Власть

ПРОЛОГ

22 августа 1944 года, в 19 часов 11 минут, в этот уходящий летний, разомлевший от жары день, Гаврилэ Дрэган, осужденный на смерть военным трибуналом, находился на скамье подсудимых кассационного суда.

Вместе с ним сидели здесь все те, кто тоже ожидал решения суда: бородатый крестьянин, во взгляде которого сквозило то смиренное унижение, то хитрость; цыган с фальшиво-доброжелательной улыбкой, за которой он безуспешно пытался скрыть натуру человека, готового в любой момент пустить в ход нож; три дезертира; толстый мужчина с непроницаемым лицом и вставными металлическими зубами; спекулянт сыром и две женщины в одинаковых черных платьях, одинаковых платках, завязанных вокруг шеи, одинаковых нитяных чулках. Эти две тонкие черные фигурки напоминали монашек неведомо какого нищенствующего ордена. На самом же деле они были владелицами галантерейного ларька на рынке, арестовали их за продажу военного имущества.

Внимание Дрэгана больше всего привлекали именно они. Наверное, потому, что с тех пор, как их ввели в казарму, женщины не прекращали всхлипывать, словно им было еще чего бояться, помимо утверждения приговора, содержание которого они уже знали.

В комнате, где они находились, пахло керосином, которым, вероятно, служащие протирали ее, делая уборку после долгих заседаний. Напротив подсудимых в тупом оцепенении застыли члены суда. Подсудимые, находившиеся тут же в комнате, напряженно ждали. Дрэган среди всех выделялся своим независимым видом и непреклонной твердостью. Председатель в красной шапочке тягучим голосом перечислял статьи закона.

Сам не зная почему, Дрэган все время смотрел на двух плачущих женщин. Он пристально разглядывал их до тех пор, пока они, словно под воздействием какого-то импульса, медленно — сначала одна, потом другая — не повернулись в его сторону и не посмотрели на него.

И как же ему было не удивляться! Насколько они походили друг на друга фигурами, движениями и жестами, настолько они оказались непохожими, когда он увидел их лица. У одной глаза были водянистыми, бесцветными, с затаенной горечью, а у другой в глазах отражалась целая гамма чувств: и беспокойство, и наивность, свойственная юности, и страх за свою судьбу. Эти глаза, не скрывая любопытства, прямо смотрели на него. Дрэган чувствовал, как они вглядываются в каждую его черточку. Ему казалось, эти огромные глаза юной девушки задавали один и тот же неразрешенный вопрос: «Почему мы здесь?» Таких больших, живых и выразительных глаз Дрэгану еще не приходилось встречать. Над этими, глазами вырисовывались тонкие, изогнутые, словно крылья чайки, брови. Чистое белое лицо напоминало византийскую икону.

У другой женщины тоже были византийские черты лица, только лицо это приобрело землистый цвет, нос заострился, а губы сморщились.

В ту секунду, когда женщины повернулись в его сторону, мысли Дрэгана, как маятник, метались между жизнью и смертью, прошлым и настоящим. Молодость и старость, день и ночь, настоящее и будущее — все смешалось. Фигуры женщин и их лица слились в единое целое, и он уже не различал их.

А над всем этим звучал тягучий, словно тяжелая, бесконечная, глухо позвякивающая цепь, голос председателя, зачитывающего приговор.

Дрэган не видел, как женщины отвернулись от него и снова застыли, словно два черных тонких изваяния, среди серо-зеленых мундиров дезертиров.

Стояла жара, и Дрэгану было так тяжело в течение всего времени предварительного заключения, что теперь мысль о смерти казалась ему неразрывно связанной с ней. С жарой, которая давит тебя, давит до состояния полнейшего отчаяния. Она как будто только для того и существует, чтобы вызвать желание побыстрее услышать приговор, чтобы притупилось чувство перехода в небытие.

Только иногда она вызывала другую ассоциацию: перед ним возникало нечто напоминающее широкий сверкающий пляж и лениво вздымающиеся и опадающие волны моря. Дрэган то слышал его плеск, то ощущал его медленное колыхание. Его не раздражал запах керосина, распространяющийся от деревянных полов. Там, в порту, где он чаще всего видел море, оно лизало берег своими волнами, переливающимися всеми цветами радуги от разводов масла, и пахло соляркой. Море колыхалось медленно, терпеливо и размеренно, будто дышало.

Он вдруг понял, почему думает о море. Не только жара тому причиной. Сидящая перед ним девушка ритмично качала ногой, выдавая тем самым свое напряженное состояние.

Девушка?.. Да откуда он взял, что это именно девушка?! То был один из силуэтов, не имевших признаков, по которым можно было бы определить, кому он принадлежит. Но Дрэган был убежден, что это девушка. Всякое другое представление он исключал и отвергал. Та, другая, была где-то в прошлом, а ему нужно было настоящее. Его интересовало настоящее, и оно, это настоящее, должно быть красивым, так как это единственное, что ему еще принадлежит.

Да, да, теперь он был убежден, что не могло быть и речи о каких-либо вариантах: речь шла только о настоящем и будущем, об этих больших сверкающих, заставляющих дрожать, трепещущих глазах, о том, что они по мере приближения человека к своему смертному часу станут водянистыми, бесцветными. Речь шла о романтической, возвышающей прозрачности лица и об обостренности его чувств. Для него эта девушка была сейчас как бы олицетворением самой жизни. А ему так хотелось жить! В его полном энергии существе все боролось за жизнь. Ритмично покачивающаяся перед его внимательными глазами нога выдавала страшное волнение девушки. Дрэган заметил, что лодыжка была тонкая, изящная, как гриф скрипки. И ему захотелось погладить ее. Взять в свои большие руки маленькую ножку, прикоснуться к пальцам и ласкать их, ласкать до тех пор, пока девушка не успокоится…

Голос председателя задрожал, но лишь оттого, что горло сдавила духота. Он звучал надорванно, с какой-то странной интонацией, более уместной при объяснении законоположения, чем при чтении, приговора. Слова же, казалось, произносились не губами, а выходили прямо из-под красной судейской шапочки с кисточкой, означавшей для Дрэгана высшую степень юридической власти, обладающей в это мгновение правом решать, жить ему или нет, двигаться его большому энергичному телу или через двадцать четыре часа превратиться в тлен.

Что значит «обладать правом»?.. Никакого права у судьи не было, ибо не может существовать такое право, чтобы человек или группа людей решали, жить другому человеку или нет. Не могут существовать люди, которые создавали такой закон, по которому одни отнимают жизнь у других. Возможно ли такое, чтобы вот этот тип с низким надтреснутым голосом, в красной бархатной шапочке с кисточкой мог решить, жить ему, Гаврилэ Дрэгану, завтра или нет. Единственное, что существует, — это борьба. Та самая борьба, в ходе которой они его схватили, чтобы теперь расстрелять. Вот и все. Если бы в этой борьбе ему повезло, он добился бы, чтобы этих вот свергли. Все остальное — кривлянье и глупые выдумки. Никто не имеет и не может иметь права покушаться на жизнь другого человека, так как человек остается человеком. Все, что читает там этот тип, лишь пустые слова, самооправдание. Реальной остается только борьба. Борьба, о которой он, Дрэган, знает только одно: рано или поздно в этой столь сложной и увлекательной жизни он все равно победит. Не он, так его идеи, которые, даже если уже завтра его не будет на свете, победят непременно. Если бы у него не было такой непоколебимой убежденности, он не боролся бы. А этот суд — это просто торговля. Если бы Дрэган находился на свободе, разве с ним кто-нибудь стал торговаться? Что бы ни случилось, он все равно пошел бы до конца, все равно не отступился бы до тех пор, пока не перевернул существующее положение вверх дном… Это единственная истина. Остальное — болтовня… Суд?.. Какой это суд, если они хотят убить его?!

Ход мыслей резко прервался. Дрэган заставил себя не думать больше ни о чем. Он напрягся, мысли застопорились, он успокоился и снова услышал шум зала, всхлипывания женщин. Это навело его на мысль, что с ней можно заговорить. Не с ними, а с ней, с девушкой, которая заставляла его жить, будила в нем чувства, желания. Потом он подумал о второй женщине, сидящей рядом с девушкой, а затем снова вернулся мыслями к девушке.

Но вот она повернулась. Он увидел ее бледное, осунувшееся лицо, глубокие и ясные, глубокие и грустные, глубокие и вопрошающие, глубокие и недоумевающие глаза. Она застенчиво осмотрела его, словно приласкала взглядом. Дрэган от удовольствия даже зажмурился. У него были резкие черты лица, суровый взгляд. Он это хорошо знал. Ему нравилось быть таким… Вдруг, как по тревоге, он почувствовал, что надо открыть глаза, и едва успел поймать ее взгляд, когда она уже отводила глаза. Делала она это поспешно, так как ее потянула за платье вторая. Фигурки женщин выпрямились и застыли, как два черных каменных столбика.

Совершенно охрипший председатель произнес имя, а теперь должен был прозвучать приговор: за торговлю военным имуществом по одному месяцу тюрьмы и полное запрещение заниматься торговлей.

Они, эти два маленьких черных столбика, были похожи на сожженные деревца. Вдруг та, что была постарше, начала причитать, плакать, метаться, протестовать, в то время как другая старалась сдержать себя, стыдливо поглядывая в зал.

Привычный ко всему, председатель не обратил на них никакого внимания. Он перешел к следующему делу и произнес имя — Гаврилэ Дрэган. Сухим, профессиональным тоном он объявил, что суд отклоняет просьбу о кассации в приговор будет приведен в исполнение через сорок восемь часов.

Дрэган воспринял приговор спокойно. Ему захотелось лишь выругаться. Выругаться как следует, от всего сердца, и этим выразить всю свою ненависть. «Плевать я хотел на ваш суд! Схватили меня и хотят убить — вот и вся ваша правда! Пользуетесь случаем, что у меня нет оружия, а то я бы ответил вам!»

Но вдруг, когда он только что собрался начать говорить, его глаза встретились с глазами девушки, с этими большими и странными глазами. Эти глаза с дрожащими зрачками были фантастическими, в них он увидел столько боли!

А в это время причитания второй женщины становились все более душераздирающими:

— Месяц тюремного заключения, месяц тюремного заключения, месяц тюрьмы!

Дрэган смотрел прямо перед собой, в почти прозрачные глаза, и на душе его становилось все спокойнее.

«Ты же химера моей смерти, — мысленно сказал он ей, продолжая смотреть прямо перед собой. — Стараешься успокоить меня, сделать так, чтобы все для меня стало безразличным. Ты подбадриваешь меня перед тем, как мне уйти из этого мира, или хочешь заставить меня не думать о смерти. Да, ты химера моей смерти!»

Вдруг он необычайно отчетливо услышал:

— Он умрет, он умрет! — Это говорила она. — Он умрет… Он умрет завтра, а ты ревешь из-за месяца тюрьмы!

Дрэган почувствовал, как она падает ему на грудь, обнимает его, ощупывает своими тонкими пальцами его суровые морщины.

А рядом отвратительно хныкала другая:

— Месяц тюрьмы, месяц тюрьмы!..

Он обнял девушку, прижал к своей груди и вызывающе оглядел весь зал.

Вероятно, стражники разъединили их, но Дрэган не обратил на это никакого внимания: он уже не принадлежал этому миру и ничего не мог изменить.

У него отобрали ее, но руки его все еще хранили ощущение ее тепла. Он видел, как старая мегера забрала ее с собой и повела к боковой двери, но мысленно продолжал нести девушку на руках. И даже после того как за ним со скрипом закрылись железные двери, ему все еще казалось, что он несет ее, не чувствуя при этом никакой тяжести. Да, он потерял ее, и ему очень хотелось вернуть ее, но их разъединяли железные тюремные двери и решетки. Однако, несмотря ни на что, ему все еще казалось, что она возвращается к нему, припадает к его груди, нервно дрожа, лаская его своими тонкими пальцами.

И, растворяясь в бездонной прозрачности ее глаз, он мысленно задавал ей одни и те же вопросы:

«Правда, что ты химера моей смерти? Тебя ведь послали, чтобы ты успокоила меня, сделала так, чтобы я не почувствовал своего ухода в небытие?»

И она соглашалась.

«Разве не ты делаешь так, что я не знаю, мгновение это или уже небытие? — продолжал спрашивать Дрэган. — Разве не ты приходишь ко мне, ласкаешь меня своими тонкими пальцами, успокаиваешь своими огромными глазами, чтобы меня не терзала мысль о том, что скоро от живого, сильного существа, которое теперь тебя обнимает, не останется ничего?..»

Она во всем соглашалась с ним, а он, с величайшей осторожностью посадив ее на свое одеяло, мысленно ласкал неискушенную девушку с удивительными глазами, то затуманенными тенью страха, то озаренными светом радости.

Но вот она исчезла, и в этот миг Дрэган словно умер. Видение исчезло, а он очнулся в холодном поту со стоном: «Ты химера моей смерти, ты видение моей смерти!..»

Он мучился до тех пор, пока не поймал ее снова. Но теперь они появились обе — лилия и увядший лист — с поразительно одинаковыми линиями и формами. Однако он прекрасно знал, какая из них — нежный лепесток, а какая — засохшая трава.

Его воображение разделило их, разделило намеренно медленно. Когда Дрэган ощутил девушку на своей груди, он ногой отшвырнул другую женщину и заставил себя больше ни о чем не думать.

Эта душная ночь казалась ему бесконечной, хотя время вело его прямо в могилу.

Его бодрствование на мгновение прерывалось сном; он вздрагивал, видя другую, безобразную женщину, усаживающуюся рядом с его девушкой и бесстыдно обнажающую свое дряблое тело. Ее костлявые руки тянулись к нему, к его груди, животу, голове, отчего ему хотелось кричать изо всех сил: «Да расстреляйте же меня наконец! Снимите с меня эти путы!» Он не мог двинуть даже пальцем, уклониться от нее, от ее теплых дряблых губ.

Его спасла девушка: она бросилась к нему, обняла, защищая своим сильным, упругим телом.

Потом она уложила его, успокоила, и он заснул. Его сладкий сон был недолгим. Дрэган проснулся и недоверчиво произнес:

— Нет, ты не красива, ты не красива, ты лишь красивая химера моей смерти, ласкаешь меня только потому, что хочешь перенести на другой берег…

Но глаза ее говорили, что он ошибается. Она уселась на край его койки и спросила:

— Зачем тебе умирать, Гаврилэ Дрэган?

— Этого я и сам не знаю!

— И тебе не страшна смерть? — продолжала спрашивать она.

— Нет! — упрямо сдвинул он брови.

— Тогда почему же ты терзаешься?

— Да не терзаюсь я, — вызывающе ответил он. — Просто много еще всяких дел осталось в этой жизни.

— Выходит, что умирать-то не хочется?

— А кому, черт возьми, хочется?!

Он с возмущением вскочил, встал прямо перед ней, а вернее, перед пустотой и произнес, словно обращаясь к девушке, ко всему миру или к самому себе:

— Если нужно умереть — умру. Но ведь в борьбе нужно быть готовым к этому. Я пошел на борьбу, значит, я знал, что может быть такой конец. Если бы я остался жив, я многое сделал бы и, умирая, знал бы, что умираю не напрасно.

— Ты убежден в этом?

— Да, — ответил он, сверкая глазами. — Я знаю, что одни из нас должны погибнуть, другие будут жить! Вот и все! И не смотри на меня так: во мне страха не сыщешь!..

Она, вероятно, поняла его, так как перестала мучить вопросами и дала ему возможность забыться спокойным, здоровым сном, словно на следующий день его ожидала работа или любовь.

Во сне ему слышались какие-то крики.

— Ты химера моей смерти, — бормотал он, закутываясь в одеяло. Но крики не прекращались. Порой они становились невыносимо пронзительными.

— Тебе хочется, чтобы моя смерть была красивой, как свадьба, — произнес он во сне и тут же проснулся.

Нет, крики не приснились ему. Они были реальными. В громких голосах звучала радость, а из всех них выделялся очень знакомый голос:

— Дрэган! Дрэган!

Гаврилэ инстинктивно схватил шинель и сел на краю железной койки.

— Дрэган, Дрэган, где ты, Дрэган?! — кричал Тебейкэ в коридоре, куда выходили двери одиночных камер смертников.

— Дрэган, где ты, Дрэган?!

Заключенные задвигались, начали кричать, бить кулаками в двери, так что Тебейкэ не мог ничего разобрать. Он по очереди осматривал каждую камеру, целовался с каждым, кого освобождал, на ходу коротко рассказывал о восстании. В камерах находились несколько дезертиров, двое товарищей, ожидавших решения кассационного суда, и группа партизан. Дрэгана он нашел в предпоследней камере. Тот, несмотря на теплую ночь, не выпускал из рук свою солдатскую шинель.

— Дрэган, почему не откликаешься?

Не сразу Дрэган понял, что перед ним появился тот самый грузчик, с которым они более трех месяцев пробыли в одном отряде. Тебейкэ, не ожидая ответа, схватил друга в крепкие объятия.

— Дрэган, пришел день! Свобода, Дрэган! — Улыбка сияла на его круглом, как луна, лице.

Дрэган, широко раскрыв от удивления глаза, прижимал к груди солдатскую шинель и молчал.

— Постой-ка! — Тебейкэ, о чем-то вспомнив, сунул руку в карман и вытащил продолговатую бутылку пива. Откупорил ее и протянул Дрэгану: — На! Я как услышал, что идем сюда, решил во что бы то ни стало достать ее. Боялся, что товарищи стружку снимать будут, подумают, что я смылся куда-нибудь. А я, видишь, не опоздал. Догнал их, да еще и с пивом в кармане!.. На, Дрэган! Ты же сам меня учил, что завершение каждого дела надо отметить кружкой пива! Давай!..

Когда Дрэган стал жадно пить пиво большими глотками, он вновь преобразился в того Дрэгана, который в дни получки одним духом выпивал по две кружки пива. Он с удовлетворением допил бутылку, обтер обратной стороной ладони губы и, сделав большие глаза, с удовольствием произнес:

— Ох, и пиво! Хорошо промочил горло!

— Да, да, горло, — произнес Тебейкэ. — А я уже было видел тебя в петле.

— Хорошо, что из-за кассации малость пришлось задержаться на этом свете, — сказал Дрэган. — А знаешь, Тебейкэ, — он остановился, выпятил широкую грудь, — после кассации мне хотелось бросить им прямо в лицо: «Не двух немцев я уничтожил, за которых вы меня осуждаете, а целый взвод, взвод!» — Потом, сменив тему разговора, он продолжал: — А как с операцией? Вы ее подготовили?

— Все в порядке! Сообщение по радио передали в десять часов. Сейчас уже за полночь.

— Тогда пойдем!

Дрэган пошел вперед большими тяжелыми шагами. Другие заключенные бежали впереди. Всем хотелось поскорее влиться в ряды участников восстания.

Проходя через двор тюрьмы, Дрэган вдруг о чем-то вспомнил:

— Нет, надо сначала зайти в канцелярию! — И он потянул Тебейкэ за собой в канцелярию, где находились несколько тюремщиков, не знающих, как себя вести в сложившейся обстановке.

— Мой пистолет! — произнес Дрэган, войдя в канцелярию. — Мой пистолет! Вы его включили в опись вещей при обыске.

Пожилой плутоньер[1] недоуменно пожал плечами.

— А кто знает, где он сейчас?!

— Ты знаешь, — произнес Дрэган, — ты же его у меня забрал. Оружие мне нужно сейчас!

Плутоньер опять пожал плечами, но уже с некоторой опаской. Потом с видом человека, которому все надоело, полез в нагрудный карман, расстегнул его и вынул оттуда маленький никелированный пистолетик с бакелитовыми щечками на рукоятке.

— На, возьми мой! Что я могу еще сделать?

Но Дрэгана это разъярило еще сильнее. Он, подбрасывая на руке эту игрушку, зло добавил:

— Из этого мне стрелять теперь в немцев?! У меня был большой, в кобуре… с деревянной рукояткой… с левой стороны была царапина! — И, бросив пистолетик на стол, он посмотрел такими страшными глазами, что находившийся рядом молодой старший сержант испуганно произнес:

— Может, он в оружейной мастерской вместе с нашими? — И тут же исчез в узкой двери. Вскоре он появился, неся какие-то пистолеты, положил их на стол и пошел, чтобы принести другие. Дрэган сделал два шага, остановился, сурово нахмурившись, поглядел на заваленный пистолетами стол. Вдруг он повернулся к Тебейкэ и взял его за руку:

— Знаешь, Тебейкэ, именно так я мечтал встретить день освобождения… А теперь возьмем оружие — и за немцами вдогонку. В нашей башке не так уж много всяких теорий, а как очистить страну — это мы знаем! Это теперь важнее всего, это наша цель! Хватит! — крикнул он старшему сержанту. — Я нашел! Пошли, Тебейкэ!

Но в последнее мгновение он передумал. Остановился перед плутоньером, который не смел положить обратно в карман свой пистолетик, и протянул руку.

— Давай и этот, тебе все равно с ним нечего делать… Хорош и места занимает мало.

Они вышли на улицу, догнали колонну освобожденных узников, идущих быстрым шагом к центру города.

— Мы выбрали себе помещение, — рассказывал ему Тебейкэ, — там, наверху, в промышленной школе… Два наших отряда уже ходили резать телефонные провода немцев. А теперь король приказал в немцев не стрелять.

— Так и будем ожидать его приказов! — иронически заметил Дрэган и, остановившись на мгновение, добавил: — Положение осложняется… Ладно, партия скажет, как поступать с ними, а насчет очистки города мы как-нибудь сами сообразим, не зря же мы были в партизанах… Руки чешутся, Тебейкэ, скорее бы за дело! Ну, пошли! Смотри, уже рассветает.

В штабе дивизии царила сутолока. Отдавались приказы, выслушивались доклады, увязывались вопросы взаимодействия, сводились воедино сведения о существующих складах, чтобы чуть позднее обеспечить снабжение войск, звенели телефоны и впервые в нашей истории военное командование получало распоряжения и просило указаний от областной организации Коммунистической партии Румынии, которая всего день назад находилась в глубоком подполье. Для некоторых это было неожиданностью, но большая часть военных понимала, что эти распоряжения являются следствием хорошо подготовленного плана. Для них, таким образом, становилось ясно, что в суровые годы войны существовала сила, которая подготовила это событие.

— Ох, как чешутся руки! — доносился сильный баритон какого-то долговязого лейтенанта с длинными руками, вылезающими из рукавов выцветшего мундира. — Никак не дождусь, когда мы прижмем этих фрицев…

Офицеры и солдаты сновали по залам, мелькали у входов. Воинские подразделения сосредоточивались во дворе и на ближайших улицах. Около ворот резко останавливались или срывались вперед мотоциклы, машины.

— Василиу, вы установили ориентиры?

— Установил, господин майор, до южной заставы.

— Хорошо! Идите сюда! Какой приказ вы отдали солдатам?

Долговязый лейтенант, посмотрев в глаза командиру, без колебаний ответил:

— Господин майор, я отдал приказ, который продиктовало мне мое сердце. — И он попытался это объяснить: — Вы мне приказали поступать по обстоятельствам…

Майор сжал ему руку у локтя и голосом, не терпящим возражений, произнес:

— В такой час я не нуждаюсь в объяснениях, Василиу. Ясно, что вы поступили в соответствии с приказом.

И хитрая улыбка на секунду заиграла в уголках его губ.

— В соответствии с приказом, господин майор! Единственная задача — покончить с немцами! — радостно произнес лейтенант, довольный, что его поняли с полуслова. Такую же радость не могли скрыть перед этим его солдаты, когда он отдавал такой же приказ.

— Хорошо, теперь у вас будет другая задача, — сказал майор. — Надо разыскать одного университетского профессора и спрятать его понадежнее.

Лейтенант выслушал майора, а потом мягко произнес:

— Понятно… Но я не могу наступать на собственное сердце, если вы, господин майор, считаете, что именно я…

— Василиу, мы давно знаем друг друга.

В голосе майора звучали упрек и порицание. В нем было нечто официальное и одновременно дружественное. Это, вероятно, и прибавило лейтенанту смелости:

— Именно потому, господин майор, только потому, что мы знаем друг друга давно, я позволил себе доложить вам; вы же знаете, что мы давно ждем момента, когда двинемся против гитлеровцев, и именно теперь…

Майор улыбнулся его горячности, но поощрять лейтенанта не стал.

— Только потому вам и ставится эта задача. Представители патриотической гвардии попросили у нас верного человека, который шел бы от имени командования. Вероятно, профессор представляет какой-то особый интерес в связи с восстанием. Вы учились в политехническом институте и, полагаю, знаете профессора… Но самым важным в этом выборе является то, что профессор живет в квартале, наводненном немцами, а вы умеете выпутываться из подобных обстоятельств. Лейтенант Василиу, вы знаете этот квартал или нет? — И он хитро посмотрел на него, потом дружески хлопнул по плечу.

Лейтенант пробормотал:

— Конечно… Но почему такой большой интерес проявлен к профессору именно теперь, когда началось вооруженное восстание?

В глазах майора светилось радостное чувство удовлетворения.

— Вот именно поэтому, Василиу! Постарайтесь побыстрее выполнить это задание и возвращайтесь. Обещаю оставить несколько эсэсовцев специально для вас! — пошутил он. — Пойдете с ним… — показал он на кого-то в углу комнаты.

Только теперь лейтенант заметил чернявого человека с шапкой в руке, невысокого, но крепко сложенного, внешне сдержанного, с живым, несколько ироническим взглядом.

— Гаврилэ Дрэган, — солидно представился человек и протянул руку с растопыренными пальцами.

— Лейтенант Василиу, — произнес офицер без особого восторга.

— Господин лейтенант, вы знаете этого профессора?

— Знаю!.. — Но это «знаю» прозвучало в низком и звучном голосе военного как «а ну его!..»

Дрэган окинул лейтенанта дерзким взглядом, словно говоря: «Трудновато поддаешься, батенька! Коль у тебя что не клеится, так чего же дуться на весь свет?» И, словно угадав его мысли или, может быть, только почувствовав его взгляд, сухощавый, словно нехотя двигавшийся лейтенант произнес тоном, в котором угадывалась манера говорить все напрямик:

— Милостивый государь, у вас в таких обстоятельствах, кроме как ходить за стариками вроде этого профессора, нет никаких более важных дел? Восстание продолжается вот уже несколько часов. По всей стране люди воюют. А мы вдвоем…

Дрэган удивленно посмотрел на него. Он ожидал услышать слова раздражения, но отнюдь не такой прямой вопрос, который ему самому хотелось бы задать. И это взбесило его. Он решил поставить лейтенанта на место. Где-то в глубине души ему нравилась манера лейтенанта говорить то, что думаешь. Да, по всей стране развертывается восстание! Но поскольку и ему самому это первое после освобождения задание не пришлось по сердцу, он мягко ответил:

— Господин лейтенант, я человек простой, необразованный, но знаю одно: задачи, которые ставит мне партия, для меня самые главные.

Было видно, как за стеклами очков у офицера сверкнули глаза, он смерил взглядом Дрэгана и язвительно произнес:

— Восхищаюсь вашим доверием к партии, в которую вы входите! — Лейтенант говорил с чувством превосходства, словно оценка была его исключительной прерогативой. — Если бы наш народ в самом деле имел партию, заслуживающую доверия людей, он давно вышел бы из того тягостного тупика, в котором пребывает вот уже десятки лет, но это… это не меняет моего мнения о том, насколько бессмысленно посылать двух человек терять время на поиски какого-то старика, будь он даже профессором университета, именно теперь, когда каждый румын обязан убить хотя бы одного гитлеровского солдата. — Он произнес это с едким высокомерием, полагая, что его мнение безапелляционно.

Дрэган не ответил ему. Да и что ответишь на это? По правде говоря, заносчивость этого офицера, с которым ему пришлось идти через город, раздражала Дрэгана.

Однако в ту минуту, как они вышли из уездного управления, у него возник тот же самый вопрос: «Почему именно мне поручили найти профессора?» Это задание, первое после освобождения, не очень-то радовало его.

В утренние часы первого свободного утра город выглядел то особенно светлым, то каким-то растерянным. Закрытые черными маскировочными шторами окна свидетельствовали о том, что город еще подчиняется законам войны, в то время как распахнутые настежь окна показывали, что городу уже известно об освобождении. Воздух в городе казался каким-то необыкновенно свежим и чистым. Спешно отпечатанные маленькие листовки сообщали о том, что Коммунистическая партия Румынии призывает весь трудовой народ к оружию, чтобы бороться против немцев.

А он, Дрэган, вместо того чтобы сражаться, идет рядом с этим офицером и, надо же, готов обсуждать с ним данное партией задание… «Браво, Дрэган! И ты еще хочешь, чтобы тебе поручили что-нибудь поважнее!» Сердясь на самого себя, он с отвращением плюнул в сторону. Потом посмотрел на офицера и несколько резковато, словно желая дать ему понять, что он не тот человек, перед которым следует выказывать свое недовольство, спросил:

— А нельзя ли идти побыстрее, господин лейтенант?

Лейтенант не ответил и только прибавил шагу.

Их встретила девушка с византийскими чертами лица. Тряхнув своими пышными черными волосами, она подняла голову. Лейтенант и Дрэган остолбенели, увидев ее. Глаза у нее были большие, чуть удивленные, словно чем-то испуганные, лицо узкое, смуглое, тонкое. Держалась она настороженно, словно была готова немедленно отступить назад.

Вокруг нее громоздились кипы бумаг, вынутых из ящиков письменного стола. Через открытую дверь в комнату проникали длинные тонкие лучи солнца, и тени от фигур мужчин ложились на пол, на старинную мебель, на разбросанные бумаги.

На какое-то мгновение Дрэган словно забыл о своей свободе. А ведь он, возможно, был сейчас самым свободным человеком, потому что чувствовал себя не просто свободным, а свободным и активно действующим человеком. И вдруг видение только что перенесенных страданий вновь возникло в его сознании. Ему захотелось сказать: «Ты… ты химера моей смерти!»

Но он то ли испугался, то ли застыдился, опасаясь, как бы не произнести эту мысль вслух. Потом, не в силах удержаться, поглядел на девушку, в ее вопрошающие, притягивающие глаза, и подумал: «Кажется, она выглядит куда взрослее, чем вчера; лицо у нее стало более суровым».

Она тоже смотрела на него с подозрительным вниманием и напряженным удивлением, не спуская глаз.

— Чего вы на меня так смотрите? — громко спросил Дрэган.

— Вы?.. — пролепетала девушка.

— Да, я. Разве вы меня знаете? — недоброжелательно, сдавленным голосом спросил Дрэган, чтобы резко прервать разговор.

— Конечно знаю. Я вас видела вчера, ну конечно вчера!..

— Ну, если вы друг друга знаете, — галантно вмешался лейтенант, — тем лучше; надеюсь, барышня будет настолько любезна, что объяснит нам…

Но Дрэган перебил его, занятый своими мыслями:

— Так где же вы меня могли видеть вчера?

— В суде. Вас осудили на смертную казнь, — ответила она с покоряющей естественностью и чистосердечием.

Лейтенант посмотрел на нее так, словно она была не в своем уме. Но Дрэган, чтобы избавиться от впечатления странности встречи, похожей на галлюцинацию, словно желая положить конец всем неясностям и недоумениям, воскликнул своим зычным голосом:

— Да, вчера!

— Вчера, — повторила она, обращаясь к удивленному лейтенанту. — Вчера после полудня.

— Вас вчера осудили на смерть? — спросил лейтенант.

Дрэган, чтобы избежать прямого взгляда больших глаз девушки, оглядел комнату.

— Не вчера, — словно отрицая, ответил он. — Вчера вечером мне только отказали в кассации, отказали в пересмотре приговора. Сегодня должны были расстрелять. Может, как раз в этот час или чуть позже. Не знаю, обычно осужденных на смерть расстреливают после полуночи…

Он говорил только для того, чтобы избавиться от ее взгляда, от ее присутствия. Он, не переставая, рассказывал, все время добавлял что-нибудь новое, чтобы заставить себя не замечать ее. Он говорил так, обращаясь к лейтенанту, словно бы она и не присутствовала при этом. Сам не зная почему, он хотел, чтобы ее не было там, чтобы она вообще не существовала.

Но она, положив ему на плечо руку, вдруг оказалась так близко, что Дрэган почувствовал теплый запах ее волос.

— Вы наш герой, — сказала она ему. — Я всю ночь проплакала, вспоминая, какое суровое лицо было у вас вчера в зале суда. Всю ночь плакала, а утром первой моей мыслью было: «Спасется ли он?»

Дрэган чуть отстранился, так как если бы он поддался охватившему его в это мгновение настроению, то не удержался бы от ласки, позволил бы ей положить голову на свою грудь и вновь почувствовал бы запах ее волос, женскую теплоту.

— Она была со мной рядом в суде, — внезапно сказал он лейтенанту, словно желая тем самым оправдаться перед ним.

— Мы были в одном и том же зале, — продолжала девушка. — Я все время смотрела на вас, — продолжала она, будто делая официальное заявление на допросе.

— Кажется, так!

Но вдруг Дрэган разозлился. Возможно, из-за того, что этот разговор привел его в замешательство. Он не дал ей закончить фразу:

— Хорошо, мы еще поговорим об этом. А теперь у нас дела к господину профессору. Профессор дома?

Девушка посмотрела на него удивленно. Дрэгана это начинало выводить из себя. Ему показалось, что девушка старается тянуть время, чтобы найти подходящий ответ.

— Я спрашиваю, дома ли профессор? — повторил он настойчиво, словно желая тем самым сказать ей: «Видали мы таких блаженных, на меня это не действует».

— Я понимаю вас, поняла с первого раза, чего уж тут не понять, — заговорила она снова очень быстро и легко.

Ее тон еще больше взбесил Дрэгана: «Болтает много, чтобы ничего не сказать».

— Извините меня, что я вам не сразу ответила, но ваше появление меня так взволновало. Я совсем одна в этом доме…

— Значит, здесь нет профессора? — продолжал настаивать Дрэган.

— Нет, разумеется, нет… Ах, какая я невнимательная! Разве я вам не сказала это с самого начала?!

И теперь в ее глазах он увидел недоумение.

— Значит, нам придется терять время на его поиски! — воскликнул лейтенант.

Дрэган посмотрел на лейтенанта. Он досадовал на самого себя, но что делать: так уж сложилось. И Дрэган ворчливо ответил:

— Ничего не поделаешь, господин лейтенант!.. Мы с вами получили одно задание. Надо его доводить до конца!

По лицу лейтенанта скользнула тень недовольства. А поскольку он был человеком, не привыкшим прятать в себе то, что думает, то ответил, не скрывая желчи:

— Военные люди понимают и знают, как выполнить задачу, поставленную командованием, лучше. — Лейтенант произнес это резко, предельно отчетливо.

Дрэган не ответил. Под полным превосходства взглядом лейтенанта он почувствовал себя маленьким человечком.

«Он прав, — подумал Дрэган виновато, — я ему сделал замечание в присутствии девушки». И он утвердительно кивнул головой в знак согласия, недовольный собственным поведением.

А девушка тем временем подошла к лейтенанту. На его обветренных и обожженных солнцем щеках выступил легкий румянец. Говорил лейтенант с любезной учтивостью, словно боясь обидеть девушку тем, что его интересует лишь ее хорошая фигурка:

— Милая барышня, не могли бы вы нам помочь и сказать, где все-таки можно разыскать господина профессора?

Дрэган смотрел на него, не скрывая презрения. Ему не нравилась старомодная утонченная манера ухаживания офицера, его жеманство, искусственная напряженность и притворство. И все-таки, в своих сильно увеличивающих очках лейтенант казался теперь симпатичным и молоденьким. Как-никак это был первый человек, с которым Дрэгану сразу же после тюрьмы пришлось идти на задание. В какой-то степени Гаврилэ должен был считать его своим товарищем. Но Дрэгану хотелось бы видеть лейтенанта в лучшем свете, особенно из-за этой странной и неожиданной встречи с девушкой.

Девушка подошла к двери и выглянула на лестничную клетку. Как истинный влюбленный, лейтенант с поспешностью, показавшейся Дрэгану смешной, пошел за ней. Однако он остался в полнейшем недоумении, когда увидел, что девушка тут же повернулась и принялась за свою болтовню.

— Одну минутку, извините, пожалуйста, я выглянула потому, что мне показалось, что идет моя подружка, которую я жду… Вся семья профессора находится на ферме у племянника — инженера, работающего на металлургическом заводе. Найдите его на заводе, и он отведет вас к профессору…

«И она была химерой моей смерти?» — подумал Дрэган. Но в это самое мгновение сильный, столь хорошо знакомый людям гул повис над городом. Где-то в восточной части города, разрывая предрассветную утреннюю тишину, загрохотали взрывы.

Завыли сирены. Они выли долго, надрывно. Одновременно раздались первые выстрелы зенитной артиллерии, перекрывшие своим грохотом рокот самолетов и тишину города.

— Немцы перешли в наступление!

Дрэган и лейтенант подбежали к двери. Над центром города пикировали два самолета. Потом они исчезли, но послышались разрывы бомб.

— Ну и дела, черт возьми!

Слова лейтенанта прозвучали резко и неожиданно, словно следующие один за другим разрывы зенитных снарядов.

— Идите на металлургический завод и спросите инженера Поповича! — крикнула девушка, пробегая мимо них. — Я иду в бомбоубежище. Идите и вы, тут совсем рядом, за углом! — И она исчезла в узкой улочке, на которой, скрытые старыми толстыми деревьями, стояли изящные виллы.

Дрэган хотел сказать ей что-то вслед, но не успел и взглянул в глаза офицеру. Они были строгими.

— Очень уж подозрительна эта девица! И ее появление здесь…

Дрэган почувствовал себя одураченным, услышав это, и даже вроде бы оскорбленным.

— Это почему же? — спросил он.

Лейтенант сделал жест, приглашая Дрэгана в прихожую, подошел к распахнутой настежь входной двери и, посмотрев на ее обратную сторону, показал на лист картона, прикрепленный к двери кнопками.

— Вот откуда она взяла адрес профессора.

Горящий самолет прочертил на небе черную линию. Шесть бомбардировщиков, словно гуси, летели в северо-западном направлении, к центру города. Дрэган некоторое время с ненавистью следил за их полетом, не отдавая себе отчета в том, кому адресована его ненависть: самолетам или сложившейся запутанной обстановке, в которой они оказались.

Выйдя на ступеньки входной лестницы, он в сердцах захлопнул за собой дубовую дверь. Она так сильно ударилась, что заглушила едва слышные, доносящиеся с северо-востока разрывы и закрылась на защелку. Картонка, прикрепленная кнопками к двери, выгорела и размокла от частых дождей, что говорило о ее давности и не подтверждало слов девушки. На картонке было написано:

«Обращайтесь к инженеру Поповичу на металлургический завод».

В стороне порта поднимался к небу столб черного дыма.

— Смотри, смотри, что делают, гады! — воскликнул лейтенант, злой не столько на тех, кто атаковал, сколько на тех, кто в данный момент заставил его быть здесь, а не на боевых позициях.

— Давайте-ка лучше займемся нашим профессором, — сказал Дрэган сурово, желая тем самым убедить и самого себя в необходимости поисков профессора.

Во взгляде лейтенанта горела ненависть.

— Вы, кажется, вчера были осуждены на смертную казнь, так неужели вы можете заниматься такими пустяками, как поиски какого-то профессора?

Дрэган молчал. Отвечать лейтенанту означало бы сказать такое, чего тот никогда не понял бы. Да он и сам начинал чувствовать, как ему становилось не по себе оттого, что в данный момент он занят таким бесполезным делом, как поиск профессора. Это раздражение становилось еще сильнее, когда он вспоминал нелепую встречу с девушкой.

Со стороны лесочка, где была замаскирована немецкая авиация, послышался приближающийся гул другой эскадрильи самолетов.

— Вот гады, надо уничтожать их! Уничтожить всех до одного! — зло проговорил Дрэган.

Лейтенант молчал. Они тронулись в путь, до боли сжав от гнева челюсти. Шли торопливо, словно кто-то подгонял их сзади. Время от времени, лейтенант недовольно поправлял очки, подталкивая их пальцем вверх. В глазах лейтенанта отражалось его негодование. В уголках выразительных губ застыло полнейшее презрение ко всему.

Всякий раз, когда до Дрэгана долетало эхо боя, идущего на окраине города, он вздрагивал, что-то бормотал и бранился. Он чувствовал, что и лейтенант испытывает то же, что и он. В какой-то степени это сближало его с офицером. Долговязый лейтенант, шагавший так, словно топтал своими каблуками головы эсэсовцев, начинал ему нравиться.

«Тебе, браток, не по себе, — мысленно обращался к лейтенанту Дрэган, — тебе не по себе из-за того, что немцы атакуют, а ты не можешь им ответить! Ничего, ответят другие, будь спокоен. Партия сумеет мобилизовать людей. А ты честолюбив: тебе хочется повести людей за собой, но это твое личное дело…»

Теперь он смотрел на лейтенанта с нескрываемым удовольствием. Дрэган был натурой цельной, и завладеть его расположением было нетрудно, если он имел дело с человеком искренним.

Дрэган бессильно сжимал кулаки, идя за лейтенантом и тяжело дыша на подъемах в узких улочках. Из осторожности они пошли окольными путями, так как большая часть этой стороны города была занята немцами. Дрэган шел не отставая от офицера; нужно было отдать должное офицеру: он прекрасно знал места расположения немецких частей, а путь выбирал точно и умело. Со слов товарищей Дрэгану было известно, что в армии достаточно найдется людей, которые, не зная точно целей борьбы, тем не менее помогали партии в ее работе.

Для того чтобы проверить свое предположение, Дрэган догнал лейтенанта и спросил его:

— Зачем мы идем дальними закоулками, разве нельзя идти напрямик?

Лейтенант ответил четко, точно выстрелил словами:

— Вот что, господин Дрэган, я знаю эту часть города и могу пройти по ней с закрытыми глазами. — Он остановился, взглянул на Дрэгана с чувством превосходства человека, который уверен в том, что знает больше; потом лицо его выразило непонятное волнение, он уже более не смог сохранить прежний желчный тон и заговорил быстро и страстно: — Знаете, сколько дней мне пришлось разведывать, размерять и помечать эти улицы? Тогда это было лишь выполнением приказа, смысл которого мне никто не объяснял. Несомненно, я нюхом чувствовал, что здесь идет какая-то подготовка и фрицам от нее не поздоровится. На этих улицах я уже видел себя во главе взвода. И вот пришло время. Как я его ждал! Ждал вместе с солдатами, они мечтают увидеть своих детей и свою страну вышедшей из войны… А теперь вот… Вчера вечером король отдал приказ не стрелять в немцев. Черт бы его побрал, вот дурень! А вы спасаетесь от петли и тут же вынуждены таскаться со мной в поисках какого-то старикашки… Просто уму непостижимо!

Дрэган ответил ему хитрым взглядом и захохотал.

— А знаете, почему я смеюсь? Вы-то ведь короля благословили от всей души, а меня — нет!

Заразительный смех Дрэгана еще сильнее распалил лейтенанта:

— Можете смеяться сколько угодно. Это ваше дело! Но когда я изучал эти места, мне и в голову не приходило, что все это выльется в прогулку по ним… Мне противно! — И вдруг, овладев собою, добавил: — Ладно, прошу вас, не раздражайте меня! Черт возьми, оставим в покое мое недовольство и давайте побыстрее кончим с этим профессором…

Во взгляде его было столько гнева, что у Дрэгана отпало всякое желание о чем-либо говорить. Он понял, что его спутник — честный человек. И он не сомневался, что офицер то же самое думает о нем. Он почувствовал, что лейтенант готов отправить его на поиски профессора одного, чтобы самому пойти от всей души пострелять по серым мундирам, кишевшим всего в какой-то сотне метров от железной дороги, проходившей через предместье города. Да, с каким удовольствием он стрелял бы, перебегал от ворот к воротам, увлекая за собой товарищей!

Они прошли вверх по склону и добрались до плато, с которого открывалась широкая панорама освещенного солнцем города, лежащего на берегу моря. Оно сверкало, переливаясь голубыми, золотыми и зелеными красками. Но некогда было разглядывать все эти красоты. Лейтенант и Дрэган шли среди редких домов по улочкам, ведущим к заводу. Дорога приближалась к железнодорожному полотну. На рельсах одна за другой стояли платформы с орудиями. Люди в мышиного цвета мундирах возились около пушек, поворачивали их стволы, чтобы начать стрельбу по городу.

В узких, беспорядочно расходящихся по городу улочках и на огромных пустырях, которые отделяли дома на окраине города от вилл буржуазного квартала, Дрэган заметил солдат в серо-зеленой форме. Это были румынские артиллеристы, копошащиеся у орудий, связные, сновавшие, как на фронте, с какими-то поручениями. Он с удовлетворением констатировал, что немцы все-таки жмутся больше к своим позициям, не осмеливаясь проникнуть в близлежащие улицы, где находились рабочие отряды. Он почувствовал, как в нем закипело желание принять участие в схватке.

Инстинктивно он сунул руку в карман и снял с предохранителя свой красивенький пистолетик с бакелитовыми щечками, который забрал у плутоньера. Потом потрогал висящую сбоку кобуру со своим надежным длинноствольным револьвером, без которого он не хотел уходить из канцелярии тюрьмы.

Ему припомнились тренировки, которые он проводил со своими товарищами, по нарушению связи, уничтожению машин и ликвидации немецких часовых. Это были всего лишь простые тренировки перед восстанием. Теперь же полученный опыт надо было применить на практике! Он посмотрел на лейтенанта, и ему захотелось взять его за руку, на мгновение остановить и сказать: «Ты прав, браток! И я сейчас повоевал бы!»

— Дядя Дрэган! — С близлежащей улицы донеслись торопливые шаги. Сердце Дрэгана забилось часто-часто. Не может быть! Просто ему послышалось!

Но, повернувшись, он увидел черные живые глаза на перепачканном маслом лице подростка. Приоткрытые губы Дрэгана задрожали, глаза заволокло туманом. Словно слепой, он ощупывал руки, плечи мальчишки под грязной, промасленной рубашкой.

— Николка! Никушор!

Дрэган ласково прижался виском к горячей щеке парнишки. Так они простояли несколько секунд. Потом, словно вспомнив, кого он обнимает, Дрэган чуть отодвинул парнишку от себя, чтобы как следует разглядеть его.

— Вон ты какой вымахал! Смотри, как нос-то задрался. Весь в отца! — И он снова помял его своими жилистыми руками, продолжая с улыбкой рассматривать.

Но как только он перехватил взгляд офицера, улыбка сразу же исчезла с его лица. Лейтенант при всем старании быть безразличным одним только видом показывал, что он спешит и недоволен неожиданной задержкой.

— Это я парнишку растил, господин лейтенант, пока отец его сидел в тюрьме. Он теперь учеником на здешнем вагоностроительном заводе. Ну, что скажете, какова встреча?!

— Да я сразу понял, что он вам родня, — ответил лейтенант несколько сухо, и Дрэган понял, что офицер недоволен задержкой.

Но поведение спутника не могло рассердить Дрэгана. Перед ним стоял Никушор, и ему от этого показалось, что он снова находится на своем узеньком утрамбованном дворе, где мальчишка обычно гонял голубей или мастерил что-нибудь из железного хлама.

Не зная, как поступить, он улыбнулся ему снова.

— Как поживает мать? С твоим отцом я встречался этой ночью в штабе… Знаете, господин лейтенант, его отец — секретарь нашей уездной организации. Он меня вырастил, а я — его сына! Как поживает мать, Никушор?

— Не знаю, — ответил паренек. — Я дома не был. — И солидно уточнил: — Нас мобилизовали товарищи еще вечером.

Дрэган от удивления сделал большие глаза:

— Что, тебя приняли в отряд?

— Э, нет! — паренек смущенно опустил глаза. — Меня отослали домой. Сказали, что я слишком… молод. Но я не пошел домой. Не пошел, и все тут! — И вдруг он решительно поднял глаза. — Я сказал, что ни за что не пойду! Теперь, по всему видно, они поняли. Мне дали задание — посмотреть, куда двигаются немцы.

— Так уж и доверили?!

— А почему бы нет? Они же поняли, с кем имеют дело. Пообещали даже пистолет дать, если бой будет. — И паренек радостно подмигнул: Дрэган был его хорошим другом.

— Ну и как, готовы вы, Никушор?

— Готовы. С вечера готовы. Пришли ткачи, рабочие из депо. Товарищи достали из потайных мест винтовки. Ей-богу, я сам удивился, где они только их прятали в мастерских! А теперь починили пулеметы, что были у нас в ремонте.

Дрэгану не хотелось уходить, так приятно ему было слушать парнишку, который мужал, становился взрослым.

— А ты, дядя Дрэган, что делаешь? Организуешь отряды? Мне так и сказал дядя Киру, мой мастер, тот, что живет на улице Роз. Он мне сказал, что этой весной дал тебе взрывчатку… А я узнал об этом от него только вчера вечером. Я так понял, что это теперь не секрет. А жаль, что не меня он послал принести ее тебе. Так ты чем сейчас занимаешься? У тебя что, какое-нибудь дело к нам?

Сердце Дрэгана сжалось, но перед этим парнишкой он не мог быть неискренним.

— Нет, не к вам, Никушор. Мы идем искать одного университетского профессора!

— Профессора?

Даже парню это показалось выдумкой. Дрэган озадаченно сглотнул слюну. Хорошо, что в это время вмешался лейтенант:

— Слушай, паренек, ты случайно не знаешь, куда немцы угодили во время бомбежки?

Парень несколько обиженно ответил ему:

— Это почему же не знаю? Они бомбили нефтеперегонный завод…

— Вот! — возмущенно прогудел голос лейтенанта. — А мы…

Это известие и невысказанная мысль разозлили Дрэгана.

— Да, вы правы! Иди, Никушор, выполняй задание.

Он остановился: ведь как-никак перед ним был ребенок, которого он давно не видел. Надо же было дать ему что-нибудь! Дрэган пошарил по карманам, но там, кроме пистолета с бакелитовыми щечками, ничего не было. Дрэган нахмурился.

— Так ты говоришь, обещали тебе? — спросил он вполголоса. И, увидев отвагу на лице парнишки, решил: «В конце концов, ему уже пятнадцатый год». Он достал из кармана пистолет, в раздумье подержал его зажатым в руке, а потом протянул парнишке: — На, Никушор, бери! Отцу не говори, что я его тебе дал… Пали в них, чтобы ни одного не осталось!

Парнишка был на вершине счастья. Он пошел медленно, разглядывая пистолет, потом вдруг бросился бежать. Но Дрэган не смотрел ему вслед. Он повернулся и решительно пошел рядом с лейтенантом. У него из головы не выходил удивленный вопрос паренька: «Профессора?» Словно мальчишка бросил ему: «А я думал, что ты серьезный человек, дядя Дрэган!»

Так они дошли до окраины города. Отсюда можно было увидеть всю западную часть города: здание электростанции, мельницу, железнодорожные линии, жилые кварталы богачей с огромными отелями и рабочие кварталы с покосившимися хибарками. Как он ждал того момента, когда сможет посмотреть на город с этого места, увидеть хорошо ему известную улочку, где он жил столько лет!

Но сейчас у него не было ни малейшего желания смотреть туда. Досадуя на свою судьбу, он шел, желая лишь одного: поскорее покончить с делом, которое начал.

Через некоторое время раздался иронический возглас лейтенанта:

— Кажется, тот сорванец делает дела более интересные, чем мы!

Дрэган зло посмотрел на него, но ничего не ответил и лишь выругался сквозь зубы.

Когда послышалась первая пулеметная очередь, Дрэгану до боли захотелось обернуться и посмотреть назад, хотя с тех пор, как они расстались с Никушором, прошло уже четверть часа.

Потом на огромном пространстве вокруг них затрещали выстрелы. Одиночная стрельба пистолетов перемежалась очередями автоматов. Их перекрывали крики «ура». Дрэган хорошо знал, что это стреляют его товарищи. Он не оборачивался и, стиснув зубы, спешил за лейтенантом. Его больше ничто не интересовало, кроме желания преодолеть любое препятствие, которое могло бы возникнуть на пути, чтобы как можно быстрее найти профессора.

Тяжело переводя дыхание, они подошли к часовому, охранявшему ворота металлургического завода.

— Кто начал стрелять? — спросил лейтенант солдата в то время, когда тот открывал маленькую дверку в больших воротах.

— Наши, господин лейтенант, — ответил пожилой, с характерной для резервистов выправкой солдат. — Сюда идут немецкие части. Они расположились вдоль железной дороги и заняли товарную станцию, чтобы принимать поезда. Наши потребовали от них, чтобы те отдали вокзал, немцы ответили огнем. А теперь открыли огонь наши…

Полковник, директор завода, оказался в самом большом, литейном, цехе. Он стоял на постаменте из ящиков и кричал нескольким сотням рабочих:

— Это неподчинение власти. Имейте в виду, никто не давал приказа относительно военных заводов! Мы еще находимся в состоянии войны! Я не разрешаю вам выходить с завода!

Около него стояли пожилой плутоньер, младший лейтенант, который старался выглядеть равнодушным ко всему, чтобы скрыть свой страх, и взвод недоумевающих немолодых солдат-резервистов, не годных для фронта.

Дрэган сразу же оценил сложившееся положение. Он оглядел собравшихся рабочих, чтобы найти кого-нибудь из своих знакомых.

— Что будем делать? — спросил лейтенант, который был удивлен не менее Дрэгана.

— Выполнять свой долг!

Впервые с той минуты, как эти два человека встретились, они поняли друг друга. Жест лейтенанта был коротким, но ясным и понятным. Он поправил пояс и большими шагами направился к полковнику.

— Почему вы не дадите по шапке этому типу в погонах? — спросил Дрэган, нагнувшись к уху стоявшего рядом рабочего.

Тот без колебаний ответил:

— Пусть поорет немножко, пока товарищи не придут с оружием.

— А откуда оно у них?

— Принесли из соседнего полка, у нас с ним установлена связь.

Пройдя по пыльному песку от вагранок, лейтенант остановился перед низеньким полковником с бледными от пьянства щеками и злыми глазками.

— Господин полковник, имею честь представиться! Лейтенант Василиу из штаба дивизии!

Взгляд полковника остановился на продолговатом лице лейтенанта.

— Не видишь, что я говорю, скотина?

— У меня важное задание, господин полковник, — произнес Василиу угрожающим тоном.

— Подожди!

Но Василиу не стал ждать:

— Господин полковник, этим людям вы не сможете помешать участвовать в боях, это я вам гарантирую. Вы не даете мне выполнить приказ штаба!

«Вот это да, Василиу! Браво, молодец!» — мысленно говорил Дрэган, внимательно следя за лейтенантом.

В цехе наступила полнейшая тишина. Рабочие, до сих пор нервно напряженные или необычайно настороженные, теперь внимательно наблюдали за происходящим.

Полковник от неожиданности вытаращил глаза. Он с негодованием глядел то на лейтенанта, то на собравшихся рабочих, от которых ему не приходилось ждать ничего хорошего. И вдруг из его груди вырвался хриплый возглас:

— Арестовать его, арестовать! Это не военный, это провокатор!

С одной стороны Василиу схватил плутоньер, с другой ухватили два солдата. Видя, что его приказ выполняется, полковник угрожающе добавил:

— Ну, что теперь скажешь? Русские войска еще далеко! Они не успеют тебя освободить!

— Что касается освобождения, мы уже успели освободиться. А вот вы от советских войск не спасетесь. Как бы там ни было, мы, как военные, не можем не восхищаться таким мощным наступлением, их отличной стратегией! Это невиданное наступление армии, которую нельзя остановить! — громко произнес Василиу.

— Провокатор! — злобно закричал полковник. — Взять его!

Василиу вытянулся во весь свой огромный рост над окружившими его военными и яростно выпалил, вложив в свои слова накопившийся за это время гнев:

— Я не провокатор! Вы думаете, что ход событий можно изменить, так как немцы еще дерутся?! Но нет, господин полковник! Это конец! Конец!

Находясь на некотором отдалении, рабочие не сразу уловили разговор двух военных. Они поняли, в чем дело, лишь тогда, когда высокого офицера схватили за руки.

Кто-то радостно воскликнул:

— Смотрите, смотрите, братцы! А ведь среди офицеров есть такие, которые разделяют наши взгляды!

И вся людская масса в темной литейной задвигалась, закричала, навалилась на импровизированную трибуну.

Сначала Василиу заметил лишь их грязные и мокрые рубахи. Потом перед ним возник Дрэган, который ткнул полковника стволом пистолета под ребро.

— Свинья! Ты думаешь, мы и теперь тебя боимся?

По-прежнему ничего не понимая, пожилые солдаты мрачно смотрели, держа винтовки наперевес, а когда испуганный младший лейтенант приказал им взять винтовки на плечо и не вмешиваться в происходящее, резервисты охотно исполнили его приказ.

— В карцер его! В карцер, куда он сажал нас столько лет! — кричали рабочие.

Нелепо, как марионетка, размахивая руками, полковник, упираясь, шел к двери. Сзади его подталкивали все, кому не лень. Солдаты с недоумением смотрели на происходящее.

Вдруг на заводском дворе, около ворот, в сторону которых все время оборачивались люди, послышался топот ног. Кто-то закричал:

— Прибыло оружие! К оружию!..

— Господин лейтенант, господин лейтенант, какой будет приказ для нас? — спросил младший лейтенант.

Он окончательно растерялся и стоял не шелохнувшись, по стойке «смирно», перед Василиу.

Лейтенант смерил его взглядом с головы до пят:

— Еще спрашиваете. Присоединяйтесь к рабочим!

— Ясно, будет исполнено! — воскликнул младший лейтенант, довольный, что так легко отделался.

Дрэган возвращался с группой рабочих. Вероятно, они только что отвели полковника в карцер.

— Вот так-то, батенька Дрэган, — сказал ему лейтенант удовлетворенно. — Правильно сделали! Такие вот и издевались над бедными солдатами.

Дрэган смотрел теперь на мягко улыбающегося, довольного лейтенанта как на старого товарища. Он почувствовал, как его охватывает чувство уважения к лейтенанту. Дрэган подошел к нему; показывая на рабочих, которые бежали строиться, улыбнулся в ответ и спросил:

— Что будем делать, пойдем с ними? — И так как лейтенант опять готов был проклинать свою судьбу, не дающую ему пострелять в немцев, Дрэган по-приятельски похлопал его по плечу: — Ничего, старина Василиу, ребята сами все организуют! Слышишь, автоматные очереди раздаются по всему городу.

Они медленно тронулись в путь, завистливо глядя на выходящую из ворот колонну. Автоматные очереди стали слышнее.

Тяжело дыша, за лейтенантом и Дрэганом шел пожилой плутоньер.

— Вызови сюда машину полковника! — приказал ему лейтенант. Старый солдат бросился выполнять приказ. Лейтенант прислушался и удовлетворенно улыбнулся. — Это наши! — прогудел он своим мощным баритоном.

Когда Дрэган и Василиу влезли в старую машину полковника, они уже казались старыми друзьями.

— В конечном счете этот профессор, вероятно, ваш верный человек, если вокруг него такая заваруха? — спросил лейтенант.

Дрэган доверительно и честно ответил:

— А черт его знает!.. Говорят, ученый. Наука — это ведь дело великое. Я получил задание беречь его как зеницу ока. — Он медленно повернулся к лейтенанту, посмотрел ему прямо в лицо. Если бы не очки, Василиу выглядел бы куда моложе. Офицер казался ему все симпатичнее. Дрэган заметил, что вопреки своему надменному виду лейтенант, в сущности, был хорошим человеком, и ему очень захотелось поговорить с ним по душам, как со старым товарищем, о своих невзгодах.

— Одно из двух: или вы не хотите отвечать, или вам нечего ответить… Тогда уж лучше было бы походить по заводам да посмотреть, сколько еще таких тварей, вроде полковника, ставят палки в колеса рабочим. Тогда почувствовали бы себя причастными к борьбе за победу восстания.

Дрэган внимательно посмотрел на лейтенанта. Ему захотелось дружески обнять его.

— Да, господин лейтенант, так нам и надо было сделать. — Потом, рассердившись, мрачно добавил: — Но у нас своя задача.

— Да? — лейтенант иронически взглянул на Дрэгана. — Знаете, когда я смотрю на вас и думаю, что вы только вчера были осуждены на смертную казнь, я восхищаюсь вами. Но когда понимаю, что вы конформист… Я спрошу прямо: разве вам не подошла бы иная задача?!

Дрэган посмотрел ему в глаза сурово и решительно. Его собеседник был достаточно умен, чтобы понять истину, если Дрэган попытался бы убеждать его в том, в чем он сам не был уверен. И Дрэган откровенно ответил:

— Да, подошла бы, чего греха таить. Именно поэтому, поверьте, независимо от того, что мне сейчас хочется делать, я скорее умру, чем не выполню задание, которое мне поручено. — Он тяжело вздохнул и, не зная, как себя вести дальше, поплевал на руки, словно собирался взяться за какое-то дело.

Ответом на искренность Дрэгана была светлая улыбка лейтенанта. Такую улыбку на суровом и высокомерном лице лейтенанта Дрэган меньше всего ожидал увидеть.

— Настоящий вы человек!

Дрэган был теперь более сдержан и невозмутим. Он снова улыбнулся и сказал:

— Вот что, браток. Мне приказали: «Иди ищи этого человека». Он написал какой-то ученый труд или что-то изобрел…

Лейтенант продолжал смотреть на него не отводя глаз, и Дрэган счел себя обязанным дать подробное объяснение…

Автомобиль двигался неимоверно медленно, делая большие крюки и часто останавливаясь. Лейтенант почувствовал в голосе Дрэгана стремление к самооправданию, желание педантично уточнить каждое сказанное им слово и перебил его:

— Нет, нет, не подумайте чего-либо дурного! Я заметил вашу живость, дисциплинированность, веру в свои силы. И они восхитили меня. Вы, как герой, могли бы товарищам сказать: я не для этого получил смертный приговор! — И чтобы подтвердить, что они приблизились к рубежу взаимных признаний в своих отношениях, лейтенант попытался оправдать свое поведение: — Знаете, для человека вроде меня коммунисты всегда означали «красную опасность». Я уже вам говорил: если у Румынии была бы партия, в которую могли бы верить люди, страна вышла бы из того тупика, в котором мечется вот уж десятки лет.

Дрэган, сам не желая того, взглянул на него иронически:

— Будьте уверены, такая партия есть…

— Очень хорошо, я ценю это. — Лейтенант, казалось, не обратил внимания на замечание Дрэгана, а тот не стал мешать лейтенанту по-своему выразить значение, которое Василиу придавал этому факту. Дрэган понял, что этот человек в основе своей лучше, чем казалось с первого взгляда. — Я отдаю должное даже тому факту, что в какой-то момент независимо по какой причине кто-то из вас просто подумал о профессоре, — продолжал лейтенант.

— Вы его знаете лучше… — вспомнил Дрэган о ранее прерванном разговоре. — Расскажите что-нибудь о нем!

— Видите ли, — начал Василиу, — он не был моим профессором, он преподавал на третьем или на четвертом курсе, я же кончил всего два, а потом ушел в армию: знаете, тяжелое семейное положение, война… О профессоре говорили, что в молодости он был интересным человеком, но несколько романтичным: он разработал совершенно нереальный проект электростанции; может быть, об этом вам уже говорили…

— Может быть…

Дрэган уловил тон, каким к нему обращался лейтенант. И чтобы скрыть охватившее его волнение, он, подумал: «Видишь, умник Дрэган!.. А тебе хотелось получить другое задание!» — спросил:

— Так, значит, говорите, нереальный проект?

— Да, все так говорят…

И Дрэган взволнованно произнес слегка охрипшим голосом:

— Так вот что, господин лейтенант: гарантирую, что проект этот вполне реален!

Лейтенант посмотрел на него оторопело и удивленно. Этот простой человек, за которым он наблюдал, поражал его силой своей убежденности. Василиу пытался понять, откуда в нем такая уверенность.

Теперь свои собственные убеждения не казались лейтенанту единственно правильными.

Когда же они снова проезжали мимо дома профессора, то увидели, что его дверь открыта, хотя хорошо помнили, что оставили ее закрытой. Остановили машину, вышли из нее и быстро вошли в дом.

Посреди вороха бумаг сидела все та же девушка. Она, внимательно рассматривая бумаги, рылась в документах. На лоб ее спадали черные волосы. Весь облик девушки гармонировал со строгой обстановкой холла.

— А, так нам, барышня, судьбой было предназначено вновь увидеть вас, — ехидно сказал Дрэган. На него больше не действовали ее удивленные, невинные взгляды.

Почувствовав, что она имеет дело с немилосердным противником, девушка поднялась на ноги. Совершенно иным было ее лицо, когда она взглянула на них снова. Оно стало суровым, а в глазах ее они увидели вызов.

— А почему бы нам и не свидеться снова? — спросила она охрипшим от волнения голосом.

«Потому что ты химера моей смерти, — хотел было ответить ей Дрэган. — Потому что твои глаза смотрят на меня оттуда, откуда не возвращаются и откуда не вернулся бы я, если бы не Тебейкэ, постучавшийся в дверь моей камеры».

Но ему стало стыдно, и он из-под бровей взглянул на офицера, стараясь узнать, не угадал ли тот, что именно хотелось сказать Дрэгану. Не думает ли лейтенант, что Дрэган все еще смущен и сбит с толку этим странным поведением девушки.

И он, не отдавая себе отчета, почему-то произнес:

— Вы не могли смотреть на меня все то время, пока сидели впереди! Это я все время смотрел на вас… Я сидел сзади. Я следил за каждым вашим жестом.

— У меня такое ощущение, что я все время смотрела на вас, и только это имеет значение, — упорно стояла на своем девушка. Она вышла из-за стола. Лейтенант тем временем подошел к бумагам и стал с интересом их рассматривать.

— А почему вы там оказались? — спросил Дрэган.

— Вы же хорошо знаете, что меня отдали под суд за продажу военного имущества…

— Ага… А почему вы на меня смотрели?

— Потому что вы были героем, потому что вы должны были умереть. — Она подошла к нему. — Умереть за наше дело, понимаете?

— Наше дело?.. А какое вы имеете отношение к нашему делу? — Дрэган недоверчиво посмотрел на нее. Ее слова показались ему подозрительными. Инстинкт подпольщика заставил его насторожиться. «Она меня провоцирует», — подумал он и взглянул на лейтенанта. Тот сидел за столом, внимательно разглядывая лежащие на нем бумаги. — Так какое вы имеете отношение к нашему делу? — повторил Дрэган. — В конце концов, кто вы и что вам здесь надо?

— Из-за меня была арестована моя сестра, — ответила она.

— Как это произошло?

— Я проводила у нее собрание в лавочке.

— И что же?

— Пришли полицейские. Людей они не застали, никакого конспиративного материала не нашли, но зато при обыске обнаружили пуговицы от шинелей и отдали нас под суд «за торговлю военным имуществом».

Сам не понимая почему, Дрэган сразу как-то обмяк. Он ласково наклонился к девушке, которая говорила с ним теперь так откровенно. Он готов был обнять ее, защитить, утешить и долго-долго нежно ласкать.

Скупые слова девушки напомнили Дрэгану о его подпольной работе среди групп молодежи, тайно собиравшихся в различных уголках города. Это были парни, которые могли остаться его друзьями на всю жизнь, или девушки, которые ему очень нравились, но в целях конспирации он обязан был расставаться с ними, чтобы более никогда их не встретить. Может быть, и эту девушку он видит в последний раз? Ему захотелось сказать ей: «Нет, нет, ты не химера моей смерти! Ты символ моей жизни!.. Вчера я не понял этого, но теперь знаю, что говорят мне твои большие глаза. Они говорят, что я буду жить, что я обниму тебя со всей силой и живым трепетом, как я хотел сделать это вчера, когда ты смотрела на меня…»

В этот момент из-за стола медленно начал подниматься лейтенант. Видно было, что он чем-то сильно заинтересовался.

— Вы любопытно говорите, барышня, — произнес он. — Однако вы так и не ответили на вопрос, что вы тут делаете?

Она испуганно посмотрела на Дрэгана, а потом снова перевела взгляд на лейтенанта.

— Вы меня в чем-то подозреваете? — спросила она.

— Я лишь спросил, почему вы здесь?

Лейтенант перестал быть галантным, и она это сразу почувствовала.

— Можете быть уверены, что у меня честные намерения.

— Но мы должны знать их…

Дрэган решил вмешаться. Он резко придвинулся к лейтенанту и взглянул на девушку. Но в то мгновение, когда он услышал ее решительный голос, его поразили уверенность девушки, полное отсутствие страха.

— Я скажу вам все. Если вы настоящие люди, вы не можете не понять и не помочь мне. Особенно если учесть, что мне потребовалось много времени, чтобы самой во всем этом разобраться. — Она посмотрела на них, уверенная, что все сказанное ею не может не взволновать их, и быстро-быстро заговорила взволнованным голосом: — Перед первой мировой войной этот человек, в доме которого вы находитесь, создал проект огромной гидроэлектростанции, которую можно построить в нашей стране. Знающие люди высоко оценили ее назначение, но правительство сочло все это несбыточной мечтой. Оно посмеялось над ним, когда он обратился с просьбой практически осуществить проект. После войны он вновь представил свои разработки. Восемь лет тянули с ответом. Потом его проект был просто отвергнут как нереальный. Не-ре-аль-ный! — подчеркнула она, в упор глядя на них. Говорила она с ожесточением и гневом, словно защищала его дело, в которое сама твердо верила. — Единственными, кто тогда серьезно отнесся к этому проекту, были коммунисты. Но, обескураженный в течение многих лет ироническим отношением к себе и отказом властей, профессор сжег все чертежи и уехал в провинцию, сюда, в политехнический институт. Мы обсуждали это дело на заседании нашей ячейки и решили спасти то, что еще можно спасти. Нам стало известно, что жена профессора спрятала и сохранила черновики некоторых его расчетов… Она абсолютно доверяет мне. Мы обе мечтали о том времени, когда эта гидроэлектростанция будет построена. — Девушка виновато, по-детски, им улыбнулась, что не шло ей, поскольку нарушало ее строгую красоту. — Вот почему я здесь. Поверьте, в этом доме я свой человек. Я хотела найти бумаги и спрятать их в укромное место, пока они не понадобятся.

— И это все? — хмуро и мрачно спросил Дрэган.

— Все, — ответила она. Девушка почувствовала, как к ней протянулись большие сильные руки. Она ощутила, как они обхватили ее, увидела перед собой светящееся радостью лицо Дрэгана, его умные, живые, полные радости глаза, губы, услышала чуть осипший от волнения голос:

— Вот хорошо! Да будет тебе известно, милая ты моя, дорогой ты мой товарищ, что принято решение… Вот почему меня послали сюда!.. Чтобы я спрятал профессора!

Дрэгану, однако, некогда было обращать внимание на ее приятное удивление. Его огромные ладони слегка задрожали, ощутив мягкое тепло девичьих плеч. А ее волосы, ее черные волосы, пахнущие чем-то приятным, коснулись щек. «Какая глупость — продолжать говорить таким официальным, назидательным тоном, словно воспитатель», — подумал он. Но ничто иное не приходило ему в голову. И он, взволнованный, отошел.

— Что же вы будете делать после освобождения? — спросил он ее через минуту.

— Мечтала пойти в университет. Попытаюсь поехать в Бухарест, чтобы…

— Но зачем?!

В голосе Дрэгана прозвучала такая досада, что девушка и лейтенант удивились. Впрочем, девушка вряд ли. Вероятно, она поняла, откуда эта досада, его отчаяние, недовольство.

— Я была студенткой, — начала она объяснять, — почти два года была. Потом не смогла учиться, пришла и нанялась в канцелярию порта, но… — Закончить она не успела. Совсем рядом раздался сильный взрыв и началась артиллерийская дуэль.

— Пошли! — крикнул лейтенант. — Надо доложить о выполнении задания, а потом мы сможем принять участие в бою.

Он бросился бежать. Дрэган что-то крикнул девушке и поспешил следом за лейтенантом, время от времени оглядываясь.

— Найдешь ее, найдешь, не бойся! — сказал ему Василиу, по-приятельски хлопнув его по плечу, когда Дрэган догнал лейтенанта. Дрэган грустно кивнул головой в знак согласия, пытаясь робко возразить:

— Да разве в этом дело?

— Вы с ней прошли такое испытание за последние двадцать четыре часа, что…

Дрэган мрачно и недовольно взглянул на него. Ему было не до интимностей. Он устыдился того, что человек, с которым он иногда вел себя грубо, увидел его столь неожиданно проявившуюся слабость. И он заставил себя не думать больше о девушке. Позже, в машине, лейтенант не смог удержаться, чтобы не сказать:

— Господин Дрэган, я восхищен вами! Первый шок вы получили, когда узнали, что спаслись от казни. А теперь вот с этим профессором…

— Вы удивлены, что делом профессора заинтересовались?

— Пожалуй, нет. Я ведь понимаю: чтобы построить гидроэлектростанцию по хорошему проекту, нужны большие средства и время. Ни того ни другого не было, поэтому к исполнению брали всякого рода сомнительные проекты, из которых можно было выжать побольше денег. Я понял, почему мы ищем профессора сейчас: вы накануне взятия власти думаете о будущем. Но думать о чем-либо подобном перед войной, думать, как бы это сказать, о втором будущем — это восхитительно, господин Дрэган, просто восхитительно!

Дрэган дружелюбно взглянул на него и положил свою большую ладонь ему на колени.

— Вы честный гражданин. Вы всегда были готовы бороться, чтобы сбросить приспешников Гитлера, не так ли?

— Да, — скромно ответил лейтенант.

— А после, когда с ними было бы покончено, что вы стали бы делать?

Василиу посмотрел на него в недоумении:

— Не знаю, главное — покончить с ними. Потом было бы видно…

— Ну вот! — с явным удовольствием сказал Дрэган. — Для нас важно прежде всего то, что мы хотим сделать. Поэтому мы боролись, чтобы покончить с ними…

Ему теперь очень нравился этот человек в выцветшей форме, который смотрел на него с таким вниманием. Он чувствовал себя учителем, который показывает ученику, как создается какая-либо ценная вещь.

Ему всегда было очень приятно ощущать себя в роли человека, передающего свои знания другим. И не потому, что ему нравилось нянчиться, нет! Он привык смолоду помогать ближним, учиться у них и учить их.

— Да, господин Дрэган, — произнес с восхищением лейтенант, — а эта история с девушкой превосходит все остальное!

При упоминании о девушке Дрэган снова несколько смутился. Но этот длинный тощий лейтенант стал ему настолько близок, что Дрэгану было уже не стыдно откровенно признаться в своей слабости.

— Знаете, эта девушка… — сказал он неуверенно.

— Так что с ней?

— Я даже не знаю, существует ли она реально.

— Ого, а что может быть реальнее? Красивейшая реальность, господин Дрэган, реальность, которая может приносить лишь одну радость!

Дрэган не согласился с ним и мысленно сказал себе: «Кто знает! У меня до сих пор такое ощущение, что она химера моей смерти!»

I

ШТУРМ

29 октября, 11 часов утра

Утро 29 октября 1944 года было темным, молчаливым. Море, казалось, готово было вот-вот разразиться бурей. В 11 часов перед примэрией[2], около постамента памятника известному поэту, как это не раз случалось после 23 августа, расположилась группа рабочих.

Лица их были такими же, как и утро, — мрачными, молчаливыми, словно они ожидали, что вот-вот что-то должно случиться.

Никто не разговаривал: все не шелохнувшись смотрели на широкое, тяжелое здание примэрии с ее арками, на высокую башню с курантами и двумя бронзовыми кузнецами, отбивающими часы ударами по наковальне.

Несколько человек сидели на ступеньках постамента, другие стояли. Табачок переходил от одного к другому. Люди крутили цигарки и курили.

Собралось человек сорок, но площадь была настолько велика, что их почти не было заметно. С одной стороны площади находилось здание примэрии. С другой стороны, словно волнорез, преграждающий волнам путь, над восточным пляжем, стояли высокие узкие здания. В первых этажах домов прежде были рестораны, теперь же от них остались лишь одни вывески. Окна и двери были заколочены досками. Работали только два кафе и один трактир. На этажах, где располагались банки, коммерческие агентства, зерноторговые конторы экспортно-импортных фирм, было заметно некоторое оживление: раскрывались окна, и в них появлялись только что написанные вывески. А дальше, где площадь кончалась, начинались три улицы, ведущие в порт, к обрыву над морем и казино. Ежи из колючей проволоки, которыми еще недавно были окружены здания, теперь лежали в куче на углу, около бара «Алказар», слепые окна которого, казалось, ожидали любителей. Доски с немецкой надписью: «Verboten»[3] валялись на земле, под ногами прохожих.

Расходясь от верхней части площади, три улицы шли по склону сквозь ряды высоких узких, с пузатыми балконами, лоджиями, фризами из штукатурки, с симпатичными мансардами домов, смотрящих на море своими слуховыми окнами.

Однако самой оживленной частью площади оставалось место перед примэрией, где и начали возрождаться уничтоженные войной старые увеселительные заведения. Именно там предприимчивые хозяева открыли два кафе. Они вынесли на тротуар столы с гнутыми металлическими ножками, стулья с соломенными сиденьями; над входными дверями, ведущими в верхние этажи, рядом с вывесками тех, кто еще совсем недавно оставил город: «Kommandantur», «Deutsche Kriegsmarine»[4], появились старые названия фирм: «Иоргу Танашока, зерноторговец и консул его величества короля Дании», «Ромыно-итальана — Гринберг и сыновья — агентство по снабжению судов». Более того, на одном из балконов было написано большими буквами: «Клуб национально-либеральной партии». Только над боковой дверью не было никакой вывески, хотя учреждение это работало вовсю. Популярность открытого учреждения легко было заметить по движению людей на узкой лестнице, по фигурам девушек, время от времени появлявшихся в окнах.

Такова была площадь, которую продували пыльные ветры и настороженно рассматривали сидящие за столиками кафе господа. В ее верхней части послышался высокий, звонкий голос шустрого паренька по имени Костикэ, который продавал газеты, принося их сюда прямо с поезда.

— Газеты, га-зе-ты!.. «Универсал», «Утренний вестник», «Скынтейя»[5]. Га-зе-ты!.. «Сообщение генерального штаба. Румынские и советские войска наступают на западном фронте»! Га-зе-ты!.. «На заводе «Титан» рабочие выгнали директора-саботажника»! Га-зе-ты!.. «Посещение королем ветеринарного госпиталя»! Га-зе-ты!.. «Хозяева увольняют рабочих»! Га-зе-ты!.. «Советские и румынские войска достигли ворот Клужа»! Га-зе-ты!.. «Успех Украинского фронта»! Га-зе-ты!.. «Репортаж из ставки маршала Малиновского»!..

Крошечного роста, с вьющимся, давно не чесанным хохолком, Костика как бесенок носился по площади, продавал газеты, хватал деньги, исчезал в дверях домов и вновь шумно появлялся, когда о нем уже забывали.

— «Учреждение советов НДФ»[6]! Га-зе-ты!.. «Банкет у генерала Санатеску»! Га-зе-ты!..

На нем был военный френч до колен и огромные немецкие брюки галифе. Голые ноги шлепали по асфальту.

Добравшись до рабочих, он, подмигнув им, еще громче стал выкрикивать заголовки газеты «Скынтейя».

— Га-зе-ты!.. «Хозяева увольняют рабочих»! Га-зе-ты!.. «На заводе «Титан» рабочие выгнали директора-саботажника»! Га-зе-ты!.. «Не допустим, чтобы хозяева делали все, что им вздумается»! Га-зе-ты!..

Группа оживилась, рабочие стали веселее поглядывать друг на друга, заговорили между собой.

Один из них сказал: «Вот чертенок!», другой по-дружески шлепнул его. Калильщик дядя Казан посмеивался в свою, как у апостола, бороду; долговязый Тебейкэ, механик, работающий на нефтяных насосах, член местного комитета УТЧ[7], что-то шепнул ему на ухо, а Киру, маленького роста котельщик, весь заросший волосами, с тоненькими усиками, с удовольствием произнес свои обычные слова:

— Клянусь женой Смарандой и двумя своими близнецами, этот агитирует что надо!

Молчавшие до сих пор рабочие задвигались, заговорили, заволновались, стали комментировать новости. Теперь кричащий мальчишка стал центром внимания.

— Га-зе-ты!.. «Учреждение советов НДФ»! Га-зе-ты!.. «Хозяева увольняют рабочих»! Га-зе-ты!.. «Не допустим, чтобы хозяева делали все, что им вздумается»! Га-зе-ты!.. Га-зе-ты!..

Ветер подхватывал его слова, кружил их в вихре и поднимал туда, где летали белые чайки.

— Га-зе-ты!.. «Не допустим, чтобы хозяева делали все, что им вздумается»!

В этот момент из автомобиля вышел низкорослый человек в военной форме.

— Что здесь происходит? Митинг? — Потом, повысив голос, крикнул еще сильнее, уже, вероятно, не владея собой: — Кто разрешил?! Мне ничего не известно!

Тебейкэ, не поднимаясь со ступенек постамента, ответил ему:

— Никакой это не митинг, господин префект. Мы ожидаем, когда придет наша делегация с беседы в примэрии, нам тоже интересно знать, как там все было.

Префект сжал губы и сощурил глаза. По выражению его лица было видно, что ему не нравится его положение, но он предпочитает молчать.

Среди столиков кафе послышался громкий голос Костикэ:

— Га-зе-ты!.. «Не допустим, чтобы хозяева делали все, что им вздумается»! Га-зе-ты!..

— Как так? — префект словно поперхнулся.

— «Хозяева увольняют рабочих»! Га-зе-ты!..

— Что это он там кричит, почему его никто не схватит? Разве здесь нет ни одного полицейского?!

— Какие тут полицейские, господин префект, парень же делает свое дело — продает газеты…

Префект, изо всех сил стараясь казаться спокойным и властным, приказал:

— Разойдитесь! Мы еще в состоянии войны, вы это очень хорошо знаете!.. У вас есть разрешение военного командования провести собрание? — спросил он.

— Мы решаем важные военные проблемы. Советский флот идет к Дарданеллам, где встретится с союзным флотом, — ответил Тебейкэ.

Рассвирепевший префект визгливо закричал:

— Разойдись! У вас есть разрешение военного командования на проведение собрания?!

Все замерли. Рабочие вновь помрачнели, замолчали и с угрозой посмотрели на префекта. И вдруг группа пришла в движение. Сквозь толпу рабочих к префекту шел невысокий, моложавый на вид, свежевыбритый человек в солдатской шинели. Это был Дрэган.

— А у вас есть наше согласие на назначение вас префектом?

— У меня?

— Да, у вас. У вас есть наше разрешение быть префектом, поддерживать спекулянтов и увольнять нас с работы?!

Префект покраснел как рак.

— Это еще что такое? — кричал он. — Это провокация! — Он схватил за руку какого-то представительного господина, поспешно поднимавшегося по ступенькам лестницы примэрии. — Господин Сегэрческу, видите? Это же провокация! Это все ваши портовики… Я приму меры, мы ведь находимся в состоянии войны!..

Сегэрческу удивленно посмотрел на рабочих, на крепкого человека в солдатской шинели, стоящего со сжатыми кулаками, и, оценив обстановку, бросил в сторону префекта взгляд, полный сожаления.

— Вы так и не отказались от своих старых казарменных привычек, полковник… Неужели вы до сих пор не поняли, что возродилась эпоха демократии? Эти люди вольны делать все, что захотят; оставьте их в покое, только тогда они смогут понять, что коммунизм не приживется у нас, у потомков римлян!..

И, убежденный в том, что его слова произвели приятное впечатление на присутствующих, он почти по-приятельски поприветствовал рабочих:

— Здорово, ребята!

Когда они входили в дверь примэрии, Дрэган повернулся к товарищам.

— Этот Сегэрческу великий лицемер! — покачав головой, сказал он и с презрением плюнул в сторону.

На одной из улиц, ведущих из порта, все еще слышался голос Костика:

— Га-зе-ты!.. «На заводе «Титан» рабочие выгнали директора-саботажника»! Га-зе-ты!.. «Победа советского флота на Балтике»! Га-зе-ты!.. «Румынские и советские войска освободили два города Трансильвании»! Га-зе-ты!..

29 октября, все те же 11 часов утра

Девушка шла по длинной, с многочисленными магазинами улице, ведущей от рынка к центру.

Тоненькая, в своем сереньком, несколько длинном пальтишке, она была похожа на школьницу. На ее худом лице черные глаза казались огромными. Две коротенькие тоненькие морщинки у рта выдавали ее возраст.

Улица была полна народу, хотя никто ничего не продавал и не покупал. Всюду только говорили. Говорили много. После притеснений во время войны людям хотелось встречаться, говорить о том о сем, жить посвободнее и посудачить по поводу нового положения дел в стране. Торговцы, несмотря на то что магазины были полны военных товаров, очень дорогих и плохих по качеству, учуяли, что пахнет новыми сделками. Нажившись во время войны, они радовались тому, что восстание прошло стороной, без трагических последствий для них, чего они больше всего боялись. Перекупщики переживали лихорадочные дни в ожидании первых торговых судов с тем, чтобы развернуть контрабандную торговлю всем, чем угодно, начиная от папирос и жевательной резинки и кончая золотом и валютой.

Помалкивали только осторожные и злые бакалейщики. В их магазинах для видимости на витринах лежали горох да свечи из белого воска. В панике пережив первые недели после восстания, бакалейщики теперь втридорога брали за сахар, масло и муку, спекулируя из-под прилавка.

Со стороны рынка подходили засветло приехавшие в город крестьяне. Одеты они были по-разному: в безрукавки до колен из домотканой шерсти, мохнатые островерхие шапки, военные френчи без погон, шинели и опинки[8] с обмотками. Страна долго находилась в состоянии войны, так что на каждом было надето что-нибудь из военного обмундирования. Даже кулаки, которым удалось избежать мобилизации, и те под отделанными мехом безрукавками носили что-нибудь подобное, хотя бы ремень.

Вдоль стен, с трудом передвигаясь, шли инвалиды в серой форме, при каждом шаге раздавался перезвон висевших на их груди наград. В начале улицы, ведущей от площади, три только что вернувшихся из ссылки цыгана пели, пьяные от счастья.

— Как дела, приятель?.. Когда освободился?

— Никак, Константин! С самого фронта тебя не видел! Позавчера освободился… А что, правда, будто землю нам дадут?

— Черта лысого нам дадут!.. Кто был силен, тот и остался им; я вот стал инвалидом и ушел вчистую пять месяцев назад; мне-то хорошо известно, каковы дела на селе: бедность, браток, жуткая, даже мамалыги нет.

— Дадут, должны дать… Если не дадут, до бога дойду, а своего добьюсь!

В витринах вместо товаров были выставлены портреты короля и королевы.

— А дьявол бы их забрал, этих спекулянтов! Боже праведный! Слышь, две тысячи лей за килограмм сахару!

— Господин Жан, послушайте меня: единственно верное дело теперь — это с сульфамидными лекарствами…

Над дверью бывшего магазина висела вывеска: «Профсоюз гражданских моряков». Какой-то хорошо одетый крестьянин рассматривал радиоприемник без ящика, вытащенный из машины. Продавец в шапке немецкого пехотинца старался продать какие-то аккумуляторы.

— Покупайте! Коль говорю, подойдут. Я же специалист в этих делах, вот удостоверение.

Крестьянин смотрел на него с откровенным недоверием. Он был уверен, что его все равно обманут, и старался, насколько это для него возможно, сам прикинуть, что к чему.

— В магазине только свечи! Свечи и хрустальные столовые фужеры, словно хоронить нас собрались!

— Э, дорогой мой, воск ели и то не умерли, так что ж теперь, что ли, помирать?!

— А ты что думаешь, рай теперь наступил? Мой муж вот уж две недели без работы: на верфях закрылся инструментальный цех; говорят, скоро все закроется…

С верхней части улицы спускалась колонна моряков. Никто не пел: время старых, известных им песен прошло, а новых песен еще никто не знал.

— Спекулянты! И не стыдно вам? Три тысячи лей за подсолнечное масло! Надо бы у вас его конфисковать!

— А вы что думаете, уважаемая, мы живем во времена Антонеску? Теперь свобода: продаю как хочу…

В уличной сумятице прохожие натыкались на пьяных цыган и костили их почем зря. А тем хоть бы что — целуются, плачут и поют.

Сквозь эту галдящую пеструю толпу девушка шла словно привидение. Ее большие глаза избегали вкрадчивых взглядов мужчин, которых война обошла стороной. Лицо ее прикрывал поднятый воротник осеннего пальто.

Однако Василиу узнал ее. Он входил в город во главе своего батальона, практически представлявшего весь полк. Рука его была на перевязи, на погонах виднелась новая нашивка, на груди висели награды.

У него была машина, но тем не менее он предпочел идти рядом со старыми солдатами и ранеными, которые высадились из поезда, прибывшего прямо с фронта.

Василиу воевал с немцами, изгнал их, был ранен. Он почти совсем позабыл о том времени, когда ему пришлось разыскивать какого-то профессора. И вот теперь, вступая на старую улицу своего города, он припомнил все, и особенно суровое, колючее, то смешливое, то серьезное, а порой очень доброе лицо Гаврилэ Дрэгана.

Увидев девушку в сером осеннем пальто, он вспомнил, как Дрэган называл ее «химерой моей смерти». Но вот она куда-то исчезла, затерявшись в сутолоке галдящей толпы. А может быть, ее и вообще не было?.. Только показалось?..

«Это была химера его смерти», — мысленно произнес он и подал команду повернуть налево, чтобы быстрее дойти до казармы.

29 октября, 11 часов 15 минут. Снова на площади

Около стола, стоящего перед трактиром, Кокорич кричал своим хриплым голосом стоявшим вокруг него рабочим:

— Браво, ребята! Вы заставили префекта убраться восвояси поджавши хвост! Вот так и надо делать! Уничтожьте жестокий и несправедливый строй! — Он опрокинул в рот рюмку и, разгорячившись еще больше, закричал: — Вы говорите, что я анархист, а я вас люблю! К оружию, граждане!

Волосы вокруг его круглой лысины топорщились, лицо покраснело, глаза осоловели. С тех пор как его знали в городе, на нем была одна и та же красная рубашка, полотняные в гармошку штаны, а когда наступали холода, как теперь, он надевал старый, непонятного цвета, френч, а сверху какое-то тряпье. Его часто били, он сам напрашивался на это. Был он человек скандальный и ненадежный.

— К оружию, граждане! — пронзительно зазвенел его голос, срываясь до хрипоты. — Жгите все! Уничтожайте жестокий и несправедливый строй!

Площадь пересекали редкие пешеходы. Они подходили к столикам кафе или присоединялись к группе рабочих, расположившихся вокруг памятника, и спрашивали, что слышно нового.

В окнах клуба национально-либеральной партии устанавливали знамена государств Объединенных Наций, портреты короля и королевы. До перемирия эти портреты стояли в витринах в окружении знамен стран оси Берлин — Рим — Токио.

Рыбаки, в одежде с прилипшей рыбьей чешуей, несли в корзинах ставриду. Они пересекли площадь и направились к своему трактиру у боковой улицы.

— Вот как, вот как, — кричал Кокорич. — Вот как добывается хлеб насущный!.. — Он показал на двух сидящих за столиками господ в твердых воротничках с галстуками, завязанными в огромный, как кулак, узел. — Не так, как вы, вампиры народа!

Один из господ, поменьше ростом, неуверенно поднялся и взял трость.

— Я думаю, надо уходить.

Другой, повыше, с пушистыми усами, посмотрел на него с презрением.

— Это почему же? Чтобы доставить им удовольствие?.. Э, нет, я никуда не пойду. Это послужит нам уроком. Говорил префекту: объяви осадное положение, запрети все… Запреты нужны, милейший, запреты!

Кокорич продолжал кричать:

— Уничтожьте этот мир, ребята, другого пути нет! Мировая революция!.. Э, ничего, что меня исключили!.. Уничтожьте их! — И накинулся на сидящих неподалеку двух господ: — Эксплуатация человека человеком! Тьфу! И вам не стыдно?! Уничтожьте их, ребята! Подожгите всю эту мерзкую землю и сделайте другую! К оружию, граждане! Мировая революция… Ура-а-а! — Этот одетый в черную поддевку человек со взъерошенными вокруг лысины волосами готов был броситься в драку. Тогда из группы рабочих поднялся Тебейкэ и, подойдя к свихнувшемуся старику, крикнул ему:

— Заткнись и не болтай от имени революции!

Кокорич виновато взглянул на него и жалобно забубнил:

— Презираете меня, ребята? Что ж, я, старый болван, того и заслуживаю!

— Ну а если ты понимаешь это, так зачем несешь от нашего имени всякую чепуху? — Лицо Тебейкэ было строгим.

Кокорич поднял на него покрасневшие глаза и простонал:

— Не могу… не могу… Посмотри, как бьется мое сердце. Я же борец!

— Молчи! — прикрикнул на анархиста Тебейкэ. — Ты всегда был скандалистом и предателем! Мне об этом еще давно говорил отец. Тебя всегда считали демагогом! Когда люди тебе доверяли, ты доносил на них. Нет у тебя никакого права говорить от нашего имени! — Тебейкэ повернулся к нему спиной и направился к рабочим, но не успел дойти до них, как около сточной канавы к нему подошел старичок.

— Простите, вы коммунист?

Молодой человек, внимательно разглядывая лицо обратившегося к нему старичка, недоброжелательно спросил:

— Что вас интересует?

Тощий, костлявый старичок в черном осеннем пальто и широкополой шляпе ответил ему чрезвычайно серьезно:

— Поверьте, меня это очень интересует.

Старичок шел рядом с Тебейкэ, опираясь на трость зонтика, и говорил с необычайной убедительностью:

— Меня чрезвычайно интересует… С тех пор как здесь прошли советские войска, мне удалось поговорить со многими солдатами и офицерами. Меня интересовало, как выглядят коммунисты, о чем они думают. Большое дело — познать людей, которые заменяют одно общество другим, узнать, что они думают, увидеть, как ведут себя… Я уже вам сказал, меня это все чрезвычайно интересует!

— Дрэган, слышишь, что его интересует — настоящие ли мы коммунисты?

Дрэган вышел из толпы товарищей и подошел к ним. Ему понравился этот старик, похожий на алхимика. Вероятно, по этой причине Дрэган ответил с некоторой симпатией:

— А что, Тебейкэ, может быть, и в самом деле ему это интересно?

— Конечно интересно, — настаивал на своем старичок, несколько обиженный тем, что его не принимают всерьез. — Логично ведь: если бы меня это не интересовало, я не спрашивал бы. Я профессор истории, — продолжал он, внимательно глядя на собеседников. — Коммунисты теперь выходят на арену истории. Мне хочется собственными глазами посмотреть на них, поэтому я вас и спрашиваю.

— Коммунисты вышли на мировую арену много раньше! — уточнил Тебейкэ.

Верный своей манере ко всему относиться серьезно, профессор ответил:

— Не знаю, я их не видел. Я не знаю, как выглядят коммунисты, потому и обратился к вам. Они выглядят так же, как и вы?

На Дрэгана произвела большое впечатление серьезность этого несколько странного старого человека с высохшим лицом и тоненьким голосочком. Он сразу же отметил про себя стремление профессора не скрывать своих мыслей. Ему даже захотелось взять старичка под руку и сказать ему что-нибудь ободряющее. Но он не осмелился этого сделать.

— Коммунисты такие же люди, как мы, господин профессор, — ответил он с оттенком упрека. — Или вы думаете, что коммунисты не люди?

— Вот я и хочу понять: какие они люди?

— Какие? Вот такие же, как я, как вы.

— И ничем не отличаются?

— А чем им отличаться? — Настойчивость старика несколько смущала Дрэгана. — Вот что, профессор, я знаю только одно: этот мир надо изменить!

Профессор оценивающе посмотрел на него, словно прикидывая, что к чему (как он по обыкновению поступал на кафедре, чтобы понять, доволен ли ответом или нет), потом спросил:

— Вы… вы пожертвовали бы жизнью за эту идею?

— Жизнью? — Дрэган внимательно взглянул профессору в глаза. — Меня осудили на смертную казнь за то, что я убил двух немцев. На самом деле я уничтожил двенадцать, но они не знали об этом и осудили меня только за двоих. Повезло с кассацией. Пока суд да дело, пришло освобождение. — Потом, полагая, что профессор не все понял, уточнил: — Профессор, я вступил в партию только во время войны. Я простой человек, без образования. Единственной школой, которую я прошел в жизни, была тюрьма. Вот мой диплом! — показал он на свои покрытые шрамами губы. — Я преклоняюсь перед вашими знаниями. Более того, мне очень хотелось бы знать историю! Но если ваша наука говорит, что этот мир нельзя изменить, тогда я лучше останусь без нее и буду поступать так, как считаю нужным, по своему глупому разумению!

Профессор удивился его хмурому недовольству:

— Моя наука говорит, что и вещи могут измениться. Все течет, все меняется… — И, чтобы придать весомость своему изречению, профессор многозначительно ткнул пальцем в воздух.

— Наша же наука говорит, что вещи должны быть изменены, господин профессор, — торопливо и задиристо произнес Тебейкэ.

Дрэган слышал, как профессор что-то спокойно, вежливо и последовательно отвечал ему, но он больше не прислушивался к разговору, потому что на краю тротуара, спускавшегося со стороны кафе, увидел среди снующих людей две фигурки, мелкими шажками идущие вниз.

Никакого сомнения не оставалось — это были они. Еще прежде чем увидеть их, он точно почувствовал их присутствие. На этот раз одна была одета в черное, другая в серое. Они спускались по тротуару, который огибал площадь. Ему были видны быстрые, резкие движения их рук.

Расталкивая локтями толпу окруживших его товарищей, он выскочил на асфальт и услышал, как быстро-быстро стучат их каблучки.

Вероятно, она услышала его, так как замедлила шаг, повернув голову в его сторону. В ее больших глазах плеснулось радостное удивление.

«Где ты была? — мысленно спрашивал ее Дрэган. — Где ты до сих пор была, что я так давно тебя не видел?» И она ему что-то ответила. Но он не услышал ее, так как она была еще слишком далеко от него. Дрэган давно подготовил свои вопросы и теперь, по мере того как приближался к ней, повторял их.

Девушка смотрела на него взволнованными от радости глазами, и у Дрэгана уже не оставалось никаких сомнений, что их разделяет только время, время, которое необходимо всего лишь для того, чтобы преодолеть расстояние до тротуара, на краю которого она остановилась и ждала его. Время было бесконечно, пространство — минимально: вот осталось три, два шага.

В этот момент около него просвистели пули, оставив черные раны на асфальте. Треск другого автомата послышался с другого угла площади: в кафе возникла суматоха, рабочие, собравшиеся вокруг памятника, побежали.

Дрэган увидел, как Тебейкэ рванулся и неуклюже бросился к нему, оставив опирающегося на трость зонтика недоумевающего профессора. Он заметил, что на балконе стоит какой-то человек в черной поддевке, наблюдая за происходящим. Откуда-то слева донесся голос Киру:

— Ты ранен, в тебя попали или…

Только теперь он понял, что стреляли в него. Тот, кто стрелял, пробирался теперь под прикрытием группы хулиганов по улице. Хулиганы невозмутимо курили, словно ничего не произошло.

Он посмотрел направо, налево, но девушки уже нигде не было. Дрэган бросился следом за Тебейкэ по улице, по которой бежали стрелявшие.

— Тебейкэ, никаких драк, помни приказ! — кричал он.

Но если ему самому удалось бы поймать этих двух, он позабыл бы о приказе. Он бил бы их и приговаривал: «Зачем спугнули девушку? Где она теперь?»

29 октября, 11 часов 30 минут

Это, конечно, была провокация с целью согнать их с площади в тот момент, когда из примэрии должна была выйти делегация.

Дрэган понял это и с негодованием отозвал Тебейкэ назад:

— Ты, умник! Носишься, как… Тебе что, невдомек, что они хотят прогнать нас с площади?

Они стали подниматься, тяжело дыша от бега и обуявшего их гнева.

— Кажется, все обошлось без драки? — спросил Алексе, когда они вернулись на площадь.

Но Дрэган лишь мрачно кивнул головой:

— Ну, радуйся теперь, что вышло как по писаному.

— Да как же не радоваться! Ты их хоть поколотил?

Теперь Дрэган окончательно вышел из себя:

— Чего ты меня заводишь?!

— Это ты сам себя заводишь!

— Э, конечно, — кипятился Дрэган, — теперь, если я член партии, значит, не смей показывать свою злость, не смей им дать как следует по башке, да?! И все потому, что я член партии?

Веселый, задиристый голос секретаря только раззадорил Дрэгана. Ему хотелось закричать: «Он спугнул мою девушку!» Но вдруг его пронзила мысль: «А почему она появилась именно в тот момент, когда в меня стали стрелять? Почему?!»

— Это химера моей смерти! — пробурчал он с тяжелым сердцем, и ему захотелось сорвать на чем-нибудь досаду.

— Чего ты там ворчишь и кого ругаешь? — спросил его секретарь.

— Никого я не ругаю! — ответил он. — Никого!

Остро все воспринимающий Алексе внимательно посмотрел ему в лицо, на котором были видны следы беспокойства и волнения. «Это была химера моей смерти!» — снова подумал Дрэган, представив себе ее огромные, странно светящиеся глаза.

29 октября, час, когда профессор проверяет самого себя

Для того чтобы добраться до дому, у профессора было два пути. Одна дорога шла по склону, по узким, кривым улочкам, огибающим массивное здание банка; другая была более прямой — через центр города.

И все же, как обычно, профессор предпочел идти по более длинному пути — кривыми улочками. По короткому пути ему надо было бы пересечь улицу, название которой заставляло его дрожать от возмущения.

Улица была названа именем императора Марка Аврелия, но в результате безграмотного написания она получила наименование «Марку Аурел» — именно так звали примаря, свиноторговца и националиста.

С первого дня, как он увидел табличку с названием улицы, профессор бурно протестовал против такой профанации и выражал протест всякий раз со все нарастающим возмущением, однако, к сожалению, со все меньшими шансами на успех. Ему, человеку, который десятилетиями изучал роль великих личностей в развитии человечества, ему, привыкшему с молодости с большим уважением относиться к тем, кто умел не быть посмешищем, стоя во главе народов, ему, человеку науки, перед которым ученики скорее честно признались бы в своем незнании, чем посмели бы исказить чье-либо имя, — именно такому человеку была уготована печальная судьба четыре раза в день проходить по улице, имеющей табличку с таким названием.

В первый раз, когда профессор увидел указательную табличку, он расценил это как грубую ошибку и пошел к соответствующим чиновникам, чтобы объяснить им, в чем дело. Они согласились, что допустили ошибку, но сказали, что не имеют необходимых денежных средств для переделки указательных таблиц. Он добрался до примаря и, к своему ужасу, узнал, что ошибка в написании сделана умышленно. Он протестовал и был обвинен в отсутствии национальных чувств. Написал в местную газету статью, в которой восхвалял императора — философа II века, его достоинства, стоицизм. Через директора лицея ему передали, чтобы он не мутил воду. Он уже было сам решил отдать исправить указательную табличку, как вдруг другой кандидат в примари, противник свиноторговца, попросил его продолжать кампанию во имя восстановления исторической точности. Этот кандидат был уверен, что профессор окажет ему помощь, добившись исправления названия улицы в честь мудрого императора Марка Аврелия, сторонника Зенона, защитника Римской империи.

Профессор со страхом подумал, что имя великого солдата-философа и поклонника искусств рискует быть вовлеченным в болото политической борьбы, и с возмущением отверг просьбу нового кандидата.

Однако последний все же победил на выборах, и без профессора использовав в компрометирующих целях тот факт, что имя императора было безобразно искажено. Но после этого, разумеется, указательную табличку все равно забыли сменить.

Профессор переживал то обстоятельство, что это светлое имя, которое время и история очистили от мирских грехов, было смешано в предвыборном маскараде с именами представителей семьи Братиану, с фамилией политикана-учителя Константинеску-Порку, носившего белые домотканые крестьянские штаны, и с другими продажными свистунами города. С тех пор он стал еще более замкнутым, недоверчивым, более скептичным, сохранив, однако, свой энтузиазм, страстность и легкий налет наивной романтики, которая делала его речь несколько патетичной в аудитории молодых людей, достигших того возраста, которому были доступны высокие идеалы. Улицу с таким искаженным названием он предпочитал обходить. На этот раз, более чем через десять лет, он снова прошел по ней.

Профессор поспешно направился к дому, полный восторженных чувств и сознания того, что стал обладателем чего-то нового — неуловимого, но современного, реально существующего. Он шел вместе с учителем музыки, единственным своим коллегой, с которым они абсолютно понимали друг друга и который был столь же увлечен своим предметом преподавания и столь же равнодушен к политической жизни, как и сам профессор истории.

Учитель слушал его несколько рассеянно, думая о каких-то мелодиях. Но вдруг он остановился и смерил профессора взглядом с головы до ног.

— Григорэ, уж не начал ли ты заниматься политикой?

— Политикой? — Профессор остановился посреди улицы и удивленно посмотрел на всегда внимательного, проникновенного, но теперь озадаченного коллегу. — С чего это ты взял?

— Так я же вижу, что ты говоришь о рабочих, о борьбе, о коммунистах.

Легкое лукавство мелькнуло в преобразившихся чертах лица профессора.

— Дорогой мой, не забывай, что мои интересы в истории, а не в сольфеджио!

Лицо учителя посветлело. Он произнес своим дидактическим тоном с терпеливостью, которая была ему свойственна в разговоре с учениками:

— И поэтому ты должен быть якобинцем?

— Тебе ведь не все равно что слушать — орган собора или кларнетиста с попугаем?

— Не знаю, что ты этим хочешь сказать.

— А откуда тебе знать, если ты не хочешь приложить ухо к груди своей эпохи?! Мы переживаем великие времена, дорогой ты мой, я интуитивно ощущаю это в себе самом!

Идущий рядом с ним скромный, маленький учитель музыки, не расстающийся всю свою жизнь со скрипкой, чистосердечный и беспредельно пассивный, лаконично ответил:

— Меня тошнит от этой политики! У меня такое чувство, что ты на старости лет вроде бы свихнулся.

Вместо того чтобы рассердиться, профессор утвердительно и весело кивнул головой:

— Точно! Если хочешь, можно и так! — И, остановившись посреди улицы, произнес: — Так вот, старый бемоль, заниматься политикой означает держать сторону одних или других, заниматься историей означает прежде всего отдавать себе отчет в том, чтобы досконально изучить то, что было сделано человечеством раньше. До сих пор мы были самым несчастным поколением румын. Все, что было у пашоптистов[9], пропиталось грязью темных делишек и той политикой, от которой меня тошнит. Мы в течение всей жизни не переживали великих событий, все было жалким фанфаронством. Теперь же у меня такое впечатление, что я слышу не кларнетистов, а орган. В любом случае сегодняшняя борьба совсем иное дело. Я не говорю, кто победит, кто прав, не принимаю ничью сторону, но, как бы это тебе сказать, переживаю чувство, совершенно новое чувство, ты меня понимаешь?.. Я ощущаю, что наша история идет вперед решительным шагом, и мне это нравится. Историку не может не нравиться подобное, особенно пресытившемуся или уже не надеющемуся услышать в своей жизни ничего, кроме болтовни в парламенте. Ты понимаешь меня?

Учитель музыки смотрел на него недоверчиво. Когда профессор загородил ему дорогу, учитель обошел его, поднялся на тротуар и печально произнес:

— Знаешь, Григорэ, я считал тебя единственным человеком, с которым у меня существует взаимопонимание. Не разочаровывай меня на старости лет. — И он свернул влево, на свою улицу.

Профессор весело посмотрел ему вслед. Улыбка его была иронической и понимающей.

— Не буду, не буду! — крикнул он учителю и пошел вперед легким, упругим шагом, словно пританцовывая.

Когда же он спохватился, то увидел, что прошел уже более половины той самой улицы, которую предпочитал обходить. Он взглянул на дома и, сохраняя улыбку на губах, двинулся дальше тем же живым шагом, насвистывая бодрый марш.

Дома он весело поглядел на себя в зеркало, поправил воротничок поношенного халата и, ласково поглаживая плечи своей старенькой жены, проговорил:

— Деточка, а нет ли у тебя под рукой томика Немцяну?

Отлично зная его привычки, жена пришла в изумление: что за шутки выдумал ее муж? Обычно он требовал книгу Немцяну тогда, когда надо было дать волю накопившемуся в нем чувству неудовольствия. Тогда он с невероятной энергией набрасывался с критикой на возмущавшие его апокалипсические стихи поэта, который, в общем-то, казался ему легкомысленным снобом. Так он делал всегда, когда приходил рассерженным, раздраженным просьбой директора за сынка какого-нибудь богатого зерноторговца. Но что же случилось теперь? Для чего ему понадобилась эта книжонка, если он настроен по-мальчишески игриво, как и во время далекой молодости? Ну, конечно, он такой же, только лицо его теперь избороздили глубокие морщины.

Однако кто знает?! Ей не хотелось его раздражать, и она засеменила в библиотеку, взяла томик, надела круглые очки и покорно принялась читать тоненьким голоском.

Внимательный и настороженный, как на экзамене, он слушал и следил за каждым ее словом, временами вопросительно приподнимая брови или утвердительно кивая головой, а порой даже бросая реплику:

— Точно! Именно так!

Василиу застал профессора сидящим под абажуром.

— Здравствуйте, как хорошо, что я вас застал, господин профессор. Извините, здесь, я вижу, настоящая декламация стихов, как на концерте.

— Входите, входите, лейтенант. Какая неожиданность!.. А, извините, не лейтенант, капитал. Поздравляю! Как рука? Да вы, батенька, герой!

— Вернулся с фронта. Рана заживает. Я зашел посмотреть, не свободна ли моя комната.

— Свободна, — поспешила заверить его старушка. — Вы ведь для нас как сын родной.

Василиу расстегнул френч, протер очки и затем, что-то вспомнив, пошел за полевой сумкой.

— Мадам, это мясо, и мясо не лошадиное!

Старушка поблагодарила его ласковой улыбкой. Профессор взял офицера за плечи и усадил в свое кресло, в котором Василиу было удобнее пристроить раненую руку. Сам он уселся на табуретку с видом проказника.

— В молодости я замещал должность профессора в Галаце. Тогда я дружил с Барбу Немцяну. Я даже знаю, когда он написал вот это стихотворение. Он пришел однажды к нам и стал его читать, тогда он только что написал его… Как сейчас слышу его. «Галац, жестокий город торговцев…» И знаете, как это хорошо подходит к нашему городу! Чертовски хорошо; я бы сказал, просто страшно хорошо! Пожалуйста, читайте!

Василиу прочел стихотворение и, оценив его со свойственным ему субъективизмом, воскликнул:

— Отлично! Мне оно очень нравится!

— И мне тоже. Тридцать лет оно ласкает мне душу и выражает то, что я чувствую. — Профессор вскочил на ноги. — Видите ли, капитан, сегодня утром я разговаривал с коммунистами. Где же до сих пор скрывались эти люди?

— Скрывались? Может быть. А возможно, мы просто не видели их или ничего не знали о них. Тем же вопросом задавался и я сразу же после двадцать третьего августа. Мне показалось, что они — люди особенные. Но какое разочарование…

— Я им сделал комплимент, — произнес профессор, уставившись на абажур лампы. — Я сказал, что они выходят на арену истории. Один из них мне ответил, что они давно уже вышли… Я хотел ему возразить, уточнить, что означает «выйти на арену». Но какой в этом смысл?! Видите ли капитан, я часто спрашивал себя: разве в Галаце, когда Барбу писал стихи, не было таких вот людей?.. Нет, я хочу быть абсолютно объективным, как историк. Я не вмешиваюсь в политическую борьбу.

Василиу по своему обыкновению широко развел руками:

— Господин профессор, эта политика не для нас с вами. В первые часы восстания двадцать третьего августа меня послали с одним коммунистом искать какого-то ученого, чтобы спрятать его в надежном месте, так как он что-то очень важное придумал. Мне показалось, что забота о сохранности национальных ценностей достойна всяческой похвалы. Именно с такими людьми, по моему представлению, мы должны были немедленно приступить к реконструкции страны. Знаете, как я был счастлив тогда, считая, что нашел свою дорогу! Теперь же все полетело к чертям! Тех, кто думал об изобретениях, способствовал национальному процветанию, я вижу теперь ввязавшимися в политическую борьбу с другими партиями. Хорошо, что я тогда не особенно поддался их влиянию. Просто-напросто другие маски, но суть одна. Солдаты дерутся на фронте, а мы здесь занимаемся политикой, собираем своих сторонников, произносим предвыборные речи. Ну что может сказать мне тот факт, что царанисты[10] больше не бранят либералов, а, объединившись, ругают коммунистов? Я знаю ваше мнение и полностью с ним согласен: меня тошнит от политики!

Говорил он страстно, звучно, отчетливо произнося каждое слово. Забыв про раненую руку, он стал ею жестикулировать, но тут же почувствовал боль.

— Рана, я говорил вам…

Профессор бросился к нему с протянутыми руками, но застыл на месте, услышав голос жены:

— Григорэ, кто-то пришел! Спрашивают господина капитана.

— Меня? Но откуда они узнали, что я здесь? Я ведь только что пришел…

— Какой-то господин инженер, — ответила старушка. — Да, господин инженер…

— Сегэрческу! — послышался в прихожей высокомерный голос. В дверях появился низкорослый мужчина.

Капитан с удивлением посмотрел на него. Не менее удивленным казался и профессор. Но это длилось всего лишь мгновение. Лицо симпатичного профессора вдруг преобразилось, стало таинственно-смешливым.

— Пожалуйста, господин инженер, — сказал он. — Как раз мы тут с капитаном беседовали и признавались друг другу в том, что нас тошнит от политики… Ну а теперь, с вашего разрешения, я покину вас.

Когда профессор вышел, Василиу, подозрительно настороженный, спросил:

— Как вы меня нашли? Я только что явился с фронта.

— В политике всегда надо быть хорошо информированным, — самоуверенно ответил Сегэрческу. — Кроме того, господин капитан, да будет вам известно, прибытие с вами части полка, которым вы командуете, оказалось более чем своевременным, а это для нас очень важно.

29 октября, обеденный час

Низкого росточка, решительный в выражениях, с серьезным и даже злым взглядом, Сегэрческу был абсолютно уверен в том, что производит хорошее впечатление на капитана. Поэтому ему захотелось спросить, почему капитан иронизирует и посмеивается над ним. Может быть, из-за его манеры говорить страстно, а может быть, из-за его вызывающей элегантности. Впрочем, не исключено, что такое отношение вызвано его слегка надушенным, свежевыбритым лицом или претензией на наполеоновскую манеру держать себя, эксцентричными движениями, эгоистичным взглядом, полным сознания важности своей персоны, привыкшей притягивать к себе всеобщее внимание.

Нет, все это не развлекало, не вызывало веселой насмешки, не давало повода для иронии. Вся маленькая и властная фигурка инженера, ассоциировавшаяся с его высоким и требовательным голосом, словно желавшим сказать: «Имей в виду, здесь не говорят о пустяках», скорее интриговала. Капитан всерьез заинтересовался им, почувствовав, что инженер все время пытается взять верх над ним; более того, инженер был уверен, что это ему удалось.

Долговязый, внешне апатичный капитан привычным жестом поправил на носу очки, подумал: «Ну вот, кажется, наступил конец моему терпению. Сейчас дам ему пинок под зад!»

А Сегэрческу продолжал говорить. Говорил он много, убежденный в истинности того, о чем вещал, в значимости своей личности и разумности своего мышления.

Капитан Василиу не постеснялся дать понять, что он не очень-то внимательно слушает этого господина. Однако и полнейшего безразличия он не проявлял. «Знакомо ли этому человеку чувство страха? — мысленно спрашивал себя Василиу. — Как он выглядит, когда любит? А как он станет реагировать, если отвесить ему пару пощечин?.. А что, если его призвать в армию? Сказать ему сейчас, что я ему вышлю повестку!»

И по мере того как он отвечал себе на каждый из этих вопросов, капитан начинал понимать, что ставил их только потому, что нельзя было пренебрегать личностью инженера. С ним следовало считаться. Василиу не допускал, чтобы кто-то господствовал над ним, а этот коротышка инженер со спесивыми жестами эгоиста господствовал над ним.

«Довольно! — сказал он сам себе. — Сидит своим толстым задом на деньгах и поэтому считает себя вправе понукать мной». В нем заговорил мальчик из бедной семьи, нуждавшийся студент и скромный офицер. Василиу стал агрессивен.

— У вас деньги, господин Сегэрческу, и поэтому вы слишком много позволяете себе! — выпалил он вдруг.

— Что?!

Прерванный на полуслове, инженер неожиданно уставился на него с видом человека, который не привык, чтобы его прерывали.

— У вас деньги, — повторил капитан, мгновением позже поняв, что продолжает вслух нить своих размышлений, а не беседу с Сегэрческу.

Инженер бросил на него оценивающий взгляд, словно собирался его купить.

— Хотите денег? Хорошо, поговорим как торговцы!.. — И для того чтобы окончательно унизить капитана, а может быть, отомстить ему за то, что тот оборвал его на полуслове, он продолжал: — Говорите сколько хотите!

Капитан молчал. Интуитивно он понимал, что делает что-то не то.

— Ну, говорите сколько хотите! Я благодарен вам за то, что вы облегчили этим самым мою миссию. Закончим сделку сейчас же.

— Какую сделку? — с недоумением спросил Василиу.

— Да, что вы, черт возьми, теперь отказываетесь?..

Василиу медленно поднялся. Инженер посторонился.

— Я сказал, что у вас деньги, и поэтому вы позволяете себе с чувством превосходства относиться к людям. Но если вы из этого сделали вывод, что я требую от вас денег, то лучше подите отсюда вон!

Сегэрческу преобразился. Но по его изменившемуся лицу было трудно предположить, к добру это или нет. В нем переменилось все, начиная от голоса и кончая позой.

— Если хотите, могу и уйти, но я думаю, это не в ваших интересах. — Говорил он быстро, не глядя на собеседника. — В конце концов, если речь идет о недоразумении, извините меня. Жизнь преподносит много всяких сюрпризов. Откуда мне знать, что вы… — И вдруг он резко шагнул к нему с протянутой рукой, словно желая по-дружески похлопать капитана по плечу. — Так вы думали, у меня деньги!.. Ненавидите меня? Мне знакома эта ненависть. Теперь я вас понял, и понял точно. Таким, как вы, я был десять лет назад, нет, пятнадцать… Сколько вам лет?

Василиу хотелось сказать инженеру что-нибудь резкое. Но, вместо того чтобы обругать его, он произнес:

— Двадцать восемь…

— Двадцать восемь… Чертовски точно я угадал. Ровно пятнадцать лет назад. Точно…

Василиу больше ничего не слышал. Он удивлялся самому себе, своему безволию, тугодумному восприятию вещей, тому, что этот человек продолжает господствовать над ним. Ему хотелось сказать: «Меня не интересует, сколько вам лет, меня не интересует, кто вы!» — а вместо этого он лепетал что-то невнятное про себя и, что более всего странно, потерял желание дать этому господину пинок под зад.

— Значит, вы меня приняли за толстопузого богатея? — Инженер ходил вокруг капитана маленькими шажками.

— А разве вы не одна из шишек этого города? — Василиу понимал, что это очень похоже на глупое ворчание, но ничего не мог с собой поделать.

— Так вот что, господин капитан! — с внутренним удовлетворением воскликнул инженер. — Мне сорок три года и, кроме дома и жалования, у меня ничего нет! Понятно? В этом состоит все мое превосходство, это позволяет мне быть человеком принципов и разумности…

— Вы вице-председатель национально-либеральной партии, не так ли?

— Точно.

— Ваш председатель — самый богатый человек города господин Танашока, не так ли?

— Вы меня отождествляете с Танашокой? — становясь все более фамильярным, воскликнул Сегэрческу. — То есть вы хотите сказать, что в этой компании нет честных людей?

«Он либо водит меня за нос, либо я ничего не понимаю», — думал Василиу. Появление Сегэрческу, его вызывающая элегантность, убежденность в своей правоте, приятельское превосходство, которое он выставлял напоказ, были из тех сторон человеческого поведения, в тонкости которого он, сын крестьянина, студент политехнического института и пехотинец, судьбою вынужденный попробовать фронтовой грязи, еще не проник.

— Теперь я понимаю, почему вы оттолкнули меня, — продолжал мягко, как бы задумавшись, Сегэрческу. — Я всегда относился подозрительно к богатым… Я не только понимаю вас, но и рад, что нашел человека, который меня поймет! Мы можем понять, почему у нас богатый интеллект и пустой кошелек. Мы хотим дать выход интеллекту, разуму, изобретательности, они же хотят сохранить лишь свои кошельки. Как вы полагаете, я стал бы вице-председателем партии, если бы у меня не было жизнеутверждающей силы, которой обладаете вы и многие другие, подобные нам. Вы кончили лицей и давали уроки?

— Сначала меня содержал мой брат-железнодорожник, потом он уже не смог. Я нанялся в ночную смену. На факультете я давал уроки детям хозяина кафе. За это я получал двухразовое питание. — Он не понимал, почему ему хочется обо всем этом рассказывать. — Питался я на кухне… — продолжал Василиу, но Сегэрческу, быстро прервав его и отказавшись от афиширования товарищеских отношений, перешел к фронтальной атаке:

— Вы коммунист, господин капитан? — И, словно желая заполнить чем-нибудь молчание капитана, добавил: — Э, ничего, теперь в этом признаваться совсем не стыдно! Некоторые даже бравируют этим.

Молчание Василиу на самом деле было только короткой паузой, вызванной возмущением. Преодолев его, он едко произнес:

— Я не занимаюсь политикой, господин инженер! К ней я питаю отвращение!

— Согласен с вами, но не совсем, — сказал инженер, убежденный в том, что в любом случае он может высказать свое мнение.

Василиу более не мог терпеть эту его манеру все пояснять:

— Я сказал это не для того, чтобы услышать ваше одобрение или неодобрение. Я сказал это, чтобы вы знали!

— Хорошо, дорогой мой, зачем сердиться? И так все ясно.

Сегэрческу снова стал маленьким, учтивым, дружески расположенным.

— Как вы посмотрели бы, если я спросил бы вас, были ли вы легионером?[11] — задал вопрос Василиу.

— Я не был, уверяю вас! — заюлил Сегэрческу.

— А с немцами вы сотрудничали? — спросил капитан.

— В моем положении я был обязан. Не забывайте, что я директор судостроительной верфи. Мне пришлось работать и для советских войск, когда они сюда прибыли. Полагаю, и вы воевали с ними вместе на фронте.

— Воевал. И мы понимали друг друга, хотя я и не коммунист. Эти люди много воевали и многое пережили. Они вынесли основную тяжесть войны, а теперь торжествуют победу! Человечество должно помнить их победу!

— Согласен. Я тоже ценю их как великую силу, но это не означает, что мне непременно хотелось бы, чтобы у нас победили коммунисты.

— Я воевал плечом к плечу с советскими солдатами и, скажу вам, хорошо их знаю: по мере того как эти люди закалялись на войне, возрастала их гуманность. Великая армия, самая сильная армия нашего времени, и воюет она не во имя разрушения. У нее благородные цели. Это закаленные люди, которые сохранили душевность. Меня они очень интересуют!

— Может быть, и для меня это не лишено интереса. Но не забывайте, что у меня есть хозяева.

— Танашока, да?

— И он, однако это не дает вам права смешивать меня с Танашокой!..

— Как же вас не смешивать, если вы его вице-председатель и, возможно, будущий его преемник.

— Преемник Танашоки?! Вы меня забавляете вашими предположениями! Вам известны какие-нибудь подробности?

— Еще мой отец говорил, что Танашока здесь самый богатый человек.

— Знаете, сколько ему лет?

— А черт его знает!

— Вот видите! Вы не поверите, но даже я, его вице-председатель, не знаю этого. Танашока не имеет возраста, господин капитан! Если бы я его не видел время от времени, я подумал бы, что он не существует. Прошу вас, послушайте внимательно, что я вам скажу: временами я склонен думать, что его вообще нет. Существует только голос. Голос в телефонной трубке приказывает или говорит из Бухареста и дергает за ниточки управления. Из-за этого он еще опаснее, даже я испытываю при этом чувство страха.

— Почему же вы не перейдете в другую партию? — наивно спросил далекий от политики Василиу.

— В другую партию!.. А судостроительные верфи, мое положение? А хотите, открою вам один секрет: я надеюсь все-таки осуществить на верфи изменения в соответствии с требованиями нынешней жизни.

Тон Сегэрческу на этот раз не воспринимался как свидетельство его превосходства над Василиу. В своей откровенности Сегэрческу восхвалял себя, жаловался и становился человеком, равным Василиу.

Сам не зная почему, Василиу старался выглядеть в глазах Сегэрческу благородным, стремился помочь инженеру выйти из тупика, в котором тот очутился, и обрести свою обычную, внешне скромную манеру разговора.

— Лучше расскажите мне о Танашоке.

— Танашока? Это, я вам скажу, всесильное чудовище! Целая история! — Довольный произведенным впечатлением, Сегэрческу обрел вид спесивого ученого, делающего доклад на академическом собрании. — Что нам известно на сегодняшний день о Танашоке? Мельницы Танашоки, суконная фабрика Танашоки, чугунолитейные заводы Танашоки, каменные карьеры Танашоки, пароходное агентство Танашоки, зерноторговые конторы Танашоки, кредитный банк Танашоки и компании. Это только зарегистрированные фирмы. Помимо них крестьянам известны поместья Танашоки, где выращивается скот для боен того же Танашоки. Судостроительная верфь и еще около десятка судов принадлежат смешанному обществу, в котором принимает участие государство и анонимное общество, руководимое Танашокой. Я убежден, господин капитан, этот город ест хлеб и мясо Танашоки, пьет молоко Танашоки, пользуется электричеством Танашоки. Когда узнаете меня поближе, вы оцените меня, оцените то усилие, которое я прилагаю, чтобы придать нашей партии дух коллективизма, современности, а не быть подчиненной произволу набоба. Вы меня, может быть, спросите, почему я не ухожу в оппозицию. Так это и есть современная политика: оппозиция в недрах самой партии. Мне хочется перетянуть на свою сторону всех сторонников Танашоки. Мне — с моими пустыми карманами, но с ясным и современным умом.

— Однако если вы говорите, что они у вас пустые, то на что вы рассчитывали, предлагая их мне, господин Сегэрческу?

Вопрос был поставлен ребром. Сегэрческу взглянул на него маленькими круглыми глазками.

— Будьте уверены, это не мои деньги… Как это вам объяснить?

— Ладно, ладно, не объясняйте, продолжайте рассказывать о Танашоке, это куда интереснее!

Василиу почувствовал, что обрел некоторое превосходство над Сегэрческу, и это доставило ему удовольствие, тем более что тот исполнил его просьбу немедленно.

— Как я уже вам сказал, он очень стар. Никто не знает, сколько ему лет; думаю, что этого он и сам не знает. Он очень стар, но у него ясный ум. Опасно ясный ум. Я, видите ли, как это вам сказать, когда был…

Его удивил острый взгляд капитана, который, казалось, говорил: «Ты возвращаешься к собственной персоне». Однако капитан сделал только едва заметный предупреждающий жест ладонью.

— Господин капитан, в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году ему было четырнадцать лет, он был самым маленьким и самым юрким в банде конокрадов. Одни тогда воровали лошадей в степях, в княжествах, переходили Дунай и оттуда направлялись в Анатолию. Другие, наоборот, крали здесь и переправляли в степь, а оттуда в Трансильванию и Австро-Венгрию. Танашока, говорят, был специалистом по смене клейма каленым железом. И вот однажды о нем донесли портовой полиции. Он плохо переклеймил лошадь, так что ночью ему пришлось исчезнуть. Полицейские нашли тысячи лошадей, которых грузили на три парохода. Двадцать четыре бандита были арестованы, а Танашока присвоил себе все деньги. Бандитов на тех же пароходах, которые были приготовлены для лошадей, отправили в Стамбул, там им по турецким законам отрубили левую руку. С тех пор говорят, что Танашока, став набобом, нанял стражу, которой приказано беречь его от каждого урода, у которого нет левой руки. Бандиты поклялись, что смерть он получит от одной из оставшихся правых рук. Однажды на собрании в тридцатом году, говорят, видели человека, у которого вместо левой руки был протез, скрытый кожаной перчаткой. Этот человек хотел пробиться к Танашоке сквозь толпу. С Танашокой случился припадок истерии, он вытащил пистолет и застрелил его. Человеку было не более тридцати лет. Это был механик с молотилки, и люди знали, что он потерял свою руку, пытаясь остановить машину. Танашока построил его семье дом и дал клочок земли. Но он всегда твердил и теперь продолжает утверждать: «Я законно защищался, видя, как этот человек направляется ко мне, чтобы убить меня!»

— Его судили?

— Судили? Дорогой мой, что за наивность? Вы полагаете, что для таких, как Танашока, существует юстиция?

Василиу ничего не ответил. Сегэрческу воспринял молчание капитана как признак того, что Василиу полностью согласен с ним.

— Тогда, дорогой мой, я очень рад, что вы меня поняли. Я не аристократ, я простой интеллигент, рассуждающий логически, как и вы. И моя логика подсказывает мне, что у нас, потомков римлян, коммунизм не приживется. Вот так! И если нам придется с ними бороться, мы будем на одних и тех же баррикадах.

Вконец выведенный из себя Василиу снова почувствовал, что здесь не все чисто, что он легко дал провести себя.

Негодование его было столь велико, что ему захотелось на ком-нибудь сорвать зло. «Эх, дать бы ему пинка!» — думал он, глядя на свои тяжелые сапоги.

Словно приготовившись к драке, он рванул с гвоздя свой ремень и, на ходу подпоясываясь, вышел в соседнюю комнату к профессору.

— Вы совсем не кажетесь удовлетворенным разговором с Сегэрческу, — заметил капитану профессор, внимательно рассматривая его.

— Господин профессор, — озабоченно ответил ему капитан, — я не спрашиваю вас, серьезный ли он человек. Меня интересует, он что, в самом деле беден и у него ничего нет?

— Так говорят. Если не в его интересах распускать подобные слухи.

— Может быть, вы знаете, какую цель он этим преследует?

— Этого я не знаю. Могу сказать вам лишь только, что вы натерпитесь от него.

— Откуда вам это известно?

— Из прошлого, — убежденно ответил старый профессор.

Капитан не осмелился проявлять свое раздражение по этому поводу.

— Знаете, я никогда не позволю себе над кем-либо подсмеиваться, — продолжал профессор, понимая, о чем его спрашивал капитан. — Я имею в виду только случаи из истории. У вас есть время?

— Есть.

— Говорят, один грек, человек острого ума, воинственный по натуре, стал вождем одного племени. Он был признан королем за совершенный им акт героизма, который соответствовал их религиозным верованиям. Они сделали его своим полубогом. Верили в него, в его мудрость, душевную чистоту, так как это было высочайшим даром этих суровых, умеренных в потребностях, справедливых людей. А он ничем не обманывал их надежд, принял их веру, был суровым, праведным и чистым. Одного только они не понимали: зачем раз в год их вождь брал с собой эскорт воинов, оставлял его ждать около стен крепости, в которой он родился, и входил туда один? Через определенное количество дней он выходил из крепости и возвращался к племени таким же суровым, чистым и правдивым. И все верили в него до тех пор, пока один из воинов его охраны случайно не посмотрел внутрь крепости. Он увидел своего вождя, который, смешавшись с толпами пьяниц, вместе с ними и сладострастными вакханками, распевая фривольные песни, предавался разврату. При всей суровости и чистоте, которую он выставлял напоказ, прославляя религию этого племени, помогшую ему стать вождем, он оставался таким же, как и другие представители продажного мира, живущего в разгуле. Вы, вероятно, угадали, — сказал профессор своим обычным назидательным тоном, — это были праздники Диониса, оставшиеся до сего времени в памяти человечества как верх разнузданности людских нравов. Воины, когда он вышел к ним, довезли его с полагающимся ему почетом до своего маленького племени и там от имени суровых и умеренных в потребностях богов покарали его.

29 октября, 14 часов 30 минут

Во дворе казармы стояла послеполуденная тишина. Пожилые солдаты и раненые, которые составляли почти половину части, занимались повседневными делами. Сверхсрочники выходили за ворота, раскуривали папиросы. И только гулкие шаги капитана в пустых помещениях напоминали о том, что здесь военное заведение.

Он открыл дверь, нисколько не удивившись приветствию подскочившего и вытянувшегося в струнку только что дремавшего дневального. Затем он открыл еще одну, на этот раз обитую, дверь и пригласил посетителя в просторную, строго обставленную канцелярию.

— Значит, и вы за тем же? — спросил капитан, вешая портупею на крючок.

Он даже не старался скрыть горькое разочарование.

Дрэган украдкой взглянул на него и быстро спросил:

— Почему вы говорите «и вы»? Разве кто-нибудь уже приходил?

— Да, стоило только мне прибыть с полком в город. Не хочу скрывать, я удивлен. — Тон офицера ясно показывал его отношение к тем, о ком шла речь.

И вдруг капитан понял, что его посетитель может расценить эти его слова как «Не хотите ли вы выйти вон?». При этой мысли он заставил себя быть несколько гостеприимнее и улыбнулся Дрэгану.

— С вами я с удовольствием побеседую, так как нас связывают приятные воспоминания. Первый день после освобождения… Мы оба хотели поддать немцам жару. Вы тогда чудом спаслись от смертной казни… Но теперь, знаете, я полностью разочаровался.

Дрэган не мог знать, что такое поведение капитана — это реакция на то, что произошло полчаса назад между Василиу и Сегэрческу. Дрэган следил за размашистыми движениями, серьезным тоном офицера, который со знанием дела объяснял дневальному, как приготовить хороший кофе из суррогата. Капитан, замещая командира полка — полковника, прекрасно чувствовал себя в строго обставленной канцелярии, и Дрэган видел это.

— По всему видно, вам здесь хорошо, вы же теперь самый старший по чину, — заметил Дрэган.

— Да провались оно ко всем чертям! — ответил капитан, не понимая, на что тот намекает. — Как тут может быть хорошо, господин Дрэган? Вы же знаете, какой я невезучий человек! Четыре года я ждал возможности повоевать против немцев, а когда пришло время, мы с вами проплутали в поисках какого-то профессора-изобретателя. Когда же я вернулся в часть, мне приказали руководить отправкой части на фронт. Наконец-то! Но в первом же бою меня ранило, я попал в госпиталь, там связали мои косточки проволочкой, и вот пожалуйста! Теперь меня послали начальником тыла полка, и я узнаю о положении на фронте только из газет… — Он печально махнул здоровой рукой, и на его лице отразилось разочарование.

Его звучный голос в этом казенном помещении потерял свои оттенки и казался каким-то чужим.

Хорошенько прикинув, что к чему, Дрэган решил, что пришел момент посыпать раны солью:

— А разве у нас здесь не хватает «боев»?

— «Боев»?! Ха! Бой!..

Капитан встал, отшвырнул стул и подошел к нему. Дрэган заметил, что теперь на нем была более аккуратно пригнанная форма, чем в тот раз, когда увидел его впервые. Правда, выглядел он состарившимся, разочарованным, в нем не было прежней энергии и страсти.

— Господин Дрэган, я вас знаю как серьезного человека. Меня произвели в капитаны, дали должность майора, но, поверьте, я был бы в тысячу раз счастливее, если бы меня не повышали в звании и оставили бы на передовой!

Дрэгану временами казалось, что перед ним прежний Василиу, с которым он в первые дни освобождения мотался по городу. Правда, тогда он выглядел более молодым и восторженным. Теперь же он казался анемичным, враждебным ко всему. Дрэган сощурил глаза и, недовольный собой, испуганно спросил себя: «А уж не ошибся ли ты, Дрэган, тогда?!» Некоторое мгновение он размышлял, но в ушах у него звучала фраза, которую он сказал на активе: «Если это тот самый Василиу, которого я знал, то пошлите меня туда, товарищи, где находится этот человек!»

Дневальный принес кофе в солдатских эмалированных кружках. Василиу пригласил Дрэгана за стол.

— И что же, господин капитан, вы так уж боитесь, что война кончится? — спросил Дрэган. Он попытался было слегка подшутить над капитаном. Но капитан не воспринял шутки. Он что-то прикинул в уме и нервно щелкнул пальцами. — Вы правы, — продолжал Дрэган с оттенком легкой иронии. — Такой случай уж более не подвернется. Мы задумали покончить с войнами и приняться за работу, за строительство.

Слова эти произвели неожиданное впечатление на капитана. Сквозь очки было заметно, как заблестели его глаза. Он большими тяжелыми шагами подошел к стулу, на котором сидел Дрэган.

— Знаете, скажу вам честно: тогда, в тот день после освобождения, вы зажгли во мне искру и я начал кое во что верить. Мне показалось, что я увидел людей, которые своими мыслями близки мне. Вы помните, как я загорелся, когда мы арестовали полковника, терроризировавшего рабочих? Теперь же вы потушили во мне эту искру и показали, что вы, как две капли воды, похожи на обыкновенных политиканов. Стыдно, господин Дрэган! — заключил он зло, с оттенком горького торжества, как оскорбленный в лучших чувствах человек, решивший использовать момент для отместки. — Мне приятно сознавать, что вы пытаетесь доказать, что дело обстоит не так, как я думал.

Дрэган нахмурился. Такое злое чувство мщения, пустые, вызывающие боль слова встречаются только у женщин, которые любили и оказались обманутыми, или у людей, которые питали к кому-нибудь доверие и оказались преданными.

Василиу страстно продолжал свою мысль:

— Господин Дрэган, я совсем не собираюсь шутить. Вы знаете мое мнение: вы для меня были «красной опасностью», и не более. Это мне запало в голову. Потом вы мне показались человеком, который не дает мне возможности расквитаться с немцами. Когда же впервые во время той маленькой миссии, которую мы оба выполняли, я узнал о вашей цели, я задумался. Помните? Я сказал, что высоко ценю ваши планы. У меня было такое впечатление, что я наконец нашел ту партию, которая хочет что-то сделать для этой страны. Если в день захвата власти вы ищете того самого профессора, значит, на следующей неделе вы возьметесь за дело, будете воздвигать заводы, гидростанции или что-то еще более необходимое для этого народа. Как вдруг все ваше благородство испарилось и вы влезли в политическую борьбу, для того чтобы выхватить у других партий кость послаще и побольше!

Он грустно покачал головой, как обманутый и разочаровавшийся во многом человек, как человек, который по праву делает столь суровое порицание.

Дрэган отрицательно мотнул головой, ухватив рукой подбородок, что было признаком особого волнения. И вдруг он бросил взгляд на капитана и сухо и властно спросил его тоном человека, который знает то, чего не понимает собеседник:

— Тогда вы мне скажите одну вещь: как же мы можем все это претворить в жизнь, если нам ставят столько палок в колеса?

— А вы полагали вам их не будут ставить?

Василиу был настроен прямо-таки неприязненно.

И Дрэган ожесточился, в его голосе прозвучали нотки укоризны, словно капитан должен был бы все понимать, но не понимает нарочно. Его широкая грудь заходила ходуном.

— Как же мы можем все это выполнить, если у нас нет власти?

С презрением и озлобленностью, с чувством явного превосходства капитан взглянул на него, словно желая сказать: «А я думал, что ты стоишь много больше».

— Господин Дрэган, я человек из крестьянской семьи, которую политиканы обманывали из поколения в поколение! Со мной это дело не пройдет.

Именно это вывело Дрэгана из себя.

— Что не пройдет? Мы хотим провести аграрную реформу, а нам мешают! Вы и подобные вам могли и должны нам помочь, а вы стоите в стороне!

Дрэган задел больное место капитана.

— Аграрная реформа, — проговорил Василиу. — На фронте я беседовал со своими солдатами об этом и всегда твердил им, чтобы они не строили на этот счет никаких иллюзий. И знаете почему? — Он поднял глаза, и они снова оживились, стали молодыми. — Господин Дрэган, я вам уже говорил: я первый из нашей семьи, кого зовут Василиу. Когда я учился в лицее, я прибавил это окончание к своему имени Василе. Поезжайте в мое село, это совсем недалеко отсюда, и найдете много таких Василе, в том числе и моего отца. Правда, некоторые из рода Василе были наделены землей после той войны. Но пойдите и посмотрите, осталось ли у них от этого что-нибудь. В том числе и у отца. Нашли определенную форму дать землю, а чтобы отобрать ее, нашли десятки других форм. Вот почему я не верю словам и, как видите, должен был не верить даже фактам. Политика? Я сделал бы все возможное, чтобы ее уничтожить. Так что вы не рассчитывайте на мою, именно мою, помощь в политической борьбе.

Дрэган хотел что-то возразить и даже сделал движение своей тяжелой рукой, чтобы перебить его, но капитан не дал ему говорить.

— Постойте… Уж коли мы завели об этом речь, надо все договорить до конца. Мне бы хотелось, чтобы вы поняли, что при столь высокой ответственности, которая возложена на меня благодаря занимаемому мной посту… — Дрэган при этих словах еще раз отметил, что Василиу не прочь подчеркнуть лишний раз полученные им звания, должность или власть, — мне хотелось бы сохранить определенную порядочность по отношению к своим предкам, хотя я и возвысился над крестьянином-лапотником, но у меня нет желания переходить в противоположный лагерь, который эксплуатирует этого лапотника. Вы понимаете меня?

— Не только понимаю, но и считаю, что это просто отлично.

Капитана не удивили эти слова, произнесенные Дрэганом с необычайной искренностью. С чувством собственного достоинства, как человек, понимающий абсолютную правильность занятой им позиции, он произнес:

— Любой честный человек поступит только так! А по моему мнению, вы честный человек. Мне понравилось, как вы вели себя и как говорили тогда, когда мы искали профессора. Благодаря вам я начал верить в вашу партию. Потом, когда я прибыл на фронт, мне понравилась работа ваших политработников, которые знали, как поднять настроение бойцов, и умели их воспитывать. В госпитале мне пришлось лежать с одним коммунистом. Он пришелся мне по душе. Но, поверьте, я говорю искренне, с тех пор как я начал наблюдать за повседневной жизнью, читать газеты, видеть то, что происходит вокруг, я разочаровался. Зачем вам, господин Дрэган, влезать в эту грязную политику? Зачем вам драться с царанистами и либералами, люди и так давно знают, что они всегда были мошенниками!

Дрэгана начинало бесить это непонимание.

— А вы хотите, господин капитан, чтобы эти люди сами пришли к нам и попросили бы нас взять власть в свои руки? — В это мгновение Дрэган вспомнил слова капитана, сказанные когда-то:. «С такими не договоришься: они говорят на другом языке!» И он глубоко вздохнул: — Господин капитан, трудненько нам будет договориться!

— Я бы сказал, мы совсем не договоримся! — Глаза капитана за стеклами очков сверкали недобро и надменно.

— Господин капитан, без политики не обойтись. Все зависит от того, какую политику, как и в чьих интересах проводят.

Снова та же скучающая улыбка, те же разочаровывающие движения длинных пальцев при всей общей благожелательности тона разговора, которые приводили Дрэгана в замешательство, заставляли его чувствовать себя маленьким, неловким, возбуждали недовольство своими собственными аргументами. И в то же время Василиу подавлял его своей доброжелательностью, которая свойственна лишенному всяких иллюзий человеку, помнящему лишь о хороших отношениях, существовавших между ними когда-то.

— Нельзя, господин капитан, сейчас никак нельзя без политики! — настаивал Дрэган, словно желая сказать: «Да пойми же ты, черт возьми, наконец!»

— У меня целый час находился вице-председатель национально-либеральной партии. И я обязан был быть гостеприимным.

Дрэган живо представил себе ситуацию и не смог удержаться от улыбки.

— Ну и что?

Однако Василиу не понял вопроса, потому что не хотел понимать. В его упорстве выражался протест против своего собственного поведения во время визита Сегэрческу. Более того, ему не хотелось уступать, не хотелось, чтобы его опять подмяли неожиданностью ситуации, притворно польстив, как несмышленышу, якобы владеющему силой. Этого он больше всего боялся, потому и отвечал скупо и зло. Иногда он начинал это понимать и тогда мысленно говорил Дрэгану, словно адресуясь Сегэрческу: «Нет, нет, батенька, на эту удочку вы меня не поймаете!»

О, если бы Дрэган знал, что, обращаясь к нему, Василиу имел в виду Сегэрческу, что он ставил его на одну доску с Сегэрческу! Плохо пришлось бы тогда капитану! Но этот массивный грузчик при всей его суровости мог тут же тепло улыбнуться, что свидетельствовало о его чувствительной натуре, о том, что он пришел к капитану с чистым сердцем. Встретившись с Василиу после перерыва, он хорошо отнесся к нему. Как-никак это был первый человек, с которым Дрэган выполнял свое задание сразу же после того, как спасся от расстрела. Это был первый человек, рядом с которым он почувствовал себя живым, свободным и активным. Более того, рядом с этим человеком он ощутил, что сбылась главная его мечта и надежда: он получил свободу решать, как ему поступать, как жить. Вот почему он обращался к Василиу как к старому другу, от которого вправе был ожидать большего понимания. Вот почему Дрэган корил его, как старого друга, который сделал что-то не то…

Громкий голос капитана, возражавшего ему, вернул Дрэгана к реальности:

— Нет, можно обойтись и без политики!.. Более развитое общество именно и должно понять, что можно обойтись без политики. Если вы занялись политикой, значит, вы все в той или иной степени стали похожи на Танашоку.

— Вы знаете Танашоку? — становясь подозрительным, спросил Дрэган.

— Начал узнавать. И даже, я бы сказал, он меня чрезвычайно заинтересовал.

— Тогда… — Лицо грузчика побагровело. Он угрожающе насупился, словно желая сказать: «Теперь я тебя понял!»

— Да постойте же, чего это вы? Нас ведь связывает и нечто другое! — капитан заговорил мягче. — Я сказал, что он меня заинтересовал, и не более. Иначе говоря, мне хотелось бы вас спросить, кто он и что делает.

— Кто он и что делает? — недовольно пробурчал Дрэган и вдруг ответил: — А я вам расскажу! Это я еще от отца слышал!

Он уселся на стул поудобнее, громко отхлебнул кофе из кружки и, вытащив огромные, как луковица, карманные часы, проговорил скорее для себя, чем для кого-либо:

— Меня ждут в уездном комитете партии! У меня осталось четверть часа, но я все равно расскажу! Так вот, Танашока — это человек, которого все боятся. В конце прошлого века он был совсем другим человеком. Здешние рабочие тогда были хорошо организованы. Танашока стал председателем корпорации портовых рабочих, так как это была смешанная организация рабочих и работодателей. У меня и сейчас дома есть карточка, на которой сфотографировано много празднично одетых людей в шляпах, в рубашках со стоячими воротничками. Они сидят на траве, на стульях, словно в хоре. Одним словом, как на всех памятных фотографиях того времени. Было это на Первое мая, мой отец стоял как раз позади Танашоки. Рабочие в то время боролись за свободу и права. Танашока был представителем низших слоев общества. Он организовал кредитную кассу для рабочих. А когда его поймали на воровстве и потребовали отчета, он послал против рабочих жандармов под предлогом, что те бунтуют. Вот каков Танашока, которого таким теперь уже никто и не помнит. Но мой отец и его друзья знали проделки Танашоки. Они-то его не считали уважаемым господином, как сейчас. Они и относились к нему как к вору. Теперь мы воспринимаем его по-другому — как крупного хозяина и еще черт знает как. А тогда люди ненавидели его как обычного мошенника, вы понимаете?

— Но почему его не разоблачили? Как вы объясняете его авторитет?

— Деньги — его сила. Ведь люди в течение полустолетия привыкли на него работать, зависеть от него. Власть была в его руках, цены мелких торговцев и хозяев тоже устанавливались им.

— Умен!

— А то как же! Страшный человек! Хитер как черт! — И вдруг сердито остановился, пытаясь что-то вспомнить. — Так зачем я пришел к вам?! Пришел вас предупредить, вот зачем! Если я не сделаю это, они купят вас так, что вы и не заметите!

— Меня никто не купит! — возразил капитан с подчеркнутым достоинством.

— Купят! Даже и не заметите, как купят! — Ему показалось, что где-то в глубине души капитан боится того же, так как Василиу, вместо того чтобы категорично это отвергнуть, спросил:

— А Сегэрческу вы знаете?

— А что, он был у вас, верно? — Дрэган остановил на капитане пристальный взгляд своих маленьких умных глаз. Капитан молчал, словно набрал в рот воды. — Был и просил вас обеспечить помощь, так? — настаивал Дрэган.

Капитан внимательно рассматривал свои пальцы, ногти, линии ладони. Он делал это так сосредоточенно, что Дрэган не выдержал и разразился громким смехом, полным, однако, скрытого доброжелательства.

— Был и вас обошел на вороных, поплакался вам в жилетку, верно?..

Поглядывая на него из-под нахмуренных бровей, Василиу сказал почти угрожающе:

— Не смейтесь! Вы просите того же!

— Так уж и того же!

— Для меня это одно и то же, если хотите знать, — сказал Василиу, сознавая, что обманывает или пытается оправдать себя. — Если хотите знать, Сегэрческу я выставил за дверь!

— Выгнали?! Сегэрческу — это же важная персона, пользующаяся большим авторитетом. Неужели у вас хватило храбрости? — Потом, снова посмотрев на свои большие часы с потертой металлической крышкой, Дрэган добавил: — А чего же меня не выгоняете?!

Офицер на какой-то момент опустил голову, потом поднял ее и честно ответил:

— Хотите знать почему? Так вот, я и сам себя спрашиваю об этом. Кого-нибудь другого я выставил бы вон не раздумывая. А сейчас у меня возникла потребность как-то оправдать себя перед вами. У меня такое впечатление, что в вас есть что-то особенное…

Дрэган улыбнулся и возразил:

— Я простой портовый рабочий без образования, господин капитан. Без образования! Все, что я вам говорю, я говорю по убеждению, так как испытал на собственной шкуре. Сегэрческу умен, тонок. Он их мозг. Но Сегэрческу эксплуататор. Умеет, дьявол его побрал, извлекать пользу из всего! В то время как я всю жизнь жил собственным трудом!..

— Сегэрческу беден. Он говорит, что у него, кроме дома и жалованья, ничего нет.

— Сегэрческу — это самый изворотливый ум, который знает, как повернуть и вывернуть!

— Вы, кажется, говорили о Танашоке.

— Это человек иного плана. Танашока вершит делами, находясь в тени. Он никогда не выходит из дому. Кое-кто говорит, что он вообще не существует. В то время как Сегэрческу во плоти, активен, всюду появляется… Сегэрческу — сила Танашоки в действии.

— Вы видели когда-нибудь Танашоку?

— После войны, всего один раз.

— Когда?

— Когда он защищал, как свидетель, своего секретаря Алексе, которого хотели осудить на смертную казнь, но не было доказательств.

— А за что же судили Алексе?

— Алексе получил партийное задание стать активным членом партии Танашоки, чтобы знать обо всех их замыслах. У него, как секретаря уездного комитета коммунистической партии, было конспиративное имя, и полиция сбилась с ног, выискивая главу здешних коммунистов. Когда же они его схватили, у них не оказалось достаточно улик, и к тому же Танашока, выступая свидетелем, заявил, что Алексе — активный член его партии. Кто такой Алексе на самом деле, он узнал всего несколько месяцев назад! Как он это пережил, не знаю!

— Понятно. Значит, вы месите одну и ту же грязь?

— Да как вам могло прийти такое в голову?!

— Это политиканство, господин Дрэган. Политиканство! Не представляю, что может быть хуже этого…

Взглянув снова на свои часы, Дрэган попытался объяснить капитану разницу, которая, по его мнению, была столь очевидна.

Капитан вежливо выслушал его, а потом, словно бы не услышав того, о чем говорил Дрэган, уточнил:

— Весьма возможно, но я не верю этому. Я верю только своим собственным чувствам, господин Дрэган.

Он посмотрел прямо в лицо собеседнику. Дрэган теперь понял, почему этот серьезный, со сверкающим взглядом офицер столько говорит о самом себе, о своем мнении, об оценках, почему он так хорошо себя чувствует в этой должности, почему он с таким знанием дела объяснял дневальному, как делается суррогатный кофе. Делал он это потому, что у него не было никаких твердых убеждений. Он чувствовал их отсутствие, но ему не хотелось в этом признаваться… Детальное объяснение рецепта стоявшему навытяжку дневальному должно было создать определенное впечатление о его рассудительности.

Дрэган, как всегда в период обдумывания какого-либо плана, усиленно тер рукой подбородок.

— Жаль. Надо идти. Меня заждались в уездном комитете…

Его маленькие глаза со вниманием смотрели на капитана: «Что он сказал бы, если бы узнал, что именно в это мгновение мы собираем людей, чтобы пойти на приступ и захватить городскую управу? Что он сказал бы?»

— Не сердитесь, — проговорил Василиу. — Я не могу переступить через собственные убеждения. Это не означает, что я не сохраню о вас приятное воспоминание. Кстати, как та девушка… с большими глазами? Знаете, никак не могу вспомнить их цвет! Вы же знаете, о ком я говорю.

— Знаю, как же не знать! — пробурчал Дрэган, быстро выходя в коридор казармы, словно желая поскорее избавиться от дальнейших расспросов.

— Сегодня утром я ее видел. Я входил в город со своей знаменитой, потрепанной в боях частью, и первым знакомым человеком, которого я встретил, была она.

— Где это было? — спросил Дрэган, не в силах сдержаться.

— Не помню. Но это не имеет значения! Вы говорили, что она химера, не так ли?!

— Должно быть, химера, — ответил Дрэган. — Я ее тоже с тех пор более не видел. Но сегодня, кажется, это все-таки была она…

— А я вам так завидовал, у вас было столько времени!

— Столько времени для чего?

Пришла очередь Дрэгана стать ворчливым и замкнутым. Он торопливо шел по коридору казармы, словно стремясь поскорее избавиться от начатого разговора. Но капитан не отставал от него, не давал возможности прекратить беседу.

— Но почему?.. У вас были все шансы на большую любовь, господин Дрэган, на потрясающую любовь!

— Это была химера, — ответил Дрэган, желая побыстрее избавиться от навязчивости капитана.

Василиу повеселел:

— Совершенно верно!.. Это была химера вашей смерти, как вы тогда выражались! — И словно раздумывая над чем-то, добавил: — Но какие у нее были большие и грустные глаза! Я больше никогда не видел таких глаз, никогда!

Дрэган остановился в воротах, услышав внезапное щелканье каблуков часового, и спросил капитана, как на допросе:

— Где вы видели ее?! Вы не можете не вспомнить! Прошу вас, вспомните, где вы ее видели!

Капитан несколько отстранился от него, удивленный импульсивностью Дрэгана.

29 октября, 15 часов 20 минут

Дрэган шел быстро, погрузившись в свои размышления. Он спешил, а мысли его были заняты поведением капитана, который хотя и показался ему спорщиком, но оставил впечатление цельного человека.

Дрэгану было жаль, что не удалось перетянуть капитана на свою сторону, побороть его упрямое недоверие, которое не позволяло капитану правильно понять ситуацию. А он, Дрэган, ощущал себя душевно привязанным к Василиу и чувствовал, что надо было поговорить по-другому, серьезно, чтобы все стало ясно.

Он почти бежал, думая об этом, и вдруг споткнулся обо что-то. «Что такое?» — пробурчал он удивленно и тут увидел мальчишку.

— Костикэ!

С кляпом во рту, крепко связанный, парень, тараща глаза, пытался что-то сказать.

— Черт возьми, ну и дела! — Дрэган хотел развязать его, но вспомнил, что надо спешить. Он подбросил связанного мальчишку, словно пушинку, закинул на плечо и, на ходу вырвав кляп из его рта, потащил Костикэ на себе.

— Кто тебя связал?

— Реакционеры, дядя Дрэган… Они закрыли мне ладонью глаза, но я их все равно узнаю!

Мальчишка повернул к нему свое измученное, озлобленное лицо и продолжал:

— Я был на площади, когда они хотели избить тебя!

— Так, значит, хотели, — пробурчал Дрэган, устраивая свою ношу поудобнее, и прибавил шагу.

— Но ты не захотел драться. — И он резко поглядел на Дрэгана. — Зато я, прежде чем они сбили меня с ног, раза три пнул их ногой. Ты что, и вправду боишься с ними драться?

— Может, и боюсь!

Связанный, как тюк, Костикэ, однако, обрел свою обычную дерзкую манеру разговора, которая помогала ему опередить всякого, кто захотел бы над ним посмеяться.

— Ты их не боишься, это я понял. Ты чего-то задумал. — Он посмотрел ему прямо в глаза. — Ну скажи, прав я? Ты чего-то задумал. А мне-то чего задумывать?.. Вот я с ними и схватился. Одного укусил за ухо, так что отметина теперь будет… Они меня связали и сунули за пазуху лягушку, поэтому я и потерял сознание. Но я думаю, лягушку они приготовили совсем не для меня. Для кого-то посолиднее. Ха-ха! А что скажешь, если это они приготовили для тебя, а?

Дрэган осторожно переложил мальчишку на другое плечо, не обращая внимания на любопытные взгляды людей из окон.

— Может быть. Тогда считай, что я твой должник.

— А если будешь должником, — продолжал говорить паренек, — то, когда придете к власти, как все говорят в городе, сделай меня директором сиротского дома, чтобы я был старше госпожи префектши, госпожи Боя и мадам Матильды…

— А зачем тебе это?

— Как зачем? Для того чтобы и мы когда-нибудь хорошо ели. Мадам Матильда, эта сухая вобла, дает нам на весь день лишь миску ячневой каши, а госпожа префектша приходит и выводит нас во двор, чтобы мы кричали ей «целуем ручки», а в это время госпожа Боя раздает всем по пакетику сахара. Раньше меня не хотели пускать продавать газеты.

— Ну и как же ты туда попал? — спросил Дрэган, решив скоротать в разговоре длинный путь.

— А так! Во время бомбардировки меня ранило осколком, а когда его вытащили, меня отвели в сиротский дом, и там мне пришлось учить закон божий. Тогда я убежал на живодерню. Ой какие там злые люди, как черти! Я видел, как режут собак… А с тех пор как я стал газетчиком, я вернулся в сиротский дом. Мадам Матильда ничего не говорит, но я к их жратве не притрагиваюсь… Поэтому и прошу не для себя, а для других. Если можешь, сделай меня директором над ними… Клянусь тебе, я заставлю жену префекта наизусть выучить закон божий…

— Эй, Костикэ, а у тебя что, никого нет из родных?

Мальчишка кивнул головой так, словно в этом не могло быть сомнений.

— А почему ты выкрикиваешь только заголовки из газеты «Скынтейя»? Кто тебя научил?

— Никто! Это дело коммерческое…

— Как коммерческое?!

— А очень просто! Если я продаю газеты в низине у порта, я не понесу их к богачам. Тогда что же мне кричать, как не эти заглавия?! Кричу то, что интересует моих клиентов!..

В уездном комитете все были в сборе.

— Давай, Дрэган, скорее! Алексе тебя все время спрашивает.

Дрэган осторожно положил свою ношу и сказал:

— Развяжите его!

— Чего это с ним? — удивленно спросили встретившие его товарищи.

— Развяжите! — повторил Дрэган, глядя на секретаря и закуривая папироску. В этот момент он почувствовал, как кто-то ударил его по плечу. Это был Костикэ, которого уже развязали, с ребячьим, но уже повзрослевшим лицом, внимательный, осторожный, лукавый.

— Дядя Дрэган, знаешь, я такую же марку курю.

Дрэган не успел решить, то ли ему умилиться этим, то ли возразить. Пришел Алексе и сказал:

— Дрэган, в соответствии с приказом в пять часов мы должны быть в примэрии. Тебе созывать рабочих порта, а в колонне пойдешь рядом с Никулае, председателем!

29 октября, 15 часов 50 минут

Сначала старый Никулае встал впереди, рядом с теми, кто нес знамена. Но товарищи решили, что из примэрии могут стрелять, и потому передвинули его в середину, между Дрэганом и Тебейкэ.

Он безропотно подчинился общему желанию, смутившись при этом, как ребенок.

— Эй, дядя Никулае, не сложишь ли ты нам стихи? — обратился к нему Дрэган, тяжело ступая рядом с ним своими новыми ботинками, очень уж новыми по сравнению со старой, подшитой и подлатанной, шинелью.

— Не могу, Дрэган, не до стихов теперь, — серьезно ответил старик. — Я вот что думаю, черт возьми. Сначала надо делать так, чтобы эти люди поняли, что не зря притащились сюда ставить примарем кого-то из наших.

Сразу было видно, что старику неудобно говорить о самом себе.

— Что станешь делать, дядя Никулае? — вмешался Тебейкэ в разговор. — Арестуешь спекулянтов?

— Арестовать? Ладно, сделаю и это! — Круглые глава старика блеснули. — Но по какому праву?

— Как по какому праву? После того как с нас содрали столько шкур…

— Так может говорить только недовольный гражданин. Но имей в виду: когда в твоих руках власть — прежде чем судить, надо взвесить все так и этак. Арестовать легче всего. А вот как сделать это? Может, сначала потребовать снизить цены? А уж если не согласятся, тогда и арестовать. Я человек старый, и, честное слово, у меня от волнения руки трясутся, как бы не сделать какую-нибудь глупость.

Дрэган слушал его внимательно. Он с удовлетворением кивал своей огромной головой, и было заметно, что его восхищает мудрость старика. Он бросал суровый взгляд на Тебейкэ, когда тот говорил что-нибудь не к месту, и снова с восхищением поворачивался к Никулае.

Они двигались вместе с колонной демонстрантов к площади, на которую выходила улица. Старые узенькие, высокие дома с вышедшими из моды архитектурными украшениями казались каменными берегами, между которыми текла нескончаемая людская река из стариков и молодых, женщин и мужчин. Одни шли нахмуренные, другие — бодрые от сознания той опасности, которая их поджидала, или долга, который им предстояло выполнить. У людей, слившихся в единый поток, была одна мысль: в толпе не так страшно. Одни все еще не были уверены в затеянном, другие были полны революционного задора, третьи, спокойно воспринимающие происходящее, и составляли то единство, которое заставляло их понимать, что они не должны останавливаться. Да этого они уже и не могли бы сделать.

Из окон домов на них смотрели жители города. Из многих подъездов выходили люди и присоединялись к демонстрантам. Колонны становились все многолюднее. Среди демонстрантов шли токари и механики, грузчики и сварщики, клепальщики и моряки, учащиеся лицея и женщины с детьми на руках, демобилизованные солдаты и крестьяне предместья, инвалиды и каменщики, типографские рабочие и учителя, чистильщики обуви и железнодорожники.

— Землю — крестьянам! Даешь народное правительство! Даешь народное правительство!..

По тротуару, засунув руки в карманы, рядом с колонной шел Кокорич. Спотыкаясь о ступеньки входных лестниц, он брел вдоль стен домов, как собачонка, боясь приблизиться к колонне.

А колонна текла мимо него вниз по склону. В глазах людей светилась надежда. Какой-то маляр в измазанной известью военной фуражке шел рядом с крупной женщиной в черной шали и все время кричал тоненьким голосом:

— Я не верю в коммунистов, да и в других тоже, так что да поможет нам бог!..

— Кончилась война, а голод все сильнее!.. Почему так? — поддакивала женщина. В ее больших глазах была глубокая озабоченность и страх.

— Поясок подтянем потуже! — орал какой-то верзила в летней бескозырке американского матроса. Голос его вырывался из общего шума. — Живем от сегодня до завтра, жуем корку хлеба! — И вдруг голос его взорвался гневом: — К черту, а разве не так?! Только где теперь взять хотя бы черствую корку?

— И до войны хозяева делали что им вздумается! — обращался к окружающим фрезеровщик Стайку с судоверфи. — Меня выгнали, выбросили на улицу.

— У вас еще хорошо, вы боретесь с хозяевами, — перебивая одна другую, заговорили три седые, гладко причесанные учительницы. — А нам государство выдает в качестве жалованья полкило сахару, и некому пожаловаться, иначе сразу же выгонят вон!

— Как думаешь, эти, в примэрии, не поставили пулеметы?

— Ну и что, если и поставили? — Ты думаешь, наши не побеспокоились об этом, думаешь, нас позвали на демонстрацию для того, чтобы мы подставили грудь под пули?!

Балконы домов и вывески магазинов, казалось, скользили над их головами. А людей становилось все больше.

— Слышь, пятьсот лей за одно яйцо!

— Сегодня утром я опять пошел к хозяину, а жена хозяина мне сказала: «У вас теперь профсоюз, вот пусть он вас и кормит. Я закрываю свою мастерскую».

— А что, если в нас начнут стрелять?

— Пусть стреляют, по крайней мере мы знаем, за что боремся…

— Не посмеют, наша партия сильная!

— Думаешь, если поставим примарем коммуниста, они церкви не закроют? Как бы не разгневали еще больше господа бога!

— Пусть закрывают, дяденька, прежде бога еще есть брюхо!..

Старик с худым лицом перекрестился, но пошел с колонной дальше.

— Так, так… Мировая революция! — восклицал слегка перепуганный Кокорич, то там, то тут появляясь в толпе.

— Когда видишь уже организованное кем-то движение, в самый раз поговорить о нем со стороны! — выкрикнул Киру, приблизившись к Кокоричу. — Моя Смаранда в таких случаях всегда говорит: «Когда видишь, что я родила тебе двух близнецов, тебе следует говорить: вылитый отец!..»

— Я говорю со стороны только потому, что вы меня выгнали, — сердито ответил Кокорич, шагая вразвалку, выпятив грудь. И вдруг в нем вспыхнуло неуемное желание учинить скандал. И он заорал: — Меня выгнали вон, это ваше дело! Но кричать вы мне не запретите! Так, так, ребята, ломайте все! К оружию, граждане!

Люди, проходившие мимо, недовольно оглядывали его. Им, голодным, было не до Кокорича.

— С болтовней, Кокорич, далеко не пойдешь! Человека судят по его делам. Ты всегда много орал, устраивал скандалы, демагог!..

Колонна почти достигла площади, но там никого не было видно. Ее пустынность резко контрастировала с людским потоком, который двигался, пересекая улицу, на которой, словно нарисованная тушью, возникла тоненькая фигурка в шляпе с широкими полями.

Это был профессор истории. Щеки его раскраснелись. Он шел рядом с колонной, но не сливался с нею. Профессор смотрел так, будто хотел запечатлеть в памяти все происходящее. Он двинулся следом за Кокоричем, вдоль стен домов.

— Профессор! — закричал Дрэган, увидев его. — Идите с нами!..

Профессор отрицательно покачал головой, продолжая идти по тротуару, но потом раздумал и подошел к Дрэгану, держа под мышкой зонтик.

— Почему вы не хотите присоединиться к нам? — спросил Дрэган.

— Нет-нет, я всего только зритель истории, — взмахнул рукой профессор.

— Тогда чего же не сидите дома? — недовольно буркнул Тебейкэ.

— Дома? — переспросил профессор и, немного поразмыслив, ответил: — Нет, я профессор истории, и мне хочется посмотреть, как делается история. Можете меня гнать, но я все равно никуда не уйду. Когда я был студентом и изучал события, связанные с тысяча семьсот восемьдесят девятым годом и Парижской коммуной, я был готов отдать полжизни за то, чтобы быть очевидцем хотя бы одного из ее многих дней…

Услышав его, Кокорич повернулся. Он был рад найти собеседника.

— Так, профессор, так! К оружию, граждане!

Они шли в ногу с колонной, но чуть в стороне.

— Кокорич, имей в виду, люди с того времени научились кое-чему! — крикнул Никулае.

— Научились? Чему они научились? — возмутился анархист. — Не верить в чистые души, исключать, изгонять их из своих рядов? — И он так выразительно посмотрел на профессора, что тот счел себя изгнанным.

— Нет, нет, — твердил профессор тоненьким, но твердым голоском. — Меня вы не сможете изгнать!.. Моей всегдашней мечтой было самому увидеть, как делается история. Так что у вас нет никакого права меня прогонять! — И он оглядел колонну сердитым взглядом.

— А вас никто и не гонит, господин профессор, — ответил ему Дрэган, стараясь идти с ним в ногу.

Из-за широкой спины Дрэгана высунулся Тебейкэ, непримиримый как всегда.

— Никто вас не гонит, но мы вам ясно заявляем: вы можете быть только или с нами, или против нас! Другого пути нет!

Профессор посмотрел на него недовольными стариковскими глазами, пытаясь разглядеть молодого человека. Его голос задрожал от гнева, как будто Тебейкэ коснулся чего-то святого:

— Нет, нет! Я не могу быть против… Я историк. Тацит, мой учитель, говорит, что история пишется без ненависти и беспристрастно. Да, да… Никого не люблю, но и не испытываю ни к кому ненависти!..

Они пошли дальше, не меняя направления, но все так же в стороне от колонны.

— Мне жаль вас, профессор! — Тебейкэ на мгновение остановился перед ним, с сожалением глядя на него. — Без ненависти, без любви? Тогда чего же остается у вас в жизни?

Мало-помалу профессор отставал.

— Идемте с нами, идемте, профессор, не пожалеете! — приглашал его Дрэган, оглядываясь.

Но профессор снова сделал предостерегающий жест рукой.

Тогда рассердился даже до сих пор восхищавшийся стариком Дрэган. Потирая подбородок, он с презрением произнес:

— Если бы мы все были только зрителями, то, черт возьми, кто же делал бы историю?

Но вот за спиной у них оказался уже последний высокий, узкий, с пузатыми балконами дом, и просторная площадь открылась перед ними. Крики «ура» стали еще громче, люди начали сильнее размахивать трехцветными и красными флагами. Посреди площади возвышался памятник известному поэту, а в глубине ее стояло здание примэрии, построенное в псевдонациональном стиле, с широкими аркадами и многочисленными крышами из красной черепицы.

Колонна внезапно остановилась, и люди стали натыкаться друг на друга. На балконах домов, лестницах и на площади появились одетые в черную форму вооруженные моряки.

На мгновение все замерло, и тут раздался чей-то голос:

— Не посмеют стрелять… Что они, не такие, как мы?

Снова все смолкло, и опять раздался голос:

— Да, но кто-то должен сказать им это!

Старый Никулае почувствовал, как по телу побежали мурашки. Ему захотелось крикнуть: «Братцы, не стреляйте, у нас же общие интересы!» Он стал торопливо пробираться сквозь толпу, и тут позади себя услышал чей-то голос:

— Куда он идет? Остановите его! Не он должен идти, кто-нибудь другой!

Увидев Никулае, Дрэган бросился вслед за ним, расталкивая локтями толпу. Он и сам не заметил, как оказался один на пустом тротуаре.

Со стороны толпы доносился лишь приглушенный шум. Дрэган хорошо видел моряков, их винтовки, направленные на него. На него и Никулае. Старик был немного впереди. «Они меня убьют, — подумал Дрэган, внимательно оглядев здание примэрии. — Как бы там ни было, Никулае людям нужнее, чем я». Дрэган решительно прошел вперед и прикрыл собой председателя.

— Братцы! — закричал он. — Я знаю, вы не станете стрелять, но этого мало! Переходите на нашу сторону! — Он взмахнул одной рукой вверх, в то время как другой с силой толкнул Никулае назад. — Братцы, мы хотим устранить спекуляцию, из-за которой голодают наши семьи, мы хотим сместить тех, кто затягивает проведение в жизнь аграрной реформы, в которой вы и ваши семьи так нуждаются… Братцы! Братцы, в ваших жилах течет такая же кровь, кровь эксплуатируемых, тех, кого нещадно грабят!

29 октября, час атаки

За моряками на площадь ступили пехотинцы. Командовал ими Василиу. Он шел во главе своей части после колонны моряков. Командор, который передал ему приказ генерала, разозлил Василиу. «Свинья, — сердито говорил про себя Василиу, вспоминая, как командор разговаривал с ним. — Какой он мне командир? Я ему не подчинен! В настоящий момент я самый старший в пехотном полку и он для меня никто!»

С такими мыслями он шел во главе пожилых и раненых бойцов, которые безучастно следовали за ним. Он шел, как шел бы любой дисциплинированный военный, выполняющий приказ, не думая о том, что ему предстоит делать.

Но как только он вышел на площадь и увидел толпу, которая заполонила прилегающие улицы, он заволновался.

Василиу в нерешительности остановился и ощупал рукой висящий на ремне пистолет. Когда он посмотрел на лица своих солдат и полностью осознал, зачем они здесь, ему сделалось не по себе. «Может случиться, что я погибну, — подумал он и, стараясь оправдаться, сказал себе: — Но я ничего не стану делать вопреки своим убеждениям. Мною получен приказ окружить здание примэрии. Я окружу ее. Таким образом я воспрепятствую глупой борьбе между политиканами».

— Разомкнуться! — коротко и резко приказал он.

Он почувствовал, что бойцы без желания выполняют его приказ. К этому капитан уже привык. Это его не раздражало и не возбуждало в нем недовольства. Ведь и он получал приказы и должен был их выполнять.

Василиу внимательно следил за солдатами. Может быть, даже слишком внимательно. Взгляд его останавливался на каждом в отдельности. Он понял, для чего это делает: чтобы оттянуть момент, когда нужно будет повернуться к тем, кто подходил, момент, когда ему придется снова взглянуть на толпу, которая теперь, судя по доносившемуся до него шуму, вероятно, заняла всю площадь.

«В конце концов, и мои солдаты такие же бедняки, как и эти люди, — подумал он. — Напрасно Дрэган говорил о каком-то классовом различии!»

И, приведя свои мысли в порядок, чтобы обрести уверенность в себе, он повернулся к площади. Толпа все прибывала. Она теснилась, сжималась, подталкивала стоящих впереди. А сзади подходили все новые и новые люди. Возбужденные лица, не похожие одно на другое, взволнованные глаза, выкрикивающие слова протеста рты, размахивающие в воздухе руки — все это приближалось к капитану, заполняя то небольшое пространство, которое еще оставалось между его солдатами и людским потоком.

Посреди площади из колонны демонстрантов вышли два человека и пошли навстречу морякам. Они что-то говорили, и их сильные, громкие голоса воодушевляли толпу. Она поддерживала этих двоих, делалась вокруг них все плотнее и плотнее, подхватывала их слова и несла дальше, к солдатам, стоящим на другой стороне площади. Глаза и лица, которые теперь отчетливо различал капитан, еще сильнее выражали ожесточение и недовольство. Он слышал выкрики людей, собравшихся на площади. Постепенно слова стали обретать для него определенный смысл. Они были адресованы прямо солдатам, стоявшим сзади него, словно его совсем не было, словно его присутствие никого не интересовало.

— Эй, братки, мы же такие, как и вы!..

— Что из того, что вы в форме, все равно вы ведь из наших!

— Братцы! Разве вам не хочется быть вместе с нами?

— Эй, вышвырните вон этого долговязого в погонах!

Капитан вздрогнул. Женщина, выкрикнувшая это, продолжала кричать еще что-то. Теперь крики людей, обращенные к солдатам, не оставляли его равнодушным, не проходили мимо ушей. Они звучали ему укором, были похожи на пинки, казались жестокой насмешкой, терзали сердце.

— Сорвите с него погоны, братцы, идите к нам! Вишь какой ловкач выискался! Вместо того чтобы с немцами воевать, приготовился тут в нас стрелять!

— Тебе бы на фронт, красавец, к немцам, а не здесь выхваляться своей храбростью!

Его пригвоздил пристальный взгляд чьих-то недобрых, беспощадных зеленых глаз.

Толпа, глаза, рты, лица, руки людей — все завертелось, перемешалось. У капитана возникло такое чувство, что он похож на мачту, которая шатается под ударами волн. А людская толпа все росла. Временами взгляд капитана выхватывал из нее то какого-нибудь маляра в бумажном, забрызганном известью колпаке, то женщину с побледневшим лицом, то группу идущих вразвалку грузчиков, то худенькую девушку, то дряхлого старика.

— Господин капитан! — услышал он вдруг чей-то голос. — Значит, и вы принадлежите к тем, кто по долгу своему должен сдерживать ход истории!

Капитан вздрогнул, увидев смешную фигурку профессора, которого занесло сюда людской толпой, как ракушку волнами.

— Я… нет, господин профессор, я… — забормотал невнятно капитан.

Но профессор легко дотронулся пальцами до его руки:

— Не надо извиняться! Я лишь констатировал факт. Каждому человеку надлежит сыграть в истории какую-либо роль. На вашу долю выпала более печальная. — И, подхваченный толпой, он исчез так быстро, что Василиу не успел понять, то ли профессор иронизировал над ним с обычным своим простодушием, то ли называл вещи своими именами.

Капитан сделался мрачнее, чем сумрачное осеннее небо. Посыльный передал приказ командора, но капитан не расслышал его.

— Сообщи господину командору, что я сам знаю, как поступить! — произнес он хриплым голосом.

— Солдаты, у нас общие интересы! Нам, как и вам, нужна аграрная реформа! Переходите на нашу сторону!

Капитан вдруг увидел лицо человека, обращающегося к солдатам. Это был Дрэган. Он говорил с солдатами, направляясь прямо к капитану.

— Солдаты, братцы, идите вместе с нами в эту примэрию, занятую господами! Это в ваших интересах! Ваши командиры хотят, чтобы вы стреляли в нас, так как это в их интересах.

«Как? В чьих это интересах? И кто говорит это, неужели сам Дрэган? В его, капитана Василиу, интересах стрелять по этим людям?.. Нет у него такого интереса! Но ведь они убеждены, что есть… Может быть, в этом заинтересован командор?..»

— Эй, солдаты, слышите, что вам говорят? — подхватил слова Дрэгана еще какой-то человек. — Пошлите к чертовой матери свое офицерье, которое заставляет вас поднять на нас оружие! Какой вам интерес стрелять в нас? Это же им нужно!..

Капитан вцепился взглядом в человека, произнесшего эти слова, и стал пристально следить за ним. Ему хотелось получше разглядеть его, увидеть, кто мог так подумать о нем, капитане Василиу…

Но по мере того как толпа продвигалась вперед, человек медленно удалялся от него.

— Эй, капитан, послушай, что о тебе думают люди!

Кому принадлежит этот иронический и в то же самое время полный укоризны голос? Может, его совести?

Капитан словно очнулся. Ему захотелось не потерять достоинства и уверенности в самом себе, чтобы идущий изнутри голос не корил его. Он посмотрел в черные глаза Дрэгана и решительно сказал:

— Нет, господин Дрэган, я получил приказ окружить примэрию. Вот это я и делаю. — Однако, повернувшись к своим солдатам, он произнес совсем другой приказ: — Кру-гом, шагом марш!.. — И прошел сквозь строй не оглядываясь.

Ошеломленный Дрэган не мог оторвать взгляда от его долговязой фигуры, выражавшей раздражение и надменность. Дрэган следил за капитаном, не смея шевельнуться, до тех пор, пока не осознал всего того, что случилось.

— Ура-а-а! Солдаты ушли! Сюда, братцы, сюда!

Вся толпа хлынула за ним. Теперь люди бежали в противоположную сторону — к примэрии. На моряков уже никто не обращал внимания. Над толпой гремели крики «ура». Дрэган бежал вместе со всеми. Он уже ни о чем не думал, его больше ничто не интересовало. Как он мечтал об этой минуте! Он подхватил многоголосый крик толпы:

— Ура-а-а!

Но вдруг его пронзила мысль: «Не потому ли я радуюсь и кричу больше всех, что сумел проделать брешь в солдатском кордоне, а главное — проникнуть в сознание самого Василиу?»

Он улыбнулся, и ему захотелось сейчас же увидеть Василиу, подать ему руку.

29 октября, тот же час

Толпа шла за Дрэганом. Он ощущал ее за своей спиной, и от этого радостнее становилось на душе. Даже не верилось, что все это происходит наяву, а не во сне.

«Дядя Никулае, я так счастлив! Мы возьмем примэрию штурмом. Я так хочу этого! Поверь, я давно мечтал, чтобы это было именно так!.. Веришь, дядя Никулае? Если я правильно думаю, быть тебе примарем!»

Но он не высказал своих сокровенных мыслей. Он увидел, что толпа заполнила всю площадь. Это было величественное зрелище. Потрясающая картина. Море голов. И он во главе людей. Однако Дрэган не представлял себе, каким внушительным окажется зрелище, когда народ займет всю площадь.

«Может быть, и она здесь?» — подумал Дрэган, окинув взглядом всю площадь. И он заметил ее. Где-то там, в толпе. Он увидел ее смуглое тонкое лицо византийского типа, высокий лоб, большие глаза, четко очерченные губы. Она что-то говорила. Конечно, она кричала ему, звала вперед, подбадривала его.

Но по движению губ он не мог разобрать ее слов. Гораздо больше говорили ему глаза девушки. Их золотистый убаюкивающий свет как бы одобрял: «Видишь, Дрэган, ты добился своего!» И было непонятно, зовет ли она его к себе или подбадривает идти вперед.

Дрэган, не понимая точно значения ее слов, рвался вперед. В какую-то долю секунды ему показалось, что он обманулся — эти большие глаза вовсе не светились золотистым светом, а излучали серый мрак, в них вовсе не было теплоты и откровенности, а была скрытность и злоба, как у той старухи, которая посмотрела на него в суде.

Да, это была она, химера его смерти, так как в то же самое мгновение послышался крик:

— Стреляйте в них! Чего стоите? Стреляйте!

Этот вопль огласил всю площадь, С револьвером в руке на ступеньках примэрии появился командор.

— Братцы! — кричал Никулае.

— Стреляйте, чего стоите? — истошно орал командор.

Сжав в руках винтовки, моряки приготовились. Дрэган заметил, как указательные пальцы моряков легли на спусковые крючки, а офицер сердито замахал руками и направил на него ствол револьвера. Дрэган услышал автоматную очередь и подумал: «Попал в меня», но тут же заметил, как кто-то в черной форме бросился на командора и вырвал у него из рук пистолет.

Около Дрэгана кто-то упал — это был Никулае.

Дрэган нагнулся к старику, приподнял его и что-то спросил, но ответа уже не услышал. Кто-то тронул Дрэгана за плечо и сказал:

— Оставь его нам, тебе как можно быстрее надо идти вперед.

Он рванулся, словно подгоняемый голосом, зовущим со ступенек примэрии. Это был голос моряка, вырвавшего пистолет из рук командора:

— Матросы, не стреляйте в своих братьев.

Дрэган, ликуя от радости, бросился к нему.

Толпа с криками рванулась вслед за ним, смешалась с моряками. Люди целовали матросов, качали их.

Сильный ветер поднял на море высокие волны, и они, свирепея, становясь все более огромными, гулко ударялись о берег. А над ними стремительно бежал свистящий ветер. Вспугнутые его ударами, чайки с криком взвивались ввысь. Глухой рев бушующего моря предвещал страшную бурю.

Дрэган оказался около бородатого моряка. Он обнимал и целовал его, пока тот не сказал:

— Постой, товарищ, дай перевяжу, у тебя из плеча течет кровь.

— Кровь? — Только теперь Дрэган понял, что случилось.

— А… дядя Никулае?

— Не знаю, думаю, его убили…

Толпа продолжала напирать, оттирать его к ступенькам примэрии.

Дрэган вырвался из рук моряка и бросился к дверям примэрии. «Мерзавцы, мерзавцы! Они убили дядю Никулае!» Он почувствовал, как от вспыхнувшей ненависти в нем крепнет сила, готовая перевернуть все вверх дном.

Его сильные руки так рванули дубовые двери, что те затрещали. Сзади на него давили тысячи людей.

— Товарищи, товарищи!.. Постойте, товарищи, постойте! — кричал репортер местной газеты Трифу, нацеливаясь объективом своего фотоаппарата. — Товарищи, стойте, не толкайте, товарищи, я хочу запечатлеть этот момент!

Но так как толпа отталкивала его все дальше и дальше в сторону, он снова завопил:

— Ну подождите же!.. — С большим трудом добрался он до Дрэгана. — Товарищ Дрэган, как хорошо, что я тебя нашел! Стой так, возьмись рукой за дверь, я запечатлею этот исторический момент!

Двери заскрипели и резко распахнулись. Толпа бросилась внутрь.

— Товарищ Дрэган, чего же ты не стоишь? Я же фотографирую!

Он схватил Дрэгана за руку. Тот закричал, почувствовав сильную боль в плече, и раздраженно сказал газетчику:

— Умник! Никулае убит! Отстань, говорят тебе!

Пораженный известием, Трифу остановился, открыв от удивления рот. Ветер трепал его клетчатый шарф, обмотанный вокруг шеи.

— Господин Трифу, господин Трифу, — обратился к нему какой-то человек маленького роста. — Господин Трифу, меня послал господин Сегэрческу, он ожидает вас на улице Мирча, дом номер двенадцать.

Газетчик вздрогнул и побледнел.

— Кто? — переспросил он.

— Господин инженер Сегэрческу.

Трифу сглотнул слюну и решительно заявил:

— Я не знаю никакого инженера Сегэрческу! — И быстро отошел, еще плотнее закутываясь в шарф.

Какие-то люди прилаживали репродуктор на шею статуи поэта, тянули провод на балкон примэрии.

А в это время Василиу во главе с остатками полка ускоренным шагом входил в ворота казармы. Во дворе он выстроил всех в шеренгу и посмотрел на солдат так, будто они были ответственны за все.

— Кто из Констанцы, шаг вперед! — приказал он, но не услышал четкого печатного шага, потому что его заглушили крики «ура», донесшиеся с площади. Казалось, что этот рокот доносился откуда-то с низкого свинцово-серого неба. Восклицания, смех, выкрики лозунгов, голоса, усиленные мегафонами, гул толпы — все смешалось в этом послеполуденном воздухе.

«Невероятно, — сказал себе Василиу. — Море, это море собирает в себе отдаленные крики и усиливает их».

29 октября, час суровых вопросов

— Здесь прошло твое детство, твои родители отсюда? А дед и бабка? — засыпал вопросами капитан заросшего бородой солдата преклонного возраста, которого он выбрал среди тех, кто был из этого города.

— Так точно, все мы отсюда, господин капитан!

— Ты знаешь Иоргу Танашоку?

— Все его знают, господин капитан!

— Как он выглядит, где живет?

— Чего? — Солдат смотрел на капитана несколько оторопело, открыв от удивления рот.

— Ты видел, как он выглядит, знаешь, где он живет? Тебе приходилось с ним сталкиваться?

Нет, солдат вовсе не был так глуп. Он искал выхода из затруднительного положения, в котором оказался, ему хотелось избежать опасности, и он попытался отделаться молчанием.

— Ну, говори же!

— Господин капитан, я не вру, я правда не знаю, где он живет. Только не посылайте меня к нему, я все равно не пойду!

Только теперь Василиу все понял. Но он не рассмеялся, как сделал бы это в иной ситуации. Он даже не улыбнулся. Интуиция солдата, почувствовавшего таящуюся опасность, удивила его и заставила говорить с особой серьезностью.

— Не бойся, я не пошлю тебя к нему. Не бойся! — повторял он. — Я и не думал это делать! Я только хотел спросить о нем: ты, старожил этих мест, что знаешь о Танашоке?

— Ничего не знаю, кроме одного: он очень богат! Хозяин! Он решает, дать людям пропитание или нет.

— Ты коммунист? — спросил Василиу.

Солдат решил говорить напрямик. Он вдруг поднял на капитана свои голубые глаза.

— Нет, я не коммунист, — твердо ответил он. — Но уж если меня спросили о Танашоке, так вот что мне хотелось бы рассказать: жил тут один старый нищий, если его поискать, может, и найдется. Все называли его капитаном, то есть капитаном корабля. Старик… Стареньким он должен быть теперь, если еще жив. Думаю, что его нет, а то ему было бы столько же лет, сколько и Танашоке. Но нищему не дожить до такого возраста… Перед войной его все знали в городе. Не было ни одного моряка, который не давал ему выпить или поесть, бывало, что некоторые давали ему даже одежду. Может, и больше давали бы, но он не брал. Он всегда отвечал на это словами о том, что мир вроде бы должен ждать отмщения океана, что океан затопит всех и плавать сможет только тот, у кого будут свободны руки. Из-за этого он ничего не хотел иметь и бродил около порта, как приблудный пес. Чокнутый он был, бедняга, а вечерами, когда боцманские дудки свистели отбой и спускались флаги, всегда оказывался около какого-нибудь корабля и отдавал честь, словно настоящий адмирал. Иногда стоял на камне у плотины и воображал, что принимает парад матросов и кораблей, или бродил по портовым кофейням и рассказывал, как сюда хлынут воды океана для отмщения. Ходил он по всему городу, только к дому Танашоки не приближался. Ничего не говорил, но иногда пьяные моряки сажали его в пролетку, возили по городу, чтобы запутать и отвезти к дому Танашоки. Он это чувствовал даже тогда, когда был сильно пьян, даже если ему завязывали глаза. Как почувствует, немедля убегал. Молча убегал. Говорили, что Танашока сделал его несчастным, что после войны тысяча восемьсот семьдесят седьмого года капитан имел права капитана дальнего плавания. Вот тогда с ним и подружился Танашока. Он купил у англичан в Дунайском обществе старый пароход, нагрузил его пустыми ящиками, чтобы было похоже, что на пароходе товар, посадил кое-каких пассажиров. Танашока знал, что пароход долго не продержится. И действительно, посудина потонула где-то среди греческих островов. Одни говорят, что капитан был соучастником, другие утверждают, что он ничего не знал. Но как бы там ни было, Танашока, который застраховал пароход на большую сумму, получил страховку, а капитан за потопление корабля или за то, что вышел на неисправном судне, был осужден на двенадцать лет, а потом в тюрьме ему добавили еще восемь. Когда он появился в городе, это был уже полупомешанный нищий, а Танашока стал самым богатым человеком. Говорят, что с тех пор, как нищий появился, Танашока не выходит в город. Сидит в своем проклятом доме, бродит по комнатам, гуляет на террасе и обдумывает свои темные делишки. Так говорят люди. У Танашоки было много врагов, которых он боялся. Может, они уже умерли, но только он не уверен в этом и поэтому не выходит из дому. Вот так, господин капитан, если хотите знать о Танашоке. Он был хозяином, и от его когтей не спрячешься. Ну а сегодня, когда я увидел, как собрался весь народ и захватил примэрию. Эх, господин капитан, меняется жизнь!

Солдат замолчал, и Василиу ни с того ни с сего спросил его:

— Скажи, это мне только кажется или ты тоже слышишь шум собравшихся на площади?

Солдат даже не стал прислушиваться и ответил с полной уверенностью:

— Слышу и я, господин капитан, как не слышать! Ревет как море.

— По всему городу разносится, правда?!

В голубых глазах солдата вспыхнул странный огонек, настороживший капитана.

— Этот рев не скоро утихнет, господин капитан. Он как море зимой — если начнет реветь, так надолго!

II

ВЛАСТЬ

29 октября, 17 часов 01 минута

Киру толкнул дверь примэрии, и она резко распахнулась. С автоматом на груди, гордо откинув голову, четко отбивая шаг, он подошел к столу товарища Алексе.

Секретарь фыркнул от смеха:

— Вот шутник! Чтоб тебя!.. Строевой подготовочки захотелось, а?

— Честное слово, захотелось, товарищ Алексе! До всего мне теперь охота! Да и как же… как же не хотеть, если власть теперь в наших руках?! Товарищ Алексе, приказывай! Киру сделает для тебя все! Если надо, бриг «Мирча» на спине притащу прямо на площадь, под самый нос статуи! Как бы там ни было, при моей бедной жизни я не потерял нужного направления. Власть! Вот она, наша власть! Здесь наша власть! — И, став серьезнее, уточнил: — Решено! Призовем спекулянтов к порядку, чтобы у моих близнецов, да и у всех детей в мире, было все!

Секретарь смотрел на него восхищенно. На измученном продолговатом, с острыми чертами лице товарища Алексе засветилась радостная улыбка. Он видел перед собой человека, почувствовавшего свою силу. Этот монолог счастливого, уверенного в себе маленького, приземистого котельщика настолько радовал секретаря, что ему не хотелось прерывать Киру. Ведь Алексе столько лет мечтал о том мгновении, когда каждый человек наконец ощутит в себе вот такую уверенность и душевный подъем!

Когда Киру выговорился, секретарь произнес:

— Так, парень… Ты не знаешь, где Дрэган? Перевязали его?

— Перевязали. Он там внизу, в регистратуре. У моряков был санитар. Когда Дрэгану мазали йодом раны, он стиснул от боли зубы, но ни единого стона не вырвалось у него! Ей-богу, с такими, как он, и сам становишься храбрее! Какой человек этот Дрэган, товарищ секретарь! Знаешь, как он нам помогал на судоверфи?

— Знаю! — Лицо секретаря просветлело. Немного поколебавшись, он решительно спросил: — А что, парень, хороший примарь из него получится, а?

— Примарь?! — Брови Киру взметнулись вверх, губы приоткрылись, глаза сверкнули. — Это же нам как компас кораблю! Это же здорово! Значит, пока я вас охранял, вы там решали… Значит, не зря я вас охранял, — Он бросился вниз по лестнице, громко крича: — Дрэган! Дрэган! Ты где, Дрэган?

Секретарь не спеша вошел в кабинет примаря, не закрыв за собой высокую, обитую красной кожей дверь. Лукаво взглянув на членов комитета, Алексе сказал:

— Извините, товарищи, немного задержался…

В это время в дверях показался Дрэган. Лицо секретаря сразу же стало серьезным. Взволнованно взяв Дрэгана за плечи, Алексе ввел его в кабинет и, глядя ему прямо в глаза, произнес:

— Вот что, парень, перед тобой стоит трудная задача. Никулае убили. Гибель товарища обязывает нас быть еще более твердыми. Примэрию мы захватили. Надо подумать, кем заменить Никулае. Вот мы и решили: ты будешь первым примарем рабочих, а Тебейкэ — твоим помощником.

Когда ему показали на кресло с высокой кожаной спинкой, с рифленой поверхностью, на которой красовались огромные цветы и фигурные шляпки гвоздей, Дрэган со страхом и недоверием посмотрел на секретаря, а потом с неподдельным удивлением и даже с оттенком некоторого неудовольствия воскликнул:

— Как это я?!

— Да так… Ты — и все! — дружно заговорили все сидевшие перед ним члены комитета.

Закусив губу, Дрэган внимательно посмотрел на них, продолжая о чем-то раздумывать, потом обвел всех взглядом и решительно произнес:

— Это невозможно, товарищи!

Все были настолько удивлены, что на мгновение воцарилась тишина. Дрэган сделал неопределенное движение, словно намереваясь уйти, но, видимо, желание как-то объяснить свой отказ остановило его.

— Ищите другого, более подготовленного, товарищи. Я ведь в таких делах не разбираюсь, — проговорил он.

— А ты что думаешь, я уже работал секретарем до того, как меня избрали?! Меня выбрали, мне оказали доверие, и я делаю то, что подсказывает мне совесть. Вот так, браток…

Однако суровый взгляд Алексе не подействовал на Дрэгана, и он продолжал говорить тоном человека, который твердо стоит на своем.

— Нет, меня нельзя! — попытался объяснить он всем собравшимся. — Товарищи, на этом посту должен находиться человек, который будет достойно представлять нашу партию. Должен быть настоящий руководитель.

— Дрэган, а кто в порту организовал нашу оборону? — сердито спросил его Тебейкэ.

Раздосадованный тем, что его слова никто не принимал всерьез, Дрэган продолжал свое:

— Тогда, товарищи, я был в своей стихии. А здесь? Посмотрите! Кругом эти кресла, эти шикарные стекла!

— Что ты хочешь этим сказать? — начал сердиться секретарь. — Ты был осужден на смерть… рисковал своей жизнью…

Дрэган окинул всех взглядом и в нерешительности хотел было взяться по привычке за подбородок. Уж очень ему не хотелось сердить этих уважаемых людей! И все-таки… Из глубины всего его существа рвались слова, полные обиды и душевной боли.

— Так что ж, по-вашему, я боролся и рисковал своей жизнью ради того, чтобы вы мне дали какой-нибудь высокий пост?

— Дрэган! — недовольно воскликнул Алексе. — Ты будешь первым нашим примарем! — И показал ему рукой на кресло.

Дрэган хмуро посмотрел на него, готовый уже согласиться, но, вспомнив, на что он идет, вновь воспротивился:

— Нет, нет, дядя Алексе! Нет, товарищи, вы меня просто не знаете. Я боролся за нашу власть, потому что иначе себе не мог представить жизни. А если и пришлось рисковать головой, то только во имя нашего дела, а не для чего-то другого, поняли?!

Большими тяжелыми шагами к нему подошел секретарь и сурово посмотрел на него:

— Как же так, Дрэган? Что же получается? Мы сейчас в тяжелом положении. Многие из нас ушли на фронт. Того, кого мы хотели поставить примарем, убили. Нам надо мобилизовать весь уезд. И вот в этих условиях мы просим тебя помочь нам, чтобы иметь здесь верного человека, а ты…

Услышав это, Дрэган больше не возражал, а только озадаченно покачал головой. Ни на кого не глядя, он чуть отступил, то поднимая, то опуская свои мохнатые брови. Потом опять хотел было ухватиться рукой за подбородок, но тут же опустил руку и сжал губы так, что они вытянулись в ниточку. Подняв на секретаря свои большие горящие глаза, он произнес медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Значит, вы у Гаврилэ Дрэгана просите помощи?! — Он почувствовал, как что-то обожгло его душу. — У меня? — Он пристыженно посмотрел на всех и задумчиво произнес: — Так-то оно так, но ведь… не та голова у меня. Я же понимаю… — Он замолчал, еще раз посмотрел на всех и, опустив голову, медленно направился к креслу примаря. Окинув всех сидящих взглядом, Дрэган тихо сказал: — Если так… товарищи, будьте уверены… Будьте уверены, я скорее умру, чем допущу какую-нибудь промашку! Я постараюсь сделать все, чтобы вам не было стыдно за меня. Я буду работать изо всех сил, пока вы не найдете более подходящую кандидатуру на это место.

29 октября, 17 часов 45 минут. В огромном кабинете мэра

В дальнем углу кабинета Дрэгана виднелось беличье лицо газетчика Трифу, который тоже был членом уездного комитета национально-демократического фронта. Как только речь зашла о том, что примарь издает свое первое постановление, которое следует распространить по городу, Трифу тут же уселся за пишущую машинку, чтобы показать, насколько он полезен в данной ситуации.

— Пиши, — сказал Алексе. — «От имени рабочего класса города…»

Продиктовав начало постановления, Алексе притянул к себе Дрэгана и велел ему продолжать. Дрэган покраснел. Растерянно посмотрев направо и налево, он быстро взял себя в руки и сказал:

— Ладно, я буду диктовать, товарищ секретарь.

— А знаешь, что нужно диктовать? — спросил Алексе.

— Знаю. Это я знаю по крайней мере уже лет десять! — ответил Дрэган. — Вот уже лет десять я слышу твои спокойные и разумные наставления… начинающиеся с «а ну, паря».

— Вот и отлично, дорогой мой.

Первое постановление новой власти, первое постановление в жизни Дрэгана обрело конкретную форму на бумаге, вложенной в пишущую машинку. В нем объявлялось о первых мерах, предпринимаемых им, примарем города.

Затем было решено отпечатать постановление о ценах. В тот же вечер группы рабочих и активистов должны были отправиться в город расклеивать текст постановления и зачитать его на собраниях граждан города. Предварительно были вызваны к примарю наиболее видные торговцы, которым сообщили содержание постановления и список новых цен.

Когда Трифу встал из-за пишущей машинки, лицо его сияло от радости. С Дрэганом он прощался так, будто они были старыми друзьями.

— Поздравляю, товарищ Дрэган. Жму руку. Я выпущу о вас специальный номер. — Трифу посмотрел Дрэгану прямо в глаза и даже хотел было фамильярно ударить его по плечу, но не осмелился. Однако все же поучительным тоном произнес: — Только имейте в виду — никакого заигрывания с классовым врагом!

Дрэган от этих слов вскинул брови. Он всегда недолюбливал этого газетчика, а теперь, когда на нем лежала такая большая ответственность, Дрэган стал относиться ко всему более внимательно и требовательно, без каких-либо скидок.

Ему некогда было отвечать, так как остальные члены комитета спешили отправиться прямо в уезд, чтобы провести решения в жизнь, и Дрэган, провожая их, заверил, что в городе будет полный порядок. Когда все разошлись, Дрэган, сурово сдвинув брови, задумался, осмотрел огромный кабинет, куда его поместили, и усилием воли подавил в себе желание ретироваться с этого поста. И Дрэган, Гаврилэ Дрэган, этот невысокого роста широкоплечий человек с крупным лицом, на котором выделялись чуть приплющенный нос и густые, широкие брови над живыми черными глазами, остался один в просторном, до половины стены обшитом дубовыми панелями кабинете.

Он неловко прошелся по нему, затем, привлеченный светом, направился к распахнутому настежь окну.

Площадь, меняющая свое освещение в зависимости от плывущих по небу туч, представляла собой грандиозную картину. Тысячи людей медленно расходились с площади. Три улочки, поднимавшиеся в сторону города, были чрезвычайно узкими и едва вмещали устремившиеся по ним людские потоки. Однако люди шли не спеша. На их просветленных лицах отражалась уверенность, что они передали все в хорошие руки.

Вот это и поразило Дрэгана: сварщики и калильщики, клепальщики и маляры, поденщики и грузчики — все, кто пришли сюда, сейчас покидали площадь в торжественной тишине. Лица некоторых были знакомы Дрэгану. Ему хотелось пожать этим людям руку. Некоторых он видел впервые, а кое с кем встречался всего несколько часов назад на пустыре у порта. Ему хотелось всех обнять, позвать к себе, сказать им что-то очень хорошее. Он смотрел на этих людей, не спешивших покидать площадь в ожидании боя больших курантов, на которых два кузнеца отбивали в колокол каждую четверть часа, и думал: «Сколько народу пришло сюда по единому зову! Вот уже прошло больше часа, как начали расходиться люди, а площадь все еще запружена народом».

В этот момент послышался легкий, неуверенный стук в дверь. Узкая высокая дверь с позолоченными карнизами открылась, и на пороге появилась девушка лет двадцати с большими неопределенного цвета глазами и крашенными под блондинку волосами.

— Я не помешала вам, господин примарь?

Дрэган вздрогнул и посмотрел на нее так, будто был недоволен, что его отвлекли от размышлений.

— Что вам надо?

— Господин примарь, простите… — произнесла она своим тоненьким голоском, теряясь от смущения. Краешком глаза она взглянула налево, словно желая убедиться, что действительно держится за дверную ручку и при случае может немедленно удрать отсюда. — Простите, господин примарь, я ваша секретарша…

— Ну и что? — удивленно спросил Дрэган, не найдя ничего лучшего, как задать такой вопрос.

Девушка прижалась к двери.

— Поскольку я ваша секретарша, то подумала, что, может быть, я понадоблюсь вам для чего-нибудь. Вот я и осталась, когда остальные служащие ушли. А теперь… если я вам не помешала, пришла сказать…

Испуг девушки вызвал недоумение у Дрэгана. Он посмотрел на свою шинель и подумал: «Неужели у меня такой страшный вид?» Потом спросил:

— А почему вы можете помешать?

Девушка, казалось, не поняла его.

— Почему вы можете помешать мне? — повторил Дрэган. — Почему вы все время говорите так, будто думаете, что это сердит меня?

Секретарша, уловив теплые нотки в его голосе, заговорила смелее:

— Не знаю. Наше дело секретарское. Шефы могут сердиться, когда захотят, и нам это надо крепко зарубить себе на носу.

Дрэган серьезно взглянул на нее и с досадой спросил:

— Да что вы такое говорите?! Теперь надо знать кое-что другое!..

Оправившаяся было от страха девушка окончательно растерялась.

— Значит… господин примарь, вы меня увольняете? Господин примарь, прошу вас… у меня три брата, один меньше другого. Вот почему я так всего боюсь…

У Дрэгана сразу отлегло от сердца. Он спокойно взглянул на девушку. Она не знала, куда девать свои маленькие руки.

— Я не увольняю вас, барышня, — ответил он чуть сердито. — Зачем вас увольнять? И почему я должен вас уволить? Идите домой и приходите завтра.

29 октября, 17 часов 55 минут

На башне примэрии пробили куранты. Обменявшись многозначительными взглядами, в кабинет примаря вошли Тебейкэ и Киру. У Тебейкэ, как обычно, был озабоченный вид. Повернувшись к Киру, он кивнул в сторону двери:

— Закрой!

Потом оба решительно подошли к Дрэгану и сели рядом с ним. Дрэган медленно поднял глаза, вопросительно взглянул на них.

— Дрэган… — торопливо заговорил Тебейкэ таким тоном, который не предвещал ничего хорошего.

Дрэган молча ждал, что будет дальше, но, видя, что Тебейкэ запнулся, спросил:

— Ну, чего?

— Дрэган, — решительно продолжал Тебейкэ, — посмотри на нас. Дрэган…

— А я на кого смотрю?

Зная, что можно ожидать от Дрэгана, Тебейкэ опустил глаза и как можно спокойнее поспешил сказать:

— Дрэган, на мою куртку…

Киру с нескрываемым любопытством краешком глаза следил за происходящим. Не выдержав, он рассмеялся при виде озадаченного примаря.

— Ну, как?.. Дрэган!.. Не сердись, Дрэган! Подумай, Дрэган, — подпрыгивал на месте маленький смешной Киру. — Дрэган, возьми, Дрэган. Надень ее, Дрэган!

Дрэган смотрел на них с недоумением. Он хотел было что-то сказать, но запнулся и замолчал. По его лицу было видно, что он вот-вот разразится самыми страшными ругательствами. Тебейкэ уже хотел было отступиться от задуманного, но в это время Киру положил руки на плечи примаря и, наклонившись к самому его уху, начал уговаривать:

— Дрэган, бери, Дрэган! Мы ж тебя просим, твои товарищи, Дрэган!

— Вы что?! — Дрэган вырвался из рук Киру и встал. — Почему я должен ее брать?! Я что, не нравлюсь вам в том виде, как есть?!

— Да нет, Дрэган, но…

Тебейкэ смутился, не зная, что сказать в ответ. В сущности, Дрэган был прав: он им больше не нравился таким, каким они видели его до сих пор. Однако Тебейкэ не хватало смелости сказать это, и он продолжал бормотать что-то бессвязное:

— Да нет, Дрэган… Ей-богу, Дрэган, — и, не зная, что говорить, он снял быстро куртку и подошел ближе. — Бери, Дрэган. Посмотри, как она идет тебе. Отец, ей-богу, был точно такого же роста, как ты… Бери, Дрэган! — И Тебейкэ попытался сунуть куртку Дрэгану.

А Дрэгана одолевали противоречивые чувства. Его это и сердило и смущало. И в тот момент, когда его друзьям уже казалось, что он дал себя уговорить, Дрэган вдруг опять вскипел:

— Хватит! Оставьте меня в покое! — и одним махом оттолкнул обоих от себя.

Тебейкэ ничего не сказал. Со свойственной ему серьезностью он упрямо уставился на Дрэгана, обдумывая новый план своего наступления. Киру же не на шутку рассердился. Скривив губы, он с горечью произнес:

— Ты чудак, Дрэган! Ты что, не видишь? В своей шинели ты похож на пугало огородное! — наконец подыскал он подходящее сравнение.

Лицо Дрэгана покрылось пятнами. Он невольно сжал кулаки. Дрэган, казалось, готов был разнести все и вся: настольное стекло, массивную, сверкающую гранями чернильницу, блестящий подсвечник, резную мебель, дверь с позолоченными карнизами, кресло примаря, обитое гвоздями с фигурными шляпками… все!..

Однако Дрэган быстро взял себя в руки. Он взглянул на свои ботинки — единственное, что еще было в приличном состоянии, а потом на старую армейскую шинель и с огорчением в голосе констатировал:

— Вам стыдно за меня.

Он медленно, тяжелыми шагами подошел к ним.

— Нет, Дрэган, но… — умоляющим тоном, чуть слышно проговорил Тебейкэ, держа на руках куртку, как подношение.

— Ну чего «нет»? Что, я не вижу?! — крикнул на него Дрэган, быстро двигая тонкими губами, потом вдруг протянул руку и, простонав, словно подавляя собственную волю, вырвал куртку из рук Тебейкэ.

Оба смотрели на него с нескрываемым недоумением, а потом тот и другой заулыбались: Дрэган своими большими пальцами сердито расстегивал пуговицы шинели… Делал он это быстро, морщась от болевшей еще раны на плече и от той досады, которая никак не покидала его.

Киру, осознав наконец все происходящее, подскочил к Дрэгану, обнял его широченные плечи и поцеловал в обросшие щетиной щеки.

— Да здравствует Дрэган! Ты настоящий человек, Дрэган! Клянусь своей Смарандой и моими близнецами, которых она мне подарила! Ты настоящий человек… Умеешь прислушиваться к своим товарищам!

Все еще чувствуя себя несколько оскорбленным, Дрэган отстранил Киру и стал натягивать рукав куртки на здоровую руку.

— У меня ведь было пальто… Новое! Зимой только справил, а тут меня и схватили… В тюрьме мне пришлось обменяться с одним дезертиром. Когда меня били, то разорвали всю мою верхнюю одежду и рубашку. Вот я и отдал новое пальто за эту шинель, фуфайку и две рубашки… Потом, когда я спасся от сигуранцы и стал обыкновенным заключенным, мне прислали из Красного Креста вот эту одежду… — Дрэган говорил быстро, словно боялся молчать, так как если бы он замолчал, то невольно бы вспомнил, как он только что капризничал. Однако буквально через минуту с присущей ему искренностью он признал правоту товарищей, а потом сказал: — И все же одежда здесь не главное! Вот стою, думаю и переживаю: надо же показать этим людям, что я достоин их доверия. Посмотрите в окно! Именно вот этим людям, которые покидают сейчас площадь!

— Покажи им себя, Дрэган, покажи! — подбадривал его Киру. — Ведь ты мировой парень! — И, пользуясь моментом, пока Дрэган несколько пообмяк, он быстро сменил ему шапку на свою, которая была поновее. Потом, не давая ему возможности возразить, принялся его уговаривать: — Покажи им себя! Пусть узнают о тебе и мои несчастные близнецы! Что поделаешь? Жена у меня такая худенькая! — словно оправдываясь, говорил Киру. — Но ничего!.. Не будет спекуляции, будет еда, и я накормлю их… накормлю… правда, Дрэган?..

Дрэган улыбнулся, продолжая сосредоточенно обдумывать что-то.

— Да, да. Надо сразу же поставить на место спекулянтов! — проговорил он. И теперь все, что окружало его в этом кабинете, перестало смущать Дрэгана. Он теперь чувствовал себя в своей стихии, и не потому, что его уже не раздражало убранство комнаты, а потому, что его захватили насущные проблемы.

— Надо немедленно с ними покончить! Давай набросаем план, как нам сказал Алексе!

Киру тут же подскочил к столу, преисполненный сознания важности наступившего момента. Тебейкэ, однако, продолжая стоять на месте, произнес:

— Какой план, браток? Какой? Разве у нас есть время составлять планы? Арестуем всех буржуев, а потом начнем составлять планы!

— Тебейкэ, ты идешь по пути Кокорича!..

Тебейкэ вздрогнул и посмотрел в черные глаза Дрэгана. Какое-то время он не отводил глаз, пытаясь все свести к шутке, но взгляд нового примаря был настолько серьезным и решительным, что долговязый Тебейкэ медленно опустил глаза и попытался оправдаться:

— Это я так, ей-богу… Может, поручите мне спекулянтов?

— Вот будет дело! — заметил Киру, который вдруг представил себе, что наделал бы Тебейкэ.

— Не забывайте, что мы у власти находимся всего считанные часы!.. Мы должны действовать так, как этого требует настоящий момент! — сказал Дрэган. Нахмурив лоб, опустив глаза, он некоторое время собирался с мыслями, а потом решительно произнес: — Сначала заставим их продавать товар по минимальным ценам, а если не захотят, конфискуем и продадим сами.

Он взглянул в упор на Тебейкэ и Киру. Их явно удивляли происшедшие в нем перемены. Однако Дрэган не обратил на это никакого внимания. Ему было ясно лишь одно: у него есть дело, и он должен постараться как можно разумнее, серьезнее и основательнее осуществить его.

— А ну, посмотрим, на каких улицах больше всего магазинов.

Он подошел к письменному столу, взял лист бумаги и сел в кресло с высокой спинкой, обитой гвоздями с фигурными шляпками. Дрэгана больше ничто не смущало. Все принялись за дело.

29 октября, 18 часов 10 минут

— Центральная пресса приветствует вас!.. Позвольте представиться: Катул Джорджеску, специальный корреспондент независимой газеты «Сигнал».

Экстравагантный, пестро одетый корреспондент вихрем ворвался в комнату и, не умолкая ни на мгновение, быстро прошел от двери к столу, возле которого находились трое рабочих. Его смутило, но не особенно сильно, недоброжелательное недоумение на их лицах. Однако хитрый газетчик, набрав воздуха в легкие, продолжал в самых изысканных выражениях:

— Находясь в вашем очаровательном городе в поисках впечатляющего репортажа, я узнал про ваши нашумевшие события и, горя нетерпением газетчика, немедленно отправился к месту событий, чтобы лично побеседовать с лидерами народного восстания и вместе с ними провозгласить: «Да здравствует свобода!» Извините, кто из вас господин примарь?

Киру показал на колючее лицо Дрэгана и, заранее предвкушая возможный эффект, улыбнулся в усы.

— Этот? Это… вы? — газетчик несколько оторопел и, чтобы скрыть смущение, попытался медленно освободиться от тесно завязанного шарфа в кричащих тонах и невероятно глупых рисунках. От неожиданности он поперхнулся, пошевелил своими золотистыми бровями, и его цветущее лицо покраснело. — Центральная пресса просит вас ответить на кое-какие вопросы, — невинным тоном гимназистки произнес он фразу, которая обычно придавала его голосу повелительную интонацию, и, улучив подходящий момент, чтобы почувствовать себя равным, он продолжал: — Но прежде примите мои личные поздравления!

Дрэган с оттенком недоверия пожал протянутую ему руку и, нахмурившись, раздумывал, как себя вести в этой ситуации. В конце концов он пришел к выводу, что первому посетителю в кабинете примаря надо предложить сесть.

Окончательно освоившись, газетчик осмелел и, если бы не помешал стол с лежащим на нем огромным стеклом, похлопал бы Дрэгана по плечу. Судя по всему, Катул принадлежал к такой категории людей, которые могут быть или униженными, или хамами. Обретя самоуверенность, он начал с классического приема: достал блокнот, авторучку и торжественно посмотрел на Дрэгана.

— Прошу вас помочь центральной прессе и ответить на вопросы. В момент моего прихода вы, видимо, обсуждали чрезвычайно важную проблему?..

На мизинце у него красовалось большое кольцо из черненого серебра — грубая имитация античного украшения. Однако ни цветущий вид Катула, ни его попытки держаться солиднее не могли скрыть той щемящей грусти бедняка, который любым способом старался казаться обеспеченным человеком.

С удивлением рассматривая контрастные детали его одежды — желтую рубашку, апельсиновый галстук с черными лошадиными головами и костюм в зеленых и кофейных сердечках, — Тебейкэ решил поставить его на место:

— Конечно, важную проблему.

Удовлетворенный тем, что первый испытанный прием удался, газетчик воскликнул:

— Да, я это сразу понял! — Глаза его сияли от счастья. Вероятно, из-за яркой одежды они казались многоцветными. — Центральная пресса должна знать все! Так… — И он потер от удовольствия руки, сверкая кольцом на пальце. — Речь идет о вопросах, касающихся города, не так ли?..

Киру ответил ему в том же тоне:

— Уж не хотели бы вы, чтобы речь шла о Галапагосских островах?

— Вот видите, — улыбнулся ему Катул Джорджеску, радуясь тому, что с ним ведут разговор. — Центральная пресса должна знать все, для того чтобы информировать читателей. Прошу вас совершенно официально: помогите мне и ответьте на мои вопросы. Господин примарь, я с пером в руке жду ваших ответов.

Немного подумав, Дрэган, уставший от говорливого газетчика, ответил:

— У нас нет никаких секретов. Обсуждаем вопрос, как быть со спекулянтами.

— Очень интересно! Теперь эта проблема в моде, — машинально выпалил журналист и поднял на Дрэгана свои неопределенного цвета глаза. — Так что же вы собираетесь с ними сделать?

У Дрэгана мелькнула мысль: «А что, если этого паяца подослали торговцы, чтобы разузнать, что мы здесь замышляем?» И тут же на его лице появилась хитрая улыбка.

— На это вам ответит товарищ Тебейкэ, — сказал Дрэган.

Представитель центральной прессы повернулся к Тебейкэ и протянул ему руку:

— Очень рад! Катул Джорджеску из «Сигнала»… Прошу вас, скажите, что вы собираетесь с ними делать?

То ли в шутку, то ли всерьез Тебейкэ самым равнодушным тоном ответил:

— Позвать сюда, накинуть петлю на шею и повесить.

Катул Джорджеску, внимательно записывавший слово в слово все, что ему говорили, мгновенно изменился в лице. Он испуганно откинулся на спинку стула, а глаза его чуть не выкатились из орбит.

— Как вы сказали?

Чувствуя молчаливую поддержку Киру, Тебейкэ повторил тем же равнодушным тоном:

— Повесим.

Лицо газетчика сначала побледнело, потом стало желтым.

— Я… знаете, — пролепетал он, потеряв вдруг всю свою говорливость, — журналист-демократ… И я вам прямо скажу: я никогда еще не видел насильно занятую примэрию и не знаю, как поступают в подобных случаях… Я… знаете. Когда я смотрю на вас, вы мне кажетесь обыкновенными людьми, похожими на моего отца. Он был у меня сапожником…

Дрэгану стало вдруг жаль этого человека, с которого сразу же слетела вся его псевдоученость, и он мягко ответил ему:

— Да не бойтесь. Мы так не поступаем. Пригласим их сюда, вот вы тогда и посмотрите на все. — Взглянув на Тебейкэ и Киру, Дрэган спросил: — Вы готовы?

— Готовы!

— Хорошо. Жду вас через час. Возьмите с собой несколько парней и позовите ко мне Трифу, если он здесь.

Куранты на башне пробили четверть часа. Прошло всего лишь два с половиной часа с тех пор, как сюда пришли манифестанты, а Дрэгану казалось, будто прошла целая вечность. Сквозь желтые занавески проникал мягкий полуденный свет. Трифу вошел с фотоаппаратом в руке.

— Вы оба журналисты и скорее договоритесь между собой, — сказал им Дрэган.

— Оба? — удивился Трифу и с решительным видом повернулся к человеку в пестрой одежде. — От какой газеты вы будете?

Они смерили друг друга взглядами, как два петуха, прикидывавшие, кто чего стоит.

— Это журналист из местной газеты, не так ли? — спросил Катул Дрэгана, самим тоном обращения подчеркивая свое превосходство. И только проговорив это, он небрежно бросил Трифу: — Уважаемый коллега, центральная пресса приветствует вас. Катул Джорджеску из «Сигнала».

Трифу внимательно посмотрел на протянутую ему руку, а потом сделал вид, будто не замечает ее.

— «Сигнал»? — спросил он с сожалением и, взяв одно из тяжелых кресел, демонстративно громко придвинул его к письменному столу, а потом обратился к Дрэгану: — Товарищ Дрэган, я оплакиваю судьбу тех коллег, которые не знают, что такое настоящее и будущее! Они близоруки и слепы…

— Как вы думаете, он прав?! — спросил Дрэган Катула.

У того лицо помрачнело. Он сидел с разочарованным видом. Обращаясь к Дрэгану, он проговорил:

— Я полагал, господин примарь, что и в местной газете работают серьезные люди. Ведь мы, журналисты, не должны ссориться между собой! — И развел руками. — Вот она, провинциальная пресса!

— Пусть так, господин хороший, но она честная! — энергично парировал Трифу. — Да, да… Мы вычищаем то, что вы загаживаете! Общественное мнение вводят в заблуждение вот такие журналисты, которые сами заблуждаются…

— Хорошо, хорошо! Оставь это. Теперь не до того… — прервал его Дрэган.

— Я об этом напишу статью! — ответил Трифу, словно собираясь заявить протест.

— Хорошо, это твое дело… А сейчас помоги ему. Он хочет написать о том, что мы сейчас делаем. Очень хорошо! Пишите, господин журналист, — обратился он к Катулу. — Пишите честно обо всем, что вы видите, попытайтесь понять все это и сами убедиться в нашей правоте.

Катул встал, глядя на своего коллегу победителем.

— Вы настоящий человек, господин примарь!.. Честное слово, не вру… Центральная пресса поздравляет, приветствует и благодарит вас!

29 октября, 18 часов 25 минут

Вспомнив о Василиу, Дрэган нахмурился. «Нужно ему все разъяснить, а то подумает, что я все это делал для того, чтобы стать примарем», — подумал Дрэган и тут же поднял телефонную трубку.

Из полка ему ответили, что Василиу находится дома, но военная бдительность соблюдалась настолько строго, что Дрэгану не дали адреса, Дрэган что-то недовольно проворчал и бросил трубку. «Вот бараны! Все в него». Он сунул руку в карман и вытащил бумажник. Это было потрепанное портмоне с многочисленными кармашками, в которых за неимением денег Дрэган обычно держал разные документы, бритву, английскую булавку, которой он закалывал платок во время погрузок, огрызок карандаша, фотографии и несколько листов чистой бумаги, на которых были записаны слова революционных песен. На одной из бумажек он нашел записанный им адрес капитана. Дрэган удовлетворенно кивнул головой. Василиу жил совсем близко.

И тут же возник вопрос: «Как мне уйти из примэрии, чтобы встретиться с ним? Может, послать кого-нибудь за ним?..» Но Дрэган тут же устыдился этой мысли: «Как это, позвать его?.. Уж не зазнался ли ты, Дрэган?» Напрасно он пытался убедить себя, что это не зазнайство, а лишь нежелание покидать примэрию. Выходило, что он оправдывал самого себя. Ему стало грустно, и он опять сказал про себя: «Он определенно подумает, что все было сделано для того, чтобы мне стать примарем».

Дрэган окинул взглядом пустые залы примэрии в часы затишья и пошел.

— Через десять минут приду, — сказал он Тасе Мустэчиосу. — Будьте готовы, пойдем к Танашоке, так как он вот уже тридцать лет не выходит из дому!

29 октября, 18 часов 30 минут

Дрэган шел тяжелым размеренным шагом. Выставив вперед свою огромную грудь, он с шумом вбирал воздух и с силой его выдыхал. Ветер с моря нес мелкие брызги с запахом морской соли и травы. Стены домов казались фиолетовыми.

Он завернул за угол и оказался перед домом, где жил капитан. Открыл старенькую, почерневшую от времени калитку, осторожно пробрался среди кустов роз. На этой улице был один-единственный палисадник, содержавшийся в завидном порядке. Дверь открыла старушка. Она не проявила никакого желания посторониться и казалась чем-то напуганной. Старушка отошла в сторонку лишь тогда, когда поняла, что речь идет о капитане.

— А, господина Василиу!.. Пожалуйста… Я думала, вам нужен мой муж. Моего мужа следует оставить в покое. Он слишком много позволяет себе вмешиваться в разные дела. Только что, полчаса назад, директор лицея передал ему, чтобы он не ввязывался в то, что сейчас происходит… Пожалуйста, сюда… Господин Василиу, вас кто-то спрашивает!

В холле, обставленном чистой, но вышедшей из моды мебелью, открылась дверь, и Дрэгану стало не по себе от взгляда капитана. Казалось, он вот-вот спросит его: «Ну, что еще?!»

— Я искал вас в казарме, — сказал Дрэган, не зная, как начать.

Василиу внимательно рассматривал Дрэгана, словно желая убедиться, насколько тот правдив. Капитан посторонился, давая Дрэгану пройти в комнату, потом тщательно прикрыл дверь. Вид у него был странный. Искаженное изображение в зеркале шкафа делало его еще выше, чем он был. Вокруг зеркала было воткнуто одним углом множество фотографий. С присущей ему внимательностью в обращении с людьми Василиу пригласил Дрэгана сесть в старенькое кресло, а сам принялся искать для себя табуретку. Найдя ее и взяв в руки, он вдруг заговорил:

— Я хочу вам сказать: все, что мною тогда было сделано, я сделал по убеждению, а не потому…

— А я разве прошу вас что-либо объяснять мне? — Дрэган насупился, не зная, как продолжать разговор.

Капитан, ни на что не обращая внимания, упрямо продолжал говорить о своем:

— Я сделал это ради людей!

— Очень хорошо. Так и нужно. Я очень доволен, если дело обстоит именно так. Потому я и зашел к вам.

Капитан некоторое время смотрел на него с удивлением и недоверием, почти убежденный в том, что Дрэган смеется над ним. Однако по всему было видно, что тот говорил серьезно. И все же Василиу подозрительно и с некоторым оттенком недоверия продолжал пытливо рассматривать Дрэгана. Его большие, обрамленные густыми бровями глаза, чуть приоткрытые губы между двумя продолговатыми, шедшими вниз морщинами выражали откровенное любопытство. Ему хотелось вести себя искренне, без какой-либо величественной позы, быть самим собой.

— Господин Дрэган, вы это серьезно? — спросил он, подходя ближе.

Дрэган посмотрел ему прямо в глаза и ответил:

— Поверьте, прежде чем прийти сюда, я много думал. Я пришел к вам рассказать о том, как я стал примарем. Я хочу, чтобы вы были с нами… А примарем должен был быть дядя Никулае, но его убили.

— Знаю, знаю, — ответил Василиу. — Вы не тот человек, который стал бы меня просить, если была бы предложена ваша кандидатура. Но я повторяю: все, что я сделал, я сделал по своему убеждению, а не потому, что этого хотели вы…

Дрэган на мгновение остолбенел, не понимая, что к чему, и неожиданно выругался.

— Как вам такое могло прийти в голову?.. Как раз тогда, когда вами восхищаются?..

— Нет, нет, — слабым голосом запротестовал офицер. — Не знаю, как вам это объяснить… С вами мне хочется быть искренним до конца. Когда я вижу вас, мне кажется, я вижу те бесконечные толпы людей, которые презрительно на меня смотрели и ненавидели. А они были неправы! Ну ладно, вы один из тех, и все-таки вы единственный, кто, я полагаю, меня понимает. Они не имели права меня ненавидеть.

— Не имели права?.. Не имели права ненавидеть офицера, который мог отдать приказ солдатам стрелять в них?

— Хорошо, но я не сделал этого!

— Да, но вы это смогли понять лишь после того, как не стали стрелять, после того как увели солдат. Только тогда люди увидели все.

— Знаете, как я переживал?..

В этот момент Василиу походил на застенчивого юношу, который решил выложить все начистоту.

— И вам не стыдно? Такой человек, как вы, и вдруг столько сомнений!

— Разумеется.

Лицо Дрэгана посуровело.

— Вот что, господин капитан. Я говорю вам серьезно: тот факт, что вы переживали, доказывает, что вы честный человек, что вы выбрали правильный путь. А вам, видите ли, стыдно! Ерунда!

Дрэган умолк, ругая себя за то, что опять не смог удержаться от резкости. С некоторых пор он стал все больше контролировать себя и считал это одной из своих важнейших обязанностей. Вот почему он внезапно осекся и тяжело вздохнул.

— Думаете, что это так и есть? — грустно спросил капитан.

— Господин Василиу, извините, я не пришел вас судить, я пришел для того, чтобы вы поверили мне, чтобы поняли, что тогда я просил не для себя.

Василиу сел на край постели, на которой еще оставалась вмятина, свидетельствующая о том, что хозяин лежал на ней до прихода Дрэгана, и заговорил:

— Да, так вот. У меня тоже были переживания, сомнения, но я выбрал свой путь. Это ясно. Я перешел на вашу сторону. — И с чувством брезгливости к самому себе он добавил: — Я дошел до того, что ввязался в политику!

— Я же вам говорил, что без политики нельзя.

Василиу показалось, что Дрэган произнес эти слова с особенным внутренним удовлетворением. Однако стоило ему взглянуть на Дрэгана, как он тут же отметил про себя, что тот стал по-прежнему сдержанным в разговоре.

— Хорошо, но я никогда не занимался политикой, — пытался оправдаться Василиу. — Я отказался стрелять в людей, которые в конечном счете были правы.

Дрэган оживился: это ему уже нравилось.

— Точно. Но вы и в будущем откажетесь, если от вас это потребуют, не так ли?

— Конечно!

— Но если придут стрелять в этих людей другие, у вас не появится желание защищать тех, кто прав? Перейти на их сторону?

— Перейти на их сторону? Зачем?

— Зачем?.. А разве это не одно и то же — стрелять вам или кому-то другому?

Василиу испытующе посмотрел на Дрэгана и, словно защищаясь, произнес:

— Господин Дрэган, мне не хотелось бы заниматься политикой. Понимаете? Я не хочу заниматься политикой.

— Очень хорошо, господин капитан!

В дверях появилась худенькая фигура профессора. Дрэгана это очень обрадовало:

— Господин профессор!

— А, господин примарь. — Профессор в свою очередь тоже был рад этой встрече. — Примите, прошу вас, мои поздравления… Я восхищен, просто восхищен… — Однако, увидев, что Василиу и Дрэган заняты личной беседой, профессор поспешил извиниться: — Простите меня, я постучал в дверь, но вы были настолько увлечены разговором, что, вероятно, не услышали. Капитан, мне хотелось бы вас поздравить. Вы поступили великолепно! Я сделал бы точно так же. Это исторический момент, и мы не должны противиться ему. Напротив!.. Представьте, наш странный директор передал мне, чтобы я вел себя более сдержанно. В ответ на это я иду в примэрию, чтобы предложить свои услуги отрядам, которые станут контролировать спекулянтов! Сейчас же иду…

— Прошу вас, в этом нет никакой необходимости.

Однако профессор стоял на своем:

— Нет, нет, я иду. Такой же поступок, какой совершили вы, капитан, обязан сделать любой честный человек. Привет! — В дверях он что-то вспомнил и повернулся: — Сегодня я слышал по радио… У нас великий день, и не только здесь, но и на фронте!.. Освобожден Клуж, господа! Клуж — само великолепие! Советские войска и наши части вошли в город. Их встретили с триумфом. По радио назвали имя одного генерала, который жил у меня на квартире, вот в этой комнате. Иван Петрович. Моя жена его знает. Большой человек, господа! У Ивана Петровича была мечта — дойти до Берлина. «В Берлин, а потом — мир», — говорил он. Такие дойдут! Трудности войны их так закалили, что непременно дойдут. Они борются с фашистами не только для себя, но и для всего человечества! Это мне в них нравится больше всего. Они непоколебимо верят в победу гуманности. Я со свойственной мне любознательностью хорошо изучил их. Это исторический феномен! Они удивительно человечны и верят в свою гуманную освободительную миссию так, как никто ни в одной из существовавших до сих пор армий. Это великая сила! Это великая власть! И как бы ни старались враги, их моральное превосходство служит гарантией победы. Будучи студентом, я изучал историю человечества и войн. Я всегда выбирал армии, в которых мне хотелось бы быть. Но такой армии, так сильно истерзанной войной и все-таки сохранившей в своих людях особую моральную красоту, я представить себе не мог. Когда я воочию увидел их, то понял, что сила этих людей в чем-то особенном. Это великий секрет! Они непременно дойдут до Берлина, и тогда на земле установится мир, как говорил Иван Петрович… Это же говорю и я: мы должны отстоять свою свободу! И ни шагу назад!.. Ну, а теперь я пошел.

Через приоткрытую дверь Дрэган видел, как профессор направился к выходу. За ним робкой тенью скользнула к двери старенькая жена. Дрэган не видел ее лица, но по жестам понял, с какой озабоченностью она провожала мужа. При всем своем страхе за него она не решалась ему перечить и останавливать. Послышался стук закрывшейся двери.

Дрэган поднялся.

— Слышали? — сказал он офицеру. — Ясно, как думают люди?

Василиу пристально посмотрел на него.

— Ясно. Вот сниму форму и приду к вам.

— Зачем же снимать военную форму?

— Ну а как же? Так я — ответственное лицо и обязан выполнять приказы.

— И разве они важнее, чем то, что приказывает вам ваше сердце?

— Вот именно поэтому.

— Лучше сделайте так, чтобы ваши солдаты понимали все так же, как понимаете вы, — сказал Дрэган и, улыбнувшись, добавил: — Только, возможно, они поняли все уже раньше вас.

Василиу все еще продолжал колебаться.

— Как же это так? Воспользоваться своим положением, чтобы политические идеи… — не закончил он свою мысль.

— Так что же вы замолчали? Продолжайте!.. — В голосе Дрэгана послышалось раздражение. — Для того чтобы политические идеи обрели силу? Это вы хотели сказать? Да? Не беспокойтесь, они обретут ее и без вас!

И Дрэган вдруг почувствовал, как рассеиваются сомнения капитана, колебания которого уже начали его раздражать. Перед ним был сейчас нерешительный, неуверенный человек, и это не нравилось Дрэгану. Он решил, что пора уходить, иначе он непременно скажет все, что думает о Василиу.

— Ладно, дело ваше. Хорошенько подумайте… До свидания…

«Вот как получилось, — думал он, уходя от капитана. — Я пришел для того, чтобы он мне поверил, что у меня ни в чем не было личной заинтересованности. Хотел просить его не думать обо мне как-то иначе, и вместо этого судьею ему был я, а не он!»

29 октября, 18 часов 55 минут

Когда Дрэган вышел на площадь, ему повстречался вице-председатель национально-либеральной партии Сегэрческу.

— А, мои поздравления, господин примарь, мои поздравления!..

Дрэган недоверчиво окинул взглядом его маленькую фигурку, похожую на восклицательный знак.

— Мои поздравления! — продолжал настойчиво повторять тот. — Имейте в виду, я не из тех, кто расточает любезности. Вы достойны этого места. Ваш предшественник был тупица. Типичный дуб. Во времена Антонеску он занимал пост помощника примаря. Одно слово — кавалерист. Из тех, у кого на сапогах впереди пришиты пуговицы, чтобы ненароком не надеть их наоборот. Ха-ха-ха!

Дрэган никак не прореагировал на его попытку пошутить. Когда тот умолк, Дрэган сухо уточнил:

— Мы не по этой причине взяли штурмом примэрию.

— А, разумеется!.. Я не имел в виду ничего подобного! Мне хотелось лишь сказать вам, господин Дрэган: если этого не сделали бы вы, сделали бы мы. Этого недоумка надо было гнать.

Дрэган неопределенно пожал плечами:

— Я его не знаю!

— Это я вам говорю, господин Дрэган!

— Я его не знаю, и лично у меня с ним ничего не было…

Сегэрческу пустился в пространные рассуждения о принципиальности борьбы, но Дрэган остановил его:

— Мы взяли примэрию для того, чтобы вы не смогли уволить рабочих с верфи.

На властном, с чеканным профилем лице Сегэрческу появилось выражение досады.

— Господин Дрэган, речь идет об административном совете, о Танашоке. Он — председатель и голова всему! Мы — лишь исполнители, мы…

— Вы будете выполнять то, что скажем мы. Вы обязаны дать работу людям, чтобы у них был кусок хлеба.

Сегэрческу при этих словах всего передернуло. Он встал в нарочито вызывающую позу и попытался посмотреть Дрэгану прямо в глаза.

— Господин Дрэган, — произнес он, — я современный политик. Мои взгляды на политику и социальные проблемы ни для кого не секрет. Но что поделаешь, если многие из моего окружения — политики старой закалки? — Инженер взбодрился и перешел на патетический тон: — Вы знаете, господин Дрэган, как во время первой мировой войны господин Танашока разрешал политические проблемы?.. Вы знаете его виллу — огромную территорию, окруженную толстыми стенами? Так вот, одни утверждают, будто он завлекал туда своих политических противников или конкурентов и убивал там. У него там есть прямой канал в море. Туда, мол, он и спускал убитых. Через несколько дней их выбрасывали волны на какой-нибудь пляж… Другие считают, будто он их продавал каким-то туркам, которые забирали их на лодках возле его личного дебаркадера, того самого, возле виллы. На лодках их отвозили якобы на какие-то острова, где те работали как рабы. В любом случае люди исчезали. Это его политика — террор и насилие… А у меня… у меня глубоко обдуманные взгляды, тесно увязанные с современным характером политической ситуации, и мне вот приходится работать с такими партнерами.

— Выходит, он преступник? — спросил Дрэган, сделав знак Тасе Мустэчиосу, который появился на ступеньках здания ратуши.

— Преступник?! Нет!.. — Инженер вновь напустил на себя важный вид и с возмущением в голосе, словно он порицал Танашоку от имени всего человечества, проговорил: — Такова политика. Это политика старорежимная. Не взыщите, но и вы практикуете такую же политику. Ваша политика — террор. Приходите с толпой для того, чтобы взять штурмом примэрию! Это не по-современному, господин Дрэган!

— А как же надо по-современному?

— А вот как. У меня на этот счет совершенно ясная теория. Я считаю, что у нас, потомков римлян, коммунизм не приживется. Вы понимаете? Коммунизм не приживется у народов латинской расы, что бы вы ни предпринимали. Вот почему вы и прибегаете к акту навязывания своей воли, как это случилось сегодня!

Сегэрческу смотрел зло и угрожающе, а Дрэган взглянул на собеседника с недоумением человека, который решал, то ли поколотить его, то ли посмеяться над ним. Подошедшему к нему Тасе Мустэчиосу Дрэган сделал знак подождать и, повернувшись к инженеру, с угрожающей хрипотой в голосе произнес:

— Вот пока мы выясним, приживется или не приживется у нас коммунизм, вы примете людей на работу, господин Сегэрческу.

Инженер принялся было возражать, всей своей маленькой фигуркой подчеркивая несогласие:

— Вот видите! Диктатура, террор, ультиматумы, угрозы! Почему мне тогда не согласиться с моими сторонниками, которые применяют те же самые методы?! — выкрикивал он в расчете, что его услышат люди, собравшиеся неподалеку. — Имейте в виду, господин Дрэган, коммунизм у нас, людей латинской расы, не приживется! — И он торжественно и важно зашагал прочь. — Я опоздал, — проговорил Тасе Дрэгану. — Ну, что говорит Тебейкэ?

— Все в порядке. Он говорил с Алексе. В примэрии никаких затруднений.

— Тогда созывай людей — и пошли. Тебейкэ скажи, что я не приду.

Он пошел задумчиво и медленно, дожидаясь, когда, его нагонят остальные. Надо было непременно встретиться со старым Танашокой…

29 октября, 19 часов 35 минут

Они шли по узким, кривым улочкам, между маленькими, выкрашенными в разные блеклые тона греческими домиками, крутые крыши которых были покрыты одинаковой серо-коричневой старинной черепицей.

Их было двенадцать здоровенных мужчин. Они шагали тяжело, как грузчики. Может быть, среди них и не все были грузчиками, но тон всем задавал Дрэган. В куртке Тебейкэ Дрэган казался намного моложе и симпатичнее. Перед тем как они тронулись в путь, Дрэган крикнул:

— Нам надо идти к Танашоке. Тебейкэ остается за меня. Кто пойдет со мной?! — И он начал торжественно выкрикивать каждого по имени. По всему было видно, что его занимали очень важные мысли. Борьба с такой акулой, как Танашока, не могла оставить его равнодушным.

Они вышли на широкий бульвар, по которому туда-сюда сновали люди. Те, кто собирались группами, о чем-то горячо спорили, а одиночные прохожие проскальзывали мимо, подозрительно, с опаской и любопытством оглядываясь по сторонам.

— Эй! — окликнул кто-то шедших с Дрэганом. — Взяли примэрию, теперь давайте еду!

— Жратву! — насмешливо проговорил верзила в белом берете, которого нетрудно было заметить, так как он на голову возвышался над всеми. Дрэган окинул взглядом собравшихся и, положив руку на плечо высокой женщины в черном платке, стоявшей от него справа, спросил:

— Мать, за какое время можно испечь хлеб?

— Зависит от закваски, — ответила она сердито.

— Плохая закваска. Откуда теперь возьмешь хорошую?

— Четыре часа на все, — ответила женщина, слегка удивленная серьезным тоном Дрэгана.

Тот потянул за ремешок и вытащил из кармана огромные тяжелые часы.

— Четыре часа? — Он посмотрел на тех, кто сгрудился вокруг него. — Прошло два часа и сорок минут, как меня поставили примарем. Будьте уверены: через четыре часа у вас будет хлеб! — И рассмеялся, показав свои крупные зубы. — У нас сейчас нет закваски, но надо немножко потрясти торговцев, чтобы продали по минимальной цене…

Людей вокруг становилось все больше. Человек с большими черными глазами явно был не в восторге.

— Да, но откуда взять деньги и для минимальной цены, если тебя уволили с работы? — спросил кто-то из толпы.

— Сегодня же вас вновь примут на работу, — заверил Дрэган. — Подождите, сегодня будет вывешено на улицах наше первое постановление. Будет также объявлен список обязательных цен.

— Да, да! — проговорил футбольный тренер из толпы. — Если не забьешь гол, не выиграешь встречу! — И, потянув за собой маляра в военной каске, испачканной известью, пошел рядом с Дрэганом. — Эй, браток, — обратился он к Дрэгану, — мы ведь не коммунисты…

— А я разве тебя об этом спрашивал?

— Нет, но чтоб ты знал…

— А зачем?

— А вот зачем! Знай, мы еще не разобрались во всем, но вы ближе к нам, чем другие. Дайте нам работу. Сейчас нет желающих учиться играть в футбол…

— Но ты можешь учить людей разоблачать спекулянтов.

— Спекулянтов?! — выпятил грудь, словно принимая мяч, тренер. — Это по мне… Я их обштопаю в момент!

С другой стороны Дрэгана тянул за рукав старичок с худым суровым лицом.

— Послушайте меня! Я тоже помогал захватывать примэрию, но… не вздумайте закрывать церкви! Господь отвернется от вас, хоть он всегда и с бедняками!

— Не беспокойся, отец, не закроем. У нас без господа бога дел по горло.

Они уже с трудом продвигались вперед. Сзади, со стороны бульвара, постепенно подходили все новые группы людей, принимавших участие в демонстрации.

— Люди добрые, не считайте, что мы со всем покончили. Идите в свои кварталы, окажите помощь отрядам, которые будут проводить в жизнь наши постановления.

— Это мы знаем. Нам об этом секретарь еще в примэрии сказал.

— Ну и что же вы?! Собирайтесь группами и идите на рынки.

Толпа становилась все больше и больше, напоминая собой армию.

Вдруг в середину толпы ворвалась долговязая женщина в грязно-белом халате, похожая на огородное пугало.

— Помогите, помогите! Утихомирьте этих молокососов! Их натравили на меня! — Она говорила не переставая, быстро шевеля губами и ошалело тараща глаза то на одного, то на другого. — Захватывайте примэрию, сиротский приют, захватывайте салон жены префекта, но не натравливайте на меня этих бездельников! Хотите выгнать меня?..

— Да что с вами? Что случилось? — наконец кому-то удалось спросить ее.

— А вы посмотрите, — ответила она тем же раздраженным, визгливым тоном, быстро шевеля губами. — Они взяли штурмом кладовку и теперь все перепачкали повидлом.

— Да кто же это?

— Как кто? Черти! Молокососы! Их подобрали на улице. Я заботилась о них… Дети из сиротского приюта, вот кто!.. — И, сказав: «Ах, я больше не могу!» — это огромное огородное пугало упало без чувств на руки долговязому мужчине в белом берете…

Когда они добрались до ворот сиротского приюта, то увидели следующую картину. Продавец газет Костикэ, взобравшись на два ящика с мармеладом, выкрикивал, как будто бросал лозунги из газетных статей:

— Граждане, мы захватили то, что по праву принадлежит нам! Вы насытились сахаром и мармеладом?! Благодарите за это трудовой народ!

Около тридцати худеньких, бледных, нестриженых детишек, одетых в одинаковое отрепье, так что нельзя было отличить девочку от мальчика, с перепачканными мармеладом щеками и носами, слушали его с некоторым недоверием, и в их грустных глазах нетрудно было прочитать, что все это они делают, надеясь получить еще что-нибудь из еды. Время от времени то один, то другой вытаскивал из карманов грязный, крепко сжатый кулачок и, запрокинув голову, сыпал в рот сахарный песок.

— Я им отдала ключи от склада, я им отдала все… Но чтобы прогнать меня?.. — кричала надзирательница.

Когда Костикэ увидел собравшуюся возле ворот толпу, он воскликнул:

— Да здравствует трудовой народ, ура!

Однако, оказавшись среди такого множества взрослых, тщедушные ребятишки струхнули. Инстинкт голодного, беззащитного сироты, которого может побить кто угодно, проявился немедленно. Одни попытались было бежать, другие не знали, куда спрятать глаза, и пытались как-нибудь выкрутиться обманом, на лицах третьих виднелись упрямство и ненависть к тем, кто в конечном счете должен их победить.

Дрэган, заметив это, обратился к ним со словами:

— Ну говорите, что вы тут наделали?

— Мы завоевали свои права собственными силами, — с полной уверенностью в себе ответил Костикэ. — Мы захватили комнату жены префекта, а мадам Матильду вышвырнули вон. Пусть проваливает отсюда, прислужница хозяев!

— Хорошо. Мне нравится, что ты честно говоришь о том, что вы наделали. Но как же вы себе позволили такое обращение со взрослым человеком?

Услышав столь суровый вопрос, дети поспешили принять меры предосторожности. На лицах некоторых из них появилось одно-единственное желание — спрятать куда-нибудь оставшийся в карманах сахар.

— Они меня выпихнули на улицу! — страдальческим голосом хныкало огородное пугало.

Дрэган взглянул сначала на нее, а потом на испуганных детей, привыкших к побоям, и ему захотелось сказать: «И правильно поступили с такой ведьмой!» Он посмотрел на Костикэ: надрать бы мальчишке уши! Однако Дрэган не мог сделать ни того ни другого и потому громко расхохотался. Он смеялся заразительно, от всей души. Вместе с ним засмеялись и пришедшие с ним люди.

По бульвару, расположенному ниже, промчались три пролетки. В первой жители города сразу признали двух оптовых торговцев продовольственными товарами. Впереди них с суровым видом сидел паровозный механик Олару. Во второй пролетке под охраной Киру ехали рыботорговец и братья Василиаде — торговцы сырами. В третьей пролетке находились несколько спекулянтов под охраной двух рабочих. С ними сидел профессор. Он был преисполнен сознания, что осуществляет очень важную миссию, и казалось, изучал реакцию на происходившее по лицам спекулянтов и рабочих, которые их охраняли.

29 октября, час, когда наступает ночь

Окружив Дрэгана, толпа шла вместе с ним. Молва быстро разнесла по городу слух, что двенадцать грузчиков во главе с Дрэганом идут к Танашоке. И толпа росла. В нее вливались все новые и новые люди из близлежащих улиц и домов. Напрасно Дрэган обращался к ним мягким, почти упрашивающим тоном, словно перед ним была не толпа, а любимая девушка:

— Люди добрые, расходитесь! Люди добрые! Сегодня после полудня было совсем другое. После полудня вас призывала партия… У нас сейчас совсем другая задача. Мы не организуем новую демонстрацию. Мы идем мирно поговорить, чтобы добиться осуществления ваших прав. Новая демонстрация совсем не нужна. Понимаете, люди добрые?

Он упрашивал их на ходу и все время ускорял шаг, словно хотел как можно быстрее уйти от них. Дрэган шел, стараясь говорить как можно спокойнее, но про себя прекрасно сознавал, что похож в этот момент на ворчливую бабу. Время от времени он оглядывался. Люди продолжали идти за ним. Толпа становилась все монолитнее, все больше. Никто не реагировал на слова Дрэгана. Наоборот, по мере того как слова его приобретали все более просительный оттенок, на лицах людей, насколько это можно было заметить в наступавшей темноте, появлялось или любопытство, или полное безразличие к его словам. Люди, казалось, думали: «Говори, говори, товарищ Дрэган, мы-то знаем, что ты и сам не веришь в то, что говоришь. Так, по долгу, теперь же ты примарь!.. Человек ответственный… Говори, руби свое и иди вперед, мы ведь все равно пойдем за тобой, а там, глядишь, и другие подойдут… Ты что, думаешь, мы не пойдем к этой шишке?.. Думаешь, только тебе предоставим это удовольствие?»

Люди все прибывали. И не трудно было себе представить, что можно сделать, когда люди вот так идут все вместе.

«Теперь их никто не сможет остановить!» — внезапно с удовлетворением подумал Дрэган про себя, и вдруг его пронзила мысль, что это по его вине возникло это необычное шествие. Тогда он крикнул:

— Да поймите же, люди добрые, зачем эта демонстрация?

— Ты что, боишься, что она не запланирована? — сказал кто-то из шедших справа. — Ничего, видишь, мы и это хотим сделать!

— Хорошо, мы-то хотим, а его-то Алексе отчитает за это! — хитровато ответил другой.

Дрэгану хотелось выругаться, но он лишь проворчал:

— Не Алексе я боюсь, а не годится так. Мы уже провели одну демонстрацию, и хватит!

— Мы еще с десяток их проведем, вот увидишь! Пока ты не станешь примарем в полном смысле этого слова, пока власть не будет в твоих руках — не успокоимся!

— А что, разве я не примарь? — недовольно пробормотал Дрэган.

— Не примарь. Если бы ты был им, то вызвал бы к себе Танашоку, к себе, в примэрию!

— Так-так-так! Если я сам иду, то я перестал быть примарем?

— А ты не ерепенься, Дрэган, оно так и есть!

— Совсем не так. И вот почему… — начал сердиться он. — Потому что мы прикинули: прийти он все равно не придет. Он стар и не выходит из дома. Может сказать, что уехал или болен. Поняли? А тогда что будем делать? Если это его прихоть, значит, дадим ему лазейку?! Его надо привести к порядку этим же вечером! Если он подчинится нам, подчинятся и все мелкие торговцы. Поняли? — Дрэган шел, глядя вперед и продолжая говорить. Потом он вдруг остановился, так как почувствовал, что все молчат, и повернулся: — Молчите, а?

— Может, ты и прав.

— Так… Тогда вот что сделаем. Остановитесь здесь, так как мы уже пришли. Дальше идти не стоит. Побудьте тут и подождите нашего возвращения. Пойдет нас только шесть человек. — И, не обращая внимания на реакцию людей, он с озабоченным видом стал назначать пятерых, кто пойдет с ним. Потом, подумав, сказал: — Нет! Двое из тех, кто пришел со мной, останутся здесь. Пусть пойдут со мной двое из тех, кто присоединился к нам на улице. Кто пойдет со мной? — крикнул он. — Но только двое!

К нему подошли тренер и маляр.

В ночи, из-за черных, увитых плющом старинных стен, окружавших огромный парк и владения Танашоки, казалось, за ними следили десятки глаз.

Они позвонили в дверь, и прошло довольно много времени после звонка, прежде чем перед ними неслышно открылись хорошо смазанные в петлях железные ворота. Раскрылись беззвучно, но резко, и в них появился абсолютно лысый слуга, похожий на пирата.

Ни о чем не спрашивая, он заговорил первым:

— Придется подождать, господин Танашока кушает.

Из глубины аллеи виднелся слабый свет. Шаги по каменным плитам отдавались гулким эхом. Справа и слева теснились мрачные заросли кустарника и каменные статуи собак. Шагая в полном молчании, Дрэган насчитал около двадцати каменных собак. За кустарником, как ему показалось, послышались едва различимые шаги, заглушаемые шумом моря, рокочущего где-то в конце парка.

Всему городу было известно, что дом Танашоки можно рассмотреть только с моря, да и то под определенным углом.

Море грозно шумело разбушевавшимися волнами, и оттого, что его не было видно, оно казалось еще более грозным.

29 октября, 21 час

Огромные часы в деревянном корпусе, инкрустированные перламутром, пробили девять раз.

Вот уже полчаса шестеро пришедших ожидали Танашоку в отделанной черным деревом комнате, обставленной мебелью с плюшевой обивкой ядовитого цвета.

Никто не появлялся. Слуга с маленькими глазками, похожий на пирата, исчез. Дом хранил зловещее молчание. Слышался лишь приглушенный шум моря.

Никто не проронил ни слова. Дрэган тоже молчал, задавая себе один и тот же вопрос: «Что замышляет теперь Танашока?»

Предстоящая встреча волновала Дрэгана. Ему не приходилось еще встречаться с Танашокой. Однажды ему представился случай встретиться с ним — на судебном процессе над Алексе, однако из соображений конспирации Дрэгану запретили быть там. И сейчас это было не волнение, а, скорее, нечто вроде нервного возбуждения. Его беспокоило, чем все это кончится, что он скажет людям. Это и было причиной его озабоченности, а не сама встреча. Дрэгана выводило из себя, что старик не выходил к ним, что их держали в неведении. Дрэган подумывал о том, что может случиться в примэрии за время его отсутствия. Его волновало и то, что он не успел зайти в типографию. Правда, дело там все равно готово было лишь наполовину, так как список минимальных цен еще не составили. Однако, несмотря на то что воедино собралось столько причин для волнения, Дрэган внешне сохранял невозмутимый вид и уже в который раз пересчитывал нагревательные трубки терриконовой печи, похожей на сложный музыкальный инструмент. И каждый раз избегал при этом смотреть на висевший портрет в овальной раме. Лицо женщины с большим разрезом глаз напоминало ему ту… точнее, не напоминало, а заставляло задаваться вопросом: как он мог потерять девушку, после того как столько разыскивал ее? Как он только мог ее потерять?! От этой мысли Дрэган расстроился еще больше. Он весь кипел. Казалось, еще одно мгновение — и он взорвется: «Старая свинья!.. У нас столько дел, а ты!» А потом начнет крушить все и вся.

Он едва сдерживал себя, мрачно думая: «Правы были те, кто советовал позвать его к себе и как следует припугнуть!»

В это мгновение неслышно, как и все, что делалось в этом доме, открылась дверь и в ней появился «пират» с маленькими глазками. Он демонстративно, сохраняя полное молчание, распахнул еще одну дверь и едва заметно кивнул им. Они переступили порог и оказались в комнате, похожей на оранжерею. В глаза сразу бросились извивающиеся кактусы и агавы с толстыми листьями. На зеленом фоне растительности вошедшие увидели блеклое, почти прозрачное лицо, сквозь которое, казалось, просвечивали находившиеся сзади него растения.

На сухом, пергаментном лице с набрякшими веками, в неопределенного цвета глазах не появилось никаких эмоций при виде вошедших.

— Добрый вечер. Садитесь, — сказал старик, и голос его, казалось, прозвучал совсем с другой стороны. Голос был низким, гортанным и совсем не гармонировал с этим мертвенно-бледным человеком. Лишь движения нижней челюсти свидетельствовали о том, что это говорил он.

Танашока поднялся из соломенного кресла. Это был костистый, худой, высокий мужчина в костюме из серой фланели с накинутым на плечи коротеньким пледом. Он протянул свою сухую, жилистую, с желтоватой кожей руку, на пальцах которой виднелись два толстых золотых перстня.

— Работаете в порту? — спросил Танашока.

— Не все, — ответил Дрэган. — Вот он — железнодорожник, он — маляр, а это футбольный тренер…

— Ах, вот как! — произнес старик, словно открывая для себя нечто важное. Глаза его загорелись. Теперь они казались черными, а лицо перестало быть столь монашеским. Глубокие морщины на щеках, у основания носа, над бровями немного расправились, однако движение ноздрей и губ свидетельствовало о большой воле.

Терпение Дрэгана лопнуло.

— Господин Танашока! — решительно сказал он. — Мы пришли к вам потому, что вы человек старый и уже давно не выходите из дому. Мы ставим вас в известность, что четыре часа назад население города и близлежащих сел штурмом взяло примэрию и изгнало бывшего примаря…

И вдруг в этот самый серьезный момент раздался басистый смех Танашоки. Казалось, голос его звучал опять из какого-то дальнего угла этого удивительного, с тропическими растениями помещения, если бы не вставные зубы Танашоки, которые защелкали, как у аиста.

— Знаю, дорогой мой!.. Сейчас уже ночь, а вы сообщаете мне о событиях, происшедших после полудня, — произнес он с оттенком упрека, и сейчас звук его голоса исходил откуда-то из-под краешка маленького пледа, закрывавшего ему грудь. И в тот момент, когда Дрэган хотел уже ответить с полным достоинством, Танашока заговорил утонченно вежливо: — Прошу вас, присядьте. Жан, принеси для всех стулья. Прошу вас извинить меня за небольшую задержку, но я как раз кончал свой ужин. Я ожидал, что вы придете немного раньше. Я знал, что вы придете, и задержался с ужином. Потом, видя, что вы опаздываете… Одним словом, надеюсь, вы извините меня, если я…

— Извиняем, извиняем!

Голос Дрэгана был мрачен и неприветлив. Он готов был ко всему, только не к такой обходительности и, не находя, что бы противопоставить ей, чувствовал себя униженным. Дрэган огляделся: поскольку он не садился, то и все остальные продолжали стоять. Танашока имел весьма представительный вид. Лицо его теперь светилось кротостью, тонкие черты прозрачного лица выражали полную благосклонность.

Дрэган присел, не скрывая того, что все это ему не нравится, и сделал знак остальным последовать его примеру. А чтобы подавить неприятное ощущение от обходительности Танашоки, он без обиняков произнес:

— Так, значит, вы ждали нас?

Старик сделал утвердительный жест и, как внимательный хозяин, стоял до тех пор, пока все остальные не сели. После этого он сделал знак слуге с маленькими глазками пододвинуть ему стул. Танашока сел и, дав поправить на себе плед, произнес:

— Да, я ждал вас. — Помолчав, он тем же любезным тоном спросил: — Извините, не хотите ли чаю или кофе? Жан, будь добр. — И, продолжая играть роль внимательного хозяина, проговорил: — Я ждал вас, так как…

Дрэган, не успевший отказаться от угощения, весь кипел: «Что ему надо?! И почему, черт побери, он принял нас среди этих колючих растений?!»

— …так как все только что назначенные примари за последние пятьдесят лет просто приходили ко мне… Пожалуйста, угощайтесь… — продолжал Танашока.

Между толстыми листьями и колючими кактусами появился человек с маленькими глазками, которому больше подходило быть убийцей, чем слугой. Он толкал перед собой небольшой столик на колесиках, уставленный чашками, тарелочками с бисквитами, чайниками и сахарницами.

Дрэган взглянул на спутников. За своих он был спокоен, но вот как поведут себя маляр и тренер?!

Поерзав на стуле и приняв решение, Дрэган заговорил чуть охрипшим голосом:

— Господин Танашока, мы пришли к вам сообщить, что намерены искоренить спекуляцию, хотим дать всем работу и помочь осуществить аграрную реформу в селах.

Старик, казалось, на мгновение даже смутился. Он сделал жест, словно хотел сказать: «Я приглашаю вас на чашку кофе…», но, взяв себя в руки, чуть слышно спросил:

— А мне что надо сделать?

— Во-первых, все, что есть на складах, пустить в продажу по ценам, которые мы установим завтра вечером. Во-вторых, пошлите господина Сегэрческу в примэрию с тем, чтобы он пообещал нам завтра утром принять на работу всех уволенных…

На монашеском лице старика отразились недоумение, досада и полнейшая растерянность.

Дрэган взглянул на своих спутников. Они оживились, и их больше не смущал запах чая. По всему было видно, что все готовы перейти к решительным действиям.

— Значит, завтра утром? — смущенно повторил старый Танашока.

— Завтра утром! — отчетливо произнес Дрэган.

Однако тут произошло нечто совершенно удивительное. Фигура старика вдруг затряслась от беззвучного смеха. На лице появилась злая усмешка. Глаза сделались колючими, нижняя челюсть вдруг стала похожей на челюсть Мефистофеля, а искусственные зубы сверкнули фосфорическим блеском.

— А если к утру от вас останется лишь мокрое место? — В голосе его прозвучала плохо скрываемая ненависть. Он вскочил на ноги. Плед упал с его плеч. Тыча своим сухим, как у скелета, пальцем в сторону кактусов и огромных агав, он воскликнул: — А знаете ли вы, что, помимо своих людей, я привел сюда и солдат?!

Дрэган усилием воли подавил в себе ярость, чтобы не взорваться. Он набрал в легкие побольше воздуха и стиснул зубы, как это делал в суровые дни подполья, когда шел на риск, когда оказывался в ловушке или принимал на себя сильнейший удар.

— Об этом знает весь город, — проговорил Дрэган и сразу почувствовал, как к нему возвращается уверенность. Он собрал все свои силы, чтобы сохранить самообладание.

— Знаю, — ответил Танашока. Теперь его глаза горели ненавистью, которую раньше он усердно скрывал за вежливостью и возрастной усталостью. Старик, обращаясь к спутникам Дрэгана, продолжал: — Что, думаете, я не знаю, какую толпу вы привели сюда? Сколько народу ждет вас за изгородью моего дома? Я знаю все, что происходит в этом городе! Все!

Он метался от одного к другому, подходя вплотную к каждому. Неожиданно в глубине помещения началось какое-то движение. Старик резко махнул рукой — движение прекратилось, однако ощущение присутствия кого-то, скрывавшегося в тени, осталось.

— Здесь вы не в примэрии, — сказал Танашока, подойдя вплотную к Дрэгану. — Здесь вы у меня дома! И я имею право защищаться, как мне заблагорассудится, даже оружием, если кто посмеет насильственно переступить порог моего дома. Понимаете?! Так что у меня нет необходимости бросать вас рыбам в свой канал, о котором люди говорят, будто он выходит прямо в море. Я, законно обороняясь, просто застрелю вас и передам ваши трупы жандармам! — Внимательно наблюдая за тем, какое впечатление производят его угрозы на спутников Дрэгана, старик продолжал: — Уж не думает ли господин примарь, что его сопровождающие полны решимости умереть? В конце концов, я могу заставить их убить вас, чтобы они смогли унести отсюда ноги!

— Меня уже осуждали на смерть, — спокойно ответил Дрэган, лихорадочно соображая, как спасти остальных, как сообщить о случившемся.

— Хорошо, поговорим и об этом. Но я могу сообщить вам… Мне передали, что толпа у ворот ведет себя спокойно. Ведь можно пустить слухи, будто вас тут и не было!

Дрэган больше не мог себя сдерживать:

— В конце концов, какую цель вы преследуете этой игрой, господин Танашока?!

— А, наконец-то резонный вопрос, — произнес старик, не скрывая удовольствия. — Садитесь, я объясню вам… — И вдруг старик опять стал предупредительно внимательным человеком, который не смог бы сесть, прежде чем этого не сделает его гость. — Вы люди Алексе? — спросил он равнодушным тоном.

— Его товарищи.

— Почему не пришел сам Алексе?

— Так ведь пришел я, примарь!

— Мне это нравится. Как вас зовут?

— Я примарь города, господин Танашока, и этого достаточно.

— Вы знаете, что я спас Алексе от смертной казни?

— Да, потому что вы не знали, что он коммунист.

Дрэган следил за тем, как тот отреагирует на его ответ. Старик злобно затаился, словно готовясь сам перейти в нападение.

— Откуда вам знать, что, помимо принадлежности к моей партии, он не оказывал мне иных услуг? — спросил он.

— Я знал все, так как он советовался с нами и от нас получил задание создать впечатление, что он ваш человек.

— Как?! Вы хотите сказать, что все, связанное со мной, Алексе обсуждал с вами?

Старик хотел подняться, но не смог. Нервным жестом он потребовал плед. От Дрэгана не ускользнула его реакция.

— Да, господин Танашока, дела обстоят не так, как того хотелось бы вам: вы не знаете всего, что происходило и происходит в этом уезде!

— Алексе был моим человеком. То, что он был двойником, — это другое дело, но со мною он был честен!

— Мы знаем, что вы заявили это в день освобождения, когда узнали, что он руководитель коммунистов. Но сделали это только для того, чтобы смягчить удар…

— Послушайте! Не комментируйте мои слова! — гневно воскликнул старик. Пальцы его дрожали, вставные зубы стучали, а бледное, почти прозрачное лицо приобрело фиолетовый оттенок. — Я знаю, что вы пришли просить у меня продукты. Я не дам их вам. Мне безразлично, кто у вас примарь, но я скомпрометирую вас. Вы ничего не получите! Ничего! И через две недели голода те, кто вас поставил в примари, и выгонят вас, так как увидят, что вы просто болтуны и не способны управлять. Сейчас мои люди говорят тем, кто собрался перед домом, что вы неспособные к руководству болтуны и что вы сами хотите получить для себя кость. Понимаете, господин примарь?! Я мог бы вас арестовать здесь и сделать с вами все, что захочу, но я не сделаю этого хотя бы ради того, чтобы скомпрометировать вас. Через две недели все, кто пришел сегодня с вами, лишат вас власти! Я пятьдесят лет руковожу этим городом! — И он мрачно рассмеялся. — Вы человек неглупый и должны понимать: все, что вы задумали, зависит от меня, от моих складов продовольствия. Я — единственный человек, который может утолить голод этого города! Понимаете? Господин… примарь!

Танашока опять рассмеялся. Это был смех садиста. Смеялся он с нескрываемым удовольствием. Вероятно, ему были необходимы такие моменты, которые подчеркивали бы его всевластие. Он смеялся с таким наслаждением, что появившийся вновь слуга не посмел приблизиться.

— Вы свободны, господин примарь! Все свободны. Я заявил всем, что не буду арестовывать вас. Я вас освобождаю, так как вы уже начали себя компрометировать. Никто, кроме меня, не может утолить голод этого города!

Сквозь приоткрытую дверь послышался бой часов. Дрэган не знал, как долго они пробыли в этом доме, возле этого старика с изменчивым, как у хамелеона, лицом, схимника и вампира одновременно. Дрэган сделал шаг к двери и, остановившись, сказал:

— Завтра утром, как я уже вам сказал, нам нужны продукты. Мы сообщаем это вам официально!

— Я это знал, дорогуша! Как только взяли власть, я понял, что вы обратитесь ко мне.

Дрэган попытался поймать бегающий взгляд старика. Наконец ему удалось пристально взглянуть в глаза Танашоке с увядшими белками, пронизанными множеством красных склеротических сосудиков. Выдержав взгляд старика, Дрэган спокойно, словно увесисто шлепнув широкой массивной ладонью, произнес:

— Ну что же, придется нам самим взять продовольствие. Когда мы сюда пришли, отряды из сотен рабочих окружили ваши склады.

— Как?

Старик сделал такой жест, словно звал тех, кто прятался в тени, прийти ему на помощь с оружием в руках. Но к нему подошел слуга с маленькими глазками и что-то, как бы извиняясь, сказал на ухо.

Толстые листья агавы вдруг задрожали от крика, который вырвался у старика:

— Но это же моя собственность! Только я, только я имею право… — Вдруг он замолчал. Глаза его налились кровью. Он бросил на Дрэгана полный ненависти взгляд: — У вас нет на это права!

— О праве мы еще поговорим, а пока ваши склады блокированы.

Дрэган сделал знак своим товарищам следовать за ним, но в этот момент в помещении, уставленном причудливо изогнутыми кактусами, произошла еще одна удивительная метаморфоза.

Старик протянул свою тощую, как у скелета, руку, увешанную перстнями, и заговорил вдруг точно так же, как в первые минуты встречи:

— Хорошо, завтра утром вы будете иметь все, что хотите. До свидания!

Он запахнул свой плед вокруг шеи. «Пират» с маленькими глазками открыл им дверь в темную аллею, по бокам которой стояли каменные изваяния собак. Дрэган услышал, как позади них большие часы пробили еще четверть часа. «И почему, черт возьми, так быстро летит время?!» — мелькнуло у него в голове. Ему уже больше не хотелось раздумывать над тем, чего он добился.

29 октября, час ее больших глаз

Людей скопилось еще больше, чем было в тот момент, когда они вошли в дом Танашоки.

Дрэган приближался медленным шагом. Он старался охватить взглядом собравшихся. От волнения у него перехватило дыхание. Он попытался взять себя в руки. Примарь обязан быть по-мужски стойким, несентиментальным. И Дрэган как можно спокойнее объявил:

— Завтра будет продовольствие по нормальным ценам. Уволенные будут вновь приняты на работу.

Люди подхватили его и понесли на руках. Все кричали от радости. Опомнившись, Дрэган стал умолять их:

— Люди добрые, у нас нет времени для демонстрации. У нас есть дела, много дел… Прошу вас… Теперь нам надо идти в примэрию, а вам домой…

И люди поняли, поняли сразу же. Они опустили Дрэгана на землю и виновато посмотрели на него, как бы извиняясь за свое детское проявление радости. Многие, кто нес его, молча протягивали ему руки. Это было теплое братское пожатие.

Сквозь расходившуюся толпу к нему пробрались две фигурки, казавшиеся необыкновенно тоненькими в ночной темноте.

— Что вы здесь делаете? — спросил он их, слегка насупившись.

— Мы ждали вас, ведь Танашока хотел убить вас… — ответила девушка.

— Откуда вы узнали?

— Все знали, поэтому и собрался народ.

— И она знала? — спросил Дрэган, стараясь избежать взгляда другой, пожилой женщины.

— Конечно знала, — с оттенком покровительства проговорила девушка. — Моя сестра — самый близкий мне человек.

— И когда вы сюда пришли?

— Когда стала собираться толпа.

Он попытался мысленно угадать момент их прихода. Вероятно, это произошло тогда, когда он почувствовал движение людей Танашоки за толстыми листьями растений.

Девушка смотрела на него мягко и тепло, будто лаская его взглядом. И Дрэган вдруг почувствовал себя оробевшим. Он бросил короткий взгляд из-под бровей на пожилую женщину, но не смог удержаться, чтобы не сказать:

— Я сегодня вас видел, побежал за вами, но потерял из виду.

— И я тебя видела. Как раз когда начали стрелять.

— Ты убежала.

— Да.

— Не надо было. Не могут они в меня попасть. Надо было постоять, и мы увиделись бы.

— Вот мы и встретились теперь. Мы специально пришли.

В этот момент заговорила пожилая женщина. Этот голос он после суда больше не слышал.

— Мы тебя искали, у нас к тебе дело.

— Какое дело?

— Есть… — И она сделала жест, как бы говоря, что тут не место вести о нем разговор.

— Тогда приходите в примэрию, — сказал Дрэган.

— Обязательно приду, — ответила девушка. Она хотела сказать ему еще что-то, но сестра потянула ее за собой, повторяя своими сморщенными губами:

— Ну пошли, пошли…

Девушка опять хотела что-то сказать. Да и Дрэгану было что сообщить ей, но между ними встала старшая сестра, постоянно повторявшая:

— Ну пошли, пошли, пошли…

Идя к примэрии, Дрэган буквально купался во взгляде ее больших лучистых глаз, которые околдовывали его своею кротостью и мягкостью.

29 октября, ночной час под небом с розовыми тучами, видневшимися из кабинета примаря

Когда Дрэган вошел в кабинет примаря, находившийся там Тебейкэ уже беседовал с каким-то толстеньким господином, фигура которого показалась Дрэгану знакомой, хотя он никак не мог припомнить, где видел этого человека.

— Господин уездный префект, — представил ему Тебейкэ незнакомца. Потом, хитро улыбнувшись, продолжал: — Наш господин примарь.

Теперь Дрэган узнал топорщившиеся брови префекта и понял, почему он никак не мог припомнить, где видел его. Префект, кадровый полковник, теперь был одет в гражданский костюм нежно-голубого цвета в полоску.

— Что, и его привели? — удивленно спросил Дрэган, опасаясь, как бы Тебейкэ не натворил какой-нибудь глупости.

— Что вы, господин Дрэган! — взял его за руку префект. — я пришел по собственной инициативе. Пришел вас поздравить.

— Спасибо! — пробурчал грузчик.

— Я очень обрадовался, господин Дрэган, узнав, что вы стали примарем. Само собой разумеется, мне хотелось бы… сотрудничать с вами самым плодотворным образом… Вы как примарь, я как префект. Уверен, что у нас дело пойдет хорошо.

— Как сказать… — неопределенно проговорил Дрэган.

— Вы что-то сказали? — спросил префект.

— Нет, нет, продолжайте, — сказал Дрэган.

— Я говорил, как вы, господин Дрэган, слышали, — продолжал он, напрасно пытаюсь обрести прежнее душевное равновесие, — что мне хотелось бы плодотворно сотрудничать с вами. Ваш предшественник был размазня, я даже думал попросить Бухарест сменить его… Вы очень хорошо сделали, что сменили его… Очень хо-ро-шо!

Последовала томительная пауза. Дрэган молчал. Он смотрел на префекта с откровенным презрением, недоверием и настороженным вниманием. Префект смутился, сделал неопределенный жест, открыл было рот, чтобы сказать еще что-то, потом, словно делая последнюю попытку, отступил чуть назад, чтобы, в случае если ему дадут затрещину, легче было улизнуть, и взял большую руку Дрэгана в свои руки.

— Я поздравляю вас еще раз! Я, как префект, хотел бы сказать: меня радует тот факт, что мне придется иметь дело с людьми действия… Я, уважаемый господин Дрэган, так понимаю: если не поставили другого префекта, то это означает, что я… я остаюсь… — Он смущенно пошамкал губами, не осмеливаясь произнести: «Остаюсь префектом», словно, опустив эти слова, получил бы больше шансов им остаться.

Подумав хорошенько, Дрэган пожал плечами и сказал скорее самому себе:

— Да, так оно и есть, если нет другого…

Только это и нужно было префекту: его торчащие в разные стороны брови вскинулись, и он заговорил ласковым голосом:

— Знаете… мои убеждения всегда были демократическими. — Он быстро взглянул направо и налево, словно желая удостовериться, не слышал ли его кто-нибудь, кроме тех, к кому были обращены эти слова, и решительно продолжал: — Господин Дрэган, прошу вас, скажите, чем я могу быть вам полезен? Мне хочется быть вам полезным, вы увидите, что я… я…

Но не успел он договорить, как дверь раскрылась и в кабинет в сопровождении Киру вошли несколько торговцев. Это были мужчины и женщины, одетые кто в перепачканные, кто в выглаженные костюмы. Одни смотрели хмуро, другие смиренно.

— И за какие мои прегрешения, я ж ведь всю жизнь честно зарабатывала свой кусок хлеба! Ну, чего меня толкаете? — запричитала вдруг женщина. — Я ж ведь честно трудилась!

Лысый, маленького роста торговец с восточным типом лица незаметно ткнул ее локтем в бок.

— Да помолчите же вы! Если здесь находится господин префект, не так уж это плохо для нас! — И, заглядывая префекту в глаза, добавил: — Здравия желаю, господин генерал!

Несмотря на то что такое повышение в чине всегда щекотало самолюбие префекта, он счел необходимым выдержать характер.

Киру по очереди стал представлять вошедших:

— Этот — колбасник, продавец яиц и сыров, три магазина!

Торговец уточнил:

— Два, один — моего зятя.

— Этот — глава шайки торговцев мясом «Вергу и сыновья». Вот этот — рыба и консервный завод, у этого — склады муки на рынке, эти — братья Василиу, у них мануфактура… — Пересчитав таким образом всех, как овец, Киру вдруг стал необычайно почтительным. — Пожалуйста, господа, присаживайтесь. Надеюсь, вы будете себя чувствовать здесь, как на… мысе Доброй Надежды… — Говоря это, Тебейкэ делал знаки глазами Дрэгану, указывая на префекта.

Дрэган сразу же сообразил, в чем дело.

— Господин префект, вы меня спрашивали, чем вы могли быть нам полезным? — спросил он.

— Да, да, конечно, — ответил префект.

— Вот и хорошо, объясните им, что с сегодняшнего дня они не имеют права спекулировать продовольствием и обязаны продавать его по нормальным ценам…

— Да, конечно! — Префект был в восторге от того, что ему уделили внимание. Он кашлянул, приосанился и произнес: — Люди добрые! — Префект проговорил это с чувством особой серьезности, как в лучшие времена, по привычке легко и с достоинством покачиваясь на носках. — Люди добрые, разумеется, вы ее должны спекулировать в ущерб народу! — Он быстро посмотрел на Дрэгана и его товарищей, словно желая удостовериться, хорошо ли начал. Потом вскинул голову и воскликнул: — Народ должен иметь возможность доставать продовольствие по умеренным ценам! Поэтому… в качестве… разумеется… — Он посмотрел направо и налево, но начатая фраза заставляла его продолжить мысль: — Разумеется, я, как префект, сегодня и впредь более не разрешаю…

Торговцы смотрели на него с удивлением и недоумением. Сзади Дрэган, Тебейкэ и Киру обменивались улыбками.

— Вот посмотрите, — показывал Тебейкэ друзьям бумагу. — Мы работали со специалистами. Это наши предложения по ценам. Если вы согласны, сообщим в уезд, а потом — этим… Надо побыстрее послать в типографию.

— Я сказал, не позволю, само собой разумеется, спекулировать никаким продовольствием, — продолжал тем временем префект.

— Да это просто здорово — по старинному обычаю далеких королей заставлять вождей побежденных славить победителей! — проговорил профессор, входя вместе с Тасе Мустэчиосу. Видя эту сцену, профессор улыбался от удовольствия. Он легко ступал в своем черном плаще, глаза его блестели. — Фотографируйте, фотографируйте, господа журналисты! История должна фиксировать все.

Катул и Трифу, шедшие сзади, приготовили свои фотоаппараты. По всему было видно, что их противоречия сгладились. Теперь они довольно хорошо ладили друг с другом.

— Как дела, господин журналист? — спросил с чувством симпатии Дрэган, встретившись глазами с чудаковатым представителем центральной прессы.

— С охотой регистрирую все аспекты революции, господин примарь! — произнес тот в ответ.

Тасе подошел к Дрэгану, держа в руках небольшой пакет. Он хотел положить его на стол, потом передумал и потихоньку перенес на телефонный столик.

— Я встретил твою сестру Аурелию.

— Аурелия!

Дрэган подумал: «Как хорошо было бы, если она пришла бы сюда! И все-таки… Бедная Аурелия!» Когда ему пришло в голову спросить Тасе, как она выглядит, о чем они говорили, усача уже не было рядом… Дрэган вздохнул и постарался казаться веселым.

— Тебейкэ, — показал он на пакет, — пусть будет по-твоему — пойдем поедим где-нибудь в городе!

— Простите, пожалуйста, — раздался голос профессора. — Я пришел. Пришел просить вас позволить мне только понаблюдать за происходящим. История, я думаю, не должна вмешиваться.

— Даже если вы так думаете, она все равно сама вмешивается, — ответил Дрэган. — Ну, как ваши дела теперь?

— Я убедил господ журналистов все фотографировать. Вы нам позволите побродить по помещениям примэрии и посмотреть, как они выглядят после того, как свершился исторический акт?

— Да, конечно, профессор, пожалуйста, — ответил Дрэган и положил руку на телефон, возле которого на столике лежал пакет, принесенный Тасе. От пакета восхитительно пахло жареной рыбой.

Префект угрожающе двинулся вперед, загоняя торговцев в угол.

— Вы должны превратиться в скромных муравьев и бескорыстно заняться снабжением общества без каких-либо прибылей для себя…

— Так, господин префект! Пусть славят нас даже наши враги! Пойдемте, господа журналисты. — И профессор вышел бодрым шагом.

Нахмурившись, Дрэган стучал по телефонному аппарату.

— Надо понимать, что мы живем в период демократии и нар-род, самой собой разумеется, нар-род должен иметь все необходимое! — разошелся префект, сознательно выделяя букву «р».

— Чтоб тебя черти задрали! Подался на их сторону, двуличный пес, — прошептал, разозлившись, плешивый торговец с лицом восточного типа и коротенькими ручками.

— Киру, Тебейкэ, а ну-ка подойдите! — сказал Дрэган, стоя у окна. — Что случилось? Посмотрите-ка туда, в конец улицы. Кажется, там солдатские кордоны?

— Не позволю никому спекулир-ровать! — продолжал демагогично восклицать префект.

— Да, это солдаты, — подтвердил Тебейкэ, вглядываясь в темноту.

Все трое хмуро и подозрительно переглянулись. В этот момент с шумом вошел какой-то моряк и направился прямо к ним. Его узнали. Это был Дину, секретарь партийной ячейки эскадры, тот самый, который вырвал у командора револьвер.

— В порт прибывает еще одна эскадра. На кораблях объявлена тревога. Моряки получили полное снаряжение.

Увидев, что все трое повернулись и смотрят на него с большим вниманием, префект закричал на торговцев еще сильнее:

— Само собой разумеется, нар-р-род…

Обитая кожей дверь осталась приоткрытой. В ней появился надменный маленький инженер Сегэрческу.

— Я пришел! — обратился он к ним. — Вы заставили Танашоку прислать меня сюда! — упрекнул он их. — Могли бы позвать и без его помощи.

III

ОСАДА

29 октября, 23 часа

В трактире «Меркурий», под клубом национально-либеральной партии, окна которого смотрели своими пустыми, подслеповатыми глазницами на царивший на площади беспорядок, на одном из раскладных стульев сидел пожилой гуляка. Его взгляд был усталым, но таким восторженным, будто старик только что спустился по корабельному трапу на землю после десятилетнего странствования. Жесты его были вялыми, как у человека, лишенного каких бы то ни было желаний, голос — охрипшим, как у человека, уставшего кричать.

Этот бедняга в красной рубашке был не кто иной, как Кокорич, пьяница и скандалист. Он сидел в одиночестве перед затихшей площадью. Его грязные седые волосы вокруг лысины растрепались. Вытаращив глаза, он широко размахивал руками и говорил сам с собой:

— Значит, осуществилась. Мировая революция осуществилась в городе. В котором часу? В шестнадцать часов пятьдесят две минуты. Это по часам примэрии. А откуда я знаю, что буржуи нарочно не поставили эти часы неверно? По часам моего сердца, милостивые государи! Вот так-то! А часы моего сердца показывают нуль. Нуль, и точка. Отсюда все и начинается! Теперь мировую буржуазию города положили на лопатки… Ведь судовладельцы явились в примэрию, словно ягнята. Да, а мы, не сказав им ничего, получили все долги. Ха-ха, вот они, денежки, смотрите! Тысяча, две, три!.. Кто мы? Официа-а-ант! Шампанского, официант!.. Шампанского за мировую революцию, которая осуществилась в городе. Пусть все знают, что я всегда мечтал о ней. Ну чего вытаращил свои глаза?! Шампанского, слышишь?! Слуга побежденной буржуазии, две бутылки! Быстр-р-ро!.. Что ты так смотришь на меня? Я в одной рубашке, да?.. Эта рубашка всегда была на мне! Ты еще меня увидишь в носках, увидишь разутым и все равно ничего не поймешь, эх ты, слуга побежденной буржуазии!

В ночном небе клубились тяжелые тучи. В клубе над трактиром захлопала незакрытая балконная дверь.

— Шампанское, дядя Кокорич!

Кокорич посмотрел на официанта недоверчиво и высокомерно.

— Охлажденное?

— Охлажденное.

На столе появился фужер.

— Хорошо, — решительно произнес Кокорич, попробовав бутылки рукой. — Принеси таз… Да, да. Таз. Ну чего вытаращил на меня глаза, скотина!.. Не знаешь, что такое таз? Привык только к боярским замашкам? Да будет тебе известно, что я не знаю, как по-французски таз! На французском языке я знаю только одно слово — революция! Ну, неси!

— Сейчас принесу.

— А-а, чертовы свиньи, страшно стало! — распустил перья Кокорич. — Знают, что у нас есть деньги, потому что судовладельцы заплатили нам свой долг!

Он со стоном наклонился, потом раздумал, поднялся и, поставив сначала одну ногу на стул, а потом другую, развязал шнурки. Снова уселся, снял по очереди каждый ботинок, помогая себе ногой.

— Пожалуйте, таз!

Задребезжал брошенный на тротуар таз.

— Хорошо. Теперь открывай шампанское. Но чтобы с выстрелом! Пусть все видят. Я всегда мечтал об этой минуте! Пусть стрельнет!

Официант выдернул пробку и быстро опустил горлышко в фужер.

Но Кокорич окинул его презрительным взглядом и показал своим желтым от табака пальцем вниз.

— Нет, в таз! — И, видя, что официант не понял его, вспылил: — В таз, слуга побежденной буржуазии!

Пена шампанского расплескалась по краям эмалированного таза.

После того как Кокорич величественным жестом размотал портянки и заботливо положил их поверх ботинок, он растопырил на ногах пальцы и плюхнул ноги в таз.

— Та-а-ак, — простонал он от счастья. — Хорошо охлаждено! Вторую бутылку охлади побольше, слуга побежденной буржуазии! Так, вертись, вертись, вертись! Хоп! Теперь открывай! Так! Нет, нет, не в фужер! Все на ноги… Ведь они, бедняжки мои ноженьки, вынесли всю тяжесть, которую я таскал изо дня в день на спине, чтобы обогатить тех, кто уже был богат… Та-а-ак… хорошо охладил! На! Бери все деньги, которые я взял у побежденной буржуазии, да охлади еще одну бутылку как следует и принеси сюда…

Официант смотрел на него с недоумением и покорностью. В конце концов он набрался смелости и спросил:

— Дядя Кокорич, а выпить хотите?

— Выпить? — Старик пошарил в карманах, вытащил мелочь и швырнул ее на стол. — Подай мне водки!

— Одну водку-у, — послышался голос официанта из помещения.

Кокорич в этот момент ощущал себя хозяином всей площади и стонал от счастья, шевеля пальцами ног в шампанском, которое покрыло мелкими пузырьками кожу его ног.

— Водку для господина!

Но в этот момент официант, увидев, что происходит на площади, шмыгнул внутрь трактира и опустил жалюзи прямо на открытую дверь.

Около примэрии, гулко отбивая шаг, появились военные моряки.

Со стороны города появилась группа хулиганов, вооруженных палками и револьверами.

— Мы им переломаем кости! — орал один из них.

Но на площади она нашли только таз с сомнительного цвета жидкостью и пару ботинок, поверх которых сушились портянки.

29 октября, 23 часа 18 минут

— Примэрия, примэрия! Говорите с Бухарестом! — слышался в трубке голос телефонистки.

— Какой Бухарест! — произнес Тебейкэ в трубку. — Какой Бухарест?!

— С вами говорят из Бухареста, из министерства внутренних дел. Кто у телефона?

Тебейкэ почувствовал себя оскорбленным, слыша этот командный тон.

— Почему я должен понимать по голосу, что звонят из министерства внутренних дел?! — Затем Тебейкэ понял, о чем ему говорят, и начал записывать. Речь шла о назначении нового примаря. Тебейкэ записал номер приказа о назначении нового примаря. Этот приказ должен привести в исполнение префект, и он передал трубку префекту. Префект, когда речь зашла о нем, преобразился, стал надменным, важным и внимательным.

— Префект у аппарата, — взяв трубку из рук Тебейкэ, с сознанием важности происходящего момента проговорил он. — Записываю! Итак, «приказ о назначении нового примаря»… — Свободной рукой он сделал Дрэгану неопределенный жест, выразив то ли поздравление, то ли удовлетворение по поводу его назначения. Потом, показав ему, как документ, листок бумаги, начал вслух повторять то, что записывал.

Когда телефонограмма была принята, он подтвердил ее получение, еще раз назвал себя и свою должность и послал заверения господину заместителю министра внутренних дел. Потом, выпятив грудь, сделал два шага вперед. Поклонившись Дрэгану, он произнес, обращаясь к присутствующим:

— Господин примарь, в этот поздний час я имею честь и удовольствие сообщить вам о вашем назначении его превосходительством господином министром внутренних дел следующей телефонограммой. — Он надел очки, многозначительно кашлянул и, вероятно сожалея, что на нем нет военной формы, стал читать: — «Я, министр внутренних дел, назначаю с 29 октября настоящего года муниципальным примарем господина полковника Рэдукану Атанасе, который…» — При последних словах он замедлил чтение, вдруг что-то уразумев.

Словно желая раздавить префекта, Дрэган надвигался на него своим тяжелым шагом. Тебейкэ также подскочил к префекту и вырвал из его рук бумагу, возмущенно крикнув:

— Провокация!

— Полковник Рэдукану! Это же командир жандармов! — послышался голос Сегэрческу.

— Да, Рэдукану Атанасе, так мне и продиктовали… — промямлил префект под испепеляющим взглядом Дрэгана.

— А какое отношение это имеет ко мне? — спросил Дрэган голосом, не предвещавшим ничего хорошего, подстегиваемый начавшимся движением среди торговцев и их шушуканьем.

— Так мне продиктовали, — растерянно повторял префект.

— Ясно! — Перед ними появился Сегэрческу, решивший взять инициативу в свои руки. — Все ясно! Правительство вмешивается, чтобы навести порядок в хаосе. — Он повернулся вполоборота к Дрэгану и твердо произнес: — Господин Дрэган, я же вам говорил: коммунизм у нас, потомков римлян, не приживется!.. Вы совершили неудачную попытку, а теперь уходите! Правительство вас не признает.

Дрэган увидел, что Тебейкэ достал из-под пиджака пистолет. Он не мог не заметить, что в глазах торговцев засветилась надежда. Сделав знак Киру пройти к двери, чтобы предупредить тех, кто был внизу, Дрэган громко и отчетливо произнес:

— Нужно, чтобы сначала мы признали правительство, которое принесло людям голод и увольнения!

— Я требую, чтобы вы ушли! — гремел Сегэрческу, в то время как префект метался из угла в угол, пытаясь создать впечатление, что его кто-то уговаривает.

— Уйти?! — Дрэган так посмотрел, что у них задрожали поджилки. Не о себе он думал. Здесь речь шла совсем о другом. — Я уйду, господин Сегэрческу, только тогда, когда этого потребуют… — Он показал рукой на окно, — этого потребуют те, кто меня сюда поставил. Народ! — Он взял со стола бумагу, на которой префект записал содержание телефонограммы, и, посмотрев на нее, повысил голос: — Что касается телефонограммы, скажите им, господин префект, что для этого надо звонить не сюда, а каждому из тех многих тысяч людей, которые пришли на площадь и поставили меня примарем… Вот что надо было сделать… Если, конечно, у них есть телефон! — добавил он. — Да и послушать, что ответил бы каждый из них.

Он хотел сказать еще что-то, но в это мгновение в высоких дверях кабинета увидел появившиеся большие вопрошающие, полные удивления глаза девушки. Они выражали беспокойство. Да, это была она. Девушка смотрела на него так же пристально, как и там, в суде: ее большие глаза, торжественные, как гимн, и грустные, как причитание, светились странным золотистым светом.

И так как он почувствовал, что ее появление волнует его до глубины души, он грубо и недоброжелательно спросил:

— Что надо?!

— Аудиенцию, — казалось, проговорили ее губы.

— Подожди! — ответил Дрэган.

Но в это мгновение взаимного удивления погас свет. Массивное здание примэрии, площадь и окрестности — все погрузилось в кромешную тьму, а в ночи раздались автоматные и пулеметные очереди, выстрелы из винтовок. Вспарывая ночную тьму, огонь нарастал. Стрельба смешалась с громкими криками. Все вокруг сотрясалось, звенело и дрожало. Эхо выстрелов звучало над всем необозримым простором моря.

И вдруг все умолкло. Застыло. Темнота под давящей тишиной сгустилась еще сильнее, стала еще страшнее.

И вновь неожиданно раздались десятки выстрелов. Тяжелые камни разбивали стекла. Шум проник в темноту помещений примэрии. Кто-то попытался спросить, не ранило ли кого, но тут же замолчал, потому что совсем рядом раздался низкий голос:

— Эй, вы там, в примэрии, эй, вы там, в примэрии!

Немного погодя они разобрались, что это был мегафон, который делал голос говорящего металлическим.

— Эй, вы там, в примэрии!.. Мы предупреждаем вас, вся площадь окружена. Вся площадь окружена!.. Покиньте здание, и вам ничего не будет. Покиньте здание, и вам ничего не будет!.. Площадь окружена! Площадь окружена!.. Именем закона покиньте здание немедленно! Это приказ министра внутренних дел.

— Министра! — взорвался Дрэган. — Это приказ Танашоки. Старая свинья! Хорошо же он держит свое слово, ничего не скажешь!

29 октября, 23 часа 50 минут

— Тебейкэ, последи за торгашами, — сказал Дрэган, тяжело дыша. — Надо их держать около нас, тогда военные не осмелятся стрелять. Если станут стрелять в нас, то попадут и в них.

Тебейкэ многозначительно кивнул головой в знак согласия, вытащил из заднего кармана пистолет и, нахмурив брови, направился к группе торговцев, среди которых находились префект, Сегэрческу, журналист из центра и профессор…

— А ну прекратить разговоры! Всем собраться в том углу! Пошли, пошли, садитесь на стулья, уважаемые господа, и положите руки на стол.

В это время Дрэган, увлекаемый своими товарищами, вышел со всеми вместе в зал и стал спускаться в темноте по мраморным ступенькам широкой лестницы. Спускался он медленно, чуть-чуть задерживаясь на каждой из них.

На середине лестницы, там, где ступеньки поворачивали и, соединившись, спускались в обширный холл, Дрэган остановился и преградил путь остальным. Некоторое время он сосредоточенно смотрел себе под ноги. По тому, как он потирал подбородок, можно было судить, что на душе у него неспокойно. Он вдруг повернулся к своим товарищам. Глубокая боль, похожая на бессильное негодование, увлажнила его глаза.

— Остаемся здесь, что бы ни случилось! — сказал он. Потом посмотрел по очереди на каждого, как бы вспоминая что-то, и повторил: — Да, да, надо доказать людям, которые нас поставили! Не так ли?

Все молча согласились. С улицы послышался шум толпы.

— Что там такое?

— Я поставил охрану на наружной лестнице, — проговорил Киру, выходя из темноты. — Их надо продержать на том же месте, где они сейчас, как можно дольше. Кто-нибудь обязательно придет вести переговоры.

— Отсюда мы не уйдем! — повторил почти с упрямством Дрэган.

— Конечно, мы не должны уходить из примэрии. Как-никак это уже завоеванная позиция, — поддержал его Киру. — Несмотря на то что личный состав во многих подразделениях был заменен, военные по-прежнему чувствуют себя неуверенно. Под предлогом установки постов наши парни пошли к солдатам и провели среди них агитацию. Тасе Мустэчиосу сказал им: «Ребята, не сделайте какой-нибудь глупости; подумайте только, наши представители теперь находятся в правительстве, не идите за офицерами, которые натравливают вас против народа».

— Это хорошее дело! — сказал Трифу, и глаза его сверкнули странным огнем.

— Значит, решили, товарищи, — сказал Дрэган, собрав всех вокруг себя. — Отсюда не уходим. Те, кто пришел сюда и поставил нас, должны видеть, что мы не предадим их интересов, что бы ни случилось. «Что это за люди, которых окружили в примэрии?» — спросят одни. «Это те, кого поставил народ, чтобы следить за порядком в городе», — ответят другие. Это еще сильнее сплотит массы вокруг нас. Остаемся здесь! Если по всему уезду разнесется весть, что мы не сдали завоеванных позиций, то представьте себе, какое доверие окажет население нашим товарищам, которые будут выступать перед ними!

В его словах слышалась глубокая убежденность. Он подкреплял слова движением головы, внимательно ловил каждый звук, пытаясь в темноте увидеть хотя бы блеск глаз.

— Ну, что скажете, правильно я мыслю?

— Правильно! — ответил Киру. — Да, товарищи, и я придерживаюсь такого же мнения. Что нам надо делать? Необходимо использовать эту тяжелую ситуацию в наших интересах. Иного пути нет. Надо браться за дело. Пусть люди узнают, что мы здесь и что мы держимся.

Со скрипом открылась большая дверь примэрии. В нее вошли два офицера, осветив белесым светом фонариков холл примэрии.

— Мы пришли требовать от вас, чтобы вы ушли добровольно, — сказал один из них, когда офицеры приблизились к ступенькам лестницы. — Господин командор гарантирует вам свою охрану для предотвращения какого бы то ни было нападения.

Дрэган спустился к офицерам. В его груди послышалось еле сдерживаемое клокотание. Кулаки его непроизвольно сжимались все сильнее, хотя он старался держаться спокойно.

— Мы не нуждаемся в охране командора и никуда отсюда не уйдем до тех пор, пока этого не потребует народ, который посадил нас сюда, тем самым оказав нам свое доверие. — Он угрожающе понизил голос: — Если захотите стрелять, учтите, в примэрии много ваших людей. Но не забудьте также и того, что тысячи людей, которые поставили нас сюда, сурово накажут вас. Другого ответа не будет.

Офицеры держались высокомерно, хотя пытались казаться доброжелательно настроенными.

— Мы выполнили свой долг, — сказал первый. — Но знайте, что мы едва сдерживаем хулиганов. Если вы сдадитесь, мы вам гарантируем охрану до тех пор, пока не восстановим связь со столицей и не получим распоряжения от правительства. Ведь и ваши представители находятся в правительстве!

— Я уже сказал, — ответил им решительно и спокойно Дрэган, — что мы отсюда никуда не уйдем до тех пор, пока этого не потребуют те, кто нас сюда поставил. Скажите командору, что ему придется отвечать за свои поступки. Он уже виноват в смерти председателя профсоюзов. Это ему говорит законный примарь города.

Офицер резко наклонил голову в знак того, что все понял и разговор окончен. Потом посмотрел на своего товарища.

— Мы исполнили свой долг, — сказал он и, понизив голос, добавил: — Не поминайте нас лихом. Мы не занимаемся политикой, а только исполняем приказы… Это нам приказал передать сам командор… Мы делаем все возможное, чтобы восстановить порядок, и кто знает… Одним словом, как бы там ни было, в настоящий момент мы обязаны лишить свободы передвижения ваш пикет, чтобы никто не ходил между площадью и примэрией. Так уж лучше соглашайтесь быть под нашей охраной, чем сидеть здесь. Подумайте и потом сообщите нам. — Они хотели было уйти, но тут же вернулись. — Пожалуйста, может быть, вам пригодится фонарик?

Дрэган посмотрел на них с невозмутимым видом и ничего не сказал. Когда они ушли и за ними закрылись даже чугунные решетки, он взял фонарик и посмотрел на своих товарищей.

— Это вторая победа за сегодняшний день, товарищи. Армия далее не сделает ни шагу. — Он быстро поднялся к ним, — А теперь за дело!

Движения его были лихорадочными, во взгляде появилось что-то новое, непривычное, и при всем этом никаких признаков недоумения или неуверенности.

— Я обещал, что этим вечером мы вывесим постановление и список цен, — сказал он. — Мы должны объявить их населению. Товарищ Трифу, когда ты ушел из типографии, как там обстояло дело с постановлением?

Трифу взглянул на него краем глаза, не понимая, какой смысл в таком вопросе в то время, когда солдаты окружают и разоружают пикеты рабочих.

— С постановлением? — удивленно переспросил он и только после этого понял, о чем идет речь. — Начали набирать.

— Только начали набирать?

Было непонятно, кому адресовано недовольство Дрэгана: журналисту, который выглядел очень растерянным, или тем, кто только начал набирать постановление. Но сердиться было некогда. Дрэган отчетливо понимал, что утром список новых цен на продовольственные товары должен быть напечатан.

Киру подошел к Дрэгану и взял его за руку.

— Я понял тебя, Дрэган, ты прав. Надо сделать так, чтобы постановление стало известно населению утром. Город должен знать о нашем продолжающемся сопротивлении и нашей работе. Я где-то видел ротатор, когда ходил по комнатам и подвалу. Мне еще тогда пришла в голову мысль, — радостно сказал Киру, — нельзя ли его использовать для чего-нибудь.

— Тогда нечего стоять! — решительно сказал Дрэган. — Надо использовать каждую минуту. Пошли наверх, посмотрим на список цен. — Дрэган потянул за собой Трифу.

— А я сейчас принесу ротатор, — сказал Киру.

Когда подошли к повороту лестницы, Трифу вдруг споткнулся и растянулся во весь рост вдоль перил. Дрэган подхватил его и легко потянул за собой.

— Эй, товарищ Трифу, еще неизвестно, сколько нам осталось жить! Надо воспользоваться этим временем!

Едва поспевая за Дрэганом, Трифу говорил:

— И я так думаю, товарищ Дрэган! Каждая минута будет стоить нам жизни, если не станем думать, как нам спастись!

Дрэган сурово поглядел на него, но понял, что тот все равно ничего не увидит в этой давящей темноте. Они вошли в кабинет примаря. Помещение слабо освещалось отсветом фар военных грузовиков, находившихся на площади.

— Тебейкэ, этих надо перевести в другую комнату, — сказал Дрэган, показав на торговцев.

Тебейкэ молча кивнул головой в знак согласия.

Они подошли к столу, за которым чуть в стороне сидели Сегэрческу, префект и остальные.

Дрэган вспомнил, что только вчера за этим же столом еще сидел секретарь Алексе, пункт за пунктом обсуждая, как и что должен делать новый примарь.

30 октября. Первый и самый мрачный час

Человек, охранявший торговцев, сделал знак Дрэгану, чтобы тот посмотрел в окно.

Дрэган осторожно, прячась за занавеской, подошел к окну.

На площади стояли два грузовика. Один из них, военного типа, был с брезентовым верхом. Из него солдаты выгружали тяжелые длинные ящики.

— Это динамит — прошептал человек, охранявший торговцев. — Приглядись внимательно, и ты увидишь на них череп.

Выгруженные солдатами ящики взяли гражданские — те самые хулиганы, которые первыми вошли на площадь, — и потащили к зданию примэрии.

— Да, да, это, должно быть, ящики со взрывчаткой! — не сдержавшись, громко сказал Дрэган.

К нему подошел Тебейкэ.

— Дрэган, давай откроем огонь!

Тот оттолкнул его.

— Прежде всего отойди в сторону, ведь они сейчас же начнут стрелять.

— Вот поэтому мы и откроем огонь! Если умирать, так уж умирать по-людски!

Дрэган набросился на него:

— Никаких разговоров! Через пять минут тут не останется камня на камне! Если умирать, так умрем как герои.

— Господин Дрэган!..

Он даже не заметил, как рядом с ним появился инженер Сегэрческу.

— Господин Дрэган, я категорически заявляю вам, как и раньше, если вы хотите умереть здесь, это ваше дело, но вы не имеете права распоряжаться нашими судьбами, судьбами людей почтенных и мирных!

Словно дождавшись сигнала, хором заорали торговцы:

— Так и есть! Не имеете права!.. Не имеете права!..

— И чего же вы хотите? — спросил Дрэган.

— Сказать тем, кто на площади, что мы не имеем к вам никакого отношения, — принялся разглагольствовать Сегэрческу, — сказать, что…

Бросив на него быстрый взгляд, Дрэган спокойно прервал его:

— Я понял! — И показал на площадь. — Пожалуйста, скажите!

Инженер растерялся, губы его еще шевелились, но слов не было слышно.

— К-как?

— Да, пожалуйста, кричите, вы свободны!

Инженер набрал воздуха в легкие. Какое-то мгновение постоял в нерешительности, но понял, что отступать ему некуда. При своем маленьком росте, что заметно выделяло его среди прочих, он вызвал к себе со стороны ироническое отношение, когда большими шагами заторопился к окну. Префект сделал шаг, чтобы последовать за ним, но остановился и, побледнев, что-то пробормотал. Красивая тонкая рука инженера с литым кольцом с широким черным камнем взялась за массивную медную ручку, чтобы ее повернуть.

Но в это мгновение автоматная и пулеметная очереди разорвали тишину. Послышались короткие удары пуль о черепицу крыши.

Когда все пришли в себя, то увидели Сегэрческу все еще стоявшим у окна. Лицо его было бледным, почти белым.

— Могло случиться, что по глупости… — едва шевеля губами, проговорил Сегэрческу.

Мощный голос, прозвучавший совсем близко, заставил всех вздрогнуть:

— Эй, вы там, в примэрии!.. Вы слышали стрельбу? Учтите! Если сделаете еще хоть малейшее движение, взлетите на воздух! Мы заложили на всех четырех углах примэрии динамит! Так что сидите спокойно до нового приказа. Одно слово или хоть одно движение — и вы взлетите на воздух! Если покинете примэрию, гарантируем, что возьмем вас под охрану! Если нет…

И вновь наступила тишина. Тишина напряженная, в которой строились планы и кипело отчаяние. Так продолжалось до тех пор, пока опять не послышался, словно с неба, голос:

— Взлетаем на воздух!

Это был Трифу. Едва он приоткрыл дверь из кабинета примаря, освещенного отсветом фар грузовиков, как с площади туда ворвался шум суматохи, какой-то возни и беготни.

— Ай-яй! Мамочки мои! Нас убивают, взрывают! Проклятье!.. — Толстая торговка, подхватив свои юбки, с диким криком бросилась на Дрэгана: — Проклятый! Мало того, что нас притащил сюда, чтобы обобрать, так еще мы должны и умирать по твоей милости?! Иди и скажи им, пусть опустят ружья, чтобы мы смогли выйти!

Слова «обобрать» и «ружья» поразительно нелепо прозвучали в этот напряженный момент.

Дрэган оторвал ее руки от своей одежды и отбросил торговку от себя. Истерически крича, она снова подхватила свои юбки и бросилась к двери балкона.

Все смотрели на ее ожиревшие, ноги, обутые в туфли на толстенных подошвах. Торговка бежала прямо к двери.

— Я остановлю эту чертову бабу! — крикнул Тебейкэ, но Дрэган многозначительно взглянул на него:

— Пусть они ее останавливают! Зачем тебе делать это? Ведь они не хотят взлетать на воздух!

Префект смотрел круглыми от испуга глазами вокруг себя: он начинал понимать, о чем идет речь.

И вдруг, поняв все, безумно закричал, словно на параде:

— Остановите-е-е ее!

Толстый лысый торговец с коротенькими ручками успел схватить торговку за унизанную кольцами руку.

— Постойте спокойно, госпожа Параскива, вы что хотите, чтобы мы взлетели на воздух?

— А разве мы и так не взлетим? Всех взорвут, не слышал, что говорил тот офицер? Я буду кричать, кри-и-и-чать!

— Разве мы в самом деле все взлетим на воздух?

Тебейкэ повернулся и увидел около себя умоляющую физиономию Трифу. Журналист весь позеленел.

— Я буду кри-и-и-чать! — дико орала торговка, топая своими толстыми ногами.

Сегэрческу, сидя около двери, молча взирал на происходящее.

— Мадам, поймите, мадам! — мелодраматически призывал голос префекта. — Мадам, мы должны найти путь к спасению. Они не знают, что мы находимся здесь, поэтому могут открыть стрельбу, если заметят движение!

— Надо найти какое-нибудь решение!

Стоящие у двери были поражены безграничным отчаянием в голосе Сегэрческу, этого надменного Сегэрческу, который до сих пор служил для них примером выдержки. Сделав шаг и войдя в центр группы торговцев, инженер попытался оправдаться:

— Вы слышали, что сказал этот… Они, несмотря ни на что, хотят умереть, но мы?! Надо же найти выход!

— Господин префект, ну а вы… крикните вы, они ведь знают ваш голос, — заговорили торговцы.

— Знают, — признался почти плачущим голосом префект, разглаживая лацканы своего пиджака, — но я… я скомпрометирован… — Брови его опустились, волосы растрепались. В глазах префекта светился испуг. Он подошел к Дрэгану, наклонился через стол и крикнул ему прямо в лицо: — Вы меня скомпрометировали! Оставили меня префектом и этим самым скомпрометировали!

В этот момент открылась дверь, и в ней появилась богатырская фигура Киру. Он шел с трудом, неся что-то тяжелое. Следом вошел Дину. Они вдвоем втащили в кабинет тяжелый ротатор.

— Ага, принесли! — радостно воскликнул Дрэган, идя навстречу.

— Меня скомпрометировали! Меня скомпрометировали! — продолжал кричать префект, но Дрэган в спешке почти не обращал на него никакого внимания. Он взялся за машину своими сильными руками, помог поставить ее на стол. Торговцы, префект, Сегэрческу с тупым недоумением и со страхом глядели на примаря, занятого установкой ротатора, словно это была какая-то адская машина. Вероятно, в их глазах катки, ручка, захваты получили невесть какое грозное значение. Только Катул Джорджеску, журналист из центра, подошел и стал с любопытством рассматривать машину. Он сунул палец между двумя катками и, улыбнувшись, произнес с оттенком мрачного юмора:

— Господин примарь, нас вы сможете отжать между этими катками только по частям.

Дрэган взглянул на него, не понимая, что журналист хотел этим сказать. Да он и не стремился понять Катула, потому что думал совсем о другом. Говорил он отрывисто, как человек, знающий, что ему надо делать:

— Вы все перейдете в зал заседания и будете ждать там. Товарищ Дину, охраняй их, пока тебя не сменят. Киру, ты умеешь обращаться с ротатором? Попытайся! Тебейкэ, доставай список цен, который мы начали составлять. Топорищ Трифу, иди к пишущей машинке и снова напечатай текст постановления. Так, хорошо! — Он наклонился над бумагой, которую ему протянул Тебейкэ. — Постой, постой, прочтем еще раз! Мне кажется, мы не поставили цену на соленую рыбу.

Торговцы, проходя мимо, посмотрели на него с нескрываемым удивлением. С площади, усиленный мегафоном, доносился чей-то голос. Киру проворно и со знанием дела защелкал ротатором.

— Им предъявляют ультиматум, а они даже не удосужатся ответить! — послышался возмущенный и странный в этой напряженной обстановке голос префекта.

Он остановился в дверях. Лицо его были мертвенно-бледным. Видя, что все заняты своим делом и никто не собирается ему отвечать, он был в отчаянии. Его длинные редкие брови гневно взъерошились:

— Коммунистическое отродье! Вас надо давить ногами!

Тебейкэ не выдержал. Он повернулся и сказал:

— А вместо этого вы пришли и лизали нам пятки!

— Кто, я?.. — Префект сделал удивленные глаза, словно ничего не понимая, и вдруг обмяк. — Да, вы правы, милостивый государь, я лизал, я лизал вам пятки! Но почему вы не отвечаете на их ультиматум?

Но Тебейкэ уже отвернулся от него. Он говорил с Дрэганом и что-то указывал ему в списке цен.

— Вас не волнует такой грозный ультиматум, господа?! — спросил с отчаянием и удивлением префект.

А так как он остался последним из тех, кто должен был выйти, Дину крепко схватил его за руку и вытолкнул в дверь.

— Господин префект, вам же сказали: мы заняты!

— Наладил! Поехали! — крикнул Киру, довольный, словно нашел по крайней мере секретный выход из примэрии.

— Слышите? Они заняты! — в отчаянии произнес префект, переходя в приемную. — Смерть в шаге от них, а они, видите ли, заняты! Какое у вас может быть дело, господа? — повернувшись, спросил он Дину.

На это Дину, обращаясь ко всем, сурово ответил:

— Вас позвали сюда, чтобы сообщить о мерах, которые предпринимает новый примарь. Ждите до тех пор, пока вам не сообщат!

Торговцы удивленно посмотрели на него. А в кабинете примаря Дрэган и Тебейкэ никак не могли договориться относительно цен на соленую рыбу. Тебейкэ утверждал, что соленая рыба должна быть самой дешевой, поскольку этого товара в городе больше всего и его потребляет большинство людей.

Не договорившись, они обратились за советом к Киру и Трифу. Взглянув на журналиста, они заметили, что его взгляд стал каким-то отрешенным. Трифу сидел не двигаясь, как изваяние.

— Товарищ Трифу, тебе же сказали, сядь за машинку и напечатай текст нового постановления.

— Постановления? — спросил журналист упавшим голосом. — А какой смысл?

Кровь прилила к лицу Дрэгана. Он подошел к Трифу и отчетлива, чеканя каждое слово, произнес:

— Какой смысл? Такой же, какой имела демонстрация вчера утром. Есть резон показать всему городу, что новая администрация действует! И она действует вопреки всему. Еще есть резон и потому, что мы выполняем свой долг перед людьми, поставившими нас здесь! Имеет смысл и потому, что этим самым мы мобилизуем массы, которые отомстят за нашего Никулае.

Усталость, напряжение и ненависть заставляли Дрэгана быть многословным.

Трифу вздрагивал при каждом слове грузчика. Когда же он поднял лицо, то было видно, что в уголках его губ затаилась неопределенная, слегка ироническая, хитроватая и в то же время услужливая улыбка.

— Знаю, товарищ Дрэган, согласен, во всем этом есть смысл, — проговорил он тоненьким голосом. — Мой вопрос был чисто техническим. Какой смысл печатать это на обыкновенной бумаге, если для ротатора нужна специальная, — вывернулся он.

— Специальная бумага? — Дрэган, конечно, понимал, что журналист хитрит, тянет время, но заниматься им сейчас у примаря не было возможности.

— У нас есть и специальная. Пожалуйста! — сказал Киру и протянул листок. — Я прихватил и бумагу и растворитель.

Трифу быстро выхватил бумагу из рук котельщика и легким движением заправил ее в пишущую машинку. Он был доволен, что смог сдержать себя и никто не обратил внимания на едва заметную дрожь его пальцев.

— Хорошо, — сказал Дрэган. — Тебейкэ и Киру, еще раз просмотрите цены. Найдите план города, чтобы наметить, где обязательно надо вывесить наше постановление. А я ему продиктую, чтобы он не сделал какой-нибудь ошибки.

Киру и Тебейкэ принесли план города, и тут с площади опять донесся голос, усиленный мегафоном, об ультиматуме.

— Эй, вы там, в примэрии! Здание заминировано. Взрывчатка заложена с четырех углов. Выходите по доброй воле! Мы гарантируем вам охрану! Не рискуйте, иначе взлетите на воздух!

Голос звучал настолько сильно, что отдавался в продолговатом кабинете примаря странным эхом, заставляя даже звенеть стекла окон. Вверху, в темноте, словно огромный маятник, медленно раскачивалась люстра из трех светильников.

— Пиши, — говорил Дрэган журналисту, не обращая внимания на то, что Трифу внимательно прислушивался к голосу с площади. — Постановление номер один…

30 октября, решительный час после полуночи

Подумав о том, что за столь короткий срок произошло слишком много перемен и переворотов, Василиу обнаружил, что рассуждает эгоистично.

Он думал о себе, о своей жизни, о служебной карьере. Ведь его родители и мечтать не могли о том, что их сын когда-нибудь достигнет достаточно высокого положения. Он вспомнил различные моменты своей жизни, взлеты и падения, когда он думал, что все пропало и когда брался за, казалось бы, невозможное. Вспомнил, как мечтал стать инженером и как ему не удалось это, как он страдал в первые годы армейской жизни, но потом добился того, что его стали ценить и уважать товарищи. Он не забыл трудных лет в военном училище и отчетливо помнил тот день, когда стал офицером.

Все это пронеслось в его голове, когда он шагал по ночному городу, претерпевшему за последние часы столько потрясений. К его удивлению, на улице было сравнительно много народу, хотя час был поздний. Люди выходили из домов, из близлежащих улиц. Идя мимо них, он думал о том, что, вероятно, они презирали его прежде, но теперь их отношение к нему изменилось. Они делали вид, что не узнают его, считая, что он один из тех, кто блокировал примэрию, пытаясь подавить установленную ими власть. Так думал он, идя тяжелыми шагами. Время от времени он передергивал плечами, словно желая сбросить с себя взгляды людей, смотревших на него из-за углов и из окон домов.

Они могли бы его и убить без всяких угрызений совести. Он чувствовал это, и его охватывало озлобление. Ему хотелось остановить их, собрать и крикнуть им, что совершенное им сделано для них же, а они, неблагодарные, теперь презирают его только за то, что на нем была военная форма.

Эти люди возмущены тем, что случилось и что сделал Танашока. Они сочувствовали тем, кто находился в здании примэрии. Теперь он понимал, какую силу они представляют и что значит их единство. Он почувствовал необходимость быть среди них, стоящих перед кордонами жандармов и моряков, окруживших площадь. Они не двигались, не проявляли активности, но и не отступали. Не выступали против Танашоки, не бросали камней в его стекла, однако то, что они собрались все вместе, не могло означать ничего хорошего для дряхлого богача.

Дряхлый старик богач!.. Василиу теперь узнал многое о его жизни, о том, как совершилась эволюция этого человека: прожженный бандит стал хозяином этого города. Василиу знал теперь о преступлениях и грабежах, совершенных Танашокой. Этот почитаемый в городе человек начал с бандитских ударов ножом. Теперь он занимался особенно крупными сделками и махинациями. Один солдат рассказал Василиу о кладе, добытом им и спрятанном вместе с другими. Танашока потом забрал клад себе, обманув всех.

Грабеж, вероломство, беззастенчивость в выборе средств — все это, начиная от элементарного и очевидного попрания достоинства человека и кончая возведением своей персоны до общественно-государственной значимости, делалось во имя богатства и власти.

Неотвязная мысль о том, что он, крестьянский сын, потерявший землю, которой был наделен по закону, с годами растерявший все, во что верил, и достигший того, о чем и мечтать не мог никто в его роду, заставляла Василиу думать, что его отец потерял столь желанную землю из-за махинаций Танашоки, который лишил куска хлеба сотни людей.

Раздумывая над всем этим, Василиу недоумевал: разве возмущаться всем, что происходит, означает заниматься политикой?

Шаг его становился все тяжелее. Люди на улицах не знали, что его вызвал командор, что, может быть, через несколько минут его арестуют за то, что он не хотел видеть в их глазах ненависть, которую он не заслуживает.

Он мысленно пересмотрел все тяжелые ситуации, которые пришлось пережить. Они были преодолены во имя определенной цели. Ему хотелось своим трудом, честностью и цельностью характера добиться такого положения и достичь такой ступени общественной лестницы, с которой уже никто не смог бы его столкнуть.

И вдруг все разбилось вдребезги. Ему надо выбирать одно из двух, даже если он не хотел бы ни того, ни другого. Так неожиданно вдруг оказаться в положении несправедливо презираемого этими людьми! Или через некоторое время выслушать нотацию какого-то фанфарона о долге! А может быть, командор и не станет с ним разговаривать, а просто арестует его?!

Чувство полного безразличия овладело им. Он и в грош не ставил этого человека, но один и тот же вопрос все время мучил Василиу: «Зачем, зачем?.. Выбор сделан, это верно. То, о чем говорит Дрэган, внушает мне больше доверия. Но почему я обязательно должен выбирать?.. Что у меня общего с политикой?»

И несмотря на то что его выбор не казался ему плохим, он чувствовал себя униженным в собственных глазах.

Командор встретил его, вытаращив глаза в красных прожилках сосудов. Он потащил капитана в помещение позади кофейни и тщательно прикрыл за собой дверь.

— Милостивый государь, хорошо что вы пришли… Но как вы трудны на подъем, милостивый государь!

Капитан ничего не понимал.

— Нам надо поговорить, ситуация очень напряженная, — продолжал командор.

Василиу по-прежнему ничего не понимал. Командор принял его молчание как отказ войти с ним в контакт.

— Милостивый государь, — взывал к нему с мольбой командор, — да будьте же более сговорчивым! Вот увидите, как мы все отлично уладим!

— Я не собираюсь ничего улаживать, господин командор, — искренно ответил Василиу.

— Значит, не хотите? Не преследуете никаких целей? — сказал командор и, подойдя к нему вплотную, стал горячо объяснять причину его вызова к себе. — Капитан, вы понимаете, что в сложившейся ситуации должным образом можем сотрудничать друг с другом только вы и я? Как-никак мы представляем армию!

Василиу наконец понял, чего от него хотят. Он уловил, что речь идет не об аресте. Напротив, командор нуждается в нем, хотя капитан не мог взять в толк почему. Василиу через окно посмотрел на площадь, охраняемую моряками. Они стояли плотными рядами и группами около пулеметов. Совсем как на фронте.

— Вижу, что солдат у вас и так достаточно, — сказал он. — Зачем вам понадобился я?

Командор был глубоко убежден, что капитан смеется над ним и делает вид, будто не понимает, в чем дело.

— Милостивый государь, пусть катятся ко всем чертям эти солдаты! Не делайте вид, будто вы не понимаете, в чем дело. Речь идет о вас, лично о вас.

— Обо мне? — Василиу был вправе удивляться. Командор же кипел от гнева и нервничал, полагая, что тот играет с ним в кошки-мышки, не поддается и испытывает его.

— Конечно, милостивый государь, о вас! И ради бога, не давайте мне больше повода для раздражения. Разве вы не поняли, почему этой ночью вашу часть оставили в резерве?

— Нет.

— Чтобы завоевать доверие у коммунистов, милостивый государь!

— Не понимаю, господин командор. Я не сторонник никакой политики.

— Не понимаете?.. Не хотите понимать. Для того чтобы вы могли продолжать политику, начатую после полудня.

— Я не занимаюсь никакой политикой, господин командор!

— Э, бросьте, милостивый государь! Мы знаем друг друга с самого начала войны!

— Честное слово!

— Я ничего не понимаю!.. Скажите хотя бы, какая у вас связь с коммунистами?

— Никакой!

Командор недоверчиво посмотрел на него, потом осторожно спросил:

— Если это так, почему вы увели свой полк?

— Было бы глупо продолжать так стоять: солдаты не оказали бы никакого сопротивления.

— Милостивый государь, будьте серьезнее, разве это причина?

— Я дал вам слово.

— Ничего не пойму!

Командор посмотрел на него, как на нечто из рук вон выходящее, и оживился:

— Милостивый государь, необходимо воспользоваться тем, что вы сделали. Воспользуемся…

— Господин командор, я не преследовал никаких корыстных целей…

— Э, ладно, оставьте эти глупости! Вы поймите: вам улыбается фортуна. Милостивый государь, надо разыграть карту и дальше. Только так мы сможем спасти себя! Постойте, не торопитесь. Я вам все немедленно расскажу… — И он заговорщицки посмотрел на Василиу. На этот раз он говорил более уверенно, так как понял, что капитан был искренен. — Милостивый государь, необходимо обговорить политику, которую мы будем проводить. Я сию минуту все объясню. У вас сейчас самая большая козырная карта перед коммунистами. У меня она есть перед остальными. Мы можем оказаться в передряге в любом случае, если к власти придут как те, так и другие. Мы должны помочь друг другу, помочь! Кто знает, что еще может случиться? Мы будем проводить политику невмешательства. Вы входите в контакт с коммунистами и говорите, что я тоже согласен с вами и готов помогать им. Я проведу такую же работу с другими, рассказав им о вас. Это единственная политика, которую мы сможем проводить, чтобы спастись… Ну, милостивый государь, почему вы молчите?! У вас есть другое решение? Говорите же…

— Позвольте подумать, господин командор, — ответил Василиу.

Командор воздел руки к небу:

— Подумайте, подумайте! — и более спокойно добавил: — Думайте, но побыстрее, милостивый государь. У нас нет времени! Побыстрее!

Однако даже после встречи с командором Василиу ничуть не изменился. Он был столь же молчалив и столь же задумчив. Он ощущал себя рыбой, выброшенной на берег, и чувствовал, как задыхается.

«Общая политика! Политика защиты!» — мысленно повторял он и неожиданно совершенно четко осознал, что интуитивно он уже раньше испытывал отвращение к тому, что предлагал командор. «Разве он впервые это мне предлагает? Или я сам придерживаюсь такой политики?» Василиу стало как-то не по себе, он никак не мог избавиться от мысли о командоре, который спасал свою шкуру. Василиу преследовал его озабоченный шепот, когда тот хитроумно выдвигал тайные планы: один — с коммунистами, другой — с их противниками. Никакой принципиальности, никакой порядочности! Все перемешано в одном болоте. Никаких идеалов, и единственная цель — спасти свою шкуру…

Мысленно анализируя все моменты, которые ему уготовило создавшееся положение, Василиу саркастически подсмеивался над самим собой: «Значит, все равно занимаемся политикой? Политикой защиты своей собственной шкуры!..»

В помещении уездного комитета партии его встретил чернявый мужчина, назвавший себя Олару.

— Товарищ Олару, — многозначительно сказал ему Василиу, — я со своими солдатами в вашем распоряжении…

30 октября, один час вне времени

Придя в себя, Алексе подумал о жене. Удалось ли Иоане спастись или ее так же, как и его, схватили и, протащив по мостовой, привязали к какой-нибудь повозке с боеприпасами?..

Все тело онемело, и, чем сильнее трясло, тем больнее впивались в его тело камни мостовой. Все в нем ожесточилось, однако сознание было ясным и четким. Руки болели так, что невозможно было терпеть. Связанные сзади и прижатые к телу, они цеплялись за каждый камень. Алексе чувствовал, как кровь из привязанных к повозке ног стекала по всему телу и достигала исцарапанных рук. На небе, затянутом черными тучами, мерцала, ободряюще подмигивая, одинокая звезда.

Колонна хулиганов продвигалась медленно и часто останавливалась. Видимо, они тянули время, чтобы прибыть на площадь одновременно с солдатами и прочно закрепиться на своих позициях. «Только бы Иоане удалось вырваться!.. Да, да… она должна была вырваться… Если Иоане удалось бы спастись, она подняла бы тревогу!..» — мелькало в сознании.

Колонна вновь трогалась с места, и его голова вновь ударялась о мостовую. Он видел только ноги, колесо повозки с треснувшей спицей и черное небо с одной-единственной звездой.

— А ну, не поднимай голову, чертова крыса!

Что это? Он почувствовал удар ботинка по голове. Перед глазами все потемнело. Он пришел в себя от страшной боли в руках. Теперь он видел только колесо с треснувшей спицей и слышал топот ног хулиганов. При каждом рывке повозки голова ударялась о мостовую. Казалось, она вот-вот расколется на части. Алексе почудилось, что в следующее мгновение он уже умрет. Силы покидали его. Он уже не различал боли, в каком-то конкретном месте. Боль превратилась в мучительный хаос вокруг него, в нем и над ним. Ему так хотелось, чтобы повозка остановилась где-то посреди пустой дороги. Пойти бы отыскать дерево, выстругать спицу и заменить в вертящемся колесе треснувшую, которую он различал все более смутно.

Да, он умирает. Это было несомненно. Скоро, может, даже в следующий момент или через несколько мгновений, что-то совсем незаметное, незначительное порвется в нем — и все будет кончено. Десятки раз он испытывал это ощущение: когда его истязали в застенках тюрьмы, когда ему удалось бежать и по нему стреляли, когда его, не приведя каких-либо доказательств, приговорили к смерти. Это ощущение уже четко сформировалось в нем, и он знал, что в конце концов так и случится.

И все же никогда, даже теперь, он не мог поверить этому до конца. Он не мог поверить в это, пока был жив, пока чувствовал громыхавшую впереди себя повозку и пока перед его глазами время от времени вспыхивала мерцающая звезда на небе. А пока он ясно отдавал себе отчет в сложившейся ситуации. Он понимал, что эти хулиганы хотят вместе с военными захватить город. Однако Алексе знал, что у масс уже есть опыт борьбы, который они продемонстрировали при штурме примэрии во второй половине дня. Массы видели, что моряки не стали стрелять в них. Революционное состояние духа, которое в течение долгого времени подготавливали и направляли он и его товарищи, не должно быть утрачено. Не должно быть ут-ра-че-но!.. Мысленно он видел их всех — грузчиков порта, рабочих нефтеочистительного завода, рабочих с лакокрасочного завода. Алексе видел нескончаемое море людей, в колоннах которых он шел всего лишь несколько часов назад. Они соберутся вновь, и коммунисты должны организовать их, организовать немедленно… Революционный момент не должен быть упущен, не должен!..

Треснувшая спица поворачивалась перед его глазами, и, когда на нее наваливалась вся тяжесть повозки, трещина продвигалась все дальше.

Так почему же он не мог поверить себе, что с мгновения на мгновение внутри него может оборваться та тоненькая нить, которая еще связывала его с жизнью, и все будет кончено? Он фактически уже был трупом. Ног он не чувствовал. А может быть, их уже и не было? Да, да, он не раз спрашивал себя: неужели они, его товарищи, перед строем карательной команды отчетливо сознавали, что в следующее мгновение для них все будет кончено?.. Нет. Он не может этому поверить. Человек никогда до конца не может представить себе это: он всегда надеется, что ему предстоит еще что-то увидеть, что-то сделать. Так же, как и он, не может себе представить, что его товарищей больше нет среди живых…

Плотный туман застилал глаза. При каждом рывке голова ударялась о мостовую, и тогда на мгновение он чувствовал свое горячее, будто пронизанное огненными искрами дыхание…

Откуда исходило это убеждение? Из жизни! Из того, что ты чувствовал, переживал в течение жизни и что осталось в тебе непоколебимым, как не вызывающая сомнений истина… Да, да… Как восхищенное лицо Киру, дежурившего в помещениях примэрии. Как тот гордый жест, когда Дрэган, вскинув голову, убежденно заявил: «Товарищи, будьте уверены, я скорее умру, чем допущу еще одну ошибку!»

Далекая мерцающая звезда превратилась вдруг в большое пламенеющее красное знамя… Оно опускалось все ниже и ниже, закрывая все вокруг…

— Что ты с ним сделал? Он ведь кровью исходит…

— Ну и что, господин командор?.. Выкуривайте поскорее всех из примэрии, и мы их так же благословим на тот свет!

Умирающий сделал едва заметное движение. Никто не заметил, но для него это стоило неимоверных усилий. Он собрал все свои силы, будто готовящаяся к схватке армия. Откуда-то издалека до него донесся голос хулигана в короткой куртке:

— Господин командор, уж не заодно ли и ты с ними? Из них надо окрошку сделать!

Потом послышался голос командора, более твердый и более громкий:

— Я ведь военный и действую согласно приказу. А вы перерезали телефонный провод, так что пока я не могу связаться с Бухарестом и спросить, что делать с главарями!

— Как это «что делать»? Пустить их на мыло!

— Я жду приказа, а вы перерезали провода… Вы знаете, сколько сотен людей собралось в примэрии? Этих коммунистов черт знает сколько!.. Вы уже убили их секретаря, а это не дозволено: он — представитель одной из правительственных партий…

…Его убили. Они считают его мертвым. А он слышит их. Слышит!.. Ведь говорят, будто человек после смерти какое-то время слышит. В любом случае он сейчас их слышит, и слышит все более отчетливо, будто настраиваемый на волну радиоприемник. Он даже улавливает замешательство в голосе хулигана.

— Ну и дела, черт их побери! Так что же тогда будем делать?

— Я ни шагу не двинусь дальше без приказа. Если бы вы его не убили, я поступил бы иначе. Мы бы выбили их всех оттуда, отвели бы на корабль и изолировали. А теперь события могут принять неприятный оборот… Лучше узнайте, сколько их там собралось внутри? Надо их держать в окружении, пока не получим приказа из Бухареста. А пока мы не скомпрометируем себя, но и им не дадим действовать… Потом… как и этого… Но до того, прошу вас… В наших интересах держать их в изоляции. Иначе поднимут, на нашу голову, весь город!

Ясное дело: они в замешательстве. Алексе чувствовал, как его окутывает мягкая, непроницаемая пелена. Да, он умирает. Конечно, их разгромят. Он может спокойно умереть… Ну нет! Все в нем возмутилось и воспротивилось. Нет, нет! Он не может умереть! Человек никогда не хочет умирать. Человек всегда хочет что-то еще увидеть, что-то еще сделать… Что хочет человек? Нет. Он уже не отдает ни в чем отчета. Вокруг него все затвердевает, все напрягается, все начинает темнеть…

— Не поднимай голову, чертова крыса!..

Хулиган поднял ногу, чтобы ударить его, и вдруг остановился: остекленевшие глаза привязанного к повозке человека неподвижно уставились на него.

— Надо же, черт возьми, сколько в нем силы! Смотри-ка: он хочет умереть с поднятой головой!..

30 октября, 1 час 45 минут

— Рабочие! — раздавался в мегафоне густой голос — Не дайте убить себя! Если вы не подчинитесь нашему требованию, ровно через час здание будет взорвано! Будьте благоразумны и оставьте здание примэрии, иначе в 2 часа 45 минут здание взлетит на воздух. Рабочие, не дайте убить себя! Расправляйтесь с вашими вожаками и выходите из здания!

Один из двух бронзовых кузнецов на часах ударил по наковальне, и этот удар заглушил густой голос, читавший ультиматум.

— Слышите? — Дрэган рассмеялся, как ребенок, которому удались его проказы.

— Рабочие, душите своих главарей и спасайтесь! Душите главарей и спасайтесь… — ревел густой бас в мегафоне.

— Они думают, что мы просто-напросто толпа, сборище людей! — говорил Дрэган с тем же удовлетворением в голосе. — С главарями, подручными главарей… Хорошо! Тем лучше: значит, им еще труднее будет предпринять какие-либо действия против нас. Воспользуемся этим случаем.

Он окинул взглядом все, что было на столе, будто что-то прикидывая: пачка бумаги, ротатор, план города, составленные ими списки. Значит, постановление готово.

— Уже отпечатали первый экземпляр, — сказал Киру, поворачивая ручку ротатора и извлекая лист бумаги с фиолетовыми буквами, пахнущий спиртом.

— Хорошо. Список мест, где нужно вывесить постановление, тоже готов. Сейчас же отпечатаем на машинке список цен. Минуточку внимания! Знаете, о чем я подумал… — Он внимательно и серьезно посмотрел на остальных. Видно было, что его мысль упорно работает. — Я слышал, как Дину только что говорил собравшимся в зале заседаний: «Вас собрали для того, чтобы примарь сообщил вам свое решение. Ожидайте!» Это навело меня на мысль отпустить торговцев после того, как мы отпечатаем постановление и список цен. Но до этого немного разыграем из себя дурачков перед ними… То есть мы зачитаем им постановление и предупредим, чтобы они торговали по новым ценам. Они, конечно, будут против, но сделают вид, что согласны, только для того, чтобы вырваться отсюда. Но торговля остается торговлей, а торговец и ломаного гроша не даст за политические убеждения, если речь идет о его интересах. Поэтому вполне вероятно, что найдется такой, который скажет: «А вдруг эти останутся у власти? Не лучше ли послушаться их? Ведь если останутся эти, то они, конечно, припомнят нам, что мы не выполнили их постановления. А если мы просто вывесим постановление, нам позволят и дальше заниматься торговлей». Ну, что скажете, правильно я говорю? Приблизительно так думают торговцы. Я их знаю: отец когда-то отдал меня мальчиком на побегушках к некоему Нае Опри, у которого была лавка на улице Морилор…

— Значит, ты хочешь раздать постановление торговцам, чтобы они повесили его на видном месте? — спросил Тебейкэ.

— Вот смотри… — Дрэган взял в руки первый отпечатанный экземпляр постановления. — Каждый торговец выйдет отсюда с постановлением и списком цен. Я строго предупрежу, чтобы они их вывесили.

Киру и Тебейкэ утвердительно кивнули.

— Да, да! — поднялся с места Трифу. — Да еще припугни их, что мы опубликуем в газете список тех, кто не вывесит постановления!

— Хорошо, — быстро ответил Дрэган. — Вы размножите постановление, а за это время напечатают цены. Подумаем мы и о других решениях. Когда все будет готово, соберемся на последнее заседание и обсудим подробности. Надо любым путем добиться, чтобы постановление было вывешено этим же вечером. Все. Пиши, товарищ Трифу: «Список цеп. Приложение к постановлению номер один».

Угрозы извне доносились теперь как неясный шум. В продолговатом кабинете примаря раздавался ритмичный стук ротатора, стрекот пишущей машинки и громкий голос Дрэгана, отчетливо диктовавшего журналисту.

Только через некоторое время, когда с улицы снова прокричали: «В два часа сорок пять минут здание взлетит на воздух вместе с вами!» — он на несколько секунд перестал диктовать и взглянул на свои большие часы:

— Ну хорошо, у нас еще есть почти целый час.

— Я скомпрометирован, скомпрометирован! — причитал среди торговцев префект, услышав уже в который раз передаваемый в мегафон ультиматум. Отыскав Сегэрческу, он схватил его за руку, все повторяя: — Я скомпрометирован, скомпрометирован!

— Бросьте, дорогой, бросьте, — пробормотал инженер, пытаясь освободиться от префекта. — Лучше скомпрометированный, но живой, чем нескомпрометированный, но мертвый.

Совет инженера был принят.

— Да, пусть говорят что угодно, — невнятно пробормотал он и вдруг сорвался на крик: — Я пошел!.. Я крикну им!.. — Он начал расталкивать всех, пробираясь к двери.

— Стой!

Приказ был коротким и неожиданным. Торговцы побледнели. Префект осмелился обернуться лишь через две-три секунды. Ноги у него подкосились, он ошалело уставился на автомат в руках моряка.

— Ни шагу! — приказал Дину, приближаясь к нему. — Я сказал вам: вы останетесь здесь, пока не ознакомитесь с постановлением новой власти… Если вы попытаетесь что-нибудь сделать, я буду стрелять в окно, убью кого-нибудь и в следующее мгновение мы все взлетим на воздух.

Все находившиеся в зале заседаний замерли, разинув рты.

— Взлетим на воздух? А я при чем? Ведь я пришел сюда, чтобы вы поддержали нашу газету!..

Все обернулись к журналисту из Бухареста. В этой ситуации его голос прозвучал как-то слишком игриво. Перепуганные, сбившиеся в кучу торговцы с удивлением уставились на журналиста, не понимая, серьезно он говорит или нет.

Из другого конца зала послышался заискивающий голос:

— Но почему? Почему так грубо? — Это был инженер Сегэрческу. Он, словно ученик, не выучивший урок, со смиренным видом вышел вперед и продолжал: — Даю вам слово, поверьте мне, у меня никогда не было никаких конфликтов с вами, коммунистами, я никогда не имел ничего против вас, коммунистов.

Снова стало тихо. То была трусливая, обезоруживающая тишина, которую вдруг нарушил плач. Это плакал префект, плакал с икотой, распуская слюни, размазывая их губами по спинке стула, на который упал.

Раздались редкие, торжественные, как на параде, шаги.

Ступая прямо, не глядя ни вправо, ни влево, из темноты одного из углов вышел профессор истории. Он остановился около рыдающего префекта, некоторое время смотрел на его затылок, потом покачал головой. Когда префект поднял на него глаза, профессор спокойно сказал ему:

— Плачьте, префект!.. Запутались в своих собственных интригах… Хорошую историю я написал бы, если бы успел! — Он на мгновение замолчал, словно сверяя ход своих мыслей, потом с неумолимой логичностью продолжал: — Я бы успел, если бы меня не было здесь, но, если бы меня не было здесь, я не имел бы возможности увидеть все это. Ну ничего. История напишется сама собой. Я доволен тем, что был ее свидетелем. Оставьте все это, префект, на протяжении истории умирали люди более полезные, чем мы…

Он окинул взглядом помещение. Когда его взгляд остановился на Катуле Джорджеску, журналист подошел к профессору.

— Как это?.. — спросил Катул, начисто утратив свой игривый тон. — Значит, вы верите, что мы умрем?

— А вы думаете, что нам предстоит нечто лучшее? — вопросом ответил ему профессор. Затем, после некоторого раздумья, подняв зонтик и показав им в сторону кабинета, где находились Дрэган и остальные, заключил: — Единственные, кто не должны были умереть, — это они. Я их видел и знаю, что им есть во имя чего жить… Но если…

— Я не хочу умирать, не хочу, не хочу! — Жирная торговка снова очнулась. Она начала вопить, топать ногами. И по ее крику, как по команде, задвигалась казавшаяся до этого инертной толпа торговцев.

— Отпустите нас, негодяи!

Дину дождался, пока они успокоятся, а потом невозмутимо произнес:

— Оставайтесь на месте, я же сказал, что вам придется подождать.

Он медленно повернул автомат в сторону окна, и к потолку, с которого свисала лампа, взметнулся крик ужаса.

Вперед, будто ошалевший заяц, выскочил Сегэрческу.

— Успокойтесь! Идиоты! — закричал он префекту и торговцам. — Не видите, они проявляют полную доброжелательность. — Потом повернулся к моряку и произнес: — Господин моряк, прошу вас, будьте добры сообщить примарю, что я прошу его принять меня.

Дину измерил его взглядом, оценивая ситуацию.

— Хорошо. Подождите.

Он открыл дверь в приемную и крикнул Дрэгану:

— Товарищ примарь, господин Сегэрческу просит тебя принять его!

Все, кто были в кабинете примаря, удивленно переглянулись.

— Меня? — переспросил Дрэган.

— Да, тебя…

Сегэрческу быстро пересек приемную, просунул в дверь голову и спросил:

— Разве не вы примарь? Разве не вам надлежит разрешать просьбы и выслушивать пожелания граждан?

— Надо же! — рассмеялся Тебейкэ. — В такой обстановке он просит принять его. Не кажется ли вам, господин инженер, что вы слишком открыто издеваетесь над нами?

Сегэрческу посмотрел на него, пытаясь сохранить последние остатки достоинства.

— Прошу вас не сомневаться: я говорю абсолютно серьезно.

Тебейкэ хотел что-то сказать, но его перебил Дрэган:

— Оставь, Тебейкэ, может, он действительно хочет сообщить мне что-нибудь серьезное, — с любопытством, насколько позволяла ситуация, сказал он.

Все посмотрели на него с недоумением, но Дрэган, уже приняв решение, кивнул Дину:

— Оставьте нас одних здесь, в приемной. Товарищ Дину, Тебейкэ введет тебя в курс всего, что мы обсуждали. Киру и Трифу, выведите их всех в большой зал и подготовьте к тому, что я им скажу. Побыстрее, пожалуйста.

30 октября, 1 час 52 минуты, «час ночной аудиенции», как сказал бы Катул Джорджеску

— Вот ведь как получается: хотел написать репортаж-«бомбу», а теперь сам сижу на бомбе!..

Трифу удивленно посмотрел на Катула, который подошел к нему в темном холле. Он мог бы закрыть ему ладонью рот, чтобы заставить замолчать пли, наоборот, поощрить к разговору, но не делал ни того, ни другого. Холл был просторным, и казалось, что в каждом его темном углу подстерегают сотни существ, готовых наброситься на Трифу и растерзать… Он, нахмурившись, с растерянным, побледневшим лицом, медленно повернул голову и посмотрел на своего коллегу из центральной газеты.

— А я-то думал раздобыть у примаря от рабочего класса какую-нибудь, хоть мизерную, сумму в порядке поддержания прессы, — добавил Катул, хотя было ясно, что говорит он лишь для того, чтобы не молчать: он страшился молчания.

Трифу внимательно смотрел на него, с сожалением покачивая головой. Оглянувшись, чтобы убедиться, что Киру нет рядом, он сказал:

— Тебе-то что! Ты ведь не объявил себя журналистом-коммунистом… А я… Я опубликовал целую статью, в которой объясняю, почему я стал коммунистом!

— А что тебе стоит отречься?

Трифу не возмутился, услышав эти слова. Он подумал, потом в нерешительности поднял руку и сказал:

— Да, ну а если победят коммунисты?

— Тогда твое счастье!

Трифу в смятении посмотрел на него, затем направился к Киру.

— Товарищ Киру, надо что-то предпринять. Надо выяснить обстановку; мы должны найти выход из положения, не погибать же нам, товарищ Киру!

В его голосе, прозвучавшем в пустом огромном холле слишком громко, слышалось отчаяние.

30 октября, время то же — 1 час 52 минуты

— Господин Дрэган, что означает вся эта комедия?

— Судя по количеству динамита и пулеметов, которые притащили те, кто окружил здание примэрии, на комедию это вроде бы не похоже.

Дрэган не шутил. Он смотрел на низкорослого и взъерошенного инженера зло, как смотрел бы на напоминавшую скелет фигуру Танашоки.

— Я имею в виду вашу затею с постановлением, игру с торговцами и другие глупости, — ответил ему Сегэрческу.

— А я имею в виду честное слово вашего председателя, господин инженер, — сказал Дрэган, переходя в наступление. — Старый человек, наполовину мертвец. А врет безбожно! И мстит кровью! Для вас нет ничего святого, господин инженер. По этой причине, по этой причине, — повторил он, — борьба идет не на жизнь, а на смерть. Массы пришли в движение, и они вам не простят…

Он потерял терпение. Весь не находивший выхода гнев, накопившийся с тех пор, как он понял, на какие действия пошел Танашока после их встречи, сконцентрировался теперь в угрожающем тоне, в каком он говорил с Сегэрческу.

Сегэрческу почувствовал это и попытался взять верх, проявляя спокойствие.

— Напрасно вы говорите со мной так, господин Дрэган. Я как-то уже говорил, что считаю себя современным политиком. Я не имею ничего общего с их политикой террора и пулемета…

— Так уж и ничего? А те, кто собрались на площади? Кордоны солдат, толпа хулиганов, динамит? — резко бросал, словно обвиняя его, Дрэган.

— Господин Дрэган, говорю вам серьезно… Я ничего не знаю. Если бы я знал, разве я был бы здесь, в примэрии?

Будучи честным, честным до такой степени, что даже не старался скрыть, что ему не очень хотелось признавать этот факт, Дрэган сердито и глухо сказал:

— Похоже на правду…

— Ну вот видите, — поспешил Сегэрческу воспользоваться, приобретенным, как ему показалось, превосходством. — Видите, я прав. Поэтому, господин Дрэган, я и говорю очень даже серьезно: вы занимаете свое место незаконно и тем самым приносите несчастье всему городу. Весь город обвинит вас в том, что происходит сейчас. Учтите это! То, что вы делаете, незаконно. И плохо, что вы этого не понимаете.

Дрэган враждебно посмотрел на него:

— Говорите, вы политик, господин Сегэрческу? Говорите, что я незаконно занимаю это место? А как вы можете примирить эти два понятия — законность и революция? Мы совершаем революцию именно потому, что законы несправедливы.

— Я говорил о другом, — уклонился Сегэрческу. — Я говорил о насилии. Вы заплатите за ваше насилие, оно ведет к гибели всего города!

— К гибели! — Дрэган подошел к нему, сжимая кулаки. — Сегодняшняя демонстрация была мирной! Массы на нашей стороне, и именно поэтому мы не нуждаемся в насилии!

— Могу вас заверить, господин Дрэган, правительство не позволит!

Но Дрэган разгорячился. Находясь в том страшном напряжении, которое требовало только действия, он чувствовал потребность и в возможности высказать все, что наболело на сердце.

— Сбросим и это правительство! Вот увидите, как только люди услышат, что сделали мы, во многих городах начнется то же самое!.. Мы сильнее, господин Сегэрческу, и именно поэтому мы не нуждаемся в насилии. Взгляните на площадь. Это вам нужно насилие! Насилие — это ваш метод!

— Поживем — увидим…

Этого Дрэган выдержать не мог, тем более что он свыкся с мыслью о смерти.

— Думаете? — иронически рассмеялся он. — Уж не воображаете ли вы, что мы выйдем отсюда живыми?!

Его слова достигли цели, хотя он, собственно говоря, и не добивался этого. Ему просто хотелось показать инженеру, что тот мелок, труслив, ничтожен, как Танашока и все другие из его банды. Сегэрческу подскочил словно ошпаренный:

— Что будете делать вы — это ваше дело. Я же хочу выйти отсюда живым. Я не поддамся ни на какой шантаж.

— Шантаж? — Дрэган зло рассмеялся, показав крупные белые зубы. К нему вернулась его обычная ирония. — Какой шантаж, господин инженер?! Эти веселые парни на площади, возможно, не имеют никакого представления о том, что ваша бесценная персона находится среди нас. Мы взлетим на воздух, а они, глупцы, так и останутся в неведении.

— Я им скажу об этом.

Сегэрческу уже утратил всю свою важность. Он дрожал, слова он уже не выговаривал, а выкрикивал, руки его двигались бесконтрольно.

Тогда грузчик ловко подскочил к двери, выходящей на балкон. Он прижался к стене и, открыв дверь, с элегантной иронией пригласил:

— Прошу вас!

Инженер оживился, увидев в предложении Дрэгана верное спасение. Затем вдруг остановился и, чтобы выиграть время, спросил:

— А что я должен им сказать?

— Это ваше дело. Так вы выходите или нет?!

Инженеру ничего не оставалось делать. Мелкими шажками он приблизился к двери и с отчаянием в голосе начал кричать:

— Братцы, братцы!..

Отчаяние в его голосе не было случайным: он, по-видимому, догадывался, что последует за этим.

И действительно, ответ не заставил себя ждать. С площади открыли бешеный огонь. Треск пистолетных выстрелов и автоматных очередей прорезал ночь. Пули ударяли по окнам, разбивали черепицу на крыше, отбивали куски кирпича от стен. Осколки стекла со звоном падали на пол. Дрэган схватил инженера и оттянул его от двери.

— Стреляют как сумасшедшие, как сумасшедшие, — побледнев, пробормотал Сегэрческу.

— А мне приходится спасать вас от насилия ваших же молодчиков, — сказал Дрэган спокойно, без упрека.

Но инженер, не приходя в себя от страха, механически повторял, беспорядочно жестикулируя и потирая рукой лоб:

— Стреляют как сумасшедшие…

Усадив его на стул возле стены, Дрэган подал знак Тебейкэ и Киру остаться на своих местах и, воспользовавшись минутой затишья, властно крикнул:

— Прекратите!.. Прекратите, если хотите услышать что-нибудь от меня.

Автоматы и пулеметы замолчали. И Дрэган смело, не пряча лица, вышел на балкон.

— Выходите или нет? — спросил у него, приблизившись к зданию, какой-то человек.

— Слушай и запомни как следует, — ответил ему Дрэган. — Это я не собираюсь обсуждать с тобой. Это я буду обсуждать с господином Танашокой! Ясно?!

Услышав имя старика, тот, внизу, поинтересовался:

— И как ты хочешь сделать это?

— Восстановите телефонную связь и позвоните мне. Я буду говорить с господином Танашокой, и только с ним!

Он вошел в кабинет и не спеша закрыл дверь. Нервы его были напряжены до предела, однако он был абсолютно уверен в себе.

— Продолжайте печатать, — сказал он Киру и Тебейкэ.

— А я? — послышался слабый голое инженера.

— Вы? Пока не позвонит Танашока, мне нечего вам сказать.

— Само собой разумеется, — покорно произнес инженер и заискивающе спросил: — Можно, я выпью немного воды? — Выпив воды, он несколько успокоился и не совсем твердыми шагами приблизился к Дрэгану: — Господин Дрэган, можете вы уделить мне… только пару минут, господин Дрэган, пару минут?

30 октября, час откровения Сегэрческу

— Господин Дрэган, вы самым серьезным образом намерены задержать нас здесь, чтобы умереть вместе? — проговорив это, Сегэрческу ужаснулся своим собственным словам. Дрэган измерил его взглядом и не без хитрости ответил:

— Вы видели тех, на площади?! Ваши люди! Что это — насилие или нет?

Инженер заметно сдал. Он словно стал еще меньше, слабее.

— Вы думаете, они нас взорвут?

— Вы меня спрашиваете? Вам лучше знать своих людей!

Сегэрческу смотрел на крупное лицо Дрэгана и его сильные руки, осмысливая некоторое время услышанное, потом сел на один из стульев у стены и обреченно сказал:

— Взорвут…

Дрэган не ответил ему. Он пожал плечами и, озабоченный чем-то, стал прохаживаться вокруг стола. Это довело вице-председателя национально-либеральной партии до последней степени отчаяния. Дрэган был хмур, но сохранял спокойствие и достоинство. Сегэрческу, чувствуя, что его нервы больше не выдержат и он взорвется, вскочил со стула:

— Господин Дрэган, господин Дрэган, вы знаете, что я человек разумный! Если я пришел сюда, значит, я принял все ваши требования: я снова приму рабочих на работу, открою магазин для них… Обещайте мне, обещайте, что не дадите мне умереть здесь! Если угодно, я готов признать: я трус, негодяй, называйте меня как хотите, но я не хочу умирать! Моя карьера только начинается, — плаксиво гнусавил инженер.

Дрэган посмотрел на его исказившееся лицо и резко ответил:

— Боюсь, что ваша карьера заканчивается.

— Нет! Неправда! — Инженер уцепился за его руку, как за последнюю опору. — Неправда, у меня есть шансы стать министром, все об этом говорят… — И поскольку положение, которого он мечтал достичь, заставляло его помнить о достоинстве, инженер немного успокоился. — Господин Дрэган, — продолжал он, — давайте договоримся: если вы спасете меня, я обещаю спасти и вас… Конечно, договоримся, господин Дрэган, и будем поддерживать друг друга в любой ситуации. Вы увидите, какими сильными мы будем… Вы не верите, что я стану министром? Я только начинаю свою карьеру, диктатура Антонеску помешала мне сделать это раньше… Да, да, я — жертва диктатуры Антонеску… Господин Дрэган, я про…

— Господин инженер, если именно это вы хотели мне сказать, можете не продолжать, я человек честный, и поэтому вы зря теряете время со мной.

— Господин Дрэган, вы думаете, что моя карьера закончена, и поэтому не хотите иметь дело со мной.

— Могу вас заверить, что не поэтому. Но в том, что ваша карьера закончена, я убежден давно.

Инженер замолчал и выпучил на него глаза.

— Вы все еще верите в эту глупость, что «коммунизм не приживется у нас, потомков римлян»? — спросил Дрэган.

Резкий тон Дрэгана напугал инженера. Казалось, он сделался еще меньше ростом.

— Не верю, господин Дрэган… Я ни во что не верю… ей-богу, не верю! Все ерунда! Я был застенчивым ребенком, господин Дрэган… бедным студентом… — Инженер растерял последние остатки достоинства. Вспотевший, измученный, он умоляюще заглядывал в глаза Дрэгану и старался говорить как можно убедительнее и проникновеннее: — Да, да… бедным студентом, жалким инженеришкой… У меня не было ничего другого, чтобы пробиться в жизни, кроме ума, господин Дрэган… Прошу поверить мне! Эти — Танашока, Боя, царанисты — глупы, но они богаты! Я должен был придумать что-нибудь, что было бы им по вкусу. Я и придумал эту глупость о том, что коммунизм не приживется у нас, потомков римлян. Это пришлось им по вкусу, господин Дрэган. Я же сам этому не верю. Честное слово, я человек серьезный, сами посудите. Это все политические бредни, а я инженер, практик… Но раз им понравилось… Они сказали, что я умный парень, сделали меня вице-председателем, потом директором верфи. Но я так и остался жалким инженеришкой. Ей-богу, спросите у тех, кто меня знает… У меня есть только мое жалованье и домик, который я построил с таким трудом. Честное слово, господин Дрэган, честное…

Дрэгану, по-видимому, надоела эта трескотня инженера. Он провел рукой по лицу и спросил почти спокойно:

— Тогда почему вы так безжалостно эксплуатируете рабочих, господин инженер?

— Кто? Я? — Сегэрческу готов был отрицать или признавать все, лишь бы угодить Дрэгану. — Я? Нет… То есть, может быть… может быть…

— Вы самый жестокий директор из всех, что были на верфи. — Дрэган говорил с упреком, будто выговаривая испорченному ребенку.

— Неужели самый жестокий? — с невинным видом пытался возразить инженер.

Это снова взбесило Дрэгана, и он вскочил со стула:

— Ни один не оставил без куска хлеба стольких рабочих, как вы!

— Может быть, — пробормотал Сегэрческу. — Но поймите же, господин Дрэган, я всего лишь слуга.

— Ну, это вы оставьте… Ведь у вас тоже есть ценные бумаги… Со мной эта глупая шутка о жалованье и домике не пройдет!

— Есть, черт меня побери! Пожадничал, — начал каяться инженер, будто сейчас это имело решающее значение. И вдруг его осенила идея: — Господин Дрэган, давайте сделаем так: если вы меня вызволите отсюда, я отдам вам все свои акции. А там ваше дело: хотите — берите их себе, не хотите — отдайте вашей партии. Знаете, у меня есть акции не только верфи, но и банка, несколько акций горнорудного кредита… Честное слово, господин Дрэган… — Инженер уцепился за Дрэгана, и тому пришлось почти тащить его за собой по приемной. — Господин Дрэган, возьмите их!.. Это очень солидная сумма!..

— Будьте серьезным человеком! Неужели вы думаете, что я могу предать свой класс?

— А я как могу предать, господин Дрэган, я как могу? — с отчаянием в голосе спросил инженер. — К черту всех! В таком положении… — Сегэрческу набросился на Дрэгана, уцепился за его одежду: — Господин Дрэган, поймите наконец, мы должны жить!.. Что вы, так уж готовы умереть здесь?!

— Господин инженер, как бы вам это объяснить?.. — Дрэган на мгновение задумался. — Не знаю, поймете ли вы меня, но единственное, что меня интересует, — это чтобы город остался в наших руках, чтобы мы не потеряли то, что нами завоевано… Да, да… Даже обещания удовлетворить требования, которых я добился сегодня от вас… Если в связи с этим вы хотите сделать мне какое-нибудь предложение, я вас слушаю. Собственно, только поэтому я согласился говорить с вами.

— Хм… какое предложение? Что я могу сделать? Чем могу быть полезен?

— Вот видите, вы сами понимаете, что у вас нет больше повода задерживать меня разговорами. Скажу откровенно: я хотел отпустить вас отсюда, если вы пообещаете, что расклеите по всему городу наше постановление. Но я не сделаю этого, так как знаю, что обещание вы дадите с легкостью. А я убедился, что не следует верить представителям вашего класса, даже если они клянутся перед лицом смерти!

— Чем я могу быть полезен, чем могу служить? — в отчаянии повторял инженер, не в силах удержаться. — Господин Дрэган, а ваша жизнь вас тоже не интересует?

Дрэган некоторое время молчал, подбирая слова. Сам не зная почему, он не хотел раскрываться перед Сегэрческу до конца, но тем не менее ответил откровенно:

— Интересует. Но намного меньше… Как бы вам сказать… Вижу, мы не очень-то понимаем друг друга. Если понадобится отдать жизнь для того, чтобы эта власть сохранилась, я отдам ее без колебаний…

Сегэрческу поперхнулся, побледнел. Вскинув драматическим жестом руки, он начал причитать, призывая в свидетели бога:

— Как мне не повезло! Господи, как не повезло! Надо же было попасться именно такому человеку! — Потом снова бросился к Дрэгану: — Да поймите же, что через десять минут нас разнесет на части! Уже не важно, какую политику мы проводим, не будьте идиотом!

Твердой рукой Дрэган отстранил его.

— Нет, важно, господин инженер, вы даже не представляете себе, как это для меня важно!

Бледный, с вылезшими из орбит серыми глазами, инженер хотел сказать еще что-то, но в этот момент открылась дверь из кабинета примаря.

— Постановление и списки цен готовы, — сообщил Тебейкэ.

— Да? — Дрэган уже не обращал никакого внимания на инженера. — Тогда позови остальных и обсудим, что делать дальше. Киру пусть останется с теми, что в холле. Ты выскажешь свое мнение, затем пойдешь сменить его.

— Господин Дрэган, вы мне ничего больше не скажете? Господин Дрэган!

Дрэган, вспомнив о присутствии Сегэрческу, повернулся к нему.

— Господин инженер, думаю, мы достаточно побеседовали, прошу вас, оставьте нас, мы заняты делом.

У него было столь решительное выражение лица, что инженер счел нужным послушаться его. С униженным видом он медленно подошел к двери, остановился и, театрально воздев руки, снова начал призывать небо в свидетели:

— Господи, это непостижимо, непостижимо!.. Что за люди! С минуты на минуту они должны умереть, а у них еще есть дела… — Инженер был удивлен, подавлен. Он чувствовал, что его бросает то в жар, то в холод. Посмотрев на Дрэгана, он умоляюще проговорил: — Скажите мне, почему вы даже не накричали на меня?

На этот раз Дрэган разъярился:

— Господин инженер, я ведь сказал вам: мы заняты делом!

В дверях Сегэрческу столкнулся с Трифу, который как раз входил в приемную. Журналист испуганно вздрогнул. Лицо инженера прояснилось, как будто он нашел выход из положения:

— Если ты не уговоришь его отпустить меня, так и знай, я скажу ему, сколько мы платили тебе… — шепнул ему инженер. — Убеди его. Я готов на все.

Журналист медленно опустил голову и прошел мимо него, не вынимая рук из кармана, чтобы не было видно, что они дрожат. Он вошел в кабинет примаря и произнес:

— Я пришел, товарищи!

30 октября, 2 часа 6 минут

— Товарищи, Тебейкэ сказал мне, что вы обсуждали новые цены и попросили, чтобы я высказал свое мнение. Вполне возможно, что мы не доживем до завтра. Вполне возможно… Но не это самое главное, а то, что мы захватом примэрии сделали шаг вперед и не должны отступить!

В кабинете примаря шла дискуссия, как на любом другом заседании. Только свет был неярким, отчего казалось, что вокруг стола собрались не люди, а тени. Киру и Тебейкэ по очереди дежурили в холле среди тех, кого они называли «приглашенными».

— Нам, товарищи, нужно решить, каким образом продержаться. Солдаты пока что остаются на месте: у них нет телефонной связи с Бухарестом. А что, если им прикажут, чтобы они не мешали хулиганам творить все, что вздумается? — торопливо говорил Дину. Он высказал то, о чем думал, пока стоял на посту, охраняя торговцев. — Посмотрим, какова обстановка, возможно, что в этот час товарищи из уездного партийного комитета мобилизуют рабочих и…

— Да, да… Конечно… Возможно… — Возбужденный, Трифу поднялся со стула. Высказанная Дину мысль ободрила его. — Возможно! Товарищи спасут нас! Я верю в товарищей… верю! Наша партия сильна! — Он обвел всех испуганным взглядом, но, посмотрев на Дрэгана, замолчал и опустился на место.

Дрэган кипел. Он готов был накричать на журналиста, но удержался. Хотел отчитать его, но решил, что это сделает Дину. В конце концов сказал сурово, даже несколько цинично:

— Речь не о нас. Мы уже все равно что покойники. Да, да. И не об этом надо думать, а о том, чем мы можем принести пользу, пока еще живы.

— Покойники!.. — с ужасом воскликнул Трифу.

— Ты думаешь, даже если подоспеют товарищи, эти не взорвут нас из мести?

Трифу не мог смириться с этой мыслью:

— Нет… Я верю, товарищи… Нет!

— Вполне возможно, что здание уездного комитета может быть блокировано, как и это, — вступил в разговор Тебейкэ. — Многие отправились в уезд…

Дину утвердительно кивнул головой. Дрэган хотел что-то сказать. Но Трифу снова вскочил со стула, как подброшенная пружиной игрушка, и промямлил:

— Тогда… тогда кто же нас спасет?! Я… Я… — Он сделал шаг назад. Руки его вяло болтались, локти торчали в стороны. Он бросился к окну со словами: — Я поговорю с Танашокой!

Но сильная рука схватила его за плечо, медленно потянула назад и швырнула на стул.

— Негодяй! — выдавил из себя Дрэган. — Я долгое время сдерживался и не говорил, как ты мне противен, но теперь…

Трифу в ужасе вытаращил глаза. Тебейкэ поднялся со стула и направился сменить Киру. В дверях он сказал:

— Я уже давно раскусил тебя, господин Трифу!

Когда в зал вошел Киру, Трифу плакал, приговаривая:

— Товарищи, товарищи… Простите меня… Я сам не знаю, что делаю… Но я верю, товарищи, верю, что партия спасет нас. Я знаю: мы должны верить в партию, товарищи. Мы должны ожидать, пока нас спасут!

Тогда, успокоившись, Дрэган обратился лишь к Дину и Киру, будто забыв о существовании Трифу:

— Мы оказались в положении, когда партия не может сказать, что нам надо делать. Мы одни, и наши решения должны стать решениями партии. Следовательно, из примэрии мы не выйдем ни за что на свете! Об этом мы говорили, и это дело решенное, не так ли? Если мы остаемся, значит, мы готовы умереть здесь. Но я подумал, что мы могли бы поставить непременным условием вот что: мы выйдем, если они обязуются доставить нас в рабочие кварталы. Это один из возможных вариантов.

Дрэган внимательно обвел всех взглядом. Киру почувствовал, что он должен ответить.

— Да, конечно, разве ты только в этом здании считаешься примарем города?! Тебя поставили на эту должность, и ты можешь отдавать распоряжения с любого места.

Дрэган в знак согласия кивнул головой.

— Это абсолютно правильно, — сказал он. — Именно об этом я и подумал. Но я хочу тебя спросить, Киру: можешь ли ты верить словам таких, как они! Я, например, скажу прямо — не могу! Тогда имеем ли мы право поступить опрометчиво и выйти отсюда, чтобы потом они заявили народу: «Чего же вам еще надо? Люди, которых вы поставили, смылись. Разве это не свидетельствует о признании с их стороны того, что быть у власти им не по плечу?»

Вошел Тебейкэ и сообщил, что пикет не покинул своего места, хотя за ними следят моряки.

— Это своего рода выжидание. Военные не позволяют им иметь дело с нами, но они и не разоружают их… Кажется, на площади идут споры между военными и хулиганами, которые хотят, чтобы им дали право взорвать здание примэрии.

— Значит… значит, мы в любой момент можем взлететь на воздух, — снова запричитал Трифу, но никто не обратил на него внимания.

— Они не разоружают наружный пикет, так как думают, что нас очень много здесь, — добавил Тебейкэ.

Спокойный, уверенный Дрэган прошел к столу и взял с него пачку бумаг с отпечатанным первым постановлением примэрии.

— Постановление должно дойти до назначения, — сказал он, — во-первых, через торговцев, во-вторых, обязательно через кого-нибудь из нас…

Все повернули голову к двери, откуда послышался тихий стук.

Побледневший, что резко контрастировало с его яркой одеждой, в дверях появился Катул Джорджеску.

— Простите меня, я попросил разрешения у друга, который охраняет нас внизу, чтобы он пропустил меня. Дайте, пожалуйста, мне немного бумаги. Я хочу написать репортаж, самый серьезный репортаж в моей жизни… то есть единственный серьезный репортаж в моей жизни.

Он говорил искренне и торжественно, что ему явно не шло. Он схватил листы бумаги, которые резко протянул ему Дрэган, хотевший как можно скорее избавиться от него, но с места не двинулся. Глаза его были устремлены в одну точку: он заметил кружку с водой. Сначала он колебался. Сделал шаг, отступил. Потом протянул руку.

— Это вода?

— Да, — быстро ответил Дрэган, недовольный тем, что журналист отвлекает их от дела.

Джорджеску бросился к кружке, схватил ее и с жадностью выпил. Поставив кружку на место, он с опаской посмотрел на Дрэгана.

— Простите меня, я эгоист. Всю выпил… Правда, там ее было мало. Там, на площади, отключили воду, и здесь ее нигде нет… Меня мучает совесть, что я эгоист. Впрочем, я за этим и пришел… я с утра заметил эту кружку. А когда убедился, что воду перекрыли, мне особенно захотелось пить. — Он смотрел на остальных, будто удивляясь, что его не бьют. — Но, знаете, репортаж я все равно напишу. Уединюсь в какой-нибудь комнате и напишу. Я ведь честнее, чем кажусь… Я прямо скажу вам: ваша серьезность меня трогает… — Он отступил назад и, смущенно улыбаясь, сказал: — Центральная пресса благодарит вас!

Он вышел, оставив позади себя грустную тишину, которую нарушил перепуганный голос Трифу:

— Перекрыли воду?!

Дрэган даже не посмотрел на него.

— Значит, во-первых, пошлем через торговцев; во-вторых…

— Мы бросим листовки с башни примэрии, — сказал Киру не очень убежденно, уверенный, что это далеко не самое эффективное решение.

— Сбросим, — поддержал его Дрэган, — но… — Он неожиданно вскочил со стула, подошел к Дину, обнял его, снял с его головы берет. — Нашел! Не смотрите на меня так, я не сошел с ума! Я нашел способ, как доставить постановление в город!.. Дину, ты можешь выйти. Мы отпустим торговцев, и ты проберешься вместе с ними. Пронесешь и постановление. Расклеишь в городе!

— Ага, — догадался Киру, — мы сделаем так, чтобы торговцы начали кричать. Моряки придут освободить их, в это время товарищ Дину в форме проберется среди них.

— Что скажешь, Дину? — Дрэган смотрел на него обрадованный, восхищенный. Все были довольны. Ничто другое их не интересовало.

Киру, довольный, сказал:

— Клянусь моей Смарандой, блестящая идея!

— Киру, позови Тебейкэ!

Когда вошел Тебейкэ, Дину сказал:

— Я понял. План хорош. Но почему именно я должен выйти отсюда? Пусть кто-нибудь возьмет мою форму.

Киру и Тебейкэ переглянулись и в один голос решительно ответили:

— Нет!

— К тому же моряки тебя знают. Тебе легче пробраться… Мы тебе даем поручение пробраться в город, — добавил Киру.

— Да! — подтвердил и Тебейкэ.

— Да! — послышался еще один голос. Удивленные, все повернулись к Трифу. У газетчика был серьезный вид. — Да, товарищи, и я голосую за ваше предложение!

«Учуял, осел, что есть возможность спасти свою шкуру», — подумал Дрэган, но ничего не сказал ему и подошел к Дину:

— Учти, твой долг — остаться в живых и выполнить порученное тебе дело. Будь осторожен… Проберешься по холму так, чтобы тебя не заметили торговцы, с которыми вместе ты и выйдешь.

Дину хотел сказать что-то, но промолчал. Товарищи начали запихивать ему под одежду листки с отпечатанным постановлением и списками цен. Когда товарищи закончили, Дину затянул пояс, надел берет и направился к выходу.

— До встречи, товарищи!

Его медленно проводили к двери. Открыли ее, вошли в приемную, прикидывая, как лучше неожиданно появиться в холле, чтобы торговцы не заметили Дину.

В кабинете примаря, на одном из стульев напротив стола, остался сидеть съежившийся Трифу.

Он безотчетно повторял:

— Конечно, товарищи, я верю в партию: нас спасут.

В этот момент раздался продолжительный телефонный звонок.

— Говорит Танашока, — сняв трубку, услышал Трифу такой знакомый голос и радостно воскликнул:

— Здравствуйте! Дай вам бог здоровья!

30 октября, 2 часа 13 минут

Дрэган взял телефонную трубку спокойно, неторопливо. Он был уверен в том, что ему нужно было сделать, и сознавал все последствия своих действий.

Дрэган стал другим человеком. Он чувствовал, как все силы и способности, которые он не использовал более тридцати лет, все скрытые тайники ума, вдруг проявили себя и стали активными. Они заставляли его мыслить, анализировать, думать и чувствовать в тысячу раз четче, чем когда-либо. Он испытывал чувство огромной ответственности, потому что оказался в положении, когда другие ждали от него слова, решения. И это заставляло его быть особенно серьезным.

По-видимому, так же серьезно звучал его голос в аппарате:

— Господин Танашока, я хотел поговорить с вами, чтобы еще раз ясно сказать вам: из этой примэрии мы не выйдем, а вы должны выполнить то, что обещали, и с завтрашнего утра начать продавать продукты по нормальным ценам.

На другом конце провода было тихо, и Дрэган подумал, что связь прервалась снова. Но старик просто молчал. Потом голос его зазвучал снова.

— Положение изменилось, господин Дрэган, — твердо сказал он.

— Ничего не изменилось, — сдержанно ответил Дрэган. — Мы здесь, а население, которое избрало нас, осталось в городе. — И вдруг, не удержавшись, спросил: — А сколько вам лет, господин Танашока?

Снова последовала пауза, а потом в трубке послышался тяжелый, вымученный смех.

— Ты веселый человек! — сказал старик. — В последние пятьдесят лет никто не обращался ко мне с таким вопросом! — Затем по-простому, как в самой обычной беседе, продолжал: — Ну, тебе я доставлю такое удовольствие: мне восемьдесят один год. Но почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что это страшно, что даже в таком возрасте у вас нет ничего святого… Уйдешь в могилу, как собака! — не сдержался он.

Старика, кажется, это позабавило. В ответ послышалось:

— Не так скоро, как другие.

— Я готов, господин Танашока, и не боюсь: меня уже приговаривали к смерти. Но я пойду на смерть с высоко поднятой головой. И учтите, я пойду с уверенностью, что завоеванное нами сегодня никогда не будет отдано обратно.

— Оставь это, господин Дрэган! Скажи мне лучше, много торговцев и господ в примэрии?

— Достаточно, — ответил ему Дрэган. — Даже ваш заместитель, господин Сегэрческу.

Возможно, Дрэган и не ожидал, что его сообщение встревожит господина Танашоку, но тем более он не ожидал услышать в ответ густой дьявольский смех. Казалось, услышанное развеселило старика. Такая реакция доказывала, что Танашока считает себя полным хозяином положения.

— Я говорил, что этот карлик станет когда-нибудь героем! — проговорил он сквозь смех. — Скажи мне, ты намерен взлететь на воздух вместе с ними?!

Дрэган разъярился. Ему было не до шуток.

— Господин Танашока, в ваших угрозах нет ничего нового! Мы к ним привыкли. Вы всегда арестовывали, убивали нас. Сейчас вы не можете бросить нас за решетку, не можете связать нас. Вы стараетесь разделаться с нами другим способом. По-подлому. Поэтому вы и прибегаете к насилию.

— Мы, к насилию? Господин Дрэган, — произнес старик на этот раз серьезно, и в голосе его прозвучала угроза, — я согласился переговорить с тобой, чтобы сказать тебе одну вещь, о которой ты, возможно, и не знаешь…

— О чем я не знаю? — спросил грузчик непроизвольно глухим голосом.

— О том, что в этот час, — хлестнул довольный голос Танашоки, — город понял, что вы, коммунисты, несете с собой террор, неуверенность, кровопролитие, голод, бои на улицах… Два месяца я изо всех сил стараюсь доказать это, и вот сегодня мне это удалось… Да, да, — в голосе его послышалось удовлетворение, — с вашей помощью мне это удалось! Пока вы не провоцировали, ничего подобного не было; следовательно, теперь ясно, что все эти несчастья приносите вы. А завтра, после того как мы вас ликвидируем и все увидят, что в городе может быть и нормальная жизнь, и дешевые продукты, кто вам тогда будет верить, господин Дрэган? Кто еще будет вам верить?!

— Склады блокированы нашими людьми!

— Ошибаешься. Мы их разогнали. Посмотри на площадь. Алексе убит. По моему приказу. Когда-то я спас ему жизнь, а сегодня приказал убить его!.. — Поскольку на другом конце провода Дрэган, ошеломленный, молчал, Танашока продолжал: — Да, да, посмотри в окно, взгляни на переднюю повозку!

Первой мыслью Дрэгана было отвергнуть любой довод, приведенный Танашокой, любое слово, высказанное им. Но он сдержался. Словно наэлектризованный, он опустил трубку и, позвав остальных, направился к окну.

Действительно, возле одной из повозок, освещенный пламенем факела, на асфальте лежал труп. Известью кто-то написал рядом с ним: «Алексе».

Дрэган больше не мог сдерживать себя. Он схватился за пистолет, но чья-то тяжелая, горячая рука остановила его.

То был Киру. В маленьких наполнившихся слезами глазах его стояла мольба.

— Нет, Дрэган! У нас есть двадцать минут, нам еще нужно успеть кое-что сделать. Не надо стрелять.

Дрэган освободился от удержавшей его руки. Он подошел к телефону и, не дожидаясь слов старика, крикнул в трубку:

— Ты негодяй, господин Танашока! Негодяй!

— Я самый сильный человек, и этим все сказано, — послышался спокойный голос старика. — Нет более сильного человека, чем Танашока, запомни это.

— Нет, есть несравненно большая сила, и вы это скоро почувствуете!..

— Господин Дрэган, послушай меня. Я человек старый и видел многих своих врагов побежденными. Главное — быть живым! Послушай меня: кто жив, тот побеждает. Есть единственное стоящее дело — это быть живым!

Дрэган знал: через двадцать минут он будет мертв, а старик еще будет жить. Знал, но не это волновало его: он должен был попытаться сделать что-либо для своих друзей, для своих товарищей. Поэтому он сказал:

— В примэрии очень много ваших, господин Танашока.

Но в ответ бесстрастно прозвучал голос старика:

— Мне до них нет никакого дела. Я хочу спасти тебя, господин Дрэган, тебя и твоих друзей. Когда ты выйдешь из примэрии, увидишь, если захочешь, как остальные взлетят на воздух.

— Я мыслю по-иному. Прошу не путать меня с вашими.

— И я прошу тебя не сомневаться, что говорю серьезно, — с вызовом набросился на него старик. — Мне нужен ты и твои люди. Торговцев, спекулянтов, политиканов вроде Сегэрческу у меня достаточно. Такого добра хватает! Видишь, я тебе говорю комплименты. Будь разумным и выходи из примэрии. Это единственная для тебя и твоих друзей возможность показать массам, что у вас осталась хоть капля рассудка.

Дрэган хотел снова крикнуть ему: «Негодяй!» — но сдержался. Он знал, что Танашока не раз обманывал людей и ему ничего не стоит обмануть еще раз. Поэтому у Дрэгана не оставалось никаких сомнений насчет того, как поступить. Только таким путем люди не будут обмануты и на самом деле убедятся, кто такие коммунисты, во что они верят и каковы их цели. Только таким образом станет ясно, кто на самом деле развязывает террор и насилие.

— Мы не выйдем, господин Танашока, будьте уверены в этом, — ответил Дрэган твердым тоном. — И можете не сомневаться: мы еще до разговора с вами решили выпустить находящихся здесь людей, даже если они спекулянты или ваши подручные. Мы не совершаем преступлений. Население с нами, и мы можем устроить все мирным путем.

Не дожидаясь ответа старика, он положил телефонную трубку и окинул взглядом товарищей, будто хотел убедиться, готовы ли они.

Да, они были готовы.

Он пошел впереди них. Темнота уже не мешала им. Они теперь хорошо ориентировались в этом большом здании, как будто владели им долгое время. Шаги идущих гулко отдавались в тишине. На первой ступеньке Дрэган остановился, не выдержав:

— Алексе убили… негодяи!

Боль сжала ему горло, и Тебейкэ понял это даже в темноте. Расстроенный, как и Дрэган, он по-дружески стал успокаивать его:

— Оставь, Дрэган… У нас мало времени, и многое надо сделать, сам знаешь… Оставь…

Дрэган зажег фонарь, осветил ступеньки.

Они шли друг за другом, и слова Тебейкэ: «У нас мало времени, и многое надо сделать» — звучали в ушах каждого.

По окаменевшему лицу Дрэгана пробежали две крупные слезы. Он подавил рвавшийся из груди стон. Взволнованный Киру положил ему руку на плечо:

— Дрэган, успокойся! Ты должен еще поговорить с торговцами!

Дрэган кивнул головой:

— Поговорю!

Он быстро спустился по парадной лестнице и остановился на последней ступеньке.

— Послушайте! — крикнул он в почти непроницаемую темноту холла. — Вам раздадут постановление и списки цен. Вы направитесь в ваши магазины, вывесите эти листки на видном месте и будете строго соблюдать постановление. Имейте в виду: не играйте с огнем! Наши силы очень велики. Когда мы восстановим в городе порядок, торговать будет разрешено только тем, кто выполнил наше постановление. У нас будет достаточно источников информации: вы ведь сами видели, сколько населения вышло сегодня на нашу демонстрацию. Имейте это в виду!..

30 октября, 2 часа 19 минут. Некоторым сумерки кажутся новым рассветом

Осенняя ночь была холодной и влажной. Площадь стала похожа на поле боя. Статуя поэта возвышалась над морем черных беретов моряков. На тротуарах, за столиками ресторанов пили распоясавшиеся хулиганы. Под столами они держали толстые дубины, в карманах — пистолеты. В расположенных этажом выше учреждениях ставни были закрыты, будто эти учреждения еще не ожили после войны.

Здесь сосредоточилось несколько подразделений, расположившихся полукругом и отделенных друг от друга небольшими промежутками. У входа в здание примэрии змеились по асфальту толстые черные провода, ведущие к ящикам с динамитом в подвал, под фундамент здания.

— Братья, братья, это я, полковник Кондря, префект уезда! — послышался удививший всех голос.

— Что такое?..

Командор отскочил от своего стола, где он вместе с другими офицерами организовал нечто наподобие штаба, и вышел вперед.

— Братья… выпустите нас, братья!.. Нас здесь несколько честных людей! — кричал все тот же голос.

Когда префект был у выхода из примэрии, командор через разбитое окошечко в узорчатой двери увидел губы и кончик его носа.

— Господин командор, это я, полковник Кондря! И господин Сегэрческу тут! С нами еще несколько честных людей… Откройте дверь!

Командор отдал несколько коротких команд. Решетку отвели, открыли дверь. Префект всей своей тяжестью упал на грудь обнявшего его командора, сумев лишь вымолвить признательное:

— Братья!..

Вслед за ним вышел инженер Сегэрческу. Он остановился в дверях, еще не веря в освобождение, потом обрел свою обычную манеру держаться и обвел взглядом группу зданий на противоположной стороне площади. На несколько секунд его взгляд задержался на здании клуба национально-либеральной партии. Мысленно сказав: «Теперь я герой!» — он с гордо поднятой головой шагнул вперед и, похлопав офицера по плечу, произнес:

— Спасибо вам, командор!

Командор хотел было поклониться в ответ, но префект, обнявший его, мешал ему это сделать.

— Много ли в примэрии людей, господин префект? — спросил командор.

— Много! Черт знает сколько их там! Хорошо, что мы вырвались, — сказал префект, думая только о своей собственной персоне.

Возле двери один моряк, а чуть подальше еще двое осматривали выходящих. Когда они закрыли дверь и отошли, никто не заметил, что в группе вышедших из здания было не восемнадцать, а девятнадцать человек.

Ночь опускалась на площадь.

Внезапно Дину почувствовал на себе чей-то колючий взгляд. Он увидел крупное лицо, густую, местами поседевшую бороду. Глаза были маленькими, живыми, и в них застыла насмешка. Дину хотел отстать, но густой насмешливый голос окликнул его:

— Что, не узнаешь меня?

— Нет, не узнаю.

Первой мыслью Дину было убежать. Он мог бы раствориться в массе солдат, но до них оставалось не менее двадцати шагов. Маленькие глазки бородача по-прежнему насмешливо смотрели на него. Дину хотел было потихоньку слиться с остальными моряками, но почувствовал, что его схватили за руку. «Этот меня выдаст», — подумал он, и в этот момент в его ладони зашелестела бумажка.

— Возьми! — шепнул бородач. — Это мое удостоверение вестового. Можешь ходить свободно. Иди влево и будь осторожен — на этот раз офицеры выделили в наряд кулацких сынков.

Удалившись, Дину ощутил потребность еще раз взглянуть на бородача и оглянулся. Глаза моряка по-прежнему оставались насмешливыми. Или, может быть, просто озорными.

Дину глубоко вздохнул. Он смешался с моряками, как дисциплинированный солдат, одернул форму и направился прямо к командору.

— Господин командор, разрешите доложить…

Командор, пересекавший площадь, остановился, едва смерив Дину презрительным взглядом. Но выражение его лица изменилось: на нем отразилось удивление, когда матрос неожиданно схватил его за руку и быстро потянул в сторону.

— Сюда, пожалуйста, господин командор!

Эти слова были сказаны повелительным тоном, и, почувствовав это, командор взбесился:

— Осел, как ты смеешь?!

Он хотел вырвать руку, но Дину крепко держал ее.

— Успокойтесь, господин командор. То, что я хочу вам сказать, гораздо интереснее того, что хотите сделать вы.

Командор попытался обрести властный вид.

— Как ты…

Но на него был устремлен столь жесткий взгляд, что командор счел необходимым снизить тон и спросил более миролюбиво:

— Что тебе нужно от меня?

— Хочу, чтобы вы меня заверили, господин командор, — твердо и сурово прозвучал голос моряка, — что не сделаете больше ни одного шага в сторону примэрии и не дадите хулиганам предпринять какие-либо действия. Взрывное устройство в ваших руках, демонтируйте его!

Командор побледнел, потом покраснел и выдавил сквозь зубы:

— Как ты смеешь? Я сейчас же позову охрану!

Но моряк только крепче сжал его руку:

— Не позовете! И сделаете то, что я скажу. Это единственная для вас возможность спасения. На вашей совести уже есть гибель одного человека. Делайте то, что я говорю, — это ваш единственный шанс. — Дину, еще раз окинув командора взглядом и убедившись, что его слова возымели действие, в насмешку встал по стойке «смирно» и громко произнес: — Слушаюсь, господин командор! — Он четко, по-уставному, сделал поворот кругом через левое плечо и исчез.

Командор не сразу пришел в себя. Да, хорошо было бы, если бы он смог выманить коммунистов из здания, отвести их на какое-нибудь судно и поднять трап, чтобы лишить их всякой связи с городом!

И он набросился на одного из лейтенантов:

— Всем оставаться на местах! Не двигаться, ясно? Я не хочу больше отвечать за кого-либо! Никому больше ничего не делать! Всем замереть! Я ни за что не отвечаю! Ни за что, понимаете?! Сегэрческу столько времени сидел в примэрии и даже не заметил, сколько их в здании!..

Тут на его щеке кто-то запечатлел два сочных поцелуя. То был префект:

— Братья, вы спасли нас! Спасибо вам, братья.

Весь потный, он обернулся, пытаясь поцеловать и Сегэрческу, но инженер движением пальца удержал его на расстоянии и высокомерно проговорил:

— Я вас спас, господин префект! Если бы я не поговорил крепко с Дрэганом и не нагнал бы на них страху, вас не было бы здесь.

Префект не понял, какую игру ведет инженер.

— Да, да! Разрушим ее! — заявил он высокопарно. — Подрывайте ее!..

Взгляд Сегэрческу был холодным, резким, жестким.

— Орешь, префект, орешь… А когда мы были там, ты помог им разыграть свою партию. — Он важно, словно надменный петух, повернулся всем своим небольшим телом к командору и поучительно изрек: — Да, да, господа, есть еще среди нас такие, кто не понял, что у нас, потомков римлян, коммунизм не может пустить корней! — Он с важным видом поблагодарил за несколько раздавшихся хлопков, избегая смотреть на отупевшего префекта. Потом отступил на два шага назад и, окинув всех горделивым взглядом, начал короткую речь: — Да, господа, случившееся служит ясным подтверждением моих слов. Мы, которые почувствовали смерть над своей головой, хорошо отдаем себе отчет… — Он говорил ровно, без энтузиазма, но с властными нотками в голосе. И, к своему полному удовлетворению, он чувствовал, что, несмотря на свой маленький рост, завладел вниманием всех слушающих. Однако он не выказывал этого удовлетворения. По натуре инженер был человеком трезвым и холодным. И именно благодаря этому брал верх над остальными. Он продолжал говорить, хотя прекрасно понимал, что его слова не имеют значения: — Время, в течение которого мы стояли лицом к лицу со смертью, позволило нам полностью понять, что только мы можем спасти страну…

Но в эту минуту, отскочив от полей шляпы, перед его глазами проплыл листок бумаги, точно такой, какие появились в руках и остальных господ. Раздосадованный, что его прервали, он поднес листок к глазам. На нем фиолетовыми буквами было отпечатано: «Именем рабочего класса города приказываем…»

Сегэрческу хотел что-то сказать еще, но с башни примэрии ветром приносило все новые и новые листки, и они облепляли его со всех сторон.

30 октября, важнейший час для Василиу

Василиу воспользовался суматохой на площади, чтобы войти в здание примэрии. Часовые командора отдали ему честь и раздвинули железную решетку перед дверями.

В холле примэрии он увидел при силуэта. Три пары глаз смотрели на него из темноты.

— Я от товарища Олару, — быстро произнес он, чтобы рассеять их враждебность и свою собственную неловкость, но тут же спохватился и подумал: «Товарищ Олару?.. Я сказал «товарищ»?»

Ему не дали продолжить. Один из троих, находившихся в холле, небольшого роста и, судя по голосу, молодой, воскликнул:

— От товарища Олару!.. Он из наших… Товарищ капитан, ты из наших, да?

Василиу посмотрел на подошедшего к нему невысокого человека. Радостные нотки, которые он услышал в его голосе, показались ему жуткими в этом темном холле, в котором витала угроза смерти.

— Да, — ответил капитан.

— Василиу!.. — раздался голос Дрэгана.

Когда Дрэган услышал слова «от товарища Олару», он был уверен, что их произнес кто-нибудь другой, только не Василиу, хотя ему показалось, что он узнал капитана в темноте. Боясь ошибиться, он внимательно приглядывался к пришедшему. А когда тот произнес то самое «да», в голове Дрэгана прояснилось, он понял, что не ошибся, и бросился к нему.

— Василиу!.. — закричал Дрэган.

— Дрэ… — недоговорил капитан.

Узнав его, Василиу очень обрадовался, но запнулся: он колебался, не зная, как к нему обратиться. Однако колебание длилось лишь какое-то мгновение. Он быстро сказал, схватив своими горячими пальцами большие руки Дрэгана:

— Я немедленно ухожу; там, на площади, не должны знать, что происходит здесь. Но вы не беспокойтесь: все уже организовано, все.

— А как ваши люди? — спросил Дрэган.

— Готовы и ждут! — ответил Василиу.

В его ответе прозвучал упрек: «Неужели ты сомневался?» — и поэтому последовала короткая пауза. «И ты рад? Ты не сожалеешь, что поступил таким образом?..» — хотелось спросить Дрэгану, но он воздержался. Он лишь обхватил своими большими ладонями костлявые плечи офицера и тряс его, приговаривая:

— Товарищ капитан!.. Товарищ капитан!.. — Затем быстро, боясь показаться сентиментальным, спросил: — А что делает Олару?

— Он придет освободить вас, сказал, чтобы вы не беспокоились.

Темнота не позволила капитану увидеть выражение лица Дрэгана, но он тут же услышал его голос:

— Ладно, хорошо, а сам он что делает? Мобилизует рабочих?

— Да, в окраинных кварталах. — И снова настойчиво повторил: — Не беспокойтесь, он придет освободить вас. Он сказал, чтобы вы не сомневались и держались как следует.

Последовала минута тишины, после чего прозвучал твердый голос Дрэгана:

— Мы будем держаться, об этом нечего беспокоиться. И нам не нужны обещания! — Потом спокойнее, но не менее убежденно Дрэган продолжал: — Если мобилизует людей, значит, все идет хорошо.

— Мобилизует, скоро они будут здесь.

Дрэган понял, что Василиу хочет его успокоить. В то же время он сам хотел, чтобы Василиу ни в чем не сомневался, и он прямо спросил:

— Ты думаешь, нас это так сильно волнует?

Василиу почувствовал упрек в словах Дрэгана. Он хотел что-нибудь ответить ему, дать понять, что пришел сюда не затем, чтобы подбодрить их, а лишь сообщить о действительном положении дел, но он не нашел подходящих слов.

— Скажи Олару, — продолжал Дрэган, — что мы будем держаться. Мы продержимся, пока эти не взорвут нас…

— Хорошо. Но вы не сомневайтесь: вас освободят. Видите, и я здесь с солдатами…

Мысль о смерти этих людей, стоящих в темноте перед капитаном, больше мучила его, чем их. Или, может быть, на него так сильно подействовало поведение возбужденно говорившего Дрэгана, для которого важнее была не надежда на спасение, а желание исполнить свой долг до конца. И вдруг он понял: они гораздо трезвее воспринимают происходящее, чем он. Те, кто собрались на площади, сделают все возможное, чтобы не оставить этих в живых.

— Что я могу сделать для вас? — спросил Василиу, потрясенный. — Может быть, вы хотите, чтобы я сообщил что-нибудь вашим семьям?

— Семьям… — медленно повторил Дрэган и, взглянув сквозь темноту в сторону остальных товарищей, сказал: — Да, семьям. Еще осталось несколько экземпляров распоряжения. Знаешь, мы отпечатали распоряжения. Нужно расклеить их на стенах, в витринах. Мы отдадим тебе оставшиеся экземпляры. Это наша просьба. Ты пошлешь людей расклеить их?

— Пошлю, конечно, пошлю! — ответил Василиу.

— Пожалуйста… вот они. — Дрэган вложил ему в руки пачку листовок, затем, притянув Василиу поближе к себе, спросил: — Скажи мне: кого убили, Алексе?

Василиу печально подтвердил:

— Да, его! — и вышел, не сказав больше ни слова.

31 октября, час, уже не имеющий большого значения

Железная решетка на дверях примэрии вновь была задвинута, звякнула цепь, на которую вешали запиравший ее замок.

Дрэган, Тебейкэ и Киру обменялись спокойными взглядами, как люди, добившиеся своей цели, и медленно, тяжелыми шагами стали подниматься по мраморной лестнице, будто только теперь почувствовав все изнурительные волнения дня.

Войдя в приемную, они вместо двух силуэтов увидели три. Здесь были: Тасе, Трифу и…

— Профессор!

— Да, я.

На лице Дрэгана отразилось удивление:

— Как вы здесь оказались? Почему не вышли вместе со всеми? И где вы были до сих пор?

— Извините меня, — виновато улыбнулся старый профессор. — Когда я услышал, что Сегэрческу хочет побеседовать с вами с глазу на глаз, я спрятался за этой шторой. Мне хотелось услышать… лучше во всем разобраться…

— Да, но вы упустили случай выйти на площадь, чтобы спастись от смерти, — настаивал Дрэган.

Профессор развел руками, и этот жест должен был означать «что поделаешь!».

— Не велика беда, — ответил он. — Лучше умереть с такими людьми, как вы, чем спастись с подобными тем…

ЭПИЛОГ

Холодный огромный холл примэрии был погружен в темноту. Только на парадную лестницу проникал желтоватый, какой-то неживой свет. Он тянулся тонкой полосой между двумя мраморными колоннами балюстрады, падал на одну из ступенек и затем пропадал перед окнами, через которые были видны огни на площади.

В кабинете примаря люди сидели на стульях или стояли, сбившись в кучку, около стола.

Из-за света небольшой лампочки лица у одних казались желтыми, у других — серыми или вовсе сливались с темнотой, у третьих, напротив, резко выступали из тьмы.

Лицо Дрэгана было суровым, хмурым, в глазах светились мятежные огоньки. В его руках, крепко сжимавших спинку стула, чувствовалась огромная сила. Рядом с Дрэганом стоял Тебейкэ с задумчивым, серьезным и решительным выражением на безбородом, казавшемся совсем белым лице. Киру витал в облаках. Его мысли были далеко-далеко. Он мечтал. Несколько дальше стоял профессор. Он был спокоен. Время от времени он наклонял голову набок, будто отдаваясь во власть воспоминаний. Трифу, напротив, сидел с растерянным выражением на лице, обхватив подбородок ладонями. Напрасно он пытался нахмуриться. В его глазах можно было прочитать полный отчаяния вопрос, а руки невольно выделывали какие-то странные движения. Через тонкие занавески на окнах виднелись тусклые огни на площади и редкие лампочки в окнах зданий напротив. Левее, намного левее, на высоком столбе, горели только две лампочки под матовым стеклом. И над всем этим застыла странная и тяжелая атмосфера ожидания. Тем более странная и тяжелая, что это ожидание не имело никакой определенной цели. Люди смотрели в землю, тяжело дышали, мучимые тысячами мыслей.

Тонкие губы Дрэгана были полуоткрыты, и казалось, он вот-вот заговорит. На самом деле он мучительно думал. За одно мгновение перед ним протекла целая вечность. И странное дело, он быстро освоился с этим новым ощущением, которое уже испытал однажды, когда оказался один на один со смертью. Глубокая складка пролегла у него меж бровей. Трепещущее пламя, казалось, старалось высветить по очереди каждую черту его лица. Время от времени все смотрели на него, будто ожидая, что он скажет.

Но тут в темном холле послышался глухой удар. Скрипнули двери, затем раздался топот, словно кто-то побежал и споткнулся. Все бросились к двери.

— Стой, кто здесь?..

— Я… — ответил через секунду тихий, перепуганный голос.

Киру, выставив руки вперед, направился в темноту, туда, откуда раздался шум, и вернулся с тщедушным, съежившимся журналистом.

— А, центральная пресса! — протянул заинтригованный Тебейкэ.

Растерянный, Катул Джорджеску держал в руке какие-то листы бумаги.

— Да, центральная пресса!.. — пробормотал он без прежнего энтузиазма. — Я вас приветствую. — Он обвел всех взглядом, потом посмотрел в сторону темнеющего коридора и слабо освещенной двери и добавил: — Значит, я еще жив! Или и на том свете берут штурмом примэрии?

Никто ему не ответил, и он застыл с вопросительным выражением лица.

— Почему ты не вышел вместе со всеми? — спросил его Дрэган.

— С кем — со всеми? — удивился журналист. — Что, первый эшелон уже отправился на тот свет?

Дрэган не был настроен шутить. Тем более что этот фразер, скорее всего, издевался над ними. Дрэган пропустил его вперед и сердитым тоном сказал:

— Это зависит от того, что ты понимаешь под «тем светом». В любом случае ты упустил шанс.

Катул остановился на пороге кабинета и с недоумением посмотрел на Дрэгана. Тогда откуда-то из темноты, словно борзая, преследующая дичь, выскочил Трифу.

— Несчастный, ты упустил такую возможность! Те все спаслись! Спаслись… Они все вышли из здания!

Катул отпрянул в сторону, но не смог избавиться от Трифу, который как сумасшедший схватил его и начал трясти изо всех сил.

— Как ты мог упустить такой случай! — кричал он.

— Тварь! — сплюнул Катул сквозь зубы.

— Упустил, глупец, упустил! — задыхаясь, выкрикивал Трифу, и его длинные костлявые руки готовы были схватить журналиста за горло.

Тут к ним подскочил Киру и вырвал Катула из рук Трифу.

— Негодяй! Говорил, что коммунист, а теперь уже не можешь сдерживать себя!

Трифу попятился назад и наткнулся на письменный стол примаря.

— Товарищи… Я признаю, что ошибся, — пробормотал он. У него был такой вид, что на него жалко было смотреть. — Да, товарищи, прошу поверить мне, я сам осуждаю свои поступки.

Дрожащими руками он с жадностью схватил кружку с водой, приготовился пить, но в кружке не осталось ни одной капли воды. Трифу медленно поставил ее на место.

Все остальные снова собрались возле письменного стола, только Катул остался один возле двери, сбитый с толку, растерянный, с посеревшим лицом. Даже одежда на нем, казалось, поблекла.

— Что с тобой?! — спросил его Дрэган.

Журналист сделал несколько неуверенных жестов, словно слепой: из его глотки вырвался лишь неопределенный звук, и прошло немало времени, прежде чем он смог ответить.

— Я пошел в одну из комнат наверху, в мансарду, чтобы написать статью. Я ведь для того и просил у вас бумаги. Все думал, думал и заснул… Знаете, усталость. Всю ночь ехал поездом, — словно извиняясь, говорил он. — Когда проснулся, было темно, хоть глаз выколи. Я подумал, что… кто знает, может, пока я спал, нас взорвали и я уже сплю вечным сном… Потом услышал, как внизу выкрикивают ультиматум. Я подошел к окну и посмотрел вниз. Знаете, я все видел! Видел бикфордов шнур! Он идет к динамиту, заложенному под примэрией. Толстые шнуры я видел, как их проверяли. Ведут все к одному месту, к какому-то черному ящику. Мне почудилось, что меня заметили, и тогда я на ощупь побежал в темноте сюда. Открыл дверь и споткнулся. Вот и все. — И поскольку все смотрели на него, не говоря ни слова, он продолжал: — Что вы так смотрите на меня? Жалеете меня, что ли? Сочувствуете, что мне не удалось спастись?! Это неудивительно! — сказал он совсем другим тоном, убежденно. Затем печально, совсем печально добавил: — Я самый великий неудачник в мире! Поверьте: в картах мне не везет, женщины не принимают меня всерьез, на службе я десять лет, и все репортер… Когда у шефа что-то не ладится, он на мне срывает зло. Мало того! Я вошел в эту самую примэрию, хотя меня никто не посылал сюда. Потом я ушел от вас как раз в тот момент, когда, как вы говорите, мог бы спастись… Сами посудите, это ли не невезение?.. — И так как все молчали, он подумал, что ему не верят, и продолжал: — Ведь нелегко во второй раз убедить самого себя в том, что лучше умереть, чем жить?

Он замолчал, сохраняя на лице то же трагикомическое выражение. Затем, видя, что остальные по-прежнему молчат, протяжно и печально вздохнул.

Его вздох только больше подчеркнул установившуюся тишину. Все оставались задумчивыми и подавленными. Их расслабили то ли печальная правда о жизни Катула, то ли его грустно-ироничный тон, то ли свои собственные мысли…

Поскольку никто не произнес ему в ответ ни слова, Катул смирился и заговорил снова будто для самого себя, не претендуя на ответ:

— Так почему же они нас не взрывают, наконец?! Держат вас в напряжении, чтобы поиздеваться над нами? Что за люди! А мне хочется пить! Скажите, нет здесь хотя бы немного воды? — И сам же ответил: — Нет, ведь я всю выпил. Как свинья. А сейчас, честное слово: не выпил бы всю, оставил… — Затем после небольшой паузы продолжал: — Может, вы не верите? Я ничем не могу доказать вам, потому что воды больше нет, но я правда не выпил бы всю воду. Оставил бы и вам. Не знаю почему, но оставил бы. Может, потому, что никогда рядом со мной не было таких людей. Или потому, что мне еще не приходилось умирать… — Но он тут же перебил сам себя: — Видите, видите, снова это дешевое стремление к каламбуру, как у второсортного писаки. Я сам сознаю это, в этом моя драма. Знаете, я не такой легкомысленный, каким кажусь.

Люди молчали, и тишина снова обволокла все.

— Господин журналист, — тихо, словно в продолжение каких-то своих мыслей, сказал Киру, — ты говоришь, что видел, где и как бикфордов шнур идет к динамиту?

— Видел!

— Толстый шнур?

— С палец толщиной.

— Ага! — Киру кивнул, как человек, которому известно нечто такое, что неизвестно другим. Он сидел прямо напротив лампы, в свете которой выделялись по-прежнему бодро торчавшие в стороны усики. — Я ведь в армии служил в саперах!

— Шли два провода, — сообщил Катул, — С двух концов примэрии. В каком-то месте, приблизительно напротив памятника, они сходились… — Все внимательно слушали Катула. — Сходились и, как толстая змея, ползли…

— Почему ты говоришь в прошедшем времени? — Вопрос прозвучал странно и неожиданно. Все повернули голову туда, откуда раздался этот голос. Трифу, дрожа от возбуждения, продолжал: — «Шли», «сходились»… Почему ты так говоришь? Они и сейчас там, на площади и под нами, и мы вот-вот взлетим от них на воздух, так что они и сейчас идут сначала вместе, потом расходятся, пересекают по диагонали площадь и доходят до динамита! Не так ли?..

— Так оно и есть!

— Тогда, — продолжал журналист, — огонь сначала пойдет в одном направлении, затем разделится, пересечет площадь, дойдет до динамита и…

— Точно! — убежденно ответил Катул. — И… прощайте, мои дорогие друзья!

Он сделал театральный жест, и все проводили его руку взглядом. Когда он ее опустил, Трифу, задыхаясь, выкрикнул:

— Нет, нет! Неправда! Я не верю, слышишь?! Не верю! Ты негодяй!

На губах у него выступила пена. Дрэган вынужден был вмешаться:

— Успокойтесь, господин Трифу!

Но тот хныкал, как ребенок:

— Удалите отсюда этого негодяя! Я верю, что товарищи спасут нас! Почему он не варит?!

Никто не ответил ему, и снова наступила тишина.

Будоража ночь, опять зазвучал в мегафоне звенящий голос.

Находившиеся в здании примэрии не придали этому никакого значения: они уже привыкли к угрозам и не обращали на них внимания. Но через некоторое время они стали внимательно прислушиваться к тому, что выкрикивали на площади.

— Не нам. Это не нам, — сказал Тебейкэ.

Они сбились в кучку, смутно догадываясь о том, что происходит на площади. До них донеслись усиленные мегафоном слова:

— Не подходите! Отправляйтесь по домам, не подходите!.. Если сделаете еще шаг, мы взорвем тех, кто находится в здании.

Дрэган направился к окну, другие последовали за ним. Медленно приподнял угол шторы, будто с площади их могли увидеть.

— Вы видите?

— Где?

— Там, влево, где улицы спускаются к площади.

— Ни шагу вперед! Стойте на месте или отправляйтесь по домам! — повторял голос в мегафон.

— На улицах люди! — воскликнул Тебейкэ.

— Много! За кордонами солдат! Видите, как они двигаются?

— Кто это их собрал? — спросил Киру и сам же ответил: — Конечно Дину. Значит, ему удалось добраться.

— Да, их очень много, — сказал Дрэган, продолжая думать о чем-то своем. Он осторожно опустил штору и только потом ответил Киру: — Возможно, их собрал Дину, а может, это сделали раньше другие товарищи. — Затем более твердо закончил: — Возможно даже, что они собрались по зову сердца или по призыву товарищей, которых до сих пор и не знали. Суть дела в том, что, если массы стали сознательными, их нельзя остановить! Ты видел, как народ заполнил площадь сегодня после обеда?

— Да, Дрэган, — с сомнением в голосе ответил ему Киру, — но Никулае застрелили, секретарь убит. Мы заперты… Я думаю о том, кто поведет людей.

— Кто? — Дрэган посмотрел прямо ему в глаза, притянул поближе к себе и, положив руку на плечо, заговорил уверенно, будто подчеркивая смысл каждого слова: — Ты, Киру, возможно, ничего до сих пор не почувствовал. Наша борьба расширяется и непрерывно мобилизует людей. Она делает их мудрее. Вот я, например, однажды уже ждал смерти, и мне все равно не страшно. Но подумай, каким я был тогда и каким стал теперь… Каким я был некоторое время назад? Вчера или даже сегодня, когда мы штурмовали примэрию? Как бы это тебе сказать, я становился сильнее с каждым мгновением, увереннее в себе. Жаль, что слишком поздно, — и он на мгновение умолк, вспомнив о положении, в котором они находились и с которым он, будучи натурой активной, не мог смириться. — Жаль, если мне уже не придется использовать опыт, который я приобрел. Ах, сколько еще я мог бы сделать! — Он снова замолчал и уставился в темноту, будто оценивая свои силы. Но уже через какое-то мгновение вспомнил, что не высказал всего, что хотел. Тряхнул головой и добавил решительно, словно подводя итог сказанному: — Но в ходе нашей борьбы постоянно формируется новый человек — надежный человек действия. Верьте, что тысячи людей, которые сегодня ответили на наш призыв… — Он снова остановился, посмотрел неподвижно прямо перед собой, будто ища где-то внутри себя подтверждение своим словам, затем закончил: — Да, те, которые ответили сегодня утром на наш призыв, завтра подхватят его и понесут дальше.

В этот момент из мегафона раздалась новая угроза, перекрытая голосом Трифу:

— Конечно, и я тоже об этом говорил! Люди собираются и спасут нас!

— Спасут? — зло ответил Дрэган скорее не его словам, а своей собственной мысли, предельно ясной: — Слышите, что они говорят? Мы умрем здесь. В этом можете не сомневаться. Даже если на площадь хлынет народ, они все равно из мести взорвут нас вместе со зданием примэрии…

— Очистите улицы! Иначе мы немедленно подорвем тех! — слышался голос.

Трифу одурело посмотрел сначала прямо в лицо Дрэгану, потом отвел взгляд, будто боялся, что тот прочтет его мысли. Тонкие ноздри Трифу раздулись, словно он принюхивался к чему-то. Он вытянул шею сначала к двери, затем в сторону площади, прислушиваясь, и, будучи больше не в силах сдерживаться, начал орать. Глаза у него помутнели, как у бешеной собаки:

— Не верю! Идиоты! Глупцы! Вы приносите меня в жертву, вы взяли меня с собою сюда, чтобы я погиб здесь. Почему?.. — Он отступил назад, притянул к себе спинку стула, прикрываясь ею, будто кто-то намеревался что-то бросить в него. — Я терпел, надеялся, что, может, придут освободить нас, вы поставите и меня на почетное место, потому что я рисковал вместе с вами! А так?! Умереть?! Почему я должен умереть? Я презираю вас, слышите? Презираю!

Он посмотрел направо, затем налево, как затравленный зверь, и, выбрав момент, сорвался с места и рванулся к двери.

Лишь его шаги некоторое время раздавались в темноте коридоров примэрии.

— Господин журналист, скажи: до какого места доходит шнур? — спросил Киру, продолжая прерванную мысль.

Все внимательно прислушались. Вопрос Киру был очень интересным и не мог не вселить хоть какую-то надежду.

— Шнур… — Катул сосредоточился, изо всех сил пытаясь вспомнить. — Думаю… Нет, нет… я уверен, теперь я вспомнил: до ящика! До черного, не очень большого ящика.

Киру прикинул что-то в уме, потом ровным голосом произнес:

— Та-ак!..

Все выжидательно смотрели на него. И Киру понял это. Он по очереди обвел всех взглядом, мотнул головой и сказал:

— Ясно. Это не бикфордов шнур, а электрический провод. Никакой надежды на спасение нет. Взрыв произойдет мгновенно после поворота рукоятки.

Все притихли.

— Вы уверены? — спросил Катул.

Киру приложил руку к груди, как человек, которому нанесли оскорбление, и поклялся:

— Клянусь моей Смарандой и двумя моими близнецами… — Его губы побелели и замерли на половине фразы. В глазах застыло восхищение, смешанное с болью. — Слабенькие такие, худенькие. Когда я прихожу домой, они всегда смеются… Смеются беззвучно, раскрывая маленькие глазенки и чмокая беззубыми ротиками…

В его голосе звучала нежность, и казалось, он видит своих малышей перед собой и ласкает их.

— Профессор, — сказал Дрэган, приближаясь к старику, — вот мы сейчас умрем. Как вы думаете, с точки зрения истории мы сделали шаг вперед?

Профессор растерянно посмотрел на него. Вопрос Дрэгана оторвал его от каких-то мыслей.

— Я бы не осмелился сказать ни да, ни нет. В моем возрасте я кое-чему научился. — Он кивнул головой. Впервые его видели так глубоко взволнованным, и он не пытался скрыть свое волнение. — Да, вы правы. Они угрожают нам смертью, поэтому мы взбудоражены. Нам надо брать пример с великих исторических личностей, и мы должны сохранять спокойствие. Вот сегодня я говорил вам о русских войсках, которые прошли через наш город. Об их исключительном моральном духе, их вере в свое дело, о вере, которая превыше смерти. Поразительное откровение для меня! Я изучал историю всех войн, и для меня было удивительным, что народ, армия могут быть такими сплоченными, такими верными делу, которому служат.

— Это результат коммунистического воспитания, господин профессор.

— Возможно, не знаю, но ни у кого никогда до сих пор не был так высок моральный дух, как у этих людей, — убежденно заявил старый профессор.

— Это новая мораль, более высокое понимание родины и патриотизма, непоколебимая вера в свои силы и в правоту своего дела. Советская Армия прославилась именно потому, что она состоит из людей с такими убеждениями. — Дрэган говорил резко, даже очень резко, будто кому-то возражал.

— В любом случае следует отдать дань уважения генералам, сформировавшим такую армию!

— Не только генералам, но и партии, господин профессор. Увидите, мы воспитаем наш народ в таком же духе!

Профессор посмотрел на него с удивлением. Его поразил твердый тон Дрэгана, но он понял, что тот на самом деле дает отпор всему, противостоящему его взглядам, и что аргументы, приведенные им, адресованы не ему, профессору, а всем врагам Дрэгана, тем, кто хотел бы заставить его замолчать.

— Такое сознание у людей формируется не сразу, но оно все же формируется. Видите, советские люди несли на своих плечах основную тяжесть войны, но они всегда находили в себе силы преодолевать трудности. Они никогда не сомневались в своей победе. И все это благодаря высокой убежденности советских людей. Они смогли освободить свою страну, и вот сегодня они побеждают и помогают другим народам освободиться. Вера в правоту своего дела — это знамя армии, господин профессор. Будьте уверены, только коммунисты могут превратить эту убежденность в подлинное сознание самых широких масс. Поэтому такой объективный и честный человек, как вы, стал восхищаться Советской Армией. Поэтому, после того как я увидел сегодня, какая масса людей явилась по нашему призыву, я остаюсь спокойным и ничто не может вывести меня из себя, даже мысль о том, что я погибну здесь. Я знаю, наше дело победит. Вы не верите в это, господин профессор?

— Нет, верю, верю! — ответил взволнованный профессор. Он вдруг почувствовал потребность открыться Дрэгану, как человеку более зрелому и мудрому, чем он сам: — Честно скажу вам, я сожалею об одном: где-то рядом в этот час одна старушка, думаю, сидит у окна и ждет меня… И она не знает, что ее муж умер, удовлетворенный в душе, и будет горько оплакивать его. Да, да, я хотел бы только одного: чтобы она была убеждена, что я умер удовлетворенный, потому что понял ход истории. Я не говорю сейчас громких слов, но только она одна знает меня, и только она поняла бы меня. — Он взволнованно оглядел всех и, словно в подтверждение сказанному, продолжал: — Да, да, она ожидает меня у окна. Здесь, за площадью… Небольшой домик, заросший плющом и вьюнком. Сначала надо идти по улочке, что проходит возле банка, потом повернуть налево. Об этой улице я давно хотел сказать вам, господин примарь. Она называется улицей Марка Аврелия, а невежды написали «Марку Аурел». Нужно сменить надписи, господин примарь. Вы люди цельные, не потерпите невежества.

— Улочка возле банка?

Профессора обрадовало, что Дрэган помнит, и он, повернувшись к нему, с волнением в голосе ответил:

— Да!.. — Профессор был восхищен. Он словно приблизился к своему дому, к исполнению своего желания на несколько шагов.

— Там, где пивная?

— Да!

Дрэган некоторое время молчал, но потом не смог удержаться и вздохнул:

— Какое холодное там пиво летом!

Слова его долго плыли в тишине, и каждый переживал их по-своему.

Катул медленно подошел к нему и пересохшими губами четко повторил каждое слово по слогам:

— Хо-лод-но-е пи-во?

Встретив взгляд Дрэгана, журналист застеснялся и, будто извиняясь, поклонился:

— Извините! Случайно вырвалось у меня. Знаете, очень хочется пить. — И вдруг совсем другим тоном добавил: — Но ведь мы все равно умрем! — Он подошел еще ближе и продолжал: — Позвольте считать вас своими братьями… Прошу вас, не смотрите на меня с недоверием! Я не такой уж плохой! — С этими словами он схватил большую руку Дрэгана.

— Ты хороший парень! — ответил, грузчик. — Как тебя зовут?

Журналист беспомощно развел руками:

— Катул или еще как иначе, какое это теперь имеет значение? Дома меня называли Костика. Катул — это псевдоним. Звучная подпись, и все.

— Костикэ! — воскликнул почти весело Тебейкэ, вспомнив что-то. — Нашего «журналиста» тоже Костикэ зовут.

Все замолчали, удивленные неуместной радостью, прозвучавшей в голосе Тебейкэ. В той атмосфере она показалась им зловещей.

Через некоторое время Киру сказал:

— Не услышим мы больше, как наш Костикэ кричит: «Газеты! Победа национально-демократического фронта! Покупайте газеты!»

Киру печально вздохнул, но Дрэган успокоил его:

— Не говори так, Киру… Увидишь, и часу не пройдет, как все услышат Костикэ! Разве не видишь: это они окружены, а не мы! Собравшийся народ окружил их кордоны! — Он почти кричал. Может, из-за того, что сдали нервы, он больше не сдерживался.

Дрэган подошел к окну, но оставался там лишь несколько секунд.

— У нас нет больше времени, — повернулся он к остальным. — Мы должны принять решение. Послушайте, что я вам скажу: я не имею права оставить вас умирать здесь. Понимаете? Поэтому выходите из примэрии! Сейчас же выходите! Положение не изменится. Оно не станет хуже, понимаете?! — закричал он. Люди стояли с окаменевшими лицами. — Почему молчите? Вы понимаете?!

Нет, они не понимали и только молча, не мигая смотрели на него. Никто не сделал ни единого движения.

— Понимаете, что я не имею права оставить вас умирать здесь?! — снова крикнул он. — Уходите! Те, на площади, считают, что нас здесь очень много. Если несколько человек выйдут — это не имеет никакого значения. Уходите!

В помещении сохранялось тяжелое молчание. Дрэган застонал. Бросив на них суровый взгляд, он произнес сквозь зубы:

— Хорошо!.. Тогда выйду я. Выйду и подниму руки… Сдамся им. Когда в их руках окажется примарь, они не взорвут примэрию. — После секундного молчания он продолжал: — Не важно, что я скомпрометирую себя! Я один и могу ошибиться, могу оказаться трусом. Люди будут презирать меня, но не партию. Потому что вы останетесь здесь представлять партию. Да, да! — говорил он все с большей горячностью и решительностью. — Завтра оповестите всех, что Дрэган оказался трусом, сволочью. Ну что вы так смотрите на меня?! Почему молчите? Ну скажите же что-нибудь, черт вас возьми!

— Ты не трус, Дрэган, ты не трус! — только и услышал он из уст Тебейкэ.

Дрэган зло посмотрел на него, будто хотел испепелить взглядом.

Тут с площади послышалось еще громче, чем раньше:

— Эй вы там, в примэрии! У вас осталось шесть минут! Шесть минут! Сейчас для показа мы взорвем повозку с Алексе. Собравшиеся на улицах уходите, иначе…

Сильный взрыв осветил и встряхнул все вокруг. Стекла в окнах вылетели и разбились на мелкие осколки. Лампа погасла. Занавески заходили ходуном, и в помещение проник холодный воздух. Холодный и влажный, как подстерегавшая на площади смерть.

— Дрэган, откроем огонь! — предложил Киру. — Я не хочу умирать так.

Дрэган не ответил ему и только посмотрел на него с прежней злостью.

— Так вы не хотите выходить?! — Он понял. Понял их молчание, их взгляды, все понял. — Хорошо, но и умирать по-глупому мы тоже не будем. Берите оружие! Позовите снизу Тасе! — Он опять подошел к окну. Посмотрел на толпу, скапливающуюся позади кордонов солдат и горящих обломков повозки. — Не испугались взрыва, — произнес он с явным удовлетворением в голосе. Может, он даже улыбался. Увидев Тасе с оружием, бросил тому: — Тасе, на площади пикет, тебе незачем больше стоять у двери. Нас четверо. Вот что я думаю: каждый из нас выберет себе место. Ты на чердаке, на самом левом крыле. Тебейкэ на правом крыле, я здесь… Понимаете? И все возьмем на прицел человека с подрывной машинкой. Как он нагнется к ней — стреляем. Это наш единственный шанс. В любом случае, прежде чем мы умрем, мы отправим на тот свет не одного!.. Понимаете? Хорошо. Все по местам.

Когда разобрали оружие, увидели медленно приближающегося к ним профессора.

— И я… — робко проговорил он, потом поправился: — И мы…

Первое оружие, которое он получил, он протянул Катулу.

Оставшись один, Дрэган отдернул шторы, прикрывавшие теперь остатки стекла. Он выбрал себе место за гранитными колоннами балюстрады балкона и прицелился в солдата, охранявшего на другом конце площади подрывную машинку в черном ящике. Он с трудом заставил себя изготовиться к стрельбе, но не мог выдержать долгое время. Он не хотел, не мог убить неизвестного на том конце площади. Не мог.

Дрэган опустил автомат. Он останется в таком положении. И будет стрелять в того, кто приблизится и захочет дотронуться до подрывной машинки…

Именно в этот момент в дверях показалась она. Вошла и остановилась. Ее огромные черные глаза вопросительно смотрели на Дрэгана.

Трезвый, полностью сохраняя рассудок, он привлек девушку к себе и заговорил с ней. Он сам не понимал, как сумел сделать это, потому что его руки по-прежнему крепко сжимали оружие, а взгляд был прикован к черному ящику подрывной машинки. Но тем не менее он говорил с ней.

— Когда ты пришла?

— Давно… Ты же сказал, чтобы я подождала.

— И где ты ожидала?

— В холле.

— Почему ты не ушла?

— Когда?

— Вместе со всеми.

— Как же я могла выйти?

— Как и тогда.

— Тогда ты сам провел меня через все стены, через все решетки, через все железные ворота… Ты поднял меня на руки, прижал к груди и так двинулся в путь вместе со мной.

— И нас разделяли стражники, но мы не обращали на это внимания.

— Разумеется!.. Мы уже не принадлежали этому миру. Они уже ничего не могли сделать… А теперь?.. — спросила она.

— И теперь тоже. Видишь, я целюсь? Никто не уйдет от моей пули!

— Хорошо целишься?

— Очень хорошо. И все в одно место.

— Куда?

— По черному ящику!

— Не в меня ли ты целишься?

— Нет.

— Это правда?

— Правда!

— Почему?

— Потому что ты — химера моей смерти.

— И ты пойдешь со мной?

— Когда?

— Когда раздастся взрыв.

— Да, но сначала я буду стрелять.

— Куда?

— В сердце солдата, который сторожит подрывную машинку.

— А если тебя отнимут у меня?

— Это невозможно!

— Тебя и тогда отняли, но ты все время нес меня на руках.

— Я слышал, как железные двери закрывались между нами, но я нес тебя, не чувствуя никакой тяжести.

— Ты уверен?

— Точно так же, как вижу черный ящик и солдата в шинели возле него.

— Нас хотели разлучить. Между нами захлопывали двери и решетки.

— Но ты все время возвращалась ко мне, дрожала и ласкала меня своими тонкими пальцами. Дай я посмотрю: они и теперь такие же тонкие?

— Вот они! Но если ты будешь смотреть на них, ты не увидишь ящик.

— Ящик?

— Да, черный ящик.

— Подрывную машинку я вижу все время. Ее и все то, что происходит на площади.

— Значит…

— Твои пальцы такие же тонкие, как и раньше. Поласкай меня и скажи мне: ведь правда, что ты — химера моей смерти?

— Точно так же спрашивал ты меня и тогда.

— Да. И сейчас снова спрашиваю тебя!

— Спрашивай!

И он, полностью погрузившись в бездонную глубину ее глаз, спросил:

— Не так ли? Разве ты не химера моей смерти? Тебя послали успокоить меня, сделать так, чтобы я не заметил, когда перейду отсюда в небытие?

Она кивнула, а он продолжал:

— Сделай так, чтобы я не заметил, как это произойдет. Разве не затем ты пришла ко мне, чтобы приласкать меня своими тонкими пальцами, ласково убаюкать, чтобы я не почувствовал боли и страха?

Она снова подтвердила его слова, и он медленно положил ее на ковер и начал ласкать.

Но как раз в этот момент она исчезла. Мечта развеялась. Он очнулся. Взгляд его был неотступно устремлен к черному ящику, а холодные руки крепко сжимали автомат. Он глухо простонал:

— Ты — химера моей смерти!

Он долго мучился, пока не сумел снова воскресить ее образ в мыслях. Теперь появились и свежая лилия, и увядший цветок — невероятное дело! — одинаковых очертаний и формы. Только он один знал, как их различить.

Он медленно-медленно разъединил их. Когда Дрэган почувствовал, как девушка прильнула к его груди, он ударом ноги прогнал другую химеру и принудил себя не думать больше ни о чем.

В эту холодную и влажную ночь он справил свадьбу, невиданную свадьбу, которая для него не имела конца, потому что секунды, пока она длилась, вели прямо к взрыву, которому надлежало развеять все.

Потом он на какое-то мгновение провалился в сон, а через некоторое время встрепенулся, будто увидев, как другая химера, безобразная, ложится рядом с девушкой и раздевается, не стыдясь своей увядшей плоти. Он даже увидел, как она протягивает свои голые костлявые руки к его груди, животу, волосам.

Его спасла девушка. Она заключила его в объятия, прикрыв и защитив своим молодым и красивым телом. Она успокоила его и снова направила его руки, сжимавшие оружие, в сторону цели.

Но он воспротивился, сказав с подозрением в голосе:

— Нет, ты не красива, ты не красива. Ты всего лишь красивая химера моей смерти. И ты ласкаешь меня лишь затем, чтобы спокойно перенести на другой берег…

Но глаза ее ответили: «Нет!» И она встала рядом с ним, спросив:

— Зачем тебе умирать, зачем тебе умирать именно теперь, Гаврилэ Дрэган?

— Милая, я и сам это знаю, очень хорошо знаю!

— И ты не боишься смерти? — спросила она еще.

Он нахмурился и ответил упрямо:

— Ничуть!

— Тогда почему ты мучаешься?

— Я не мучаюсь. Только у меня еще очень много дел в жизни.

— Значит, ты не хочешь умирать?

— А кто, черт побери, хочет?! — Он разъярился и, встав напротив пустоты, ответил, обращаясь то ли к ней, то ли ко всему миру, то ли к самому себе: — Если нужно умереть, умру. В бою человек должен быть готов к тому, что может погибнуть. Я вступил в бой, значит, знал, на что иду! В этом все дело! Понимаешь?.. Если бы я остался жить, мне многое надо бы было сделать. Но и умирая, я знаю, что умираю не напрасно.

— Ты в этом убежден?

— Да, — ответил он, сверкая глазами. — Кто-то должен умереть. И это все. Не спрашивайте меня больше ни о чем. Страха во мне ты не найдешь.

— Страха — да, я это знаю. Но неужели ты хочешь умереть?

— Ты — химера моей смерти, — пробормотал он. — Ты хочешь, чтобы моя смерть была красивой, как свадьба.

— Как свадьба?..

Но он уже не ответил. Твердо уперся локтями, направил оружие в пространство перед собой и выстрелил. Очередь, еще одна — все в том же направлении, пока возле черного ящика что-то не упало.

Холодными, как ночь, пальцами она вытерла капли пота с его лба.

Да, его долгом было спасти тех людей. Его величайшим долгом. Это чувство крепло в сознании Василиу с того времени, как он вышел из примэрии.

Он оглядел бойцов, указал каждому позицию, определил места пулеметов, переместил один взвод на боковую улицу.

Все это он делал с решимостью и твердостью человека, убежденного, что делает самое важное дело на земле.

Затем, когда все приготовления были закончены, он сам лег у пулемета, не спуская глаз с подрывной машинки.

С этого момента его больше ничто не интересовало. Он определил свое место. Те были его врагами. Он стал бы стрелять в них и уничтожил бы всех до единого, не испытывая никаких угрызений совести. Точно так же, как на фронте. Он ожидал только начала атаки.

И этот момент пришел. Сначала вокруг подрывной машинки образовалась свалка. Потом моряки бросились в сторону улицы, но никто не пришел спросить Василиу, почему он не выполняет приказ командора и не двигается вместе со своими солдатами вверх по улице, чтобы не допустить массы людей на площадь.

Группа хулиганов двинулась к черному ящику, но она не успела подойти, потому что и военные и рабочие оказались на площади. И вот тогда от группы хулиганов отделилась высокая фигура, к ней присоединились еще несколько и все они побежали к подрывной машинке. Василиу следил, как высокий приближается. Он тщательно прицелился и, когда цель была совсем близко, выстрелил. Но как раз в тот момент, когда он нажимал на спусковой крючок, с нескольких точек примэрии раздались очереди. И с северной стороны, и с южной и с крыш домов, и из подвалов, и с конца одной из улиц, и даже откуда-то из-за спины Василиу.

Хулиган дернулся всем телом, затем переломился в талии и упал прямо на провод.

Капитан не смог отвести взгляд, но он не сожалел, что не разглядел тех, кто стрелял вместе с ним. Он прицелился как можно лучше, как можно спокойнее по второму хулигану, направлявшемуся к подрывной машинке. В ушах у него загудело. Выстрел из здания примэрии показался ему особенно сильным.

Примечания

1

Воинское звание — старшина. — Прим. ред.

2

Румынское название городского муниципалитета. — Прим. ред.

3

«Запрещено» (нем.).

4

«Комендатура», «Немецкий военно-морской флот» (нем.).

5

«Скынтейя» («Искра») — орган коммунистической партии. — Прим. ред.

6

НДФ — национально-демократический фронт. — Прим. ред.

7

УТЧ — Союз коммунистической молодежи. — Прим. ред.

8

Самодельная крестьянская обувь из кожи. — Прим. ред.

9

Активные участники буржуазной революции 1848 года в Румынии. — Прим. ред.

10

Представители румынской мелкобуржуазной партии. — Прим. ред.

11

Член румынской фашистской организации «Железная гвардия». — Прим. ред.

Content

Власть

ПРОЛОГ

I ШТУРМ

II ВЛАСТЬ

III ОСАДА

ЭПИЛОГ

Примечания