Своя земля

О МИХАИЛЕ КОЗЛОВСКОМ

У каждого человека раньше или позже кроме даты рождения появляется другая — когда он уходит из жизни. В справочниках и энциклопедиях между датами ставят прочерк — тире. В арифметическом исчислении оно говорит о разнице между цифрами, о количестве прожитых лет. На самом же деле в этом «прочерке» и заключена человеческая жизнь: то, что прожито, и то, что сделано, — все, что оставлено людям.

Михаил Исидорович Козловский родился в г. Курске в семье железнодорожника 4 марта 1909 года. Он сожалел, что родился «слишком поздно», что то малолетству не мог быть участником Октябрьской революции, гражданской войны. Он не знал тогда, как много его поколению еще предстояло свершить в жизни. А она перестраивалась на новый, советский лад не легко и не просто. Нэпманы в городе, кулаки в деревне не только мечтали о том, чтобы уничтожить «коммунию», они действовали: стреляли в активистов Советской власти, расправлялись с селькорами, распускали враждебные слухи, вели подрывную работу.

Комсомолец и журналист Миша Козловский (с 1928 года он сотрудник «Курской правды», затем воронежской «Новой деревни») был по-настоящему на боевом посту. Тогда же он начал писать стихи. Они были не очень «отглажены». Начинающему поэту явно недоставало мастерства. Но в них ощущалось полноводие жизни, страстное отношение к ней юного автора. Наверное, поэтому критик Л. Плоткин уверенно писал, что «плоды его литературной работы будут художественно ценны и полновесны»[1]. И А. М. Горький, в 1928 году посетивший Курск, в очерке «По Союзу Советов», очевидно, не случайно привел строки из поэмы М. Козловского «Лесное динамо», утверждавшей индустриальное будущее советской деревни.

В первые же дни Великой Отечественной войны М. И. Козловский пошел добровольцем в Курский истребительный батальон. Затем как секретарь редакции армейской газеты, позже редактор газеты танкового корпуса он прошел многотрудными дорогами войны, участвовал в боях под Касторной, на Курской дуге, при освобождении Белоруссии, Польши, в штурме Берлина. В 1942 году М. Козловский стал членом Коммунистической партии.

А затем снова журналистская работа: в издательстве, в «Курской правде», редактирование обояньской районной газеты. Не без воздействия примера В. Овечкина, «Районные будни» которого властно вторглись в самую жизнь, М. Козловский возвращается к активному писательскому труду — уже в качестве прозаика. В 1961 году вышел в свет сборник его рассказов «Митрошин верх», в 1964 — повесть «Любаша», а вслед за ней повести «Поздние всходы» и «Своя земля», новый сборник рассказов «Золотая лоза»…

Так как большинство его произведений было посвящено изображению сельской жизни, М. Козловского с чьей-то легкой руки поспешили причислить к так называемым «деревенщикам». Он действительно любил деревню и ее людей, беспокоился о ее будущем, он хорошо знал деревенский быт и рисовал природу не общими словами, а с той точностью и с такими подробностями, что их может уловить лишь тот человек, для которого это все — свое, близкое, родное. Вот темное ночное небо вначале всего лишь «посерело с одного края, потом на месте серой полюсы проступила бледно-зеленая, ее сменила розовая… и молочно-голубоватый свет пробежал по бледным облакам, растворяя звезды… Над краем степи по стеклянно-зеленоватому небу протянулся красный поясок, неуловимо меняя оранжевый, лимонно-желтый тона, и вот уже полнеба захватили разливы красок…». Конечно, это не Артемка, впервые встречающий рассвет у реки, так тонко разглядел «великолепный праздник красоты и света», а писатель, но нам понятно, почему этому городскому мальчишке кажется, что он впервые в жизни слился с пробуждающимся утром.

И все-таки М. Козловский — не деревенщик, как не деревенщики и В. Овечкин, и Г. Троепольский, и Е. Носов, и многие другие писатели, для которых главное увидеть, осмыслить и утвердить тенденции, определяющие будущее колхозного села. Эти тенденции опираются на те стародавние традиции крестьянской жизни, что связаны с ее трудовыми устоями и вместе с тем обогащены «смычкой» с пролетарским городом. Поэтому они и враждебны «крестьянской» заскорузлости, неприязни ко всему новому, прогрессивному, к ограниченности интересов лишь своим хозяйством, своим двором, своей деревней.

Эту особенность отношения М. Козловского к деревенской жизни не сразу разглядела критика. Один из критиков, анализируя повесть «Любаша», усмотрел даже в самом названии ее сентиментальное любование героиней, выражая недоумение, отчего же она такая «положительная». Другой, напротив, требовал, чтобы Козловский прояснил, почему у него в деревне появляются такие своекорыстные, жадные люди, как свекор Любаши Протас Савельевич. А автор изображал всего-навсего реальную деревню, в которой живут очень разные люди. Для таких, как Любаша, счастье в самом творчестве, в том, чтобы видеть плоды своего труда, создавать ценности, нужные народу, Родине, ощущать, что и ты сам нужен людям. Другим, как Протас Савельевич, главное — урвать для себя как можно больше: их поведение определяется выгодой, корыстью. Конфликт, основа которого в противоречии столь несовместимые психологии, конечно, нелепо толковать как специфически деревенский.

Повесть М. Козловского «Любаша» была тепло принята читателями. Но сам автор ощущал неудовлетворенность своим созданием. Он говорил, что допустил «промашку»: в наших условиях отрицательное редко проявляет себя столь откровенно, как получилось у него с образом Протаса Савельевича. Оно вынуждено приспосабливаться к советскому образу жизни, и потому психология современных стяжателей, карьеристов, мещан более замысловата. Иной обыватель, который в трудную минуту чем-то помог производству, колхозу, «сторонним» людям, не забывши, конечно, воспользоваться обстоятельствами, чтобы получить выгоду для себя, может чуть ли не искренно считать себя настоящим советским человеком и, конечно, обижаться, что его не понимают, не ценят по заслугам. Иной карьерист даже убежден, что без него все пропадет. А значит, и конфликт с ними не может быть столь прямолинейным, тем более, что и подлинно настоящие люда способны споткнуться, пусть в небольшом, а поступиться порой своими убеждениями. А это — путь к падению.

Речь шла о необходимости более глубоко и тонко изображать человеческую психологию. К этому и стремился писатель, работая над произведениями «Поздние всходы» и «Своя земля».

Герой повести М. Козловского «Поздние всходы» прожил большую, трудную, но в общем удачливую жизнь. В Отечественную войну он не раз глядел в глаза смерти, сбил немало фашистских стервятников, дослужился до генерала; у Николая Устиновича хорошая, заботливая жена, сын Артемка. В положительности героя не приходится сомневаться. И все же…

Через двадцать лет он оказался в тех местах, где некогда располагался аэродром, с которого производились боевые вылеты. Тогда-то молодой летчик приворожил красавицу Настю. Без него родилась дочь, которую назвала мать Надеждой. Встреча с прежней любовью, со взрослой дочерью, которая росла без отца, заставила его пунцово покраснеть. Но он быстро справился с волнением, и вот уже «укоризненно» говорит Анастасии Петровне:

«— Что же мы как чужие встретились…

— Ох, нет, Коля, — торопливо отозвалась она. — От прежнего ничего не осталось. Нелегко прошли те двадцать лет, да и поймешь ли ты…»

Поймет ли? В этом суть нравственного конфликта. «Почему же мы всегда забываем, что наши поступки, наши слова и составляют жизнь?.. Что-то не так сделал или вовсе не сделал, не то сказал или вовсе промолчал, когда надо сказать, — и вот вытянулась цепочка поступков, которая и есть жизнь», — рассуждает писатель. Его произведения менее всего просто отражают жизнь, они заставляют и размышлять, сопереживая с героями повестей и рассказов.

Михаил Исидорович не успел написать своей главной книга, о которой мечтал, — книги об Отечественной войне. Смерть настигла его 5 мая 1974 года на 66-м году жизни. Борясь с мучительным недугом, писатель, однако, настойчиво пробивался к волновавшей его теме. В 1973 году он опубликовал основанную на документальном материале повесть о Герое Советского Союза Григории Кагамлыке «Побеждают сильные духом». И опять-таки, рассказывая о подвиге героя, писатель решает и нравственные проблемы. Отношению к жизни Григория противопоставляется жизненная позиция труса Суковкина, предателя Плешакова. Нравственные проблемы занимают центральное место и в оставшемся в рукописи романе М. Козловского о Советской Армии, которая принесла немецкому народу свет новой жизни.

Не все, сделанное им, удовлетворяло самого М. Козловского. И в самом деле не все, что он написал, одинаково хорошо и ровно. Но стилистической отглаженности псевдохудожественных произведений, в которых есть все, кроме биения пульса жизни, кроме отточенности писательской позиции, читатель всегда предпочитал те книги, что позволяют вернее видеть и понимать жизнь, людей, самого себя. А лучшие произведения Михаила Козловского выполняют именно эту задачу.

Как человек и писатель он честно и благородно прошел дорогами жизни. И расстояние между двумя датами в его биографии — не прочерк. Всей своей жизнью, своими книгами он оставил добрый след на своей земле.

И. БАСКЕВИЧ.

ПОЗДНИЕ ВСХОДЫ

1

Степь притихла в зное и палящем свете. Она изнывала в раскаленном предгрозьем воздухе, — с полудня на закате лежала лилово-дымчатая туча с длинным серым шлейфом. Там изредка сверкали золотистые сполохи, слышалось далекое глухое ворчание. Поля сторожко ждали спасительной перемены: вот-вот туча нависнет над ними, ударит громом, хлынет стремительный ливень, сминая томящую духоту.

По узкой полевой дороге, заросшей в обочинах жесткой курчавой травой, между двух стен белесо-зеленой ржи пробиралась коричневая «Волга». Ее вел мужчина в голубоватой рубашке с расстегнутым воротом, чернобровый, с грязно-серым свинцом в коротко остриженных волосах. Крупные сильные руки с волосатыми кистями цепко легли на рулевое колесо. Рядом с ним сидел румяный, крепкий подросток лет двенадцати-тринадцати с таким же, как у мужчины, крутым росчерком бровей. Высунув руку в окно, он захватывал стебли ржи, пропуская в сжатой ладони сухо шуршащие легкие колосья.

Поднятая машиной пыль наискосок уплывала в удушливый зной полей и надолго повисала в воздухе. Поля раскинулись во все стороны, а рожь тесно подступила к дороге, будто сдвинулась, застилая горизонт; лишь в полукилометре, как островок в хлебном море, вымахал огромный дуб-одиночка, раскинувшись ханским шатром густой зелени.

— Теперь скоро, Артемка, — сказал мужчина. — Видишь тот дуб? Он служил нам ориентиром, по нему находили дорогу на аэродром. Жив еще старик… Где-то поблизости и капониры были, да их теперь наверняка и след простыл, — все затерялось во ржи.

— Мы будем там? — спросил мальчик.

— А как же, затем и едем. И блиндажи поищем, может, и сохранился какой.

На взгорке мужчина остановил «Волгу» и вместе с мальчиком вышел на дорогу. Перед ними обширно распахнулась залитая солнечным блеском равнина. Она была так велика и просторна, что казалось, лишь нежная сиреневая дымка над полями мешает разглядеть, а есть ли у нее края. По золотистым хлебам бродили неторопкие полосы света и тени от яркого солнца и плывущих по небу белоснежных, с синеватым подбоем облаков, и поля на миг темнели и вновь преображались в ликующем сиянии. Вдали чернела зубчатая каемка леса и над нею висела лиловая туча со своим дымчатым хвостам. В густую поросль прибрежных кустов и тростника вкрапились речные плесы, полыхая голубоватым пламенем. Чуть в стороне от реки вольно раскинулось большое село, — слитной зеленью окутало белые домики, темные аллеи двух улиц, водонапорную башню, шиферные кровли животноводческих построек.

Обняв рукой плечи мальчика, мужчина смотрел на равнину и, словно сверху, с самолета, видел ее от края до края и в то же время был тут же, в самом центре степи, среди ее пыльных дорог и парной духоты хлебов. Истомная, обволакивающая тишина застыла вокруг, только какой-то непонятный, еле улавливаемый звон отзывался в ушах, как будто звенел сам воздух. Рожь сухо пахла цветочной пыльцой и медвяным донником.

— Вот мы и у места, — сказал мужчина и широко повел рукой, точно отдавал мальчику всю необъятную равнину. — Приволья сколько, Артемка, а!..

Дорога еще некоторое время вела их словно по коридору, пока не кончилась рожь и не распахнулся простор осыпанной белой кашкой луговины перед селом. Широкая пыльная улица вобрала машину в себя, и в зелени садов и левад поплыли мимо дома, ново белея крейдой. Но та же полевая тишина и та же пустынность не оставили их и в селе. Лишь проехав десятка три домов, они увидели стайку ребятишек, которые расселись на бревнах под нещадно палящим солнцем. Мужчина притормозил.

— Придется обратиться к древнему путеводителю, — сказал он.

Открыв дверцу, он подозвал ребят. Они сорвались с бревен и нестройной кучкой, обгоняя друг друга, подбежали к машине.

Белоголовый, загорелый дочерна, худой и длинноногий мальчишка в синих трусиках спросил:

— Вам чего, дяденька?

— Скажи-ка, дружок, где живет Анастасия Беломестная?

Мальчишка вздернул плечи, бегло переглянулся с приятелями.

— Эх ты, цыганенок! Что же ты, не знаешь, что ли? — с нетерпением сказал мужчина. — Как же так! Неужто никто из вас не знает Анастасии Петровны? Ну-ка, живей, живей вспоминайте, пацанята.

Ребята молча глядели на него.

— У нее есть дочь Надя, — подсказал приезжий.

— Так то, может, тетя Настя? — спросил щупленький мальчишка с вострыми, и по-мышиному юркими глазками.

— Ну, пусть будет тетя Настя.

— Так тетя Настя во-он там живет, — заговорил длинноногий, показывая пальцем вдоль улицы. — Видите большую березу? Против дома с шиферной крышей? Там она и живет… А вы сами откуда, дяденька?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — засмеялся приезжий, захлопывая дверцу.

— Вот тебе, Артемка, еще один урок, — сказал он, когда машина тронулась. — Адреса имеют городские жители, а здесь все еще на деревню дедушке…

— Константину Макарычу, — весело подхватил мальчик.

— В том числе и Константину Макарычу… Но вот, кажется, тот самый дом.

Старая береза, опустив долу гибкие, тонкие ветви в темной сочной зелени, похожие на зеленые косы, испятнала тенью белую стену хаты. За почернелым щетинистым плетнем высоко поднялись желтые блюдца подсолнухов и пирамидки розовых и ярко-красных мальв. На трех недавно окрашенных окнах свежо белели занавески, хата выглядела чисто, задорно, как молодица в хороводе. Задрав кверху юные ветки, в садочке зеленели вишенки, и среди них на длинной жерди торчал голубой скворечник. Мужчина откинулся на сиденье и, не снимая рук с баранки, зажмурил глаза. Так он просидел минуту или больше, затем дернулся, как от укола, и отрывисто сказал:

— Вылезай, Артемка.

Шагах в десяти от машины уже стоял длинноногий мальчишка, тот самый, с каким мужчина только что беседовал. Цепочкой растянувшись по дороге, в поднятой машиной пыли к нему подбегали отставшие.

— А-а, вы уже здесь, — сказал приезжий и сурово опустил брови. — Ближе к машине не подходите, понятно? Я вас хорошо знаю, убытчики.

Мальчишки отошли подальше к плетню.

— Ну, пошли, — мужчина быстрым взглядом окинул окна, но ни одна занавеска не колыхнулась.

Звякнув щеколдой калитки, они зашли за плетень, пересекли дворик, поднялись на высокое крыльцо — впереди мужчина, за ним мальчик. На веревочном коврике возле двери, на самом солнцепеке, безмятежно растянувшись во весь рост, дремал рыжий кот. Приезжий слегка коснулся его носком, кот взвился и молнией метнулся за хату. Подмигнув мальчику, мужчина решительно толкнул дверь.

В горнице было светло и просторно. Оранжевые солнечные блики исполосовали недавно вымытый и выскобленный до желтизны пол, расползлись по белой стене. Почти никакой мебели не было в комнате, — между окнами к стене придвинут стол, покрытый узорной скатертью, возле него несколько стульев да к дальней стене приставлен обтянутый коричневой клеенкой диван с продолговатым зеркальцем в деревянной спинке. Зато и на подоконниках, и на полу стояли банки с цветами, такими свежими и пышными, что видно было, как им хорошо в этой светлой и чистой горнице. Рядом с диваном темная ситцевая занавеска прикрывала ход в другую половину за печью. Благостной тишиной, веселым и простым человеческим жильем веяло из каждого уголка.

Приезжий остановился на пороге, нерешительно кашлянул.

— Кто там? — спросил твердый и звучный женский голос, и тотчас же, откинув занавеску, в горницу легко и быстро вошла темноволосая и чернобровая пожилая женщина в розовой блузке, с открытыми выше локтей крупными красивыми руками, в синей шерстяной юбке, туго обтянувшей слегка выпуклый живот и крутые бедра. Она несколько мгновений растерянно, с каким-то изумленным светом в глазах смотрела на вошедшего и вдруг вскрикнула сдавленным голосом:

— Коленька! Ты?

Лицо приезжего сделалось отчаянно пунцовым, затем краска медленно сошла с него, только брови проступили еще резче. Он отодвинулся в сторону, чтобы женщина могла увидеть мальчика, и сказал глухо:

— Здравствуй, Ната… Как видишь, я не один. Вот мой сын Артемка.

Она лишь мельком взглянула на мальчика и снова перевела сияющие и широко открытые глаза на приезжего. Потом всплеснула руками и сразу прижала их к груди.

— Что же я, господи, совсем растерялась! Да вы проходите, Николай Устиныч. Не стойте на пороге, нехорошая примета.

Приезжий с сыном, обходя ее, прошли к дивану, и она, стоя посреди горницы, медленно поворачивалась вслед за ними с плотно прижатыми к груди руками.

— Ну вот, — как будто облегченно сказал Николай Устинович, усаживаясь. — Еду отдыхать на юг. Еду, понимаешь, без путевки, лишь бы время протянуть, и решил заглянуть к тебе посмотреть, как живешь. Надеюсь — не прогонишь… Двадцать лет не был я в этих местах.

— Двадцать лет, — как эхо, отозвалась она.

— Да ты что стоишь, Ната? Присядь, пожалуйста, поговорим, — сказал он.

Сложив руки на коленях, она присела на край стула, словно на минутку заскочила к соседке и не собиралась задерживаться. Николай Устинович, лишь для того чтобы не молчать, заговорил о том, что вовсе не узнал села, так изменилось оно с тех пор, как в последний раз он побывал в нем, — мало что осталось от прежнего. В селе полно новых домов под железом и шифером, прямо-таки коттеджи, а тогда два или три было под железом, не больше. Видно по всему, люди стали жить лучше, зажиточнее. И постройки в колхозе хорошие, из кирпича, раньше таких не было, он издали любовался ими.

— По-моему, ты прежде не здесь жила, — сказал он. — Или, может быть, я просто забыл.

— Нет, не забыли, не здесь, — ответила она.

— И ты одна живешь?

— Одна. Мама померла восемь лет назад.

— А Надя?

— Надежда замужем. — Она снова мельком взглянула на мальчика.

— Она уехала?

— Нет, она за нашего, сельского, вышла.

Артемка скромно сидел в углу дивана, переводя взгляд с отца на женщину, с недоумением слушал их бессвязный, неинтересный разговор. Кто она такая, эта тетка Настя или Ната, как называет ее отец? Чья она родия — отца или матери? Дома он никогда не слышал о ней. Почему отец говорит с этой тетей так, будто не знает, о чем еще надо спросить, или боится что-то услышать, расспрашивает о какой-то Наде, о которой он, Артемка, тоже никогда не слышал. Все это показалось ему странным и непонятным.

Непрочная ниточка разговора оборвалась.

— Что же я сижу, — вдруг поднялась Анастасия Петровна. — Гости приехали, а я… Вы же с дорога, и мальчик, видно, устал, кушать хочет.

— Ты не торопись, — поднялся и Николай Устинович. — Артемка, принеси, дружок, коричневый чемодан.

Когда мальчик вышел, Николай Устинович повернулся к Анастасии Петровне.

— Что же мы как чужие встретились, Ната, — укоризненно сказал он.

Она быстро и удивленно взглянула на него, хотела что-то сказать, но губы ее беспомощно дрогнули.

— Что ты, Ната! — Он схватил ее руку, чувствуя своей ладонью, как дрожат у нее пальцы. — Ты недовольна, что я приехал? Да?

— Я и сама не знаю, — потерянным голосом сказала она и глубоко, по-детски прерывисто вздохнула. — Так сразу, ты хотя бы известил меня.

Он смутился и отвел глаза.

— Ты понимаешь, все получилось неожиданно. Собрался на юг, захватил сына посмотреть море и уже в дороге надумал заехать к тебе. Знаешь, Ната, вспомнилось все прежнее, и так потянуло сюда…

— Подожди, не надо. — Она вырвала у него руку.

Анастасия Петровна через его плечо глянула в окно. За плетнем она увидела машину и в ее открытой дверце согнутую фигурку Артемки, — двигая лопатками, он вытаскивал большой чемодан. Поодаль за ним внимательно следили мальчишки. У калитки соседнего дома зазевалась на неожиданное происшествие старуха.

— Я ехал, и боялся: вдруг прогонишь меня, — доверительно сказал Николай Устинович.

— С какой это стати! — поспешно воскликнула она.

— Только подумать, сколько лет мы не виделись! Прошла вся жизнь, и твоя и моя, и так незаметно, будто вчерашний день, промелькнул — и все.

Он снова требовательно взял ее руку и слегка пожал шершавую ладонь.

— И рука твоя прежняя, будто вчера держал ее…

— Ох, нет, Коля, — торопливо отозвалась она. — От прежнего ничего не осталась, и не ищи лучше. Нелегко прошли те двадцать лет, оглядываться не хочется, да и поймешь ли ты. Сколько думок я передумала, сколько слез в одиночку выплакала, жизнь свою проклинала, — никто этого не видел, никто не знает. Да что теперь вспоминать, что жаловаться, прошлого все равно не воротишь.

Он ждал этого упрека и все же почувствовал, как в нем ворохнулась пронизывающая сердце жалость.

— Знаю, виноват перед тобой, безмерно виноват, — вдруг изменившимся голосам сказал он, испытывая острый стыд. — Я все-таки верил, что ты простишь. Но…

— Не говори ничего, — устало проговорила она. — Да и сын твой идет… Пусти руку.

2

К вечеру о приезде Николая Устиновича узнали многие в Рябой Ольхе, и те, кто еще помнил молодого летчика Червенцова, который квартировал когда-то в селе, пришли к Анастасии Петровне посмотреть, каким он стал, послушать, о чем расскажет.

Первым пришел Аверьян Харитонов, крепкий, бодрый старик с лимонно-желтой лысиной во весь череп. Он за руку поздоровался с Червенцовым и Артемкой, поздравил с приездом и уселся на табурете у открытого окна, почти негнущимися черными пальцами свернул толстую папиросу из махорки и задымил, гулко, как в бочку, прокашливаясь. Анастасия Петровна выглянула из кухоньки, укоризненно сказала:

— Поменьше дыми, Аверьян Романыч, в хате и так нечем дышать.

Харитонов повернул к ней голову.

— Обожди гомонить, Настасия, — оскалил он желтые зубы. — Мой табачок не во вред, духовит, вроде одеколона, так и шибает в нос.

И в самом деле, в горнице так сладко и густо запахло степными травами, что Николай Установим соблазнился и тоже закурил стариковского табаку.

Вскоре подошел еще один гость. Он прежде заглянул в кухоньку, пошептался о чем-то с Анастасией Петровной, улыбаясь вышел в горницу и сел против Червенцова, опираясь ладонями о колени широко расставленных ног. Его маленькие глазки любовно обежали Николая Устиновича.

— Смо́трите на меня и не припоминаете, а? — сказал он, поглаживая колени и выставив голый, с ребячьей ямкой подбородок. — Кто, мол, такой, с каких ветров. А ну-ка, припомните, я тогда бригадиром был…

— Да-да, что-то такое… — неуверенно ответил Червенцов, припоминая, что́ в прошлом могло связывать его с этим человеком, но ничего не отыскал в памяти.

— Ну как же! Вы еще трактор тогда наладили, а потом мы малость вспрыснули, с благополучным, так сказать, ремонтом, — с коротким смешком сказал гость. — Кичигин я, Василий Васильич. Припомнили?

— Да-да, — облегченно воскликнул Червенцов, хотя память вновь ничего не подсказала ему.

— С сынком, значит, припожаловали к нам. Истинно хорошее дело надумали. А надолго ли?

— Думаю погостить немного.

— Приятно слышать. Где же вы теперь обретаетесь?

— Все еще в армии, — ответил Червенцов.

— Полковник, верно?

— Нет, Василий Васильич, берите выше.

— Неужто генерала достигли?! — Кичигин вскочил со стула и обеими руками пожал руку Червенцова. — От души рад, дорогой Николай Устиныч, достойнейший вы человек… Рад, ей-богу, рад за вас.

Он повернулся к Харитонову и, кивнув головой на Николая Устиновича, сказал почтительно-ласковым голосом, словно Аверьян Романович и не представлял себе, кто такой Червенцов:

— Я хорошо помню, он всегда геройским был… Прямо-таки поднебесный орел.

Старик лукаво покосился на Кичигина и пустил в обе ноздри дым.

Но Червенцов уже не слушал Василия Васильевича, — он пристально, с лицом, скованным внутренним напряжением, смотрел в сени, где на пороге стояла молодая женщина в ярко-голубом платье, а за нею широкоплечий парень в военной фуражке с пятиугольником вылинявшего бархата на черном околыше.

Из кухоньки выглянула Анастасия Петровна.

— А-а, Надя пришла, — громко сказала она, оглядываясь на Червенцова.

Николай Устинович вздернул голову, будто его внезапно ужалило током, — так поразило лицо молодой женщины неуловимо-памятными и своеобразными чертами. Перед ним стояла Настя, та, прежняя, двадцатилетняя, ничуть не изменившаяся, точно время оказалось невластным над нею, не утратившая, а приумножившая свою красоту. И ему страшно было, что мать разительно повторялась в дочери.

Он поднялся с дивана, шагнул навстречу Наде, весь отвердевший и налитый непонятной тяжестью. Рукопожатие Нади показалось ему необыкновенно сильным для молодой женщины, при этом она с откровенной пытливостью заглянула ему в лицо своими ореховыми глазами с золотистыми искринками в глубине зрачков, и он отвел свой взгляд.

Артемка заметил, как отцова шея под расстегнутым воротником рубашки налилась темной кровью, и в лице уловил что-то виноватое, пристыженное. Ему даже сделалось немного обидно за отца, которого никогда не видел таким смущенным и растерянным, а тут на него что-то нашло, — он как-то неуклюже топтался посреди комнаты, и было непонятно, куда пропала его уверенность в себе и четкая неторопливость в движениях. Артемке невозможно стало смотреть на отца.

— Надя, пойди-ка сюда на минутку, — увлекла Анастасия Петровна дочь.

Червенцов не вернулся к Артемке, сел рядом со стариком и снова закурил, обволакиваясь табачным дымом как облачком. Что-то странное случилось с отцом, — только что курил стариковский табак и уже опять потянулся за своими папиросами. А ведь он дал слово курить пореже, не больше десяти папирос и день. Где же его обещание?

— Стальная броня? — указывая глазами на фуражку, спросил Николай Устинович парня, который пришел с Надей, догадываясь, что он ее муж. — Вижу, недавно из армии?

— Прошлой осенью, — коротко ответил тот.

— Ага, понимаю. А где служил?

— В Закавказье. — Парень снял фуражку и положил ее на подоконник.

В это время Кичигин хлопотливо отодвинул стол на середину горницы. Анастасия Петровна застелила его розовой хрустящей скатертью и принялась вместе с дочерью носить из кухоньки закуски и расставлять на столе. Сквозь кисею табачного дыма Николай Устинович, сам того не замечая, неотрывно следил за молодой женщиной. Она двигалась по комнате свободно и оживленно, вся ее легкая и стройная фигура, округлая белая шея, женственно полнеющая грудь дышали радостью бьющей через край жизни, сильной, властной, и Червенцов с жадностью замечал каждое ее движение.

— Милости прошу, — пригласила хозяйка к столу. — Не взыщите, что успела приготовить — покушайте.

— Вот и хорошо, что в одночасье, по-военному, — весело одобрил Кичигин и, ускользнув на кухоньку, вернулся с пузатой бутылью, поставил ее посреди стола. — Нашенской не погребуйте, Николай Устиныч, ей-богу, чистый коньяк.

Когда рассаживались за столом, Артемке не хватило места. Стали сдвигать стулья, усаживаться потеснее, и ему пришлось сесть не с отцом, а рядом с Василием Васильевичем, на углу стола. Кичигин обнял его за плечи, притиснул к себе осторожно сопротивляющегося мальчика.

— Садись, садись поближе, теснее, места хватит, — дружелюбно ворчал Кичигин. — Ишь, какой крепенький да сильный парнишечка. Вот погоди, вырастешь, летчиком заделаешься, а потом, как твой папаша, и генералом станешь. И мы на тебя порадуемся вместе с папашей.

— Ему там неудобно, пусть ко мне пересядет, — захлопотала Анастасия Петровна.

— Ничего, в тесноте, да не в обиде, правда, паренек? — мягко потаскивая Артемку, сказал Кичигин.

Николай Устинович и не взглянул на сына, будто забыл о его существовании. Пока ехали сюда, мальчик испытывал радостное и непривычное ему состояние общения с отцом, как со сверстником. В дороге они говорили обо всем: о войне и о том, почему у немцев не было партизан, о футбольной команде «Зенит» и о том, что Артемке лучше поступить в спортивную школу, чем в музыкальную, как хотела мама, — и во всем у отца с сыном было согласие. А теперь отец точно отодвигался от него все дальше и дальше, забывая о нем среди чужих людей, и Артемке сделалось беспокойно на душе. С внезапной обидой он исподлобья наблюдал за отцом, тем более что на мальчика никто уже не обращал внимания.

Смеясь и чокаясь так, что звон стоял над столом, гости пили за Николая Устиновича, за хозяйку, наперебой желали и ему и ей самого хорошего. С пузатой рюмкой в руке Анастасия Петровна горделиво кланялась, поворачивая ко всем смеющееся лицо, и щеки ее горели молодым жарким румянцем. Вдруг она выпрямилась, залучившимся взглядом посмотрела на Николая Устиновича и с бесшабашной удалью протянула рюмку через стол.

— Выпьем, Николай Устинович, выпьем с вами за… за бабье счастье, за мою радость, — вздохнув полной грудью, сказала она и неуверенно улыбнулась.

— Во-о, верно! Вот это люблю! За вас, милушки, — упоенно выкрикнул Аверьян Романович и, кулакам раздвинув на стороны усы, живо опрокинул в рот стопку.

Червенцов, улыбаясь вздрагивающими губами, протянул свою стопку, и Анастасия Петровна звучно ударила о нее рюмкой, выплескивая на пальцы водку.

Николай Устинович пил мало: пригубит стопку и отставит в сторону. Он часто взглядывал на сидевшую против него, по другой край стола, Надю и улавливал на себе ее настойчивый, с пытливой любопытинкой взгляд. Ей сейчас было почти столько же лет, сколько ее матери, когда он встретился с нею, и она была так же хороша, как и Настя в ту пору. В ней доверчиво и простодушно раскрывалась готовность к счастью и радости, и лицо было полно жизни и движения. Лишь ее нелюдимый сосед — Надин муж — чему-то хмурился, сводя брони в линейку, сумрачно и непонятно молчал, когда все веселились, и словно отодвигался от молодой жены. А беседа за столом становилась громче и громче, и голос Кичигина подавлял другие голоса.

— Рад за тебя, Настенька, дождалась ты награды жизни, — почти кричал Василий Васильевич. Он уже не заботился об Артемке и, вольно расположившись на своем месте, оттиснул мальчика на самый край стола и часто толкал отставленным локтем. — Не всякому это дано.

— Все сама Настюша, все сама. Я-то ее вот с каких лет помню, — отозвался Аверьян Романович, приподнимая руку над столом. — Она с малолетства старательная.

— Правильно, все сама. В рассуждении счастья сама кузнец своей жизни, — уверенно ораторствовал Василий Васильевич. — По прежним временам останься баба без мужика — каюк, самая разгоремычная судьба, хоть по кусочкам под окнами ходи. Ни тебе подмога, ни тебе совета, того и гляди, как бы кто не обидел. И нынче есть такие оголтелые, так бы и сжевал соседа, только смелости ему не хватает. А Настя не поддалась трудностям, всего сама достигла.

— Ты вроде сватать собрался, Василий Васильич, — все хвалишь, — засмеялась хозяйка.

— А как же не хвалить тебя! Смотри, какой дом отгрохала, дочь вырастила и замуж выдала. Каково это, а! Я и говорю, не всякому это дается… И сама еще ягодка.

— Уж ты скажешь! — Краска прихлынула к щекам Анастасии Петровны, однако, вспомнив о своих обязанностях хозяйки, она принялась угощать Червенцова. — А вы что же плохо кушаете, Николай Устиныч? Это он заговаривает вас, вы поменьше слушайте. Возьмите холодцу, яишенки отведайте.

— Ничего, ничего, — поспешно закивал головой Червенцов. — Ты не беспокойся.

Николай Устинович сам себе напоминал сейчас человека, которого как бы втиснули в узкий контейнер: куда ни повернись — теснота, плечи и локти натыкаются на стены, на острые углы. Близость Нади возвращала его к одной и той же мысли: как ошибся он, полагая, что все поглощено годами и ничто теперь не нарушит установившегося в его жизни равновесия. Он не был готов к встрече с Надей и почувствовал себя сбитым с толку, как только увидел ее, сделался встревоженным, пристыженным, и это угнетало его. Не таким представлялось ему первое знакомство с нею, но мать ничего не сделала, чтобы хотя бы на время оттянуть встречу, ведь он даже не успел сказать правду о цели своего приезда. Вот против него сидят мать и дочь, и любому стороннему человеку с одного взгляда приметно их родство. Только у матери с годами глаза посветлели, их желудевый оттенок перешел в светло-табачный, а у дочери глаза темные, как старый гречишный мед, в закатном свете они кажутся совершенно черными и чем-то напоминают Артемкины. И ничего странного в этом нет, — что-то должно быть и от него. Неужели никто не замечает этого? Николай Устинович взглянул на сына. Облокотившись на край стола, Артемка с безразличием чертил что-то пальцем на скатерти, не прислушиваясь к общему разговору. Вот он поднял голову, из-за спины Кичигина посмотрел на окна, беспечно и сладко зевнул. Нет, глаза у Артемки другие, но овал подбородка и надбровные дуги Нади были точь-в-точь повторены в мальчике. Даже удивительно, как природа из бесконечного множества сочетаний расчетливо подбирает родственные. За столом сидят брат и сестра, и никто, кроме него и Наты, никто не знает об этом. Вот бы подняться и сказать: смотрите, это же брат и сестра, разве вы не замечаете? Ну и переполох был бы!

Но Николай Устинович знал, что неспособен сделать этого, — он испытывал состояние человека, которому назойливо напоминают его вину. Делал это Василий Васильевич. Оказавшись за щедрым столом, не мог не отблагодарить хозяйку и, перегибаясь всем туловищем к Червенцову, почти вдохновенно рассказывал:

— Я, бывало, погляжу на нее, как она, сердечная, бьется, сердце кровью исходит. Мужика-то на фронте убили, осталась одна, а на руках мать-старушка да дитенок малый, и помочь некому. Легко ли! Иной раз скажу своей бабе: «Видишь, каково Настюшке достается, а не ломится: вот, мол, характер настойчивый». При таких обстоятельствах жизни другая женщина не то чтобы в свое положение войти, а махнет рукой — пропади ты все пропадом. А Настюшка все перемогла. Я вот про себя расскажу. Ну, не взяли меня на фронт по причине расстройства моего организма, но работать не ленюсь, норму завсегда выполняю, к водке приверженности нет. А вот такого дама, как Настюша, до нынешнего дня не поставил, так сказать, мешают ограничения по части разных материалов. Тут она превыше меня, мужика, оказалась. Значит, есть у нее талан на это самое. И опять-таки по обстоятельствам домашних условий, как она без мужика осталась, а хозяйство держит в исправности: корма там, скотина и прочее по дому, — и ведет себя аккуратно. Не зря наши партийцы секретарем выбрали, достойна, значит, тому…

Кичигин оказался презанятным говоруном, однако его словоохотливость начала досаждать Николаю Устиновичу: было в его разглагольствованиях нечто такое, что можно бы принять и за намек. Червенцов, не дослушав, отвернулся от него и поднял стопку:

— Ната, что слышу? Хочу выпить за твои успехи.

Она засмеялась.

— Василий Васильич, не сплетничай за столом, нехорошо.

— Настя, я, ей-богу, ничего. Поясняю насчет разных обстоятельств, — возразил Кичигин.

— Слышала, краешком уха слышала, — погрозила ему Анастасия Петровна. — Ну что ж, выпью и я за вас, Николай Устиныч… Налейте и мальчику, пусть и он за наше счастье выпьет, горьким за сладкое.

Все засмеялись, потянулись чокаться, только Надя, с рюмкой в руке, прислонившись к плечу мужа, что-то озабоченно шептала.

— Ну, а вы что же, Надя? — требовательно спросил Николай Устинович. — Ваш муженек чем-то недоволен, все хмурится, а?

— Ничего подобного! — торопливо ответила Надя.

— Ох, девка, девка! — негромко отозвалась мать. — Хочешь, скажу, почему твой Федор дуется?

— Не нужно, мама, рассержусь! — вскрикнула Надя, порываясь вскочить. Федор скупо улыбнулся:

— Пустяки все, внимания не обращайте.

Но и от улыбки лицо Федора не ожило, она не связалась с другими его чертами, а в угрюмо сведенных бровях по-прежнему гнездилась хмурь. «Ну и зятек у меня, — насмешливо подумал Николай Устинович. — Видать, тяжеловат характерцем».

Расходились поздно, и прежде всех исчез Аверьян Романович, за ним поднялся и Кичигин. Однако он не ушел, а отвел Николая Устиновича к окну и принялся что-то рассказывать приглушенным голосом. Надя помогла матери убрать со стола и тоже ушла с Федором. Василий же Васильевич все не покидал горницу, мешая хозяйке и гостям. Налитый сном, Артемка не дождался, когда отец закончит разговор, и подался в сарай, где на свежем сане было постелено ему и отцу.

Но вот наконец отец и Кичигин вышли на крыльцо и остановились. Словно провожая их, в доме помигал и потух свет. Артемка слышал, как Василий Васильевич рассказывает о каком-то голом срубе, просит навестить, чтобы самому убедиться в чем-то, и никак не мог вникнуть в ускользающий смысл слов Кичигина. Отец коротко отвечал: «Хорошо, что могу — сделаю». И снова бубнил голос Василия Васильевича, и отец отвечал уже нетерпеливо: «Но я же сказал».

Мальчик так и не дождался отца и уснул под дремотный шорох соломы на кровле.

3

Артемка проснулся на ворохе душистого сена. В широкую щель под крышей в сарай западал дымчатый луч, оранжевыми пятнами располагаясь на бревнах стены, до лица и рук доходило прохладное дуновение. С живым ощущением тишины и радостно сияющего утра он быстро сел на зашуршавшем под ним сене и потянулся к постели отца. Но его не было, лишь на смятой простыне, осыпанной сенной шелухой, осталась глубокая промятина.

Торопливо одевшись, Артемка вышел из сарая и невольно зажмурился: таким нестерпимым по яркости, лучистым, насквозь пронизанным голубизной показалось ему утре. Солнце уже высоко поднялось в небе, и кружевная тень березы, свернувшись, лежала подле крыльца. Глянцево-траурный петух со сбившейся набок кровавой коронкой на темени черным изваянием застыл на колодезном срубе. Внизу, под срубам, в пыльной ямке беззаботно купалась пестроцветная курица. Она совершенно забыла о своих голенастых, теряющих желтый пух цыплятах, которые неумолкаюшими тонкими голосами перекликались в седом от пыли бурьяне у плетня. В прохладе картофельной ботвы спал давешний рыжий кот. Чем-то озабоченные воробьи то ныряли под кровлю дома, где у них были гнезда, то выпархивали во двор и с шелестящим шумом сыпались на кусты смородины.

Артемка внимательно оглядел непривычный ему крестьянский дворик и направился к дому. Вдруг чей-то голос окликнул его.

У плетня, возле перелаза в соседний двор, стоял вчерашний длинноногий мальчишка, с большими руками, со скуластым решительным лицом. От загара, от ветра у него золотистой чешуей шелушились щеки и нос и по всему лицу были рассыпаны бледно-лиловые пятна.

— Подойди-ка сюда, не бойсь, — сказал мальчишка, глядя исподлобья глубоко запавшими, остро блестящими глазами.

— А я и не думал бояться, — удивленно отозвался Артемка и, подойдя к плетню, положил руку на его гребень.

Мальчишка стоял задорно, чуть боком к Артемке, подняв голову и раздвинув угловатые плечи в зеленой майке, словно приготовился к схватке.

— Тетка Настя тебе родня? — спросил он.

— Не знаю, а что?

— Так. Она сказала, завтрак на столе в кухне под полотенцем.

— А я и есть не хочу. Спасибо.

Постояли молча. Незнакомый мальчишка согнул выдавшуюся из плетня корявую хворостинку, с треском сломал ее и, сдирая сухую кожуру, спросил:

— Правда, твой отец генерал?

— Правда.

— А ты не брешешь?

— Зачем мне врать?

— А почему он не в генеральской форме?

Странный мальчик удивил Артемку. Что ему нужно? Почему он так требовательно расспрашивает? Пожав плечами, Артемка покровительственно ответил:

— Ведь он не на службе, в отпуске.

— Я так и подумал, — грубовато-уверенно сказал мальчишка и, тряхнув коротким выцветшим чубом, предложил: — Айда со мной на речку, хочешь? Отца твоего все равно нет, он куда-то с теткой Настей ушел.

— Пойдем, — согласился Артемка, удивляясь все более и более.

Широким прогоном для скота, кочковатым и затененным дуплистыми и густолистыми ракитами, мальчики вышли на просторный луг. За ним, у реки, бесконечной лентой растянулась непролазная заросль тальника и ольхи. Луг пестро цвел: среди угрюмо-серых кустов конского щавеля и растопыренных метелок молочая точно чья-то щедрая рука разбросала в густой траве белые и красные кашки, одуванчики, желтые соцветия донника и множество разнообразных цветов, — Артемка и названия их не знал.

— Вот хорошо-то! — изумленно оглядел Артемка и цветущий луг, и синюю, просторно раздвинувшуюся небесную даль с белыми флотилиями облаков.

— Ого! Тут такие кузнецы водятся — с палец. Первая наживка на голавля, — сказал мальчишка. — Ты только в траву далеко не заходи, там гадюки.

Артемка с опаской поглядел под ноги, на траву, густую и высокую, и стал старательно ступать посреди тропки.

На песчаной кромке берега, между зарослями тальника, они разделись. Когда мальчишка окинул майку и штаны и остался в одних застиранных синих трусиках, он будто сразу вытянулся ростом и раздался в плечах. Его жилистое тело с мальчишески сухими мускулистыми руками насквозь прокалило солнце, весь он был черен и рядом с нежно-розовым Артемкой напоминал цыганенка. На правой руке, чуть пониже плеча, синел татуированный якорек — восхитительный символ увлекательных странствий и мужества — и под ним оплетенные узелком буквы «Д» и «Г».

— Что это у тебя? — спросил Артемка с невольной завистью, уж ему-то отец ни за что не позволил бы подобную роскошь.

— Это? — Мальчишка покосился на свое плечо и равнодушно ответил: — Так, ребята баловались и накололи мне — «Данилов Генка», — и вдруг глаза его задорно блеснули. — А ну, махнем на тот бок!

Разбежавшись по песку, он мелькнул в воздухе своим смуглым гибким телом и колом вошел в воду. Артемка следом вбежал в реку и, расталкивая грудью напористый прохладный вал, поплыл к камышам на противоположный берег. Генка вынырнул далеко впереди, снова пырнул, и внезапно голова его очутилась рядом с Артемкиной.

— Если захочу, до того бока донырну, — хрипло сказал он, шумно отфыркиваясь и хватая ртом воздух. — Лучше меня никто из наших ребят не ныряет. Давай наперегонки, кто скорее доплывет до камышей.

Но куда было Артемке угнаться за Генкой, который все лето дневал и ночевал на реке, нырял и плавал, как лягушонок. Выпрыгивая из воды почти по пояс и взблескивая смуглыми плечами, Генка рывками уплывал все дальше и дальше к камышовой гривке берега. Артемка только перебивал срединную струю, а он уже ворочался среди холодных и скользких подводных стеблей кувшинок, оглядываясь назад. В другой раз Генка насмешливо поиздевался бы над своим неудачливым и нерасторопным соперником, но городской мальчик был гость, хотя и не его, а тетки Насти, и он участливо следил, как тот, задирая подбородок и закатывая глаза, из последних сил суматошно колотит по воде руками и ногами.

— А ты тоже здоров плавать, — великодушно сказал он, когда Артемка, отплевываясь и тяжело дыша, стал цепляться за камыши.

Накупавшись, ребята развалились на горячем песке. После вторжения мальчишек река успокоилась, отраженные облака вновь поплыли по ней туманными пятнами, только на середине, где струя была сильнее, серебристо играла рябь. Подперев ладонями голову, Генка сосредоточенно рассматривал что-то перед собой на песке, и его рябое от множества солнечных ожогов лицо сделалось серьезным, точно он переставлял в уме замысловатые ходы шахматной задачки. Потом он повернулся к Артемке и неожиданно спросил:

— Слушай, ты видел хоть одного космонавта?

— Видел, а что? — Артемка набрал горсть песку и принялся тонкой струйкой цедить его на свои мокрые колени.

— Нет, не в кино, не на портрете, а на самом деле. Ну вот как я тебя.

— Ну, видел.

— Рассказывай!

— Вот странный ты, право! Ничему не веришь. — Артемка перевернулся на живот и подставил солнцу спину. — Ты спросил — я ответил. Почему я должен врать? К нам в школу приезжал Герман Титов. У меня даже портрет есть с его подписью. Я бы показал, да он дома остался.

— А что он написал?

— Да так, вообще. «Учись отлично», — вот и все.

— Ух, тебе здорово повезло! — сказал Генка да вздохом. — А я писал Гагарину, ждал-ждал, а он ни слова не ответил. Может, письмо затерялось где, я просто на Москву написал, его почта знает.

— Что же ты писал?

— Так, про разное, — Генка одним гибким движением сел и обхватил колени руками. — У нас в шкоде кружок астрономов есть, Иван Павлыч, учитель, занимается с нами. Я второй год в кружок хожу и, знаешь, какую хочешь звезду покажу. Иван Павлыч даже удивляется, чудно так говорит, ты, Данилов, астрономом родился, хоть сейчас за среднюю школу экзамен можешь сдать, ей-богу, не вру, не веришь — у наших ребят спроси. Вот я и написал Гагарину, хотел узнать, какие науки мне выучить. Неужто адреса его в Москве не знают и не передали письмо?

— Ты еще напиши, а я через отца передам.

— А ты не задаешься? Он знает Гагарина? — напористо спросил Генка.

— Конечно, знает! И Поповича, и Титова, отец в авиации же служит.

— Вот здорово! Я, ей-богу, еще напишу, если ты вправду передашь, — недоверчиво сказал Генка. — А я тебе, знаешь, такие места для рыбалки покажу — век помнить будешь. Никто не знает, только я. Когда ни придешь, всегда с рыбой будешь. Ты долго тут проживешь?

— Не знаю, как отец.

— А ты просись, чтоб подольше. Мы с тобой на рыбалку сходим, а начнут луг косить, на конные грабли запросимся или еще лучше — на трактор. Знаешь, как хорошо! В прошлое лето я на копнителе работал — ничего, дело нехитрое, пыльно только, хоть маску надевай… Ты погоди минутку, я что-то принесу.

Генка вскочил и сразу же бросился в тальник, лишь спутанные прутья зашатались и на их вершинах испуганно залопотала листва. Наконец она стихла, и Генка пропал в зарослях.

Прошло минут десять, а может быть, и больше, и вот тальники снова зашевелились, начали расступаться, но уже ближе к воде, и Генка с обломком какого-то грязно-каштанового сука на плече вылез на берег.

— Во-о! — с торжеством сказал он и бережно положил перед Артемкой большой корявый сук с присохшими комьями земли. — Посмотри-ка!

Артемка с недоумением приподнял тяжелый обломок.

— Что это?

— Посмотри получше, может, догадаешься.

Артемка внимательно рассмотрел каждую выбоину на обломке, но не мог понять, что приволок Генка. Темный, странно слоистый сук не был похож на кусок дерева, — тверд, словно камень, тяжко оттягивал руки.

— Ну? — нетерпеливо спросил Генка, сияя рыжими глазами. — Не догадываешься? Эх ты! Да бивень мамонта, приглядись. Не веришь? Ты посмотри, это же кость, и такая крепкая, ничем не укулупнешь.

— Где ты взял?

— Нашел в овраге, неподалеку отсюда. Весной вода подмыла край оврага, он и обвалился. Иду как-то мимо, смотрю, торчит что-то из земли, как корень все равно, только очень толстый. Я поначалу и не подумал про бивень, только потом догадался. Хотел в школу отнести, да наша биологичка в отпуск уехала, я и спрятал до занятий… Бери его, Артемка, привезешь в школу — вот удивятся.

— А как же ты?

— Еще найду себе. Там, может, целый мамонт в земле лежит.

— А знаешь, очень здорово, что ты нашел эту вещь. — Артемка восторженно посмотрел на Генку. — Представь себе, тысячу-тысячу лет назад здесь ходили мамонты, и люди охотились на них. Может быть, они и убили, а ты нашел бивень. Ты не смейся, разве не могло так быть! Знаешь, какими смелыми были первобытные люди? Я читал про них одну интересную книжку. Они выкопают огромную яму, прикроют ветками, а мамонт и ввалится в нее. Они тогда камнями, камнями его!.. Тогда все было как теперь, и река эта же, только деревья не такие росли, а какие-нибудь папоротники, высокие-превысокие…

— Нет, река не такая, — возразил Генка. — Биологичка говорила, раньше река шире нынешней была, может, как Волга, а то и больше. Ты видишь за садом обрыв? Где столб телеграфный? Там, говорит она, прежний берег был, а другой за селом. Вот какая широкая, километра четыре будет.

Мальчики огляделись вокруг, как будто и река, и заросли тальника и ольхи, и крутой склон с желтым обнажением глин, и лесок по обоим берегам сразу неузнаваемо и таинственно изменились, скрывая за собой что-то другое, незнакомое, а не то, что видели они. Вдруг из-за тех кустов ольхи на противоположном берегу выйдет заросший волосами человек в шкурах на голом теле, с увесистой дубиной или каменным топором в руке и маленькими зверино-зоркими глазами из-под лохматых бровей посмотрит на мальчиков. Вот это да! Ледяным холодом дунуло у них между лопаток. Движение времени сразу сделалось заметным, словно тысячи лет неслышно прошелестели сейчас над их головами с тех далеких времен, когда здесь бродил хозяин бивня, до того часа, как они пришли на берег.

Потом, ребята снова купались, но Артемку не покидало ощущение двойственности окружающего мира, и темная глубина реки казалась пугающе таинственной. Купание уже не доставляло прежнего удовольствия. Артемка первым вышел из воды и стал одеваться. Генка еще барахтался возле берега, как большая рыба на мелководье, нагоняя волну на песок.

— Погоди! — крикнул он и еще раз окунулся так, чтобы волосы сами собой легли со лба на затылок.

На берегу Генка выжал трусики и, прыгая на одной ноге со склоненной набок головой, быстро пропел:

— Братец Филимон, забери-ка воду вон.

— Ты чего это? — засмеялся Артемка.

— А вода в уши набралась, — серьезно объяснил Генка.

Когда вышли из зарослей тальника, Генка своими острыми глазами увидел отца Артемии. Он и Анастасия Петровна далеко от мальчишек пересекали луг, направляясь к селу.

— Гляди, твой отец, — сказал Генка.

— Э-эй! — пронзительно закричал Артемка. — Эй!

Николай Устинович и Анастасия Петровна остановились, и мальчики по высокой траве побежали к ним через луг.

4

— Ты зачем забрался сюда? — спросил Николай Устинович подбежавшего сына.

— А мы купались, — макнул рукой Артемка в сторону реки. — Ты посмотри, что Генка нашел. Честное пионерское, ну, никогда-никогда не догадаешься.

— Ты уже и друзьями обзавелся, — Николай Устинович привлек за плечи сына и ласково взъерошил сырые волосы на его затылке.

— Нет, ты в самом деле узнай — что за вещь, — говорил Артемка, поворачиваясь к Генке, который не спеша подходил с бивнем на плече.

— Нашли какое-то полено и радуетесь, — весело сказал Николай Устинович.

— А вот и не угадал, вот и не угадал! — закричал Артемка. — Это вовсе не полено, а бивень мамонта.

Николай Устинович с недоверием потрогал костяной обломок и подмигнул Анастасии Петровне. Скрыв лицо за огромной охапкой цветов, она, как из-за куста, пристально наблюдала за мальчиком и Червенцовым.

— Зачем тебе эта штука? — недоуменно спросил Николай Устинович.

— Как же ты не понимаешь! Это такая находка!

— Ну, где мне понять, я необразованный. — Он похлопал сына по плечу. — Пойдем-ка лучше с нами.

— А ты куда?

Не отвечая, Николай Устинович взял под руку Анастасию Петровну, и они пошли впереди мальчиков.

— А я знаю, куда они идут, — спустя немного времени сказал Генка. — На погост.

— Какой погост?

— Ну, кладбище, не знаешь?

Они пересекли луг и вышли на взгорок, где за невысоким земляным валом обосновались надмогильные деревянные кресты и красные башенки со звездами наверху. Но башенок было мало; черные, кое-где покосившиеся кресты гуще облепили косогор. Погост притулился у крутого заросшего оврага, его склоны кудрявились молодой порослью березок и осин. Одинокие, обглоданные телятами и козами кусты, разбросанные между репейников, лебеды и осевших могильных бугров, казалось, собрались, сбежать в овраг, к своим соплеменникам, но остановились в испуге, увидав подходивших людей. Взгорок обособился своим строгим унынием среди раздолья полей, буйно цветущего луга и зеленых волн молодого леска в овраге. При входе на погост, у запущенной въезжей дороги, кусты разрослись пышнее, своевольной зарослью окружая высокий белый обелиск за деревянной отрадой.

Николай Устинович первым поднялся к обелиску и, сняв шляпу, остановился перед могилой, сплошь усыпанной почернелыми и засохшими цветами. Анастасия Петровна и мальчики стали поодаль.

В каменное тело обелиска была вделана железная пластинка с выпуклой надписью:

Гвардии лейтенант

Алексей Леонидович Бережной

(1920—1943)

Вечная слава герою-соколу,

павшему в боях за свободу, честь

и независимость Родины!

А чуть пониже, в рамке под стеклом, в венке из лиловых бессмертников, на пожелтевшем листке бумаги можно было разобрать стихи:

Лишь тот надолго памяти достоин,

Кто жизнь прожил, лишений не страшась,

Кто шел вперед, как труженик и воин,

И грудью встретил свой последний час.

Лешка! Дружище! Вот я и пришел к тебе через двадцать лет. Помнишь ли то лето, последнее твое лето? Помнишь, как мы лежали под плоскостью моего самолета и ты сказал: «Кончится война, сниму я погоны и уйду в гражданские летчики. Небо будет чистым, мирным, летай, нынче здесь, а завтра там». Не ты, а твои друзья водят самолеты по воздушным трассам страны, не ты, а они встречают рассвет в Москве и провожают закат в Хабаровске. Через двадцать лет я пришел сказать: мы не забыли тебя, Лешка, ты всегда среди нас, всегда вместе с нами, и, когда твои однополчане собираются за столом, они умолкают, вспоминая тебя. Вечная память, друг!

…А помнишь, как случилось это?

На раннем рассвете, почти в полных сумерках, полк подняли по боевой тревоге. Разбрызгивая сапогами холодную росу, летчики бежали к своим самолетам. В белесом свете на широком темном поле аэродрома за туманной дымкой люди и самолеты вырисовывались смуро и смутно. А высоко в небе над ними катился страшный нарастающий рев, словно сам воздух грохотал тяжко и гулко.

В этот ранний июньский рассвет немецкие воздушные эскадрильи с нескольких сторон ринулись на прифронтовую железнодорожную станцию в самом центре России. Как сердце принимает в себя кровь и ритмичными толчками разгоняет ее по кровеносной системе, так и станция с ее людьми — машинистами, кочегарами, составителями поездов, дежурными, сцепщиками, стрелочниками, деповскими рабочими, мужчинами и женщинами, пожилыми и молодыми — принимала составы с военной техникой, боеприпасами, снаряжением, горючим, продовольствием и людским пополнением и питала тела двух фронтов, широкой дугой прикрывших древний русский город. Это был так называемый «звездный налет». Волны «юнкерсов» и «хейнкелей», «мессершмиттов» и «фоккеров», сотни самолетов с паучьими крестами на бортах и крыльях с запада, севера и юга шли на большой высоте к одному центру, к железнодорожному узлу с его частой стальной сетью рельсов, вагонами, паровозами, пакгаузами, депо, мастерскими, шли по расчерченным на картах курсам, чтобы одним ударом остановить ни на секунду не затихающее сердце двух фронтов.

Капитан Червенцов, прижав локти к бокам, бежал по широкому полю аэродрома и чуть позади себя слышал быстрый топоток Алешки Бережного. «И тут держится как ведомый», — подумал он, невольно примечая, что Бережной не отстает и не обгоняет его, хотя был легок на бегу.

Как всегда при внезапной тревоге, Червенцов испытывал то напряжение ума и тела, которое любил в себе, когда все, что ни делал, происходило как бы само по себе, помимо его воли и сознания, и только потом, после того как внезапность забывалась, он не переставал убеждаться, что ни в чем не совершил ошибки, настолько осмысленны и расчетливы были все его действия. Словно кто-то заботливо управлял им все это время. Капитан верил в свою удачливую звезду и знал, что свет ее не померкнет никогда. Остановившись у своего «яка» и с присвистом дыша, он быстрым взглядом окинул самолеты девятки. Во всем был порядок. Механики, раньше оказавшиеся у самолетов, помогали летчикам занять места в кабинах.

Едва капитан успел осмотреть приборы, как в стороне блиндажа командира полка взвилась вверх красная ракета: сигнал к вылету. Червенцов снова оглядел свою девятку и надвинул козырек фонаря.

Придавленная сумеречной тенью, внизу лежала еще не пробудившаяся земля. А здесь, в поднебесной высоте, уже прояснилось, и над горизонтом начал вытягиваться красный поясок, растекаясь все шире и шире и окаймляя край степи; мутная дымка на востоке и поголубевшее небо все больше окрашивались розовым светом. Истребители летели где-то на грани ночи и дня, и рев их моторов, казалось, разрывал зыбкую полумглу. Под ними расстилалась невидимая в рассветном тумане земля с молодой зеленью хлебов и трав, с березовыми, и дубовыми островками, с зеркально чистой гладью степных рек, с россыпью белых хат среди садов, и ее живое дыхание доходило до них. Буйная июньская зелень уже затягивала ее раны, но если бы летчики могли видеть с той высоты, на которой летели, они увидели бы и черные остовы труб сожженных домов, и развалины школ, и обугленные деревья с робкой листвой, неуверенной в возрождении жизни, и братские могилы сыновей этой земли. Политая их кровью, она стала еще дороже, еще роднее, потому что не может быть равнодушным сын к страданиям и горю своей матери.

Но ни Червенцов, ни кто-либо из летчиков его девятки не думали и не могли думать об этом. Все помыслы их, вся сила их духа, все их желания были собраны в тугой комок и направлены на то, чтобы перехватить в небе стервятников и защитить сонный город с огромным железнодорожным узлом на его окраине.

Впереди себя и метров на девятьсот ниже Червенцов увидел немецкие самолеты. Их было много, сомкнутым строем, точно серые тени, выползали из белесых облачков длинные тела «хейнкелей». Обгоняя их, над облаками кружили истребители сопровождения. Решение пришло внезапно: вклиниться между бомбардировщиками, разорвать их цепь, пока ни «мессеры», ни «хейнкели» не видят их против медленно вырастающего над горизонтом раскаленного ядра солнца.

Червенцов качнул плоскостями, приглашай других летчиков следовать за ним, и ринулся к голове строя «хейнкелей». Как бы обрадованный, его самолет издал грозный и торжествующий рев, точно ястребок сам был живым существом и неудержимо рвался в схватку.

Удар был внезапен, немцы растерялись, и головная машина, как будто наткнувшись в воздухе на невидимое препятствие, стала сворачивать с курса. Перед Червенцовым стремительно выросло сизо-желтое, как брюхо гадюки, длинное туловище самолета, на мгновение он увидел обращенное к нему лицо летчика с судорожно раскрытым ртом и сразу же дал короткую очередь из пушек. И тотчас же бомбардировщик клюнул носом, отвалил в сторону и, неловко припадая на крыло, устремился к земле, а за ним потянулась плотная полоса черного дыма. Самолеты девятки стремглав, подобно молниям, проносились среди расползавшихся по небу «хейнкелей», и все воздушное пространство наполнил рев моторов своих и чужих.

Истребители сопровождения не успели прийти на поддержку бомбардировщиков: их связала другая девятка полка. «Хейнкели» поодиночке уходили назад, сбрасывая груз бомб. На земле в разных местах высоко поднялись косматые столбы дыма.

…Это был трудный дань. Уставший после четырех вылетов, Червенцов, раскинув руки, лежал на траве под плоскостью своего самолета, подле него валялся сброшенный с головы шлем. От земли, словно от печки, наносило сухим жаром. У самолетов суетились механики, радисты, оружейники, что-то высматривали, выстукивали, спешно заправляли бензином, — готовили ястребки к новому вылету. Капитан, хмурясь, переводил взгляд с синего, затянутого дымчатыми облачками неба на ближний лесок, листва на деревьях представлялась ему нестерпимо яркой, слепящей глаза. Медленным шагом подошел Бережной и опустился рядом, странно, как-то неловко сгибая колени. Сорвал травинку и принялся обкусывать ее оскаленными зубами, оплевывая остинки.

— Что, Алеша? Выдохся? — спросил капитан.

Бережной приподнял плечи.

— Нет, ничего. Искупаться бы сейчас в речке.

— Недурно, — засмеялся капитан, представляя себе, как выглядели бы они, если б команда «В воздух!» застала их купающимися. — У меня голова распухла от шума, вот бы вздремнуть где-либо под кустиками так минуток сто двадцать.

Недалеко от них техники опробовали мотор самолета, и он, бешено сверкая лопастями винта, с ревом теребил траву воздушными вихрями.

— Ничего так не хочется сейчас, как тишины, самой обыкновенной, знаешь, какая бывает в лесу, — сказал Бережной после долгого молчания. — Кончится война, мы и тогда будем радоваться тишине, ведь черт знает какими усилиями достается каждый день… Подамся я тогда в гражданский флот. Милое дело, воздушный извозчик! Лети на Дальний или на Кавказ, в небе тишина, чисто, никаких фрицев, ты да облака. И лети себе спокойно, нынче здесь, а завтра там…

— Куда хватил! — насмешливо отозвался Червенцов. — Лирическое чириканье после двух сбитых фрицев. Ты закрепи на своих пушках незабудки или какие-нибудь ромашки, пусть фрицы полюбуются твоим мирным характером.

— Я не шучу, Николай. В самом деле, и я, и ты, и все мы — самые обыкновенные люди, дай нам в руки какое-нибудь хорошее дело, понимаешь, по душе, и больше ничего не нужно. Ну, еще друзья и хорошая жена. Не так разве?.. Очень хочется простой мирной работы.

— Слушай, мирный обыватель, — сказал капитан, усмехнувшись. — Я где-то читал, как один наш летчик еще в прошлую войну, сбив в воздушном бою немца, слетал потом на его могилу и сбросил венок. Рыцарский жест, понимаешь… Сколько таких венков тебе пришлось бы возить, а?

— Не говори глупостей, тут не до венков.

— Ох, не верю я в тишину, Алеша. — Червенцов повернулся на бок, подпер голову рукой. — Тишина — это, брат, понятие относительное, не будет ее никогда. Всегда найдется сволота, что за чужим тянется, так что, дружище, мы и после войны потаскаем погоны за милую душу. Если, конечно, уцелеем с тобой в этой свалке. Хочешь на спор?

— Ну и что ж, нужно будет — потаскаю, — подумав, жестко ответил Бережной. — Но я с тобой не согласен, Николай. Что-то люди придумают, война их научит. Сколько мы крови пролили, сколько мук перенесли, разве это не учтется? И не мы одни. Неужели люди не заслужили покоя! Да не смотри на меня такими глазами!

— А кто учитывать будет? Ты не задавал себе такого вопроса? Да и захочешь ли ты покоя?

Темно-рыжий и мохнатый шмель, брунжа, как расстроенная басовая струна, подлетел к ногам Бережного, нацелился присесть на белый цветок кашки. Алексей ударил его стебельком, шмель перевернулся, упал на спину, с сердитым жужжанием выполз из спутанной травы и низко полетел над землей. Провожая его взглядам, лейтенант сказал задумчиво:

— А впрочем, до конца войны нужно еще дожить.

— Ты что-то раскис нынче, Алешка, — проговорил Червенцов и вдруг крикнул, вскакивая на ноги: — А ну, извозчик, к самолету!

Над аэродромом, рассыпаясь красными искрами, взлетала ракета…

На этот раз немецкие истребители перехватили девятку Червенцова прежде, чем она сблизилась с новой волной бомбардировщиков. День для немцев выдался неудачный, лишь часть «юнкерсов» и «хейнкелей» смогла появиться над железнодорожным узлом, но еще больше самолетов было сбито и повреждено. И все же, надеясь на что-то, на какой-то случайный козырь, немецкое командование с непонятным упорством посылало все новые и новые эскадрильи на город. Уже в первые минуты боя Червенцов, вопреки своим правилам, погорячился и, словно молодой, неопытный летчик, открыл огонь по избранному им немцу раньше, чем было нужно, и промазал. Но немец еще раньше испуганно отвильнул от ястребка.

Сделав крутой вираж, Червенцов погнался за ним. В этой скоропалительной свалке было трудно уследить за тем, что происходило вокруг: свои и чужие истребители, казалось, спутались в огромный, катящийся по небу клубок. Уже настигая немца, капитан увидел, как мимо промчался самолет Бережного и тотчас же к его хвосту пристроился «мессер» и обстрелял сзади. И тут же, на параллельном курсе, появился второй, и оба они навалились на Лешку.

С близкого расстояния Червенцов дал наконец удачную очередь из пушек по преследуемому «мессеру», и тот начал падать, а летчик комком вывалился из него, и над ним вспыхнул розовый купол парашюта. И тут капитан увидел, как, объятый дымом и пламенем, ястребок Бережного, беспомощно переваливаясь через крыло, стремительно несется к земле и два немецких истребителя, набирая высоту, уходят от него.

А ястребок падал и падал и, вдруг склонив нос вниз, камнем ринулся к земле…

Алешу Бережного только вечером привезли в полк, и носилки с ним поставили на опушке березового леска. Он лежал прямой и строгий, рукав комбинезона разорван на плече, и в прореху проглядывало оголенное тело, нога была как-то странно подвернута вовнутрь носком. Оранжевые лучи вечереющего солнца, пробиваясь сквозь частую сеть листвы, испятнали тело лейтенанта. Безвольно раскинутые кисти рук и лицо с лиловой царапиной у виска пугали страшной желтизной. Всегда такие задорные, с озорным блеском, Лешкины глаза были плотно прижаты веками, будто он зажмурился от яркого света. В первый момент Червенцову почудилось, что на носилках лежит не Лешка, а кто-то другой, до странности похожий на Лешку, но тяжкий, грузный, вдавленный всем своим телом в полотно носилок. Глядя на мертвые руки, покорно положенные вдоль туловища, он чуть не застонал от невыносимой боли, которая сжала сердце так, что было трудно дышать. Боль все накапливалась, и теснее и теснее становилось в груди.

Усталые, совершенно обессилевшие после пяти вылетов, летчики молча подходили к носилкам, сняв шлемы, недвижно стояли над Алешей и так же молча отходили к самолетам. Вечерело, со степи потянуло сухим теплом разогретых трав и тревожным запахом бензина и гари, но немцы могли еще повторить налет, и весь полк находился в боевой готовности.

Опустив голову со спутанными волосами, Червенцов застыл у носилок и как-то вниз и вкось смотрел на Бережного суровыми и неподвижными глазами и напоминал большую, угрюмо нахохлившуюся птицу.

— Леша, дружище мой!

Подошел замполит полка, положил руку на плечо капитана.

— Будет, Николай, — как-то по-домашнему сказал он. — Иди отдохни, нынче тяжелый день.

Червенцов грузно откачнулся от носилок и пошел к своему самолету, шатаясь и волоча ноги с великой усталостью. Отойдя несколько шагов, он повернулся к замполиту и, скрипнув зубами, глухо выговорил:

— В бога, в чертово колесо… Это я виноват, майор… Проворонил я Лешку…

— А ну не психуй! — внушительно приказал замполит…

Сняв шляпу, Николай Устинович стоял у могилы, по углам больших губ пролегли резкие складки, точно две глубокие борозды. Анастасия Петровна, двигаясь легко и бесшумно, разложила на могиле цветы, пучок васильков заложила за рамку, выбросила за ограду истлевший венок. Несколько минут она молча постояла рядом с Червенцовым, — оба высокие, постаревшие, вспоминая того, третьего, что лежал перед ними в закаменевшей земле.

— Надюшка сделала, — сказала она, показывая глазами на рамку. — Девчушкой бегала сюда, цветы носила, да и теперь наведывается…

Он молчал.

— Вместе с девчатами и сирень посадила, и оградку выкрасила. Видишь, как хорошо тут… будто за родной могилкой ухаживает.

Артемке, стоявшему поначалу очень прямо и недвижно, как в почетном карауле, стало понемногу казаться, что отец слишком долго остается у обелиска. Мальчик несколько роз прочитал надпись, потом принялся рассматривать кресты поодаль, это занятие наскучило ему, и, решившись, он подошел и тронул отца за руку.

— Папа, мы надолго приехали сюда? — спросил он.

Николай Устинович как-то чересчур пристально, будто не узнавая, посмотрел на сына и, повернувшись, медленно пошел с кладбища.

Они растянулись по дороге странным шествием, вразброд: впереди Червенцов, следом за ним Анастасия Петровна и позади Артемка и Генка с мамонтовой костью на плече.

5

Вечером Аверьян Романович завернул на Настин двор повидаться с Червенцовым. Солнце уже зашло, закат разлился на добрую половину неба, против него прозрачным оковалком сотового меда висел месяц. По селу тянуло тем особым, густым и приятным запахом, который надолго устанавливается после прогона стада, — пахло парным молоком и сухой пылью.

Аверьян Романович и Червенцов расположились на крылечке, сумерничали, потягивая запашистый харитоновский табачок. Поблескивая глазками из-под ершистых бровей, старик изредка сплевывал на землю и растирал плевки подошвой. Полный благодушия и довольства, он настроился по душам поговорить с гостем Анастасии Петровны, но тот помалкивал или отвечал односложно, при этом задумчивое выражение не сходило с его лица, и у старика вязли слова.

— Да-а, теплые ночки подходят, — бормотал Аверьян Романович. — Июнь, самое лето. На заре и то такая теплынь, как все равно в парной, благодать…

Николай Устинович рассеянно посмотрел на него и снова промолчал, но старик не мог долго «играть в молчанку», ему нет дела до того, какое настроение у гостя Насти, да и словом добрым быстрее расшевелишь человека.

— Вот разъясните мне такое диво, как его понимать надо, — заговорил он. — Скажем, живут на Кавказе люди по сто, а то и больше лет, и до того крепкие, будто из одних жил склеены. Я в Москве встречал такого, сошлись с ним на выставке, ему сто с хвостиком, а зубы как у молодого и живой да проворный — беда, ей-богу, мне не уступит. «Я, — говорит, — по домашности все, что надо, справляю…» А вот в наших местностях я не встречал таких. Помню, парнем был, до первой войны с немцами в селе старик помер, Платон Авдеич, по-деревенском у дед Кулюшка, так ему за девяносто было, черный, как прах. Все тогда дивовались — долго прожил старина, а вот тот, с выставки, и за сотню перевалил и бодрый, змей. Какое вы объяснение дадите? Отчего это: от пищи или от воздуха? Может, горы какое влияние оказывают?

— Не знаю, Аверьян Романыч, — отозвался Червенцов. — По-моему, и ученые в этом толком не разобрались.

— Не разобрались! Что ж они в самый главный корень не смотрят! — Старик изумленно ударил себя по коленям. — Это ж, как понимаю, наиважнейший вопрос, почему ж таки и не разобрались?

Брови у него сползли на глаза, с сурово-порицательным выражением он поглядел на Червенцова, как будто тот оказался повинен в промашке ученых людей. Веселея от стариковской запальчивости, Николай Устинович спросил, для чего ему заботиться о долголетии. Аверьян Романович прищурился, пустил через нос клубок дыма, многозначительно переспросил:

— Для чего?

— Да. Сколько вам лет?

— К седьмому десятку подходит, — со стариковской хитрецой подмигнул Харитонов. — Много, а?!

— Не мало.

— А я еще пожить собрался, — Аверьян Романович зажмурился и потряс головой. — Когда старуха моя преставилась, я прикинул, скоро и мне вслед командироваться. А теперь не тороплюсь, мне пока не к спеху.

— Что же так? — засмеялся Червенцов.

— А так! — Аверьян Романович заскреб затылок. — Вот послушайте, притчу расскажу, может, и глупость какую ляпну, не обижайтесь, я по-простому… Лет двенадцать или поболе назад приехал к нам лектор, из себя солидный, вроде вас, в очках черных, при портфеле кожаном, с ремнями, а голосом так и бьет по ушам, как все равно труба. Собрались мы послушать умного человека, сидим, уши развесили. Он нам про международное положение поясняет, про то, что у нас делается, каких мы успехов достигли, а потом и объявляет: войдем в коммунизм вместе с товарищем Сталиным. Очень завлек меня теми словами. Я тогда и прикинул: я помоложе товарища Сталина как раз на восемнадцать лет, значит, отставать мне никак нельзя. А мужик я был здоровый, жилистый, от любой работы не уставал, а чтоб задвохаться, как некоторые, так со мной того не случалось. Моя старуха и то, бывало, скажет: тебе, мол, износу нет, как старой колоде… При таком здоровье, прикидываю, я хоть краешком глаза, а посмотрю на коммунизм. И какой, думаю, будет он и как мы к нему подойдем, если в нашем колхозе по триста грамм на трудодень давали. Получишь мешка два аль три зерна и не знай, то ли молоть, то ли глядеть на него. В ту пору и ржицу на своем участке, бывало, сеяли, что сделаешь: скучали по хлебу. Нет, думаю, при таком обеспечении мне до коммунизма не дойти, пороху не хватит. Куда там, я ведь не горский человек, где мне вытянуть.

— Засомневался, значит.

— Да ведь как сказать? Мы, мужики, тоже вроде баб, — услышим что, промеж себя пересудачим. Либо у лектора, мол, какая промашка насчет сроков вышла, либо мы, тумаки, не поняли, чего надо ждать.

— Ну, а теперь? — заинтересованно спросил Николай Устинович.

— Теперь? Теперь много способнее стало, — совсем простодушно проговорил старик и посмеялся с довольством. — Поворот в жизни такой, что вроде бы износу в себе не замечаю. И завлекательно, конечно, взглянуть, как оно дальше будет, к чему придем. У нас, стариков, тоже интерес обнаружился, от радио и палкой не отпугнешь.

— Выходит, не поверили вы лектору, — сказал Червенцов с мимолетной усмешкой.

— Как не поверили! — возразил Аверьян Романович. — Очень даже поверили. Русский человек доверчиво живет. Ты покажи, что хорошо, мне и понравится, только чтоб интерес у меня был, без интереса никак нельзя.

В калитку быстро вошла Анастасия Петровна, на ходу отряхивая ладонями подол платья. Налет пыли покрыл ее с головы до ног, брови сделались мохнатыми, пушистыми, вокруг глаз будто темные ободки. Опираясь рукой о перила крыльца, она сбросила с голой ноги тапочку, вытряхнула из нее пыль, окинула другую.

— Задержалась я, а вы тут, наверное, голодные и скучаете, — весело заговорила она. — Минутку обождите, я соберу что-нибудь покушать…

От нее так и пахнуло на Червенцова чем-то очень домашним, уютным, словно и в самом деле здесь был его дом и вот он сидит на чисто вымытом крылечке, наслаждаясь теплом и тишиной летнего вечера. Тряхнув головой, он сказал:

— О нас не заботься, все равно Артемки нет, где-то застрял сынок. Лучше посиди-ка с нами, отдохни, послушай, что Аверьян Романыч рассказывает.

— Я сейчас, только умоюсь и платье сменю, вся запылилась в дороге.

Через несколько минут она снова появилась на крыльце, уже в другом платье, посвежевшая от воды. Радуясь ее присутствию, Николай Устинович подвинулся на порожке, чтобы она могла сесть между ним и Харитоновым. Анастасия Петровна как бы не заметила этого движения и уселась на краю крыльца, повыше старика.

— Там такая пылища, страсть, — сказала она, касаясь ладонями своих полыхающих щек, и смешливо сморщила губы. — Модница наша, Клавдюшка Кичигина, в крепдешин разрядилась, а теперь чуть не плачет, платье жалеет, как бы не сгубила.

— В район ездила? — спросил Харитонов.

— Туда, Аверьян Романыч, в район. На партийном активе была.

— Чего там решали?

— Многое, сразу не перескажешь. Будут птицефабрику у нас строить, на двадцать тысяч кур.

Старик неодобрительно хмыкнул.

— Значит, под корень должность мою ликвидируют.

— Это почему же под корень? — удивилась Анастасия Петровна. — Ты-то при чем тут?

— Куры всех коней поедят, вот почему, — угрюмо сказал Харитонов. — Взяли моду курей мясом кормить, будто львы они, и коней под нож пустили: они, мол, себя не оправдывают. Кто же вас хозяевами назовет! Ну, а переведем коней, чем птицу ублажать будете, за коров приметесь, али как?

— Ты уж скажешь!

— А не правда?! — с торжествующим, укором воскликнул Харитонов. — Сколько коней свели, ты не считала? Что месяц, то голова, а то и две. И все на птичник пошли, ненасытной этой птице.

— Остынь, Аверьян Романыч, что ты напраслину говоришь! — возмутилась Анастасия Петровна. — Умные люди советуют животную пищу курам давать, а с бойни отходов не навозишься, сам понимаешь. Вот и резали коней, да каких резали? Плохих, тощих, от них и толку не было. Что зря говорить об этом.

— Какое слово — тощих, а! — заволновался-Аверьян Романович. — Да откуда им в теле быть? Кормим чем попадя, травой да соломой, а с соломы какая сила, набьет брюхо, как мешок травяной, где тут силе набраться… Послушай, Николай Устиныч, что они попридумали. Объявили у нас травопольную борьбу и начисто вывели овес, хотя бы для смеху гектаров десять посеяли. От него, мол, никакого прибытку, мало этих самых кормовых единиц. Лишили коней овса, они и запах его забыли. Сенца и то не вволю даем, одной соломой годуем. Скоро совсем как шкилеты поделаются. Какой же это порядок! Что в малом, что в большом хозяйстве без коня как без рук, а у нас к лошадям нет интересу…

— Ты выдумаешь, будто у нас о конях и вовсе заботы нет, — сказала Анастасия Петровна.

— Не вижу. — Старик упрямо покачал головой. — Не вижу, Настюшка. У меня душа переворачивается, когда взойду в конюшню. Чем наших коней обихоживать — и не придумаешь, Ты-то этих дел не знаешь, не касаешься их.

— Все-то ты напраслину говоришь, — опять повторила она. — Сам же знаешь, что не так.

— Вот объясни мне, Николай Устиныч, — не слушая ее, заговорил Харитонов. — Сколько я помню себя, и отца, и деда моего, все мы от земли кормились, к ней приставлены были. И все мужики так-то. Богатства большого не было, но и без хлеба не сидели, а на маслену в любой хате блины. Жили мы по своему расчету, и овес сеяли, и клевер, без них ни одно хозяйство не обходилось. А вот курей-то не догадались кониной подкармливать, — начетисто было, по глупому нашему рассуждению. Не мотай головой-то, не мотай, аль я неправду говорю, Настя? Ты ж сама в крестьянстве возросла…

Но Анастасия Петровна не успела ответить, — внезапно где-то поблизости высокий девичий голос свободно и легко поплыл в тишине вечера:

Ох, не растет трава зимою,

Поливай не поливай, —

пел этот одинокий, радостный и ласковый голос. Казалось, звуки несутся откуда-то с высоты, будто их рождает сам теплый лиловый сумрак, и застывшие в сонном оцепенении деревья, и последний свет заката.

Ох, не придет любовь обратно,

Вспоминай не вспоминай…

Какой-то мягкий и теплый комок ворохнулся в груди Николая Устиновича, и ему сделалось хорошо, — вот так бы слушать и слушать необыкновенный голос. «Черт, как замечательно!», — подумал он, чувствуя, что этот голос требовательно подчиняет себе. Уже нельзя было не слушать, так властно входил он в душу, и что-то самое лучшее ответно отзывалось в ней. Без всякого, казалось, усилия он поднимался на рискованную высоту, думалось, вот-вот не хватит дыхания и оборвется, но нет, не обрывался, а взбирался еще выше и словно тянул за собой. Уж как-то очень складно песня совмещалась с задумчивой тишиной сумерек, с распахнувшимся над молчаливым селом белесым небом, сообщая им нежную грустинку отдыхающей земли. Червенцов оглянулся на соседей, — старик слушал, опустив голову, его тяжелые, искалеченные трудом руки бессильно лежали на коленях; Анастасия Петровна выпрямилась, лицо ее озарила радостная улыбка, глаза блестели, точно в них отражался дрожащий свет далеких звезд.

А тот же голос пел:

Ох, было время, я спешила

Радость с милым разделить.

Ох, теперь сама решила,

Все прошло, зачем спешить…

Хорош ли голос или нет, правильно ли берет ноты, Николай Устинович не знал, у него не было слуха, однако сам себя считал музыкальным. Но песню нельзя было не слушать, и он весь отдался удивительной власти голоса и пожалел, когда тот внезапно смолк и все застыло вокруг, как если бы ожидало, не зазвучит ли песня снова.

И вдруг на предельной высоте тот же голос поднял и понес песню:

Черный ворон, черный ворон,

Черный вороненочек.

Черноглазый, чернобровый

У меня миленочек.

И тотчас же отозвался другой девичий голос, низкий и бархатистый, он как будто настойчиво звал кого-то, исполненный томной силы:

Елочка, сосеночка,

Пошли ко мне миленочка,

Моего Васюточку

Пришли хоть на минуточку.

Песня оборвалась, послышался девичий смех.

С волнением прислушиваясь, не запоют ли снова эти два голоса, Николай Устинович воскликнул:

— Удивительно до чего хорошо, как складно поют! Откуда у вас такие певицы?

Немного помолчав, Анастасия Петровна негромко и ласково сказала:

— Это Надюшка с Клавой Кичигиной.

— Надюшка! Да она настоящая певица! — изумился Николай Устинович. — Я и не ожидал! Такой голос, такой голос, ты же ничего не говорила.

На крылечке помолчали. Аверьян Романович не спеша свернул цигарку, закурил и, словно поясняя Червенцову, неторопливо сказал:

— Ну-у, хор-то у нас дай боже, на весь район гремит… Повезло девчатам: в Москве побывают, столицу поглядят. Не всякому такая удача.

— Москву? — переспросил Червенцов. — Надя в Москву собирается? Когда?

— Не одна, весь хор, — с гордостью сказала Анастасия Петровна. — Наши девчата в области выступали, грамоты оттуда привезли. Очень хвалят их, а теперь вот в Москву посылают, на смотр поедут туда.

— У нас любят песни, — с веселым оживлением заговорил Харитонов. — И прежде так было. Где самые голосистые девчата? У нас, в Рябой Ольхе. Соберется улица — так до зари песни, только слушай… Ты-то, видно, не помнишь, Настасья, а ведь и мать твоя в молодости любила играть песни. Голос у нее звонкий да заливистый, издали, бывало, услышишь, как жаворонок заливается. Только теперь романцы больше поют, а тогда все про старину и тоже, конечно, про любовь. Возьмутся девки за руки, бродят табуном по выгону и поют…

— Я за Надю беспокоюсь, — перебила Анастасия Петровна. — Как-то у нее получится.

— А чего беспокоишься, — отозвался старик. — И Надежда поедет, как же без нее, кто ж ее заменит? Она лучше всех поет, в бабку свою пошла.

— Ах, какой голос! Ей учиться следует, — наставительно сказал Николай Устинович. — Нельзя зарывать талант в глуши, в деревне…

— Она и так при своем деле, — суховато ответила Анастасия Петровна.

В тоне Червенцова ей почудилась осуждающая нотка, он словно упрекал ее в том, что дочь осталась простой деревенской девушкой, ничем не отличимой от других, и, окончив школу, не стала учиться дальше. В чем же ее вина? Разве она сама не желала дочери лучшей участи! С затаенным недовольством она узнавала, что сверстницы Нади уезжали учиться в вузы и техникумы, точно они превосходили ее дочь в чем-то, были лучше, умнее ее. Но что могла сделать она, если своенравная девушка упорно отстаивала свое желание быть самостоятельной, не шла на уступки и еще школьницей принялась работать в свекловодческом звене вместе с пожилыми женщинами. В чем можно упрекнуть мать? Она не раз пыталась уговорить дочь, и ругала ее, и молила — все без толку. Был бы рядом отец, может быть, она послушалась его, мужское слово авторитетно.

С улицы пришел Артемка, возбужденный и усталый от игр, присел рядом с отцом. Анастасия Петровна поднялась.

— Засиделась я с вами и ужин не собрала. Пойдемте кушать, да и спать.

— Нет, я посидеть хочу, — капризно сказал мальчик, прижимаясь плечом к отцовской руке. — Рано еще. Можно, я останусь с тобой?

Анастасия Петровна ушла, и в доме зажегся свет. Яснее обозначилась травка дворика, выплыли из темноты кусты чернобыльника у плетня, а ночь за ними сделалась чернее. Вздохнув, поднялся и Харитонов.

— Ночка-то, а! — удивленно сказал он и, помолчав немного, добавил негромко: — Беспокоится Настасья за дочку, а зазря, перемелется — мука будет, какой тут разговор… Ну, спокойной вам ночи.

— В чем дело, объясни мне, Аверьян Романыч, чего она беспокоится? Ничего не понимаю, — удерживая старика за руку, спросил Червенцов.

— А Настасья ничего не говорила? — недоверчиво посмотрел Аверьян Романович.

— Нет, ничего.

— Зять ее, Федька, не хочет, чтоб Надежда в Москву поехала. У них там такая коловертень идет, не приведи господь, — шепотом сказал Харитонов и покрутил пальцем перед лицом Николая Устиновича, словно пытался изобразить эту самую коловертень.

— Почему?

— Черт разберет шалопутного Федьку, противится — и все. Нет, говорит, моего согласия, чтобы Надежда ехала, не нравится мне, и только.

Харитонов махнул рукой и подался со двора. Уже за плетнем раздался голос старика:

— Знаешь, у каждой пташки свои замашки. В молодости всяк на свой лад бесится, пока в разум не войдет. А Настасья все близко к сердцу принимает.

6

Удивление, вот что испытал Николай Устинович, узнав, что Надя поет, что она солистка хора, пусть сельского, но все же известного и за пределами Рябой Ольхи. Она, оказывается, причастна к миру тех людей, которых он мало понимал, но знакомство с которыми всегда было лестно ему. Откуда у нее это? В тот вечер он впервые задумался о том, что мимо него прошла жизнь родного ему человека и он ничего не знает о ней, даже не пытался узнать.

Надя росла подле бабки, суровой, молчаливой, вечно в черном, как монашка, — это платье она не снимала до самой своей смерти. Целыми днями бабка возилась по хозяйству, — хотя и вдовье было оно, а все ж таки требовало старания, — и внучку заставляла работать. Мать, точно постоялка, в доме ни к чему не прикасалась. Обычно малоречивая, хмурая, увлекшись делом, старуха светлела лицом и негромко напевала для себя. Никто в селе не пел таких песен, не слышала их девочка и по радио. Когда-то бабка была первой певуньей в Рябой Ольхе, но теперь только внучка становилась иногда ее слушательницей.

Чаще всего она пела одну, старинную, разноголосую. Сдержанно и хмуро старуха спрашивала кого-то:

А и что у нас за веселье?

А и что у нас за гулянье?

Да на нашем на этом поселье,

Да на нашем своем повиданье?

Помолчав немного, как будто прислушиваясь к какому-то внутренне звучащему напеву, бабка выводила нежным горловым голосом, — он словно прорезывал тишину не то радостными, не то грустными, дрожащими тонами:

Лёлиньки, лёли, лёли,

Алилёи, лёли, лели,

Лилёшеньки, лёли, лёли,

Алилёи, лёли, лели.

Девочке казалось, что в хате очень складно ведут песню два голоса: один сурово-одержанный, наполняя сердце грустью, удивленно опрашивал, а другой отвечал торопливо, захлебываясь от радости.

А веселье у нас разливное!

Повиданье у нас не простое, —

Не веселье у нас — развеселье!

Разливное у нас на поселье.

И опять ласковое и припевное: «Лёлиньки, лёли, лёли».

Надя, притаясь где-либо в углу, слушала, и ей представлялась широкая праздничная улица с ослепительно сияющими сугробами, с синими тенями от домов, в яркой пестроте солнечного дня. На деревьях и крышах суетятся воробьи, чирикают, ворохом перелетают с места на место. Вдоль улицы бегут ручьи, бегут, посверкивают искрами, словно подмигивают кому-то, — рады теплу, рады синему небу и веселому вешнему солнцу. Ручьи бегут, бегут — не остановишь. Вот бы побежать вместе с ними, туда же, куда и они, слушать их стоголосое бормотание, а ногам так легко-легко, как будто на них выросли маленькие сильные крылышки, как у того мальчика, которого она видела в растрепанной, без начала и конца, книжке. А сердчишко быстро стучит свое: тут-тук-тук, тук-тук-тук, точно и ему хочется вырваться на волю и помчаться над переливными ручьями.

— Баушка, что ты поешь? — спросила однажды девочка, едва затих бабкин голос на припевном «лёли, лёли».

— А песню, внученька, — с готовностью ответила бабка, в голосе ее звучали еще напевные нотки. — Старинную, теперь таких не поют.

— А про что она?

— Про людей, про что ж иное. Собрались люди на свой праздник и радуются, на душеньках-то у них светло, все дела свои поделали, отчего ж не повеселиться, вот и ходят карагодом и песни поют.

Девочка не поверила, — нет, это весенние ручьи, а не люди, только ручьи могут с таким клокочущим весельем мчаться вдогонку друг за другом.

Она и сама стала вплетать свой голосок в бабкину песню. Пели одно старуха и внучка, а каждой представлялось разное, свое: девочке чудилось что-то очень красивое, светлое, о чем и рассказать невозможно….

Бабка умерла неожиданно, не болея, в ласковый весенний день. Похоронили ее на краю кладбища, у самого оврага, — мать и креста не поставила: совестно перед людьми. И вскоре ничем и никому не помнилась старуха, после нее осталась лишь песня с ласково-величавым припевом: «Лёлиньки, лёли, лёли», но и ее знала только Надюшка. Иногда, оставшись одна в пустой хате, она тихонько напевала ее, и теперь не только весенние ручьи слышались ей, а и еще что-то, тревожно-восторженное, жгучее, властно покоряющее душу.

Однажды, поднимаясь по косогору из оврага, где собирала пахнущую летом и солнцем землянику, девочка забрела на кладбище и вышла к бабкиной могиле. Сиротское убожество рыжего бугорка не прикрывала скупо растущая жесткая трава, и девчушка вспомнила, что давно не навещала бабку, больше года, совсем забыла о ней. Она ощутила себя нарушительницей памяти и с чувствам раскаяния вернулась к оврагу, нарвала на его склонах ярких летних цветов.

День был жаркий, парило, душно нагретые травы источали клейкий запах, им пропахло все: руки, платье, земля. Девочка разложила цветы по всей могиле, потом, легко вздохнув, пошла побродить по кладбищу.

Все заросло крапивой, репейником, лопухами. Девочка переходила от могилы к могиле, удивляясь тому, что и здесь была теснота. Ближе к земляному валу, к дороге, кресты стояли гуще, теснее, — деревянные, черные от непогоды и тления, сваренные из ржавых железин и просто из железных прутьев, они точно сбежались в одно место и остановились, широко и удивленно размахнув руками. И ничего страшного здесь не было, пугаться нечего, только тихо вокруг, неподвижно, и, видимо, лишь одни бабочки залетали сюда с поля.

У входа на кладбище, в густоте дремлющих на припеке акаций, за деревянной оградой, светло белел высокий обелиск с красной звездой на вершине. Могила перед ним была ухожена лучше. Каждый год, в День Победы, сюда приходят школьники с охапками майских цветов, они слушают речи о том, какой дорогой ценой добыто их счастье, а потом шумной, нестройной толпой все расходятся с кладбища.

Девочка приходила сюда и с матерью. Пока та сидела близ оградки на густой траве земляного вала, она гонялась за бабочками, выбегала на откос оврага и зачарованно заглядывала в таинственную сень кустарников и молодых берез. Раз она подбежала к матери показать удивительную бабочку с рогатыми крылышками и пораженно остановилась: забыв обо всем, повалившись головой на колени, мать плакала, глотая слезы, как ребенок.

— Что с тобой, мамочка? — спросила девочка, приближаясь к ней медленными, осторожными шажками.

Мать смутилась. Пряча лицо от дочери и сморкаясь в платок, она сказала жалким голосам:

— Ничего, доченька, ничего… Просто так… взгрустнулось немного…

Стоя теперь перед обелиском, девочка вспомнила про тот случай, и сердчишко ее почему-то тревожно обмерло: так вот она правда, вот о ком сказала как-то бабка: «Что тебе думать о своем летчике, Настя, потерянного не вернешь, как покойника с погоста, зазря сердце тревожишь». Ничего не поняла она тогда, слишком мала, чтобы понять, но бабкины слова запомнились, и ответ матери как бы врезался в память: «А я и помнить перестала, что старое ворошить». Так вот оно что! В этот момент она точно прикоснулась к тайне, и целый ворох мыслей, неожиданных и разрозненных, пронесся в ее голове. Она почувствовала в своей душе что-то новое, сладкое и мучительно-беспокойное, как будто случайно заглянула в незнакомый ей мир и он требовательно позвал к себе. Так вот оно что! Пусть это будет не только маминой, но и ее тайной. И те новые мысли, которые родились в ней, еще больше укрепили близость к матери, словно только теперь она увидела и поняла ее душу.

С этого дня она как бы вровень стала с матерью и сделалась ее подругой, по-женски понимая ее с мимолетного взгляда. Мать представлялась ей молодой, гораздо моложе, чем была на самом деле, и, жалея ее, она испытывала к ней большую нежность и жалость. Девочка ощутила какие-то новые душевные силы в себе, незнакомые и непонятные ей самой, а со стороны было заметно, как сквозь девчоночью наивность и неуклюжесть проступает девичья степенность и уважение к себе.

Анастасия Петровна видела эту перемену, любовалась и гордилась дочерью, радуясь появившейся у нее потребности в долгих и душевных разговорах с матерью. Удивляла лишь внезапная привязанность к бабкиной могиле. Надя одна, без помощи взрослых, обложила ее дерном, посадила кусты сирени, выполола вокруг нее бурьяны. Конечно, ничего не было в этом необъяснимого: бабка выхаживала девочку, и ей хотелось сохранить память о старухе. Но — мать совершенно случайно узнала об этом — она привела в порядок и могилу Бережного и не забывала менять на ней венки. И эта неожиданная привязанность смутила Анастасию Петровну: девочка и словам не обмолвилась ей об этом, будто все делала втайне. Еще больше она была потрясена, когда случайный разговор чуть-чуть приоткрыл ей душу дочери.

— Мой папа был летчик? Да, мама? — как-то спросила она, как будто мимоходом, между прочим, но с таким напряжением чувств ждала ответа, что казалось, горло ее перехвачено тесной петлей.

— Откуда ты взяла! — внимательно посмотрев на нее, быстро ответила мать, и лицо ее залило темной краской. — Все у тебя фантазии!

Надя помедлила, а сердце ее рванулось навстречу матери: да, скажи — да.

— Нет, я просто так, — глухо проговорила она, охватывая мать медлительным, отяжелевшим взором, и та поняла, что дочь не верит ей.

От Нади ничего не укрылось. Пусть ей не сказали правды, — девочка увидела ее в отчаянно-испуганном взгляде матери и успокоилась. Догадка подтверждалась, у нее теперь была своя тайна, которая так красила и обогащала внутреннюю, ни для кого не видную, постоянную работу ее мыслей и чувств, и, скрывая их, она точно взрослела в своих собственных глазах. А скрывать было легко, потому что мать боялась допытываться, а от подруг она умела таить и более невинные тайны, недаром они называли ее «скрытницей».

Три года спустя Надя незаметно выровнялась в статную, красивую девушку, но, как и немногие ее сверстницы, осталась в селе: ее не привлекало неизвестное, что ждало на стороне, она была довольна тем, что есть, тем, чем жила она. Может быть, она так и осталась бы простой, ничем не отличимой от других сельских девушек, если бы не открылся у нее голос, редкий и в Рябой Ольхе по красоте и силе, а село издавна славилось на всю округу своими певцами, и многие рябоольховцы понимали толк в голосах и в песнях. Но никто не знал и не догадывался, что начатки даны почти позабытой всеми старухой, над чьей могилой уже восьмое лето расцветают пышными лиловыми кистями кусты сирени.

7

В соседстве с просторными колхозными свинарниками на окраине Рябой Ольхи, рядом с пологим оврагом, что своим устьем уперся в широкий плес полноводной реки, в хате-завалюшке, оплюхшей, как червивый гриб-обабок, жила Лазариха. Кое-где замазанная глиной, точно в пластырях, хатка как-то боком стояла к своим соседям, как бы отвернулась, обидевшись на них, и смотрела на мир из-под взъерошенной соломенной кровли двумя подслеповатыми окнами. Единственно, чем красовалась она, так оставшимися от молодости и лучшей жизни красными наличниками, однако и на них краска взбухла и потрескалась, отваливаясь пластинами и обнажая черные, трухлявые доски, а в завитушках резьбы давно уже не хватало целых кусков.

Лазариха жила с внуком Петькой. Сын ее, Анисим, не вернулся с войны, остался где-то в польской земле, под неизвестным городом Томашувом. Невестка не вынесла вдовьей доли, бросила трехлетнего сына на немощные бабкины руки, а сама укатила на Урал искать новой жизни и бабьего счастья и забыла дорогу к дому, даже писем не слала, как если бы канула в омут. Рос Петька под приглядом бабки бессменным вожаком сельских озорников, — ни одно мальчишеское происшествие в Рябой Ольхе не обходилось без того, чтобы в нем не был замешан Лазарихин внук. Ему обрывали уши, жаловались на него директору школы, бабке, но после дранья и наставлений мальчишка становился еще озорнее и отчаяннее, словно наливался тупой злобой ко всему на свете. Он рос дико, как татарник при дороге, — если невзначай коснешься его, больно уколет вечно оттопыренными колючками.

Стремление не уронить своей славы вожака и отчаянного смельчака толкнуло мальчишку на рискованный поступок. Однажды ребята нашли на старых, обрушившихся и занесенных песком позициях минометной батареи, в зарослях терна, немецкую остроносую мину. Петька взялся разрядить ржавую железину, а кончилось там, что ему оторвало ступню, другого же мальчишку положило насмерть. Заляпанного окровавленной пылью, с закатившимся от страдания и ужаса сердцем Петьку отвезли в больницу, не веря, что он вернется живым.

Но Петька вернулся, и многие пожалели сироту: «Ни на что больше не пригоден парнишка, кроме как в сторожа». А кое-кто и позлорадствовал втайне: может быть, меньше озорства станет в Рябой Ольхе, попритихнет сорвиголова и не будет верховодить сельскими озорниками, все ж таки не много набедокуришь на березовой деревяшке вместо ноги.

Он и в самом деле притих, не по-ребячьи замкнулся в себе, сделался почти неприметным.

Днями Петька пропадал в залохматившемся крушиной и терновником овражке, появлялся, когда бабка звала домой, и снова незаметно исчезал из глаз. Таинственная скрытность его поведения взбудоражила прежних Петькиных друзей. Прячась по густым зарослям, они выследили его, но все их ожидания не сбылись. Ничего таинственного Лазарихин внук не делал, он что-то выстругивал ножиком и клеил из фанеры, дощечек и древесных сучков, на вопросы отвечал туманно или говорил пустяки. Однако вера в необычность всех поступков Петьки была велика, и по селу пополз слух, что сирота мастерит себе ногу и она станет не хуже настоящей, даже в-футбол можно играть.

Но Петькой владела несравнимо бо́льшая мечта: он мастерил балалайку, точно такую же, как у фельдшера районной больницы, — на потеху выздоравливающим и сиделкам тот по вечерам лихо играл на ней в больничном саду, всегда окруженный толпой, молчаливо переживающей музыкальные вариации. В конце концов у неискушенного Петьки что-то получилось. Правда, балалайка вышла непохожей на ту, что покорила его неугомонное сердце, она была груба, неказиста, кривобока, с грязно-желтыми потеками клея, колки отчаянно визжали, когда натягивались пять стальных жилок из электропровода. Бабка Лазариха тотчас же окрестила Петькино изделие «козерогом»; однако и на нем он вскоре научился выбивать костяшками пальцев любимые в Рябой Ольхе песни.

Теперь мальчишка не отрывался от людей. Вначале из овражка, а потом из бабкиной завалюшки по селу поплыло глухое, но задорное треньканье. Стал он появляться и на сельских празднествах и гулянках, где требовалась музыка. Возможно, Петька так бы тренькал и тренькал, пока самому не наскучила бы балалайка. Но в ту пору колхозному клубу понадобился гармонист. Взрослого парня послать на курсы не решились, — все ж таки на полгода колхоз лишался пары добрых рабочих рук, а от Петьки Лазарева проку мало, какой из него труженик, да и его музыкальные способности ни в ком не вызывали сомнения, и выбор пал на него.

Так начался Петькин путь к славе.

За учение Лазарев принялся ретиво, вгрызся в него с усердием и к концу курсов стал первым учеником. С необыкновенной легкостью он схватывал музыкальную грамоту, жадно впитывал ее, как песок влагу. Ко всему, что касалось курсов, Петька относился с непоколебимым почтением и рвением, и учителя невольно выделили его среди других курсантов, большей частью чуть ли не усатых парней, которые восприняли занятия как нечаянно заслуженную благодать ничегонеделания. О Лазареве стало известно и в том высоком учреждении, что ведало курсами. И никто из Петькиных соучеников не удивился, когда в конце учения его послали в музыкальную школу.

В Рябой Ольхе Петьку Лазарева посчитали «отрезанным ломтем», что он делает, чем занят — никто толком не знал, — слухи о нем доходили редкие и смутные. Да и тот баян, ради которого его послали на курсы, уже валялся в кладовой клуба среди разного хлама и реквизита, растерзанный стараниями сельских парней, давно потерявший свой прежний облик и способность издавать какие-либо звуки, кроме шипения. Но Петька не забыл ни своей бабки, ни села.

Прошло несколько лет, и вот однажды весной, около полудня, в конторе колхоза появился незнакомый человек в сером выутюженном костюме, в серой велюровой шляпе, с тросточкой, — до этого никто не встречал его в селе. Он вежливо поздоровался со всеми, кто находился в это время в конторе, спросил, у себя ли председатель, и, чуть прихрамывая, прошел в его кабинет за обитой коричневой клеенкой дверью.

— Кто такой? — спросила Лидка Слитикова, младшая сестра того самого мальчишки, который вместе с Петькой разряжал когда-то заржавелую немецкую мину. — Непохоже, что из района, либо из самой области.

Ей никто не ответил.

В кабинете председателя Владимира Кузьмича сидели бухгалтер Никодим Павлович и бригадир Бережков. Владимир Кузьмич — человек приезжий, новый, четвертый председатель после того, который послал Лазарева на курсы, конечно, ничего не знал о нем. Он оторвался от беседы с бухгалтером и бригадиром, нетерпеливо спросил:

— Чем могу служить?

— Я Лазарев, — сказал вошедший и, сняв шляпу, ладонью пригладил вьющиеся, спадавшие на уши волосы. — Бывший ваш колхозник.

— Чем могу служить? — с некоторой досадой повторил Владимир Кузьмич.

— Ты? Петя! — взмахивая руками, подскочил Бережков. — Да тебя не узнаешь, здорово изменился, прямо как московский артист.

Стоя посреди комнаты, они долго не разнимали ладоней, и Лазарев растроганно смотрел на удивленно обрадованного Бережкова. Оба в этот момент ощутили наплыв взволнованности от припоминания того, что связывало их в детстве. По пухлым губам бухгалтера тоже расползлось некое подобие улыбки, лишь Владимир Кузьмич строго и недоуменно глядел на то, что происходит в его кабинете.

С уважением и даже почтительностью Бережков усадил Петьку на стул, сам примостился на подоконнике. Председатель окинул гостя изучающим взглядом, добродушно подсказал:

— Ну, я вас слушаю.

Лазарев ближе пододвинул стул.

— Вы меня не знаете, я еще до вас был послан колхозом учиться музыке. Так вот…

— Верно, верно, было такое, — вмешался Никодим Павлович. — Шесть месяцев по двести рублей переводили да на ваше содержание трудодни начисляли. По этому случаю шумели потом на отчетном собрании, взыскать хотели эти самые деньги.

— Так вот, — покосившись на бухгалтера, продолжал Лазарев. — Хочу, товарищ председатель, сделать так, чтобы я не задолжал колхозу и колхоз мне не был должен, придем, так сказать, к взаимному согласию. У меня есть предложение, если вы одобрите, буду рад.

— Ну, ну, — подстегнул живо заинтересованный Владимир Кузьмич.

— Хочу создать в вашем селе народный хор. Вы, конечно, понимаете, какое значение придается этому делу, говорить об этом не стоит, и если взяться как следует, оно пойдет, и пойдет успешно, совестью своей ручаюсь. Хор смог бы выступать и в колхозном клубе, и на более ответственной сцене. Нужно ваше согласие, ну и, разумеется, помощь.

— А еще что?

— Вот, пожалуй, и все. — Петька твердо свел брови. — Я думаю, люди охотно откликнутся. А хорошие голоса мы найдем, молодежи в селе много.

— Я в смысле оплаты, — покровительственно-шутливо подсказал Владимир Кузьмич.

— Ах это, — слегка отмахнулся Петька. — Как-нибудь обойдемся и без оплаты, не так это и важно. Да и перед колхозом я все-таки в долгу. — Он снова покосился на бухгалтера. — Ну, если возможно, бабке моей иногда помогите, скажем, огород вспахать или еще что-нибудь… А больше что же? Больше ничего не надо.

— Вот мое согласие, — Владимир Кузьмич протянул через стол руку. — В добрый час! Ни пуха, как говорится, ни пера.

Вот так случилось, что Петька Лазарев стал тем человеком, который положил первый и самый основной камень в предстоящую известность и даже славу рябоольховского хора.

Аверьян Романович не погрешил против истины, когда сказал Червенцову, что в Рябой Ольхе любят петь. В первый же приезд Лазарева хор был составлен, в основном из девчат, и занятия начались. Раз в неделю, по воскресеньям, хористы собирались в клубе. То, чем они занимались под руководством Лазарева, совсем не походило на простодушное, чистосердечное увлечение песнями, без которых не проходила ни одна гулянка на селе. Все представлялось иным, возвышеннее и значительнее того, к чему хористы привыкли. Лазарев приезжал из города с прекрасным аккордеоном лилового цвета, на котором каждая пуговка блистала снежной белизной. Девушки изумленно разглядывали его, боясь прикоснуться и пальцем, приглушенно вздыхали, — такую замечательную вещь им довелось видеть впервые. И руководитель казался им полным необычности, нельзя было поверить, что он внук Лазарихи, и они почтительно называли его Петр Анисимыч.

Даже удивительно, как за короткое время сделались всем заметны успехи хора, как будто сам собою сложился уверенный в себе певческий коллектив, во всем послушный Лазареву. Да и как не быть ему послушным, если он терпеливо добивался от хористов все большего и большего, и они, чувствуя его властную и требовательную волю, подчинялись с охотой.

Уже на втором месяце существования хора девчата приметили, что Петр Анисимович постоянно отличает Надю среди других хористок. От пытливых девичьих глаз не ускользнуло его острое любопытство к их подруге. От нее он требовал больше, чем от них, занимался с ней чаще, чем с ними, не давал ей покоя, требовал от нее увлеченности, и Надя с доверчивой готовностью шла за ним.

Невинные в делах искусства, подруги Нади ничем не выделяли ее из своей среды: она была такая же, как и они, пела на гулянках те же песни, только, может быть, голос у нее был звонче и ярче, чем же особенным она отлична от них, почему Петр Анисимович больше занят ею, чем другими? И они быстро нашли объяснение: Лазарев не подыскал в городе подходящей невесты, и быть теперь новой свадьбе в Рябой Ольхе, а кому не по душе следить за тем, как нарастает такое событие и, хотя бы косвенно, быть его участником?

— Что-то он прилип к тебе, Надька, — говорили они. — Так и вьется вокруг. Смотри, как бы Федька не рассерчал. Ой, девка, будь осторожней!

В селе заговорили, что Лазарихин внук собирается жениться на Надьке Беломестной и поэтому готовит ее в артистки. Скорее всех поверил этому слуху Федор Литвинов. Он недавно вернулся из армии, был начинен планами на будущее, и не последнее место в них занимала Надя. С желанием проверить слухи он сам попытался вступить в хор, но после испытания Лазарев наотрез отказал ему, и это окончательно утвердило Федора в мыслях, что неспроста Петька не хочет дать ему место в хоре и оттесняет его от Нади. С тех пор на каждой спевке в зале клуба появлялся Литвинов. Он садился в темном углу, у сваленных в кучу декораций, терпеливо наблюдал за спевкой, ничем не выдавая своего присутствия, и, как только она кончалась, с недоверчивостью ревнивого супруга уводил Надю с собой.

Кто же мог осудить его за предусмотрительно принятые меры?

8

Своего нового друга Генка задумал угостить яблоками, но нигде не было таких вкусных яблок-скороспелок, как за рекой, в саду соседнего колхоза. Медово-сладкие, они вызревали рано, когда еще цвели на лугах травы, и, может быть, за свою сладость и несколько сплюснутую форму получили у ребят название «лепех». Вот ими-то Генка и собрался угостить Артемку.

В набег на соседей он направился один: если попадется, весь позор падет лишь на него и ничем не будет опорочено имя его друга.

Спрятав в кустах штаны и сандалии, в одних трусиках, с повязанной рубашкой головой, Генка переплыл речку, низко сгибаясь, перебежал к земляному валу, ограждавшему сад, притаился во рву, пусто заросшем лебедой и репейником. Надо было оглядеться, успокоить гулко бьющееся сердце.

Сад одним крылом опускался к берегу. В просвете между деревьями была видна мягко зеленеющая долина извилистой реки, просторные луга, кудрявая прибрежная заросль. В противоположном краю сада караульщик дед Сосонкин поставил шалаш и обитал в нем вместе с вредной собачонкой Пчелкой. Она была самым опасным и настойчивым врагом тех мальчишек, которые соблазнялись зреющими на ветках плодами. Если Пчелка не лежала около шалаша, то, задорно задрав колечком пушистый хвост, рыскала по саду, и встреча с ней обычно кончалась разодранными штанами, укусами ее острых зубов. Если же она загоняла своего недруга на дерево, тогда появлялся дед Сосонкин, а он знал всех мальчишек в округе: зимой работал истопником в школе-восьмилетке. К порванным штанам и искусанным ногам прибавлялся позор разоблачения.

Оглядевшись, Генка убедился в отсутствии близкой опасности. Он выполз из рва, приподнялся на корточки, на мгновение замер, потом, согнувшись, быстро перебежал к ближайшим кустам крыжовника и присел. «А ну, по-пластунски!» — приказал себе мальчишка и пополз в траве, точно огромная ящерица. Он полз и видел себя отважным разведчиком, который пробирается к вражеским окопам за «языком». С медленной неотвратимостью сближается он с беспечным врагом; на шее у него автомат, в зубах острый нож, он слился с землей и неотделим от нее, как тень.

У толстого комля яблони Генка привстал, передохнул. Игра кончилась, и с жуткой мыслью: «А вдруг Пчелка рыщет где-то поблизости» — он еще раз внимательно огляделся вокруг, готовый очертя голову помчаться назад, к реке. Но все было спокойно: и караульщик, и Пчелка, видимо, отдыхали в шалаше. Вскоре Генка уже сидел на развилине дерева и, стащив с головы рубашку, укладывал в нее, как в мешок, теплые, глянцевитые яблоки. С дерева сад представлялся диковинным зеленым облаком, пронизанным золотистым дымящимся светом. Его населяло множество существ, — не обращая внимания на мальчишку, они сосредоточенно занимались собственными делами. Бронзовые мушки, взбираясь по невидимой лесенке, толклись над Генкиной головой вихревым роем. По сорванной мальчишкой бархатно-серебристой паутинке быстро пробежал перепуганный паучок, высоко задирая тонкие угловатые ножки. Каштановая, с тупыми рожками на крыльях бабочка кружилась между ветками, присаживалась на секунду, складывая и расправляя крылья, и вновь вспархивала. Где-то в листве солидным басом уверенно гудел невидимый шмель. Маленькая серенькая птаха выскочила откуда-то из листвы, черной росинкой глаза посмотрела на мальчишку и стрелой помчалась над яблонями, как если бы торопилась сообщить о злоумышленнике.

Но птаха опоздала. Генка с ужасом увидел, как рыжий комок молча катится к нему под деревьями, и, вскрикнув, прыгнул с развилины на землю. Упал на четвереньки, обжигая руки крапивой, тотчас подхватился и помчался к реке с такой легкостью и быстротой в ногах, что казалось, подошвы вовсе не прикасаются к траве. За ним, расстилаясь по земле, с хриплым злобным лаем устремилась Пчелка. Тяжело топая сапогами, размахивая «ижевкой», сбоку забегал дед Сосонкин.

Пчелка уже настигала Генку, когда он вбежал в заросли ольхи и, расталкивая ветки, прорвался к реке, плюхнулся в воду. Собака, взвизгивая от злобы и негодования, закрутилась на берегу.

— Ах ты, жулье! Шантрапа несчастная! — орал дед Сосонкин, показываясь на крутом склоне берега под яблонями. — Я тебе расчешу патлы, др-р-рянь!

На боку, прижав к животу рубашку с яблоками, Генка наискосок перебивал течение реки, зарываясь лицом в воду. На весь берег злобно лаяла обманутая Пчелка и орал рассвирепевший караульщик.

— Ну и соседушки, чтоб вас нелегкая взяла, средь бела дня тащат, — кричал он. — Я тебя приметил, окаянный, все одно попадешься.

Полоса воды между караульщиком и Генкой становилась все шире и шире, и это придало бодрости мальчишке, — теперь-то ни Пчелка, ни дед Сосонкин не страшны ему. «Как бы не так — попадусь, видал-миндал, ты поймай сначала», — подумал он, выгребая на мелкое место к камышам.

— Я тебя с милицией обнаружу, бандит несчастный, — надсаживался дед, пораженный Генкиным нахальством. — Опять всю крапчатку обтрясло ворье. Я протокол на тебя составлю, ты мне поплатишься.

Но напрасно Сосонкин стращал Генку, — уж если дед не назвал его имени, значит, не приметил. А там кричи не кричи, ругайся, сколько понравится, — дело сделано, яблоки тут, при Генке, не брошены в саду.

И вдруг над рекой с оглушительным треском прокатился выстрел. Генка испуганно дернулся, ушел с головой в зеленоватую воду, — забило рот, нос, уши. Кашляя и отплевываясь, он вынырнул и отчаянно заколотил ногами по воде, как будто только что научился плавать.

Обессилев, Генка прибился к камышам, ползком выбрался на берег, обеими руками прижимая свою добычу к животу, и забрался в тальниковую заросль. Недолгое время лежал, переводя дыхание, затем поднялся и, не оглядываясь, полез в еще большую гущину, подальше от берега.

Пригибаясь, мальчишка заскользил между кустами, довольный тем, что страх пережит, и гордый своей ловкостью. Он уже добрался до того места, где спрятал штаны и сандалии, как снова бабахнул выстрел и мужской голос внезапно и очень близко сказал:

— Что за шум? Не случилось ли что?

Немного спустя откликнулся женский голос:

— Это дед-караульщик. Озоруют ребята, видно, кто-то из них в сад забрался.

Генка так и присел на том месте, где застали голоса. Исхлестанные ветками руки и грудь горели, на большом пальце ноги кровоточила ссадина, но мальчишка не решался шевельнуться, чтобы не выдать себя. Он узнал голос тетки Насти. Увидит его, сразу поймет, почему кричал и стрелял дед Сосонкин, и тогда навечно опозорится он перед нею.

Согнувшись в комок, мальчишка ждал.

— Мы не бог весть как молоды, Ната, пора быть рассудительными, — немного спустя сказал тот же мужчина, и Генка узнал голос Артемкиного отца. — Можно упрекать меня, что все так сложилось, но разве в этом дело? Не так просто исправить сделанное, наново жить не начнешь… Вот ты говоришь — семья. Какая у меня семья, один Артемка. Я тоже думал найти покой, отдых, семью, но… Да что там говорить!.. Вздорная, недалекая женщина, она и Артемку любит по-своему, знает, что не могу отдать его, да и никогда не отдам…

— Как это нехорошо! Зачем ты так говоришь? — сказала тетка Настя.

— Зачем? Мне нечего скрывать от тебя, что есть — то есть, — ответил Николай Устинович. — Пойми и ты, мне вовсе не легко.

«Нашли место, не понесло их дальше», — огорченно подумал Генка. Появившиеся откуда-то комары с насмешливым свистом вились над ним, он осторожно отмахивался, чтобы не зашуметь, не выдать себя. Голоса раздавались так близко, что казалось, до говоривших можно дотянуться рукой, если бы не загораживали кусты. Приподнявшись и вытянув шею, мальчишка попытался заглянуть через тальник, но под ногой звонко хрустнул сучок, и он всем телом испуганно припал к земле.

С обострившимся слухом и зрением, стараясь не шелохнуть и веткой, Генка отполз к дороге. Здесь уже ничто не угрожало ему. Он оделся, переложил яблоки за пазуху и принял свой обычный облик задорного, но ни в чем не повинного мальчишки, который просто так, ради собственного удовольствия, прогулочным шагом возвращается с реки. А в душе он ликовал: ну кто из ребят сумел бы так ловко ускользнуть от стольких опасностей! Его торжество намного поблекло бы, знай он, что ни тетка Настя, ни Артемкин отец не обратили бы на него внимания, если бы мальчишка и попался им на глаза, — им было не до Гении.

В это утро Червенцов пригласил Анастасию Петровну вместе походить по тем местам, где они бродили двадцать лет назад. Ему представлялось, что память все сохранила в нерушимом виде, — покажи сейчас любое дерево, у которого они тогда стояли, он сразу узнает его. Но память подвела; он ничего не узнавал, все изменилось, а деревья сильно вымахали ввысь и загустели. С усмешкой над наивной верой в свою память он сказал об этом Анастасии Петровне, добавив, что, видимо, лишь их дружба не поддалась переменам.

— Нет, Коля, старого не воротишь, — возразила она, отклоняя шутливость в разговоре.

— Что ты хочешь сказать? Ты не можешь простить моего поступка? — Николай Устинович пристально взглянул на нее. — Все еще в обиде?

— Ах, простить! — поспешно отозвалась она. — К чему все это — «простить, не простить». Я просто забыла, будто сон все прошло. Ну, да что об этом говорить, мертвых с погоста не возвращают.

— Но не могла же ты в самом деле забыть, — сказал Николай Устинович. — Я помню, словно вчера это случилось…

Они сидели над крутым откосам, внизу волны с чмоканьем обсасывали камыши, по гущине тальника тек тихий и мягкий шорох.

— Разве захочешь помнить обиду! — Анастасия Петровна строго посмотрела ему в глаза. — Да и какой характер надо иметь, чтобы все помнить… Ты-то подумай, каково мне тогда пришлось. Каждое твое письмо, как весточку светлую, ждала, не было счастья большего, как они, твои письма, только и жила ими. Принесет почтальон письмо, а у меня радость, будто окна в доме растворили, праздник наступил. Я при себе их носила, душу грели они. А потом сразу как ножом отрезало… Что только в голову не приходило, о чем только не подумала тогда!

— Я понимаю свою вину, — опустив голову, проговорил Николай Устинович.

— А что с этого! — протестующе воскликнула она. — Ты все о своей вине говоришь, как будто каешься. Погулял, наговорил ласковых слов — и в сторону. А у меня все мысли о тебе: как ты там, что с тобой, жив ли. Бросила бы все и к тебе помчалась, как на крыльях… Днем еще так-сяк, закрутишься и обо всем забудешь. А ночью! Господи, каждая ночь как тюрьма. Я ведь думала, и ты, как Алеша, погиб. У меня молоко от горя пропало, а мне не до Надюшки, все равно, думаю, ни мне, ни ей жизни не будет. Она и родилась-то сироткой. Кому мы с ней нужны!

— Тебе ответили из полка, что я в госпитале, — примирительно сказал Николай Устинович.

— Да, ответили, но не ты, а другие. То письмо мне всю правду открыло. Поняла я тогда, что ты не хочешь писать, потому и молчишь, не нужна я тебе…

— Но ведь это же не так, Ната, ты сама знаешь, — возразил он. — Я писал тебе потом, помочь старался.

— Нет, Коля, не убеждай. Твоя помощь была от совести, а не от любви, тебе просто стыдно стало, — сурово сказала она. — У тебя своя семья, о ней ты и думал…

Переполох на реке, вызванный Генкой, отвлек их, и лишь после недолгого молчания Николай Устинович сказал те слова, которые подслушал мальчишка.

Не таким представлялось все Червенцову, когда он ехал сюда, в Рябую Ольху. Время не могло, конечно, оставить без изменения ни его, ни Нату, и после раздумья он пришел к заключению, что не то ожидал увидеть. Редкие письма Анастасии Петровны скупо сообщали о ее житье-бытье, она являлась ему в воображении простой сельской женщиной, в путах мелких повседневных дел, утратившей обаяние своей молодости и переменившейся до неузнаваемости. Да, перемена была явная, он сразу же понял это, но не та, которую предполагал увидеть. Он встретился с женщиной зрелого ума, пожалуй, равной ему, и это признание поразило его, но в конце концов он подумал, что так и должно быть: жизнь одинаково выгранивала их. А после того как узнал, что и Надя не такая, какой виделась ему, Николай Устинович решил сделать больше, чем намеревался вначале, однако с тем условием, чтобы молодой женщине было открыто, кем он приходится ей. Анастасия Петровна резко отказала.

— Ты все-таки не хочешь понять меня, Ната, — обиженно сказал Николай Устинович. — Из-за женского упрямства. Ну, хорошо, я согласен, что доставил тебе уйму неприятностей, очень виноват перед тобой, ты можешь никогда не простить, это твое право. Но скажи, почему нельзя сказать Наде правду?

— А зачем? — жестко спросила она. — Зачем это нужно теперь?

— Мне думается, так будет лучше, — уже мягче заговорил Николай Устинович. — Считай, как хочешь, пусть это желание как-то загладить вину. Разве это плохо? Я хочу помочь Наде лучше устроить жизнь, ты сама не против, ведь так же? Не будешь же ты отрицать? О ней и о тебе думал я, когда ехал сюда. Я сам постараюсь объяснить ей, она взрослый человек, поймет.

— Ну, а если она еще девчонкой похоронила тебя?

— Как похоронила? — недоуменно спросил от. — Меня?

— Да, тебя, так уж получилось. Ей было лет десять или немного больше, и кто-то сказал, что отец у нее летчик. Она подумала на Лешу и спросила меня: правда ли? Я сказала, что отец погиб не здесь, а где-то на фронте. Поверила, или нет, не знаю, только она больше не расспрашивала. Она молчит, но, может, и сейчас думает, что я обманула… Даже теперь ходит на Лешину могилу, носит цветы, ухаживает за ней…

— А-а, это не беда! Все можно объяснить.

— Ты и сейчас только о себе думаешь, своего добиваешься, — упрекнула Анастасия Петровна. — Зачем жизнь ей портить? Да и что хорошего, если Надюша узнает, что отец ее жив и теперь, через двадцать лет, вспомнил о ней.

Червенцов не ждал, что встретит такой отказ, видимо, не все забыто, и Анастасия Петровна упорно вынашивает свою обиду. Но при чем же дочь, ведь она в своем ослеплении и за нее отказывается от поддержки. И, как всегда, чувствуя, что перед ним возникает препятствие, Николай Устинович внутренне подобрался, он хорошо знал, куда заводит такая одержимость: потом одумается, да недостанет сил повернуть вспять. Она должна понять, что прошлое плохой советчик, оно не может влиять на те отношения, которым предстоит сложиться.

— Ты упрекаешь, твоя дочь — простая колхозница, — помолчав, снова заговорила Анастасия Петровна. — Мне и самой больно, что у нее не лежит сердце к учению. Что же, не всем быть учеными, кому-то нужно и простую работу делать.

— Я не собирался упрекать тебя, да и права не имею, ты не так поняла меня, — возразил Николай Устинович. — Просто хочу помочь ей получить образование, может быть, стать артисткой, у нее же большие способности. Я знаком с певцами, музыкантами, артистами, они будут рады удружить мне — послушают ее, подскажут, как ей поступить.

— Ты и дочь хочешь отнять у меня! — воскликнула она с изумлением и продолжала почти в тоне приказа: — Ничего не выйдет, я ее не отдам… Да и подумал ли ты, как она отнесется к тебе. Не меня, а тебя осудит, осудит строже, чем я. Не умеет Надюшка прощать обиду, у нее не мой характер.

— Но это и от тебя зависит, Ната, — быстро сказал он.

— Да, и от меня, — согласилась она. — Но не хочу, чтобы Надюшка узнала правду, пусть лучше все останется, как было, от твоей правды девочке легче не станет, пойми маня…

— Все-таки ты не права.

— Права или нет, а пусть все останется прежним, — сказала Анастасия Петровна, поднявшись. — Только прошу тебя, не пытайся объясняться с ней, хорошо?.. Что ж, Коля, кажется, поговорили обо всем, пойдем-ка.

Он пошел следом за ней по узкой тропинке вдоль берега, с раздражением думая о том, что его попытка сделать доброе дело беспомощна перед чувством застарелой обиды.

9

В это утро, как и всегда летом, Надя поднялась рано, солнце только начало золотить верхушки деревьев, а тени под ними еще дышали ночной свежестью. Федор спал, отвернувшись к стене и откинув в сторону руку вверх бугристой от мозолей ладонью. Натянув платье, Надя босыми ногами прошлепала по прохладному полу, мимоходом заглянула в настенное зеркало и понравилась самой себе: свежа со сна, с темным румянцем на щеках, с чуть припухлыми губами. Мать Федора — третью неделю ее мучала боль в пояснице — услышала, что она ходит по горнице, простонала за печью:

— Ох, господи, силушки моей больше нет. Ты уж сама похлопочи, Надя.

Так она говорила каждое утро.

— Сама, сама, — сказала Надя и, захватив подойник, вышла из хаты.

Начинался неяркий ласковый день. Влажные тени от дома и сарая протянулись длинно, через весь двор, на траве еще поблескивали тускло-серебристые росинки, розовые облака застыли в небе, и среди них медленно подтаивал ущербный месяц. Разнозвучные голоса пробудившегося села раздавались приглушенно, как в дождь.

Надя выпустила из сарая корову, бросила перед ней охапку привившей за ночь травы, присела на низкой табуретке доить. В это время Федор вышел на крыльцо, слипающимися глазами посмотрел, как руки жены быстро и ловко ходят под брюхом лениво жующей коровы. Надя повернула к нему голову, улыбнулась:

— Не выспался?

— А ты дашь выспаться, — хмуро буркнул он. — Когда вернулась из клуба?

— Полночи не было, — засмеялась Надя. — Долго на спевку собирались, поздно и начали.

— Мне на машинный двор пора идти, — немного помолчав, сказал Федор. — Владимир Кузьмич вчера наказывал косилки заранее проверить.

— Подожди минутку, поесть соберу.

Закончив дойку, она выгнала корову на улицу, к стаду, подхватила подойник и вернулась в хату. Федор, одетый в комбинезон, расчесывал перед зеркалом волосы. Надя поставила подойник на лавку и, приласкав взглядом крутой, влажный от воды затылок мужа, ушла на кухню. Со свойственным молодым хозяйкам пылом она делала все в охотку, с пристрастной старательностью, — хлопоты по дому еще представляли для нее привлекательную новизну.

За завтраком Надя, не в силах сдержать счастливого ликования, что так и выплескивалось из ее глаз, восторженно сказала молчаливо-хмурому Федору:

— Знаешь, через три дня едем. Уже и билеты на поезд заказаны.

Федор низко склонил голову, царапал по сковороде вилкой.

— Петр Анисимович говорит, нам новые сарафаны пошили, — оживленно продолжала она. — Вот чудо как хорошо! У меня серебряный кокошник на голове, знаешь, как раньше у боярышень. Представляешь, как будет красиво…

Федор резким толчком отодвинул от себя сковородку и поднялся.

— Ну и что хорошего! — сказал он, сердито помигав на нее. — Сарафа-ан. Боярышня… Кому это нужно! Завлекают вас разными безделками, а ты и растаяла. И ехать тебе не след, подумаешь, велика радость!

— Это почему же? — обиженно спросила она, подняв на него глаза, мгновенно принявшие оттенок старой меди. — Как это не ехать, если я хочу? Почему ты за меня решаешь? Вот еще выдумал! Раз все едут, и я поеду, чем я хуже других. Я, может, больше всех готовилась…

— Я не говорю — хуже, а тебе нельзя ехать, — ответил Федор. — Дом не на кого оставить, мать больная лежит, а ты поскачешь черт знает куда.

— Правда, Надюша, мне и воды подать некому, — отозвалась из-за печи свекровь.

Надя посмотрела на мужа в упор, и глаза ее выражали такой рвущийся из груди упрек, что Федор не выдержал и поспешно пошел к вешалке за фуражкой.

— Нет, ты не уходи, послушай меня. — Она поднялась и решительно приблизилась к нему. — Если только это мешает, так мама поможет. Она и корову подоит, и приберет, приготовит что надо и воды подаст.

— Как же, есть у нее время, о своих гостях надо заботиться, — Федор искоса посмотрел на жену, натянул фуражку и широко распахнул дверь.

— Не ври, пожалуйста, мама не будет возражать. — Что-то дрогнуло раздраженно в ее голосе. — Ты куда же уходишь, подожди.

Надя бросилась в сени, схватила Федора за рукав.

— Нет, ты все-таки ответь, почему не хочешь, — оскорбленно сказала она.

— Не хочу — и все! — сурово ответил он. — Что тут объяснять? Не хочу!

— Это почему же? — требовательно настаивала Надя, удерживая его за рукав.

— Будет тебе по клубам бегать, допоздна там околачиваться, скоро и вовсе забросишь дом. Какая мне радость, сиди да жди тебя. — И договорил еще суровее: — Не девчонка, давно пора понимать.

Надя выпустила его рукав, выпрямилась и со строгим выражением посмотрела на него, — смутная догадка подтверждалась.

— Бабьи сплетни слушаешь, Феденька? За кого ты меня считаешь, стыда у тебя нет.

— Зато у тебя вволю, и то хорошо, — крикнул он, обегая с крыльца.

Надя вернулась в горницу, бросила косынку на кровать и принялась расчесывать свои густые, тяжелые волосы, сердито поглядывая в зеркало. Размолвки с Федором стали повторяться чаще и чаще, он все с большим упорством настаивал, чтобы она ушла из хора, где лишь трое были замужними, недовольно встретил сборы жены в Москву. А ей очень хотелось поехать, — поездка манила ее какой-то неведомой наградой. Но Федор был против, и она внутренне наполнялась ожесточением и непреклонностью. Надя думала, что Федор прислушивается лишь к тому, что происходит в его собственной душе, и не хочет считаться с ней. «Как бы не так», — с возмущением сказала она себе и, не замечая боли, с силой потянула запутавшийся в волосах гребень.

Но характер у нее был легкий, веселый, она не умела и не могла подолгу сердиться на мужа, к тому же вспышка Федора забавляла ее, и вскоре ее сильный голос уже раздавался по дому и во дворе. Занимаясь делами, она, как и бабка, всегда пела.

Старый муж, грозный муж,

Режь меня, жги меня;

Я тверда, не боюсь

Ни ножа, ни огня, —

пела Надя и вдруг со смехом повалилась на кровать: что же она поет, какой он старый, какой он грозный, он еще, как ребенок, дует губы, когда обидится (Надя говорила в таких случаях: «Что губы на каталку натянул»), и хмурый только по виду, а сам до-о-брый, до-о-брый…

Свекровь долго слушала ее, потом позвала к себе.

— Может, лучше не ездить тебе, касатка, — сказала она скорбящим голосом, когда Надя, раздвинув занавеску, заглянула в ее уголок.

— Да вы не беспокойтесь, все будет хорошо, — успокоила ее Надя. — Вот увидите, за вами моя мама еще лучше присмотрит, чем я.

— Не о себе беспокоюсь, Надюша, о Феде. Сумный он сделался, все задумывается чего-то. Вчера как ушла ты в клуб, места себе не находил. Пошатается, пошатается по горнице, во двор выскочит и опять вернется и — к часам. Все за тобой порывался. Так-то до трех разов делал.

— Чего ж он, глупый, не пришел, веселее домой было бы идти, — засмеялась Надя. — А я одна бежала, страшно, темень-то, глаза выколешь.

— А все ж таки погляди, как бы не ошибиться, — вздохнула свекровь. — Дюже он задумывается, Федя-то, сумлевается, что ли, чему?

Управившись по дому, Надя переоделась, весело покрутилась перед зеркалам, любуясь тем, как ловко и хорошо облегает ее простенькое платье из серенького ситчика, и, крикнув свекрови, что скоро вернется, побежала к матери. Дня не проходило, чтобы они да не встретились где-либо, то в поле, то на улице, но в молодой женщине еще не ослабло ощущение девичества в материнском доме, даже нечаянное прикосновение к какой-нибудь памятной вещице ее домашнего обихода наполняло ее бездумным счастьем. Да и мать всегда радовалась ее приходу, — в обеих много было такого, что связывало их, как ровесниц, как подруг.

Анастасия Петровна развешивала белье за домом, между вишенками. Туго повязанная голубой косынкой, в белой блузке, она тянулась к высоко натянутой веревке, а рукава сползали к плечам, открывая ее полные, с крупными красивыми кистями руки. На шее, как ожерелье, висела связка деревянных прищепок. В ярком свете прямых лучей солнца, со своими выбившимися на лоб и на высокую полную шею колечками волос, рядом с кудрявыми вишнями, уже осыпанными светло-зелеными, а кое-где и зарозовевшими ягодами, мать показалась Наде такой молодой и привлекательной, что она порывисто кинулась к ней и поцеловала в щеку.

— Мамочка, замечательная моя, раскрасавица, я по тебе соскучилась, — забормотала она, прилипая к большому и сильному телу матери.

— Отойди, стрекоза, белье уроню, — смеясь, закричала Анастасия Петровна, отталкивая дочь плечом. — Что ты, как сумасшедшая, бросаешься!

— Давай помогу. — Надя выхватила из таза мокрую кофточку, встряхнула ее.

— Что так рано прибежала? — покосилась мать. — С Федором поссорилась?

— Ага, — Надя радостно кивнула головой.

— Чему же ты радуешься! Из-за чего же? Опять из-за твоей поездки?

— Из-за нее, из-за нее, — пропела Надя и потянулась рукой к веревке, стараясь заслонить локтем внезапно вспыхнувшее лицо.

— Вот чудачка, что же тут веселого, — сказала мать с тревогой. — Не поедешь, что ли? Уже раздумала? Да отвечай же, что ты фокусничаешь!

— Нет, поеду, обязательно поеду. — Надя подняла на нее залучившиеся глаза. — Он серчает, дуется, а я все-таки поеду. Ну, пусть немного побесится, он смешной, когда злится на меня, правда, смешной…

— Ох, бить вас некому, — засмеялась Анастасия Петровна. — Ну-у, совсем как ребятишки… Только жить начали, а уже ссоры.

Николай Устинович, стоя у окна, поверх занавески с пристальностью следил за этим свиданием. Мать и дочь, словно дружные сестры, о чем-то разговаривали увлеченно, перебивая слова смехом. В нем неожиданно поднялось чувство досады, что он может наблюдать за ними лишь со стороны, никакого участия не принимая в их встрече. Почти с ревнивой настороженностью он подмечал каждое движение, выражение лиц, как будто пытался издали понять, чем вызвано их оживление, о чем они говорят, знай, что не может запросто, по-семейному, выйти к ним, вмешаться в их беседу.

— Что же еще он выдумал? — спрашивала в это время Анастасия Петровна.

— За мать беспокоится, говорит, некому поглядеть за ней, — отвечала Надя.

— Ну, это пустяки! Сказала бы, что я присмотрю, подумаешь, какие трудности.

— Я так и сказала.

— А он?

— «Я не хочу», — поднявшись на носки и опуская на глаза брови, со склоненной к плечу головой, сказала Надя, подражая угрюмому, похожему на приглушенное ворчание баску Федора.

— Ну, тогда я спокойна, — засмеялась Анастасия Петровна. — Ты, конечно, не уступишь, по тебе вижу… Ох-ох, ребячества в вас полный короб.

Они вошли в дом, и Николай Устинович встретил их на пороге горницы.

— Здравствуй, Надя, — с улыбкой протягивая руку, сказал он. — Чему вы смеялись в саду так заразительно, можно узнать, если не секрет?

— Заговор против мужа устраивает, — кивнула на дочь Анастасия Петровна.

— Можно и мне участвовать в нем? — спросил Николай Устинович, невольно удивляясь тому, что дневной свет еще больше прибавил прелести и оживления молодой женщине и она поразительно, всей своей статью и чертами лица, опять напомнила ему Нату, не хватало лишь кос, — именно такой встречал он ее, когда являлся на свидания, даже серенькое платье с красноватыми искорками, в котором была сейчас Надя, очень напомнило ему то, что носила тогда Ната. Снова прошлое чудом ожило перед ним.

— Никак нельзя, не разрешается, — быстро и решительно ответила Надя.

— Почему же? Говорят, артелью и батьку легко бить, а мужа тем более. Я слышал, он не пускает тебя в Москву, это правда? Мне ты можешь довериться, я не чужой. Хочешь, я поговорю с ним, знаешь, по-мужски. Уж мы-то как-нибудь заставим его быть послушным.

— Ничего подобного. — Она исподлобья взглянула на него и попыталась ускользнуть в кухню к матери.

— Да что ты боишься меня, я ведь не кусаюсь! Сядь, поговорим, а то я скоро уеду и побеседовать не придется, — удержал ее Николай Устинович.

— Я слушаю. — Надя, совсем как школьница, присела на краешек стула, положила руки на колени, словно заставляла себя сидеть покойно, и, склонив голову набок, поглядела на него живо и ясно.

— Да-а, вот так-то. — Не зная, что говорить, Николай Устинович прошелся из конца в конец горницы, поглядывая на окна, достал папиросу и закурил. Анастасия Петровна вышла из кухни, быстрым и встревоженным взглядом скользнула по их лицам и принялась накрывать на стол.

— Век не уезжал бы отсюда, да нельзя, — продолжал он, останавливаясь у окна. — Мне и в первый раз понравилось здесь, и тогда все было в зелени, в цветах, война будто и не коснулась вашего села. Мы ведь привыкли видеть разорение, гарь и развалины, а сюда приехали, даже удивительно: все цело, ни одного разбитого дома. Помнишь, Ната, как мы с Алешей пришли в твой дом? Идем мы с ним по улице, выбираем, где бы остановиться, увидели твою хату, и так приглянулась она, ну, словно мирным воздухом дунуло на нас. «Ага, — думаем, — вот это нам и нужно», и завалились мы в хату, непрошеные гости.

— У нас летом всегда хорошо, — согласилась Анастасия Петровна.

— Николай Устинович, а вы хорошо знали Алексея Бережного? — с приливом внезапной решимости спросила Надя, словно испытывая Червенцова настороженным взглядом.

— Алешу? А как же! — воскликнул он. — Кому как не мне знать его! Замечательный товарищ, прекрасный летчик, в полку его любили. А мне Алеша был лучшим другом, больше года, можно сказать, из одного котелка ели, под одной шинелью спали, так спаялись, водой не разольешь… Фронтовое братство — не просто красивое слово, Надя. Это, знаешь, как говорилось раньше, жизнь отдай «за други своя».

— Как же с ним это случилось? — требовательно спросила Надя, налегая на слово «это».

Николай Устинович развел руками.

— Как случилось? На моих глазах его сбили. А летчики, Надя, чаще всего гибли в воздухе, в бою. Так и Алеша. Своим самолетом он прикрыл ведущего, даже больше, командира, а немцев было двое. Они и сбили Алешу, тут же, почти над вашим селом… Да-а, редкого мужества был человек, очень редкого, настоящий сокол.

— Значит, он за кого-то погиб, — просто сказала Надя, задумчиво щурясь на светлый квадрат окна. — Как это вы сказали: «за други своя»?

Николай Устинович накинул голову, посмотрел на нее, мигая веками, — что-то оскорбительное почудилось ему в ее словах, как если бы она испытывала его, будто недоверчивый следователь.

— Ну-у, это не так. Алеша просто увлекся тогда, а в бою головы терять нельзя, особенно летчику, за это он и поплатился, — ответил он почти обиженно.

— Всякий человек своей смертью умирает, не за других, — тихо сказала Анастасия Петровна.

— Да, смерть никого не щадит, особенно на войне, — отозвался Николай Устинович.

— А наверное, очень тяжело знать, что кто-то погиб за тебя, — Надя низко опустила брови. — Ходит человек по земле, живет, радуется, и только потому, что другой уже умер… вместо него. Это страшно!

Николай Устинович смотрел на нее растерянно.

— Откуда у тебя такие глупые мысли? — удивленно сказала Анастасия Петровна.

— Почему глупые, мама? Ты скажи, разве могла бы ты быть счастливой, если б знала, что проживаешь чужую жизнь? — откликнулась Надя с неожиданным вызовом.

— Как это «чужую жизнь»? Не хочу и слушать твои бредни, — сердито сказала мать.

— А вы не могли бы достать карточку Бережного? — спросила Надя очень тихо, и глаза ее засветились. — Мы так хотели, чтобы она была на памятнике.

— Кто это «мы»? — Анастасия Петровна беспокойно покосилась на дочь.

— Комсомольцы, пионеры… ну, словом, все, кто за могилой ухаживает.

— Кажется, есть, — глухо кашлянув, сказал Николай Устинович. — Если цела, пришлю.

«Она не так проста», — подумал он, и выражение суровой сосредоточенности появилось на его лице.

— Только не забудьте, я очень, очень прошу, — порывисто произнесла Надя и, подхватившись со стула, выбежала из горницы, закрывая лицо локтем.

— Ты куда? — крикнула Анастасия Петровна в окно. — А завтракать с нами?

— Не хочу, я уже поела, — отозвалась она со двора и хлопнула калиткой.

Анастасия Петровна взглянула на удивленно застывшего Червенцова и пожала плечами, осуждая непонятную девчоночью пылкость дочери, — будто вихрем вымело ее из комнаты. Что с ней случилось? Ох, уж эта горячка! Пора, давно пора и посолидней сделаться.

10

Все так не просто, тревожно стало в жизни Федора.

Как-то зимой, провожая Надю по ночным, полным снега и тишины улицам, он говорил, что лучше вырвет свое сердце, если оно такое глупое, чем позволит ему накопить хотя бы дольку гнева или обиды на нее. Что он, маленький, что ли, не может управлять собой? Возьмет себя в руки, вот и все! Нет, Федор не обманывал тогда Надю. Он знал, что поворот в его жизни совершен, и совершен окончательно, и внезапная легкость этого поворота наполняла все его существо уверенностью: ничто не омрачит их жизни с Надей. В тот момент даже Петька Лазарев, который, сам не зная этого, терзал его душу, даже Петька мог бы стать самым лучшим его другом.

Но Федор повторял удел многих людей, — счастье представлялось той высокой ступенькой, откуда вся жизнь начинает казаться доброжелательной и благосклонной к нему. Разлад в семье по-настоящему он увидел в неостывшам влечении Нади к хору. Она, как девчонка, бегала на спевки, не расставалась с прежними подругами, словно не осознала перемены в своей жизни или же значения не придала ей. И Петька Лазарев по-прежнему отличал ее из всех участниц хора, не Клавку Кичигину, голосистую дочь птицевода, а ее, Надю, с нею был занят больше, чем с другими.

В дни спевок Федор уже не заглядывал в клуб, — не хотел встречаться с Лазаревым, да и люди могли подумать черт знает что. Но если бы ему дали власть и право распоряжаться, он без всякого сожаления и колебания распустил бы хор. Кому от него радость, перед рябоольховцами выступает редко, то в район вызывают, то в область.

Однажды, возвращаясь в сумерках домой, он проходил мимо клуба и внезапно услышал из-за переплетенных кустов сирени тихий и ласковый смех Нади. Раздвинув кусты, он увидел Петьку и жену. Они были вдвоем в этом известном всей молодежи села укромном уголке. Надя сидела на врытой в землю скамье и, улыбаясь, слушала Лазарева. Петька стоял перед ней, опираясь на трость. Они смолкли, когда увидели Федора, но ни испуга, ни растерянности, как ожидал, он не заметил в глазах жены.

— Ты за мной? — весело сказала она, поднимаясь. — Молодец, вот хорошо как!

— Здравствуй, Федя, давно не виделись, — Лазарев переложил трость в левую руку и протянул ладонь, но Федор, нахмурившись, сделал вид, что не заметил его движения, и повернулся к Наде.

— Ты собираешься домой? — насупленно спросил он.

Лазарев пошел с ними, и Надя шла медленно, стараясь не опережать колтыхающегося в походке Петьку. Федору пришлось тоже приноравливаться к его поступи.

Оставшись с женой, он недовольно проговорил:

— Чтой-то и по будням Петька собирает вас. С какой это прыти?

Надя передернула плечами:

— Мы готовим новый концерт.

— Концерт концертом, а только от Петьки подальше держись, — жестко сказал он. — Ты смотри, недолго и другую ногу ему поправить.

— Скажи, пожалуйста, какой Алеко, — засмеялась Надя и сразу оборвала смех. — Ты и в самом деле не вздумай, слышишь! Он ко мне по-хорошему, а ты, дурень, бесишься.

Она теперь часто употребляла непонятные Федору слова, и он отмалчивался, боясь попасть впросак.

Шел уже третий месяц их совместной жизни, и он все еще не переставал удивляться тому, что внесла в нее Надя. Тем мучительнее стало видеть Петьку Лазарева, тем унизительнее и гнетуще было чувство неприязни, даже враждебности к нему. Поначалу Федору представлялось, что увлечение жены постепенно увянет, ее захлестнет суетность домашних дел и обязанностей, но время шло, и вскоре он понял, как бесполезны его ожидания. Людская похвала, казалось, кружила голову жене, — ничему с таким жаром она не отдавалась, как своему участию в хоре. Постоянное место на стареньком комоде заняли ноты, целая стопка. Федор порой заглядывал в них и, недоверчиво рассматривая вязь черных значков с хвостиками и черточками, старался понять, как они могли стать между ним и Надей. Она приносила их из клуба, все новые и новые, и Федор догадывался, что это Петька Лазарев снабжает ее нотами.

— Либо ты в артистки податься хочешь, — сказал он однажды насмешливо.

— А может, и стану, — задорно ответила она. — Или нельзя? Вот в Москву поедем, там выступать будем.

— В Москву? — огорошенно спросил он. — Зачем? Когда поедешь?

— Скоро, Феденька. На смотр туда поедем.

— Дался тебе этот хор, совсем от дома отбилась, — с неудовольствием сказал Федор.

Он подумал, что Надя может ускользнуть от него, — ему еще ни разу не приходилось слышать, чтобы у такого простого рабочего парня, как он, жена была артисткой. Агрономом или учительницей, это куда ни шло, а то артистка, ну и профессия! А он что будет делать? Жить-то придется в городе, артистки по деревням не живут, что-то не слышал про это. Ладно, можно устроиться слесарем на каком-нибудь заводе, а мать, а хозяйство? И все Петька Лазарев со своим хором, не подвернись он, никакой тревоги Федор не знал бы.

В день приезда Червенцова Федор вместе с бригадиром трактористов Ерпулевым ездил на посевы ячменя и яровой пшеницы: председатель распорядился заранее наметить места прокосов. По жаре и пыли они несколько часов тряслись на мотоцикле по проселкам, объезжая поля, перед обедом заехали на бригадный стан, распили бутылку водки.

Они отдыхали на опушке леса, под огромной грушей, усеянной мелкими круглыми дулями. На стане никого не было, кроме повара Гриньши Клинка, совсем еще молодого малиновощского мужика, с постоянно раскрытым ртом, точно он всему удивлялся, с головой продолговатой, как яйцо, в копне черных, таких густых и жестких волос, что казалось, Гриньша и летом носит косматую шапку, надвигая ее на уши. Клинок возился у костра, готовил обед трактористам.

Лет пять назад мать сосватала ему молодую бабу-разведенку из соседнего села, — рябоольховские девки и холостые бабы избегали парня, — но она не прожила с ним и полгода, ушла. И мать, и старшая, оставшаяся в девках-вековухах, сестра крепко поколачивали медвежьей силы мужика, а Гриньша кротко сносил их побои. Кротко терпел он и шутки парней, которые на потеху заставляли его рассказывать о своей неудачной семейной жизни. Он лишь скалил острые зубы, ничего не выражая на своем костлявом, нескладном лице.

Развалясь на траве, Ерпулев принялся трунить над поваром.

— Клинок, не обижайся, забыл привет передать тебе, — лениво сказал он.

Гриньша отвернулся от костра, собрал на плоском лбу толстые морщины.

— От кого?

— От твоей бывшей жены, — ухмыльнулся Ерпулев. — Как вспомню, говорит, моего Гриньшу, голубка моего ненаглядного, сизокрылого, про сладкую жизнь с ним, про наши ласки, так и ударюсь в слезы. Никогда, говорит, не позабуду, как обнимал-целовал. И чем ты завлек ее, а?

Гриньша оскалился, ближе подошел к бригадиру.

— Ты что, не веришь? — Ерпулев приподнялся на локте и, подмигнув Федору, продолжал: — Не в себе баба, ей-богу, не вру. Такая у нее тоска по тебе, того и гляди с чахотки помрет. И зачем ты прогнал ее, Клинок!

— Я не гнал ее, — учащенно задышал Гриньша. — Ей-богу, она сама ушла.

— С чего бы это? — участливо спросил Ерпулев. — Парень ты видный, одной шерсти у тебя на три валуха наберется. Может, ты этим напугал ее, вот и сбежала бабенка. Расскажи-ка нам, как жил с молодой женой.

— Ги-и, — засмеялся Гриньша и, тряхнув своей кудлатой головой, возвратился к костру.

— Погоди, куда уходишь, Клинок, поделись-ка с нами своим опытом, глядишь, и пригодится не мне, так Федору, — крикнул вслед Ерпулев.

— Ты меня не цепляй, — сказал Федор. — Я тебе не Клинок, чтобы шутки со мной шутить.

Опираясь головой на руку, бригадир сощурил свои глазки в рыжеватой поросли ресниц.

— Ну-у! — усмехнулся он. — Нас не тронь, мы высокого званья. Зна-а-ем, Федя, ваши дела, зна-а-ем…

— Что ты знаешь, трепач! — огрызнулся Федор.

— А ты чего? Или против шерстки пришлось? У Петьки Лазарева спроси, он побольше моего знает, — насмешливо сказал Ерпулев.

Федор даже задрожал от оскорбления и, резко поднявшись, в упор уставился на Ерпулева. Перевалившись с бока на живот, бригадир живо вскочил на ноги и принялся сбивать со штанов остинки сукой травы, наблюдая за Литвиновым. Всем своим обликом, рыжеватыми ресницами, по-бабьи гладким широкоскулым лицом он был сейчас ненавистен Федору. В его душе что-то мгновенно свернулось в литой комок, кулаки налились костяной тяжестью.

— Питок из тебя хреновый, парень. Не умеешь водку пить — пей воду. Чудок выпил, а уже вспузырился, — хмуро проговорил Ерпулев.

— Ты мне зубы не заговаривай, — вскипел Федор. — А ну, повтори, что сказал!

— Ударишь, что ли? — ухмыльнулся бригадир.

— Я тебя, гада, с дерьмом смешаю!

Прижимая к груди кулаки, побледневший, оскаленный, Федор двинулся на Ерпулева. Тот испуганно выбросил вперед руку, предупреждающе крикнул:

— Но-но! За это по головке не гладят.

Наблюдавший за их ссорой Гриньша взмахнул над головой черпаком, бросился между ними.

— Что вы делаете?! — закричал он. — Владимиру Кузьмичу скажу.

Федор круто повернулся и быстро пошел в поле, даже спиной ощущая торжествующий взгляд Ерпулева. «Гад, паразит несчастный, было бы дать в морду», — бормотал он сквозь зубы, испытывая обиду и острое унижение: напрасно отступил первым, Ерпулев еще подумает, что испугался его, спасовал перед ним.

На краю степи, над темной каемкой далекого леса, распростерся сиреневый полог тучи, его озаряли сполохи, точно разрывали на части, а он упорно срастался в одном месте, чтобы вскоре быть разорванным в другом. Хотя бы дунул ветерок, расшевелил тягостно застывшие в изнуряющей истоме хлеба и травы. Но, казалось, это не духота, а тяжкий стыд и гнев нестерпимо давят на душу. «Дался ей этот чертов хор!» — пронеслось в голове Федора. Он не верил словам бригадира, знал, что тот пустоболт, рад по всякому поводу съехидничать, позубоскалить, однако его болтовня будто оцарапала сердце, — было мучительно стыдно, словно Ерпулев злорадно разгадал самые неотвязные мысли, с которыми и сам вел неудачную войну.

Сзади затрещал мотоцикл — ехал Ерпулев. Федор не свернул с середины дороги, пусть только наедет. Но бригадир, по обочине обогнал его и остановился впереди.

— Не серчай, Федя, — сказал он заискивающе. — Мало ли не сбрешешь спьяна. Я ведь шутейно, и в мыслях не было затронуть тебя.

Федор прошел мимо, как будто не слышал. Но Ерпулев снова нагнал его и поехал рядом, по обочине дороги, притормаживая подошвами сапог.

— Ну, винюсь перед тобой, — снова заговорил он. — Ей-богу, по глупости ляпнул, а ты сразу же обиделся. Больно горяч ты, Федя.

— Иди к черту! — сказал Федор странным, осипшим голосом.

— Да ты не злись, — осклабился Ерпулев. — Мало ли что не бывает между друзьями. Ну, полаялись малость — и хватит, зачем сердце на меня держать? Давай подброшу до села, а там разопьем мировую.

— Пошел ты! — по-прежнему стараясь не смотреть на него, сказал Федор.

Бригадир еще некоторое время ехал молча рядом с ним, виляя колесом по колчам дороги, потом выругался и бешено погнал мотоцикл, сразу скрывшись за облаком пыли.

Об этой ссоре с Ерпулевым Федор ни слова не сказал жене, но в сердце будто засела заноза, чуть что — да напомнит о себе. Андрюшка Ерпулев с ветра сбрехнул, а другие прислушаются, понесут дальше, не накинешь платок на чужой роток, — и вот ни за что ни про что прославят на все село.

Но еще горше было считать Петьку Лазарева выше себя. Хотя и хромой, но заметный, особой складки, как бы возвышенный над другими парнями, даже не верилось, что когда-то вместе с ним совершали набеги на сады и огороды, озорством будоражили Рябую Ольху. И в одежде, которую носил легко и щегольски, и в том, как говорил: мало, но веско и независимо, точно каждому своему слову знал высокую цену, — подчеркивалось какое-то превосходство его над прежними друзьями детства, словно Петька был твердо уверен, что он лучше и необычнее их. Только такие парни и могли нравиться девчатам, думал Федор. В сравнении с ним он, конечно, проигрывал, и сознание этого упрямо возвращало его мысли к ожиданию худших перемен, вызывало чувство острой вражды и раздражения.

Надя должна была ехать в Москву, и Федор страшился представить себе, чем может окончиться поездка. Вдруг искушение окажется сильнее, чем было до сих пор, не идет ли Надя навстречу ему, закрыв глаза и ничего не замечая? Ее доверчивость пугала Федора. Перед ним рисовались картины одна другой мрачнее и тягостнее, и неумолимая, душная вражда к Петьке Лазареву разрасталась до таких размеров, что заслоняла впервые открытую им радость жизни своей семьей.

Вероятно, Федор сделал бы что-либо дикое, например, до полусмерти избил бы или изувечил Лазарева, однако страх, что тогда наверняка потеряет Надю, сковывал его, — она ни за что не простит ему такой выходки. Нужно было хитрить, и он, утаивая свою вражду к Лазареву, нагромождал перед женой всякие случайные препятствия: может быть, они отвлекут ее от поездки в Москву. На прямой запрет он не надеялся, знал, что лишь возбудит упорство Нади, да и людская молва осудила б его.

11

По левому, увалистому побережью Полной, где на километр, а где и больше раскинулись луга с душистым разнотравьем. В пору цветения они щедры красками, словно небесную радугу разбило на тысячи осколков и она рассыпалась по всей приреченской стороне. Травы дышат зноем, покорно клонятся под ветром, дурманя тягучим густым запахом. Пучеглазые зелено-серые стрекозы вычерчивают над ними замысловатые ломаные линии, застывают в раздумье над цветами; кузнечики, выставив голенастые колени, сверчат упоенно, наперебой. Изредка с мокрых мочажин сухо проскрипит дергач, как будто кто-то провел ногтем по огромной гребенке.

В сенокос село пустело с рассвета, жизнь из него переливалась в луга, только деды да бабки, кто постарше, оставались с малолетками в Рябой Ольхе. Женщины и девки, разнарядившись по-праздничному, одна перед другой щеголяли своими платьями, косынками самой немыслимой расцветки, и среди этой пестряди комбинезоны, сатиновые застиранные рубашки, а то и сохранившаяся солдатская гимнастерка казались совсем будничными. Веселье било через край. Звон кос, песни, смех, ребячий гомон разносились из конца в конец луговины, и поречье, притихнув, внимало гульливому шуму.

В колхозе есть две тракторные сенокосилки, старые, изношенные, их вывозят в луга, но каждый год они заброшенно стоят при дороге, — в сенокос веселее пройтись по лугу с косой, вдыхать парной, свежий запах скошенных трав, слушать их покорный шорох, да и в какую иную пору можно собраться вот так же людно, всеми бригадами, всем селом? Вот и тянулись сюда, в луга, быть вместе, у всех на виду.

Бывает тогда на луговине так хорошо, как если бы после долгого ненастья пришло наконец долгожданное золотисто-зеленое утро, и нее обрадовались ему. И река веселела в эти дни. По широкой долине, почти вровень с берегами, несла она свои прохладные воды, и медлительные облака отражались в ней лебяжьей белизной. На песчаных отмелях резвилась детвора, бурунно кипела зеленоватая вода, и в серебряных брызгах над головами ребят загорались радуги.

На рассвете Николай Устинович проснулся от шума. По всему селу разносились голоса, гремели телеги, взлаивали собаки, трещали тракторные пускачи, словно в далекий поход, на край света, собрался шумный, многолюдный табор. Надев пижаму, он вышел из сарая посмотреть на сборы и увидел Анастасию Петровну. Стоя на крыльце, она повязывала голову белым платочком.

— Аль и вы собрались в луга, Николай Устиныч? — громко и весело проговорила она. — Вам-то что там делать, спите себе.

— Разве уснешь при таком шуме, все село поднялось, — любуясь ею, ответил он.

— Ничего, разъедутся — и опять тихо станет, сборы у нас скорые, — сходя со ступенек, сказала она и пошла к калитке своей особой, горделивой походкой, щеголевато покачиваясь на ходу.

Он подошел к плетню, облокотился на него и стал следить за белым платочком. В раннем полусвете во дворах хлопал и калитки, люди в одиночку и группами шли к лугу. По дороге ехала телега, полная мужиков, — свесив с прядки ноги, они курили, и огоньки вспыхивали красноватыми искрами. Анастасия Петровна нагнала телегу, сказала что-то, и сочный мужской голос ответил ей:

— На всю артель хватит, Настя…

Вначале неподвижное, немного хмурое лицо Червенцова стало задумчивым, потом хмурь сошла с него и оно осветилось кроткой улыбкой. Подобно зыбким клочьям тумана, неясным и разорванным, проскользнули давние мысли о простой, без дальних запросов жизни в селе, — ехал бы он сейчас в телеге вместе с мужиками, отгоняя сон сладким табачным дымком, и в рассветной тишине голос его звучал бы так же сочно и красиво. Было что-то неуловимо приятное и нежное в этих мыслях, какая-то забытая радость вновь возродилась в них, и он усмехнулся: «Ну, нет, на крайний случай я председательствовал бы».

Николай Устинович все же выбрался на луг; не скучать же в пустом доме одному. Пошел поздно, когда жара уже настоялась, листва на деревьях обвисла расслабленно, млея от зноя. Проулком для прогона скота он вышел за село и удивился: по всему лугу пестрели яркие бабьи платки и платья, слышались голоса и рокот мотора.

Навстречу на двуколке с бочкой ехал Василий Васильевич. Он отпрукал лошадь, стянул с головы кепку и подкладкой утер лоснящееся лицо.

— Поздненько выбрались, Николай Устиныч, поздненько, — сказал он, улыбаясь. — А я вот за холодной водицей тянусь, пить наши работнички захотели. Денек-то какой, а! Сенокосный да благодатный.

— Кончили косить? — спросил Червенцов.

— Какой там! Мужики по зорьке прошлись, пока трава росная, — выпластали с четверть луговины, а сейчас бабы ворошить стали. А вы за сынком?

— Нет, так пройтись.

— Он там, на речке. Сдружился с нашей ребятней, особо с Генкой, а тот хват парень.

— Дружный ваш колхоз, вон сколько людей на сенокос вышли, — сказал Николай Устинович.

Кичигин вскинул на него задумчивый взгляд, усмехнулся:

— С каждого двора делегаты приперли, да и как иначе, с процента убираем.

— Вы Анастасию Петровну не видели? — не поняв его, спросил Червенцов.

— Нет ее на лугу. Она еще давеча поехала во вторую бригаду.

Он настроился наговорить с Червенцовым, но тот, кивнув головой, пошел по тропке к реке.

— Только вправо не забирайте, там мочажина, — крикнул Кичигин.

Подходя к берегу, Николай Устинович наткнулся на Федора. Широко раскинув ноги, он лежал в тени ольхового куста, голубая безрукавка потемнела от пота, загорелые руки и грудь влажно блестели.

— Ай купаться собрались? — спросил Федор, поднимая от травы голову.

— Не мешало бы окунуться, жарынь такая, дышать нечем, — остановился Николай Устинович. — А ты, Федя, откосился уже, отдыхаешь?

— И не брался, только косилки зря пригнал, весь луг косами убирают. Да небось на мою долю клевер останется, хватит и мне сена.

Он встал, поднял с травы гимнастерку и, перебрасывая ее через плечо, предложил:

— Хотите, компанию составлю? Покажу такое местечко, где и глыбоко и прохладно, там ключи со дна бьют. Отсюда совсем близко.

— Буду рад.

Минуя женщин, ворошивших траву, через заросли ольхи они вышли к берегу. Он лобасто повис над рекой, только в одном месте кто-то прокопал широкие ступеньки в твердой, как камень, глине.

— Тут у нас только охотники купаются, — сказал Федор. — Чудок отойдешь от берега — и глыбь такая, дна не достанешь. Бабы этого обрыва, как черта, боятся. Ежели вы слабо плаваете, лучше на другое место перейдем.

— Ну, бог не выдаст, свинья не съест, — засмеялся Николай Устинович. — Я на Дону вырос, а там места поглубже, река пошире.

Они разделись и присели на траву остыть под ветерком. Червенцов с невольным любованием оглядел по-мужски стройное и крепкое тело Федора. Широкая грудь его выпирала крутым заслоном, под бронзовой кожей угадывались литые узлы мускулов, кисти рук были темны от въевшегося, как татуировка, мазута.

— Механиком-водителем служил в армии? — спросил Николай Устинович.

— Нет, башнером, — отозвался Федор, растирая ладонью грудь. — Однако могу и механиком, к этому делу на службе пригляделся.

— Трудно было служить?

— Какая же тягость! Я до армии трактористом работал, техникой меня не удивишь… Ну, охолонули малость, и в воду, что ль.

Он подошел к краю откоса, прыгнул прямо с него и вниз головой ушел под воду. Николай Устинович не решился прыгать и, сойдя по ступенькам, набрал в пригоршню воды, намочил грудь и подмышки, вошел в воду, осторожно ощупывая ногой скользкое илистое дно. Вода вокруг него замутнела, сделалась бурой. Уже через несколько шагов он почувствовал, как дно уходит из-под ног, лег грудью на воду и поплыл к Федору, который выбирался на середину реки, взблескивая плечами. Вода и в самом деле была студено-свежа, сковывала тело, отнимая у него тепло. Не доплыв до середины реки, Николай Устинович повернул к берегу.

— Смотри, как бы судорога не схватила, — крикнул он Федору, выбравшись на откос. — Вода как ледяная, даже дух захватывает, так и простудиться недолго.

— Ни-и-че-го до самой смерти не будет, — невнятно ответил Федор и принялся шумно барахтаться на середине реки, как веселый тюлень.

Потом сидели на берегу, обсыхая под жарким солнцем. Они долго молчали, отдаваясь восприятию покоя, тишины и стремительной игры света на воде. Вся середина плеса сверкала расплавленным серебром, и только в прибрежной тени река приняла темно-зеленый оттенок и словно застыла в дремоте, даже рябь не пробегала по воде. Слегка прищурив глаза, Федор глядел на ослепительное блистание стрежневой струи, черты его лица утратили обычную сухость, в них проступило выражение мягкости и душевной чистоты, и он сделался похож на юношу. Николай Устинович вспомнил, что ему было, видимо, столько же лет, сколько и Федору, когда началась война и только что окончившему летную школу лейтенанту впервые пришлось встретиться в воздушном бою с немцами. «Неужели мы были взрослее, опытнее? — подумал он и вдруг усмешливо сказал сам себе: — Вишь, какой зятек у меня. А ведь ни за что не догадается, узнал бы, глаза полезли б на лоб».

— Как жизнь молодая, Федя? — шутливо спросил он. — Не жалуешься?

Федор удивленно вскинул на него свои диковато-строгие глаза из-под сросшихся бровей.

— А на что мне жаловаться! Живу, как все…

— Если как все, то плохо, даже никуда не годно, — чуть-чуть поучительно, однако не меняя усмешливого тона, сказал Николай Устинович. — Только лентяй да глупый так живет. Ты слышал пословицу: всяк своему счастью кузнец? Разве тебе не хочется чего-нибудь побольше, а? В твои годы я вторым Чкаловым мечтал стать, не меньше.

Федор пожал плечами.

— И не знаю, что сказать… У нас все так живут и не жалуются.

Червенцов понимающе взглянул на него. Видно, парень угрюмоват, застенчив, каждое слово хоть клещами тяни из него. Ему это не ново: в армии он привык к таким парням, как Федор, — они обычно мнутся перед ним, а если осмелятся, то гаркают бодрыми солдатскими голосами, что все отлично. Надо расшевелить его, заставить смелее преодолеть то расстояние, которое, как ему кажется, разделяет их, словно вода разделяет оба берега.

— Посмотри на то дерево, вот то, что рядом с кустарником, — показал Николай Устинович на молодой тополек, сбежавший почти к самому краю противоположного берега. Он вымахал кудрявой кроной над мохнатой порослью кустов. — Дерево, а тоже тянется повыше, к простору, и ему больше солнца, и людям на него приятно посмотреть. А те кусты и погнались бы за ним, да отстали. Так и в жизни…

— Так то можжевель, он у нас большим не вырастает, — сказал Федор.

— Это неважно, главное — мысль. Надо прожить жизнь не просто, как все, а по-своему, с размахом. Что такое в самом деле — как все?

Федор подобрал ноги, обнял руками колени и долго не отрывался взглядом от противоположной стороны реки, где в густых камышах раз за разом с громким плеском билась какая-то большая рыба. Брови у него поползли вверх, собирая мелкие добрые морщинки на лбу. С озорным блеском в глазах он повернулся к Червенцову.

— Гляньте, щука заскочила в камыши и никак не выберется. Вот зацепить бы ее. Эх, из ружья ударить, отсюда наверняка достало бы… Гляньте, опять бьется, как в сети попала, и здоровая, видно…

— Подожди ты, — Николай Устинович положил руку на горячее плечо Федора. — Я о другом хочу спросить… Скажи, из-за чего у тебя нелады с Надей, зачем ты мешаешь ей, а? Тут ты неправ, поверь мне, как другу, как более опытному.

Федор дернул плечом, и рука Николая Устиновича соскользнула на траву. Червенцов покосился на него.

— Вот видишь, ты уже сердишься, и напрасно, я ведь добра желаю. Может быть, я больше, чем друг, и Наде и тебе… А за Надю я особенно беспокоюсь. У нее талант, и немалый, ты сам видишь. Чем, говорят, черт не шутит, глядишь, станет второй Руслановой или Шульженко, слышал про них? Напрасно ты препятствуешь ей, ломаешь ее судьбу.

Склонив вбок голову, Федор отвернул лицо. С обеих сторон его прямой, как ствол, шеи взбухли жилы от прилива крови. Он молчал, замком охватив подтянутые к подбородку колени.

«Самолюбивый парень», — подумал Николай Устинович.

— Наш брат любит показать свой характер, — снисходительно говорил Червенцов. — Мол, моя голова, пусть и дурная, а надумает лучше. Чепуха это, Федя, и ничего больше. Ты еще молод, тебе надо крепко задуматься, как жить, на какую дорогу повернуть, да и Наде тоже… Вот ты обижаешься — пристал, нотации читает, а я по-дружески, ну, по-отцовски, что ли, если хочешь… Уж на что мне вроде и жаловаться нечего, и то, дорогой мой, иной раз подумаешь: эх, не так бы начинать нужно, да поздно. Ты смотри, как бы потом не появилось желание переиграть все сначала, а назад пути нет, они, оказывается, отрезаны. Вот так-то, Федя…

Там, на лугу, когда Федор издали увидел Николая Устиновича, который, переговорив о чем-то с Кичигиным, неторопливой походкой, руки за спиной, шел к реке, он почему-то решил, что гость Анастасии Петровны очень добрый и справедливый человек и принадлежит, пожалуй, к числу тех людей, каких он уважал. При первой встрече с ним в доме тещи Червенцов был прост и приветлив. Позже оказалось: генерал. А его окружала атмосфера радушия и благожелательности. За свою солдатскую службу Федор лишь дважды вблизи видел генерала, командира дивизии, и сопутствующий ему всеобщий трепет — от дневального до командира полка — наделял его такими особенностями, каких не было у других людей. В нем точно сосредоточилась та мудрость, которая поставила его над другими и дала право распоряжаться их судьбой. Генерал был особенно суров с офицерами, и Федор, конечно, не знал, что можно отграничить власть от человека, а строгость к одним и добродушная невзыскательность к другим не всегда бывает свойством высшей справедливости. Федор редко кого дарил своим доверием и дружелюбием, а гость тещи вызывал в нем те чувства, когда хочется быть откровенным и добрым. Он сам назвался проводить его на реку, хотя у него не было времени: предстояло пригнать стогомет на луга, а вот, не раздумывая, преступил полученное задание. И вдруг Николай Устинович бесцеремонно, как будто имел на это какое-то требовательное право, заговорил о том, о чем Федор не только не хотел говорить, но что старательно скрывал от всех. Это представилось ему унизительным и тягостным, вызывая чувство раздражения и неприязни к Червенцову. И какое им дело до него и Нади!.. Он молчал, боясь резким словом обидеть гостя.

А Червенцов по-своему понял молчание Федора. Он привык не видеть разницы между тем, что люди говорят и делают открыто, на виду у всех, и тем, что тщательно скрывают подальше от любопытных взоров. Ему часто приходилось вмешиваться в этот скрываемый от посторонних глаз мир, он даже испытывал какое то воодушевление и собственную подобранность, когда внушал какому-нибудь проштрафившемуся офицеру, как непристоен его поступок, и при этом без боязни вторгался в закоулки человеческих душ и без трепета и осторожности выворачивал наизнанку то, что скрывалось от других. Это называлось «пропесочить», «дать прочухая», «поставить человека на место». Ему казалось, что от него скрыть ничего нельзя, виновный, словно обнаженный, стоит перед ним, стыдясь и каясь, и чем больше будет стыдиться и каяться, тем лучше. Это очень полезно вывернуть человека наизнанку, вовремя поправить его — сделать ему благо, поэтому ничего обидного в своих словах сейчас не замечал. «Самолюбив парень, самолюбив, — снова подумал Николай Устинович. — Видно, не привык, когда его одергивают».

— Ну, так что же ты скажешь мне? — переспросил Червенцов.

— Вы что же, от себя или вас подослал кто? — криво улыбаясь, с вызовом спросил Федор.

— Как «кто подослал»? — удивился Николай Устинович и продолжал с внушительными остановками между словами: — Надя не жаловалась, я от людей слышал. Ты других винишь, а надо не со своей колокольни смотреть, а чуть повыше, тогда и обзор шире и видимость лучше, Федя… Так-то, друг мой. А Надежде я постараюсь помочь…

— А на кой нужна ваша помощь, что вы с ней навязываетесь, — вдруг вскипел Федор. — И Надьке ваша помощь ни к чему, сами как-нибудь обойдемся… Кому мы мешаем, что вы все со своими советами лезете!

Он не мог больше терпеть, — ох, как топчут душу, — и голос его дрожал от старательно придавленного гнева.

— И вообще, какое вам дело до Надьки и меня? Человек вы чужой, у нас без году неделя, а указываете, как родитель, будто мы несмышленыши какие, сами ничего не понимаем… И в дураки не записывайте, сроду им не был и никогда не буду…

Он вскочил на ноги и с блестящими от обиды глазами стоял перед Червенцовым, прижимая к груди сильные кулаки, как бы напрягая силы, чтобы удержать себя от худшего. Поднялся и удивленный Николай Устинович. Схватив свою одежду, Федор внезапно пошел от реки быстрой походкой обиженного и рассерженного человека и скрылся в зарослях, только голова и плечи недолго маячили над кустами. Червенцов растерянно следил за ним, не понимая, что случилось и почему Федор взорвался, ведь он ничего обидного не сказал ему.

Николай Устинович не полез больше в воду, посидел над откосом, неторопливо оделся и вышел на дорогу, что пролегла вдоль реки. Он шел не спеша и не зная, куда идет, часто останавливался и с невольным смятением пожимал плечами, думая о том, почему его добрые пожелания опять натолкнулись на непонятную отчужденность и даже озлобление.

12

Топот бегущего коня вывел Червенцова из задумчивости. Сзади кто-то настигал на лошади, словно преследовал его. Николай Устинович свернул на обочину дороги и остановился, и тут же из кустов выехала Анастасия Петровна верхом на рыжем коньке. Он бежал, вразброс вынося копыта в стороны. Натягивая повод, она осадила конька в придорожные кусты, и тот тяжело завертелся и вскинул огромную кудлатую голову. От быстрой езды краска проступила на ее лице, юбка сбилась, открывая полные округлые колени. И только ее раскрасневшееся лицо и эти колени увидел Червенцов и отвел взгляд. Анастасия Петровна, краснея еще больше, с силой натянула края юбки на колени.

— А я и не думал, что ты умеешь казаковать, — пробормотал Червенцов, преодолевая неожиданную стеснительность.

— Ну, какая я казачка, от нужды, не было подводы, вот и поехала верхом, — засмеялась она. — Ты помоги мне слезть, подержи конька.

Николай Устинович взялся за уздечку. Навалившись грудью на лошадиную холку, она спрыгнула с седла, но, ее нога запуталась в стремени. Он обхватил ее талию и крепко прижал к себе. Конек норовисто заплясал на месте, едва не наступая на ногу Червенцову. Ему было неловко, он остерегался копыт коня и отступал в сторону, стараясь удержать ее тяжелое тело. Анастасия Петровна вырвала ногу из стремени, уронив туфлю, резко оттолкнула Николая Устиновича, вскрикнула:

— Ой, да пусти же! Больно…

Она склонилась, стала растирать ладонью ушибленную голень. В том, как она крикнула, как порывисто оттолкнула его, Николаю Устиновичу почудилось такое откровенное презрение, что он ощутил растерянность и неуверенно взглянул на нее. Увидел лишь низко склоненную черноволосую голову с завитками волос на полной шее, сильные загорелые руки. Она медленно выпрямилась и улыбнулась, окидывая его ясным и внимательным взглядом.

— Какой же ты! Не мог лошадь удержать, так недолго и ноги лишиться… Раньше ты куда ловчее был.

Николай Устинович вдруг разволновался, было неприятно, что так произошло, ведь она подумает черт знает что. Как же теперь быть: сделать вид, что просто не справился с внезапно испугавшейся лошадью, превратить все в шутку, посмеяться над своей неловкостью? Руки, казалось, все еще ощущали тяжесть ее здорового тела.

Так и не решив, как вести себя, Червенцов молчал, удерживая за уздечку присмиревшего конька. Она взяла ее, усмехнувшись, сказала:

— Пройдемся, проводи меня.

Они пошли в полшага друг от друга, как будто это малое расстояние могло уберечь их от случайных прикосновений. Лошадь двигалась следом, медленно перебирая короткими мохнатыми ногами, позвякивала удилами.

— Зря приехал я, как мальчишка поступил, — вдруг сказал он. — Непродуманно вышло как-то, пришел в чужую квартиру непрошеным и наследил.

У Анастасии Петровны быстро поднялись брови, — что-то обиженное, ребячье было в его нахмуренном лице с упрямо сложенными губами.

— Что-нибудь случилось? — спросила она, соображая, почему он оказался на этой глухой дороге.

— Ничего не понимаю, ничего, но, кажется, всем приношу одни неприятности, какую-то, черт возьми, обиду, — развел руками Николай Устинович.

— Ты, может, скажешь, в чем дело?

— Не понимаю ничего, вот что случилось! — раздраженно буркнул он и с внезапным откровением изложил весь свой разговор с Федором. Все случившееся теперь казалось нелепым и даже глупым, как пьяная ссора, и он хотел придать своим словам насмешливый оттенок, но получилось так, будто жалуется на кого-то, а на кого, понять невозможно. Сзади тупо стучал копытами конек, точно прислушивался к его словам, и Червенцову был неприятен этот топот и шумное дыхание за своей спиной.

Усмешкой раздвинулись и затрепетали губы Анастасии Петровны.

— Зачем ты это сделал! Федя вспыльчив, он и не такое мог тебе сказать.

— Но я хотел помочь Наде, ты понимаешь… Ведь это байство, домостроевщина какая-то, — повысил он голос, замечая насмешливое выражение ее улыбки.

— Напрасно вмешиваешься, Коля, между мужем и женой нельзя становиться, — строго и серьезно сказала она. — И без тебя разберутся, только ненужные раздоры да неприятности. Ты не знаешь моей Надьки, — у нее кремешек-характер, что задумает, то и сделает.

«Как запутано все, может быть, и в самом деле я лишний со своими советами», — подумал Николай Устинович, впервые за эти дни догадываясь, что ему ничего не известно ни о Наде, ни о Феде.

— Кажется, я сморозил чушь с Федей, — примиренно проговорил он.

Дорога вывела на луговой простор с крутой стеной некошеной травы. Кусты просторнее разбежались по сторонам, стали реже, кудрявее от обильной листвы. Они томились в неподвижном зное, лишь ближе к берегу ветки их шевелились, раздвигались, и там мелькало что-то рыжее, как лисий хвост. Анастасия Петровна окликнула:

— Петяшка, это ты? Пойди сюда живее.

Одергивая рубашку, из лозняка вышел мальчишка с кучей огненно-рыжих волос на лобастой голове, с конопатыми щеками, такими пухлыми, словно он нарочно надувал их.

— Ты куда идешь, купаться? — спросила Анастасия Петровна.

Мальчишка быстро кивнул головой.

— Уважь мне, Петяшка, сведи коня на конюшню, к дедушке Аверьяну.

— Это гнедка-то! — просиял он всеми своими конопушками и, перехватив уздечку, потянул лошадь от дороги, покрикивая с неуверенной строгостью:

— Н-ну, пошел…

— Помоги ему сесть, — попросила Анастасия Петровна.

Но Червенцов не успел. Мальчишка с кошачьей ловкостью вцепился в седло, повис на нем. Конек сразу затрусил как-то боком, занося зад, но Петяшка, болтая в воздухе ногами, вскарабкался на седло, просунул босые ступни в ремни стремян и поскакал по лугу.

— Быть дождю, — сказала Анастасия Петровна. — Чувствуешь, как парит, дышать нечем.

Червенцов промолчал. Сзади уже не раздавался топот копыт, заставлявший беречь ноги, не слышались шумные вздохи лошади, и он испытал облегчение, словно освободился от неприятного соседства. Николай Устинович собрался пошутить, что она вовремя отослала молчаливого соглядатая, и вдруг увидел, как в ее глазах блеснул насмешливый огонек.

— Ты что! Смеешься? — спросил он встревоженно, останавливаясь.

— Ох, Коля, что с тобой случилось! — шагнула она к нему и успокаивающе коснулась локтя. — Я тебя не узнаю, раньше ты не был таким, что-то я не замечала. А теперь на каждом шагу угодить стараешься. Я и не знала, что ты из благодетелей. Почему ты так переменился?

— Откуда ты взяла? — спросил он хмуро.

— Как откуда! — проговорила она с короткой усмешкой. — Вот Надюшке хотел помочь, да разругался с Федором. Кичигину что-то обещал. Уж он пристает ко мне, напомни Николаю Устинычу да напомни. Что ты обещал ему? Какой-то лес…

Червенцов брезгливо опустил губы.

— Черт знает как получилось! Пристал он, а я смалодушничал. Глупо, конечно…

— Как же теперь быть? Он надеется, ждет. Может, сказать, чтобы отстал? — допытывалась Анастасия Петровна с осторожной насмешкой.

Они вышли на узкую поляну. Между кустами на валках свежего сена широким полукружьем сидели бабы, полдничали, громко переговаривались. Увидев Червенцова и Анастасию Петровну, женщины притихли, но едва они прошли стороной, как чей-то голос, радостный и ласковый, позвал:

— Настенька, не обходи нас, загляни на погулянье. Уж не загордела ли…

Анастасия Петровна замедлила шаг, спросила вполголоса:

— Вернемся?

Женщины вразнобой ответили на приветствие. Перед каждой на разостланном платочке или тряпочке лежала полевая снедь: глянцевитые огурцы, красные ядра редиса, ломти хлеба, пироги, вареные яйца, куски соленого сала, зеленые перья лука. Ясноглазая бабенка, низко, по отточенные стрелки бровей повязанная цветастой косынкой, подвинулась на кучке сена и, натягивая на загорелые ноги юбку, предложила Червенцову:

— Садитесь, в ногах правды нет.

Николай Устинович сел, снял шляпу и бросил на сено. Женщины молчали и словно ощупывали его короткими, затаенными взглядами, только темноликая, сухощавая старуха, сидевшая супротив него, круглыми, с лиловыми веками глазами бесстрашно смотрела на Червенцова, двигая острым, исполосованным мелкими морщинами подбородком.

— А ты постарел, соколик, — вдруг сказала она ровным басовитым голосом. — Я думала, износу тебе не будет, а вишь как заседел, будто плесенью взяло тебя. Видать, жизнь ко всем одинакова, никого не щадит.

Николай Устинович нерешительно провел ладонью по волосам, усмехнулся старухиной прямоте.

— Все мы человеки, мамаша, как не постареть… А вас что-то не помню.

Старуха живо откликнулась:

— Где ж тебе помнить! Ты ж тогда на одну Настеньку любовался, окромя никого не замечал, не до того было… А я и тогда не молоденькая была, двух сынов в солдаты снарядила, один такой же, как и ты, летчик… Аль проведать приехал?

— Да. Приехал посмотреть, как живете.

— Ну что ж, погляди, соколик, погляди. — Она кончиками пальцев вытерла уголки узкого, сухого рта. — Ко мне, не забудь, загляни, к бабке Матвевне, со стариком моим поговори. Уж я найду, чем приветить.

— Когда это будет, Матвевна, — решительно сказала крутоплечая, с выпирающей из-под розовой блузки грудью бабенка и приказала: — А ну, Лида, налей-ка гостю, пусть вместе с бабами выпьет. На сухую и слушать не ладно.

Соседка Червенцова покопалась в сене, вытащила наполовину опорожненную бутылку, граненый стакан, пальцем вытащила из него травяную остинку, налила до краев и, улыбаясь, поднесла Николаю Устиновичу.

— Откушайте на здоровье, — сказала она и легким махом разостлала перед ним бумажный платок. Тотчас же со всех сторон потянулись руки, и на платок легли круто сваренные яйца, перья лука, пирожки с коричневой коркой.

— За что же пить? — спросил он.

— Пей, не спрашивай, за что, — сказала старуха. — За нас, за баб, выпей.

— И Настеньке налей, — приказала та же крутоплечая бабенка, когда Николай Устинович вернул пустой стакан.

Так заразительно пахло свежими огурцами, с таким радушием и весельем угощали женщины Червенцова, что он ел со вкусом и просто, не чванясь, неторопливо, с хрустом перекусывал огурцы, переламывал пальцами пироги, собирая на ладонь ярко-желтую пшенную начинку, обмакивал в соль сложенные вдвое перья лука и решительно отправлял в рот. Анастасия Петровна тоже выпила и присела рядом с ним. Рослые, здоровые, красивые той красотой зрелости, которая напоминает о последних щедрых днях лета, когда все так пышет полным расцветом, и он и она выделялись в пестром окружении женщин.

— Все ж таки с какой радости гулянье? — спросила Анастасия Петровна.

Ей бойко ответила соседка Червенцова, играя прыткими глазами сквозь черноту ресниц:

— Праздник нынче, Настюша, большой праздник, аль ты позабыла, преподобного Семена-гулена. Мы опричь мужиков гуляем, они себе, а мы себе.

В самом деле, в зарослях тальника, ближе к реке, раздавались крикливые неразборчивые голоса, хриплый мужской бас пытался затянуть песню.

Женщины уже насытились, реже склонялись над своими скатертями-самобранками, ленивее брались за еду, медленнее жевали, кое-кто уже перевязывал узелки, стряхивая с платочков сенную труху. Возле Матвеевны две бабенки перешептывались о чем-то, изредка украдкой взглядывая на Николая Устиновича.

— Вы что шепчетесь? — спросила Анастасия Петровна, и тотчас соседки Матвеевны отвалились друг от друга.

— Про тебя, Настенька, про что ж им больше шептаться, — проницательно улыбаясь, сказала старуха в то время, как все, насторожась, уставились на нее. — Да и я посмотрю на вас да и порадуюсь, уж больно хороша вышла бы пара, из тебя да Устиныча. Прямо-таки загляденье…

— А куда же деть жену? Я ведь женат, — засмеялся Николай Устинович.

— Ну, твоей-то генеральше пора и отставку дать, пожила в свое, другим уступи место, — подмигнула Матвеевна. — Чтой-то все городским да городским, все-то им перепадает, пора и про наших бабочек вспомнить, аль они хуже, Устиныч. Смотри, Настенька будто королевишна, а на других погляди: гладкие да ласковые, и все безмужние…

— Всех-то не стриги под одну гребенку, Матвевна, — откликнулась соседка Червенцова и порхнула глазами на него: гляди, мол, меня со всеми не равняй.

— Зачем всех, — согласилась Матвеевна. — Тебя да Полюшки я не касаюсь, бог с вами. Одни вы за своих мужиков держитесь, хоть и корявые они да шелапутные. Остальные как есть кукушки, все без пары.

Женщины весело захохотали, и даже Лида, соседка Червенцова, зажав ладонями рот, задыхалась от смеха.

Николай Устинович с улыбкой слушал жизнерадостную и дразнящую болтовню женщин. Ему сделалось легко, нестеснительно, будто он находился среди своих, давно знакомых и хороших людей. Он любил грубоватое просторечье разговора, когда не надо досматривать за своими словами, а говори, что хочется и как скажется, все будет в строку. Шутки не задевали его, а забавляли, — беззаботный час отдыха — почему и не пошутить, не перекинуться острым словцом. А бабка Матвеевна, собирая хитрые морщинки у рта и задорно поблескивая молодыми и отчаянными глазами, не давала остыть веселому разговору.

— Устиныч, подсказал бы в Москве кому следует, пусть мужиков из городов по деревням вышлют, будет им по асфальтам бегать, пусть наши дорожки потопчут, — говорила Матвеевна, тешась общим вниманием. — Их там как маку в лукошке, а наши бабенки обезмужили, на все село десятка три мужиков наберется, да и те лыжи навострили, поглядывают, куда бы сбежать.

— Хорошо, я скажу, — подхватывая шутку, сказал Червенцов. — Пришлют на любой выбор.

— Вот-вот, закон на них составить, да пожестче, — расцветилась улыбкой старуха. — Ты не жалей их, не жалей, у нас тут и воздух легче, и самогонку крепкую гоним, ну, чего еще мужикам надобно!

Все хором посмеялись и сразу же стихли, ожидая, что еще скажет Матвеевна, и удивляясь ее смелому разговору с Червенцовым, — все ж таки генерал, хотя и одет, как все, просто, словно дачник.

На опушку кустарника вышел мужик в рубашке распояской, из-под поднятой козырьком ладони посмотрел в сторону женщин, закричал на весь луг:

— Бабоньки, кончайте… Копнить пора.

— Ну вот, лихоманка его возьми, и покалякать не даст, — сказала Матвеевна и, отряхивая с юбки крошки, напомнила Червенцову: — Так ты заходи ко мне, Устиныч, не погребуй старухой, уж я со своим дедом не поскуплюсь на угощение. Настюшка и проводит тебя… Ну, бабы, тронулись, а то бригадир набежит сейчас, заругает.

Женщины зашевелились, начали собирать в платочки остатки еды, завязывать узелки.

Едва Анастасия Петровна и Червенцов отошли на полсотни шагов, се окликнули, и она вернулась. Обступив ее, бабы о чем-то переговорили, и вдруг дружный смех покатился по лугу, — видно, Матвеевна вновь отчебучила что-то. Николай Устинович шел неторопливым шагом, не оглядываясь, и Анастасия Петровна вскоре нагнала его, пошла рядом, поправляя выбившиеся из-под косынки волосы и скрывая разгоревшееся лицо.

Растянутой цепочкой женщины медленно двигались по скошенному лугу, все более и более отдаляясь, и вот среди них взмыл хрипловатый и низкий голос:

Пьяна я, пьяна,

Голова болит.

Похмелиться хочется,

Милый не велит.

— Ну и Матвеевна, — с улыбкой сказала Анастасия Петровна. — Такая заводная, ни минуты без шутки не проживет.

— Да-а, старуха хорошая, веселая. А чему они смеялись? — спросил Червенцов, с проникновением заглядывая в ее лицо.

— Да просто так… пустяки, — отмахнулась она и, проказливо сощурившись, сказала: — Спрашивают, когда свадьба будет…

13

Хор уехал неожиданно, и Николай Устинович больше не встретился с Надей, она даже не зашла попрощаться, будто избегала его. После того утра, когда так внезапно, прервав разговор, Надя убежала из дома своей матери, он поверил сказанному Анастасией Петровной — она и в самом деле могла что-то предполагать об отношениях матери с Алешей Бережным, не случайно же попросила прислать его карточку. А что означали ее слова: «Страшно знать, что кто-то погиб за тебя»? Глупо, конечно, но не мог же он объяснить ей, какая кутерьма была в воздухе в тот июньский день, не один Алеша погиб тогда, а вот попробуй докажи, что в гибели Алеши никто не виноват; — так рассуждал Николай Устинович. И все из-за неясности отношений с Натой. Если бы она не противилась, если бы ею не владело упрямство, все разрешилось бы само собой.

В конце концов ему грозили бо́льшие неприятности, чем ей, прежде всего это касается его семьи, а кто знает, какого исхода нужно ожидать, когда жена узнает, что у него была другая семья, есть взрослая дочь, — он никогда не говорил о ней. Могут быть упреки, слезы, жена может пригрозить забрать Артемку и уйти от него, хотя он и не допускал такой возможности. Он считал свою семейную жизнь благополучной, уже давно она катилась по наезженной колее, знакомой каждой колдобиной, и эта угроза лишь прибавила бы еще одно испытание. Но он был готов к неизбежному столкновению с женой. Угроза с другой стороны сильнее тревожила его, — он предугадывал шушуканье за своей спиной соседей и не в меру пронырливых сослуживцев. Он даже слышал удивленные восклицания: «А слышали, наш Червенцов-то…». И как ни велики были бы муки стыда, он готов пойти на них с созревшей решимостью.

Червенцов теперь реже виделся с Анастасией Петровной: она разрывалась между домом Федора и своим. Встречался с ней за столом, при Артемке. Вечерами она приходила усталая, в предвкушении отдыха, и он избегал щекотливых разговоров, надеясь, что время поможет ему в их споре. Пора бы и уехать, гостевание затянулось, но оставить все, как было, отложить важное для него решение он не мог и не хотел. Николай Устинович привык действовать напористо, решительно, даже в мелочах не изменяя своей склонности разрубать узел с одного маху. Однако он умел и выжидать, если удача приходила не сразу. Совершенная уверенность в ней подбадривала его, потому что он верил в главное — в цель.

Он и теперь видел ее, — она возникала не по прихоти, а вырастала неодолимо, стала частью его существа. В газетах он с особым интересом читал заметки о родителях и детях, которые нашли друг друга, выискивая в них то, что было сходно с его положением. Многие семьи расшвыряло в той всесветной заварухе, где одинокая человеческая судьба напоминала тополевую пушинку. Ветры истории несли ее по своим пространственным кругам и оставляли так же неожиданно, как и подхватывали. Николай Устинович никого не терял, кроме друзей и однополчан, все долгие годы помнил о существовании дочери, правда, ни разу не дав ей знать о себе, однако ж и в его судьбе было что-то сходное с бедой тех семей. Он считал себя виновным, но не настолько, чтобы с его виной нельзя было не примириться.

Ему надолго запомнилась одна встреча. Однажды он возвращался электричкой на дачу. Еще при посадке в толпе промелькнуло знакомое лицо, и он пытался и никак не мог вспомнить, где видел этот острый профиль с четко очерченным носом, с коротко подрубленными усами, а что он знал этого человека, сомнений не было, да и полковничьи погоны убеждали в возможности знакомства с ним. На остановке он снова увидел полковника. Тот медленно шел по перрону под руку с молодой и красивой женщиной с пышными волосами цвета темной бронзы. Полковник был заметен в толпе своей высокой и прямой фигурой, и особенно тем, что рядом с ним шла женщина в той поре цветения здоровой молодости, которой нельзя не завидовать. Их обтекала толпа, люди оборачивались, чтобы взглянуть на эту странную и такую контрастную пару. По непонятной игре памяти Николай Устинович тотчас же сообразил: так это же Сережка Воронин, начальник штаба дивизии штурмовиков, с которым он во время войны не раз встречался на совещаниях у командующего воздушной армией. Черт возьми! Он все-таки мог гордиться своей памятью, она редко подводила его.

— Сергей Воронин, кажется, не обознался, — сказал Червенцов, нагоняя эту пару.

— Червенцов! Николай Устиныч! Вот так встреча, — вскрикнул Воронин и, улыбаясь широко, стиснул руку Червенцова своей сухой и тонкой рукой. — Встретились, а! Скажи ты, пожалуйста, вот так штука… Только вчера вспоминали тебя.

Они загородили дорогу, мешая проходу пассажиров, перебивали один другого и почти кричали, бестолково и радостно смеясь, не обращая внимания на людей, которые толкали их и улыбались, наблюдая эту встречу.

— Вот какая история, — говорил Воронин, когда улеглась первая вспышка удивления и оба заметили, что они не одни на перроне. — Ведь это про него вспоминали, Алла, и вот он свеженький, как огурчик…

— Ты познакомил бы, — напомнил Николай Установим, прикидывая в уме, что полковник вдвое, если не больше, старше своей жены.

— Ах да! В самом деле, ты прости, брат. Представляю: Алла Воронина, моя дочь собственной персоной. Нашу дорожку вздумала топтать — студентка авиационного института.

— До-очь! — протянул Николай Устинович, пожимая руку женщине. — А я думал… — И лицо его выразило такое изумление, что Сергей Воронин и Алла весело рассмеялись, догадываясь о его предположении.

Потом Червенцов часто вспоминал эту встречу и всякий раз думал о том, что в присутствии дочери Сергей Воронин как-то выигрывает. Он, видимо, немало гордится, когда появляется вместе с ней.

Как и при каких обстоятельствах восстановится его отцовство, Николай Устинович не представлял. В его воображении это событие имело разные варианты, однако все увенчивалось одной и той же патетической сценой: дочь его сидит рядом с ним, и ее рука с сердечной и признательной лаской лежит на его плече. Почти так же происходило во всех тех случаях, о которых он читал. Ему запомнилась одна статейка из газеты. Попросту, без затей и восклицательных знаков, корреспондент описал судьбу дочери офицера-пограничника, потерявшей мать и отца в первый же день войны, трех лет от роду. Семья колхозницы из Брестской области стала пристанищем девочки, которая не помнила ничего, кроме своего имени, да и то искаженного в детском лепете, и прошло пятнадцать лет, прежде чем отец отыскал след дочери. Большой снимок сопровождал эту статью, и фотограф будто издалека заглянул в представляемое воображением Николая Устиновича: девушка сидела рядом с отцом, положив руку на его плечо.

Но его право называть себя отцом Нади могло восстановить лишь согласие Анастасии Петровны, однако, она упрямилась. Мало сказать, что это удивило Червенцова. Все, что так заботливо взращивалось им в эти дни и стало долгом перед самим собой, теперь летело кувырком, он терялся, не зная, как поступить, что предпринять, — никакие уговоры не действовали на нее…

— Я все-таки хочу вернуться к нашему разговору, Ната, — сказал он однажды вечером, оставшись наедине с Анастасией Петровной. Артемка, поужинав, умчался на улицу, к своим новым друзьям, что нетерпеливо посвистывали под окнами. — Своим упорством ты удивляешь меня.

Задумчиво склонив голову набок, она перетирала полотенцем чашки. Яркий свет спускавшейся с потолка лампочки падал на ее черноволосую голову с широким пробором посередине.

— Да что ты! — равнодушно удивилась она, не отрываясь от своего дела.

— В конце концов должна же ты понять меня, — доставая папиросу и постукивая ею о портсигар, твердым голосом продолжал он. — Только на одну секунду почувствуй за меня, и все встанет на свое место. Но, извини, ты просто бесчувственна, даже враждебна ко мне, все, что ни скажу, встречаешь в штыки, никаких моих доводов слушать не хочешь. Пойми, ведь не враг же я ни тебе, ни Наде…

— Ну, а дальше что же? — Она посмотрела на него долгим и внимательным взглядом.

— Поверь… — Он помедлил, раскуривая папиросу. — У меня одна просьба: отпусти Надю ко мне, ничего иного я сейчас не хочу. Квартира у меня вместительная, больше, чем нужна для троих, значит, никого не стеснит.

Анастасия Петровна задумалась, перебирая пальцами края полотенца. Она долго молчала, и Николай Устинович поторопил ее с ответам:

— Ну, что же ты молчишь?

Она покачала головой.

— Нет, не поедет она.

— Но почему же? Почему ты не хочешь? Какие у тебя возражения? Она поживет, привыкнет ко мне, лучше узнает, и тогда… Тогда можно все рассказать, если ты не будешь против, — горячо сказал он, зорко наблюдая за изменениями ее лица. — Все будет зависеть от тебя.

Анастасия Петровна вздохнула, тщательно сложила полотенце, опустила на край стола.

— Ты думаешь о Кате, о жене, да? — спросил он нетерпеливо. — Уверяю тебя, все будет в порядке, не беспокойся. Я все объясню, и она поймет.

— А как же с Федей?

— При чем здесь Федя! — воскликнул он. — Поехала же Надя в Москву без него.

Несколько мгновений она с осуждением смотрела на него, потом заговорила, и стесненные, будто с трудом вытолкнутые слова падали с жестким укором.

— Зачем ты становишься между ними? Разве Федя виноват перед тобой, ты же первый обидел его. Будет тебе в гоголях ходить, нехорошо.

Николай Устинович пожал плечами, сердито выпустил дым.

— Да не так же это! А в конце концов, если ты настаиваешь, пусть она приезжает с ним.

— Эх, Николай Устинович, — укоризненно выговорила она, и лицо ее вдруг сделалось острым и злым. — Не затевай больше этого разговора, не по сердцу он мне. Не обижайся, но всю душу ты вымотал своими словами, терпения нет. Тебе говоришь, а ты все свое, а ты весь какой-то железный…

Она поднялась и стала собирать чашки. Николай Устинович тоже встал, отошел к окну и поверх занавески принялся смотреть во двор, в темноту, где ничего не видел. Немного спустя Анастасия Петровна проговорила не своим, странно прозвучавшим голосом:

— И если ты хочешь знать правду, она обо всем догадывается… и не хочет встречаться с тобой…

Он резко повернулся, глухо спросил:

— Поэтому и не зашла перед отъездом?

— Да, поэтому, — повременив, ответила Анастасия Петровна.

Он туго провел ладонью по затылку и снова отвернулся к окну.

…В этот вечер Николай Устинович рано ушел в сарай и долго лежал на сене, растирая ладонью пухлую грудь, и сон никак не мог прийти к нему. Приятно и остро, как перед дождем, пахло свежим сеном, изредка под застрехой что-то осторожненько шуршало, наверное, воробьи в своих гнездах, или ветерок шевелил солому, в приоткрытую дверь веял чистый полевой воздух и заглядывала холодная и яркая звезда. Из-за стены донесся тяжкий и глухой стук, а затем глубокий вздох, — это сонная корова легла на землю. Артемка задвигался на сене — он тоже не спал — и тихо спросил:

— Ты не спишь, папа?

— Нет, а что?

— Правда, хорошо здесь? — с восторгом сказал он и присел, темной фигурой загораживая свет звезды. — У меня еще никогда не было такого лета. Это замечательно ты придумал — приехать сюда…

— Спи, завтра поговорим.

— Я сейчас, папа, только ты послушай меня. — Он снова зашуршал сеном. — Мы уже седьмой день здесь, а я не замечаю, как проходят дни.

— Значит, весело тебе?

— Еще как весело, папа! Так весело, как никогда не было. Знаешь что? Давай теперь каждый год сюда приезжать. Зимой в Ленинграде будем жить, а летом здесь. Хорошо, папа? И маму с собой возьмем.

— Спи, Артемка, поздно уже.

Вздохнув, сын улегся, но минуту спустя глухо сказал в подушку:

— А ты так и не показал капониры. А договаривались с тобой…

«Да, седьмой день… Неужели седьмой день?!» — эта мысль изумила и встревожила Червенцова. Таким тягостным ожиданием наполняется время выздоравливающего, когда каждый час распадается на минуты, медленно набухающие, как капли в худом рукомойнике. Вдруг в его памяти мелькнула очень давняя картина. Он лежит в палате фронтового госпиталя, в старинном палаццо какого-то польского магната. Высокие лепные потолки, мраморно-розовые стены залиты снежно-белым светом. Свежесть вешнего света и на подушках, и на прихотливых узорах паркета, и на бронзовом литье огромного камина. За высоченными окнами — просторный сад, весь белый и застывший, на лапчатых елях лежат пухлые пласты: всю ночь летел медлительный липкий снег, занес садовые дорожки и беседки. Мартовское солнце расплавленно сияет в густо-синем небе, за окнами гремит торопкая капель. В палате тишина, сосед по койке, капитан-артиллерист, спит, укрывшись с головой серым шерстяным одеялом. Все ушли в зал с колоннами, откуда видны улицы старого города, костел с раскрашенными статуями в нишах у входа. Столпившись у окон, выздоравливающие разглядывают прохожих, обмениваются мнениями о них, о непонятной жизни города. Доносится приятный низкий звон колокола, зазывающего в костел. Николай Устинович, удобно подложив под спину подушку, с блаженным ощущением чистоты и покоя перебирает полученные накануне из полка письма, среди них есть и конвертик-самоклейка от Наты с вложенной в него малой, в пол-ладони, фотографией. В тишине, под торопливую болтовню капели, наплывают приятные воспоминания, добрые, не тревожные, они возвращают к началу его счастья, и после них остается сладко-щемящая грусть. Положив на ладонь карточку, он долго глядит на милое лицо, дышащее молодостью и здоровьем, на пухлые, слегка приоткрытые губы, словно за ними спряталась улыбка, и ему кажется, что он ощущает чабрецовый запах ее волос.

— Кем ты любуешься, Коля? — вдруг слышит он за спиной низкий женский голос и от неожиданности роняет фотографию на пол.

Палатная сестра Катя неслышно подошла сзади и теплой ласковой ладонью коснулась его затылка. Хрустя свежевыглаженным халатом, она быстро наклоняется, поднимает карточку и, коротко взглянув на нее, спрашивает:

— Кто это? Очень красивая женщина…

Он замечает, как глаза ее полыхнули темным пламенем, и внезапно, сам не понимая, как это вырвалось у него, небрежно говорит:

— Это… это сестра Настя… Вот получил от нее письмо.

— Сестра? — недоверчивым тоном переспрашивает она и садится рядом с ним на койку. — Совсем не похожа на тебя, ничего общего.

— Ну, видно, мать в чем-то напутала, — глупо шутит он, отбирает у нес фотографию и, засунув в конверт, глубоко прячет под подушку.

И снова, как тогда, в палате, на него дунуло тревожным душком предательства. «Все-таки нельзя так, малодушие во всем отвратительно», — проговорил он тихо и потянулся за папиросой. Неужели у него в тот момент не хватило мужества сказать правду Кате? А ведь он умел говорить с начальством и бестрепетно бросать горькие и обидные слова, и ничего — сходило, за ним даже закрепилась слава твердого парня, отчаюги, грозы начальников. Всего несколько слов, простых, обыкновенных слов, и они освободили бы, может быть, от необходимости лгать много лет, молчанием, но лгать. Почему же мы всегда забываем, что наши поступки, наши слова и составляют жизнь?.. Что-то не так сделал или вовсе не сделал, не то сказал или вовсе промолчал, когда надо сказать, — и вот вытянулась цепочка поступков, которая и есть жизнь. Он вспомнил, как недавно отозвался о Кате, о жене, матери его сына, и гадливость поднялась в нем к тому, как он тогда проговорил, — мерзко, лживо и, главное, бессмысленно. Пожаловаться, что ли, захотел, представиться обойденным судьбой.

Он вдруг сообразил, что думает о себе как о постороннем, это было так необычно, что он изумился. Всю жизнь интересовался службой, делом, людьми, которые окружали, работали и жили рядом с ним, а о себе никогда не задумывался; времени, что ли, не было или надобности? Нет, нет, просто всегда был уверен в себе, полагал, что так и должно быть, хотя бы раз возникли у него сомнения в правильности своих поступков, хотя бы раз заколебался: нет, видимо, никогда, если нельзя вспомнить. Говорят, перед смертью человек припоминает всю свою жизнь. Так ли это, кто узнает, а вот ворошить прошлое, отцеживать из него все то, что было в нем хорошего или плохого, начинаешь в том случае, когда в душе происходят какие-то непонятные сдвиги. Неужели у него их не было никогда?

Он беспокойно поднялся и сел, охватив колени руками. Дремотно шелохнувшись в сене, прохладный сквознячок коснулся его рук, скользнул под майку. Николай Устинович не почувствовал холода и долго сидел неподвижно, размышляя о многом: о том, что, вернувшись домой, нужно сказать Кате правду, все равно Артемка выдаст, где они были, не предупреждать же его о молчании, и о том, что пора уезжать; неделю прожили в Рябой Ольхе — достаточно; и о том, что он обманул Артемку, обещая показать капониры. И все время, пока сидел, льдисто сияющая звезда заглядывала в слабо серевший проем открытой двери.

14

Артемке все было внове в Рябой Ольхе. Еще ни одно лето не проводил он так увлекательно, с таким разнообразием впечатлений. Какое может быть сравнение с теми лагерями, в которые он попадал по путевкам, добытым отцом или матерью! Даже вспоминать неинтересно: ходи, как в строю, играй в унылые игры, делай только то, что разрешит вожатый или начальник лагеря. А тут свободы так много, что Артемка шалел от ее избытка. Да и Генка постоянно придумывал развлечения, увлекал неизведанным и неиспытанным. То затянет на машинный двор, где ремонтируют комбайны и тракторы, и день пролетит незаметно среди нагретого солнцем и вкусно пахнущего соляркой и маслом железа, то поведет искать гнездовья диких уток и куличков, а то заберутся мальчишки в горох и, не поднимая голов над спутанными стеблями, наедятся сладостью до отвала так, что животы отвердеют, словно арбуз. Казалось, все было известно Артемкиному другу и ничто не скрывало от него своих тайн. С первого же дня знакомства Генка первенствовал в их дружбе, и Артемка без обиды подчинялся ему, — все-таки ни один из его прежних друзей не умел открыть перед ним столько всяких удивительных вещей, память о которых хотелось навсегда унести с собой.

Вместе с ним Артемка побывал на рыбалке и для этого поднялся так рано, что в первый раз увидел, как зарождается день. Теперь во всю жизнь, какой бы ни была она долгой, он сохранит воспоминания об этой июньской утренней заре.

Сам Артемка, конечно, не поднялся бы так рано, разбудил Генка. Сладко потягиваясь со сна, вялый и словно неживой, мальчик вышел из теплой и душистой темноты сарая во двор и не сразу понял, продолжается ли вечер или же наступает утро. В посеревшем сумраке двора смутно голубела стена хаты с темными провалами окон и казалась слепой. Черная лохматая вершина старой березы нависла над крышей, она как бы разбухла, разрослась за ночь.

— Ну и спишь ты, как сурок, насилу разбудил, — почему-то шепотом сказал Генка, словно боялся нарушить тишину.

— Так рано еще, — отозвался Артемка, растирая пальцами слипающиеся веки.

— Где рано, скоро совсем рассвенет, пока дойдем — светло станет… А ты одевайся потеплее, захолодаешь, — посоветовал Генка.

— Вот еще, мне тепло.

— Дура! У реки сейчас знаешь как холодно! Смотри, как я оделся, — выставив вперед ногу в ботинке, он тряхнул полой длинного, до самых колен, пиджака.

Проснувшийся отец спросил из сарая:

— Ты с кем разговариваешь, Артемка?

Генка прижался к стене сарая, предостерегающе приложил палец к губам, но Артемка махнул ему рукой и сказал:

— Это Генка пришел, папа. Мы рыбу идем ловить, ты не возражаешь?

— Хорошо. Только ты не задерживайся там, слышишь?

По чуть влажной от росы дорожной пыли мальчики вышли на луг, и тут Артемка впервые увидел, как наступает день. Небо вначале посерело с одного края, потом на месте серой полосы проступила бледно-зеленая, ее сменила розовая, слегка прояснело над землей — и молочно-голубоватый свет пробежал по бледным облакам, растворяя звезды. Постепенно из дымящегося тумана выдвинулись деревья и кусты, матовая от росы трава, белый песок на берегу, таинственно застывшая гладь воды. Над краем степи по стеклянно-зеленоватому небу протянулся красный поясок, — неуловимо меняя оранжевый, лимонно-желтый тона, он растягивался шире и шире, и вот уже полнеба захватили разливы красок, с каждой минутой становясь все краше. Тускло-блестящая, как зеркало в сумерках, поверхность реки вздрогнула, по ней побежала мелкая и тихая рябь, деревья и тростники встрепенулись и глубоко вздохнули. Белыми извивающимися нитями туман рождался из реки, — их было много, этих клубящихся нитей, и река посерела от них и словно бы сделалась у́же. Но вот ветерок качнул прибрежные кусты, побежал по воде, подметая реку. У самого берега вода налилась деготной чернотой, а на середине, где струя была светлее и зеркальнее, в нее заглянули высокие розовые облака, и она заиграла веселыми красками. Будто вытолкнутое кем-то из-за горизонта, медленно выкатилось солнце и огромным красным диском повисло над степью. Артемка с изумлением видел незнакомый ему до сих пор мир, полный движения и очарования, и не мог оторвать взора от этих чудесных превращений неба и земли. Ему казалось, что он слился с этим пробуждающимся миром, — может быть, лишь для него солнце устраивало этот великолепный праздник красок и света.

У кувшинок с тяжелым плеском ударилась рыба, чуть подальше всплеснулась другая, и вот по всей реке пошла утренняя рыбья пляска. Даже маленькие рыбки приняли в ней участие, — они не умели громко шлепнуть по воде, а лишь беззвучно выпрыгивали наружу и падали, блеснув светлым серебром, зато от их прыжков зарябила вся река.

— Хорошую зорьку выбрали мы, видишь, как разгулялась рыбка, — вполголоса сказал Генка, слушая, что происходит на реке. — Клевать должна весело.

Он уже сидел перед своими удочками, нахохленный, похожий на маленького старичка в длинном, замызганном и рваном отцовском пиджаке, ничего не замечал: ни разлива красок, ни игры облаков, ни оживления леса, и Артемка помял, что его друг много раз встречал рассвет и ничто не было ему в диковинку. Даже в этом его равнодушии он ощутил превосходство Генки над собой, словно тот и в самом деле намного старше его и умудрен по-стариковски. Ну что ж, придет время, и он будет знать то же, что и Генка.

Артемка и раньше видел, как ребята ловят рыбу, но он и не представлял, что это занятие способно так удивительно захватить. Однако ему недоставало рыбацкой выдержки и сосредоточенности, как у Генки. Он торопился, выхватывал удочку, едва пробковый поплавок начинал свой танец на речной глади, оставляя расплывающиеся водяные круги, но крючок то оказывался дочиста обглоданным, то запутывался в высокой траве за спиной. А Генка вытаскивал рыбу за рыбой.

— Ты не торопись, пусть наутоп берет, — советовал Генка, наблюдая за его метаниями.

Но все равно у Артемки ничего не получалось, видно, счастье обходит его, не желая порадовать и маленькой рыбешкой. Тогда Генка воткнул конец удилища в мокрый песок и подошел к нему.

— Гляди, как надо, — сказал он, забирая у него удочку. Переменив червя, он поплевал на него, ловко забросил лесу между круглых листьев кувшинки, на чистое разводье. Через некоторое время пробка начала подпрыгивать, но Генка ждал, напряженно вытянув руку с удилищем. Поплавок замер, и Артемкино сердце замерло одновременно с ним, — ему казалось, что его взор проникает сквозь зеленоватую толщу воды, он видит, как рыба, сверкнув серебристым боком, уходит в темную подводную чащу, а крючок поблескивает среди скользких стеблей кувшинок. Теперь она уже не вернется назад: разгадала приготовленную ей ловушку и расскажет о ней другим рыбам. Но вот пробка снова ожила и медленно двинулась в сторону от распластавшегося на воде глянцевитого листа. Когда поплавок заскользил быстрее, Генка сильно взмахнул удилищем.

— Видишь, как надо, — сказал он, снимая с крючка рыбку с растопыренными в ужасе серыми плавниками. — Ты не спеши, пусть заглотает, тогда и подсекай. Понял, Артемка? И не шуми, а то хлещешь по воде, всю рыбу распугаешь.

В этот момент с Генкиной удочкой что-то случилось: она дрогнула, мелко затрепетал ее гибкий конец, сильно склонился к воде раз, другой, и вдруг удилище упало с громким плеском и само по себе поплыло от берега, чем дальше, тем быстрее.

Генка ахнул и как был — в пиджаке и штанах — грохнулся плашмя в воду.

— Врешь! — завопил он суматошным голосом, схватывая удочку и пятясь к берегу.

Рот Артемки раздвинулся, брови поползли вверх: до чего же все было поразительно! Мокрый по воротник, Генка отступал задом, двумя руками удерживая изогнувшееся дугой удилище, с его пиджака бежали грязноватые струйки. В глубине кругами ходила рыба, и леса — как струна, натянутая до отказа, казалось, вот-вот лопнет — с бружжаньем резала воду. Генка выбрался на песок, высоко поднял удочку, и тут же, точно закипая, на мелководье забурлила вода. Толстая синеватая спина на миг показалась из буруна, мелькнул острый, красновато-бурый рыбий хвост.

— Хватай за зебры! — крикнул Генка, отступая все дальше и дальше.

У самого обреза берега, взбаламутив донный песок, лежала сизо-золотистая толстолобая рыбина с удивленно выпученными прозрачными глазами. Артемка не успел схватить ее за голову, как она, высоко взметнувшись перед ним гибким телом, тяжело упала на берег, и тут же Генка свалился на нее, прижал к груди и, странно скорчившись, пополз от воды.

— Врешь, не уйдешь, — бормотал он сдавленным голосом. — Теперь ты у нас…

Артемка прыгал вокруг него, визжал тонким голосом.

— Карп, — сказал Генка, поднимаясь и дрожа от возбуждения. — Здоровый черт… было леску не порвал.

С минуту мальчики молча смотрели на рыбу. Артемка только в магазине видел таких. Толстая, как брус, с необыкновенно крупной, словно двугривенные, серебристо-матовой чешуей, она лежала, шевеля бурыми перьями хвоста. Мокрый Генка, до плеч увоженный песком, сияя скуластым лицом, не попадал зубом на зуб. Под ним песок быстро темнел, набираясь влаги, но он не замечал холода. Артемка приподнял рыбу на леске, заглянул в ее выпученные глаза.

— Ого! — он даже присвистнул от удивления. — Как ты вытащил ее?

— Не трог!.. На кукан сейчас посажу, — сказал Генка, доставая из кармана тонкую бечеву.

Выпущенная в реку, рыба некоторое время лежала на боку, словно отдыхала от борьбы и пережитого страха, затем медленно зашевелила плавниками и так же медленно поплыла вглубь, волоча за собой шнур.

Генка разделся, развесил на кустах пиджак и штаны и, оставшись в одних трусиках, принялся бегать по берегу, согреваясь. Над макушками деревьев висело раннее, еще нежаркое солнце, и все вокруг залило жидким ласковым золотом. Присев на корточки у воды, Артемка потащил за шнурок. Послушно, почти не сопротивляясь, рыба поднялась к поверхности, широко открывая и закрывая рот, словно пыталась что-то сказать. Увидев мальчика, она круто вильнула и с бурунным всплеском снова ушла в подводную темноту.

— Ты не дюже тревожь, — ревниво сказал Генка. — Она и так заморенная.

Вынужденное купание Генки и пойманный карп — один он был увесистее двух десятков красноперок и подлещиков — охладили рыбацкий пыл мальчиков. Да и рыба что-то перестала клевать, видимо, напугала ее Генкина возня с карпом. Некоторое время Артемка прилежно следил за поплавком, надеясь и на свое счастье, но солнце размаривало, клонило в молодой сон, тело наливалось сладкой тяжестью. Где-то поблизости в тополевой рощице кукушка протяжно прокричала «ку-ку», захлопала крыльями и захохотала, как будто увидела что-то смешное. На другом берегу из густых кустов выбежала собачонка с лихо закрученным хвостом и, войдя в реку, принялась лакать воду. Следом выбрался старик с ружьем, посмотрел на мальчишек и спросил гулким голосом, который разнесся по всей реке:

— Как рыбка, соколики? Клюет?

— Еще как! — отозвался Генка и, вытащив карпа, приподнял его над водой. — Погляди-ка, дедушка, какого порося выхватил, на червячка…

Он все-таки не был вполне уверен, что в тот раз дед Сосонкин не опознал его, и на всякий случай постарался задобрить старика.

— Ого-го! Молодец! — снова гулко прокатилось по реке и отозвалось за рощей.

Дед постоял немного, поправил ружье за плечом и, сопровождаемый собакой, с шумом полез в заросли кустарника.

Генка сидел над своими удочками, охватив руками голые колени, из-под козырька надвинутой на брови кепки задумчиво смотрел на воду. Ветер набежал из-за речного поворота, зарябил гладью плеса, зашумел в камышах. По нестерпимо блескучему стрежню забелела волна.

— Видать, больше не будет клева, — сказал Генка. — Пошли домой.

Возвращались другой дорогой, по узкой, протоптанной до окаменелости тропе, по краю лощины с веселым березовым леском. Сквозь густую листву небо над леском казалось синее, по высокой некошеной траве перебегали пестрые пятна от солнечных лучей. Жарко пахло отцветающими травами и лесной прелью. Воздух был недвижим. Мальчики шли вяло, утомленные зноем и солнечным блеском. Нанизанная на веревочку рыба оттянула Артемкину руку, — ему приходилось держать ее полусогнутой, чтобы карп не волочился перистым хвостом по земле.

— Тут когда-то наши войска стояли, — сказал Генка. — Вот землянка ихняя.

— Где? — обрадованно спросил Артемка.

Не сразу разглядел он в зарослях можжевеля и золотарника развалины землянки, той самой, в которой жил командир истребительного полка и где бывал его отец. Порожки землянки давно осели, осыпались и поросли травой, бревна наката сопрели и обвалились, и только узкая дыра, похожая на барсучий лаз, вела в землянку. Над лазом, растопырив лапчатые ветки, присела молодая елочка, густо оплетенная серой паутиной, словно кокон бабочки. Артемка заинтересованно смотрел на развалины, заросшие высокой, по пояс, травой. Ничто не напоминало теперь о том времени, когда землянка служила людям, но в этом укромном уголке березовой рощицы была какая-то приманчивая сила, которая властно захватила мальчишку.

— Где-то здесь капониры должны быть, — сказал он.

— Чтой-то это? — спросил Генка.

— Такие окопы, куда самолеты ставят… Отец обещал мне показать их.

— А-а, знаю, — подхватил Генка. — Это в поле, туда теперь не доберешься, пока рожь не уберут.

Путаясь ногами в траве, Артемка полез на лоб землянки, любопытно было заглянуть в развалины фронтового жилья. Он уже выбрался к елочке, цепляясь за какие-то ветки, как вдруг Генка отчаянно крикнул:

— Артемка! Назад!

Артемка замер в испуге.

В двух шагах от него из травы поднялась острая, плоская голова змеи. Колючие, как шилья, глазки горели злобными фиолетовыми огоньками, раздвоенный язычок бешено выпрыгивал и снова прятался за кожистыми губами. За ней кто-то быстро раздвигал траву волнами.

Генка метнулся вперед и концами удочек принялся беспощадно хлестать по траве. Черной лентой вытягивая длинное тело, змея упорно поднимала голову, покачивалась из стороны в сторону, готовая к страшному броску.

— Беги! — крикнул Генка.

Мальчишки, не оглядываясь, метнулись к тропинке, прыгая через цепко хватающую за ноги траву и страшась оглянуться назад. Они мигом вымчали к ржаному полю и припустились дальше.

— Ух и страшенная!.. Я так и думал, кинется на тебя, — сказал Генка, переводя дыхание, когда они отбежали далеко от землянки.

— Откуда она взялась? Я не видел ее, — смятенно говорил Артемка. Перед его взором все еще качалась плоская и страшная голова змеи.

— В землянке живет, ясно. Она греться выползла, а тут мы. Да она не одна там, видел, как другая кинулась в траву. Вот было нарвались.

— Это гадюка?

— А ты не видел! Гадюка, кто же больше, вся черная, одно брюхо белое. А здорова, больше метра, видно, старуха. Такая куснула бы — насмерть!.. Я их страсть как ненавижу, злее нет никого на свете.

По обе стороны дороги шумит высокая рожь, остались позади зеленые, качающиеся под ветром макушки берез, но Артемка с опаской оглядывался на лесок, словно ожидал преследования змеи. Да и сама рощица теперь не казалась ему веселой и радостной, — в ней таилась страшная опасность.

— Жаль, счастливую удочку сломал, — Генка потряс обвисшими на лесках поломанными концами удилищ. — Разве ее, черта, убьешь этим, надо лозой хлестать или палкой, они ведь живучие, сразу и не сдохнет.

— Ух и напугала она меня, — изумленно сказал Артемка, все еще испытывая холодок ужаса между лопатками. — Даже ноги закаменели.

— А ты как думаешь! — подхватил Генка. — Она знаешь какая! Посмотрит в глаза, а у человека руки и ноги так и отнимутся, и хотел бы убежать, да не сможешь. Тут главное — не смотри ей в глаза, а бей чем попало.

Страх, пережитый у землянки, уже забыт, и мальчики оживленно обсуждали свое приключение.

— А ты пошел бы туда опять? — спросил Артемка.

— А чего ж! Это когда не знаешь про змею — страшно, а с палкой чего бояться.

По селу шли рядом, как в строю, нога в ногу, жаль, никто не видел, с какой возвращаются удачей. Только две девчонки, белоголовые, с помятыми бантиками в косицах, встретились по пути. Забыв о своих девчоночьих играх, они уставились на Артемку и, прижавшись плечами друг к другу, долго провожали его круглыми, по-галочьи голубыми глазами, а он, вытянувшись в струнку и сделавшись выше ростом, твердо ступал по мягкой пыли, ощущая в руке сладостную тяжесть добычи.

Возле хаты Анастасии Петровны стояла отцовская «Волга». В первый раз за все дни он вывел ее со двора, видно, ездил куда-то или собирался поехать. Только тут Артемка вспомнил, что отец приказал вернуться пораньше.

— Если отец возьмет, поедем? — спросил он.

— Спрашиваешь!

— Ты никуда не уходи, договорюсь с отцом и забегу за тобой. — Артемка неуверенно-протянул ему рыбину. — На, возьми своего карпа.

Генка отмахнулся с щедрым великодушием.

— На кой он мне, забирай.

— А как же ты? — удивленно спросил Артемка, но по его лицу было заметно, что он отдал бы что угодно за право вернуться домой с такой великолепной добычей.

— Ладно, неси, — сказал Генка. — Я в другой раз и не такого еще поймаю.

С горделивым сиянием в глазах Артемка влетел в хату и еще в сенях крикнул:

— Папа, где ты? Смотри, какого карпа мы поймали!

Отец сидел на корточках перед раскрытым чемоданом, взглянул на сына через плечо, ничего не сказал.

— Мы что, уезжаем? — упавшим голосом спросил Артемка, и у него сразу пропали все те слова, какими можно было рассказать об удивительно счастливом и радостном начале дня, о встрече со змеей. Он стоял, нагнув голову, не замечая, как рыба распласталась по порогу хвостом.

— Едем, сынок, загостевали мы с тобой, пора и честь знать. — Николай Устинович, закрыв чемодан, поднялся. — Отнеси-ка в машину.

Оттащив чемодан, Артемка направился было к Генке, но отец выглянул в окно и позвал его.

«Ну, что еще там!» — сердито подумал мальчик, медленно возвращаясь в хату. Отец уже сидел у окна со шляпой на коленях, тетка Настя против него, оба странно неподвижные и с таким выражением, словно только что повздорили. Остановившемуся на пороге сыну Червенцов сказал:

— Присядь, Артемка. Перед дорогой посидеть положено.

В молчании прошло несколько минут, потом они разом поднялись.

— До свидания, Ната, спасибо за ласку. Если случится бывать в наших местах — заходи, буду рад, — сказал Николай Устинович.

— Мало погостили, но и за то спасибо, что вспомнили, — отозвалась она.

Червенцов подал ей руку, слегка пожал податливую и безответную ладонь и с высоко поднятой головой вышел из горницы.

Когда Артемка проходил мимо стоявшей у притолоки Анастасии Петровны, она поймала его за плечо, крепко поцеловала в макушку и осторожненько толкнула в спину. От жалости к себе и обиды у мальчика выступили слезы, но в сенях он вытер глаза кулаком и выскочил во двор.

Анастасия Петровна не вышла провожать на улицу, она осталась на крыльце и, сложив руки под грудью, смотрела поверх плетня, как они усаживаются в машине. Артемка опустил боковое стекло и, высунувшись по плечи, ждал: может быть, покажется Генка. Отец был хмур, чем-то недоволен, и он не решился отпрашиваться к Генке. На пустынной улице лишь глянцево-траурный петух с середины пыльной дороги, вытянув шею, недоверчиво косился на машину, да наискосок, у четырехоконного дома женщина с ребенком на руках наблюдала за отъездом гостей. Генки не было. И вот на прощание помахали рукой — они из машины, Анастасия Петровна с крыльца, — и мимо побежали хаты и плетни, уходило назад село, оставался позади чудесный мир с его волшебными днями. А Генка так и не появился. Показалась луговина на окраине, теперь скошенная и жесткая. Артемка сказал нерешительно:

— Папа, вернемся на минутку.

— Зачем? — негромко отозвался отец.

— Я не попрощался с Генкой, — заторопился Артемка. — Я ему обещал… Потом я забыл бивень.

Николай Устинович промолчал. Лишь при подъеме на изволок, в том самом месте, откуда они неделю назад любовались просторной равниной и селом, он покосился на пригорюнившегося сына и с ласковой снисходительностью сказал:

— Стоит ли возвращаться из-за этого, Артемка, смотри, как далеко отъехали. Напиши ему письмо — он не обидится. И голову не вешай, друзей у тебя еще много будет… А кость на что тебе, — мама все равно выбросит.

15

…Анастасия Петровна оставалась на крыльце, пока машина не исчезла за поднятой ею пылью, и тогда вернулась в горницу. Она остановилась посреди светлой, вдруг опустелой комнаты, на минуту задумалась. Еще осталось в душе что-то немного печальное и тревожное после проводов, словно кончился шумный праздник, от которого она устала, наступили будни, и повсюду сделалось пусто и просторно. Неторопливо прошла по горнице, поправила завернувшийся угол скатерти, плотно прикрыла окно и, прежде чем задернуть занавеску, постояла, глядя на примятую машиной траву с темно-лиловыми пятнами пролитого автола. На ветку вишни против окна присела галка, склонив голову набок, посмотрела на нее светло-голубым глазом и четко спросила: «Че»? Анастасия Петровна вздохнула освобожденно, как будто какая-то тяжесть свалилась у нее с души.

В сенях послышались легкие скользящие шаги, и в открытую дверь заглянул Генка. Окинув взглядом комнату, он нерешительно спросил:

— А где Артемка, тетя Настя?

— Уехал твой Артемка, — со странной усмешкой сказала Анастасия Петровна.

— Как уехал?! Совсем? — опешил он.

— Совсем уехали, Гена. Разве ты не видел машины?

Открыв рот, мальчик недоверчиво смотрел на нее остановившимся взглядом, как будто толком не понял, что она сказала, а брови медленно поползли на лоб, собирая молодые морщинки.

— Ну и пусть! — отозвался он, губы у него дрогнули, и она поняла, как оскорблен и обижен он.

— Да, уехали, Гена, — проговорила Анастасия Петровна. — Враз собрались и уехали. И рыба твоя не нужна оказалась, и та кость, что ты притащил…

— Ну и пусть! — повторил он с озлоблением и обидой. — Я тоже выброшу письмо.

— Какое письмо? Кому? — спросила она и на минуту застыла в оцепенении. — Что ты такое выдумал?

— Ничего я не выдумывал, — произнес Генка на глухой и низкой ноте. — Его отец дал мне письмо и сказал, чтобы я передал вашей Наде, как она приедет…

— А ну, неси это письмо! — тяжко и грозно потребовала Анастасия Петровна. Нет, с отъездом Червенцова, как видно, еще не кончились неприятности этих дней.

— Так я… — начал было Генка, с ужасом понимая, что проговорился в непонятной ему тайне и навлек на себя гнев тетки Насти.

— Слушать не хочу, пока не будет письма, — перебила она. — Смотри, Генка, рассержусь на тебя.

Мальчик исчез в сенях, она видела, как он прошмыгнул двором, разгоняя потревоженных кур, перескочил через плетень и скрылся в своем доме. Она вдруг почувствовала, как ноги у нее отяжелели, и осторожно присела на стул. Так вот оно что! Значит, он не примирился с ее приговором. Ах, Николай Устиныч, Николай Устиныч! Все растоптал бы ради своей прихоти, ничего не пожалел бы, только поздно, ох, как поздно, как не понять ему этого, он же умный человек. Горестное выражение исказило ее лицо, она уткнулась им в ладони и словно окаменела в своем удивлении перед неожиданным известием.

Ее привел в себя робкий зов. Генка стоял перед ней, вобрав голову в плечи, словно старался казаться меньше ростом, казалось, тогда и его вина становилась меньше.

— Вот, — сказал он, вытаскивая из-за пазухи плотный зеленый конверт. — Тетя Настя, если бы я только знал…

— Хорошо, мальчик. — Она схватила конверт и поднялась. — Ты ступай, я позову.

С письмом в руке она проводила его до двери, набросила на дужку крючок и вернулась в горницу, на ходу обрывая жесткие края конверта.

Несколько листков желтоватой бумаги были исписаны крупным четким почерком с загибающимися вниз концами строк. Николай Устинович писал, что только внезапный отъезд Нади помешал ему поговорить с ней, как хотел, и объяснить все лично, без посредства этих листков, но раз это не удалось, он просит без предвзятости, прислушиваясь лишь к голосу своего сердца, разобраться в его поступке и все понять. Он заранее верит в ее доброту, в ее доверие к нему.

Начало письма обожгло сердце Анастасии Петровны своим скрытым намеком на ее пристрастность. За ее спиной он вел тайный разговор с дочерью, внушал недоверие к матери. Ей казалось, что сами листки источают вкрадчивый уговаривающий шепоток. Она перевела дыхание, заставляя себя читать медленнее.

«Понять — значит простить, — писал Николай Устинович. — Я не помню, кому принадлежат эти слова, но, думаю, они во многом справедливы, потому что зовут заглянуть в живую душу. Бывают такие случаи, когда человек не волен в своих поступках, в своей вине, он, как говорили раньше, оказался жертвой случайных обстоятельств. Это я пишу для того, чтобы, ты, Надя, прежде чем вынести свое осуждение, задумалась, может быть, и не так велика моя вина, если только не следовать букве житейской. Ты, конечно, уже знаешь о моих прежних отношениях с твоей матерью, Анастасией Петровной, и, как она сказала мне, догадываешься, кто я тебе. (Анастасия Петровна еще раз вернулась к этим строкам, вспомнив, как солгала ему тогда, и тут же испугалась — поймет, а он, оказывается, не понял, не догадался.) Да, это так. Но ты не торопись осуждать меня, — ты не была забыта мною, все годы я помнил о твоем существовании, лишь случайные события встали между нами. Пусть твой суд будет душевным, я надеюсь, ты поймешь меня.

Война была драмой каждого человека, полной мучительных дней и переживаний. Подбадривая себя, мы говорили: война все спишет. Каждый из нас смирился с тем, что его жизнь — простая случайность, слишком многие теряли ее. А тот, кто дрожал за свою шкуру, старался сохранить свою жизнь, кончал предательством или позорной смертью. Но мы не только воевали, — мы жили, как живут все люди: радовались, страдали, любили, хоронили своих друзей. Смерть близкого человека всегда тяжела, но мы привыкли переносить и эту боль.

Вот и Алеша Бережной сгорел в огне. Да, он погиб, прикрывая меня своим самолетом, спасая мою жизнь, жизнь своего командира. Но такие случаи были в порядке вещей. Я не виновен в его гибели, даже самый строгий и придирчивый суд не мог бы осудить меня. Судьба или случайность, считай как хочешь, — вот кого надо винить. На его месте я поступил бы так же, долг сильнее любви к жизни. И каждый командир, ради которого солдат идет на смерть, может гордиться, что заслужил такое доверие.

Я все отвлекаюсь, потому что так много нужно сказать, и каждая мысль кажется очень важной, а это так трудно… Двадцать лет назад я встретился с твоей матерью. Все представлялось мне легким, простым. Я был счастлив, я верил, что мы всегда будем вместе, пусть только закончится война и я останусь жив… Через полтора месяца наш полк перебросили дальше на запад, потом начались бои на Украине, в Белоруссии, в Польше. Мы почти не знали передышки, да и не хотели ее, — радостно было гнать немцев с нашей земли и видеть, как близок час победы. Радовали меня и письма твоей матери, они всегда были со мной, я никогда не расставался с ними, даже в боях. Под Гомелем я узнал о твоем рождении. Тебе дали имя Надежда, мать твоя будто на далеком расстоянии подслушала мои мысли, узнала о моих желаниях. Очень красивое имя. В нем ожидание счастья, уверенность в том, что оно придет, сбудется. Многое отдал бы я тогда, чтобы увидеть твою первую улыбку, даже услышать твой недовольный плач. Возможно, у твоей матери сохранились мои письма, и по ним ты сможешь понять, как я хотел видеть тебя, держать на своих руках. И я надеялся, что мы будем вместе. Но этого не случилось.

Зимой в воздушном бою под Варшавой я был сбит и, тяжелораненый, попал в госпиталь. Много дней и ночей врачи и сестры боролись за мою жизнь, за то, чтобы я не остался калекой и мог вернуться в авиацию, — не представлял жизни без нее. Тогда я и связал свою судьбу с женщиной, которая сначала отдала мне свою кровь, а потом сделалась моей женой. Так я поступил из благодарности: она словно помогла мне родиться вторично. Вот видишь, бывают в жизни такие случаи, когда нет виноватых. Все правы, и все несчастливы от своей правоты.

Теперь ты знаешь все. Можешь судить меня, но поверь, я не хочу заглаживать своей вины, я хочу лишь помочь тебе. Ты еще молода, у тебя впереди целая жизнь, и я многим могу быть полезен, только протяни мне руку доверия».

Анастасия Петровна уронила листки на колени. Она чувствовала, как лицо жарко горит, будто от близкого пламени, а в душе поднимается непонятная и тягостная боль и сердцу становится тесно в груди.

Памятью так живо, точно это случилось вчера, видела она заснеженную улицу села, крыши в белых пышных шапках, шевелящиеся над трубами плотные клубы дыма, белые, обросшие инеем деревья, февральский вечер с лиловыми тучами на закате. Она бежала по дороге, обгоняя баб, идущих от семенных амбаров. Дома кричала голодная Надюшка, — она знала это по приливу молока в груди. Снег взвизгивал под валенками, был пугающе лилов, словно окрашен темной кровью. Бабы говорили: если закат в крови, значит, где-то льется она рекой. А от Коли давно не было писем, где он, что с ним, может, и его кровь в этих страшных тучах.

— Письма не было? — спросила она мать, освобождаясь от шали и полушубка.

Надюшка заливалась голодным нетерпеливым плачем на руках бабки, обиженно округляя рот.

— На столе возьми, — недовольно сказала мать.

Запорошенные снегом окна синевато мерцали, горница мерно наливалась темнотой.

— Дай огня, — сказала она, усаживаясь на лавке с обиженно засопевшей под грудью девочкой.

При жидком свете коптилки она различила незнакомый размашистый почерк и оцепенела в ужасном предчувствии. Мать о чем-то спрашивала, но она не слышала ее голоса и одной рукой рвала конверт, не замечая, что Надюшка вновь закатилась в плаче, и лишь после того отдышалась, когда из письма чужого человека узнала, что Николай Устинович в госпитале, ранен, хотя и серьезно, но, видимо, дело идет на поправку, и его ждут в полку.

«А он тогда был уже с другой», — подумала Анастасия Петровна.

Она поднялась, разыскала в укладе пачечку писем, обернутых в старую пожелтевшую газету. Какая она тоненькая, эта пачечка! Несколько треугольничков, три письма в конвертах, — она так и сохранила их с конвертами, — а вот и то письмо, о котором вспоминает Николай Устинович. Она урывками просмотрела его, кое-где перечитала.

«Я очень счастлив, что все обошлось благополучно, а лучшего имени ты и не могла дать. В нем все: и надежда на нашу встречу, и твоя вера в меня. В общем, я согласен… Я жду ее карточки, если можешь, пришли быстрее. Как я соскучился по тебе, Ната, если бы только знала… Бои, полеты, полеты и снова бои, только это отвлекает мои мысли от тебя… Война идет к концу, это понимают все, даже немцы, и мы скоро встретимся с тобой…»

После от него не было писем. А ведь у нее ничего не было на свете дороже ни в ту пору, ни потом.

Как же отпустить к нему Надю, она ее дочь, не его. А сама Надя? Она гордая, не захочет признать его отцом, если узнает правду. Все было так хорошо, ясно, просто, и зачем он свалился на голову! Слишком поздно, Николай Устиныч… Как же он не может понять! Слишком поздно…

«Поздние всходы — тревожные заботы», — почему-то всплыло в памяти где-то слышанное ею. Поздние всходы, поздние всходы, стала припоминать она и вдруг увидела себя в телеге, среди степи, на распустившейся в грязи дороге. Хлещет мелкий ледяной дождь пополам со снегом, поля угрюмы и пусты в предзимье. Стоя на коленях в передке телеги, Аверьян Романович зябко прячет лицо в приподнятый влажный воротник тулупа, видны лишь нос и часть скулы, багровой, мокрой, нахлестанной дождем. Лошадь вся потемнела, похудела в ребрах, грива у нее намокла, висит жесткими прядями. Повсюду черным-черно, только омытые дождем озими, несмотря на ненастье, ярко зеленеют, трепеща под ветром. Телега всползла на пригорок, и справа потянулось поле озимой пшеницы, — редкие всходы зелеными щетинками торчат из черной пахоты, дрожа и поеживаясь от холода. Жалкие, изнуренные, неспособные отстоять себя.

— Поздние всходы — тревожные заботы, — отворачивая лицо от ветра, бормочет Аверьян Романович. — Что от них ждать, не войдут в силу, пустым колосом загинут…

Глубоко вздохнув, Анастасия Петровна сгребла рассыпанную пачку, прошла в кухоньку, сложила на шесток письма. Снова вернулась в горницу за брошенными на стол листками, уложила их поверх разноцветной кучки. Чиркнула спичкой, снизу подожгла бумажный ворох и смотрела, как пламя, перебегая с листка на листок и корежа их, обрадованно взвилось на шестке.

16

Анастасия Петровна только что спустилась с крыльца колхозной конторы, как счетовод Лида высунулась в окно и, размахивая обеими руками, крикнула:

— Тетя Настя, вернитесь, вас к телефону… Да скорее, тетя Настя!

Вызывали из района, и Владимир Кузьмич, ожидая ее, разговаривал по телефону. Он предупреждающе поднял руку, и Анастасия Петровна прислонилась к дверному косяку. Председатель слушал, рисуя пальцем узоры на столе, и согласно ронял: «Да-да, да-да». Подняв на нее глаза, лицом и губами сделал такое движение, как будто хотел сказать: «А ты говоришь…», и перебил рокоток в трубке:

— Ладно, об чем разговор, сделаем, как нужно… А вот и она пришла, Георгий Данилыч. Хорошо, передаю…

Владимир Кузьмич сунул ей трубку и вышел из-за стола. Заглушенный расстоянием голос секретаря райкома тихо сказал ей в самое ухо:

— Анастасия Петровна, как самочувствие? Ты ничего не знаешь? И не слышала ничего? Засела в своем кутке и от мира оторвалась. Эх ты, партийный вождь… Так вот, в четыре часа дежурь у радио, будут передавать важное сообщение. Радио-то у вас есть в правлении?.. Что, что? Нет, говорить не буду, сама услышишь. И людей предупреди, пусть послушают… Что? Какие космонавты! Просто важное для тебя, понимаешь. Потом спасибо скажешь… Ну, будь здорова!

Слышно было, как на том конце провода трубка легла на рычажки.

— О чем он? — спросил Владимир Кузьмич.

— Убей меня бог, ничего не понимаю, — Анастасия Петровна привычным жестом поправила сбившуюся косынку. — Говорит, какое-то важное сообщение передадут по радио. Тебе ничего он не сказал?

— То же самое. Ладно, скоро узнаем. — Он заглянул под рукав. — Сейчас около четырех. Ты куда собралась, домой? Гости-то все еще у тебя?

— Нет, нынче уехали, — улыбнулась она.

Разглядывая ее довольным взглядом, Владимир Кузьмич вдруг хитро прищурил левый глаз, точно прицелился, и с мягким участием проговорил:

— Ну, и слава богу! Измоталась ты за эти дни, как погляжу. Генерал ведь, а!

— Ты скажешь, — опять улыбнулась она и неожиданно для себя пожаловалась: — Все бы ничего, да тут, как на грех, Федина мать заболела и Надюшка моя уехала. Так и пришлось между двумя домами.

— А я о чем! — живо кивнул он. — Одно к одному, и у меня было дело, да не решился беспокоить.

— Вот еще! — упрекнула она. — На время могла бы и оставить гостей, беда не велика.

— Да, такой вот коленкор. — Он сочувственно коснулся ее плеча. — Приказано человека послать на курсы садоводов, я и хотел посоветоваться с тобой. Людей ты лучше знаешь, да, признаться, замотался и вылетело у меня из головы. Георгий Данилыч сейчас напомнил, говорит, чтобы завтра или послезавтра обязательно послали.

— Кого ты имел в виду? — спросила Анастасия Петровна, и они принялись обсуждать, кого послать. После тех дней, когда она лишь на минутку забегала в контору и почти не встречалась с Ламашом, вновь продолжалась все та же жизнь, где свои заботы и свои душевные тревоги незаметно отступали и растворялись в ворохе разнообразных дел, в беспокойстве, в потребности быть постоянно среди людей и нужной им. Они говорили, довольные тем, что с полуслова понимают друг друга, и эта беседа в тесном кабинетике председателя, у стола, застеленного поверх линялого красного сатина измаранной росчерками и чернильными пятнами газетой, понемногу возвращала ей ощущение своей освобожденности от какой-то неопределенной тяготы.

— А время! — вдруг подскочил Владимир Кузьмич, взглянув на часы. — Уже пятый час… Заболтались мы с тобой и все упустили.

Он включил приемник, и оба нетерпеливо ждали, пока глазок индикатора нальется зеленым светом. Но вот послышался атмосферный шорох, сухое пощелкивание разрядов, и сквозь них отчетливый голос сказал:

— …слова и музыка Лазарева.

— Наши! Ты слышишь, наши! — ударил себя по бокам Владимир Кузьмич и, распахнув дверь в контору, крикнул: — Быстрее все сюда! На одной ножке…

Смывая шорохи и треск в приемнике, заиграл аккордеон, медлительно, просторно, с ласковой грустинкой в басах. В кабинете председателя, в проеме двери и за дверью столпились все, кто оказался в конторе, стояли тихо, с вытянутыми шеями, не отрываясь взглядом от пульсирующего зеленого глазка. Музыка начала таять, становилась глуше, нежнее, и вдруг над ней с радостной мягкостью и лаской зазвучал сильный женский голос, глуша все звуки:

До чего была ночка светла,

Я уснуть эту ночь не могла.

За рекой звонкой песней своей

Беспокоил меня соловей.

Тотчас же множество женских и мужских голосов подхватили и бережно повторили:

За рекой звонкой песней своей

Беспокоил меня соловей.

И снова одинокий ликующий голос:

Беспокоил меня соловей,

Но не знал он всей тайны моей,

Что люблю я дружка одного,

Но подолгу не вижу его.

И снова хор повторил:

Что люблю я дружка одного,

Но подолгу не вижу его.

У Анастасии Петровны с щемящей болью проступили слезы, сладостный холодок побежал по спине и плечам.

— Это Надюшка! Это она поет, правда же, тетя Настя, — вскрикнула счетовод Лида, с силой прижимая ладони к груди. — Честное слово — она, я по голосу узнала…

— Погоди ты! — прикрикнул кто-то.

Смятенность, а затем умиление были самыми сильными чувствами, которые владели Анастасией Петровной в этот момент. Она сразу узнала голос дочери и поняла, что та и торжествует, и полна страха, и, сама волнуясь за нее, боялась упустить хотя бы звук. Надя поет в Москве! Ее Надя! Все-таки свершилось. И все, все слушают ее: вся страна, вся земля. Положив руку на спинку стула, она уткнулась лицом в сгиб локтя. Прямо-таки обвалом рухнул шум за зеленым глазком индикатора, когда затихли голоса хора.

— Тетя Настя, роднуша моя, дайте поцелую вас. — Лида с горячностью бросилась к Анастасии Петровне.

Этот взрыв восторга как будто ослабил напряжение, и все, кто был в конторе, зашевелились, заговорили разом:

— Ай и молодец девка!

— Эту и у нас пели…

— Вот до чего достигли, а!..

— Телеграмму бы им отбить…

— Настя, с праздничком тебя!

Анастасия Петровна уже не стеснялась и, не в силах удержать своего торжества, подняла на всех сияющие от влажного налета глаза.

Расталкивая плечом собравшихся у двери, в кабинет Владимира Кузьмича втиснулся Федор. Обычно хмурое лицо его просветлело, сросшиеся темные брови распрямились.

Анастасия Петровна мягко взяла его за руку и притянула к себе.

— Правда? — спросил он, блестя глазами.

— Правда, Федя, — тихо сказала она. — Радость-то у нас какая!

— Федор, с тебя причитается, — крикнул кто-то за дверью.

— А ну, потише! Эк схватились, слушайте же, — оборвал Владимир Кузьмич.

Было слышно, как откуда-то издалека, там, на сцене, доносятся четкие, уверенные шаги, все ближе и четче, внезапно затихли за зеленым глазком, и мужской голос доверительно произнес в приемнике:

— Следующим номером — русская старинная. Запевает Надежда Литвинова.

И вот Надин голос, протяжно, в удивленном ликовании, выговорил начальные слова песни:

А и что у нас за веселье!

А и что у нас за гулянье?

Да на нашем на этом поселье,

Да на нашем своем повиданье?

Хор грянул следом за нею:

Лёлиньки, лёли, лёли,

Алилёи, лёли, лели.

Лилёшеньки, лёли, лёли,

Алилёи, лёли, лели.

«Что это? Бабкина песня!» — встрепенулась Анастасия Петровна, слушая, как, со ступеньки на ступеньку, все выше и выше забираются голоса. Вот, оказывается, на какой сюрприз намекала Надюшка перед своим отъездом в Москву. И когда старуха научила ее этой песне, ишь какая скрытница, сколько лет молчала. И поет как верно! Она вдруг увидела себя маленькой девочкой в коротком ситцевом платьице с заштопанными на локтях рукавами и мать, не такую, какой она была последние годы, измотанной работой и родами, тоской о пропавшем без вести отце, а молодой и красивой, гордой своим счастьем, услышала ее голос, сильный и радостный.

А и девушки мы молодые,

Молодые мы, соляные,

А и девушки мы посельные,

Девки — яблочки наливные…

И такая горько-сладостная отрава вошла в нес, что она, не стесняясь никого, уткнулась лицом в ладони, не в силах сдержать мучительно-радостных слез.

— Ну, Настя, дорогой наш секретарь и друг, и вы все, товарищи, — Владимир Кузьмич выключил приемник, когда объявили о новом номере программы, — С праздником вас, с удачей наших девчат. Всей Рябой Ольхе радость… — Он поднял руку и коротко крикнул: — Ура!..

— Ура! — подхватили все.

— Никодим Павлович, собирай на вечер правление, — подталкивая к двери бухгалтера, сказал председатель. — Надо обсудить, как девчат встречать будем. Ведь это такая победа!..

…Николай Устинович с полевой дороги выехал на асфальт. Переваливаясь с увала на увал, то вниз, то вверх, вьется он бесконечной серой лентой среди полей, в рамке лесных посадок. Кое-где у самой дороги, за кустами акаций и шиповника, за молодыми топольками, как линейные на параде, в строгие ряды построились невысокие, в рост человека, яблоньки с яркой, необыкновенно свежей листвой. Иногда, растолкав по сторонам лесополосу, поближе к асфальту косяком выбегают хлеба, шумя и волнуясь под ветром. Артемке посмотреть бы на эту красоту, но, утомленный рыбалкой и утренними приключениями, он спит, прислонясь головой к спинке сиденья. Мимо с гулом проносятся встречные машины, солнце ослепительно взблескивает в их фарах, и вот Николай Устинович весь уже во власти бесконечно меняющегося однообразия дорожного пейзажа.

Червенцов повернул рычажок приемника, немного спустя голос диктора сказал: «Благодаря усилиям наших ученых и в первую очередь…», на следующей волне выплыл торжественный, набегающий медлительными волнами прибоя рокот вальса, его оттеснил быстрый, прыгающий голос певца и сам унесся куда-то, отброшенный сильным и прекрасным женским голосом:

А веселье у нас разливное!

Повиданье у нас не простое, —

Не веселье у нас — развеселье.

Разливное у нас на поселье.

В сто голосов подхватил хор это наивное и торжественное ликование: «Лёлиньки, лёли, лёли».

Николай Устинович щелкнул рычажком: ничего интересного в эфире.

СВОЯ ЗЕМЛЯ

1

Владимир Кузьмич Ламаш приехал с полей поздно, когда село спало, лишь в двух-трех хатах блекло светились оконца. Подвез его молокосборщик, возвращавшийся с маслозавода, и, пока ехали по селу, в тишине звякали, сталкиваясь, бидоны. Луна бежала за пепельно-серыми облаками, изредка выкатываясь на простор, и тогда четче становились черные тени деревьев и хат. На крышах самоцветными камнями играла ночная роса. Под плетнями тускло темнели кусты лебеды и чернобыльника.

У своего дома Владимир Кузьмич слез с повозки и, шурша по бурьяну полами брезентового плаща, поплелся к калитке с одним желанием — спать. Молокосборщик загремел бидонами, погнал лошадь рысью. Сквозь белую занавеску в окне слабо желтел огонек притушенной лампочки, значит, Нина, жена, не спит и ожидает его. Только при виде хаты, в которой жил, Ламаш почувствовал, как устал и отупел, кажется, до того, что сил недостанет подняться по трем ступенькам деревянного крыльца, зайти в дом, потом раздеться и лечь. Он шел, прикрывая глаза огрузневшими веками, и каждый шаг доставался с трудом, — онемевшие ноги слушались плохо, словно их налило тяжестью, дорожка уплывала вбок.

Жена в самом деле ожидала его. При свете семилинейной лампочки она читала книгу. Другая книга, раскрытая и поставленная на торец, загораживала свет от спящей в своей кроватке шестилетней дочери.

— Ты что не спишь? — спросил Владимир Кузьмич, вешая плащ на гвоздь у двери.

— Тише, — сердитым шепотом сказала жена. — Томку разбудишь, девочка прихворнула немного… Ты что так поздно? — Она поднялась, запахивая короткий халатик, и вдруг потянулась всем телом, сладко зевнула, забрасывая руки за голову, как только что пробудившийся ребенок. — Тебе три раза звонили из райкома, спрашивали, где ты.

— Кто звонил?

— Не знаю! Требовали, чтобы ты обязательно к десяти часам приехал. Да так сердито спрашивали, где ты, будто не знают, где может быть председатель. Возможно, случилось что-нибудь…

— Три раза, говоришь?

— Да, и все тот же голос… Ты хочешь есть? Пойдем на кухню, чтобы Томку не беспокоить.

Владимир Кузьмич тут же, у двери, стащил нога об ногу сапоги и в чулках пошел вслед за женой на кухню, куда она унесла лампочку, прикрывая свет ладонью.

— Я, признаться, и есть не хочу, устал ужасно, — сказал он, садясь на табуретку и утомленно протягивая ноги. — Молока разве?

Но пить начал жадно, большими глотками, чувствуя, как густое от скользких душистых сливок молоко, насыщая, освобождает от тупой усталости.

— Налей еще, — попросил он. — У меня, оказывается, волчий аппетит.

— Я сейчас разогрею обед.

— Не нужно, хватит и молока.

— Ты знаешь, не нравятся мне эти звонки, срочные вызовы, — наливая из корчажки в подставленную мужем кружку, говорила Нина. — Даже на душе становится тягостно, все кажется, ты в чем-то провинился, что-то у тебя не так, за что-то тебя должны ругать.

— Да-а, там редко хвалят нашего брата, — задумчиво сказал Владимир Кузьмич.

— У тебя все в порядке? Я весь вечер была сама не в себе, а тут Томка раскапризничалась, у нее температурка появилась. Тебя ждала, насилу уговорила лечь спать. Ты только не сердись, мне все кажется, что у тебя что-то не ладится, вот и пугают меня эти звонки. Ну, какой ты председатель колхоза! Всю жизнь прожил в городе.

Она сидела по другую сторону небольшого кухонного столика, подперев голову ладонями. Волосы ее растрепались, глаза казались бездонно глубокими, и Владимир Кузьмич все время ощущал настойчивость ее встревоженного взгляда. Отставив в сторону пустую кружку, он тихо засмеялся.

— Ох, Нина, ты больше беспокоишься о моих делах, чем я сам, и всегда по пустякам. Отчего ты врач, а не учительница? Тебе следует иметь много детей, тогда, не будет времени заботиться обо мне.

Нина медленно и чуть-чуть грустно улыбнулась.

Он вышел на крыльцо, присел на ступеньках, и сразу же ночной холод облил под рубашкой спину и грудь. Белая, словно жестяная луна высоко поднялась над темным селом, была она четкая, круглая, как будто ее вычертили циркулем; тени от плетня, деревьев и домов сделались обугленно-черными, с резко обрубленными очертаниями. Стояла та глухая ночная пора, когда сонный покой не нарушают ни собачий лай, ни пенье петухов, только с крыши с выдержкой капала роса: капп, и через некоторое время снова — капп, капп. Какая-то железка под сараем отзывалась летучим звоном, и ночь была полна перестукивания больших, тяжелых капель. Невольно прислушиваясь к нему, Владимир Кузьмич припомнил мужицкую примету: при обильной росе дождя не жди, а он нужен до зарезу; яровые вышли хилые, неровные, просвечивали малярийной желтизной. Один хороший дождь — и все поправилось бы, тогда, возможно, и придет тот небывалый урожай, которого ждут каждую весну. Потом стал припоминать другие приметы и вскоре поймал себя на том, что снова думает о земле, о посевах, обо всем, что прошло перед ним за долгий, трудный и утомительный день, битком набитый большими и малыми заботами. Его постоянно одолевали хлопоты, сотни разных дел. У него уже не было ни желания, ни сил проникнуться любопытством к чему-нибудь постороннему, лишь обыденные мысли бродили в голове. Его вполне удовлетворяли простые, осязаемые дела, которые ставила жизнь: выезд в поле, ремонт машин, сев, жатва, уборка свеклы, снова сев, ночью — глубокий сон без сновидений после сильной усталости. Он с головой ушел в свои обязанности, теперь и сам, сойдясь с такими же председателями, был не прочь похвастаться своей хозяйской расторопностью, пожаловаться на снабженцев и кооператоров, на дожди или бездождье, ругнуть районные учреждения за неповоротливость, огорченно махнуть рукой, если спрашивали, как идут дела в колхозе, — спрашивай, мол, у больного здоровья. Следуя привычной тактике своих предшественников, он был уверен, что ему невыгодно выскакивать вперед, — хвалиться пока нечем, а забот много, что-нибудь да и упустишь, а то, глядишь, и обнаружится какая-нибудь прореха, зачем же выставлять себя на посмешище. «Как пес на проволоке, бегаю из одного угла двора в другой», — говаривал он иной раз. Но все же своим положением был доволен и, скрывая от всех, гордился тем, что до отказа способен отдать себя одному делу и это придает ему силу и уверенность, в которых он так нуждался. Второй год в Рябой Ольхе, а все еще полно новизны, и каждый прожитый день не похож на вчерашний, по-прежнему тянет заглянуть за краешек занавеси будущего: что же там впереди, что еще ожидает? Чудачка Нина, у каждого человека, наверное, в каком-то неприметном уголке души все еще сохраняется воспоминание о земле, и, как долго ни живи в городе, все равно ничем его не заглушить. Все это как сладкая тоска о детстве.

На крыльцо вышла Нина и, набросив на его плечи теплый пиджак, присела рядом. Положив голову ему на плечо, стала смотреть на залитые зыбким лунным серебром макушки старых ракит в соседнем проулке, таких густых, что сквозь их листву не мог пробиться свет и ночная чернеть лежала под ними непроницаемой стеной.

— Ты о чем думаешь, Володя? — спросила она и потерлась щекой о его плечо. — Знаешь, когда ты вчера сказал, что противно смотреть на человека, если он всем доволен, я подумала о себе. А как же я? Мне хорошо здесь, я всем довольна, ну, может, чуть-чуть чего-то не хватает. Сегодня получила письмо от Линки Карасевой, помнишь, я знакомила тебя с ней в кино? Ну, бледненькая такая, с черными-черными волосами, ты еще сказал тогда, что она питается одной фармакологией? Линка пишет, что теперь работает в новой клинике, во всех кабинетах у них прекрасное оборудование, прямо-таки царство медицины. Знаешь, меня задел самый тон письма. Мы никогда не были подругами, зачем, думаю, написала она, похвастаться разве. Вот, смотри, хотя ты и была на лучшем счету, а я лучше устроилась, мне повезло, с профессорами работаю. Многие женщины не прочь похвалиться своим счастьем, а Линка в особенности. Она всегда любила немного приврать, поедет к бабке в деревню, а говорит — отдыхала на курорте. Нарочно и мазь какую-то покупала, чтобы иметь южный загар. Знаешь, я только на одну секундочку позавидовала ей. Почему именно Линке повезло, она ничем не выделялась среди нас. Конечно, хорошо работать в такой богатой клинике, жить в городе, а потом подумала, у нас тоже хорошие врачи, про нашего Ивана Гавриловича даже в газете писали…

— Я говорил: не всем доволен, а собой, а ты уж постаралась переиначить, — раздумчиво сказал Владимир Кузьмич. — А ты что, скучаешь по городу?

— Нет, теперь не скучаю. — Она легонько погладила его руку. — Только… ты понимаешь, у меня такое чувство, как будто я приехала сюда на практику. Вот скоро кончится она, сложу вещи и уеду, и снова нужно думать, где буду работать. Я не знаю почему, но мне кажется, что мы недолго здесь проживем. Что-то должно случиться, и мы уедем. Ты не думаешь об этом? Недавно наши врачи стали вспоминать, кто где работал. Оказывается, Иван Гаврилович давно в нашей больнице, еще до войны попал сюда, прямо из института, и с тех пор здесь. «Это вы, — говорит, — современные медики, год-два пробудете в селе и улизнете в город, — фюйть, только вас и видели. Не очень-то теперешняя молодежь держится за место, это мы, как кошки к дому, к чему-нибудь одному привыкли». Я и подумала: а ведь и правда, я уже три места сменила, кочующий медработник какой-то, даже самой странно…

— Ну, пока непохоже, чтобы меня вытурили отсюда, — засмеялся Владимир Кузьмич. — Сам же уходить не собираюсь, ты учти это в своих предчувствиях.

— Очень мило! По-твоему, я готова — фюйть, да?

— Что ты, Нинок! Мы с тобой пустим здесь крепкие корни на всю нашу долгую жизнь, станем родоначальниками нового поколения хлеборобов… Ты не смейся! Представь, что и через двадцать лет мы будем жить тут же, может быть, в этой самой хате. Я уже старичок, этакий, знаешь, старый топотун, непоседа, и все еще председатель, ведь может же случиться такое, а! А ты заправляешь больницей, главный врач Нина Герасимовна Ламаш. Звучит! Какая тогда будет жизнь! Да что там двадцать лет! Мы еще стариками не успеем стать, как тут такое произойдет, ой-ой-ой. Заглянуть бы из завтра, как тут все будет, ничего, кажется, не пожалел бы. Из-за одного этого удрать отсюда не решился бы.

За селом вдруг странно зашумело что-то, как будто обвалом обрушился разноголосый шум, и тотчас же по всему селу загорланили петухи.

— Слышь, как дружно поют они на ферме, друг перед другом тянутся, — сказала Нина, прислушавшись. — А знаешь, сегодня я столько услышала похвал тебе, председатель, только смотри не загордись.

— От кого же?

— От старухи Бережковой. Она очень любит лечиться, у нее это мания, со всякими пустяками приходит, иногда и разозлишься на нее, так надоест. И сегодня пришла и жалуется на колотья в боку. Осмотрела — ничего серьезного, простая блажь у старухи, ее здоровью позавидовать можно. Она расселась в приемной и давай расхваливать тебя: и такого председателя у них еще не было, и разумен ты, и заботливый, и обходительный с людьми, и все довольны тобой…

— Нашла кого слушать, — усмехнулся Владимир Кузьмич. — Старуха льстивая, с хитрецой.

— Знаю, — Нина снова погладила его руку. — А все-таки приятно слышать похвалу.

2

Несмотря на ранний час, у крыльца райкома партии толпились люди. Людно было и на широкой лестнице, и в ярко освещенном просторном коридоре.

Владимир Кузьмич встретил здесь нескольких председателей колхозов, директора маслозавода, знакомых механиков из «Сельхозтехники». С ним здоровались со всех сторон, пожимали руку, улыбались ему, и, протискиваясь сквозь толпу, он почуял радостный подъем своих сил от веселого оживления вокруг, такого привычного и вместе с тем всегда нового. Ламаш знал, что в среде этих людей он, председатель «Зари мира», вызывает интерес и уважение, и сознание этого заставляло его быть подтянутым на людях. Центром людского круговорота в коридоре был председатель «Восхода», сосед Ламаша, Борис Сергеевич Климов. Его рослая фигура своей непринужденной осанкой сразу бросалась в глаза. Он стоял у окна, толстый, громоздкий, с синеватым отсветом бритья на монгольских скулах, под нависшими бровями пряча насмешливо-лукавый блеск маленьких глаз. Пробравшись через толпу, Владимир Кузьмич очутился рядом с ним.

— И тебя вытянули, — сказал Борис Сергеевич, пожимая Ламашу руку ниже плеча. — Зачем, не знаешь?

— И не предполагаю даже.

— Очередная накачка, не иначе как по молоку.

— Да нет, с молоком я вытягиваю.

— Ну, так тебя за компанию. — Климов захохотал и локтем толкнул Владимира Кузьмича в бок. — Чтоб не задавался. А? По струнке ходил.

— Иди ты к черту! — сказал Ламаш, отстраняясь. — Кто задается, так это ты. Мало ему одной «Волги», вторую приобрел. Баб на пикники возить, что ли.

— Врешь, не «Волгу», а «Москвича», да еще какого — картинка. Хочешь на пилораму меняться? — Климов придвинулся ближе, притискивая Ламаша к стене. — Ей-богу, не пожалею, сменяю, ради уважения. Только придачу давай, не скупись. Ну, по рукам, что ли? Не раздумывай.

— Я тебе не цыган. Да и не нужен мне твой «Москвич», отстань.

— Пожалеешь, ей-богу, пожалеешь, выгоды своей не видишь. Передок ведущий, сменные скаты дам, катайся без тревоги. Я не жадный, пользуйся моей добротой, пока не раздумал. — Он живо и весело прищурил и без того маленькие, пронзительные, как шильца, глазки.

— Знаю твою доброту. Скажи по совести, вперед все рассчитал, как объегорить, ты же без этого не можешь. — Ламаш покачал головой, насмешливо и ласково улыбаясь. — Лучше посоветуй, где проволочные сетки достать, крольчатник задумал ставить. Все, понимаешь, есть: столбы, кровля, клетки, — а вот сеток нет, и никак достать не могу.

— Объегорить! — Климов снова толкнул его локтем в бок и внезапно, на свой лад, не меняя выражения хитрых, прицеливающихся глаз, затрясся животом от хохота и сразу оборвал смех. — Магарыч будет, говори?

— Ладно, будет!

Климов притянул его за локоть и, оглядываясь по сторонам, будто сообщая важную тайну, сказал:

— На складе райсоюза есть, сам видел. Торопись, а то другие перехватят.

— Верно? Ну, после бюро сбегаю. — Ламаш огорченно развел руками. — Вызвали к десяти, я чуть свет выехал, а когда начнут, сам аллах не разберет.

— Какой хитрец! — засмеялся Климов. — А подождать не можешь, дорогуша? Раз вызвали, жди, все свои грехи вспоминай, как перед исповедью.

— Какие там грехи! Времени у меня позарез. — Владимир Кузьмич провел пальцем по горлу.

— Ишь ты, младенец! — Климов поднял густые темные брови и насмешливо покосился на Владимира Кузьмича. — Наш брат председатель с ног до головы в грехах, как шелудивый пес в репьях, только каяться поспевай.

— Ты скажи, закончил сев? — перебил Ламаш.

— Нынче кукурузу и просо досеваю. Вечером рапорт по всей форме представлю. — Климов с довольным видом провел щепотью по верхней губе, словно расправил пышные усы. — Знай наших, опять всех обскакал.

— И как ты успеваешь, не угонюсь за тобой, — пожал плечами Владимир Кузьмич.

— Дура, и не угонишься, ты с мое попредседательствуй. — Климов похлопал его по плечу. — В хозяйстве хитрость нужна, расчет, без них любой за нос тебя проведет. Я и начал позже тебя, да вперед выскочу.

— Люди у тебя другие, что ли? — вызывающе сказал Владимир Кузьмич.

Климов с благожелательным превосходством посмотрел на него и проказливо подмигнул.

— Зачем другие, такие же, как у тебя, с ухами, с глазами. Важна организация, понял! Шариками веселее крути, тогда, может, и обскачешь меня.

Протискиваясь через толпу, по коридору пробирался помощник секретаря райкома Башлыков. Он приподнял над плечом красную папку-портфель и своим сурово-сосредоточенным лицом походил на пловца, который преодолевает, супротивное течение. Владимир Кузьмич подозвал его.

Оттиснутый толпой, Башлыков остановился перед ними и поправил широкий офицерский пояс на черной суконной гимнастерке. Все его сухое лицо с маленьким вздернутым носиком, казалось, с самонадеянной сдержанностью говорило: «Видите, я очень занят, у меня уйма дел, ну что еще такое?»

— Это ты звонил вчера? — спросил Ламаш.

— Я, Владимир Кузьмич. А что?

— По какому поводу вызвали, не знаешь?

— Ничего не могу сказать. — Башлыков строго поднял брови, как бы приглашая прислушаться к значительности того, что он говорит. — Сам Георгий Данилыч приказал вызвать вас на бюро, а зачем, не знаю.

— Ну-ну, не валяй Ваньку, наводишь тень на плетень. — Климов толкнул его в плечо.

Башлыков брезгливо покривился.

— Долго мне ждать? — спросил Ламаш. — У меня, понимаешь, кое-какие дела есть, срочные. Может, еще не скоро, а? Ты узнал бы.

— Ничего не могу сказать. — Башлыков передернул плечами. — Сейчас прием, а когда вас вызовут, неизвестно.

— А я все-таки попытаюсь. Успею?

— Смотрите сами.

Но Владимир Кузьмич не успел. Пока он бегал от стола к столу в райсоюзе, пока выписал наряд на проволочные сетки, прошло много времени. В райкоме ему сказали, что полчаса назад про него спрашивали, а сейчас в кабинет секретаря вызвали группу председателей, а ему придется обождать.

Обождать так обождать. Владимир Кузьмич прошелся по коридору, заглянул в двери пустых кабинетов, остановился у окна и выглянул наружу. Там, внизу, за стеной сирени и акаций, на задворках одноэтажного дома он увидел сад — небольшой квадрат зелени в переулке. Несколько раскидистых, еще сквозных, редколистых яблонь недавно отцвели, — бело-розовые лепестки, похожие на клочки мелко разорванной бумаги, еще лежат на присыпанных песком влажных дорожках, на молодой траве. Тень от здания райкома перешагнула сад, накрыла и дом, лишь верхушки дальних деревьев лоснились в лучах солнца. Малахитово-яркие грядки, перекрестья прямых дорожек, свежесть глянцевитой травы — все сохраняло на себе следы людской старательности и попечения. И сейчас мужчина в желтой майке, в галошах на босу ногу окапывал ствол яблони. Неподалеку от него копошилась девочка, ростом такая же, как и Томка, с таким же огромным розовым бантом на затылке. Вот мужчина сказал ей что-то, и она подняла с земли небольшую зеленую лейку и побежала к дому, задорно потряхивая бантом. Ламаш заинтересованно проследил за ней. Девочка подошла к кадке под водостоком, поднялась на цыпочки, заглянула вовнутрь и, повиснув грудью на ее краю, долго набирала воду, болтая ножками. Мужчина что-то крикнул ей и засмеялся. Двумя руками она вытащила лейку, отряхнула на себе платьице и пошла назад, перегибаясь от тяжести и далеко отставив свободную руку. В этот момент она походила на маленькую женщину, которая увлеклась своим занятием. На мгновение Ламаш уловил ее взгляд, сосредоточенный и ушедший в себя, как это бывает, когда дети забываются в игре.

Это видение было чудесно. В подсмотренном уголке посторонней жизни Ламашу внезапно открылась прелесть неторопливой работы, работы-отдыха, ради того, чтобы пышнее распускались деревья, гуще и сочнее росли травы и цветы, чтобы своими руками был создан обетованный зеленый островок. Вспомнился свой огород, засаженный одной картошкой да десятком подсолнухов под окном, — он достался ему в наследство от прежнего председателя. За делами забывал о нем, лишь изредка пройдет по рядкам, на глаз определяя, что сулит земля, да и то по привычке: много ли нужно им, трем новосельцам Рябой Ольхи? Не замечал и двух старых яблонь за хатой, корявых и полузасохших, на которых никогда не вызревали плоды: их кислючками обрывали ребятишки соседа. А ведь можно завести и сад, и цветник, и Томке, как и этой девочке за окном, было бы увлекательно помогать матери в уходе за деревьями и цветами. Да и ему, наверное, не помешала бы возня с дочкой в саду… Дел невпроворот? Времени не хватает? А быть может, не прильнул еще всей душой к земле…

Владимир Кузьмич примостился на широком подоконнике, сверху поглядывая на непрерывное оживленное движение в коридоре. Толпа не рассасывалась по комнатам, а лишь обновлялась: на смену исчезнувшим прибывали новые люди. В обычные дни здесь было тихо и пусто, только одни работники райкома находились в своих кабинетах, если не разъезжались по селам. Но в дни заседаний бюро коридоры и комнаты заполнялись сдержанно-шумливой толпой и всюду становилось тесно. К этим дням горячки, деловой спешки и суеты готовились заранее. Весь аппарат, заведующие отделами, инструкторы были втянуты в круговорот тех событий, которые проходили за дверьми кабинета первого секретаря. Ламашу знакома эта обстановка — более трех лет сам работал заворгом райкома и любил эту атмосферу, она была источником бодрости, чистоты и уверенности.

Что только не приводит людей в стены райкома! Если расспросить каждого посетителя, составится такой запутанный и затейливый калейдоскоп из людских судеб и житейских случаев, фантазии недостанет сочинить подобное. Но, как и всюду, в своем многообразии толпа и здесь разделяется на схожие по различным признакам группы. Тех, кто приходит сюда, чтобы стать членом партии, сразу можно отличить по тому раздумью, волнению, радости и гордости, что отражены на их лицах. Вот, например, тот широкогрудый подбористый парень, с тщательно расчесанными рыжеватыми кудрями, в вышитой украинской рубахе под пиджаком, из чуть коротких рукавов высунулись кисти сильных и добрых рук, видно, рабочий парень. Он старается выглядеть серьезнее и солиднее, но это плохо дается ему. С любопытством озирается он по сторонам, и глаза то затемнятся какой-то затаенной мыслью, то снова просветлеют от волнения. Пусть будет прям твой путь и тверд твой шаг, товарищ!

А как зажигаются зарею чистого торжества лица молодых коммунистов, когда они выходят из кабинета секретаря и, принимая поздравления, жмут руки друзей. Ну, как не понять их счастья, их гордости! Ты ощутил за своей спиной размашистые, могучие крылья, одним взмахом они подняли тебя над землей. Ряды великой армии чуть-чуть раздвинулись, и ты почувствовал рядом тугие плечи и крепкие локти соседей. Тебя впервые назвали товарищем по партии, творящей историю, коммунистом, этим гордым, исполненным глубокого смысла словом, и ныне тебе предстоит жить и бороться вместе с твоими братьями и сестрами, которых стало так много, что людской глаз не в силах охватить их ряды, если бы они сошлись в одно место. Ныне они повсюду — от полюса до полюса, на всех континентах и во всех странах, — и нет на земле уголка, где бы ты не нашел своего собрата по партии, своего соратника. Ты теперь вместе с ними, и надолго, на всю твою жизнь запомнится этот самый счастливый для тебя день.

Хозяевами этих светлых коридоров и комнат чувствуют себя директора заводов и председатели колхозов, руководители учреждений и секретари крупных партийных организаций, видные фигуры района, почтенные люди, упоенные делом своей жизни. Как в родной дом, приходят они сюда. Они знают один другого, часто видятся на разных заседаниях и совещаниях, ревниво взыскательны и к неудачам и к успехам друг друга, и привычка быть на виду не оставляет их и здесь. Иногда они собираются своей компанией у кого-нибудь в домашней обстановке, степенно выпивают и хриплыми, с трещинкой, голосами поют песни своей комсомольской юности: «Распрягайте, хлопцы, коней…» и «Хаз-Булат удалой…»

Отщепенцами бродят те, кого привела сюда запятнанная совесть, погрешения против партии и народа. Они появляются в этих коридорах по вечерам, когда все живое, деятельное, чистое уже прошло, когда свалены с плеч главные заботы. Лица их нахмурены и невеселы, они заранее принимают виноватый и пристыженный вид, напуганные ужасной пустотой, которая образовалась вокруг них. Они держатся в тени, подальше от света, чтоб никто не видел их ничтожности. Растеряв все, что имели, доверие и авторитет, они не могут переступить полосы отчуждения, подойти к тем, кто еще недавно был другом, товарищем, снова стать прежними, какими были до сих пор. Они уже чувствуют презрение и гадливость окружающих, и ничто не может помочь им миновать тот порог, за которым неумолимо ждет сурово выраженная отчужденность товарищей, теперь бывших. Их ждет суд, строгий и беспощадный, суд соратников по партии…

Из кабинета секретаря вывалилась толпа, впереди, как мощный таран, тяжко шагающий Климов в своем просторном пиджаке с закатанными в трубочку бортами. Низенький и щуплый директор маслозавода, задрав подбородок, шел рядом, снизу заглядывая ему в лицо, и говорил что-то, разводя руками. Не слушая его, словно вокруг него было пустое пространство, Климов прошел сквозь толпившихся в коридоре и, подойдя к Ламашу, положил ему на колено свою пухлую короткопалую кисть, необычно малую для его тучного и огромного тела.

— Я подожду тебя, Кузьмич, без меня не уезжай, — сказал он и слегка похлопал по колену. — Выдрали меня сейчас, понимаешь, взяли и выдрали.

— Так ты жаловаться хочешь, — улыбнулся Ламаш. — Ну, давай, давай, заодно и меня подвезешь.

— Владимир Кузьмич, Владимир Кузьмич! — От двери секретарского кабинета размахивал рукой Башлыков, стараясь привлечь внимание Ламаша. — Скорее, вас уже ожидают…

— Ну, иди! Так смотри же, не забудь, я жду, — напомнил Климов и толкнул Владимира Кузьмича в спину. — Ни пуха тебе ни пера…

3

Ослепительными потоками вливается золотой весенний день в кабинет секретаря райкома, свет его чист и резок, с чуть приметным лесным оттенком от зеленого шелка штор. Длинный стол, покрытый темно-синим сукном, приставлен к столу Протасова впритык, так что образовалась буква «Т», за ним сидят члены бюро. На просторном диване и на стульях в широких простенках между окнами расселись райкомовцы, — Протасов требует, чтобы на заседаниях бюро присутствовали все инструктора, для них это школа, пусть вникают в дело, учатся руководству. Ветерок слегка шевелит шторы, и по лицам пробегает нежный зеленоватый отсвет, они кажутся немного усталыми, недовольными, — приходится сидеть в строгом кабинете, в тесноте, когда за окнами ярко светит солнце и остро пахнет зеленью.

— Ну вот наконец и пропавший Ламаш, — сказал Протасов, когда Владимир Кузьмич появился на пороге кабинета, и показал на стул у края стола, напротив себя. Это особое место, вокруг него как-то сама собой образуется пустота, и, смотря по обстоятельствам, оно может служить и ступенькой в новую жизнь, и скамьей подсудимого.

Как-то так установилось, что председатель обязан все знать о своем колхозе. В любой час у него могут потребовать такие сведения, каких не найдешь и в статистических таблицах, поэтому Ламаш всегда имел при себе пухлую записную книжку, которую называл «кляузником». Увидев, что он достает ее, Протасов предупредил:

— Сводку мы знаем, ты ее не повторяй. Говори, как вообще сеешь, особенно свеклу. Только покороче…

Ламаш понял, что означал вызов на бюро. Только одна цифра в сводке, как чернильное пятно на чистом листе, нарушала благополучие в колхозных делах, — недосев тридцати гектаров, тех самых тридцати гектаров, на которые колхозу увеличили план сева свеклы. Владимир Кузьмич протестовал, убеждал, доказывал, что у него все расписано и рассчитано и не только тридцати, но и пяти гектаров не найти, иначе все пойдет кувырком и поля севооборота вновь придется перекраивать — в который уже раз — и ничего, кроме путаницы и неразберихи, не получится. К тому же колхоз самостоятелен в выборе, так позвольте поступать, как выгоднее и полезнее. Ему веско посоветовали не спорить, — его соседу, Климову, сократили площадь под свеклой на семьдесят гектаров, однако районный план не может быть нарушен, никто не позволит такого самоуправства, и эти гектары распределили по другим колхозам, а если ему подбросили побольше, так у него и рабочих рук больше. И получилось так, что эти тридцать гектаров как бы вошли в план и в то же время не вошли, ни в одном поле не нашлось им места. Из-за них-то, теперь это ясно, и вызвали на бюро. Все это надо объяснить. Не преступник же он, черт возьми, обстоятельства вынудили сделать так, а не иначе. Свыше советуют, предлагают, но низы могут усомниться, проверить, дельно ли, стоит ли следовать советам, не поступить ли по-своему.

Ламаш обвел взглядом членов бюро и тем инстинктивным чувством, которое помогает заглянуть в мысли других людей, понял, что все уже предрешено. Его слушают, не перебивая, но и без любопытства, как знакомый мотивчик, — кто бессознательно водит карандашом по листку бумаги, кто читает что-то отпечатанное на пишущей машинке или же смотрит куда-то в сторону, то ли на слегка колышущуюся штору, то ли на давно известную карту района на стене. Один редактор газеты Ермилов, подперев рукой взлохмаченную голову, уставился на Владимира Кузьмича участливым взором, иногда как бы подтверждая кивком головы: да-да, это так, иначе и быть не могло. Крупные морщины на лбу и у рта сделали его мясистое лицо добрым и печальным, и это отзывается в Ламаше внезапной неприязнью — убери панихидные глаза, ими только нагоняешь беспокойство.

— Ну, конечно же, товарищ Ламаш не мог выкроить участка, — усмехнулась Гуляева, председатель райисполкома, едва Владимир Кузьмич закончил объяснять свой поступок. — Прикрылся севооборотом, будто каменной стеной.

Она брезгливо морщится на усеянный цифирной вязью большой лист бумаги, который лежит на столе между ее бледных и тонких рук. Гуляева давно догадывается, что председатель «Зари мира» — человек своевластный, с какой-то непонятной чудинкой, недоверчив к любому указанию, словно ему недостаточно чужого опыта и все нужно проверить самому, отсортировать собственным навыком, тугодум, да и только. Мало кто замечает это, но вот наконец-то его своевольство выперло наружу, теперь всем видно, каков он. Крепко, очень крепко надо поправить председателя, заставить считаться с районным руководством, не дать вырваться из рук, а то как бы и другие не пошли по его следу. Эти мысли можно прочитать на ее выразительном белом-белом лице, слегка отекшем от бессонницы и недостатка воздуха, в ее темных прекрасных глазах, обычно вспыхивающих мимолетным огоньком, а сейчас застланных презрением и гневом. Она много лет работает председателем райисполкома, однако за все эти годы не выработала в себе способности скрывать свои мысли и чувства, и все, что волнует ее, радует или огорчает, мгновенно отражается в лице и в глазах.

По виду Протасов отвлечен посторонними мыслями. Прищурившись, он смотрит на громоздкий чернильный прибор из розового стекла на своем столе и с любопытством следит, как в его гранях наплывают друг на друга розовое и зеленое, лишь только ветерок колыхнет штору, и это напоминает ему закат на реке. Но он весь внимание, ничто не ускользает от него. После раздумья он пришел к заключению, что Ламаш действует не лучшим образом. Ему понятно состояние председателя, — не легко Владимиру Кузьмичу защитить себя, он растерялся, не говорит — мямлит. Но встряска ему полезна, если есть характер — выдержит, не слиняет.

— Прошу, Галина Порфирьевна, — сказал он и, придвинув к себе бумаги, углубился в них, словно то, что скажет сейчас Гуляева, известно ему и он может не слушать ее.

Владимир Кузьмич тоже догадывается, о чем будет говорить Гуляева. Она, конечно, скажет, что председатель и агроном могли бы найти, в каком поле посеять эти тридцать гектаров, не такое уж неразрешимое дело, но не сделали этого, потому что Ламаш зазнался, он, видите ли, уверен, что лучше понимает интересы колхоза, а его помощники заодно с ним; да это и понятно: меньше работы — меньше заботы. Владимиру Кузьмичу немного жаль Гуляеву, — она Тимирязевка, агроном с большим стажем, много лет работала в совхозах, он преклоняется перед ее знаниями и авторитетом, но она связана своим положением. По собственному опыту она знает, как трудно взять да и сразу переиначить все, что было рассчитано, проверено, слажено, но ей сейчас, как председателю райисполкома, придется говорить не то, что она знает и думает как агроном.

Однако он услышал не то, чего ожидал.

— Меня не удивляет, что товарищ Ламаш не выполнил наше указание, это уже не в первый раз, — сказала Гуляева, приподнимаясь и шумно отодвигая ногами стул. — Он ведет себя слишком самостоятельно, я сказала бы, заносчиво, как будто колхоз отдан ему на откуп. Я вспоминаю, как он спорил, как сопротивлялся, когда увеличили план сева, и хотя согласился, но только для виду, как я теперь понимаю… Это вам так не пройдет. — Она впервые взглянула на Ламаша и пристукнула костяшками пальцев по столу. — Мы не позволим сидеть хозяйчиком на колхозной земле, учтите на будущее…

Заметив, что Владимир Кузьмич недоуменно пожал плечами, она гневно повторила:

— Да-да, не позволим! Нянчиться с вами не будем… Учтите, товарищ Ламаш!

— Верно, Галина Порфирьевна! — громко подал голос со своего места второй секретарь Завьялов.

Владимиру Кузьмичу сделалось ясно, что ему не миновать наказания — выговора, а то и чего похуже, — у членов бюро, очевидно, уже сложилось неблагоприятное о нем впечатление.

А Гуляева продолжала рассерженно:

— Он не считается и с колхозниками, не дорожит их доверием, их отношением к себе. Какого мнения будут они о своем председателе, если в самый разгар сева он занимается чепухой. Честное слово, по-иному и назвать не могу его развлечения. Вы сами посудите, чем увлекается председатель… Приезжаю недавно в колхоз, заехала на поле. Смотрю — два трактора прибивают зябь и, кроме них, в поле никого. Спрашиваю у тракториста, бойкий такой, рыжеватый парнишка, где председатель…

— Тракторист Прожогин, — подсказал Тимофей Бандарук, начальник милиции. Он не в милицейской форме — стесняется надевать ее, когда идет на заседания бюро, — а в сером костюме, с куропаточного цвета галстуком.

— Фамилией не интересовалась, — резко сказала Гуляева. — Спрашиваю, где председатель. Не знаю, отвечает, со вчерашнего дня не видел, бригадир был, а председатель нет. Агронома встречаю, Варвару Власьевну, та тоже говорит, что с утра не видела. У кого ни спрошу, никто не видел, никто не знает, пропал председатель, как в воду канул. И вдруг, представьте себе, встречаю его на дороге, знаете, у того самого места, где болотце за рощей. Выходит товарищ Ламаш из кустов, до пояса мокрый, с ружьем, тащит в руках убитую утку…

— Ага! С полем, значит, — вскрикнул Протасов и, откинувшись на спинку кресла, залился тонким смехом.

— С полем или как там, не разбираюсь, — ответила Гуляева и с горечью развела в сторону руки ладонями вверх. — Ну, как можно позволить такое: люди работают, люди в поле, а председатель развлекается. Его повсюду ищут, а он уток стреляет…

— Галина Порфирьевна, сами же говорите, агрегаты не стояли, работали и без меня, — воинственно поднял голову Владимир Кузьмич.

— Еще чего не хватало, чтобы и тракторы простаивали! — ожесточилась Гуляева. — Вы еще тогда отвечали бы здесь.

— Да, признаться, чудишь ты, Владимир Кузьмич, — словно обрадовавшись чему-то, сказал Завьялов.

Он положил на стол схваченные замком пухлые, с плоскими ногтями руки, из-под жирного, по-детски выпуклого, румяненького лобика вскинул на Ламаша прозрачно-желтые, словно сколыши вешних ледяшек, глаза.

— Не мне бы подсказывать тебе, Владимир Кузьмич, но разве можно так ронять свой авторитет, подумай, — продолжал Завьялов назидательно и в то же время панибратски. — Ну, вздумалось тебе поохотиться, отчего же, никто тебя не судит, только поезжай туда, где тебя не знают. Там хоть на голове ходи, слова никто не скажет, там ты человек посторонний, не руководитель… Вот еще тоже: предложили тебе легковую машину — отказался. Почему? Видите ли, пешком ходить привычнее, больше увидишь. Ну, не чудачество ли это! У всех председателей машины, у одного Ламаша нет, на лошадке обвык ездить. Ишь, народник какой выискался, выделяться из масс не хочет, в машинах, мол, бюрократы ездят. Дешевенький авторитет зарабатываешь, с массами заигрываешь, давно за тобой замечаю… Да и вообще неправильно ведешь себя, Владимир Кузьмич! Вот вызвали тебя на бюро, а ты ждать заставляешь, будто сам и не был партийным работником, о партийной дисциплине не слыхивал.

Словно связку сухого хвороста подбросил в жар костра Завьялов. После него выступали другие члены бюро и, как бы сговорившись замечать только плохое, только промахи, только недостатки, говорили так, точно перед ними сидел не председатель в общем передового колхоза, а руководитель, слишком явно обнаруживший свою неспособность к делу. Никто уже не вспоминал о тридцати гектарах непосеянной свеклы, о том, как сеют в колхозе, хорошо или плохо, а все удары наносились по председателю. Его упрекнули в том, что по своим личным делам колхозник может попасть к нему лишь в определенные часы да и то не каждый день, такой уж порядок установил Ламаш; оказывается, кому-то он отказал в машине, чтобы привезти кирпич с завода, проявил барскую нечуткость («Кому, убей бог, не помню», — подумал Владимир Кузьмич); ему напомнили… Впрочем, если бы все, что говорилось членами бюро, было записано, лучшей характеристики самонадеянной тупости и бестолковью и не нужно. Столько промахов обнаружилось вдруг у Ламаша, что все, чем он так гордился до этого часа, было просто утешительной ложью. Удивительно, откуда им все известно. Почему он сам не смотрит на эти дела так же, как они. «Послушала б Нина, как костят меня, в какую панику бросилась бы», — подумал он, припоминая ночной разговор с женой, и тут же забыл о нем. Нет, злиться не следует, нужно держать себя в руках. Секретарь райкома, с которым он работал прежде, советовал: «Ты выслушай, что тебе говорят, хорошее или плохое, все равно, и не ерепенься, если критикуют, хотя ты и чувствуешь себя правые. От критики еще никто не умирал, но тому, кто сопротивлялся ей, шишки набивали».

Ламаш хмурился и глядел в окно, где ветер пробегал по молодой листве березки, распустившейся в райкомовском палисаднике.

— Правильно тут говорят, я со всем согласен, — подбросил своего жарку и Тимофей Бандарук. — Гордо поставил себя Владимир Кузьмич, ох гордо, не подступись. Посадили недавно одного хулигана из Рябой Ольхи, так, знаете, какой скандал закатил, — мешаем ему, посевную срываем. Если хулиган тракторист, так, значит, не тронь его.

Ламаш вздохнул и так посмотрел на него, как если бы вдруг заговорил стул, на котором сидел начальник милиции… Ты уж лучше помолчал бы, Тимофей Бандарук! Недаром запомнил Саньку Прожогина… А ведь как было. Вздумал ты обзавестись новой КПЗ, прежняя маловатой казалась, и чуть ли не дневал и ночевал подле своей новостройки. Ранним утром в милиции, кроме дежурного, никого еще нет, а ты уже обходишь стройку, и каждый кирпич, вложенный в ее стены, улыбается тебе — растет и растет она, как на дрожжах. Твои подчиненные охотились за каждым, добрым каменщиком и плотником, и те пополняли толпу заключенных нарушителей общественного порядка, «декабристов», по народному приговору. По всей стране строили дома, школы, клубы, ты строил КПЗ. Ты стал мишенью районных остряков, свою каплю в общую чашу насмешек и глума, сам не ведая этого, влил и Санька Прожогин. Как-то забрел он на милицейский двор за высоким глухим забором. Стены КПЗ были уже возведены до кровли, в небольшие окна влиты решетки из круглых железин. Три арестанта, в их числе знакомый Саньке шофер, в прошлом умелый плотник, прилаживали на верхотуре стропила. Полюбовавшись зданием, Прожогин остановился посреди двора и, словно почувствовав себя на сцене, поднял над головой руку в приветственном жесте и по-актерски произнес в два голоса — тонким, изумленным:

Каменщик, каменщик, в фартуке белом,

Что ты там строишь, кому? —

и сам себе ответил хрипловатым, пропойным баском:

Эй, не мешай нам, мы заняты делом,

Строим мы, строим тюрьму.

Трое на стропилах засмеялись. Случись так, что Бандарук в этот момент вышел во двор и, незамеченный Прожогиным, хмуро и недовольно наблюдал за импровизацией в неположенном месте. Капитана милиции не тронули ни Санькина манера чтения — лучшего декламатора в Рябой Ольхе, ни его трагический басок. Выкатывая на тракториста неяркие, задымленные гневом глаза, он вытолкнул из себя рвущиеся крики:

— Какую тюрьму! Ты откуда взялся такой! А ну, быстрей выметывай, чтоб и духу твоего не было!

Санька щелкнул каблуками и, улыбаясь безвинно, гаркнул на весь двор:

— Есть выметывать, товарищ начальник, чтоб и духу не было! Счастливо оставаться!

И уже по пути к воротам добавил:

— А я и не знал, что вы свинарник для нас строите.

Саньку задержали, и на другой день он, лишившись своего роскошного чуба, вкалывал вместе со знакомым шофером на бандаруковской стройке.

Обвинения неумолимо собирались в хмурое, чреватое грозой облако. Из всех присутствующих никто не поддержал Ламаша, никто не взял под защиту, как если бы каждый отгородился от него. Уже, не просто выговор, а куда более суровое наказание брезжило перед ним. Он сильнее ссутулился, сжал в кулаки руки, лежавшие на коленях, круто свел брови, уставясь неподвижным взглядом на темно-синее сукно стола. Протасов видел сдвинутые брови Ламаша, понял, как он мучительно страдает от стыда и досады, но не испытал ни жалости, ни сочувствия — пусть до конца услышит, что думают о нем, ему урок, он умен, сумеет отделить важное от случайного, все поймет, как нужно…

— Я думаю, товарищ Ламаш учтет, что было здесь сказано, — заговорил Георгий Данилович негромким, заставляющим прислушаться голосом. — Однако мы отклонились… Скажи, Владимир Кузьмич, сколько свеклы ты должен сдать?

— Восемьдесят одну тысячу центнеров, — не поднимая головы, ответил Ламаш.

— Восемьдесят одну! Откуда же ты возьмешь? На что надеешься? Какие у тебя расчеты? — допытывался Протасов.

Владимир Кузьмич встрепенулся, — начинался тот разговор, к которому он был подготовлен всем — что уже сделано и делается. С этого и начинали бы.

— Как откуда? Я уже говорил! Центнеров двести двадцать получим с гектара, а может, и больше — сказал он, с проникновением заглядывая в лицо секретаря райкома.

— А в прошлом году сколько получил? — продолжал расспрашивать Георгий Данилович. — Сто восемьдесят, так? Ты тогда еле-еле с заготовками справился, все подчистую вывез, себе и корня не оставил. И нынче на пределе хочешь жить?

— Сто восемьдесят — хорошо! — вмешалась Гуляева. — Это у них самый высокий урожай за много лет. Я и такого не жду, весна не радует.

— Я верю колхозникам, они взялись получить и получат, — упрямо сказал Владимир Кузьмич. — Мало ли что было в прошлом году, в агротехнике мы вперед шагнули.

— Вот видите, товарищи, какой он, — заерзал на стуле Завьялов. — Он колхозникам верит, а мы нет. Что же это такое! Вы отдаете себе отчет, товарищ Ламаш? Это оскорбление, плевок на весь райком, так надо понимать. Он даже не хочет признаться, что виноват.

Откинувшись на спинку стула и закинув назад руки, он испытующе смотрел на Ламаша узкими глазками, словно примеривался к нему.

— Что ты подводишь под меня, Завьялов! — Стараясь овладеть поднявшейся в нем яростью, Владимир Кузьмич заговорил внезапно задрожавшим голосом. — У меня, значит, и права нет верить, так, по-твоему, только с твоего разрешения, да? Катись ты знаешь куда!

Протасов постучал карандашом по чернильнице.

— Ладно, я виноват, — блеснул глазами в его сторону сразу побелевший Ламаш. — Но вы сами посудите, товарищи, мы проделали большую работу, с каждой колхозницей, с каждым механизатором беседовали, и не раз… настроили их на боевой лад. Я ручаюсь, мы на верном пути, никогда еще люди не работали с таким упорством, как сейчас. Как же я могу не верить им! Какой же тогда я руководитель!

Протасов укоризненно покачал головой и сказал мягким домашним голосом:

— Вы многое сделали, никто не отрицает, и ты напрасно горячку порешь, напрасно обижаешься. Одного понять не хочешь: эти тридцать гектаров твой резерв, подведет погода — они тебя выручат. Это же простая истина! Неужели она не доходит до тебя?

— Мы на урожайности выиграем, это наш резерв, — упрямо отозвался Ламаш.

— Боюсь, что ты преувеличиваешь в своих расчетах. Этакого журавля преподнес — на удивление, — твердо продолжал Протасов и, словно потеряв интерес к Владимиру Кузьмичу, добавил: — Будем считать его объяснение необоснованным и нереальным. Я предлагаю обязать товарища Ламаша в самые ближайшие дни выполнить задание по севу, а чтобы он был умнее на будущее время, объявить строгий выговор.

Члены бюро проголосовали за это предложение.

4

Объявив о перерыве, Протасов лишь одному Владимиру Кузьмичу предложил остаться.

— Садись поближе, — сказал он, а сам подошел к окну, шире распахнул его и, дождавшись, когда в кабинете остались он да Ламаш, раз за разом присел на корточки, сильно выбрасывая руки перед собой.

— Ты уж извини, кровь надо разогнать, — говорил он, слегка задыхаясь. — Тебе такое не требуется, по полям бегаешь, а мы народ кабинетный.

— Мне и это в вину поставили, — вздохнул Владимир Кузьмич, посматривая на все еще густую, курчавую, густо просоленную сединой шевелюру секретаря, которая то опускалась перед ним, то вскакивала и подрагивала каждым завитком.

— Ага, не по шерстке пришлось, обиделся, — не скрывая усмешки, подхватил Протасов.

— Да как же не обидеться, Георгий Данилыч! Наговорили вы здесь, будто я невесть какая скотина, вроде кулака или плантатора, что ли, — с выражением озабоченности и огорчения отозвался Владимир Кузьмич.

— Не всякое лыко в строку, — сказал Протасов, усаживаясь в свое кресло и улыбаясь еще шире. — Заело тебя, что Галина про охоту говорила? Напрасно обижаться, она женщина, ей непонятно… А много пролетной дичи было? Я ведь ни зимой, ни весной так и не выбрался с ружьишком, завязли в делах по самые уши и никак не вылезем…

— Не то обидно, что Галина Порфирьевна не понимает в охоте и придирается, а вообще, — решительно произнес Ламаш, не очень вежливо перебивая секретаря. В том внутреннем состоянии, какое он испытывал, ему было не до разговоров об охоте. — Нашему брату председателю многое запрещено. Да, да, не смотри на меня с удивлением. На рыбалку с оглядкой выбираешься, еще клев в разгаре, а ты уже сматываешь удочки, как бы кто не увидел тебя, неловко, мол, председатель, а чем занимается. За всю весну раз и выбрался на пролетную утку, да и то, видишь, нагоняй получил. Да что такое, не люди мы, что ли, чем хуже других! Отдохнуть вздумаешь, делай так, чтобы лишнего разговора не было. Слышал, что Завьялов советовал? И только мы одни в таком положении, честное слово, как поднадзорные. В прошлое воскресенье был в городе, гляжу, директор маслозавода с женой прогуливается, оба разодетые, видно, в гости собрались. Посмотрел на них и, откровенно скажу, позавидовал. Гуляют — не оглядываются, от людей не прячутся. А если я прошелся бы вот так по городу, наверное, сразу вызвали бы меня и начали тягать, почему не в колхозе, когда сев идет. Ведь правду же говорю, а?! Как стал председателем, раз пять побывал в кино, ей-богу, не больше, да и то в нашем же клубе. А в гостях не помню когда и был.

— Ну-у, тут ты малость преувеличиваешь. Кто стал бы тягать тебя, если в колхозе порядок? — с выражением снисходительной уверенности проговорил Протасов.

— Кто? Да та же Галина Порфирьевна, — прищурившись, сказал Ламаш. — Попало же мне сегодня за охоту, так и за прогулку по городу досталось бы. Какой толк в подобной опеке, зарежь меня, не пойму.

Протасов засмеялся, подрагивая тугими плечами, потом вытер замокревшие глаза.

— Ай, крепко тебя прижгло, никак в себя не придешь, — весело оскалил он плотную желтоватую подковку зубов. — Ничего, это не во вред. Злой быстрее поворачивается, а добрый все, как на мякине лежит.

— Подстегнуть, для этого и вызвали! Так бейте же за дело, а не по пустякам.

— По пустякам! Ты уверен? — Протасов облокотился на стол, как бы собираясь долго слушать.

— А разве нет! — обиженно выговорил Владимир Кузьмич. — Знаешь, если за дело достается, покряхтишь-покряхтишь да и смиришься. А так только злость разворошат. Ты не думай, я не жду похвалы, обойдусь и без нее. Но вы не захотели понять меня, уперлись в эти тридцать гектаров — и баста! Ну, как я объясню колхозникам, почему надо досевать? Не верю, мол, что получим высокий урожай. Не верю вашей готовности драться за свеклу. Так? Они вправе ответить: зачем было огород городить? Так, да? Эх, под корень сечете нас, руки отбиваете.

Георгий Данилович, склонив голову набок, клейким взором рассматривал Ламаша. От него не укрылось, что Владимир Кузьмич не только огорчен, но и очень обижен, и ему была понятна его обида: почти два года председательствует в «Заре мира» и сегодня в первый раз возвращается с бюро со строгим выговором. Его острые, тщательно выбритые скулы малиново пламенели, обычный ровный басок срывался почти на крик. Протасов заметил и болезненную судорогу, внезапно исказившую его лицо, и с сочувствием заключил: «Нелегко ему, трудно перебарывает гордость», но тут же подавил это непрошеное чувство; иначе какой же смысл имело все то, что несколько минут назад произошло в этом кабинете, да и принятое по его предложению решение бюро было еще свежо в памяти. Желая показать, что разговор окончен и он не одобряет его, а обсуждать больше нечего, Протасов поднялся и строго сказал:

— Не все, что было сказано здесь, запоминай, однако ты подумай хорошенько, среди пустых слов и золотые проглянут. А со свеклой хитрить не советую, есть указание обкома, спуску не будет, так и знай… Ну, давай лапу и уходи, у нас еще много вопросов на повестке.

У двери он остановил Владимира Кузьмича и неожиданно задушевно сказал:

— Долго не увижусь с тобой, знаешь, на той неделе на курорт еду.

— Двадцать футов под килем, как говорят морячки, — пожелал Ламаш. — А куда едешь?

— В Сочи. Нежданно-негаданно вышло. Я ведь на осень рассчитывал, думал взять отпуск попозже и побродить с ружьишком. Боюсь, мой лягаш дворовой утки от дикой не отличит.

— Ну, это не велика беда! В любую субботу приезжай, — покажу угодья, и с ружьишком побалуешься, и на рыбалку сходим. Богатые места у меня на примете. Только уговор: все скрыть от Галины Порфирьевны.

Они посмеялись немного, и Георгий Данилович легонько подтолкнул Ламаша к двери.

Недовольный собой, Владимир Кузьмич вышел из райкома. Только на улице он вспомнил, что Климов где-то ожидает его. Однако, проходя по коридорам райкома, он не встретил председателя «Восхода», значит, тот так и не дождался его и уехал. Надо было искать какой-нибудь попутный транспорт, чтобы вернуться в Рябую Ольху.

Владимир Кузьмич любил пройтись по городку. Под каблуками приглушенно цокает асфальт, приятно почувствовать ногою не рыхлые комья пахоты или пыльный проселок, а твердую плоскость, от которой и пахнет как-то особенно: чуть-чуть пыльцой и гарью машинного масла. Недавно по улице проехала поливальная машина, и обе стороны дороги блестели и были чернее, чем середина. Редкие прохожие брели по улице в жаркий послеполуденный час. За оградами и заборами в солнечно-беззаботных садах под молодой зеленью деревьев лежали сквозные тени, и лица у встречных были беззаботные, распаренные. Походкой манекенщицы мимо прошла девушка с модными раскосыми глазами, с охапкой белой сирени в руке, и на Владимира Кузьмича пахнуло сложным запахом — духов, пудры и сирени. Он повел носом и обернулся, чтобы еще раз взглянуть, как стройные ножки постукивают «шпильками» по асфальту, — давно не видел таких красивых девчонок, на которых можно любоваться, как на картинку. Через дорогу перебежали два мальца, перегоняя один к другому консервную банку, словно футбольный мяч. Городок жил своей жизнью, так непохожей на жизнь деревень. А ведь они рядом, — выйдешь на окраину — и тут же, за оврагом, поля, поля, поля. Им нет конца и края, зелеными волнами набегают они на городок и, если бы не асфальт, наверное, ворвались бы на улицы. Сейчас поля изнурены от зноя, дышат тяжко, как горячечный больной, но горожанам нет печали до них, — они насыщаются теплом и ароматом подступающего лета.

Страдая от сознания своей беспомощности, Ламаш размышлял о том, что произошло на заседании бюро. Конечно, досевать придется, как это ни безрассудно, однако ничего не сделаешь, настаивать нет смысла, все равно не согласятся. Выговор — это накладные расходы, иные председатели и по десятку имеют, свыклись с ними. Ну и что ж, привыкнет и он. Владимир Кузьмич шел торопливо, ничего не замечая ни впереди себя, ни по сторонам, с забредшими в тупик мыслями. А досевать все-таки придется, как ни крути, а придется. Главное — потеря времени, напрасный труд, осуждающее молчание колхозников, они-то поймут, откуда идет это требование, да ведь осудят. Скажут, а ты где был, коли не сумел отстоять, или не рискуешь бороться против нелепицы. Но в конце концов и с этим можно смириться, — руки не лежат к делу, когда знаешь, что все пойдет насмарку. Форма налицо, а сути-то и нет, плюнул он с озлоблением. Душу воротит от такого удовольствия. Хочешь не хочешь, а поступайся своей совестью, выхода иного нет.

Задумавшись, Владимир Кузьмич не слышал, как его окликнул Климов. Только вторичный, более зычный оклик привел его в себя. Борис Сергеевич стоял в открытом окне второго этажа чайной, кулаком грозил Ламашу, хмуря брови и перебирая губами, точно беззвучно ругался.

Заняв отдельный кабинет, так называемую «купель», где обычно встречались те, кому не хотелось быть на виду у посетителей чайной или кому требовалось остаться с глазу на глаз, Климов около часа прождал Владимира Кузьмича. Он встретил его на пороге, обиженно ворча:

— Куда запропастился? Жду-жду, все жданки проел, у меня в брюхе барабанную зарю давно отыграли, а без тебя начинать не хотел. — Высунув голову за дверь, он закричал нетерпеливо: — Зоя! Зоечка!

Тотчас же пришла официантка — большеглазая девушка с белоснежной кружевной наколкой на голове, с милыми ямочками на пухлых щеках.

— Зоюшка, золотко мое, давай все, что заказывал, и бутылочку остуженной. Только побыстрее, пожалуйста, — сказал Климов воркующим голосом и, повернувшись к Ламашу, спросил: — Для начала одной хватит, как думаешь?

— Делай как знаешь, — Владимир Кузьмич снял пиджак и повесил на спинку стула.

После первой стопки Борис Сергеевич захватил пальцами пучок иссиня-зеленого лука, обмакнул в соль и, перекусывая с хрустом, проговорил:

— Ты чего надутый, как сова на крупу? А? Вижу: мокрый выскочил из райкома, бежишь и ног под собой не чуешь. Видать, крепко пропесочили.

От выпитой водки и запаха еды у него блаженно раздулись ноздри, щеки осветил сизый румянец.

— Вот уж не пойму, почему кое-кто после протасовского скипидарца аж ракетой взвивается, — говорил Климов, решительно, вкусно, как сильно проголодавшийся человек отдаваясь еде. Он одновременно и говорил, и глотал, и запивал глотки пивом, и все это происходило у него как единый процесс. — На меня такие штучки не действуют. Они свое дело делают, я — свое, прошибить меня трудно.

— Ну, а сегодня? Ты вот-вот готов был взвиться, — сказал Владимир Кузьмич. — Я видел, каким ошпаренным вылетел ты от Протасова.

Сперва Климов выпучил глаза, потом внезапно затрясся от хохота, колыхая животом стол.

— А ты и поверил! — Он вытер ладонью рот, словно вместе с оставшимся на губах жиром стирая и смех. — Я, дорогуша, для сочувствия трясусь, пусть думают, что переживаю… Так за что же тебе досталось?

— Всего не перескажешь, — отозвался Ламаш неохотно. — Сам знаешь, как бывает. Собрали все сразу и — бух на голову. Бандарук и тот лягнул.

— А Дачник? Тот никогда не промолчит, в любую щель носом просунется.

— Этот в народники меня произвел, — пренебрежительно ответил Владимир Кузьмич. — К массам, говорит, подмазываюсь, в общем, подвел базу.

— Он такой, подведет, — хохотнул Климов.

Дачник — Завьялов. Эта кличка пристала к нему липким пластырем несколько лет назад. В ту пору он, инструктор райкома партии, захваченный общим порывом, изъявил желание работать в селе, и его послали председателем в отстающий колхоз. Семью Завьялов оставил в городе, сославшись на то, что жене требуется постоянный врачебный контроль, сам квартировал у одинокой старухи в чистеньком доме со стеклянной верандой, обнесенной кустами сирени. В конце весны в доме появлялась молодая пышнотелая женщина с двумя девочками в белых пикейных панамках, и тогда их розовое и голубое платьица весь день мелькали в нежно зеленеющем палисаднике. В жаркие часы они направлялись на речку, и, когда шли по селу, бабы выглядывали в окна и говорили: «Председательша пошла. Дачница». Мать и девочки, в одинаковых желтых купальниках, часами лежали на песчаном берегу, и мальчишки, обходя этот пляжик, купались в других, неудобных местах. Иногда на речку приезжал сам Завьялов и, отпустив шофера, растелешивался до трусов, ходил по берегу и бросал земляные комья в воду. Девочки отыскивали комья и подносили ему, а мать лежала на песке и, опираясь на полную круглую руку, с мечтательной улыбкой следила за ними. Мальчишки вылезали из речки и, хоронясь за кустами тальника, издали наблюдали за ними и удивленно переглядывались: председатель бил лягушек. Через два года Завьялов из рук в руки передал бразды правления своему сменнику и вернулся в город. В колхозе, где он был председателем, вскоре почти забыли о нем, только кличка Дачник навечно прилипла к Завьялову натянулась за ним, как тень.

— Ты еще не привык, к сердцу близко принимаешь, — говорил Климов, испытывая благожелательность к Ламашу оттого, что мог сочувствовать и утешать. — Действуй как в драке, — с расчетом, с умом, а то синяками заплывешь. Так-то, дорогуша. Напрямик одни самолеты летают, у них заднего хода нет, а ты умей отступить.

— На кривой выезжать?

— Зачем на кривой! Уступи для виду, а сам ломи свою линию, какая же это кривая.

— Ты, как заяц, наделаешь скидок и доволен: обвел охотника, — подмигнул Владимир Кузьмич и без уверенности добавил: — Нет, видно, скидками не обойдешься.

— Чудак! — сказал Борис Сергеевич, подбирая корочкой остатки соуса на тарелке. — Сам в петлю лезешь, как слепой. Начал ты хорошо, а теперь на попятную подался. Я ведь знаю, почему Георгий Данилыч потянул тебя на бюро, и давеча знал, когда ты у Башлыкова спрашивал, вот еще тип, у него на все секреты. Протасов вчера сам про это говорил — весь день у меня пробыл. Ему, понимаешь, неприятно, будто ты с авторитетом райкома считаться не хочешь.

— Чепуха все это! Скажи, не ты ли напомнил ему, а? Ведь это ж твои гектары, за тебя подчищаем.

— Нет, честно, Владимир Кузьмич, я перед тобой свят, — Климов даже постучал по своей объемистой груди щепотью. — Мне-то с чего в чужой огород заглядывать. А свеклой, сам знаешь, меня сверх меры нагрузили… Ну, и как же ты решил?

— Буду сеять.

— Сейчас?

— Сейчас. — Владимир Кузьмич твердо заглянул ему в глаза. — Выше головы не прыгнешь, как ни ловчи. Ты думаешь, бессмысленно?

— Да-а, умнесенько, ничего не скажешь. — Климов разлил водку по стопкам, выпил и, оглядев закуски на столе, придвинул к себе банку с консервами. — Ну и дела, мальчики! Ха-ха! — Он не рассмеялся, а раздельно, издевательски произнес это «ха-ха», точно насмехался над кем-то.

— Ну, а ты что сделал бы? — с досадой спросил Владимир Кузьмич.

— Я-то? Что тебе сказать, — проговорил Климов и, подумав немного, оживленно продолжал: — Ты послушай одну байку. Лет пять назад посеял я кукурузу в пяти полях. Ну, на трех она королева королевой, войдешь, будто в лес. — Он поднял растопыренные пальцы высоко над головой. — А на двух и поглядеть нечего, заросла, аж страшно, один сорняк скаженный. Вот, думаю, беда, сам помнишь, как тогда за кукурузу драили. Бывало, только и слышишь — кукуруза да кукуруза, про рожь да про пшеницу и не вспоминали, только о ней разговор. Ей-богу, сна от нее, проклятой, лишился, за что ни возьмусь — она перед глазами. А тут, как на грех, приезжает в колхоз второй секретарь обкома, Логунов Александр Петрович, помнишь его? Нахрапистый мужик, так и прет медведем. Вези, требует, на свою кукурузу, погляжу, какая она у тебя. Пропал, а делать нечего, везу. Приехали на первое поле — хороша, вижу, понравилась ему. А у меня, мол, вся такая, мы на нее, матушку, чуть не молимся. «Не ври, — говорит, — знаю вашего брата, любите одну сторону медальки показывать». Ладно, повез на второе поле, на третье. И всюду она стеной, зайдешь в рядки — одно небо видно. «Вся?» — спрашивает. «Вся!» — «А сколько у тебя гектаров?» — «Пятьсот». А у меня там и трехсот не было. «Врешь, не будет тут пятисот, меньше». — «Зачем врать, для себя растим, для себя стараемся, давайте хоть сейчас обмерю». А сам дрожу: ну, как не поверит? Слава тебе, поверил. Поехали дальше и как раз мимо самой плохой кукурузы, а там наше стадо пасется. Но я уже орел орлом, теперь вывернусь, думаю, не впервой. Стала машина рядом с пастухом, а я громко так, чтобы пастух слышал: «Тут наши поля кончаются, а это уже наших соседей, чужой области. Вот полюбуйтесь их кукурузой, я такую и на корню не держал бы». Александр Петрович покачал головой и спрашивает у пастуха: «Чья кукуруза?» А у меня ребята дошлые, с полслова понимают, что к чему. Мы, говорит, не вашей области. Александр Петрович даже выругался: что же вы такое дерьмо вырастили, глядеть противно? «Куда денешься, не удалась», — отвечает мой пастух, а сам на меня лупится: так, мол? Так-так, киваю ему, молодец. Ну, думаю, вывернулся, в соседнюю область не поедет проверять, да и лестно ему, у соседей, мол, кукуруза хуже, чем у нас… Вот, дорогуша, как бывает, тут главное — не теряйся, держи хвост трубой, иначе пропадешь ни за понюх табаку.

— Кого же ты обманул! — удивленно пожал плечами Владимир Кузьмич.

— А никого, — невинно вздохнул Климов. — Отвел от себя нагоняй — и то хорошо, кукурузу все равно не поправишь. В те времена построже было, не как теперь. А Логунову что, он через неделю о моей кукурузе и не вспоминал, мало ли у него дел.

Владимир Кузьмич подумал, что по-своему Климов прав и не имеет смысла спорить с ним, однако снова спросил:

— Ну, а на моем месте ты как поступил бы?

Глаза Бориса Сергеевича зажглись скрытым добродушным весельем, но он бычком склонил голову, хмыкнул.

— Ты меня лучше не пытай, в таких делах я не советчик. Скажешь потом: скидкам учу. Ты, дорогуша, своим умом живи, не занимай у других.

И, словно отвлекая Ламаша, принялся рассказывать, как ему удалось добыть нового «Москвича», и по его тону было понятно, что он безмерно гордится своей оборотистостью, умением ничего не упустить из рук.

С председателем «Восхода» Владимир Кузьмич сошелся ближе, чем с другими своими соседями. Непонятно, чем он привлекал людей, то ли грубоватой общительностью, то ли своим неизменным добродушием и простотой, однако никто не допускал, что он так прост, и все находили его прижимистым, но свойским мужиком. В прошлом бригадир тракторного отряда, да и то самоучка, из первых сельских трактористов, медленно поднимаясь со ступеньки на ступеньку, Климов за долгие годы председательства пообтерся, посолиднел, приобрел тот общий облик низового руководителя, любезный большинству начальства, когда рядом с осанкой самовластности незримо присутствует и покорность: я, мол, тверд в своей власти, но уважаю авторитет старших и ни минуты не сомневаюсь в нем. Но порой его точно прорывало, и он шел наперекор, не боялся высказать свое мнение, когда другие колебались, и отстаивал его с упорством отчаяния. За этими его поступками угадывался ум хитрый и решительный, дотошно взвешивающий все обстоятельства. Его душу Владимир Кузьмич старался понять лучше, чем души других, и никого из председателей не хотел так иметь другом, как Климова.

Только на улице, открывая ключом дверцы своей машины, Борис Сергеевич как бы между прочим сказал:

— Ты все-таки учти, ни один колхозник умным тебя не назовет, понял? А тебе жить с ними. Выговора и прочее — это наше, людям до них нет дела.

5

Конечно, ему жить с ними, с их многотрудной судьбой, а ему было не все равно, как вся эта история скажется на его взаимоотношениях с людьми. Почти до ощутимости он представлял, как это произойдет. Вот он отдаст приказание бригадиру подготовить свекловичные сеялки, и тот удивленно вскинет глаза или, еще хуже, спросит, в чью неразумную головушку пришла эта замечательная по нелепости мысль. Собрать членов правления и совместно решить, как поступить, — спрос все равно с него: ты руководитель, тебе даны указания, ты и отвечай. Нет, никогда еще он не испытывал такого состояния, когда его существо как бы раздваивалось, — как ни крутись, приходится выбирать между «да» и «нет», и он запутался между этими двумя ответами, потому что в каждом была частица его души. Ну, сошлется на решение бюро райкома, все же колхозники станут потихоньку — а кто посмелее, и в глаза — посмеиваться над ним и над теми, кто стоит повыше, и не только его, но и Протасова и Гуляеву, да и бюро в целом сочтут за людей беспечных, равнодушных и к земле, и к людскому труду. Ничего не выиграет он, лишь других людей выставит с невзрачной стороны.

Один случай, свидетелем которого он был несколько лет назад, в ту пору, когда работал в райкоме партии, глубоко врезался ему в память, словно не заплывающая со временем зарубка. Владимир Кузьмич однажды попал на собрание в колхоз, где председательствовал бывший директор мельницы, человек с выдумкой, или, как отзывались о нем мужики, «с царем в голове». По чьему-то совету, а может быть, в ненасытной жажде ломать привычное, он посеял суданку, невиданную прежде в округе, не пожалел добрый кус пашни. Напористо и весело верил он в свою удачливую звезду, но тем жестче сказались последствия: траву убрали — потом оказалось, не вовремя, — на скотном дворе сложили огромные скирды, а коровы мычали от голода у набитых сеном кормушек. Некогда поверив ему, люди теперь с бо́льшим ожесточением попрекали за ошибку и жаждали возмездия. Кто-то из молодых призвал взрастить кокосы и хлебное дерево и печеными плодами сдавать заготовки, а председатель не смел ответить на эту насмешку и поднять своей обесславленной головы. Нет, что угодно, только не такой позор!

— Я тебя до конторы довезу, — сказал Климов, когда впереди, на перекрестке дорог, замаячил путевой указатель с надписью «Заря мира» на стрелке.

— Не надо, я на повороте сойду, — отвлекаясь от неприятных воспоминаний, ответил Владимир Кузьмич.

— Так тебе километра четыре колтыхать, а на машине — за пять минут.

— Ничего, пока дойду, ветерком обдует, и все будет в порядке.

— Ну, смотри, своя голова — барыня.

Они расстались на повороте, и Ламаш полевой дорогой направился в Рябую Ольху.

Проселок взбежал на взгорье, зажатое раскустившейся сизо-зеленой рожью. Она уже поднялась выше колен и упруго сопротивлялась ветерку с еле слышным шорохом, похожим на тот звук, который услышишь, если прислонишь к уху морскую раковину. Далеко справа, за просторной луговиной, среди пышных, до самого комля одетых в молодую зелень ракит, речные плесы взблескивали зеркальным сиянием, и Ламашу казалось, что даже отсюда он различает ветреную рябь на воде. В небе тихо и торжественно плыли белогрудые, сияющие снежной свежестью облака и, словно одним своим величавым движением, смывали все прошлые горести. Богата и щедра была эта безотказно родящая земля! Она отдавала людям все, что имела, точно мать ребенку, и даже благодарности не требовала в ответ… «Здравствуй, небо, здоровье да воля, здравствуй, раздолье широкого поля!» — сказал Владимир Кузьмич со сладостно ущемленным сердцем запомнившиеся с детства стихи и, сняв фуражку, помахал над головой: он почувствовал себя так, будто возвращался домой после долгой томительной отлучки.

Однако возвращение было безрадостным: не со щитом, на щите. Он чувствовал себя смятым, обманутым в расчете. Была уверенность в своей правоте, но вот от нее уже ничего не осталось, и он не мог не повторять в памяти весь свой сегодняшний позор. «Я верю», «Мы сделаем», черт возьми, какие слюнявые слова произносил он там! И надеялся, что ему поверят. Он возмущенно выругался про себя. Любое можно перенести, но когда виноват сам, нельзя ни успокоиться, ни простить.

Свернув на узкую тропку во ржи, он пошел в сторону от дороги, к одинокому старому дубу, который издали манил под свой огромный зеленый шатер. Подольше побыть одному, ничего иного не хотел Ламаш в этот час. Как знакомы, как хороши были эти сытные запахи степи! Вбирай их в себя полной грудью, как целительный напиток. Он шел спорым шагом среди тишины, простора и зноя полей, и его дыхание рассеивалось в их дыхании. Тропка пересекла другой проселок, — им пользовались не часто, в середине колеи успела подняться гривка разнотравья с веселой желтизной одуванчиков. Владимир Кузьмич вдруг понял: ноги сами по себе, незаметно для него, несли его к свекловичному полю.

Ровные цепочки растений, распластав по рыхлой земле сочноглянцевитые листья, нежились в благостном тепле. Владимир Кузьмич проходил рядок за рядком, и на каждом густо сидели зеленые близнецы, и казалось, зной ничуть не беспокоил их: так весело, задорно взглядывали они в небо. Вас бы призвать в свидетели, мои союзники! Привести бы сюда Георгия Даниловича и Гуляеву, посмотрите, вот они, наши доказательства, наши доводы! Где еще с такой охраной, с таким бережением холят растеньица, — Владимир Кузьмич про себя продолжал спор с секретарем райкома, — вот тут-то и вызревает честь района, полюбуйтесь! И не то еще будет, когда здесь пройдут машины и под каждый росток вольется животворящая влага. Растите в тепле, чистоте и сытости! Ну, а дальше посмотрим, как быть, хозяева-то земли мы. Как бы широко ни раскрывался горизонт свыше и как бы далеко оттуда ни заглядывали, а у земли все-таки виднее, здесь обостреннее постигается связанность с ней. Как-никак он представлял добрые шесть-семь сот рябоольховцев, прочно сроднившихся с землей. Она стала для них всем: и счастьем, и горьким проклятием, и уверенностью в лучшей жизни.

Солнце, опираясь на сиреневую тучку, низко висело над лесом, когда Владимир Кузьмич выбрался из полей. Подходя к колхозной конторе, он издали приметил агронома Варвару Власьевну и секретаря партийной организации Беломестную. Рядышком сидели они на траве и, близко склонившись головами, что-то рассматривали. «Вот, кстати, и они, одним махом решим дело», — подумал Владимир Кузьмич. Пока от перекрестка дорог добирался до села, у него вызрела утешительная мысль: никакого преступления он не совершит, если не посеет эти тридцать гектаров, и от этого внутри установилась какая-то холодная ясность. В конце концов, какой это обман, свеклы все же будет больше, чем потребовали от колхоза, и без этих гектаров. Куда хуже, куда сквернее, если вновь утратится вера людей в свое право распоряжаться землей, если все равно будет так, как понуждают свыше. Георгий Данилович и все они настаивают лишь потому, чтобы никто не мог упрекнуть их в том, что они не умеют доводить до дела принятые ими же решения. А прав-то он, хотя сила и за ними. Ну, влепят еще один строгач, ну, может быть, на пленуме обсудят его поступок, вот и весь риск. Но ему станет легче смотреть в глаза колхозникам, быть требовательнее. Тут его не собьешь, над землей глумиться нельзя, это же все равно, что плевать в лицо матери.

Владимир Кузьмич сзади подошел к женщинам. Увидев его, они встали, словно застигнутые врасплох. Варвара Власьевна держала в руке моментально скатанный в трубку журнал и диковато-усмешливо смотрела исподлобья.

— Дайте-ка взглянуть, чем вы так интересовались, — сказал Владимир Кузьмич, протягивая руку.

Агроном отдала журнал и, покосившись на Беломестную, внезапно расхохоталась.

Женщины, оказывается, рассматривали журнал мод, он и не предполагал, что такие вещи могут существовать. Перелистывая его, Ламаш натыкался на кокетливо приодетых красавиц, подобных той девчушке на «шпильках», что встретил в городе, в позах, которые и не подсмотришь в жизни. Однако у него промелькнула мысль, что недурно показать журнальчик Нине, пусть она подберет себе что-нибудь подходящее, не все же носить простенькие платьица, не все же ссылаться на деревню, где, в чем ни появись, все хорошо, было бы опрятно. Чем же она хуже той городской дивчины с белой сиренью? А-а, вот и молодчики в изысканных костюмах. Тебя бы на трактор, пижон, посмотрел бы, каким бы стал ты после первой же смены, небось так изящно не подпирал бы бок, не держал бы с таким фасоном папироску. Смотрите, они не только о модницах заботятся! Комбинезон, рабочий костюм для женщин. Черт возьми, неплохо завести такие, а то девчата на фермах ходят такими растрепахами, что и глядеть на них совестно.

— Обе вы страшно нужны, — сказал Владимир Кузьмич, возвращая агроному журнал. — Давайте заглянем ко мне на несколько минут.

В своем кабинете-каморке он усадил женщин на стулья, сам присел на железный ящик, который торжественно именовался сейфом. В предвечерний час, на заходе солнца, в комнате уже было настолько темно, что лица едва выделялись на белой стене: пышнолистый клен за окном не пропускал ни одного луча. Снизу, заглядывая в темные, как огромные пятна, глаза женщин, Ламаш спросил:

— Варвара Власьевна, если сейчас посеять свеклу, будет ли толк?

Агроном скупо повела плечами:

— Странный вопрос! Каждый специалист скажет — поздно. Какая теперь свекла, если просо посеяли! Недели две назад — другое дело.

— Значит, твердо нельзя?

— Вы точно экзаменуете меня, — она вся как-то трепетно вспыхнула. — Конечно, нельзя.

— Ты смеешься над нами! — удивленно сказала Беломестная. — Что это значит, я не понимаю!

— А то, что в райкоме предложили досеять те самые тридцать гектаров, — твердо, раздельно сказал Владимир Кузьмич. — Вот я и спрашиваю: будет толк или нет.

— Ты же сам знаешь! — с досадой воскликнула Беломестная. — Кому все это нужно? Почему ты там ничего не объяснил?

— Почему, почему, — грубовато ответил Владимир Кузьмич. — Есть, между прочим, партийная дисциплина, тебе это известно, Анастасия Петровна? Что же я, на рожон полезу?

Варвара Власьевна поднялась, поняв, что начинается разговор, при котором она, возможно, окажется лишней.

— Вы уходите? Если можно, оставьте ваш журнальчик до завтра, — вдруг попросил Владимир Кузьмич.

Варвара Власьевна засмеялась: до того необычной показалась просьба Ламаша.

— Возьмите, он мне вовсе не нужен, — сказала она и, остановившись у двери, пожелала: — Выбирайте костюм помоднее, теперь носят с острыми бортами.

Но Ламаш не ответил на шутку, он смотрел сурово и, положив журнал на стол, сильно придавил его ладонью. Было не до смеха, да он и сам не понимал, зачем понадобился ему пестрый журнальчик, Нина могла и сама взять его у Варвары Власьевны.

— Хочешь, я сама поеду к Георгию Данилычу? — предложила Анастасия Петровна. — Я постараюсь убедить, что сеять поздно, он должен понять.

— Схлопочешь себе выговор, только и всего, — рассердился Владимир Кузьмич. — Мало того — мне досталось, тебя на это же тянет. Да?

— Но что же делать? — встревоженно сказала она. — Нельзя впустую сеять.

— А черт знает! — Ламаш подошел к окну и, откинув занавеску, долго смотрел на темные вершины старых ракит в переулке. Из машинного двора долетало урчание трактора, где-то женский голос звал козу: «Зуль, Зуль, Зуль». От этих привычных звуков как будто тягостнее сделалось на душе. Так просто и так ясно думалось в поле, так легко испарялись сомнения, а вот заглянул в глаза человеку, соратнику и, странно, начал ощущать в себе какую-то скованность, стыд, что ли? Он подумал о том, что никакой подлости, в сущности, не делает, а все ж брезгливость поднялась в нем, словно вымазался в чем-то клейком и неприятном. Климов, тот наверняка не стал бы рассусоливать, сделал бы по-своему, и все. Он даже гордился тем, что провел тогда секретаря обкома.

— У меня два выхода, Настя, — глухо сказал Владимир Кузьмич, чувствуя спиною ее напряженный, ожидающий взгляд. — Выполнить указание — и пусть, черт побери, вырастают сорняки, или же сделать вид, что выполнил, а там поступать по-своему. Больше я ничего не придумаю.

— Ты забыл про третий, — откликнулась она.

— Это какой же? — быстро повернулся Ламаш.

Он не мог различить выражения ее лица, но ему показалось, что Анастасия Петровна с заботливой настороженностью смотрит на него, как мать на ребенка, который неуверенно делает свои первые в жизни шажки.

— Снова пойти к Георгию Данилычу и объясниться с ним, — сказала она. — Не может быть, чтобы он не разобрался, надо все, все рассказать ему.

— Ну-у, — спокойно, чуть злорадно усмехнулся Владимир Кузьмич. — Опять из пустого в порожнее… Тех же щей да погуще влей. Он и слушать теперь не станет, да и решение ни за что не отменят, — этот порядок мне знаком. К тому же, знаешь, он уезжает на курорт, придется обращаться к Завьялову, а уж от него я не жду ничего доброго.

— Так что же делать? — упрямо повторила она. — Я не вижу выхода.

Непонятно почему, но Ламашу хотелось, чтобы Анастасия Петровна сама настояла поступить так, как он надумал по дороге в село, словно в этом обретал опору. Значит, что-то не совсем чистое содержалось в его мыслях, если он не решается высказать их Насте, Насте, которая близка ему, как сестра, с которой говорить так же необременительно, как с Ниной. Значит, он не уверен в справедливости своих заключений, если ждет, чтобы кто-то другой назвал их.

Он сел рядом с ней, чуть склонил голову, пытаясь заглянуть в глаза.

— Я решил не сеять, Настя, а в сводке указать, что посеяно, — вдруг отыскав какую-то опору в душе, проговорил он, снизив голос. — Понимаешь, иного выхода у меня нет, если не лезть в дураки. Ну, засеем эти проклятые гектары, угробим семена, труд, людей насмешим, а получим — шиш. Кому это выгодно, скажи мне? Когда Протасов вернется, легче будет объяснить, тогда все налицо окажется, урожаем будем доказывать.

— Что ты в самом деле, Владимир Кузьмич? — сказала она неожиданно в приказательном тоне. — Подумай, что говоришь! А где твоя партийная совесть?

— Партийная совесть! — рассерженно вскрикнул Ламаш. — Партийная совесть — это все силы для того, чтобы оправдать доверие! Ничего не жалеть, понимаешь… Знаю, я прав, время покажет, но доказать не мог. А совесть моя чиста, меня на глупость толкают, и я обязан сопротивляться…

Несколько минут они молчали, стараясь не смотреть один на другого, — где-то в глубине души каждый из них испытал такое чувство, как если бы оба сделались соучастниками постыдного дела. Владимир Кузьмич вытащил из кармана папиросы, но пачка оказалась пустой, он смял ее и бросил в угол.

— Ох, нехорошо это, и не знаю, что сказать тебе, — тихо произнесла Анастасия Петровна. — Вдруг все откроется, какой позор тогда…

— Ты не беспокойся, Настя, я все возьму на себя, — быстро сказал Владимир Кузьмич. — Если узнают, ты тут ни при чем, так и скажу… Да никто и знать не будет, посеяли или нет, проверять не станут.

— Не в этом дело, — вздохнула Анастасия Петровна с состраданием к нему. — Как так, обмануть райком… самому себе наплевать в лицо.

— Ну, какой же это обман? — поднялся Владимир Кузьмич. — Они не верят в наши возможности, в наши силы, в то, что мы сделали, а нам нужно доказать. И докажем! Разве ты не веришь? Какой же это обман, скажи мне. Кровь из носу, а надо, чтобы двести пятьдесят центнеров были. Мы обязаны зажечь людей, Настя, поднять их, вот где наша партийная совесть, наше партийное поведение. За это мы отвечаем перед всеми, и перед райкомом тоже. Ты сама знаешь, сколько люди сделали, как они старались, не сравнишь же с прошлым годом. Я был нынче на свекле. Хоть ни одного дождя не выпало, а хороша. Еще бы дождик — ну меня тяжесть с души свалится.

Голос его звучал твердо, освобождение. Одним усилием он сбросил с себя нерешительность, обретая силу и ясность от того, что все для него встало, на свое место.

Он щелкнул выключателем, и комнату залил белый свет, ослепляя и возвращая их к обыденности. Владимир Кузьмич прошел за свой стол и, перебирая накопившиеся за день бумаги, не подняв головы, сказал:

— Только это между нами, Настя. Договорились? Не хочется, чтобы до времени болтали.

— Хорошо, только все это как-то… Ну, ладно, — проговорила она, вставая.

У двери Анастасия Петровна остановилась вполоборота к нему и, глядя в сторону, сказала:

— Что-то нужно сделать с Ерпулевым. Ты слышал, что он натворил?

— Нет. А что?

— Нынче кукурузная сеялка, испортилась, Ерпулев не стал налаживать, а ушел с поля и напился пьяным. Почти весь день сеяльщики бездельничали. Санька Прожогин еле-еле к вечеру наладил. В который раз так-то. Я завтра собираю бюро, хватит прощать ему да потакать.

— Ну что ж, я согласен.

— Так помни, часов на семь вечера.

6

Очнувшись на заре, Ерпулев увидел себя на неразобранной постели, в комбинезоне, только сапоги валялись на полу голенищами в разные стороны. Он приподнял голову с засаленного наперника и ощутил внезапную тяжесть в затылке, словно там переливалась свинцовая кашица. Взглянул на ходики, они стояли: гирька опустилась до самого пола.

— Нюшка! — негромко позвал он и прислушался, но жена не отозвалась.

— Нюшка! — крикнул громче.

Тишина во всем доме.

— Не разбудила, выдра, проспал, — сказал он жалким голосом и опустил ноги с кровати, но тут же со стоном повалился назад: все тело взбунтовалось против него, и каждое движение отзывалось тупой болью в затылке. Неразборчиво, словно в дыму, расплылся в памяти вчерашний вечер: с кем-то, обнявшись, шел по улицей о чем-то спорил, потом, кажется, подрался. Обрывки воспоминаний выступали из мрака и уносились раньше, чем он успевал схватить их. Как очутился дома, на кровати, не мог припомнить, в голове зыбко, мысли скучные, неинтересные.

Все-таки пора подниматься. Он сел, дотянулся до сапога, надел его, сунулся за другим, но раздумал и продолжал сидеть, бессмысленно уставясь на окно, завешенное пожелтевшей на солнце газетой. В ящичке репродуктора говорил женский голос, тихий и ласковый: «А бедняжка Элиза осталась жить в крестьянской хижине. Целые дни она играла зеленым листочком…»

«Ушла, черт, не разбудила», — снова подумал Ерпулев о жене и надел другой сапог.

В сенях хлопнула дверь, глухо звякнули дужки ведер: вернулась жена. Ерпулев поднялся, перед зеркалом расчесал спутанные волосы. Плюнуть бы в зеркало на свою физиономию, такая помятая, страшная, глаза одичалые, с выпуклыми кровянистыми белками. От уха по щеке протянулась лиловая царапина, он потрогал ее и удивился: не болит.

Нюшка заглянула в горницу, из-под глухо повязанного платка сурово оглядела мужа. Он с независимым видом, будто ее взгляд не относился к нему, поднял с пола кепку, ударил о колено, чтобы выбить пыль.

— Поднялся, вражина, у-у, глаза б мои не видели тебя, и когда же зальешься своей водкой! — махнула Нюшка хвостом юбки и скрылась в кухне.

Ерпулев показал ей язык.

«Порой ветер колыхал розовые кусты, распустившиеся возле дома, и спрашивал у роз: «Есть ли кто-нибудь красивее вас?» — журчал женский голос в черном ящичке.

Дымчатая кошка вылезла из-под стола и, задрав хвост, потерлась о сапоги. «Брысь, ведьмачка!» — сердито крикнул Ерпулев и отбросил ее ногой.

— С добрым утром, товарищи колхозники! — вдруг смял женский шепоток в репродукторе бодрый мужской голос. — Всем доброе утро, только не тебе, Андрей Абрамыч…

Ерпулев изумленно повернулся к репродуктору: не ослышался ли, какой черт вспоминает его? А голос гремел:

— Опять ты нализался, бессовестная душа! За голову держишься — болит. А за колхозные дела она у тебя не болит? Аль наплевать на них, некогда, еще не вся водка вылакана. Люди на работу вышли, бригадира ждут, а он после вчерашнего никак не очухается, про опохмелку мечтает. Посмотри на себя, кем ты стал, вовсе обличье людское потерял…

Нюшка выскочила из кухни, испуганно остановилась у двери, прижав руки к груди и закидывая голову назад, будто ей переломило поясницу. А в репродукторе снова зашелестел вкрадчивый женский голос:

«И вот рано утром королева пошла в свою мраморную купальню, всю разубранную чудесными коврами и мягкими подушками…»

— Пропил ты свою совесть, Андрюшка, да и стоит она поллитровку всего! — снова загремел голос, и какие-то знакомые нотки послышались в нем Ерпулеву. — Люди на работу, а ты за бутылку. Будет ли конец этому?

Ерпулев тяжело задышал, и руки у него начали мелко, противно дрожать.

В страшной тишине — дунь ветерок и то показалось бы громом — зашелестело в репродукторе:

«Королева бросила жаб в прозрачную воду, и вода тотчас же стала зеленой и мутной…»

— Достукался, паразитина! — вскрикнула жена странным, верещащим голосом. — Господи! Навязался ирод на мою шею, алкоголик несчастный! На весь район ославился, глаз теперь никуда не покажешь.

— Замолчи, дура! — крикнул Ерпулев, задохнувшись и мертвецки побледнев. — Это Санька, сволота, разбрехался, больше некому. Голос его, чую… Я этого так не оставлю! Я ему, гаденышу, морду разворочу…

Он заметался по горнице, натыкаясь на стулья и отшвыривая их, не понимая, что ищет и что ему нужно. Он знал лишь одно: его обидели, обидели жестоко, несправедливо, и кто же? Санька Прожогин, сопляк, которого он за уши тянул, трактористом сделал, да еще каким! В ноги кланяться должен, молиться на него, а он, подлец, что сделал! Вот она, благодарность людская! Захоти он — и не видеть бы Саньке трактора, в прицепщиках так и застрял бы на веки вечные.

Нюшка испуганными глазами следила за ним, не решаясь ни плакать, ни ругать мужа.

Избегая взгляда жены, налитый гневной кровью и злобой, Ерпулев выбежал во двор, выкатил за ворота мотоцикл и, зорко оглядывая улицу, — пуста ли она и не видит ли кто его, — бешено погнал в поле. Упругий ветер давил на грудь, забирался в рукава, освежая тело. Несколько рассеявшись, Ерпулев стал думать, что же произошло. Как Санька добрался до радиоузла, кто позволил ему кричать по радио оскорбительные слова? Ну, ладно, пусть Андрей Абрамыч виноват, пусть дал промашку, но разве можно вот так запросто, как на мужичьей перебранке, поносить его на все село, где там село, — на весь район, поносить его, бригадира, коммуниста! Пусть он виноват, но не Саньке судить. Есть партийный секретарь, есть бюро, может вмешаться райком и наказать. Терпеть же от мальчишки, молокососа — ни за что! Работать нельзя, если каждый щенок будет втаптывать в грязь перед людьми.

Гнев и обида распирали Ерпулева, он уже не чувствовал ни вялости, ни бессилия, все его существо налилось яростной волей. Стиснув челюсти, он гнал мотоцикл, злобно косясь по сторонам, десятки мыслей, злых и решительных, проносились в мозгу. Когда вдалеке завиднелась будка полевого стана с линялым флажком на шестке, он сообразил, что едет наобум, не туда, куда нужно, и, сделав широкий круг на клеверище, повернул назад, к кукурузному полю, — Санька должен быть там. И снова за его спиной стремительно вырос и растянулся по полю серый, расплывающийся гребень пыли.

На черной пахоте попыхивала дымком «Беларусь». Варвара Власьевна и Санька Прожогин возились у сеялки и даже голов не подняли на треск мотоцикла. Возле дороги, на мешках с зерном, сидели, ожидая, сеяльщики, тут же терпеливо стояла золотистая кобылка агронома, запряженная в бидарку. По равнодушным и притомленным лицам мужиков бригадир понял, что Прожогин уже давно возится с кукурузосажалкой, им надоело ждать, а утреннее тепло размаривало, бросало в сон.

Ерпулев заглушил мотор, выбив ногой подставку, установил мотоцикл на обочине. Молча, только кивнув мужикам, со строгим и сосредоточенным выражением он пошел к сеялке. Прожогин, поднявшись с корточек, отряхнул ладони и тут же прыснул в горсточку смехом.

— А-а, Андрей Абрамыч… Опоздал малость, мы тут и без тебя управились.

Санька и внимания не обратил, что бригадир хмур и недоволен. Как всегда, сиял белозубой улыбкой, светлые глаза смотрели безвинно, отросшие рыжеватые волосы вились, колечками опадая на лоб, на скулах — яркий румянец, не парень — сокол ясный, девичья сухота.. Андрей Абрамович даже усомнился: да Санькин ли голос слышал он, может, все попритчилось ему и никто не говорил о нем по радио. Но кто же тогда, если не Санька, голос-то очень схож.

Варвара Власьевна, как бы не замечая бригадира, сказала Прожогину:

— Можно начинать, Саня. За сегодня досеешь?

Санька оскалился:

— Все будет в норме — управлюсь, Варвара Власьевна, не впервой.

— Я загляну попозже. — Все так же не замечая бригадира, она пошла к бидарке.

— Ух, сердита на тебя, Андрей Абрамыч, — подмигнул ей вслед Санька. — За вчерашнее серчает, аж кипит от злости.

— А пускай, — вполголоса сказал Ерпулев и выругался. — Что я им, серый, отдыху не знать, и так с зари до зари мечешься. Возьму и откажусь от бригадирства, не велика честь, посмотрю, как другой с таким хомутом потаскается. Хватит! Я-то сыт по самую завязку.

— Оно, конечно, кому хомут интересен, — согласился Прожогин. — Только и тетка Настя здорово вчера рассерчала. Попался б ты ей, с костями сжевала и не заметила бы, ей-богу.

Он засмеялся и полез в кабину.

Санька или не Санька? По голосу вроде бы и он, но когда успел, стервец, — непонятно. Да и по нему неприметно, чтобы виноват, чем-нибудь да выдал бы себя, рассуждал Андрей Абрамович. С этими мыслями он вернулся к сеяльщикам, покурил с ними, довольный, что никто не упоминает об утреннем происшествии, значит, никто не слышал, успокоился он, мужики и бабы в поле, на огородах, в хатах одни старики да малолетки, некому разносить по селу о его позорище. Просчитался, дурак, на ветер пробрехал. Однако под сердцем лежала льдинка и, как ни успокаивал себя, не таяла.

Санька сделал гонку, и сеяльщики начали переносить проволоку. Ерпулев понаблюдал, как они толково и привычно, без суетливости, провешивают новую гонку, ставят вешки, и поняв, что он здесь лишний, обойдутся и без него, завел мотоцикл и укатал в село.

У колхозной конторы бригадир сошелся с птицеводом Кичигиным. Только что спустившись с крыльца, Василий Васильевич увидел Ерпулева и остановился, поджидая.

— Андрею Абрамычу сто лет с походцем, — сказал он, жмурясь от смеха и не спуская с бригадира внимательно нацеленного взгляда. — Как здоровьице, дорогой? Давненько тебя не видел, ай отлучался куда?

Ерпулев сразу догадался, что Василий Васильевич ожидает неспроста, видно, приготовил сюрпризец, и, хмурясь, молча сунул руку.

— Чтой-то Санька ославил тебя? Вот сукин сын, а! Да разве допустимо такое нахальство, — проникновенно заговорил Кичигин. — Я, как прослышал, обомлел, сейчас умереть! Ты скажи, такими словами, а!..

— А Санька ли? — спросил Андрей Абрамович, и сомнения снова овладели им.

— Говорю тебе — он, на чем хочешь поклянусь, — быстро оглянувшись, не подслушивает ли кто, с укором воскликнул Кичигин. — Неужто ты сам по голосу не признал? А кому ж придет в голову! Только ему! Только ему, горлохвату. Это я тебе беспременно подтвержу. Ты пожалуйся Владимиру Кузьмичу, пусть хвоста накрутит сатаненку, за такое дело стоит.

— Ладно, сам знаю, что делать, — сурово осадил птицевода Ерпулев.

— Вот-вот, с ними без строгостей нельзя, — притворно-сердито сказал Василий Васильевич, провожая взглядом бригадира, и усмешливо покачал головой.

Исполненный гнева и решимости, Ерпулев поднялся в контору и, низко опустив брови, озабоченной походкой прошел в кабинет председателя мимо счетных работников, под их обжигающими любопытством взглядами. Владимир Кузьмич был один, чего и желал бригадир. Припав грудью к столу, он что-то писал в тетрадочке, перекатывая в губах папиросу. Услышав скрип двери, Ламаш поднял голову, прищурившись, невидящим взором окинул Ерпулева и, снова приникая к тетрадке, нетерпеливо буркнул:

— Здорово, Андрей Абрамыч… Садись, отдохни, через минутку освобожусь.

Густые темные волосы Ламаша, раскинувшись двумя крылами, спадали на уши, кожа слегка просвечивала на затылке, намечая будущую лысину, и это почему-то вызвало у Ерпулева насмешливое снисхождение к председателю. «Голую плешь не прикроешь, как ни старайся, — подумал он, покосившись на его руку, которая быстро бегала пером по бумаге. — Стар становишься, гляди, скоро пежинами покроешься, как белая кобыла в старости». Разговор предстоял не простой, бог знает, что известно председателю, но в трудные минуты Ерпулев не терялся и напускал на себя наивное простодушие, чтобы и сомнения не было в его готовности терпеливо выслушать любое обвинение. Он легко и без возражений принимал упреки и даже нагоняи, сокрушенно разводя при этом руками, удивлялся, почему сам не мог сообразить, что содеянное им не ахти как украшает его, и тут же доверительно сообщал о своем желании немедленно исправиться. Самое удобное было создать у тех, кто имел власть и силу, такое представление, будто парень он простой, не столь большого ума и из-за своей простоты нет-нет да и оскальзывается. Сам же он в это время думал насмешливо: «Нет, постой, не на такого напал, меня голой рукой не возьмешь, я скользкий».

— Ну, Ерпулев, рассказывай, что ты натворил вчера, — сказал Владимир Кузьмич, складывая тетрадку и пряча в ящик стола. — Орел, орел, нечего сказать! Как же ты так, а? На бюро вызвать хотят.

— Я? — Глаза, брови, плечи Ерпулева изобразили изумление. — Ей-богу, не знаю, о чем вы, Владимир Кузьмич.

— Ну-ну, не знаешь, — проницательно улыбнулся Ламаш. — Напился, говорят, сев кукурузы сорвал. Такой-то пример показываешь, бригадир.

Ерпулев понял, что наступил как раз тот момент, когда простодушным признанием можно отвести от себя беду, пока в председателе не поднялся гнев.

— Владимир Кузьмич, не знаю, что наговорили вам, а только чую — напраслину, нет за мной большой вины. По чистой совести, ей-богу, как перед родным братом говорю, выпил с ребятами малость, ну, сморило меня, жара, а тут с пяти утра на ногах, не евши, — округляя глаза, говорил Ерпулев. — Ну, виноват, сам признаюсь, если бы не жара… А Саньке я наказывал, чтобы сеялку направил, там пустяки сущие, на полчаса и дела. Он уже сеет, я только с поля…

— Гладко все у тебя, как по-писаному, — сказал Владимир Кузьмич, не веря ни честным глазам бригадира, ни его внезапному признанию. — Крутишь ты, ловко это у тебя получается, как что — так в кусты.

Он вдруг вспомнил, как сам вчера пытался убедить людей в своей правоте и ему, наверное, тоже не верили и с любопытством наблюдали за попытками выпутаться из неприятного положения. Сделались противны и недоверчивый, поучающий тон своего голоса, и поражение расширенные глаза бригадира, — врет, был, видно, в стельку пьян, — и эта неприятная необходимость наставлять уму-разуму взрослого и женатого человека. Ерпулев и без его наставлений понимает, что поступил нехорошо, напакостил, и, возможно, испытывает стыд, а может быть, лишь хитрит и разыгрывает покаяние. Как было бы хорошо, если б и в пустяках мы доверяли, тогда не стало бы нужды в таких назиданиях. А почему все же мы забираем себе право поучать, словно оно сопряжено с должностью, чем выше должность — тем больше права наставлять?

Ерпулев виновато развел руками:

— Как хотите наказывайте, заслужил — отвечу. Только и мне обидно всякую напраслину слушать да позор перед людьми терпеть! По радио так ославили, хоть из села беги. Кому это понравится? Убил, стервец…

— Кто ославил? — удивился Владимир Кузьмич. — Ты лучше не виляй!

— Да Санька же Прожогин, кому больше! — уже увлеченно, веря в свои слова, сказал Ерпулев. — Такое про меня говорил — и повторять совестно: и алкоголик, и бессовестная душа… Да что там, у людей спросите, как он хаял меня. И за что взъелся, не знаю, хоть убейте!

Андрей Абрамович сгорбился, губы сделали такое движение, будто он собрался заплакать, но сдержал себя, лишь по лицу прошли волны затаенной обиды.

— Да в чем дело? — рассердился Ламаш. — Ты объясни, я ничего не понимаю.

— Санька же, говорю, по радио нынче брехал: и колхоз я пропил, и сплю в обнимку с бутылкой, и людям за меня совестно, даже грозился. Ей-богу, не вру, своими ушами слышал, не сойти с этого места.

— Я не знал, — озадаченно сказал Владимир Кузьмич. — Как же он ухитрился?

Ерпулев растерянно посмотрел на него.

— Я думал, он с вашего согласия, — заторопился бригадир. — Сказать не могу, как обидно. Такую волю забрал, спасенья нет, кого вздумает, того и ославит, то в газетке пропишет, а теперь и по радио… Баба моя плачет, на люди выйти боится. А мне-то каково, Владимир Кузьмич? — И снова судорожные волны побежали по лицу Ерпулева.

— Ну, ладно, иди работай, я разберусь, — пообещал. Ламаш с презрительной жалостью. — Ты на жалейке не играй, знаю, в обиду себя не дашь.

— Довели, Владимир Кузьмич, потому и жалуюсь, — махнул рукой бригадир и поднялся. — Ну, до того ославил, стервец, хоть глаза на людей не показывай.

«Каждый день какая-нибудь пакость», — плюнул Владимир Кузьмич, оставшись один. Он сокрушенно смотрел на дверь, за которой скрылся бригадир, и подумал, как часто приходится ему, председателю, всякую мелочь в деле сочетать с настроением людей, с их отношениями один к другому, с тем сокровенным, что свершается в их душах, — и это было привычно, буднично, такой же обязанностью его, как и все, чем он занимался. Нелегкая ноша легла на плечи, под ней и сломиться недолго.

А Ерпулев, покинув стены конторы, с хитрым видом довольного своей сметливостью человека сел на мотоцикл и покатил домой завтракать и успокаивать жену.

7

У колхозной конторы на высоком шесте вьется флаг. Спадет ветер — и он повиснет вдоль древка, беспомощный и бессильный, затем зашевелится, затрепещет и вновь взовьется высоко в небе, над шумными вершинами деревьев. С любого конца Рябой Ольхи виден его веселый язычок, — выйдет рябоольховец за ворота, взглянет в сторону конторы, и среди зеленой листвы кивнет ему алый огонек. Про чью славу вьется он сегодня?

Под шестом — черный щит, похожий на классную доску. Счетовод Лида Слитикова мелом вывела: «Звено Анны Матвеевны Золочевой первым закончило прорывку сахарной свеклы». Мелок крошится, буквы получились неодинаковые — одна больше, другая меньше, — но девушка довольна: надпись видна издалека. Она вытерла платочком пальцы, вскинула глаза вверх, в синее небо, на снежно-белые облака, на развевающийся флаг.

— Лидочка, добавь: «В колхозе и районе», — сказал Владимир Кузьмич с крыльца. — Это самое существенное, красавица. Да покрупнее напиши, чтобы в глаза бросалось.

За кустами акации стоял запряженный в дрожки серый длиннотелый жеребец. Услышав голос Ламаша, он торчмя наставил уши и покосился жарко-лиловым взглядом на крыльцо.

— Как он узнает вас, — засмеялась девушка. — Только пригонят с конюшни, а он уж топчется, ждет. Хоть бы раз прокатили, Владимир Кузьмич.

— С великим удовольствием, только уговор: назад пешком пойдешь.

— Нет уж, катайтесь сами, — сказала Лида. — Охота по жаре плестись.

— А то поедем, на цветочки полюбуешься. Живешь в деревне, а в поле не заглянешь.

— Вот радости! У нас самих при доме сирень зацвела да такая пышная, просто на удивление.

— То сирень, а то полевой цветок, — сказал Владимир Кузьмич, подходя к жеребцу, и, ласково схватив его за трепетный бархатистый храп, стал приговаривать сквозь зубы: — Ах ты, умница, красавчик мой…

— Если будут звонить, что сказать, Владимир Кузьмич? — спросила девушка, взбегая на крыльцо.

— Скажи, в поле, вернусь не раньше вечера.

За селом Владимир Кузьмич пустил жеребца вольной размашистой рысью и, пошевеливая вожжами, рассеянно смотрел по сторонам. Под утренним солнцем блестел полевой простор, от земли уже наносило сухим печным жаром, по молодым хлебам слоисто струилось марево, в небе гуще, плотнее сходились огромные лилово-дымчатые облака и синева ярче сияла между ними.

Владимир Кузьмич любил поездки в одиночестве, когда ничем не отвлекаясь, можно неторопливо подумать обо всем, что скапливается в каждодневно повторяющейся суете. В часы одиноких размышлений мысли выгранивались, приобретая строгую простоту и завершенность, и если потом оказывалось, что их разбег сделан впустую, Ламаш все же неохотно расставался с ними. Всю свою жизнь, с тех пор, как начал помнить себя, он был во власти каких-нибудь определенных обязанностей и не мог освободиться от них, пока не подойдет пора сменить их другими. Так было, когда учился сначала в школе, потом в сельскохозяйственном техникуме, служил в армии, работал в райкоме партии. Почему-то за него всегда делали выбор другие, и казалось естественным, что он становился нужным именно на том месте, куда посылали, и ему не приходило в голову возражать или отпираться. Но с тех пор как помнит себя, Ламаш ждал того момента, когда вернется к земле, станет таким же хлеборобом, как все те, кто открыл и вел семейную хронику Ламашей. Видно, дедовская кровь крепкой закваской осела в нем и никакой силой уже не вытравить ее. Родной деревни Владимир Кузьмич почти не помнил — пяти лет отец вывез его на большую стройку в Приуралье, — в памяти заманчиво всплывали, да и то неясно, лишь воспоминания о зеленом от плесени корыте у колодца, о страшной своей колючей свирепостью крапиве и огромных лопухах под плетнем, о кисленьких душистых ягодках паслена.

Володька уже ходил в школу, когда к семье присоединился овдовевший дед. Словно с другого края земли появился он, так был непохож на тех мужиков, которых встречал на каждом шагу мальчишка. Рыжебородый — а все мужики брили бороды, — маленький, лишь на голову выше внука, в огромных лаптях, в перекрещенных белой тесьмой онучах, он казался пришельцем из какой-то сказки. Отец отдал деду свой пиджак, порыжелые рабочие сапоги, и старик принял земной облик, сделался таким же, как и все мужики, от прежнего сохранилась лишь одна борода. Однако он так и остался чужаком на пыльных и шумных улицах города и втихомолку удирал в поля, увлекая за собой внука. Вдвоем они бродили в хлебах, затеривались на лесных еланях и возвращались упоенные всем виденным за день. Общение с дедом открыло Володьке незнаемый мир. Удивительно, как много знал дед, исконный пахарь! От него не было сокрыто таинственное превращение живого зерна в колос, он умел добывать сладкий кленовый сок, предсказывал, когда закроются цветы картошки и кувшинки, вызывал дождь и сушь. Стоило деду, посмотрев на небо, сказать: «Сидеть нам завтра дома, Володька, к дождю будто», и наутро шел дождь. Перед ним, точно перед сказочным волшебником, раскрывали свои сокровища поля и леса, он говорил о них языком библейского пророка, и после дедовских занимательных историй косноязычной казалась школьная биологичка. Дед разыскивал травы и ягоды, выкапывал корни и сушил их на душном чердаке дома, в котором жило много рабочих семей. От старика и зимой пахло как от стога сена, даже дедова подушка источала запах сухих трав.

С дедам должно было случиться что-то интересное, что-то похожее на сказку. Так оно и вышло. У соседки заболела маленькая девочка, она умирала, потому что никто не мог взять болезнь за горло и побороть, как Кощея Бессмертного. Приходил врач, но девочке не становилось лучше, она увядала со дня на день, тоньше и прозрачнее делалось ее тельце, и все повторяли слова врача, что нужен какой-то «бактериофаг», но его достать негде, может быть, только и есть в Москве. И тогда дед принес из леса какие-то корешки, долго оттапливал их на электрической плитке, затем отдал девочкиной матери густой и темный, как пиво, настой и сказал, чтобы она поила им умирающую дочь. И чудо свершилось: дед победил болезнь. Володька гордился им и решил стать таким же, как он, и приносить людям счастье. Потом, уже взрослым парнем, он прочитал у Маркса, что опыт считает того человека счастливым, кто сделал счастливыми наибольшее число людей, и внук понял: дед все-таки был одним из этих счастливых людей.

Владимир Кузьмич нагнал гурьбу женщин. Вскинув тяпки на плечи, они шли по старой полевой дороге. Среди них решительно вышагивала темноликая, сухопарая старуха. Разводя свободной рукой и живо поворачивая головой в белом, туго повязанном платочке, она что-то рассказывала бабам. Услышав топот копыт, женщины неторопливо разошлись по краям дороги, утопая до колени в молодой пшенице.

— Анна Матвеевна, — узнавая старуху, сказал Владимир Кузьмич и придержал жеребца. — Как же так получилось? Мы флаг подняли в честь звена, а вы на свеклу идете. И много осталось прорывать?

Старуха вскинула на него блестящие, переливающиеся темным огнем глаза, певуче ответила:

— Никакой промашки нет, мы свое покончили, помочь собрались.

— Кому же помочь?

— А кому придется, у кого задержка, тому и поможем. Ты за нас не сумлевайся, Володи мер Кузьмич.

— Ну, спасибо, бабочки! — снял фуражку Ламаш. — Доброе дело затеяли… Эх, не уместитесь на моем драндулете, а то с ветерком доставил бы на место, с почетом, чтобы все видели, какая у нас гвардия.

— Ладно, ты поезжай себе, дороги нам не закрывай, — сказала Анна Матвеевна. — Сами доберемся.

Владимир Кузьмич хлестнул вожжами по спине жеребца, и тот махом рванул дрожки. Женщины что-то закричали вслед, но крики заглушил топот копыт и гром колес.

На дальнем конце свекловичного поля пестрели платочки. Женщины работали, склоняясь до земли, и солнце нещадно пекло их спины. Владимир Кузьмич перевел жеребца на шаг, чтобы его заметили издали, — знал, что на такой работе женщины в жару, когда и дышать нечем от зноя, порой сбрасывали с себя все, оставаясь в одних рубашках. И на этот раз его появление вызвало переполох: несколько белых фигур, пригнувшись, перебежали за огромный, крытый соломой шалаш.

Он медленно подъехал к шалашу, привязал жеребца к вылезшей из соломы сохе. С другой стороны выбегали те, кто скрывался за шалашом, лукаво поглядывая на Ламаша. Позади всех выскочила рослая, статная молодая женщина, дочь Анастасии Петровны. Оправляя на груди легкую ткань сарафана, она обернула к председателю смеющееся лицо с нежным румянцем на чуть смуглых скулах.

— Хотя бы часового поставили, а то застанут вас врасплох, — упрекнул Владимир Кузьмич.

— Не застигнете, у нас глаза острые, мы вас еще на бугре увидели, — засмеялась она.

— К вам подмога идет, Надя. Я обогнал ее.

— На что она, мы сегодня и так кончаем, — сказала она и побежала догонять подруг, мелькая из-под юбки загорелыми икрами сильных ног.

В эту минуту Ламаш увидел и Анастасию Петровну. Она шла к нему через поле, сняв с головы белый платочек и смахивая им разгоряченное лицо. И в ее улыбке, и в глазах было то же самое выражение лукавства, тот же отсвет трепетного смеха, что и на лицах напуганных им женщин, словно он переходил от одной к другой, как в игре «Передай дальше».

— К вам Матвеевна на помощь идет со своим карагодом, — сказал Ламаш.

— А-а, выбралась старая, не утерпела все ж таки, — засмеялась Анастасия Петровна. — Да вот и они! Смотри, смотри, что-то там случилось.

На краю ржаного поля появились женщины. Они шли быстро и что-то кричали, показывая руками на далекий лес. Ламаш оглянулся. Черная, с сизым чревом туча, шевеля косматыми отростками, точно огромными лапами, выползала из-за леса, и ярко-белые, освещенные солнцем облака в панике как бы отступали по всему небу, очищая ей дорогу. Все застыло в неподвижности, смятенно ожидая прозы. «Как бы не градовая!» — всполошился Владимир Кузьмич.

Сухим жаром пахнуло из степи, как если бы кто-то отодвинул заслонку в печи, я сразу сделалось нестерпимо душно. Потом по зелени пробежала рябь, рожь на бугре заволновалась, заметалась под напором ветра из стороны в сторону, клонясь долу, и дуб размахался ветками, словно ловил что-то в воздухе, И вдруг все обволокло пепельным светом, внезапно надвинулись сумерки, далеко по полю пробежал солнечный луч и погас…

Со всего поля женщины с узелками и тяпками сбежались к шалашу. Обвалом грохнуло над ними небо, как будто что-то разорвалось в туче, зашелестели по траве веселые капли, и хлынул ливень, шумный и напористый.

— Шарахнет в шалаш, и капут нам, бабочки, — сказала Анна Матвеевна. Старуха не успела добежать до укрытия, ливень нагнал ее, сразу испятнал с головы до ног, и она, окинув платочек, вытирала мокрое лицо с очевидным удовольствием. Женщины были напуганы, встревожены, забились в глубь шалаша, лишь она осталась у входа рядом с Ламашом и смотрела, как хлещут по зеленой молоди и рыхлой земле дождевые струи, набухают и разливаются мутные потоки в рядках растений.

— Типун тебе на язык! — крикнула какая-то женщина. — Господи, пронеси мимо такую страсть!

С треском и уханьем небо раскалывалось над полем, лиловые сумерки раз за разом разрывались вспышками сияюще-синего огня, и казалось, дождь припускается все напористее и веселей. Жеребец едва не опрокинул дрожки, повернувшись задом к косым струям, и при каждой вспышке испуганно шарахался и рвал соху, — хорошо, что она плотно вкопана в землю, хорошо, что жеребец привязан к ней вожжами, а не уздечкой, а то вырвался бы и умчался в поле.

— Ай и хороша банька! — поеживаясь мокрыми плечами, сказала Анна Матвеевна. — Сразу как прорвало, было не залилась, старая. Чуток ему подождать, прорывку закончили б.

— Как бы градом не побило, — вздохнул Ламаш.

— Какой там град, Володимер Кузьмич! Смотри, с краюшка голубенькое проглянуло.

Пушечные залпы грозы отодвигались куда-то в сторону, вокруг просветлело, и дождь ровно зашумел по соломе шалаша, промокшая зелень обвисла под дождевым севом. Бабы повеселели, перестали тесниться одна к другой, начали переговариваться. Недавно еще перепуганные насмерть, ничего не испытывавшие, кроме желания, чтобы гроза пронеслась над ними быстрее, теперь они подтрунивали друг над другом, старались представить все смешнее, чем было на самом деле.

— Ну, смилостивился твой господь, Фиска, — немного пренебрежительно сказала Анна Матвеевна. — Я, старуха, и то про господа не вспомнила, а ты кличешь его. Слабо ты звала, он, как твой мужик, глуховат.

Бабы сдержанно посмеялись.

— Ты известно — отчаянная, — с вызовом ответила большеглазая мягкотелая бабенка, зардевшись лицом.

Все посмотрели на нее. Краска еще больше разлилась по лицу Фиски.

— Будет вам, все перепугались. — Надя лукаво и весело поглядела на председателя. — Смотрите, Владимир Кузьмич и сам дрожит, никак не придет в себя.

— Я за вас дрожал, случится что — отвечай потом, — подхватывая шутку, засмеялся Ламаш, и в шалаше сделалось весело и шумно: гроза проходила и вместе с нею проходил страх.

Туча оказалась без града, сизо-свинцовый ливень отбушевал, и теперь шел спорый, теплый дождь, наливной, как называют мужики. Еще один-два таких дождя — и мало сказать, выправится ярь, как бы она не обогнала озимь.

— А что, Владимир Кузьмич, будет ли когда бабам послабление? — вдруг сказала Фиска. Оправясь от смущения, она бойко поглядывала на председателя светлыми круглыми глазами. — Вы небось сразу после дождя погоните: бабочки, за работу!

— А тебе не по вкусу, — усмехнулась Анна Матвеевна.

— Так грязь же, утопнуть можно.

— После дождя легче прорывать, пусть только ветерком обдует, — сказала Анастасия Петровна. — Возьмемся — и к вечеру смахнем.

— И когда нам полегчает — не видать, — вздохнула Фиска. — Сколько помню, все с тяпкой да с тяпкой. Картошек вовсе мало сажаем, там культиватор. Тут же целая прорва свеклы, а техника — баба да тяпка.

— Э-эх, видать, кланяться свекле, покуда ноги носят, — прозвучал чей-то огорченный голос.

— А правда, Владимир Кузьмич, — громко вырвалось у Нади. — Какие только посулы мы не слышали, а все одно и то ж. Мужики — хитрые, за них машина делает, только крути рулями туда-сюда, а мы своими жилами…

— Ты сладкое любишь, другой то ж, — перебила ее Анна Матвеевна. — Выбрось тяпку — откуда сахару быть? Нет, без нее не обойдешься.

Бабы заговорили громко, задиристо, наперебой. Не понаслышке знал Владимир Кузьмич, как нелегко женщинам весной, когда, склонясь до земли, день за днем ползают они почти на коленях по рядкам свеклы, обихаживая каждый росток. К концу прорывки белки глаз становятся розовыми, как у кроликов, от постоянного прилива крови, не оттого ль и ранние морщинки густой сетью оплетают глаза любой сельской бабы-трудяги. А в уборку! Тут уж непривычному человеку их труд иной раз каторгой привидится. Однажды поздней осенью, в первые морозы, Владимир Кузьмич ехал по заданию райкома партии в село Большие Лужки. В воздухе струилась мерзкая мокрядь: туман не туман, дождь не дождь — не поймешь. С пологого взгорка в междухолмье он различил неубранное поле свеклы. У самой дороги по прохваченной морозом ботве медленно полз трактор с подъемником, вгрызаясь стальными лапами в закаменевшую пахоту. Следом молча двигались женщины, лопатами выламывали вмерзшие в земляные глыбы корни. От холодного ветра и ледяной мжицы, летящей с низкого сизого неба, лица у них красные, воспаленные. Ламаш вышел из машины и спросил у ближайшей к дороге женщины, что они делают. Невысокая плотная баба, в ватнике и резиновых сапогах, с мешком вместо фартука, воткнула в землю лопату и выпрямилась. Серые большие глаза ее были печальны. «Вы спросите у наших начальников, чем они думают, — сказала она, с усилием разжимая зубы. — Сначала мы стоговали, потом картошку копали, а в октябре на свеклу вышли, вот и не управились». Она сняла рукавицы и потуже перевязала платок. Владимир Кузьмич неподвижными глазами смотрел на ее руки — черные, потрескавшиеся, изъеденные осотом и морозом. «Как солдаты на фронте», — подумал он, начиная дрожать от озноба.

— Нет, почему, можно обойтись и без тяпки. Ты слышала, Надя, что делают на Кубани?

Молодая женщина подняла брови.

— Там эти штуки давно решили, — сказал он и начал рассказывать о новых сеялках точного высева, об одноростковых семенах свеклы, выведенных на Украине, о химической прополке посевов. Женщины слушали внимательно, с взыскательной пристальностью. Ламаш вдруг почувствовал в себе беспокойный дух убеждения, когда хочется, чтобы каждое слово вошло в души тех, кто слушает, и отозвалось тем же волнением. Он говорил легко, и то, чего касался, само по себе привлекало слушателей, потому что сулило благодатные перемены в их многотрудной судьбе, и замечал, как постепенно расправляются брови и общее выражение мягкости и задумчивого удивления ложится на лица.

— Хорошо, как в сказке все одно, — сказала Фиска, прищуриваясь, словно пыталась въявь увидеть то, о чем только что услышала. — Почаще бы так, Владимир Кузьмич, очень завлекательно говорите.

— Фиска по сказкам соскучилась, — прыснула какая-то бабочка, и женщины захихикали.

— А почему так, слушаешь вас, а веры и на столечко нет? — вся подаваясь вперед и показывая кончик пальца, с вызывающей хитростью спросила Надя.

Ламаш повел плечами.

— Вы только не обижайтесь, — сказал а молодая женщина. — Мы не то что не верим, а как-то сомневаемся.

— Ты не пори глупости! — осадила Анастасия Петровна дочь. — Кто это сомневается?

— Да хотя бы я! — ответила Надя, окидывая Ламаша озорным взглядом. — Как что хорошее, так где-то далеко, не у нас. Фиса правильно сказала: как в сказке. Либо нам начальники достались такие ленивые, не хотят заботиться о нас, либо не знаю что… Только мимо нас проходит все хорошее.

— А ведь Надюшка дело говорит, Володимер Кузьмич, ты ее не кори, — заметила Анна Матвеевна. — Мы и так уж толковали: там хорошо, где нас нет.

— Погодите, и у нас все будет, — сказала Анастасия Петровна.

— Безусловно, — согласился Владимир Кузьмич. — Все это правда, но обо всем сразу рановато думать. У нас еще многого не хватает, тех машин, например, какие нужны. Однако дойдет и до нас, и мы забросим тяпку куда подальше…

— Пока солнце взыйде, роса очи вые, — перебила Анна Матвеевна и тут же скомандовала: — А ну, бабы, распогаживается, кажись, забирай тяпки и на свеклу.

Пригибаясь, женщины проходили в проем шалаша, мимо Владимира Кузьмича. Надя проскользнула следам за матерью. Уже выскочив наружу, она обернулась и со смехом сказала:

— А вы и вправду хорошо рассказывали, не сердитесь…

8

На половине пути к полевому стану трактористов Ламаша вновь застигла непогода. Вслед за грозой наступало ненастье: небо сплошь обложило сизыми тучами — ни просвета, ни голубинки в нем, — из них сыпался мелкий, как пыль, бесшумный дождевой сеянец. Даль затянуло пепельной наволочью, как будто наступал вечер. Неслышный в поле, дождь славно усилился и сделался гуще в лесочке, на опушке которого расположился стан. Шорох шел от дерева к дереву, скапливался в ладошках листьев, дождинки срывались на траву, глухо перестукивались по всему леску. Запахло сладкой лесной сыростью. Дорога расплылась, колеи затянуло ржавой грязью. Скатанная с листьями и хвоинками, она облепила колеса. Жеребец аспидно потемнел, ступал неторопливым шагом.

Ламаша крепко промочило в дороге. Плащ набух от влаги, края фуражки обвисли, роняя на шею теплые капли, но Владимир Кузьмич не ощущал неудобства. Он не торопил жеребца, как если бы желал, чтобы и его вместе с полями и леском обмыл долгожданный дождь.

На полевом стане стоял трактор Саньки Прожогина. Кухонька под навесом, бочки из-под солидола, столик и лавки под огромной грушей залило водой, в лужинах плавал лесной мусор. Не надеясь застать кого-либо на стане, Владимир Кузьмич толкнул дверь. В будке было по-вечернему сумеречно. Западая в маленькое оконце, свет рассеянно расположился и по заклеенной плакатами стенке, и на широких полатях, где из-под бараньего тулупа торчала голова повара Гриньши Клинка. Гриньша спал, оттопыря толстые синеватые губы. Не сразу Ламаш увидел Саньку Прожогина. Поставив локти на колени и положив в ладони голову, тракторист неподвижно сидел в углу. На стук двери Санька и головы не поднял.

— Ты что тут делаешь, Александр? Спишь? — спросил Владимир Кузьмич, расправляя полы плаща и усаживаясь на сене возле головы Гриньши.

Санька туманно-черным взглядом окинул председателя и нехотя ответил:

— Не-ет, так… задумался я.

— А где остальные?

— По домам разбеглись, Владимир Кузьмич. Все одно в поле не работать.

— Та-ак, — Ламаш достал папиросы, вытащил одну себе, протянул пачку трактористу. Они прикурили от одной спички, пряча ее в сложенных ковшом ладонях, как привыкли прикуривать в поле, на ветру. — Та-ак, значит, — снова протянул Владимир Кузьмич и покосился на курчавые, невпрочес волосы вытянутой в затылке головы Гриньши, — на ощупь они, наверное, были жестки, как проволока.

Бели бы кто-нибудь сказал Ламашу, что в своем отношении к Саньке Прожогину он не лишен пристрастия и предвзятости, Владимир Кузьмич посмеялся бы над таким предположением. Нет, он ни в чем не выделял молодого тракториста, даже, пожалуй, был к нему более взыскателен, чем к другим. Но он и сам не замечал того, что его взыскательность имела оттенок любования. Была в Прожогине какая-то веселая уверенность в себе, как будто Санька стремился показать, что живет играючись и удивить его ничем нельзя, в нем постоянно бродил дух самоуверенной предприимчивости. За неизменным выражением плутоватой сметливости Ламаш высмотрел в нем человека особой самолюбивой складки. В отличие от многих своих сотоварищей, Санька не прельщался выгодой, был равнодушен и к славе первого баяниста на селе. Может быть, только одно по-настоящему беспокоило его: он не хотел, чтобы кто-либо мог сказать о том, что Санька поступил когда-нибудь не лучшим образом. Владимир Кузьмич не раз подумывал, как бы сделать Прожогина вожаком молодежи в Рябой Ольхе, но за парнем числились грешки, на которые косо поглядывали в райкоме комсомола.

— Ты либо повздорил с кем, Александр, — улыбнулся Владимир Кузьмич. — Или в любви не везет; вид у тебя такой, будто кислятины объелся.

— Не с кем мне ссориться, — насупленно ответил Санька.

— Как не с кем! А с Ерпулевым? — сощурился Владимир Кузьмич.

Прожогин промолчал, сосредоточенно упиваясь папиросой. Он внутренне ощетинился в предчувствии председательского разноса: как-никак Санька уже задумывался, не вторгся ли в область, которой ему, возможно, не следовало касаться, и еще неизвестно, как восприняли его поступок Ламаш и Беломестная. Обличая Ерпулева, он уверился в своей правоте да и в безнаказанности, — кому придет в голову впутывать его в это, дело, — но голос выдал, и все, кто слушал в то утро радио, указывали на него. Вначале он слышал лишь одобрение, но затем Ерпулев передал через людей, — встречаясь с трактористом, Андрей Абрамович старался не замечать его, — что не успокоится, пока не засудит Прожогина за оскорбление, и Санька, вспомнив свою стычку с начальником милиции и еще кое-какие проделки, затосковал: о таких последствиях он не думал, и теперь беспокойные мысли тревожили его.

— Был у меня Ерпулев, — немного выждав, проговорил Владимир Кузьмич. — Как это ты сообразил, Александр, а? Всего ожидал, от тебя, но такого… Тут ты удивил, признаюсь. Нехорошо получилось, ох нехорошо! Можешь ты понять?

Опустив голову, Санька упорно молчал с зажатой во рту потухшей папиросой. За этим молчанием Владимир Кузьмич почувствовал упорную силу сопротивления.

— Мне непонятно, чего ты добиваешься, — внушительно сказал Ламаш. — Судьей себя выставляешь? Кто же дал тебе такое право!

— Никто не давал мне права, — поднялся Санька и загородил спиной оконце так, что в будке сделалось совсем темно. — Только и вы хороши тоже.

— Чем же мы не понравились тебе? — с усмешкой спросил Владимир Кузьмич. — Да ты сядь, не драться же нам с тобой.

— А тем, — Санька опустился на лавку и заговорил тихим, тоскливым голосом, обходя взглядом Ламаша. — Вы все спускаете Ерпулеву, что ни сделает, ни разу не одернули, потому он ваш. Жалеете потревожить…

— Ну, это ты глупость сморозил, — возразил Владимир Кузьмич. — Кто спускает Ерпулеву? Да и как понять: ваш Ерпулев? Родственник мой, что ли?

— А разве не правда! — глухо и настойчиво продолжал Санька. — Ерпулеву все с рук сходит. Кого ни спросите, все это скажут.

— И ты решил поправить нас, — снова улыбнулся Ламаш, не сводя с парня глаз.

— Не знаю, может, вы и обиделись, Владимир Кузьмич, только мне-то теперь все равно, а сказать я должен. — Санька был серьезен, хмур, даже обычный румянец сошел с его щек. — Вы-то небось не замечаете, а Ерпулев, что захочет, то и делает, попробуйте, говорит, напротив пойти — сомну. Разве допустимо такое партийцу! Мне не верите, спросите у людей, какой он жох, и все ему прощается. Может, не так я сделал, а только мне обидно, до каких пор поблажать ему? В газете писали, а ему хоть бы что. Ну, я и резанул! Всю правду, какая есть. А теперь что хотите, то и делайте.

— Погоди, горячка, — сказал Ламаш. — Ты слышал такое слово: анархия?

Санька взглянул на него, напряженно мигая и морща лоб, словно силясь понять, что нужно председателю.

— Ну, слышал. В кино показывали анархистов.

— Значит, знаешь, что это такое?

Санька усмехнулся:

— Анархия — мать жизни и порядка.

— Скажи лучше — беспорядка, — быстро отозвался Владимир Кузьмич. — Вот и ты, вроде анархиста, со своим порядком сунулся. Сам справиться хотел, э-эх, голова! Ну, отругал Ерпулева, душу отвел, а что выгадал? Исправился он? Эх ты, кавалерия! Сам себе хуже сделал, ведь тебя судить могут, ты это понимаешь?

— Мне все равно. Судите, если совесть дозволяет.

— Так не мы, закон, дурная твоя голова!

— Вы меня не стращайте. Судить судите, а за что? За то, что правду сказал?

— Заладил одно: правду, правду, да ведь пойми, как она сказана… Ну ладно! До суда, может, и не дойдет, а взгреть тебя следует… по линии комсомола. Тут уж не отвертишься.

— А мне все равно, — упрямо повторил Санька. — Только я уйду из колхоза, Владимир Кузьмич, вы мне не препятствуйте, не держите лучше…

— Один думал или помогал кто? — жестко сказал Ламаш. — Ты подумал, от чего отрываешься, — от своей земли, слышишь — от сво-о-ей.

— Всюду они одинаковая, — отмахнулся Санька.

Владимир Кузьмич помедлил, как будто подчеркивая, что не следует отвечать на услышанное, потом с грустью покачал головой:

— Одинаковая, говоришь? Да, вроде бы одинаковая, земля и земля, какая в ней разница… А все ж таки никто не забывает той, где родился, к ней постоянно тянет. Ну, зацепишься на другом месте, тракторист ты хороший, работу всюду найдешь, не понравится — дальше покатишься, не свое все, не родное, легче оторваться. Видел перекати-поле? — Санька кивнул головой. — Вот так и тебя понесет по свету.

— Вам-то какая боль — не шпановать уйду.

— Думаешь, с места на место кантоваться лучше? По морям, по волнам, нынче — здесь, завтра — там. А? Как в старой песенке.

— Ну, и здесь не мед! — внезапно охрипнув, выговорил Прожогин. — Я работы не боюсь, Владимир Кузьмич, обидно смотреть, как нахрапистым с рук все сходит. Вы тоже за них не беретесь… И до вас так же было.

Ламаш медленно обвел взглядом парня. Вот она, горячка, нетерпимость молодости, ой как часто не хватает ее кой-кому постарше Саньки, да и ему, председателю, тоже.

— Вот это мужской разговор, Александр. Но пойми, криком да одной властью много не сделаешь. Ругань, злая, обидная, виноватого не исправит — ожесточит. Подумал ты об этом?

Они недолго помолчали.

— Ну как? — спросил Ламаш и положил на колено Прожогина ладонь..

— Владимир Кузьмич, — заговорил Санька виновато и приложил к груди кулаки. — Вы забудьте, что говорил, ей-богу, это осечка, сгоряча я… Думал, вы за бригадира.

— Не в том дело, Александр, — заговорил Ламаш в сосредоточенном раздумье. — Легко решаешь, с кондачка, по прихоти, понял? Надо к чему-то одному крепко-накрепко привязаться, всей душой прилипнуть, вот тогда сто раз подумаешь, бросать или не бросать. Есть у нас еще такие деятели: сегодня одним занят, завтра другим, не труд у него — работа и расстается с ней легко, без сожаления, если на новом месте выгоднее, В конечном же счете, ни к чему сердце не лежит, все трын-трава… Я не про тебя говорю, ты жить только начинаешь.

— Я понимаю…

— Понимать мало, Саша, душевно надо почувствовать, — сказал Владимир Кузьмич, сжимая колено Прожогина. — Вот ты насчет Ерпулева. Испорчен он, без вожжей ходить не может, видим это, однако и в нем малость хорошего заложено. Ерпулева из нашей Ольхи не вытянешь, корнями тут врос… Другого на его место поставить бы, да ваш брат капризен, чуть что, сейчас: уйду, уеду из села, без хлеба не останусь. А бригадиром быть не легко, Саша, власть какая бы ни была, как оселок для бритвы, настоящая сталь от нее острее.

Никогда еще председатель не говорил с Прожогиным так задушевно, словно Санька сделался его ровесником, и сейчас Владимир Кузьмич выкладывает ему свои скрытые от других мысли, волнения своей души. И молодой тракторист, изумившись, почувствовал гордость и почти растерянность от внезапного доверия.

Гриньша посапывал под тулупом, его не тревожили голоса, привык к шуму. Владимир Кузьмич покосился на его курчавые патлы, сказал с восхищением:

— А здоров спать Клинок, не шевельнулся ни разу. Хоть из пушки над ним пали.

— В любой час заснет, — подхватил Санька. — Мы и то поражаемся — как мертвый, еле дотолкаешь. Ночь спит, день спит, заспался совсем. Он уж то путает, что во сне видел и что на самом деле случилось, заговаривается даже…

— Ну, поехали, Саша, подкину тебя до села, — поднялся Ламаш и застегнул сырой плащ. — Пошли!

Когда вышли из будки, жеребец коротко заржал, стал перебирать ногами, — соскучился в одиночестве под разлапистой грушей, укрывшей от дождевого сеянца. Почувствовав свободу, он рванул легкие дрожки и широкой рысью вынес с опушки на дорогу, разбрасывая ошметки грязи.

— Хороший у вас конь, Владимир Кузьмич, — сказал Санька за спиной Ламаша. — Как пуля летит, вот бы наперегонки с машиной.

— Такой и нужен председателю, — засмеялся Владимир Кузьмич и повернулся к трактористу. — Слушай, Александр, как ты ухитрился выступить по радио? Я ломал голову, но так и не догадался. Что ты сделал?

— Пустяки, — Санька польщенно улыбнулся.

— А все-таки…

— Дело простое: достал громкоговоритель, приладил к сети, а на вход приемника подключил его динамик, вроде микрофона. Вот и весь фокус! Я приемниками с пацанов увлекаюсь…

— И все?

— Все, Владимир Кузьмич.

— Ловкач! Только ты, изобретатель, брось эти штучки. Смотри, в другой раз легко не отделаешься.

9

За низкорослым частым леском из дубняка и березок паслось сотни полторы колхозных бычков. Тут же, в пологом ложку, заросшем по скатам лещиной, расположилось их стойбище — легкая загородка из тонких лесин, навесы из соломенных матов, чтобы было где укрыться бычкам от полуденного зноя и непогоды. У спуска в ложок установили будку на колесах от тракторного плуга — летнее жилье трех пастухов.

Владимир Кузьмич заехал на стойбище посмотреть, как нагуливается молодняк, — давно обещал пастухам, да все не выкраивалось время. Застал одного Золочева, высокого жилистого старика, бессменного колхозного скотника. Ему далеко за шестьдесят, но выглядит еще крепко, бородка у него курчеватая, бурая, как медвежья шерсть, с едва заметной пробелью. Несмотря на жару, он в долгополом брезентовом плаще с капюшоном. Перед ним на клеверище паслось рыже-пестрое стадо полугодовалых бычков, головами в одну сторону. Увидев председателя, старик приподнял поношенную солдатскую фуражку с черным околышем.

— Здоров, Илья Дмитрич! — крикнул Ламаш, подгоняя жеребца к березкам на краю ложка, в их сквозную тень. — В гости приехал, принимай.

— Милости просим, — снова поклонился старик. — Давненько не заглядывали.

— Хорошее местечко выбрали, а! С каждым годом здесь все зеленее, — с одобрением говорил Владимир Кузьмич, оглядываясь вокруг. — Курорт, одним воздухом сыт будешь.

— Место завлекательное, — откликнулся Золочев.

— Один командуешь? — спросил Владимир Кузьмич, подходя к старику.

— Один. Нынче моя смена.

— Ну, как вы здесь?

— По обнакновению. Живем, как солдаты в лагере.

Почти плотной кучей паслись на клевере бычки, словно невидимая сеть сдерживала их на клетке выпаса, препятствуя разойтись по всему полю. По небу медленно текли облака. Тени их перекатывались с леска на стадо, и, когда уплывали дальше, шерсть на бычках начинала искриться и глянцеветь. Черно-белый, с короткими, толстыми, особенно округлыми в коленях ногами бычок и рыженький отделились от стада и паслись вместе, с краю поля, ближе к пастуху.

— А компактно держатся, — сказал Ламаш. — Будто одной веревочкой связали.

— К тому приучены, — коротко отозвался пастух.

— Смотри, и они по-разному растут, — показал Владимир Кузьмич на отделившихя бычков. — Пестрый-то много крупнее рыженького.

— А-а, приметил, — проговорил старик с внезапной ласковой усмешкой. — Пестрый, почитай, на месяц моложе, а здоровше, мослы у него, значит, ядреней. Таких-то у нас тридцать одна штука. Он искусственник… — и вдруг попросил: — Папироски не найдется, обнищал я табачком.

Закурив, они сели рядком на траву. Владимир Кузьмич снял фуражку, подставил под ветерок потную голову.

— Вот и ты враз приметил, что бычки несходны, — заговорил старик, осторожно удерживая папиросу коричневыми искривленными пальцами. — Пестрый, по-нашему Самохвал, от Зозули. Куда уж неказиста коровка, а приплод хорош. Замечаю я, Владимир Кузьмич, от наших быков толку мало, искусственники породнее свойских, второй год слежу. Они и костяком покрепче, и мясо быстрее набирают. Выгодные они…

— А ведь и ты, Илья Дмитрич, прежде сомневался, — заметил Ламаш.

Пастух негромко засмеялся.

— Ишь ты, припомнил!.. Что ж, такое дело — правда. Да и то сказать: по новине всё блажится, будто не так. Перед войной были у нас быки, глядеть на них страшно, чисто звери какие, пастухи и те их остерегались. А тут заране ничего не скажешь, химия какая-то…

— Давно пора с наукой крепко подружиться, Илья Дмитрич.

— Оно-то так, наука до всего достигла. — Старик переложил на другое место длинный пастушеский посох. — Мы тут меж собой уже гутарили. Как бы получше взяться за дело, глядишь, годочка через три-четыре и обновили бы стадо. Вот был я недавно в совхозе, свойственник мой там в пастухах, ну, скажу, загляделся на ихних коровок, — здоровенные, сытые, у каждой вымя, как цистерна какая. Поболе пуда иные дают. Вот нам бы такое стадо, Владимир Кузьмич.

— Всего сразу не достигнешь, сил маловато, — сказал Ламаш. — Однако кое-что сделали, сам видишь. Да не все и от нас зависит.

Старик помолчал немного, словно вдумываясь в услышанное, потом заговорил неторопливо:

— Стою давеча тут, посматриваю кругом и припоминаю. Места знакомые, мальцом облазил их вдоль и поперек. Вон за теми кустами дедовская полоска была, сплошь песок, ржицу, бывало, посеем, так и заяц в ней не схоронится: с краю в край насквозь проглядывается. Бедовали ужасть как, отца на германской убили, осталось нас семеро душ, мал мала меньше, а работников — дед да мать, и я за работника, а было мне лет шашнадцать. Иной раз корки хлеба и той в избе не сыщешь, а дед на все имел свою поговорку: «Бог даст день, бог даст и пищу». Так и помер в гражданскую с той верой.

— Нам поговорка эта не подходит.

— Многое нам не подходит из прежнего, это верно, — согласился Илья Дмитрич. — Мы понимаем, никто не даст, самим обо всем радеть надо, а дел-то у нас еще у-у-у…

— Что же прежде мало сделали? — несколько уязвленно сказал Владимир Кузьмич. — Сколько председателей у вас перебывало, а ни стада доброго нет, ни построек. А теперь все сразу требуете.

— Как же иначе, Владимир Кузьмич, — живо откликнулся старик. — Оно всегда так бывает, кто хорошо везет, на того и надежда. — Приподнявшись, он ладонью прикрыл глаза от яркого света. — Какое-тось начальство господь несет, видно, за вами.

По лесной увалистой дороге, близко к склону ложка, за чащей кустов, медленно пробиралась «Волга». Приглядевшись, Владимир Кузьмич узнал машину секретаря райкома и подумал, что Протасов так и не уехал в Сочи. Но, когда машина выехала из кустов и остановилась, из нее вышел Завьялов. На нем был просторный, ослепительно белый легкий пиджачок и какого-то странного, голубоватого цвета брюки. Обходя кусты, Завьялов степенно приблизился к сидевшему на траве Ламашу и, сняв шляпу из нежной желтоватой соломки, вытер платочком бугристый, залысевший спереди череп.

— У-уф, насилу сыскал тебя, — сказал он, ровненько, по разглаженному, складывая платочек. — Часа три колесил по колхозу, случайно сюда завернул. Что ты от людей прячешься, Владимир Кузьмич?

— Кому нужен, знают, где я, — поднялся Ламаш.

— Это не резон. Ты нужен мне, а еле нашел.

Никого не мог встретить Владимир Кузьмич с таким нерасположением, прикрытым, однако, вниманием, как Завьялова. Весь его самонадеянный облик, начало разговора, похожее на выговор, наконец, само неожиданное появление в этом глухом и далеком от дорог месте не предвещало ничего доброго. Ламаш так и воспринял это и насторожился.

— А уголок весьма приятственный, если бы еще речка, совсем было бы недурно, — говорил Завьялов, оглядывая себя, нет ли на нем какой соринки. — Хотя мы проезжали мимо какого-то озерца.

— Это ставок, — подал голос Илья Дмитрич. — Оттуда только скотина пьет.

Завьялов прищурился на него, словно лишь сейчас заметил пастуха. Золочев засуетился, поднял свой посох и зашмурыгал к стаду рыжими растоптанными сапогами, внезапно обнаружив там какой-то непорядок.

— У меня к тебе доверительный разговор, Владимир Кузьмич, — сказал Завьялов. — Может, пройдемся немного?

«Что это могло означать?» — опасливо подумал Ламаш.

Они пошли вдоль кустарника по едва приметной в траве запущенной дороге. В конце концов, ничего удивительного не было в том, что Завьялов искал его и заехал сюда. Теперь, когда он остался за Георгия Даниловича, на него легли все заботы, и обязанности первого секретаря, и машина Протасова, естественно, передана ему. Однако в присутствии Завьялова Владимир Кузьмич всегда испытывал какое-то непонятное беспокойство, как будто от того исходили раздражающие токи и давали почуять начало если не враждебности, то несогласия. Казалось, Завьялов неприятен ему лишь манерой держать себя, — он имел привычку рассеянно, с несколько холодным любопытством поглядывать вокруг себя как бы сверху вниз, и, по-видимому, не было случая, чтобы хотя на секунду засомневался в том, что делает не то, что нужно делать, как если бы на все случаи у него заготовлен образец, который совпадает с какими-то установлениями. Он определенно принадлежал к числу неприятных Ламашу людей.

— Спихнул на меня Георгий Данилыч все дела и укатил, — говорил Завьялов, растирая листочки полынка и обнюхивая пальцы. — Я не против, ему пора отдохнуть, заработался старик, боюсь одного, как бы свой участок не запустить. Ты знаешь, у нас разделение, — он за сельское хозяйство в ответе, я — за пропаганду.

— Летом хоть отдохни от лекций, — усмешливо сказал Ламаш.

— Вот-вот, и ты туда же, недооцениваешь, пропаганда, мол, пустая говорильня.

— Не берусь судить, — пожал плечами Владимир Кузьмич. — Но знаешь, заметил я, как год хорошо кончается, говорят: помогла правильно организованная политическая работа, а плохой год — ну, виновата погода.

— Куда хватил! — удивился Завьялов. — У тебя всегда какие-то нелепые мысли.

— Я недоразвитый.

— Ну, ладно, давай не ссориться, нам делить нечего, — успокаивающе произнес Завьялов. — Хочу поговорить по такому вопросу: у нас сейчас создались благоприятные условия, и мы можем отличиться, всех в области обскакать, а значит, и знамя у нас. В этом квартале район перевыполняет поставки мяса, еще бы с десяток процентов — и мы недосягаемы. Понимаешь, какой это подарок Протасову, когда он вернется!

«Эге, вот тут-то и заиграла твоя струнка», — подумал Владимир Кузьмич и, уравновесив свои чувства, неопределенно отозвался:

— Расчет верный…

— Вот видишь! — поднял палец Завьялов. — Это моя идея. Я говорил со многими председателями, и все поддерживают. Как пить дать, выйдем на первое место в области.

— Ну что ж, желаю успеха.

— Только и всего? — удивленно сказал Завьялов. — Вот чудак! Ты, надеюсь, не откажешься сдать голов пятьдесят?

— Мы уже сдали сверх плана, — уклончиво ответил Владимир Кузьмич.

— Так что ж с того, даже к лучшему, — подхватил Завьялов. — Государству же сдаешь, не черт те кому. Ведь и ты можешь вытянуть на районное первенство, наше знамя тогда за тобой.

— Да мне и сдавать нечего.

— Только не прибедняйся, Владимир Кузьмич, — с укором воскликнул Завьялов и кивнул головой в сторону пасущихся бычков. — Из такого стада и не наберешь полсотни голов.

Они как раз проходили мимо гурта. Тот пестрый, ладный бычок, которым Ламаш любовался полчаса назад, поднял голову и, растопырив шелковистые уши, смотрел на них задумчивыми синеватыми глазами, медленно двигая ртом из стороны в стороны. Ярко-зеленая слюна окрасила его мясистые добрые губы.

— Вот видишь, какой бычок, вполне готов, — показал на него Завьялов. — У тебя, вижу, немало таких.

Холодным взглядом, точно уличая, он окинул Ламаша. И Владимир Кузьмич внезапно вспомнил, с каким любованием смотрел на пестрого бычка Илья Дмитриевич, с какими грубовато воркующими нотками в голосе говорил о нем, и покачал головой:

— Не-ет, рано сдавать, малы, пусть еще погуляют.

— Сосед твой, Климов, почти телят отправляет, слова против не сказал. Честь района ему дорога.

— Напрасно на него ссылаешься, у него свой расчет, у меня свой, а колхозников смешить не хочу, — со злым упрямством сказал Владимир Кузьмич. — Да и ради чего пороть горячку!

Завьялов остановился, с беглым оттенком растерянности покосился на Ламаша. На рыхлые, обвисшие щеки набежала легкая краска, он насупился, видимо, призывая нервы к порядку. Потом заговорил строго:

— Погляжу, на бюро чистую правду сказали о тебе. Как-то не верится, что ты был партийным работником, Ламаш, да еще заворгом, против любого мероприятия райкома бунтуешь. Неумно ведешь себя, учти, по-дружески предупреждаю. Мелочь — бычки, но и тут свои интересы выше государственных поставил, только так могу понять твой отказ. Ты один такой нашелся, все председатели навстречу идут, только ты против. Ну что ж, обойдемся, упрашивать не стану… Насильно мил не будешь. Пока прощай, я поехал. — Он повернулся к машине.

— Нет, погоди. — Владимир Кузьмич удержал его за руку. — Не торопись, мы еще не договорили… Ты это красиво насчет государственных интересов, а может, они твои, а? Может, ты для красивого словца про государство? Мы с тобой глаз на глаз, никто нас не слышит, поле кругом, давай-ка начистоту, на откровенность: Протасова хочешь обставить. Пока старик на отдыхе, район в гору выскочит. Как же, молодой руководитель, талантливый организатор!.. Я удивляюсь, как Борис Сергеич на твою приманку клюнул, ведь он мужик догадливый…

— Ну, знаешь, товарищ Ламаш! — воскликнул Завьялов, сдвинув брови и дергая губами. — За такие слова перед бюро отвечать придется…

Владимир Кузьмич предостерегающе помахал ладонью:

— Не пугай! — С мстительной радостью увидел он, как исказилось лицо Завьялова. — Нужно будет, отвечу. Не прошел твой номер, а!.. Сорвался!

— Ну, это тебе вспомнится! — отсекая слова, сказал Завьялов.

Он выпрямился, расправил плечи, и, круто повернувшись походкой глубоко оскорбленного человека, стараясь сохранить свою обычную картинную внешность, пошел к машине, — толстенький, с малиново лоснящейся шеей, обиженно вздрагивая на ходу округлыми икрами в тесных брюках.

— Давай, давай! — с злорадным восхищением крикнул Владимир Кузьмич. — Ишь, Наполеон районный… Какой гад! — сказал он, когда машина с Завьяловым скрылась за деревьями. — Деятель!

Илья Дмитрич стоял среди бычков, опираясь на свой посох, в позе библейского пастыря и смотрел туда, где только что кустами пробиралась «Волга». Владимиру Кузьмичу потребовалось усилие воли, чтобы возвратить себя к тому, что находилось перед его взором. Он почувствовал, как весь наполняется тоскливой злобой и гадливостью, и тише, про себя произнес: «Прохвост!»

10

Чего угодно ждал для себя Ерпулев, одно не приходило ему на ум: освобождение от бригадирства. И с этим можно было смириться, если бы его оставили трактористом, а то назначили помощником и, словно в насмешку, определили под начало молодого механизатора да еще комбайнера Федора Литвинова. Предложил такую перестановку в бригаде сам председатель. Вгорячах Андрей Абрамович решил перебраться в совхоз, но Нюшка запротестовала, какая нужда гонит его на другой конец района, и в Рябой Ольхе будет неплохо, пусть лишь умерит свою страсть к вину. Выплакала, скрепя сердце согласился.

Только один человек посочувствовал Ерпулеву: его сосед, бухгалтер Никодим Павлович. Сойдясь у плетня на границе их дворов, они постояли, покурили. Соседи были дружны, и Ерпулев не раз советовался со стариком, ценя его житейский опыт и знание людей.

— Так-то, дядя Никодим, — сказал Андрей Абрамович. — Ерпулев с утра до ночи в ноле, бывает и не жравши весь день — не видно. А чуть преступил, сразу нехорош сделался. Вот оно как оборачивается.

— Гонение на человеков соответственно времени, — непонятно ответил Никодим Павлович. — Ты с председателем душевно поговори, он и сам не без греха…

— Нам его дела недоступны.

Никодим Павлович перевесился через плетень и сказал вполголоса:

— Не скажи! А предумышленное исправление сводки? Знаешь, как теперь терзают за это?

— Чего? — не понял Андрей Абрамович. — Какой сводки? Не пойму тебя, дядя Никодим.

— Собственной рукой поправку произвел, — пристально заглядывая в глаза Ерпулеву, продолжал бухгалтер. — Я ему представил сводку на подпись, а он карандашиком — чик, и на тридцать гектаров больше указал, понял? Свеклы той не сеяли, а в сводочке она фигурирует. Только — молчок! Дознается кто, шуму не оберешься, полагаю, кроме никому не известно.

Ерпулев мимо ушей пропустил слова бухгалтера, мало ли сводок шлют из колхоза в район, сам видел однажды: чуть поменьше скатерти бумажный лист и весь густо засеян цифрами, не каждый разберется в их пестроте. Но потом, вспоминая вкрадчивый шепоток соседа, Андрей Абрамович задумался: Никодим ушлый мужик, ни одно слово у него зря не выскочит, все молвится с дальним прицелом. И тут на него нашло просветление: довести до кого следует услышанное от Никодима, и председателю не миновать взбучки, а перед чужой виной своя утешительно уменьшалась.

Может быть, Ерпулев, насладясь про себя сластью возможной мести, и успокоился бы, но случай свел его с Завьяловым. Как-то рано утром он приехал в районный городок и по просьбе Анастасии Петровны занес в райком пакет. Бродя по коридору в поисках помощника секретаря, Андрей Абрамович наткнулся на Завьялова. Тот остановил Ерпулева, расспросил, кого ищет, откуда, и завел в кабинет Протасова, в котором обосновался после отъезда Георгия Даниловича.

— Ну, что у вас нового? — участливо спрашивал Завьялов, усаживаясь в кресло. — Как виды на урожай?

Андрею Абрамовичу не приходилось бывать в таком просторном и показавшемся ему роскошным кабинете, где все блистало чистотой, не дай боже прислониться к чему-либо замызганной, видавшей виды робой. Он присел на край стула, положил на колени заатласенную до блеска кепку.

— Вроде бы ничего, после дождя все оправилось. В рост хлеба пошли.

— Да-а, выручают нас дожди… Ну, а как там Владимир Кузьмич?

Что-то испытующее почуялось в благоприятно-добродушном тоне Завьялова, и Андрей Абрамович настороженно поднял на него глаза. С какой-то прицельной яркостью в остром взоре Завьялов смотрел на бывшего бригадира, чуть красноватые веки напряженно расширены, казалось, взмахни внезапно рукой перед глазами — не моргнут, не вздрогнут. Ерпулев вдруг понял, что встретит здесь отзывчивость, и сразу приободрился, принимая привычный ему облик простака.

— Да что вам сказать… живет… работает.

— И довольны им?

— Кто доволен, а кто… на всех, само собой, не угодишь, — отвечал Андрей Абрамович, давая понять, что может рассказать многое, да не решается.

— Ну, ну, — приободрил его Завьялов. — Несправедлив, что ли? Прижимист?

— Есть и это, — поерзал на стуле Андрей Абрамович. — Иной раз бывает, но опять-таки…

— Да ты не стесняйся, — наставительно сказал Завьялов. — Мы все должны знать, чтобы вовремя поправить. Ламаш хороший руководитель, опытный, но и он может ошибаться. Ведь так? Правильно я говорю?

— Само собой, кто не ошибается, — смелее заговорил Ерпулев. — Взять хотя бы меня. Намедни был у моей дочки праздник, рождение отмечали. Ну, как тут не выпить, сами посудите! — Он метнул зоркий взгляд на своего собеседника. — А Владимир Кузьмич не разобрался и отстранил от работы. Шесть лет отбыл бригадиром — и ничего, все довольны были, а тут такая штука…

— Нехорошо получилось.

— Куда как нехорошо! Да я не в обиде на Владимира Кузьмича, раз виноват, наказывай. Только и со мной поступили неладно, не по-людски. По радио так облаяли, стыдно повторять. Баба моя и досе на улицу не показывается. Прямо-таки зарезал. Я вкладывал душу и буду вкладывать на все сто процентов, а меня на позор. Разве к тому нас направляли?

— Кто критиковал? Владимир Кузьмич?

— Да нет, не он. Есть у нас тракторист, Прожогин Санька, хулиган первой марки, в милиции за хулиганство сидел. Он-то и облаял меня.

— В этом деле мы разберемся, оскорблять людей нельзя, это не наша политика. Правильно? — сочувственно отозвался Завьялов. — Как же так поступил ваш председатель?

Андрей Абрамович все больше проникался тем чувством, которое говорило, что ему встретился нужный человек и все сказанное в этой доверительной беседе будет понято и не останется без ответа. С пристально-трезвой отчетливостью он внезапно вспомнил свой разговор с Никодимом Павловичем и рассказал, что услышал в тот вечер от колхозного бухгалтера. Завьялов неподвижно смотрел на него. Белесые бровки его вздернулись, отчего на детски-округлый лоб наплыли толстые морщины, верхняя губа приподнялась, он, казалось, впитывал в себя ненасытно все, что сбивчиво говорил Андрей Абрамович. Установившееся в разговоре доверие доставляло и ему приятность не меньшую, чем Ерпулеву, а может быть, и бо́льшую.

— У тебя все или еще что? — несколько властно спросил Завьялов замолчавшего Андрея Абрамовича.

Ерпулев приподнял плечи в знак того, что выложил все, чем располагал, и понимает, как все это неприятно, однако ничего не поделаешь: правду не прикроешь.

— Ну, езжай подобру-поздорову, — сказал Завьялов. — Я про тебя не забуду.

Едва за ним закрылась дверь, Завьялов ударил ладонями по столу и неслышно засмеялся.

— Ну и дурак! — проговорил он тихо.

Ладони так и остались на столе, на зеркальном стекле, под которым лежали разные бумажки, а он, откинувшись на спинку кресла с вытянутыми руками, смотрел перед собой слегка сощуренным взором. Вот теперь он держал Ламаш а в руках; захочет, и тот вылетит из колхоза с клеймом очковтирателя, попробуй-ка вернуть прежнее положение. И ничего-то Ламаш не подозревает, ни о чем не догадывается, грянет над ним гром с ясного неба. Ну что ж, сам во всем виноват.

Завьялов поднялся и подошел к окну. По небольшой площади с клумбой посреди, на которую взгромоздили белую каменную чашу, неторопливо брели люди. У дверей кинотеатра терпеливая кучка ребятишек ожидала открытия кассы. Почти под самыми окнами райкома прошли две старушки в одинаковых кофтах, в длинных широких юбках, они только тем и различались, что одна несла в руке пучок бумажных цветов, ярких и диковинных, каких, наверное, и на свете нет. Легкая дымка пыльцы затягивала все здания на площади. Завьялов смотрел без всякого интереса, рассеянно, почти не замечал, что происходит перед ним. Он восстанавливал в себе равновесие духа, так необходимое ему, чтобы с отчетливой ясностью представить себе, что нужно сделать.

Ламаш простоват и недальновиден, подозревая его в желании спихнуть Протасова с секретарского места. Георгий Данилович человек в области авторитетный, он дружит со вторым секретарем обкома партии, — вместе были в одном партизанском отряде, и надо не иметь головы на плечах или закоснеть в заблуждениях, чтобы подкапываться под него. Он и секунды не помышлял об этом, всегда стремился лишь опереться на Протасова, обрести его поддержку. В области немало районов, пусть с менее благоустроенными центрами, где он сможет развернуться, показать себя, стать на виду у всех, без всяких подвохов. Он чувствовал в себе достаточно силы, способной к победе над любой волей, вставшей на дороге…

Завьялов вернулся к столу, по телефону велел вызвать председателя райисполкома. Услышав в трубке ее голос, попросил срочно, отложив все дела, прийти к нему, и в ожидании Гуляевой разложил на столе папки с бумагами.

Она пришла быстрее, чем можно было ожидать.

— Что случилось? — спросила Гуляева, появляясь в дверях кабинета. — У меня совещание, я попросила всех прерваться и — сюда. Что-то очень срочное? Да?

Медленно, как птица, мигнув веками, сказал:

— Неприятная новость, Галина Порфирьевна. Мы все-таки были правы тогда, помните, на бюро. Ламаш, оказывается, обманул, свеклу так и не посеял.

— Не может быть! — удивилась она. — А как же сводка? Я не могу представить…

— Факт установлен. — Он пожал плечами, словно поражаясь ее недоверию. — Сводка-то липовая.

Оба пристально посмотрели глаза в глаза, как будто силясь вникнуть в значимость того, что произошло.

— Да-а, — произнесла Гуляева после долгого молчания. — Думаю, скверное дело! Как он решился! Не туда попер конь бороздной…

— То-то и оно, хуже не придумаешь, — тотчас же отозвался Завьялов. — И это после бюро, а!

— Я уже забыла, когда были приписки, вот тебе на! Проморгали мы где-то, недосмотрели… Ведь он еще и опериться не успел как председатель.

— А вы не подумали, что будет, если узнают там? — Он поднял палец, показывая на потолок. — В первую голову нам с вами влетит, сигналы, скажут, и раньше были, а вы что же… Вы-то куда смотрели…

— Что же вы предлагаете?

— Надо снимать его, Галина Порфирьевна, — проговорил Завьялов, снизив голос. — Либерализма нам не простят, строгач уже имеет, куда же дальше!

— А не поспешим, может, дождемся Протасова? Он Ламаша уважает, надеется на него.

— Что вы, в самом деле, Галина Порфирьевна! — удивленно поднял брови Завьялов. — Волынку нам никто не простит, и Георгий Данилович тоже, ведь он, помните, сам внес тогда предложение за строгач.

— А кого на место председателя? Новый человек не скоро в курс войдет.

— Я уже подумал, — непоколебимо заговорил он. — Лучшей кандидатуры, как Беломестная, нет. Она из Рябой Ольхи, сразу войдет в курс дела, там ей все знакомо, а самое главное, будет у нас женщина председатель. Георгий Данилыч как-то говорил мне, что мы отстаем от других районов, женщин не выдвигаем на руководящие посты. Вот вам и одна на первый случай!

— Ну что ж, я согласна, — немного подумав, сказала Галина Порфирьевна. — Кандидатура удачная, ничего не скажешь… Анастасию Петровну я давно знаю.

— Вот и хорошо, мы до всего договорились; — облегченно выговорил Завьялов, поднимаясь. — Вся эта история и меня поразила. Не ожидал такой оказии!

— Ах, Ламаш, Ламаш, — поднялась и Гуляева. — Знала, что строптивый человек, но такого, честное слово, не ожидала… Что ему вздумалось? Напролом пошел!

— Заносчив без меры, — развел руками Завьялов.

После ухода Гуляевой он вызвал Башлыкова и продиктовал ему текст двух телефонограмм в колхоз «Заря мира». Ламашу предлагалось в ближайшие дни созвать общее собрание колхозников с докладом об итогах сева и готовности к уборке урожая. Второй телефонограммой Анастасия Петровна вызывалась в райком партии.

11

Спозаранок — сизая наволочь тумана еще укрывала ближнюю к реке луговую часть Рябой Ольхи — к колхозной конторе одна за другой подкатили «Волга» и «Победа»: приехали Завьялов и Гуляева. Собрание назначено на полдень, но Галина Порфирьевна вздумала вначале объехать поля, посмотреть, что и как, и настояла на раннем выезде. С ней приехал и начальник-районного управления сельского хозяйства Помогайбо — мужчина пожилых лет, с широким мясистым лицом. Все в нем лениво-расплывчато, округло, с массивных плеч свисает мятый пиджак с оттянутыми карманами, на коленях пузырями вздулись брючины.

Помогайбо первым поднялся в контору и зашел в кабинетик Ламаша, где сразу же не стало места для других.

— Ты что выкаблучиваешь, Ламаш? — загудел он, усаживаясь на скрипнувший под ним стул. — Весь наш муравейник растревожил, хор-рош. Ухи натрепать бы тебе… А захудал ты, весь жирок с костей согнал, ей-бо, тощий, как жердина, так опаршивел.

— Дела, Платон Яковлевич, — отозвался Владимир Кузьмич. — Некогда жирок набирать.

— Де-е-ла-а! У кого их нет? У меня не менее твоего, а вишь ты, не худею. — Он подпер ладонями свой объемистый живот и слегка встряхнул им.

Тяжкой глыбой сидел Помогайбо, широко расставив толстенные ноги, и, казалось, не было силы, которая могла бы сдвинуть его с места. Галина Порфирьевна и Завьялов не решались протискиваться мимо него в кабинет и остались в большой комнате, где сидели бухгалтер и счетоводы. Озираясь по сторонам, словно случайный гость, Завьялов ходил по конторе, руки за спиной, без любопытства разглядывал плакаты и старую стенновку. Из-за Гуляевой пришлось приехать раньше, чем предполагал, хотя в спешке не было нужды. Он привык появляться на подобных собраниях в самый последний момент, когда уже ждут начала, нетерпеливо поглядывая на места еще пустого президиума, и своим точным появлением как бы подчеркивал, что его рабочее место не терпит пустоты. Да и какая надобность что-то еще проверять, разбираться в мотивах и обстоятельствах, и так все ясно, дело лишь за тем, чтобы решительно поставить точку. Уступая Галине Порфирьевне, он снисходил к ее женской неуверенности и желанию смягчить суровость меры. Однако были для недовольства и другие причины. Накануне он беседовал с Беломестной, и та неожиданно и грубо отказалась принять пост председателя. «Нахватались духа Ламаша, с райкомом перестали считаться», — с раздражением сказал Завьялов и предложил ей провести собрание коммунистов колхоза. Решил сам присутствовать на нем, да не довелось. Внезапно приехала свояченица, уговорила всей семьей отправиться в лес за грибами. В колхоз он послал инструктора, строго-настрого обязав провести линию райкома, но тот ничего утешительного не добился — коммунисты нечетко выразили свое отношение к проступку Ламаша. Теперь самому надо выправлять, что прошляпил инструктор.

Гуляева попросила вызвать агронома, и Ламаш послал за Варварой Власьевной. Как ни бодрил он себя в эти дни, а ложился спать и просыпался с неотвязной глухой тревогой. Внутренний голос точно подсказывал ему: не нужно было идти напролом, все равно ничего не доказал, вот и получай, что заслужил.

— Отвлекать не буду, — сказала Гуляева. — Агроном покажет поля, а вы занимайтесь своими делами.

— Я тоже не останусь, поеду с тобой, — отозвался Помогайбо. — Духота тут, как в парной.

Они вскоре уехали, и Завьялов перебрался в кабинет председателя. По-хозяйски расположась за столом Ламаша, он брезгливо осмотрел заляпанную чернилами мятую скатерку, потрогал поручни кресла с лопнувшей клеенкой и вылезшим в дыру мочалом, словно остерегался испачкать свой легкий светло-серый костюм, затем с каким-то затаенным торжеством поглядел на Владимира Кузьмича плоскими, как у птицы, глазами. Молчание длилось так долго, что начало угнетать обоих.

— Скажи по правде, Владимир Кузьмич, меня во всем, конечно, винишь? — заговорил Завьялов. — Подкусил, мол, а? Подкапываюсь под тебя, так, что ли?

Ламаш быстро вскинул голову.

— Поверь, против тебя ничего не имею, не знаю, почему ты косишься на меня, — продолжал Завьялов. — Делить нам вроде нечего. А тут — пеняй на себя.

— К чему ты это говоришь?

— Признайся, обманул бюро райкома? — с плохо скрытой злорадной усмешкой спросил Завьялов.

— Формально — обманул, а дальше что?

— Что значит — формально! — изумленно воскликнул Завьялов. — Ты по существу говори. Обманул?

— Если так ставишь вопрос — обманул. Я готов понести наказание, но жаль — нет Протасова, он разобрался бы. Ты дальше формы ничего не видишь, уперся в одно, как, знаешь… а впрочем, что говорить…

— Ну-ну, только потише, нас люди слышат, — негромко сказал Завьялов.

— А чего ты боишься! Думаешь, они сами не разберутся, нашей подсказки ждут?

Все эти дни Владимир Кузьмич провел в тягостном раздумье. Что толку в его ясном хозяйственном расчете! От кого ждешь справедливой оценки? От Завьялова? В его глазах (да и Гуляевой тож) ты нарушитель каких-то там указаний и распоряжений, — воспротивился вышестоящей воле, попытался поплыть поперек течения. Да, говорят, против ветра не плюют? Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет. Черт возьми! Сколько таких мнимо глубоких истин, ходячих фраз, за которыми прячутся, словно за колючей проволокой, чтобы оправдать равнодушие или бессилие, а изрекают их со значительным видом. Даже друг Настя обратилась к ним, когда привезла весть о готовящейся расправе. «Не послушался, настоял на своем, и меня, дуру, уговорил. Лучше бы посеяли те тридцать гектаров, хотя и а убыток, зато на душе спокойно», — сказала она. Виноват, конечно, но виноват, что искал окольный путь, понадеялся на «заячьи скидки». Нет, далеко тебе до Климова, заряда не хватает! Не так начал, Владимир Кузьмич, сам подставил шею: руби. И что удивительно, такие, как Завьялов, точно в сговоре, у них один курс, только о своем благополучии, о парадном фасаде озабочены эти крикуны и не запнутся в своем усердии. А как взяться за них? С какой стороны подойти? Нельзя же терпеть, чтобы они давили и давили безнаказанно…

И словно в ответ на свои мысли Владимир Кузьмич слышит наставительный голос Завьялова:

— Чудак ты, Ламаш, честное слово. Виноват кругом, а безвинной девочкой прикидываешься. Другой на твоем месте признал бы свою ошибку, и дело с концом… Напрасно упорствуешь, по-дружески говорю.

Завьялову думается, насквозь видит Ламаша: заварил кашу, теперь не знает, как расхлебать ее. Склонил бы голову, признал вину, можно было и посочувствовать, у кого не бывает промашки. Однако Ламаш упрямствует, гордость не позволяет признать свою вину. Беда с такими скороспелыми вожаками.

— Тебя предупреждали, а ты ноль внимания. И напрасно Георгия Данилыча вспомнил, не он ли первый был за строгача? — назидательно произнес Завьялов.

— Ладно, что было, то прошло, — сказал Владимир Кузьмич. — Скажи, неужели ты думаешь, что способен долго держать инициативу в уезде? Так-таки и надеешься постоянно руководить с вышечки?

— С какой вышечки? — обрадованно подхватил Завьялов. — Партийное руководство — это вышечка? Договорился! Ты отчета не даешь себе, Ламаш, сплошная у тебя демагогия. Партия всегда руководила и будет руководить всей нашей жизнью, пора понять… А ты — вышечка!

— Извини, но за партию тебя не считаю. Ты говори от себя, партию не пристегивай, не выйдет.

— Вот что, Ламаш, — точно изнемогая от бесплодных усилий, проговорил Завьялов. — Вижу, не хочешь признаться в своих заблуждениях, дело твое…

Обоим было ясно, что несогласие между ними может привести к еще большему раздору, если не к ссоре, но и Завьялов, и Ламаш, внутренне ощетинясь, не могли удержать свой запал.

— Одного не понять тебе, — с жесткой нотой в голосе сказал Владимир Кузьмич. — Не дорос ты до партийного руководителя, не по плечу занял пост. Мы и полчаса не говорим, а сколько раз ты угрожал мне. Ну, снимете меня, а правота моя все равно останется, никуда от нее не скроешься. Думаешь, мне председательского поста жаль? За должность держусь? Нет, Завьялов, тебе не понять, — я за дело болею, только-только разбег начали, и сойти, сейчас с дорожки обидно. И наши коммунисты так считают…

— Не без твоего влияния, — убежденно ответил Завьялов. — Ты и коммунистов против райкома настраиваешь.

— Вот и загнул! Я, кстати, с собрания ушел, чтобы не мешать людям.

— Это не имеет значения, сторонники твои остались. Они за тебя горло драли.

— Опять ты со своей вышечки! Не мои сторонники, а дела, понимаешь, дела, которое мы начали. От него ты меня не отстранишь. Да это от тебя и не зависит… Потребуется — агрономом останусь.

— Еще посмотрим, от кого зависит, — обиженно сказал Завьялов.

Владимир Кузьмич отвернулся к окну, лицо его острее очертилось, резкие складки легли по углам рта. Вдруг на губах Ламаша мелькнула невеселая улыбка.

— Не то обидно, что меня отстраняют от дела, — сказал он, — а то, что сделаешь это ты. Наверное, за геройство сочтешь, как же — проявил принципиальность, расправился с непокорным председателем. Командовать ты горазд, но не думаю, чтобы долго продержался, корешки-то у тебя все наружу, ты, как повитель, обовьешь живое дело и душишь.

Будто не слыша его слов, Завьялов проговорил:

— Твоя судьба в наших руках, Ламаш, не забывайся. Ершиться нечего, за все ответишь полной мерой.

— Ну что ж, воюй, пока твой час, — поднялся Владимир Кузьмич.

— Не беспокойся, рука не дрогнет, — вызывающе бросил Завьялов.

12

Собрание наметили провести в полдень возле клуба, на площадке, за штакетной загородкой, где по вечерам молодежь сходилась на танцы. Вынесли стол, накрыли красной скатеркой, установили трибунку, расставили стулья для президиума, а чуть подальше, на «пятачке», убитом ногами танцоров до гранитной твердости, поставили скамьи. Пространства на площадке много, хоть ярмарку открывай, а кому недостанет места на скамьях, может расположиться в узорчатой светотени под акациями, а то и просто на земле.

Пора открывать собрание, почти все в сборе, но Гуляева и Помогайбо где-то запропастились. Завьялов стоял отчужденно, без следа своей уверенной манеры, и вид у него был такой, словно его выставили напоказ, торчать на глазах у всех, вроде экспоната на выставке. Он предложил начинать, — опоздавшие подъедут…

Владимир Кузьмич вышел к трибунке, развернул школьную тетрадь, разложил какие-то листки. Выглядел председатель привычно, буднично, по-домашнему. Он не надел праздничного костюма, как ни уговаривала Нина, незачем, не в торжествах участвовать. В полинялом до рыжизны черном пиджаке, в рубахе с незастегнутым воротом, он ничем не отличался от многих мужчин, пришедших на собрание прямо с работы. Не отрываясь от тетради, ровным, тусклым голосом Ламаш рассказывал о прошедшей весне, и сотни глаз с взыскательной пристальностью следили за ним. Что-то новое рождалось в традициях, — никогда еще не назначались собрания в такое время, междупарье, да и по Рябой Ольхе уже прошел слушок, что председателя снимают за какую-то провинность. Как, какими путями доходит до ушей и становится стоустой молвой то, что рождено в тиши, за дверьми кабинетов, с глазу на глаз, решительно необъяснимо. В Рябой Ольхе разделились мнения. Сторонники незыблемости и порядка недоумевали; все кажется, шло хорошо, в лад, устраивалось к общей пользе, и вдруг меняют председателя. Те, кто во всякой перемене обретали надежду выгадать что-то для себя и вообще любители перемен, раздували слухи. Сплоченные в тесную кучку, они шумели больше всех и создавали впечатление большинства, к тому же их рвение подкреплялось житейским доводом: снимают, значит, что-то нечисто, нет дыма без огня. Ламаш знал об этих группках и толках и думал, что крикуны и на этот раз возьмут перевес, — проголосуют снять — и все; в подоплеку, в обстоятельства никто вникать не будет.

Однако сухой, сплошь из цифр доклад председателя слушали как занимательный рассказ, хотя цифры и примеры, которых он касался, сами по себе мало привлекали слушателей, — они знали о них, дело-то свое, кровное, до всех касаемо, да и опыт подсказывал им: весна лишь предшественница осени-запасухи, что еще та покажет, а надеждами амбары не загрузишь. А кое-кто слушал, как слушают запев хоровой песни, — кому-то нужно начинать, не сразу же объявятся ораторы. Даже ребятишки, пробравшиеся на собрание, вели себя смирно, испытывая гордость от участия в таком важном событии.

Так уж повелось в Рябой Ольхе: какое бы ни было собрание, что бы ни обсуждали на нем, а первым выступал Павел Захарыч Овчаров, более известный по прозвищу Канитель. Был он когда-то председателем сельсовета, колхоза, возглавлял лавочную комиссию, на руководящей работе поднаторел и очень любил произносить речи. Поблескивая единственным глазом, — на левом у него черная повязка, — со вкусом говорил он всегда об одном и том же. Изъяснялся витиевато, оснащая свою речь маловразумительными словами. Ею можно не слушать, он «чокнутый», считали в селе, однако ни одно собрание не обходилось без него, и если случалось, что Павел Захарыч почему-то отсутствовал, казалось, чего-то не хватает, как если бы забыли избрать президиум.

И на этот раз Овчаров начал увлеченно:

— Заслушав авторитетное выступление уважаемого председателя, мы видим, товарищи, определенную лилию демократического укрепления нашего общественного хозяйства. Опять-таки ни для кого не секрет, что колхоз располагает безотказной техникой и работы производятся в самонаилучшие агротехнические сроки…

Так он говорил пять, десять минут, извлекая из своего запаса вытверженные истины с видом значительным и даже возвышенным, и пределы его ораторства ограничивались лишь долготерпением слушателей. Ни реплики, ни звонки из президиума не могли остановить его — не запнется язык Овчарова, будто он не слышит их, — тогда кто-либо из нетерпеливых начинал бить в ладоши, другие подхватывали, и оратор «закруглялся». Если в президиуме оказывалось свободное место, то Павел Захарыч проходил к нему со скромным достоинством и усаживался, а на лице выражалось удовлетворение удачным исполнением нелегкого дела.

Остановленный аплодисментами, Павел Захарыч и на этот раз высмотрел за спиной Завьялова лишний стул и занял его, а к трибунке уже торопливо шел щуплый, высокий и узкоплечий старик с остроносым, искрасна-загорелым лицом, в сандалиях на босу ногу, — старший пастух Золочев. Веселыми глазками он окинул собрание, вобрал в кулак бородку и сунул в рот. Возможно, поэтому начало его речи ускользнуло от всех.

— …Коровкам не в пример прошлым годам забота налажена. Владимир Кузьмич всех теребит, никому спокою не даст, чтобы, значит, подкормка свежая была. Я уже не помню, когда мы жаловались на бескормье. Верно говорю, бабочки-доярки?

Отовсюду наперебой застрочили женские голоса:

— Что и балакать, что верно, то верно!

— Коровы сыты — и дояркам добро!

— У Владимира Кузьмича хозяйский глазок!

— Я тож так думаю, — распуская по усам улыбку, продолжал Золочев. — В нашем деле, в животноводстве тоись, полный порядок, претензией у нас нет, да тут про фермы и не упоминали. Но и про поля сказать можем, хотя наше дело, конечно, ходить за скотиной. Порядка и там больше стало, гляди, как с севбой рано управились, плантации ныне ухожены, допрежь никогда такого не было… Теперь хочу затронуть вопрос насчет председателя. По селу разное носят, слыхать, снимать собрались. В чем причина, что Владимира Кузьмича к ответу призвали? Нам, трудовым колхозникам, он угодил. Нехай правду скажут, в чем его провинность, может, не с председателя снимать надо, а как пожестче наказать…

И снова будоражно поплыл гул голосов.

Завьялову не нравился такой настрой собрания. Если выпустить вожжи, куда зайдет оно, чем обернется потом? Он склонился к Беломестной и зашептал на ухо, предлагая взять слово и разъяснить собранию решение райкома, но она покачала головой. Он вырвал листок из блокнота и написал, подчеркнув двумя жирными линиями последние три слова: «Не забудь утреннего разговора. Ты должна сделать это в порядке партийной дисциплины». Она прочла и сунула листок под другие бумаги. Завьялов озабоченно сдвинул брови: он не мальчик, чтобы играть в прятки. Утром после разговора с Ламашом он встретился с Анастасией Петровной и спросил, надумала ли она дать согласие на избрание председателем. «Не могу, товарищ Завьялов, что хотите делайте, а против совести не пойду!» — отчаянно воскликнула она. «Ты срываешь решение райкома, это понятно тебе?» — строже сказал он. «Не невольте, прошу, не справлюсь я с делом», — взмолилась она. «Справишься, мы поможем, только смотри, на собрании не виляй, отвечать перед бюро будешь», — предупредил он.

На Анастасию Петровну и Завьялова уже кидали многозначительные взгляды: ага! что-то начальству не по вкусу, принялись шептаться да переписываться.

— Чем недовольны мы, — между тем говорил старший пастух, — так тем, что наш председатель пешочком по полям вышагивает, вроде странника, или на своих дрожках колтыхает. Неужто мы такие бедные, обнищали против соседей, — у них председатель на двух легковушках разъезжает, а у нашего и одной нет. Какое ж тут равенство? Она, легковушка, может, нам больше нужна, чем председателю. В больницу человека везти — грузовик наряжаем. А бабочкам, что в роддом командируются? На них, бедных, и глядеть горестно, как мотает по ухабам…

Тут-то и пошла горячка.

— Правильно!

— Даешь машину!..

В. одном месте хлопали оратору, в другом смеялись. Чей-то бас выкрикнул предложение купить «Волгу», его шумно поддержали, но несколько молодых голосов, скандируя, дружно закричали, точно на футбольном матче: «Чай-ку», «Чай-ку»! Кто-то даже свистнул по-разбойничьи в два пальца. От всей торжественности собрания не осталось и следа. Уже и Золочев ушел с трибунки, не досказав того, что хотел, уже рука Анастасии Петровны устала стучать карандашам по графину, а шум стоял такой, словно огромная стая грачей взмыла ввысь над площадкой и кричала громко, враз. Завьялов укорительно взглянул на Беломестную; она смеялась, потеряв надежду ввести в русло разбушевавшуюся веселую стихию.

— Бери слово и разъясни людям, — крикнул он. — Никакого порядка нет, безобразие…

Она перестала смеяться, и лицо ее выразило суровую напряженность, точно она переживала сейчас труднейшее, испытание. Поняв, что самому придется взять в руки ускользавшие вожжи, Завьялов поднялся и постучал карандашом по графину, как будто был непоколебимо уверен в успокаивающей силе неслышного звона стекла. И в самом деле, людские голоса быстро упали, постепенно установилась тишина.

— Предложение товарища Золочева очень ценное, — веско заговорил он. — Я удивлен, почему ваш председатель избегал покупать легковую машину, хотя ему не раз предлагали. Чем он руководствовался, не пойму. И в этом деле, как видите, он шел наперекор желанию колхозников. Я постараюсь удовлетворить ваше требование и при первом поступлении в район автомашин выделить одну вашему колхозу…

И опять шум.

— «Волгу»! — крикнул кто-то.

— Нет, «Чайку», «Чайку»! — проскандировали прежние молодые голоса.

— По нашим условиям лучше газика нет машины, — выкрикнул Золочев.

— Верно! — поддержали его с разных сторон.

— Но у нас, товарищи, не об этом должен идти разговор, — многозначительно повысил голос Завьялов, легонько постучав карандашом по столу. — Скороговоркой, не желая вскрыть правду, Ламаш сказал тут о допущенной им ошибке, которая больно бьет по интересам государства и колхоза. Я говорю о том, что по его прихоти вы недосеяли тридцать гектаров свеклы, а это значит — вы недополучили несколько тысяч дохода, а государство — несколько тысяч пудов сахара. Бюро райкома предупреждало Ламаша, вынесло строгий выговор ему, он все-таки отказался выполнить решение вышестоящих организаций. Прощать такие проступки нельзя.

Сотни глаз следили за ним заинтересованно и живо, и по успокоительной тишине на площадке Завьялов видел, что настроение колхозников переламывается, оживление, как легкий ветерок, пробежало по толпе. Он говорил, все более и более проникаясь сознанием своей способности повернуть мысли людей в желательном направлении.

Однако Владимир Кузьмич вовсе не походил на такого противника, который мог бы противоборствовать ему. Он сидел за спиной Завьялова, держась напряженно и прямо, и в ярком свете лицо его было бледнее обычного, в полуприкрытых глазах улеглось усталое безразличие. В душе его было много совсем непривычных самому чувств, какая-то смутная и горькая боль. Что толку сопротивляться? У себя дома, в Рябой Ольхе, он был неколеблющимся хозяином, и вот теперь-то и выползут все недовольные, кому когда-либо довелось пострадать от него. Они-то, возможно, и решат его судьбу, тем более, что опора у них солидная, сам секретарь райкома. Нина, до которой дошли слухи о его освобождении, утром высказала, видно, давно уже припасенную мысль: «Все-таки не везет тебе в деревне. Бывает же так: что больше любишь, то и не дается. Но ты не огорчайся, уедем куда-нибудь, и все неприятности забудутся». В ее глазах блеснул налет испуга и оторопи, прозрачная влага готова вот-вот появиться в их чуть окошенных уголках. «Глупости! Какой я неудачник, просто прошляпил», — натужно засмеялся он, а в душе заскребли кошки: раз сорвался, значит, неудачник. И месяца не прошло, как похвалялся жене, будто прочно осел в Рябой Ольхе, и вот отстранен от дела, от всего, что давало прочное и сильное ощущение жизни, что устанавливало между ним и людьми определенные связи и отношения.

— Доверием дорожить надо, тем более доверием народа, не мне напоминать вам, товарищ Ламаш, — говорил Завьялов. — А вы как поступили! Ради каких-то своих расчетов поставили под удар, интересы колхоза. Для этого люди вверивали вам свои судьбы? Нет, оправдания быть не может, и напрасно некоторые товарищи пытаются выгородить председателя…

Владимир Кузьмич почти не слушал Завьялова — песни знакомые, давно известные, — ему нужно понять себя. Все, чем жил последние месяцы, словно отступило перед ним в мир неощущаемой реальности и он, как сторонний зритель, мог с безразличием смотреть на дела свои. Не так ли равнодушно взирают на них и другие? И все, что было им сделано, что занимало так много места в его жизни, теперь казалось скромным и малоемким, впору отвернуться от самого себя. И чем придирчивее рассматривал он в деталях то, что успел сделать, тем крупнее становился счет к самому себе, и в справедливости его не было сомнения. Он не испытывал неприязни к людям, — их право быть недовольными, — но вдруг задумался над странным явлением: где же раньше находились они, почему прежде не слышал их протестующего голоса? Они бывали на тех же собраниях, на каких бывал и он, с ними порой встречался по нескольку раз в день. Почему тогда молчали? Анастасия Петровна не в счет, — если и случались несогласия, всегда убеждал ее в своей правоте. Все же, видимо, сам виноват, хотя, черт возьми, не давил же на них, не заставлял действовать не своей охотой-волей, не выставлял напоказ своих добродетелей…

Завьялов кончил пожеланием избрать на пост председателя человека достойного, который проникся бы хозяйственными заботами и повел колхоз к новым успехам. Возможно, не будь подобной обмолвки, собрание не ответило бы молчанием на слава секретаря, лишь в двух-трех местах поплескали в ладоши и смущенно притихли. В самом деле, ради чего менять председателя, если успехи все же были?..

Однако тут же вызвались желающие дополнить секретаря райкома, на что и рассчитывал Завьялов, и первым вышел к столу Ерпулев. С него хоть картину пиши — «Сельский механизатор». Молодцеват, подобран, на новеньком комбинезоне сверкают «молнии», в расстегнутый ворот выглядывает голубой воротничок рубашки и черный галстук.

— Сами теперь, товарищи, видите, — заговорил он, уцепившись руками за края трибунки, словно ожидал, что она ускользнет от него. — Товарищ секретарь, спасибо ему, все, как есть, до тонкостей разъяснил нам. Ну что это получается, спрошу я? Председатель свою линию ломит, а колхозу убыток. Кто же это позволит? Колхозники возмущаются, это я ответственно заявляю, товарищ Завьялов… Возьму другой вопрос. Председатель людей тасует, будто они карты, куда схочет, туда и сует. Я шесть лет был бригадиром, вкладывал душу и буду вкладывать, ничем не опорочен, костюм в премию получил, а он взял и скинул. Хулигана возвысил, а меня все равно как паршивую кошеню… Я этого не оставлю! Срок давности еще за мной. Советская власть за такие штучки-дрючки не гладит… Ответственно прошу, товарищ партийный секретарь, срочно примите меры…

— Мы разберемся, — пообещал Завьялов. — Старые кадры не позволим ущемлять.

— Вот… Прошу вас, иначе я дойду. Теперь прав нет заслуженных людей позорить.

Андрей Абрамович как обратился с первых слов к президиуму, выказывая ему свое уважение, так и не повернулся к колхозникам. Голос бывшего бригадира звучал на собраниях редко, но слушали его недоверчиво — в Рябой Ольхе вдоволь посмеялись над проделкой Саньки Прожогина. Однако Ерпулев не боялся напустить тумана: на грани таких событий его собственная история теряла остроту и свежесть, людям было не до него, а свести счеты со своими обидчиками он мог безответно.

Пока он выступал, очередные ораторы горели назойливым желанием высказать свои не менее спешные обиды. Самые нетерпеливые выкрикивали их с места, не надеясь добраться до трибунки, и подняли такой шум, что не стало слышно ни ораторов, ни голоса Анастасии Петровны, пытающейся навести порядок. Получилось то же, что часто бывает на колхозных собраниях: сплоченная кучка крикунов увлекла за собой всех, и ничего уже нельзя было разобрать.

13

В это время к ограде клуба подкатила «Победа». Из нее вышла Гуляева, за ней Варвара Власьевна и Помогайбо. Обеими руками он прижимал к объемистой груди ворох бураков, в комочках сырой земли на нитяных корешках. Над его плечами колыхались лопушистые глянцевитые листья, — казалось, он нес огромный букет в дар президиуму. Все поуспокоились, притихли. Свалив свой ворох на стол перед Завьяловым и Анастасией Петровной, Помогайбо поискал глазами место и сел рядом с Ламашом, с неожиданной теплотой обнял его за плечи.

— Не журись, голова, — загудел он, не обращая внимания на то, что своим баском глушит очередного оратора. — Богатую свеклу растишь. Бачь, подряд вытягивал буряки, один в один, а?..

Ближе приклонившись к Ламашу, он, не стоящая голоса, проговорил:

— Мы с Галей да с твоей Варварой Власьевной по всем полям, как зайцы, проскакали. Хозяин ты добрый, ничего не скажешь.

Владимир Кузьмич улыбнулся. Грубоватая ласка Помогайбо пришлась по душе, вот мужик, чья похвала приятна ему, уж его-то не выбьешь из борозды. Три десятка лет, с первых дней весны до конца листопада, а то и в позднее предзимье, осанистая фигура Помогайбо сновала по полям, — сначала в осевшей рессорами под его важким телом тарабарке, потом в зеленой машине-вездеходе. Глаз у него цепкий, емкий, все приметит, ничего не упустит в своей крестьянской расчетливости. Он-то уж разобрался, что сделано не так мало, не замажет все хорошее. Ламаш с грустью покачал головой, однако в нем что-то радостно и тихо шевельнулось.

— А меня тут живьем едят, Платон Яковлевич, боюсь, и костей не оставят, — отшутился он. — Возьми к себе инспектором, что ли.

— Нехай, мы еще поцацкаемся лбами, — гукнул Помогайбо, и Завьялов покосился на него.

С приездом Гуляевой и Помогайбо что-то незримо переломилось в собрании, всех точно заворожил пышнолистый ворох на столе. Анастасия Петровна тщетно взывала высказываться, но желающих теперь уже не было. И вдруг с места поднялась звеньевая Анна Матвеевна.

— Давай сюда, Анна Матвеевна, — пригласила ее Беломестная, показывая на трибунку.

— Не-ет, я отсюда скажу, пускай там мужики говорят, — бойко затараторила старуха. — Меня и отсюда слыхать, ты не принуждай, Настюшка… Я об чем скажу, бабочки, — повернулась она к окружающим ее женщинам. — Сколько лет со свеклой воюю, а не упомню такого года, чтобы так быстро управились. Спасибо Володимеру Кузьмичу, он заботу о бабах поимел, всем было посильно на свекле работать…

— Верно! В срок управились.

— Жилы не тянули из нас.

— Еще бы! Человек с обхождением.

— Хоть один не гавкает, — вырвалось из гомона.

— Кому-тось не по душе Володимер Кузьмич, — громко продолжала Анна Матвеевна. — Ишь, сколько крикунов собралось, всяк об себе хлопочет, болтают, как сучка хвостом, а от общей пользы нос воротят…

— Верно! Дюжей их, Матвеевна! — снова загомонили женщины.

— В поле их не видать, а тут рты раззявили.

— Вот мой сказ, бабы, — возвысила голос старуха. — Володимера Кузьмича в обиду не давать. Вы их не слухайте, крикунов, а послухайте честных колхозников. Он еще походит в председателях, все по народному хотению да к общей выгоде делает, не как иные…

Ее заглушили аплодисменты.

Едва Анна Матвеевна села, как поднялся и, потряхивая широкими штанинами, к трибунке вышел Аверьян Харитонов, колхозный конюх, мужик рассудительный, уважаемый в Рябой Ольхе за свой уравновешенный нрав и справедливость. Сняв кепку, он пригладил остатки волос вокруг ушей, провел ладонью по лимонной лысине.

— Как бы без обиды сказать, а критику тут наводят не с того конца, — сказал он, обводя строгим взглядом президиум. — Не было б никакого разговора, коли б председатель у нас, колхозников, спросил: досевать ту свеклу аль не надо. Не грех и попытать, как мы думаем, головы у нас такие ж, глядишь, чего-нибудь и смаракуем… Ты не обижайся на слове, Владимир Кузьмич, может, что и не так, а скажу такую побаску. Вот, значит, вырос у кузнеца сынок и вздумал отцовским рукомеслом заняться. Отцу, понятно, в радость, помощь подросла, и ведет он сына в кузню, давай, говорит, учить буду. А сын: «Я сам!» Берет кувалду, железку сует в огонь, мол, хочу подкову сковать. Отец ему: «Давай покажу!» А сынок все свое: «Я сам». Ну, сам так сам, валяй как знаешь. Понятное дело, и подкову сынок не сковал, и железяку загубил… Может, побаска моя и не к делу, извиняйте, а только без подсказа, одним своим умом, и гвоздя не скуешь…

— Поближе к народу надо стоять, — подсказал кто-то Харитонову.

— Я вот об чем, товарищи-граждане. — Старик помедлил немного, и все притихли, ожидая, о чем он скажет. — Отставили нас, мужиков, от земли, и родимец знает, что сеют механизаторы. То овес начисто переведут, то клевера. Так и сенца не нюхнет скотина. Какой-тось дядя за нас обдумает, за нас порешит, а уж мы — на готовенькое. Опять-таки про ту свеклу. Читал я в газете, чехи у себя площадя сокращают, на урожайность расчет ведут. А мы каждый год все боле да боле сеем. Раньше на бабу гектар приходился, а ныне за два перевалило. Сладкий корень выращиваем, а бабам горько от него…

И тут, славно прорвало плотину, разом взмыл гомон. Анастасия Петровна поднялась и стала призывать колхозников к порядку. Не помогло. Перебивая одна другую, бабы выкрикивали каждая свое:

— Наших рук им не жаль!

— Баба за все в ответе!

— Их бы самих, леших, на свеклу!

Дождавшись, когда страсти постепенно приостыли, Харитонов продолжал с хитрой ухмылкой:

— По моему разумению, Владимир Кузьмич по науке поступил. Она говорит нам, наука: как ни что, а старайся побольше от земли взять, не на гектары жми, а на урожай. Тут мы с нашим председателем в согласии, разумно он поступил. Надо б ему заранее с нами потолковать, мы бы на себя его вину приняли.

— Не то говоришь, старик, — перебил Завьялов. — План сева свеклы сорвали по вине председателя, разве можно об этом молчать!

Харитонов повернулся к Завьялову, и лохматые брови его торжествующе поднялись.

— Мы не говорим, как любят, мы говорим, как думаем, дорогой товарищ, — медленно сказал он. — А план что же? Доброе дело план, так ведь земля хозяину доброму доступна, а не планам. Такое оно дело…

Старика проводили такими аплодисментами, какими провожают какого-нибудь знаменитого артиста. А следом за ним к трибуне вышел Помогайбо. Он стоял с широко раздвинутыми ногами, богатырь, рослый, объемистый. Многие помнили его нахрапистым директором МТС, чья власть над землей, казалось, была несгибаема и беспредельна. И аплодисменты стихли прежде, чем Харитонов добрался до своего места.

Платон Яковлевич заговорил зычно, натренированным в полевом командовании голосом:

— За чуб потягать бы тебя, Владимир Кузьмич, да теперь уже не к чему. Ошибку свою ты исправил. Так ты людям поклонясь, спасибо скажи им, кабы не они, мокрой вороной сидел бы сейчас на собрании. Поглядели мы на вашу свеклу. Давно не видел такой. — Он повел рукой в сторону стола, на ворох бураков. — Не поленился, сам надергал, специально привез, чтобы полюбовались. Подсчитали, на круг по полтораста центнеров взваживает, а расти ей да расти еще месяца два-три. Так ведь, Галина Порфирьевна?

Гуляева покивала головой, взяла из вороха желтовато-белый бурак с пышным султаном листвы и показала собранию.

— И те тридцать гектаров, за каше ему шишки набивают, Ламаш по-хозяйски устроил, витаминную тыкву посеял. Тут я тебе поклонюсь, Владимир Кузьмич: лучшего корма для скота и не сыщешь, обе руки поднимаю за ту тыкву… Вот приехали мы к вам голову снимать, а побывали в полях, мало не заплутались в ваших хлебах да кукурузе; э-э, смотрим, хозяин у вас добрый, думается, многое у него впереди.

Собрание зашумело одобрительно.

Завьялов сидел насупившись. Он чувствовал себя человеком, обманутым в своих расчетах, никак не ожидал такого коварства от Гуляевой и Помогайбо.

Поднявшись, он двумя пальцами поманил Гуляеву и отошел с ней в сторону.

— Что ж это, Галина Порфирьевна, я не понимаю? — проговорил он недоуменно. — Кажется, договорились твердо, а вы теперь на попятную.

Она чуть вздернула плечи:

— Поторопились напрасно. У них все хорошо рассчитано, я сама убедилась.

— Как так — напрасно! Мы решили же! — взмахнул он перед ней ладонями. — Нельзя так: сегодня одно, завтра другое, вы неустойчивый человек.

— Не вижу в чем, — обиженно ответила она. — А в расправе над Ламашом участвовать не хочу.

Рот Завьялова раздвинулся шире, он глядел со злостью и оскорбленно.

— В расправе! Ну что ж, придется ставить на бюро… — не досказав, он круто отвернулся и торопливо пошел к машине, что стояла в тени акации, у самой изгороди, присутствовать при собственном посрамлении Завьялов не мог.

Помогайбо, поняв, какую струнку зацепил в самолюбивой натуре второго секретаря, насмешливо посмотрел ему вслед и сказал сочным баском:

— И вот надумали мы с Галиной Порфирьевной, менять вам председателя не время да и не к чему, толку-то не видим. Такое и вношу предложение, а уж вы сами судите…

И снова прокатился одобрительный гул, а за ним обвалом рухнули аплодисменты.

Колхозники поднимались, устремлялись к выходу на улицу. Анастасии Петровне ничего более не оставалась, как объявить собрание закрытым.

Владимира Кузьмича со всех сторон окружили бригадиры, подошли Золочев и Харитонов. Тут же оказался и Ерпулев. Он суетливо протискивался в толпе, не зная, что же нужно делать при таких непредвиденных обстоятельствах. Пока готовилось собрание и волновалась взбаламученная Рябая Ольха, бригадиры перестали наблюдать за делом, — кто знает, как еще повернет новый председатель. Теперь пора и о своих обязанностях вспомнить, и они подступили к Ламашу. А у него не успела пройти оторопь, от возбуждения утратились толковые слова, и он лишь бормотал, будто извиняясь:

— Да, да… конечно… Я думаю, мы потом соберемся, а? Попозже…

Колхозники постепенно разошлись. Возле клуба остались несколько членов правления да Гуляева с Помогайбо.

— Это вам наука, Владимир Кузьмич, — сказала Галина Порфирьевна. — В другой раз так не поступите…

— Або самолично, вот этой самой рукой, оторву твою башку и псам выброшу, — в лад ей гукнул Помогайбо. — За твои фортели ворога нажил, тетешкайся теперь с ним.

— Спасибо, что разобрались, — вдруг застеснялся Ламаш. — Я уж и рукой махнул…

— Бывает, — улыбнулась Галина Порфирьевна, и ее строгие красивые глаза внезапно потеплели. Она взяла Ламаша под руку и отвела в сторону. — Обо всей этой истории я напишу Протасову, он поймет. А все-таки эта встряска пусть послужит вам на пользу. И еще скажу: благодарите своего агронома, она обо всем рассказала. Не надо было молчать тогда, на бюро. Чувствуете себя правым — доказывайте, убеждайте, мы тоже люди, поймем.

— Галина Порфирьевна! — воскликнул Владимир Кузьмич. — Да тогда, ей-богу, растерялся я….

— Ну, хорошо, покончим с этим, — сказала Гуляева и обратилась к подходившему Помогайбо: — Я поеду, а вы, мужики, конечно, сейчас соображать начнете… на радостях. Не так ли?

— Останьтесь и вы, Галина Порфирьевна, — попросил Владимир Кузьмич. — Вы ж теперь мой гость.

— Нет, нет, я домой тороплюсь, — улыбнулась Гуляева. — Да смотрите, а то Завьялов припишет вам объединение вокруг бутылки, достанется тогда всем. Так я пришлю за тобой машину, Платон.

— Не-е, я тож поеду, — решительно возразил Помогайбо. — Нехай, голова, магарыч за тобой остаётся, я вы-ытягну, чуешь?

Оставшись один, Владимир Кузьмич пошел к выходу из палисадника. У калитки, в тени акаций, его ожидала Анастасия Петровна. Она молча пошла рядом с ним и немного спустя сказала:

— Я довольна, все так хорошо получилось. Тебя можно поздравить, тоже не ожидал, да?

— Все хорошо, что хорошо кончается, — все еще во власти недавних переживаний, весело ответил Владимир Кузьмич. — Ты понимаешь, с меня точно воз свалился… А наши старики-то, а! Какой курс политики преподали.

— Вот видишь…

— Да, — перебил он. — Я подумал сегодня, мало мы доверяем людям, вознесены, мол, над ними как руководители. А Харитонов как повернул! Искал выход, черт те куда попер, а он рядом был, сам напрашивался.

— Вот Нина бежит, — сказала Анастасия Петровна. — Она, верно, больше твоего пережила, даже на собрание прийти не решилась.

Нина торопко шла через улицу, придерживая руками концы шелковой косынки, и та плескалась за ее спиной синим косячком. Она подошла и, тяжко дыша, схватила Ламаша за рукав.

— Я уже все знаю, мне Варя сказала…

— Ну и хорошо, — кивнул Владимир Кузьмич.

— Ты понимаешь, Настя, что со мной было, — ее тонкое лицо внезапно осветилось. — Опять, думаю, куда-то переезжать, да еще неизвестно куда, а мне и Володе здесь нравится… Хорошо, что все так кончилось…

— И перейдем к очередным делам, — отозвался Владимир Кузьмич и, подхватив женщин под руки, потащил к своему дому. — Угощай нас окрошкой, Нина! Может, и покрепче что найдешь, а?..

Примечания

1

Плоткин Л. Заметки о литературе Черноземья. — «Звено». Литературный альманах. Воронеж, 1929, стр. 110.

Content

Своя земля

О МИХАИЛЕ КОЗЛОВСКОМ

ПОЗДНИЕ ВСХОДЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

СВОЯ ЗЕМЛЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Примечания