Черные листья

Светлой памяти Кузнецова Михаила Петровича посвящаю

Автор

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

1

Небо было мутным.

Мутным был и воздух, до предела насыщенный влагой, да и все в этом мире казалось сейчас мутным и смрадным, будто тебя столкнули в трясину, из которой уже не выбраться.

— Тебе нехорошо, Ива? — спросил Селянин.

Она улыбнулась:

— Нет, почему же…

В глазах у нее даже не боль, а что-то похожее на отрешенность. Точно Ива переступила черту, за которой уже ничего нет и не будет.

Она спросила:

— У тебя есть сигарета?

Селянин дал ей сигарету и закурил сам. Теперь он старался не смотреть на Иву, понимая, что ей неприятно видеть сострадание, которого он не мог скрыть. «Мне, наверное, надо уйти, — подумал Селянин. — Ей будет легче, если она останется одна».

И все же он продолжал сидеть рядом с ней, чувствуя, как в душе закипает злоба и против мутного неба, откуда сеял и сеял нудный дождь, и против Кирилла Каширова, давнего своего приятеля, а теперь и начальника. Что в конце концов с Кириллом происходит, почему он стал таким? Может, властишка вскружила голову? Он ведь и раньше до беспамятства был влюблен в свою особу, а теперь…

Услышав чьи-то шаги, Селянин поднял голову и увидел Кирилла. Каширов шел слегка пошатываясь и улыбаясь так, как мог улыбаться только он: губы дрогнули в улыбке да и застыли, словно ему вдруг захотелось рассмеяться, но он заставил себя этого не делать, потому что привык никому не показывать каких бы то ни было своих чувств. Как ни странно, но и эта полуулыбка-полугримаса не делала лицо Каширова некрасивым. Ему все шло. Даже когда он выходил из себя и глаза его становились почти бешеными, лицо его казалось сильным и одухотворенным.

Подойдя к Иве, Каширов с минуту постоял молча, все так же пошатываясь и улыбаясь, потом требовательно сказал:

— Брось сигарету!

На Селянина он даже не взглянул, будто того тут и не было. А когда Ива послушно бросила сигарету под ноги, Кирилл спросил:

— Почему ты ушла? Тебя не устраивает наша компания?

Ива пожала плечами и ничего не ответила. Она еще ниже опустила голову, и теперь во всей ее позе была та же отрешенность, которую Селянин видел в ее глазах.

— Я у тебя спрашиваю, — повторил Каширов. — Почему ты ушла? Не подходит наша компания? Или демонстрируешь свою независимость? Мне, мол, наплевать, кто и что подумает о Кирилле Каширове… Так?

— Тебе ведь и без меня хорошо, — чуть слышно ответила Ива. — Я даже удивляюсь, как ты заметил мое отсутствие.

— Брось молоть чепуху! — раздраженно крикнул Кирилл. — И брось свои мещанские штучки. Мне стыдно за тебя!

Селянин, заметно сдерживаясь, проговорил:

— Тебе и вправду должно быть стыдно. Стыдно за самого себя. Неужели ты этого не понимаешь, Кирилл?

Каширов наигранно засмеялся:

— Ого! Тут, оказывается, присутствует коллегия адвокатов на общественных началах! Давно пришли к соглашению высокодоговаривающиеся стороны?

Селянин спокойно заметил:

— Не паясничай, Кирилл. Ты же видишь, зрителей тут раз-два, и обчелся. Перед кем же играть?

И тогда Кирилл жестко бросил:

— Слушай ты, неудачник! Однажды я тебе уже говорил: никогда не суй свой нос в чужие дела. Ни на правах друга, ни на каких-либо других правах. Тебе это ясно?

— Не ясно.

— Тогда я проясню. Помнишь, еще в детстве тебя называли только так: «Пашка-неудачник». Твоей вины тут, конечно, нет, но факт остается фактом. И когда ты суешь нос в личную жизнь других, это становится смешным. До нелепости смешным. Теперь ты понимаешь?

— Теперь понимаю, — ответил Селянин и грустно улыбнулся: — Мне действительно не всегда везло. Это правда, и от этого я никуда не уйду. Но вот что, друг мой сердечный… Хочешь, я скажу тебе одну вещь? Не очень, правда, для тебя приятную…

— Ну-ка, давай, — усмехнулся Кирилл.

— Хорошо. Я всегда считал тебя изрядным эгоистом. Но прощал эту пакостную в тебе черту. Не знаю, почему прощал. Может быть, потому, что считал тебя сильным, способным, даже сверх меры одаренным человеком. И думал: поскольку он умен, этот человек, все пакостное в нем со временем исчезнет. И не перерастет во что-то более мерзкое…

Селянин зажег спичку и прикурил давно погасшую сигарету. Было видно: все, о чем он говорит, приносит ему страдание.

— Я вынужден признаться и себе, и тебе, Кирилл, что крупно ошибся. Эгоист — это, конечно, скверно, но ты становишься… Ты становишься подлецом.

Кирилл как-то весь напрягся, лицо его на мгновение исказилось, и Ива подумала, что сейчас он ударит Селянина. Но он только спросил:

— Ты это серьезно? Хотя мы издавна и считаемся друзьями, но… Твое и мое положение — ты это учитываешь? И хорошо ли ты обдумал свои слова?

— Да, — ответил Селянин. — Я хорошо обдумал свои слова. Там, в палатке, учитывая твое и мое положение, я этих слов не сказал. А сейчас…

Кирилл его перебил:

— Тебе не кажется, что придется в чем-то раскаиваться?

— Нет, Кирилл, этого мне не кажется.

— Хорошо… А ты? — он взглянул на сидевшую с опущенной головой Иву и переспросил: — А ты? Почему ты молчишь? Или ты согласна с этим… с этим типом?

— Не надо, Кирилл! — Ива сцепила пальцы, просяще посмотрела Кириллу в глаза. — Не надо, Кирилл, умоляю тебя.

— А так, как он — надо? Я у тебя спрашиваю: так, как он — надо?

— Нет… Вы оба будете об этом жалеть… Зачем вы так?

Кирилл взорвался:

— Мы? Ты не скользи! Не юли, ясно? И не будь двоедушной. — Он вдруг протянул к Иве руку, взял ее за плечо: — Идем. Об этом мы поговорим потом.

Они пошли к палатке, ни разу не оглянувшись на Селянина. Павел слышал, как Кирилл нарочито громко — наверное, для того, чтобы его слова были слышны — говорил Иве:

— Это в последний раз! Больше никогда и никуда он с нами не поедет. Пользуясь моим расположением, он все больше и больше наглеет. Точка!..

Павел продолжал сидеть на мокром пеньке, выкуривая одну сигарету за другой, с тоской поглядывая на мутное небо. Потом он встал и направился к реке. Низовой ветер гнал и гнал сизые гребни волн, срывал с них клочья пены, и она, как разорванные куски тумана, летела над Доном — угрюмым и неспокойным. Холодные брызги били Павлу в лицо, он насквозь промок и продрог и, чтобы согреться, начал ходить вдоль берега. Потом, увидав перевернутую вверх днищем рыбачью лодку, залез под нее и лег на сухой, еще не успевший остыть песок. Рядом, метрах в тридцати, ветер свистел в камышах, камыши гнулись к самой воде, и Павлу почему-то подумалось, что им поди очень сейчас зябко и неуютно. Так же зябко и неуютно, как у него на душе…

Они приехали сюда рано утром — «попрощаться с золотой осенью» — как сказала Ива. Утро было отличное — ни одной тучки на небе, тишина, в воздухе плывут тонкие нити почти прозрачной паутины, солнце припекает по-летнему.

Договорились с шофером, чтобы он приехал за ними вечером, и автобус ушел в город. Кто мог подумать, что нежданно-негаданно начнется вот такая осенняя мерзость? Уже к двенадцати часам все небо заволокло, им пришлось из брезента соорудить нечто вроде палатки и не высовывать оттуда носа.

Вначале никого это не смутило. Было, правда, тесновато, но было и весело. Собрались все свои, все давно друг друга знали, не раз вместе выезжали вот на такие прогулки и никто не помнил, чтобы когда-нибудь кто-то был недоволен.

И сегодня ничто не предвещало ссоры. После завтрака Павел взял гитару и начал петь старинные романсы. У него это здорово получалось. Пел он не сильным, но проникновенным голосом, все ему тихонько подпевали, молчал только Кирилл. То ли грустил, то ли думал о чем-то своем. Так, по крайней мере, многим казалось. И лишь Ива поглядывала на Кирилла настороженно, с тревогой. Видела, что в муже копится взрыв. Причину этого зреющего взрыва она не угадывала, но что он вот-вот произойдет, Ива не сомневалась.

Чтобы как-то предотвратить вспышку, она мягко сказала, обращаясь к мужу:

— Давай споем с тобой «Вечерний звон». Только вдвоем.

Кирилл любил эту песню и всегда с удовольствием пел ее вместе с Ивой. Сейчас же, выпив еще рюмку водки, он нехорошо усмехнулся:

— Вечерний звон, вечерний звон… Гнусь для эмигрантов, в портовых кабаках тоскующих по России и черной икре… Ты согласен со мной, Арсений Демидович? Шахтеры должны петь другие песни. Такие, чтобы и в словах и в музыке — грохот, взрывы, чтобы душа дрожала от сильных чувств!

Арсений Демидович Оленин, маркшейдер шахты «Веснянка», где Кирилл работал начальником участка, а Павел рабочим очистного забоя, засмеялся:

— Когда у нас грохот, взрывы и обвалы, Кирилл Александрович, мы не песни поем, а отправляемся в чистилище, то бишь к начальнику комбината. Так что дай бог нам поменьше видеть и слышать это добро.

— Ерунда! — Кирилл снова налил себе водку, но не выпил, а постучал по рюмке ногтем пальца, прислушался к этому звуку и повторил: — Тому, кто боится взрывов и обвалов, надо идти работать не в шахту, а в балет. Или к детишкам в школу. Трали-вали, трали-вали, тетрадки под мышку — и домой. А мы…

— А мы — герои! — отложив гитару в сторону, сказал Павел Селянин. — Мы люди необыкновенные, нам подавай острые ощущения, подавай риск — иначе какие ж мы, к дьяволу, шахтеры?!

Ива взглянула на Кирилла. Глаза его сузились, ноздри подрагивали, левая бровь чуть приподнялась — она всегда у него вот так приподнималась, когда Кирилл хотел выразить презрение. А Павел, сделав небольшую паузу, продолжал:

— В давние времена шахта, на которой мы работаем, называлась весьма поэтично: «Черный рудник». Насчет грохота, взрывов и обвалов беспокоиться не приходилось — все было на высоком героическом уровне. Почти каждый день кого-то убивало, кому-то дробило кости, кого-то заваливало. Какой уж там балет! Храбрецы-углекопы души не чаяли в музыке, которую слышали под землей… Но вот что странно, Кирилл Александрович: когда сейчас начнешь говорить с шахтером-ветераном о его героическом прошлом, он употребляет слова, совершенно непереводимые на язык цивилизованного человека. И волей-неволей приходится делать вывод, что этот шахтер-ветеран совсем не тоскует по той музыке, о которой вы толкуете…

Кирилл поставил на землю рюмку и несколько раз хлопнул в ладоши:

— Браво, Селянин, блестящая речь! Ты никогда не испытывал тяги к такой штуке, как изящная словесность?

Павел промолчал, а Ива, внутренне ощущая все ту же тревогу, сказала:

— Ты неправильно понял Кирилла, Павел. Нельзя же так примитивно. Кирилл говорит о другом…

— А ты знаешь, о чем я говорю? — быстро спросил Кирилл. — И не думаешь ли ты, будто я нуждаюсь в чьей-то защите?

На какое-то время наступила неловкая пауза. Грубость Кирилла нельзя было не заметить, но никто даже коротко не взглянул на Иву, показывая этим самым, что не стоит придавать особого значения внезапной вспышке ее мужа. Все, мол, будет в порядке. Сейчас Каширов улыбнется, и никакого осадка ни у кого не останется.

Кирилл не улыбнулся. И не взглянул на жену. Чувствуя, как ее захлестывает обида, Ива все же сумела подавить в себе это горькое чувство и, положив руку на плечо Кирилла, сказала:

— Я говорю о том, что человек любит те песни и ту музыку, которые соответствуют его характеру. Грохот и взрывы в шахте — это одно, в музыке — совсем другое.

— Ты и со своими учениками такая обтекаемая? — усмехнулся Кирилл. — Ты и с ними скользишь, как по льду?

Ива заметно побледнела, но промолчала. Последнее время с Кириллом страшно трудно. Что-то с ним происходит, что-то в нем резко меняется. И дело не только в том, что он стал крайне раздражительным и вспыльчивым — с этим еще можно было бы мириться, этому можно было бы найти оправдание: Кирилл много работает, ответственность на его плечах лежит огромная, а опыта не так-то еще и много. Но как бороться с его грубостью, с тем отчуждением, которого нельзя не замечать? Как мириться с тем нескрываемым пренебрежением, с той холодностью, которую он подчеркивает, как свою доблесть? Разве он не видит, что причиняет ей нестерпимую боль?

Ива теперь часто спрашивала:

— Скажи, Кирилл, почему ты стал таким? Может быть, я делаю что-то не так? Объясни мне, я постараюсь измениться… Объясни все, это ведь нужно и для меня, и для тебя. Ты ведь не хочешь, чтобы мы все дальше и дальше уходили друг от друга? Или тебе это безразлично?

Он вспыхивал, будто аммонит:

— Опять та же песня? Ничего особенного не происходит! Тебе надо, чтобы я перед тобой сюсюкал? Ангел мой, птичка моя, солнышко мое ясное… Так, что ли?

— Мне хотелось бы, чтобы ты по-человечески ко мне относился.

— По-человечески? А я отношусь к тебе по-собачьи? Я — собака?

Да, с ним становилось все труднее. Ива не могла не чувствовать, как его неприязнь к ней все растет и растет, прилагала все силы к тому, чтобы отыскать этому причины, но ничего найти не могла.

Только однажды она подумала, будто виной всему может быть другая женщина. Эта мысль повергла ее в такое смятение, что она долго не могла прийти в себя. Но потом Ива постаралась прогнать эту нелепую мысль и даже посмеялась над собой. Кирилл — и другая женщина? Разве не сам Кирилл говорил ей еще в ту пору, когда они только начинали жить вместе: все, что угодно, только не ложь! Если я стану тебе не нужен, скажи, и я уйду. Если ты станешь мне не нужна, я тоже скажу об этом прямо и честно. Что может быть подлее того, когда самые близкие люди лгут друг другу?!

Нет, Кирилл всегда был искренен, пожалуй, даже излишне прям. Иногда его прямота была ему во вред, но он не отступал от своих принципов, всегда оставался самим собой…

Правда, Павел часто говорил: «Кирилл — актер! Для Кирилла жизнь — это сцена». Селянин хорошо знает Кирилла, но согласиться с ним Ива не может. Павел просто не до конца его понимает, вот и все! А может быть, немножко и завидует ему… Потому что у Кирилла все легко, а у Павла же, наоборот, все страшно трудно…

Неожиданно Кирилл рассмеялся:

— Какого лешего мы тут завели о музыке! Или нам не о чем больше говорить? Юлия, гложет быть, ты внесешь свежую струю в клан углекопов? Кроме тебя, я уверен, никто этого не сделает.

Кирилл сидел рядом с сестрой Павла Юлией Селяниной и, налив еще одну рюмку, протянул ей:

— Давай с тобой выпьем за… За что мы с тобой выпьем, Юлия? Давай за женщин, которые… — Он мельком взглянул на Иву, усмехнулся: — Которые никогда не скользят, а всегда остаются самими собой. Есть ведь такие, а?

Павел тоже налил две рюмки и улыбнулся Иве:

— Ива, а мы давай выпьем за то, чтобы на Руси никогда не перевелись гусары. Ты понимаешь, о чем я говорю? Настоящий гусар, когда в его присутствии кто-то оскорблял женщину, бросал перчатку. Не такой уж я поклонник старины, но, честное слово, жалею, что этот славный обычай навсегда ушел в прошлое.

Кирилл зло прищурился, спросил:

— Ты о ком?

— Вообще, — Павел пожал печами и повторил: — Я говорю вообще…

— Я присоединяюсь к твоему тосту, Павел, — сказал маркшейдер Оленин. — Сохранись этот обычай до наших дней, многое было бы по-другому.

Арсений Демидович Оленин слыл очень скромным и тихим человеком. О застенчивости его знали все. И голос его, и взгляд по-женски мягких глаз, и нерешительная улыбка, едва заметно трогающая его губы, — все было скромным, застенчивым. Он никогда не ввязывался ни в какие споры, обычно сидел и молчал, не то испуганно, не то осуждающе глядя на тех, кто эти споры затевал.

Может быть, потому, что именно Оленин, а не кто-то другой, поддержал сейчас Павла, Кирилл вдруг понял: он зарвался и ему надо остановиться. Пытаясь все перевести в шутку, он сказал:

— Да-а… Гусары — это, конечно, хорошо. Но представьте себе Арсения Демидовича и, например, мою собственную персону в роли дуэлянтов! Мы стоим друг против друга с пистолетами в руках, целимся друг другу в лоб и ждем. Кто-то из нас сейчас отправится на тот свет, а кто-то склонит свою голову перед дамой и скажет: «Простите, я не хотел его убивать, но ваша честь, да и моя тоже…» и так далее… Можно ли придумать что-либо смешнее подобной ситуации?

И опять неожиданно для всех Оленин проговорил:

— Что-либо смешнее подобной ситуации придумать действительно трудно… Старик Оленин с пистолетом в руке… Но простите меня, Кирилл Александрович, я хочу высказать свою мысль до конца. Мне кажется, что ради дамы вы не рискнули бы подставить свой лоб под пулю…

— Смотря ради какой дамы, — сухо засмеялся Кирилл.

Вот тогда-то Ива встала и ушла из палатки. Юлия попыталась отправиться вслед за ней, но Кирилл, почти насильно удержав ее на месте, сказал:

— Не надо. Ива сейчас вернется…

Она не вернулась. И лишь после того, как Павел, взяв чей-то зонт, понес его Иве, Кирилл тоже пошел к ней.

* * *

Из-под лодки был виден противоположный обрывистый берег и сучковатая крона огромного, с подмытыми рекой корнями дуба. Дерево резко наклонилось над водой и держалось только каким-то чудом, всеми корнями, точно узловатыми руками, судорожно цепляясь за землю.

Селянин, положив голову на руки, долго смотрел на этот цепляющийся за жизнь дуб, и совсем неожиданно в нем родилось какое-то родственное к этому дубу чувство, словно он сам и одинокое дерево на той стороне реки связаны невидимыми, но прочными нитями. Стынет, тоскует в одиночестве безрадостно живущее дерево, стынет и тоскует в одиночестве душа человека — душа Павла Селянина.

— Пашка-неудачник! — вслух проговорил Селянин, невесело усмехнулся и повторил: — Пашка-неудачник… А ведь так прозвал меня Кирилл. В тот день, когда мне исполнилось ровно четырнадцать лет…

Он вспомнил тот день — майский солнечный день, полный чудесных звуков и красок. После демонстрации он забежал домой, рассказал больному отцу обо всем, что делалось на городской площади, наспех проглотил кусок любимого пирога с рыбой, испеченного матерью в честь дня его, Павла, рождения, и сказал:

— Я помчался, ма! У нас сегодня соревнования по бегу. На три километра. На стадионе будет уйма народу, и я страшно волнуюсь.

— Будешь страшно волноваться — придешь последним, — заметил отец. — Тут, брат, нужны выдержка и хладнокровие… На тренировках получалось?

— Здорово получалось. Четыре раза приходил первым. Но то — на тренировках, а тут — тысячи людей… Тут все — по-другому…

До старта оставалось минут пятнадцать, когда к нему подошли Кирилл Каширов и Ива Вдовина — большеглазая черноволосая девчонка, живущая по соседству с Павлом. Ива села по одну сторону Павла, Кирилл — по другую. Посмотреть на них — родные брат и сестра. У Кирилла такие же большие влажные и черные глаза, такие же черные, вьющиеся волосы. Кто-то из взрослых, увидев однажды Кирюшку с привязанной к поясу саблей, в шутку назвал его тореадором. С тех пор это прозвище так прочно к нему прилипло, будто он с ним и родился. Да он и сам не раз говорил: «Я почти испанец. Мой дед жил в Андалузии…».

Все, конечно, знали, что его дед всю жизнь проработал на «Черном руднике», там его однажды и завалило в забое, но никто с Кирюшкой не спорил. В Андалузии, так в Андалузии.

Ива — Павел до сих пор хорошо это помнит — взяла его за руку и сказала:

— Паша, ты только сразу не рви. Постепенно. И думай все время о том, что всех обгонишь. Ты ведь уверен в себе?

Кирилл вызывающе взглянул на Иву, процедил сквозь зубы:

— А почему ты сама уверена в том, что он всех обгонит? А если первым придет кто-нибудь другой? Я, например?

— Ты не обижайся, Кирюша, — сказала Ива. — Если тебе это удастся, я буду рада. И Павел тоже будет рад. Правда, Паша?

— Конечно! — искренне ответил Павел. — Или ты, или я…

И вот они взяли старт. Кирилл сразу же вырвался вперед и повел всю группу. Вначале Павел бежал в середине, но уже в конце первой тысячи метров вплотную подошел к Кириллу и сказал, слегка касаясь его своим плечом:

— Ты очень быстро бежишь — может не хватить сил.

Задыхаясь, Кирилл отрезал:

— Не твое дело, заботься о себе.

На половине дистанции Кирилл явно начал сдавать. Павел это видел по его тяжелому, как у загнанной лошади, дыханию. Вот-вот он не выдержит или упадет, или сойдет с круга. Павел сказал:

— Я выйду вперед, а ты иди за мной. Скоро придет второе дыхание, потерпи еще немножко.

Он обогнал его и шел теперь впереди, поминутно оглядываясь на Кирилла и подбадривая его. С трибун кричали: «Паш-ка, Паш-ка, Паш-ка!» И громче всех кричала Ива, они все время слышали ее голос.

— Дура! — прохрипел Кирилл. — Орет, как сумасшедшая…

Все в нем сейчас кричало от обиды, и хотя он знал, что обижаться ему не на кого, что Павел, если бы захотел его бросить, давно уже вырвался бы вперед, но злился он именно на Павла, который, рискуя сбить свое дыхание, все время говорил:

— Потерпи еще немножко… Совсем немножко…

Превозмогая боль в груди, он терпел. А когда Павел все же начал уходить все дальше и дальше и Кирилл представил себе весь позор поражения, он крикнул:

— Пашка, не уходи! Я без тебя не смогу…

До финиша оставалось совсем недалеко, но лидеров уже догоняли три или четыре бегуна, и Павел понимал, что он многим рискует. Тем не менее он замедлил бег, подождав, когда его догонит Кирилл. «Надо бежать с ним совсем рядом, — подумал он, — и только у самой ленты сделать рывок».

Несчастье произошло в десяти-двенадцати метрах от финишной ленты. Как это случилось, Павел представлял смутно. Он бежал с Кириллом плечом к плечу, незаметно поддерживая его рукой. И вдруг Кирилл как-то совсем неожиданно подался вперед, всем корпусом наклонился к Павлу и подставил ему ножку… Нет, не так… Скорее всего Павел сам споткнулся о ногу Кирилла, которую тот нечаянно выбросил в сторону Павла. Павел ни на мгновение не усомнился, что это была простая случайность. Падая, он крикнул:

— Беги, Кирилл!

Но тот и не думал о чем-то другом. Рванувшись вперед, он первым разорвал финишную ленточку, пробежал несколько шагов и свалился на траву. Краем глаза увидел, как по инерции промчался мимо него Игнат Любимов, потом Сашка Федоров и еще кто-то, и еще, и еще. Павел, пожалуй, мог бы встать и закончить кросс, мог бы, наверное, занять пятое или шестое место, но почему-то этого не сделал. Медленно поднявшись и чуть прихрамывая, он пошел к скамьям, где сидели зрители и среди них — Ива. Она закрыла лицо руками, и Павел подумал, что ей, небось, сейчас за него очень стыдно — он ведь не оправдал ее надежд, не сумел сделать того, чего ей так хотелось. Но Ива вдруг громко сказала:

— Он это нарочно, я видела! Это все видели! Он помешал тебе, понимаешь? Это подло, очень подло!

Павел сел рядом с ней, опустил голову. «Нет, — сказал он самому себе, — все произошло случайно…» А вслух проговорил:

— Мне просто не повезло, Ива… Кирюшка тут ни при чем…

— А я говорю — при чем! — крикнула Ива. — Он помешал тебе для того, чтобы быть первым.

Позади них, слегка наклонив голову в их сторону, сидел пожилой человек с редкой седенькой бородкой, с глубокими, как трещины на коре старого дерева, морщинами по всему лицу. Словно обращаясь к самому себе, этот человек сказал:

— В жизни всегда кто-то кому-то мешает… Так уж он устроен, наш небезгрешный мир…

Ива взяла Павла за руку, попросила:

— Уйдем. Нам здесь нечего больше делать.

— А Кирюшка? — ответил Павел. — Подождем его. Он ведь может на нас обидеться.

Кирилл подошел к ним смеющийся, гордый и, даже не пытаясь скрыть своего торжества, сказал:

— Ну, поздравляйте меня! Чего вы сидите, как в воду опущенные? Или не рады?

— Нет, почему же, — ответил Павел. — Мы рады. Ты молодец.

Ива молчала. Павлу даже показалось, что она как-то сникла, будто ей стало нехорошо. Кирилл это тоже заметил и спросил:

— А ты, Ива? Разве я виноват, что Пашке так крупно не повезло? Чего ж ты на меня злишься?

И опять Ива промолчала. Ни одного слова, даже не взглянула на Кирилла. Только крепко уцепилась за руку Павла и не отпускала ее, точно боясь, что Павел может встать и уйти, оставив ее одну.

— Ну и ладно! — зло бросил Кирилл. — Идем, Пашка, пускай она тут сидит, хоть до самой ночи. Она, может, еще и слезы лить начнет, а мы будем как няньки… Интересное кино получается.

Павел неприязненно посмотрел на Кирилла и жестко проговорил:

— Перестань! И не заносись так высоко, понял? Тоже мне, тореадор!

Вот тогда-то Кирилл и сказал, глядя Павлу прямо в глаза и не скрывая своего презрения:

— Слушай, Пашка-неудачник, могу дать тебе один совет: если другой раз упадешь — держись покрепче за землю. И не раскисай, как некоторые барышни. Будь здоров!

И ушел независимой походкой, ни разу не оглянувшись. А Павел еще долго не мог забыть того, что сказал человек с седенькой бородкой: «В жизни всегда кто-то кому-то мешает. Так уж он устроен, наш небезгрешный мир…»

* * *

Ветер совсем озверел, волны по Дону шли теперь не одна за другой, а обгоняли друг друга, сталкивались, точно в битве — злые, непримиримые. Павел, кажется, никогда не видел реки в таком неистовстве. Косой дождь хлестал с какой-то непонятной яростью, разорванные тучи мчались почти над самой землей, цепляясь за верхушки деревьев.

Павел вдруг заметил, что дуб на противоположной стороне реки еще больше наклонился и теперь уже наполовину был в воде, из последних сил сопротивляясь наседавшим на него волнам. Они перекатывались через ветви, ломали их и крутили в воронках. Казалось, еще минута, две, и ураган вырвет дерево с корнями, вырвет и унесет в белесую мглу, а потом прибьет к какому-нибудь островку, затянет его илом, и это будет смерть. А ведь дуб шумел не один десяток лет, думал Павел, и, может быть, еще год или два назад казался вечным и бессмертным, как эта вдруг разбушевавшаяся река, как это неожиданно почерневшее небо.

Чтобы лучше все видеть, Павел высунул голову из-под лодки и сразу почувствовал, как струя дождя и холодной пены ударила в лицо.

— Держись, старина! — просил Павел, не отрывая взгляда от дуба. — Держись, буря скоро утихнет. Смотри, на западе уже светлеет. И мы еще с тобой пошумим — ты и я. Пашка-неудачник. Так меня называет Кирилл.

Неудачником Кирилл называл его не раз. Иногда, как будто шутя, делая вид, что ему и в голову не приходит обидеть Павла. Просто так… Ну, не везет вот в жизни человеку — что ж тут поделаешь, кого тут в чем-то обвинишь? Судьба — дама капризная, черта с два разберешься в ее фокусах Одному улыбнется из-за угла, подмигнет да больше и не покажется: сам, мол, топай по своей дорожке, я тебе ни мешать, ни помогать не буду… Другому на каждом шагу ножку подставляет — тебя-то, мол, я скручу, за тобой прослежу, чтоб далеко не ушел… Ну, а третьему… Третьему судьба эта самая — мать родная: куда ни ступнешь, всюду гладко, куда ни упадешь — всюду мягко.

Сам Кирилл Каширов вряд ли так уж верил в судьбу — и в судьбу вообще, и в свою в частности. Был он человеком напористым, к цели своей шел напролом, энергией обладал незаурядной. Да и голова у него была светлой — дай бог каждому такую голову.

Тому, кто знал Кирилла Каширова поверхностно, могло показаться: все ему дается легко и просто, и идет Кирилл Каширов по жизни так, будто и нет на его пути никаких препятствий. Идет не спотыкаясь, с легкой улыбочкой, мне, дескать, и сам черт не брат.

Но Павел-то Кирилла знал хорошо и нисколько насчет его «счастливой звезды» не сомневался. Ну, в чем-то ему иногда и действительно везло больше других, так ведь одного везения куда как мало! Девятый класс они уже кончали — он, Ива и Павел, как вдруг Кирилл заявил:

— А с физикой-то у меня дела неважнецкие. Через год в институт поступать, а я плаваю, как дохлая селедка в проруби.

Ива искренне удивилась:

— Сплошные пятерки ведь у тебя, в том числе и по физике. Мудришь ты что-то…

— Не мудрю. Знать-то я знаю, но… Глубины нет, понимаешь? Корней этих знаний не чую. А пятерки — что ж, везло частенько. Я ведь не Пашка… Тот из ста вопросов на девяносто девять может ответить по-профессорски, а спросят-то у него как раз сотый, тот, в котором он плавает. Точно, Пашка?

Почти полгода Кирилл сидел над физикой, даже по воскресеньям не появлялся на улице. Затянулся, посерел, глаза впали, но и Ива, и Павел видели: что-то новое появилось в его глазах, по-испански черных и влажных. Не то упрямство поселилось в них навечно, не то воли — настоящей, мужской — прибавилось. Ива восхитилась:

— Знаешь что, Кирилл? Ты… Ты всегда будь таким. Твердым…

О том, что произошло тогда на стадионе, никто из них не вспоминал. Не нужно это было. Ни Павлу, ни Иве. Особенно Иве. Она теперь совсем по-другому смотрела на Кирилла. Ее по-прежнему трогала душевная мягкость Павла, ей, как всегда, хотелось быть рядом с ним, но только для того, чтобы лишний раз уберечь его от ударов судьбы, которые, как ей казалось (и как об этом постоянно говорил Кирилл), подстерегают Павла на каждом шагу. Она понимала, что это — чисто материнское чувство. Узнай о нем Павел, оно оскорбило бы его, но другого в себе Ива не находила. К Кириллу же ее влекло совсем иное — его сила, уверенность, неукротимая энергия. Часто хотелось опереться на его руку, почувствовать, что рядом — человек, который всегда защитит тебя от всех житейских бурь.

Приемные экзамены в политехнический институт Кирилл сдал блестяще. Ива тоже поступила в педагогический, а Павел…

— Не везет ему, — сказал Иве Кирилл. — Настоящий неудачник. Трудно таким в жизни…

Ива согласилась:

— Да, трудно.

— Жалеешь его? — спросил Кирилл.

— Жалею, — призналась Ива. — Ведь человек-то он необыкновенный. Душа у него — весь мир, наверное, обнял бы…

Но Кирилл сказал:

— Мужчина не должен вызывать жалость. Это чувство не для него.

— Может быть, — ответила Ива. И повторила, на минуту задумавшись: — Может быть…

2

Алексея Даниловича Тарасова судьба свела с Селяниными давно, еще в ту пору, когда он был совсем мальчишкой. Шла война, почти все шахтеры были или на фронте, или по эвакуации уехали в Караганду, где вместе с другими горняками рубали уголь, а здесь, в небольшом шахтерском поселке, остались в основном женщины, детишки да старики.

Остался с больной матерью и Алеша Тарасов, получивший к тому времени горестное известие: «Солдат Данила Алексеевич Тарасов погиб смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками».

Люди по-разному воспринимают смерть своих близких. Одни в отчаянии опускают руки, другие замыкаются в своем несчастье, и весь мир становится для них чужим и постылым, третьи находят в себе силы упрятать горе подальше и посвящают свою жизнь борьбе, которая явилась бы памятником для тех, кто из этой жизни ушел.

Мать Алеши гибель мужа не перенесла, и не прошло трех месяцев, как обезумевший от горя мальчишка остался один. Пришел после похорон матери в опустевший домишко, упал на неприбранную кровать и больше суток пролежал в полном оцепенении. Кто-то из соседей к нему стучался, кто-то даже пытался взломать двери, но Алеша или ничего не слышал, или просто не мог понять, что вообще происходит вокруг него.

Кажется, в это время и кончилось его детство. И хотя мальчишкой замкнутым он не стал, и хотя несчастье не наложило на него печать нелюдимости и озлобленности, все же душа его претерпела те изменения, которые обычно происходят в более старшем возрасте: он стал мальчишкой-мужчиной, на чьи плечи лег тяжелый груз.

Все, чем Алеша Тарасов жил в это время, вмещалось в одно слово: месть. Правда, он лишь мечтал о ней, испытывая при этом сладкое чувство, и мечты его были наивны и несбыточны, однако они питали его теми соками, без которых он мог бы зачахнуть. В своем неистовом, мечущемся воображении он пускал под откос поезда, самолично расстреливал эсэсовцев, забрасывал гранатами их штабы, а когда наступало время очнуться, Алеша плакал от бессилия: придет ли и его час, чтобы не только в воображении, а на самом деле он мог сделать что-то такое, чтобы жажда его утолилась?

И вот однажды его час пришел. Не такой уж и великий подвиг совершил мальчишка, но все же именно тогда в его душе родилась уверенность, что человек, если его к тому зовет сильное чувство, может сделать многое. Как-то брел он по улице своего поселка и неожиданно увидал два крытых грузовика, стоявших рядом с полуразвалившейся, брошенной хозяевами хатенкой. Кругом — ни души, кругом — тишина, и только внизу, под обрывом, где протекала мелкая речушка — чьи-то голоса, смех, выкрики на чужом языке.

Хатенка прилепилась почти у самого обрыва, и Алеша, обогнув ее, глянул вниз. И увидел немцев — человек семь или восемь, все голые. Лежат на бережку, курят, гогочут, греются на солнышке…

Еще ничего не решив, еще не зная, что он хочет сделать, Алеша вдруг почувствовал необыкновенное волнение. Все в нем напряглось, и его даже начало лихорадить, бросая то в жар, то в холод. «Чего это со мной? — думал он. — Чего это я так?»

Однако волнение не проходило, и Алеша, конечно, догадывался, откуда оно: что-то он сейчас должен сделать, должен сделать обязательно! Такой ведь случай — стоят машины и никто их не охраняет, а машины, наверное, не пустые, может, в них какой-то важный груз, и если все это уничтожить…

Он вернулся к машинам, обежал их кругом, наткнулся на размонтированное колесо и на брошенную рядом с колесом канистру и шланг, но вначале ему и в голову не пришло, что эта находка может чем-нибудь помочь. Он вообще плохо что-либо соображал. Потому что его продолжало лихорадить и он никак не мог успокоиться. И только когда он снова, почти автоматически, сделал еще один круг у машин и опять наткнулся на колесо и канистру, его неожиданно осенило: да ведь в ней может быть бензин, а спички у него есть — он всегда носил их с собой на всякий случай…

Он приподнял канистру — она была не тяжелой, но бензин на дне плескался, и не так уж и мало его там было — литра три-четыре наверняка. Значит, надо действовать. И как можно скорее.

Все же Алеша еще раз обогнул хатенку и взглянул на речку. Немцы продолжали лежать на солнышке, по-прежнему смеялись и весело друг на друга покрикивали. У них были необыкновенно белые спины, животы, руки и ноги, Алеша хорошо это видел. Прямо-таки до тошноты белые, точно обсыпанные мукой. «Они, наверное, все такие белые, гады», — мельком подумал Алеша. И побежал назад. Дрожащими, непослушными руками открыл канистру, плеснул из нее сперва на капот одной машины, потом другой, облил бензином борта и даже скаты. Потом нашел тряпку, плеснул на нее и поджег. И когда тряпка вспыхнула, схватил ее и бросил на капот ближней машины.

Пламя взметнулось мгновенно. И в ту же секунду Алеша побежал вдоль улицы. Вначале бежал посредине ее, потом, сообразив, что немцы, выскочив на бугор, сразу его увидят, шмыгнул в первую попавшуюся калитку, пересек двор и помчался по краю узких полосок огородов.

А сзади уже стреляли. Беспорядочные автоматные очереди перемежались с одиночными выстрелами, и Алеше казалось, будто пули свистят рядом с его головой и вот сейчас, вот в это мгновение, одна из них больно толкнет его в затылок, и он упадет лицом в сухую, горячую землю. Упадет и больше не встанет.

Он добежал до огорода Анны Федоровны Селяниной, копавшейся на своих грядках, и уже хотел было мчаться дальше, когда она его окликнула:

— Алешка!

Он остановился, ничего не видящими глазами взглянул на нее и вдруг обессиленно опустился на землю. Сердце колотилось так, будто кто-то там завел его на полную пружину, и пружина теперь быстро раскручивается, ничем не удерживаемая.

Анна Федоровна подхватила Алешу и потащила в дом. Стрельба усилилась, дым и гарь плыли над поселком, и теперь уже где-то не так далеко кричали немцы.

— Ты это натворил? — спросила Анна Федоровна.

— Не я, тетя Анюта, — сказал Алеша. — Ей-богу, не я.

Она взглянула на его прихваченные огнем, грязные, пахнущие бензином руки и приказала:

— Раздевайся. Живо!

А сама стала разбирать постель. Потом помогла снять рубашку, штаны, уложила под одеяло и, принеся тазик с водой и полотенце, обмыла и насухо вытерла его руки.

— Лежи, — сказала она. — Ты мой сын, понял? Лежи и молчи, чуть-чуть постанывай, будто тяжко больной. Все понял? Иногда проси: «Мама, пить…»

Немцы ворвались в дом через пяток минут. Один из них — высокий, широкоплечий, с засученными по локоть рукавами — с грохотом отшвырнул стоявшую у стола табуретку, клацнул затвором автомата:

— Партизан! Где партизан? Ну?

Анна Федоровна спокойно обмакнула полотенце в тазике, отжала воду и положила его на лоб Алеши. И только потом тихо проговорила:

— Какой партизан? Сынишка вот больной, видишь? Киндер мой. Вторую неделю маюсь с ним.

Алеша лежал ни жив ни мертв. Пожалуй, лишь теперь вот он испытывал чувство огромного страха, сковавшего и мысли его, и волю. Немец смотрел на него, как казалось Алеше, со все возрастающей подозрительностью. Вот сдернет сейчас одеяло, взглянет на руки — и сразу все поймет. Руки горят, будто в огне, может, уже и кожа вздулась на ладонях… Сдернет немец одеяло или нет? А что, если вскочить, выпрыгнуть в окно и бежать, бежать, пока не поздно! Но тогда они убьют тетю Анюту, непременно убьют…

— Пить, мама, — сказал Алеша.

Анна Федоровна поднесла к его губам стакан с водой, и он, стуча о край стакана зубами, начал пить. Выпил все до дна и опять попросил:

— Еще…

Немцы ушли. Поверили. А Анна Федоровна продолжала сидеть у его кровати, и Алеша видел, как дергается тонкая кожа под ее глазами и как мелко-мелко, почти совсем незаметно, дрожат ее пальцы.

…Тогда она так и не отпустила его от себя. Жил он с Анной Федоровной до конца войны, вместе кое-как перебивались с харчишками, и лишь по возвращении в поселок родной тетки он ушел от своей спасительницы. Ушел с великим чувством благодарности к ней, дав себе твердое слово ни в беде, ни в радости не забывать эту добрую женщину.

Шли годы. Закончив школу, Алеша поступил в горный техникум, долго работал горным мастером, мечтал поступить в политехнический институт и вернуться на «Веснянку» инженером, но сделать это не позволило здоровье. А шахта от себя не отпускала. Когда, после окончания Высшей партийной школы, ему предложили идти работать в райком партии, он категорически отказался. И вскоре его избрали секретарем парткома «Веснянки».

…Слово свое Тарасов сдержал: в трудную для Анны Федоровны минуту он всегда спешил хоть чем-нибудь ей помочь и всю свою привязанность и благодарность к этой женщине он перенес на самых близких для нее людей.

Особенное, почти отцовское чувство Тарасов испытывал к Павлу. И очень хотел, чтобы Павел стал настоящим шахтером.

— Мечтаю о твоем будущем, как когда-то мечтал о своем, — говорил Алексей Данилович Павлу. — Диплом горного инженера, шахта, борьба за ее технический прогресс, борьба за то, чтобы с каждым днем шахтерам было легче работать, — ты понимаешь, как это здорово?!

— Понимаю, — отвечал Павел.

— Тогда так и держи!

— Так и буду держать, Алексей Данилович.

…В тот день, когда Павел должен был сдавать приемные экзамены, Тарасов вернулся из командировки в Донбасс. Заехал домой, наскоро переоделся и отправился к институту. Узнав у знакомого паренька, что Павел вот-вот пойдет сдавать первый экзамен, Алексей Данилович прошел в небольшой институтский скверик. Сидел там и курил одну сигарету за другой, убеждая себя, что все будет в порядке и особенно беспокоиться за Павла не следует, но все же беспокоился и тревожился, будто не Павел Селянин, а сам с минуты на минуту должен предстать перед экзаменаторами.

Время тянулось страшно медленно, Тарасов несколько раз вставал со скамьи, прохаживался по скверику и снова садился, поглядывая на часы.

И вдруг услышал:

— Здравствуйте, Алексей Данилович. Можно, я немного здесь посижу?

Павел опустился рядом, вытащил из кармана пачку дешевых сигарет и закурил, глубоко и жадно затянувшись. Лицо его было необычно бледным, а в глазах… Трудно сказать, что выражали его глаза в эту минуту. Вначале Тарасову показалось, будто в них кроме отчаяния ничего другого нет, но потом он подумал: они наполнены еще и решимостью. Да, и решимостью, словно в порыве отчаяния Павел подводил невидимую черту под чем-то очень важным и твердо знал: вот теперь-то все решено окончательно.

«Все это у него от отца, — подумал Алексей Данилович. — Все — от начала до конца. Тот тоже такой: глядишь на него, и тебе кажется, будто глаза этого человека вобрали в себя страдания тысяч и тысяч людей, и будто не осталось в нем ни грана воли для борьбы с этими страданиями и болью. Конченый, думаешь, человек, совсем обреченный… А потом вдруг что-то промелькнет в его темных зрачках, промелькнет почти неуловимо, как вспыхнувшая и сразу погасшая мысль. Ты даже не успеешь схватить этого мгновения, но в то же время тебе становится совершенно ясно: нет, это не обреченность, Андрей Иванович еще не сдался, впереди у него еще не одна схватка с судьбой-злодейкой…»

Бросив докуренную сигарету в урну, Павел встал и медленно побрел по аллее. Наверное, он так и ушел бы, ничего не сказав, но Тарасов крикнул ему вслед:

— Павел!

Он послушно вернулся и снова сел. И сразу сказал, не ожидая расспросов:

— Приемные экзамены я завалил, завалил подчистую. Срезался на математике. Не решил ни одной задачи. Смешно, правда? Но что я мог сделать? Что? Полное затмение. Смешно, правда?

— Нет, — ответил Алексей Данилович.

— Что — нет? — не понял Павел.

— Не смешно. Почему затмение.

Он ответил не сразу. Может быть, сейчас ему было стыдно за свою слабость, может быть, он думал, что его не смогут понять. А Тарасов, кажется, уже понял. Однажды у Павла такое затмение уже было. И Алексей Данилович его видел. Андрею Ивановичу Селянину вдруг стало совсем плохо, и все тогда решили, что это конец. Врач, выйдя с Тарасовым и с Павлом в другую комнату, растерянно развел руками и сказал:

— Ничего нельзя сделать. Это тот случай, когда медицина оказывается бессильной.

Андрей Иванович долго пребывал в беспамятстве, и все понимали, что жизнь его может оборваться в любую минуту. Павел вначале метался, угрюмо и зло смотрел на врача и даже на Тарасова, будто они могли что-то изменить, но не желали этого делать, а потом сразу притих, забился в полутемный угол комнаты и точно окаменел. Алексей Данилович пытался вывести его из этого состояния, однако Павел или перестал узнавать его, или не слышал, о чем тот ему говорил. Юлька, сестра, испугалась, начала тормошить его, трясла за плечи, плакала, но Павел глядел куда-то мимо нее, тоже не узнавая и не слыша…

Это действительно было похоже на затмение. Наверное, подумал сейчас Алексей Данилович, нечто подобное случилось с Павлом во время приемных экзаменов. Навалилось это на него, придавило и вот…

— Как отец? — спросил Тарасов у Павла.

Павел медленно покачал головой:

— Плохо. Всю ночь было плохо.

— И ты всю ночь не спал?

Он пожал плечами и ничего не ответил. Тогда Алексей Данилович сказал:

— Я попрошу декана, чтобы он разрешил переэкзаменовку. Ты ведь ни в чем не виноват.

— Нет. Пойду на шахту.

— А институт?

— После армии — на заочное. А сейчас не могу. И не хочу. Будет учиться Юлия. Ей это нужнее.

* * *

Отец смотрел на Юльку и спрашивал:

— Ты хорошо посчитала, Юлька?

— Хорошо, — отвечала Юлька. — Вот смотри: один, два, три, четыре. Видишь?

Но здесь он ничего не видел. Ничего и никого. Он знал, что Юлька — его дочка, он привык обращаться к ней за помощью, но ему трудно было понять, как совместить ее присутствие с той реальностью, которая его все время окружала. Он не мог заставить себя поверить, что настоящая реальность — это сегодня, вот тут, в его доме, что от той, воображаемой, жизни его отделяют больше двух десятков лет. И вообще — почему воображаемой? Воображаемое — это как раз то, что произошло за эти годы. Кто-то, а может, и он сам, придумал, будто Андрей Селянин каким-то чудом выкарабкался из лап смерти и вернулся домой, хотя и изрядно подлатанный, но все же способный жить почти нормальной жизнью. Даже дети пошли — через год после окончания войны Павел, а спустя еще год и Юлька…

Господи боже ты мой, кому понадобилась эта сказка? Неужели ему самому, Андрею Селянину?.. Наверное, так оно и есть. Страшно было помирать, вот он возьми да и придумай такое продолжение: дети, небо, которое он видит через окно, перестук колес, который он слышит, — это трамваи везут горняков на шахту, — голоса людей, гомонящих на улице… Жизнь, жизнь он придумал для себя! А фактически-то ее нет или почти уже нет, потому что осталось…

— Юлька, сколько осталось?

— Четыре…

— Ты хорошо посчитала?

— Вот смотри: один, два, три, четыре… Видишь?

Он медленно шевелит пальцами — считает. И губы его едва заметно шевелятся — считают… Никакой Юльки здесь нет, никакого перестука колес он не слышит — все это выдумано им от начала до конца… Ну и ладно. Человеку в его положении не грех кое-что и придумать — все легче встретить неизбежное…

* * *

Шестеро, разбросав руки, лежали на черной земле, и им уже ничего не было нужно. Седьмой, оставляя за собой бурый след, полз к реке за глотком воды. Он, наверное, знал, что ему тоже не выкарабкаться, но все же полз, чтобы перед смертью утолить жажду. Вот он припал к пожухлой траве, передохнул, потом обернулся и крикнул:

— Андрей, помоги!

Это ему, конечно, только казалось, что он крикнул. Голоса у него давно уже не было, он потерял его еще в ту минуту, когда пуля прошла через горло и изо рта хлынула кровь. С тех пор он только и знает, что говорит: «Андрей, помоги». Говорит одними губами, почти совсем без звука.

Андрей отвечает:

— Ползи сам, Федя, я не могу.

А он опять шевелит губами:

— Помоги, Андрей…

Андрей и вправду никак не может ему помочь. У него в левой ноге две пули, и стоит ему шевельнуться, как в глазах сразу становится черно от боли, и он перестает видеть. А потом еще и другое: если Андрей, хотя на секунду, покажет спину, в ней наверняка тут же появится дырка, а то и две. Немцы следят за ним тремя парами глаз, так же как Андрей следит за ними. Что такое сотня шагов, разделяющих их друг от друга? Не спеша прицелься — и конец. Немцы потому и не высовываются из своих окопчиков, что знают, как легко подстрелить человека на таком расстоянии. Всего лишь час назад их было пятеро, а теперь уже трое.

Последнего Андрей прихлопнул десяток минут назад. Отчаянный это был фриц, ничего не скажешь! Рванулся к лодке наперерез, бежит, будто ошалелый конь, а те, остальные, поливают Андрея и Федю из автоматов. Не знают, небось, что Федя уже почти не жилец, вот и поливают обоих.

Отчаянный фриц вдруг споткнулся, упал, но лежал на земле недолго. Тут же вскочил и… тут же Андрей его и прихлопнул. Вот он и лежит, метрах в пятидесяти от Андрея. Танкистский шлем отлетел в сторону, ноги подтянуты, будто он опять собирается вскочить… А те, трое, затаились, ждут. Поглядывают на Андрея и на лодку. Лодка им, конечно, нужнее, чем Андрей. Согласись он отдать лодку без боя, они наверняка отпустили бы его, бери, мол, русс, своего приятеля и драпай, куда глаза глядят. Федя тоже так думал. Когда еще не потерял голоса, сказал:

— Андрей, может, отползем? Пускай берут лодку, хрен с ней и с ними! На пять фрицев больше, на пять меньше — ход войны от этого все равно не изменится.

— А что скажут они? — Андрей показал на шестерых наших, которых положили немцы. — О них подумала твоя дурья башка?

— Они уже ничего не скажут, — горько усмехнулся Федор. — К тому же и мы в долгу не остались…

Что правда, то правда — они в долгу не остались. Их, разведчиков, было восемь, а танкистов одиннадцать. Теперь Андрей и Федор остались вдвоем, а немцев трое. «Ничего, подходяще, — думает Андрей. — Да только и этих троих я не выпущу».

Почему одиннадцать танкистов остались на нашей стороне, Андрей не знал. Наверное, танки их где-то подбили или сожгли, немцы бродили по незнакомым дорогам, потом вышли к реке и как раз натолкнулись на разведчиков и их лодку. Слева и справа к реке подходили наши части, немцам, конечно, туда не сунуться, а здесь — тишина, здесь — лодка, на которой можно перемахнуть к своим. И здесь — советские разведчики. Им тоже надо было на ту сторону, но желательно без немцев. Вот тут-то все и началось…

Федор опять пополз к воде. Выкинет руки вперед, уцепится ногтями за землю и медленно, помогая себе ногами, передвинется на полшага. Бурый след за ним все шире и шире, и отдыхает Федор все чаще и чаще. Вряд ли, думает Андрей, ему удастся утолить жажду. Даже фрицы теперь по нему не стреляют — чуют небось, что теперь уже незачем.

И вдруг Андрей вспомнил, что у Федора осталась граната. Он-то свою использовал уже давно, а Федор все приберегал «на всякий случай», и теперь вот ползет вместе с ней, хотя она ему совсем не нужна.

— Федя! — закричал Андрей. — Положи на землю гранату! Слышишь, Федя!

Кажется, ему только сейчас по-настоящему стало страшно. Он хотя на время и забыл, что у Федора осталась граната, но забыл, наверное, не совсем. Где-то там у него в голове отложился факт, что граната «на всякий случай» у них есть. И поэтому был спокоен. А теперь он этот покой сразу потерял. И кричал Федору дурным голосом:

— Федор, положи на землю гранату! Я подползу!

То ли Федор плохо его слышал, то ли вообще уже плохо понимал, но слова Андрея до него не доходили. Вот он опять выкинул вперед руки, уцепился ногтями в землю, и расстояние между Андреем и гранатой увеличилось еще на полшага, и еще…

Федор все-таки дополз до реки и начал пить. Он пил, а Андрей глотал вязкий ком, который застрял у него в горле. Ему бы хоть один маленький глоточек, хоть бы только смочить губы. Они у него распухли, а во рту стало так, будто он набил его горячим песком.

Скорее бы Федор напился, чтобы Андрею не видеть этой картины. Или надо думать совсем о другом? Ну, например, о том, сколько он еще продержится. И может ли кто-нибудь из наших сюда явиться? Надежда на это совсем плохонькая, но все же надежда. Человеку без нее в любом положении никак нельзя…

Федор больше не шевелился. Наверное, все. Голова его упала на песок, и Федор застыл. А Андрею сразу стало тоскливо. Он, конечно, знал, что Федор ни в чем ему не может помочь, но все же их было двое. А теперь он один. Он один, а немцев трое.

И вдруг на той стороне он увидел лодку. До этого он ее не замечал. Может, ее скрывали камыши — на той стороне высокие, густые камыши. А теперь она появилась на воде, и в ней — двое. Кто они, эти двое? Наши? Немцы? «Если немцы, — подумал Андрей, — мне каюк. А если наши…»

Танкисты тоже ее увидели. Зашевелились, один даже выполз из окопчика, но Андрей сразу же загнал его на место. Второпях плохо прицелился, и немец уполз. А у Андрея на один патрон осталось меньше.

Лодка шла прямо на Андрея. Один сидел на веслах, другой пристроился на корме. Тот, что на корме, — с засученными по локти рукавами, а тот, что на веслах, — в зеленом френче. Немцы.

Андрей знал, что у него в карабине четыре патрона. И все же разрядил его, пересчитал. Четыре. Пошарил в карманах — пусто. А граната — у Федора. И Андрею до нее не добраться. «Плохие дела, — подумал Андрей. — Дела, как сажа бела…»

Лодка совсем приблизилась к берегу. Немец во френче бросил весла и взял в руки автомат. Андрей сидел в своем окопчике за стожком сена, оттуда его не было видно. Федор лежал недвижимый, и немцам нечего было беспокоиться. Да они и не беспокоились. А Андрей сидел и думал, надо ли ему стрелять сейчас или подождать. Чего ждать, он не знал, однако не стрелял, потому что ему жалко было патронов.

Зато танкисты начали смалить по нему из автоматов. Дружно смалили, совсем, сволочи, обнаглели. Пришлось Андрею припасть к земле, иначе они продырявили бы его насквозь. А те, что пришли на лодке, оторопели, ничего, наверное, не понимая. Тогда танкисты что-то закричали по-своему, и немец в зеленом френче поднял автомат и наугад дал очередь по стожку сена, за которым сидел Андрей. Вслед за ним выпустил очередь и тот, другой, с засученными рукавами гимнастерки.

Вот тут-то Федор и устроил спектакль. Последний в своей жизни спектакль. Что-то в нем еще жило, в Федоре, что-то еще теплилось. Как оно в нем жило, это что-то, никто, конечно, не скажет, но Федор, оказывается, все время чего-то ждал.

Когда двое в лодке начали бить из автоматов по стожку сена, он дотянулся рукой до подсумка, в котором носил всякий чабур-хабур и гранату, вытащил ее и медленно стал подниматься на четвереньки. Поднялся, потом снова упал, маленько передохнул и опять поднялся. Теперь он уже стоял на коленях, и его шатало, будто по нему били залпы ветра. От стожка было видно, как Федор поднес гранату к зубам и вырвал предохранительную чеку. Он уже замахнулся, когда немец в зеленом френче, почуяв неладное, оглянулся и направил на него автомат. Стрелял немец в упор, Федора прошило насквозь, но граната уже летела, и лодку, вместе с немцами, разнесло к чертовой матери, будто секунду назад там ничего и не было.

Танкисты опять притихли. Они, конечно, понимали, что упустили выгодный момент. Андрей подумал, что на их месте действовал бы не так. Этим болванам надо было расползтись метров на сто друг от друга и подбираться к нему с разных сторон. А когда фрицы начали стрелять по нему из лодки, вот тогда и навались на него, бери его в клещи — куда ему деться?

А может, они считали, что дело их верное и незачем зря рисковать. Разве кто-нибудь мог подумать, что Федор скажет свое последнее слово?

Танкисты притихли, притих и Андрей. Левая нога его горела так, будто ее сунули в полыхающий костер. А потом он почувствовал, как огонь подходит к самому сердцу. И сразу в глазах стало черно, словно в очистном забое. Ему показалось, будто он увидел большие черные листья, откуда-то принесенные шалым ветром и закрывшие от него и небо, и солнце, и все, что было вокруг. Они крутились у окопчика, от них пахло прелью и лесом, пахло дымком лесного костра и еще чем-то очень знакомым, чего Андрей никак не мог вспомнить, никак не мог уловить. Но потом, когда листья тем же шалым ветром унесло к реке, он вспомнил: это был запах угля в забое, такой милый шахтерскому сердцу.

Просветленно, словно черные листья каким-то чудом избавили его от телесных мук, Андрей стал думать о своей шахте. Спросили бы у него сейчас: «Пойдешь в лаву на пяток упряжек без передышки?» — он и слова не сказал бы против. Шахта — это ж как дом родной. Все там знакомо, все там тебе по душе. «Вот ведь, думаешь, до чего силен человек! Тыщи лет эти пласты лежали без звука, без шороха, а мы пришли, и все стало по-другому. Стало, как надо. Идет уголек к свету, и сам дает людям и свет, и тепло. И все сделали вот эти руки, наши шахтерские руки…»

А бывало еще и так: бредешь зимой по городу, заглядываешь в окна, а там сидят у печурок люди, огонек будто расплылся по дому, мягкий такой, уютный. И всем там хорошо, всем уютно. Остановишься на минуту-другую, подумаешь: вот постучу сейчас в окошко и скажу: «Ну, как там у вас, порядок? Вот-вот… А кто есть такой Андрей Селянин, знаете? Шахтер он есть, понятно? Потому у вас и порядок, что существуют на свете люди, шахтерами называемые…»

Не постучишь, конечно, не скажешь, оно это только в мыслях, но от мыслей этих и у самого на душе тепло, будто от уголька в печурке…

Андрей поглядел в сторону танкистов — как они там? А потом торопливо разрядил карабин и опять пересчитал патроны. Ему все время казалось, что осталось их не четыре, а три или два. Вот он и пересчитывает, чтоб знать твердо.

Патронов — четыре штуки, как и было. Не так уж и густо, сказал самому себе Андрей, но жить пока можно. Стрелять же теперь надо только наверняка. Один-то раз из четырех на худой конец промазать еще можно, но больше никак нельзя. Значит, действовать надо так: если, к примеру, выползет фриц из окопчика, а в глазах в это время черно — замри, Андрей! Замри и говори самому себе: «Очнись!» И когда просветлеет, тогда и стреляй. А следить за немцами надо непрестанно, не давать себе воли глядеть куда-нибудь еще. Особенно в сторону реки. Стоит хоть мельком туда поглядеть, как нутро сразу начинает гореть от жажды, а в голову лезут всякие фантазии. То будто буря нежданно-негаданно поднялась на реке, и река вышла из берегов, да и покатились волны прямо к окопчику, затопили его почти до краев, и холодная водица обмывает покалеченную ногу, вбирая в себя страшный жар. А то вдруг начинает казаться, будто идет от реки Анюта и несет полное ведро.

— Пей, Андрюша. Пей, я еще принесу…

— Ты, Анюта?

Улыбается:

— Или не узнал? А может — забыл? Два года ведь прошло…

— Да я тебя и через двести лет не забуду! Ты ж у меня одна, чижик-пыжик ты мой!

…Еще задолго до войны это было. Собралась бригада в нарядной, вот-вот в шахту спускаться, а тут вдруг прибегает этакое созданьице в белом платье, в туфельках на босу ногу, из-под косынки льняные волосы выбивались, в синих глазах не то удивление, не то растерянность, не то страх плещется.

— Где тут товарищ бригадир находится? — спрашивает. — Я к нему направлена.

Обступили ее и, конечное дело, сразу пошло…

— Ты кто такая? Начальник участка?

— Нет.

— Главный инженер шахты? А может, главный маркшейдер?

— Да нет же, не инженер и не маркшейдер.

— Интересно! А по виду — из большого начальства. Мы прямо-таки напугались: начнет, думаем, разносить братьев-шахтеров…

— Куда разносить? — спрашивает.

Хохот, будто гром грянул.

— Вот этого, — показывают на проходчика, килограммов под девяносто весом, — отнесешь в коренной штрек. В первую очередь. Потом вернешься, скажем, кого куда. Ясно?

Подумала с минуту, нахмурилась, порозовела, вот-вот заплачет. Говорит:

— Эх вы, чижики-пыжики! Хи-хи, ха-ха… Не стыдно? — Ткнула пальцем в грудь Андрея, спросила: — Ты — Селянин? Я твой портрет на доске Почета запомнила. Стахановец. А тоже ржешь, как конь ретивый… В бригаду я вашу направлена, в шахте работать буду. Где бригадир, спрашиваю?

Вот с тех пор и кончился покой Андрея Селянина. Куда ни пойдет, на что ни глянет — всюду ему синие глаза и льняные волосы мерещатся. «Черт, а не девка! — ругается Андрей. — Приворожила, что ли? Жил себе поживал, горюшка не знал, а теперь — здрасте, пожалуйста, влезла в душу, хоть караул кричи!»

Сказал ей однажды об этом, а она в ответ:

— Зачем же караул кричать? Человек ты хороший — я ведь к тебе давно приглядываюсь! — и хотя не ахти какой красавец, да зато душевно чистый ты, простой и, видно, ласковый. Замуж возьмешь меня?

— А ты не смейся над таким делом, — сказал Андрей. — Я до тебя никого не любил, ты первая к сердцу моему прикипела… Зачем же смеяться?

— Дурачок ты, чижик-пыжик, — улыбнулась она. — Разве ж я ничего не вижу? — Прикрыла длинными ресницами синие свои глаза, подумала с минуту-другую и опять улыбнулась: — Хочешь, хоть завтра поженимся?

И они поженились. Только тогда Андрей понял, что в одиночку человек по-настоящему счастливым быть не может, что жил он до сих пор неполной жизнью и что, если бы ему было дано жить двести лет, все двести он прожил бы только со своей Анютой.

— …Да я тебя и через двести лет не забуду! Ты ж у меня одна, чижик-пыжик ты мой!

А чего ж это она уходит? Или не видит, как ему худо тут одному, не чувствует, что страшный жар подбирается к его сердцу? Дай же мне глоток воды, Анюта, плесни на меня хоть горсточку, чижик-пыжик мой дорогой!

Что-то переменилось там, в стороне танкистов. Не прежняя вроде стратегия получается. Да-а, так оно и есть: исчез из левого окопчика фриц, а куда исчез — не ясно. И ближе его не видать, и дальше. Уполз куда-то, сволочь, не иначе как что-то танкисты затевают…

Шарит Андрей по полю глазами, ищет. Наконец, нашел Затаился фриц за бугорком, виднеется только спина. Значит, сказал себе Андрей, все-таки решили они расползтись, чтобы брать меня с разных сторон. Додумались все-таки, дьяволы! И шансы мои теперь совсем упали… Разве что удастся взять на мушку того, что за бугорком. Не будет же лежать он там вечно. Вот двинется дальше, тут я его и подкараулю. И чтоб наверняка — патронов-то у меня…

— Юлька! Слышишь меня, Юлька? Сколько осталось?

— Четыре, папа.

— Точно это?

— Точно. Вот смотри. Один, два, три, четыре…

— Правильно, четыре. А где же танкист? Где танкист, спрашиваю? Не сквозь землю же он провалился, этот сволочной танкист?

Придется рискнуть Андрею и высунуться, чтоб получше осмотреться. Иначе нельзя…

А они тоже его караулят. Пиу, пиу-у, пиу-у! Пули так и свистят. Одна задела плечо, вырвала кусок мяса, и хоть не так уж и больно, но кровь под гимнастеркой хлещет вовсю, будто там невесть какая рана. Землей ее, что ли, залепить, а то не ровен час останется Андрей без сил, и фрицы возьмут его, как подбитую куропатку.

А вон и третий танкист… Чудак-барин, дурачков ищет! Напялил на голову куст перекати-поля и ползет, оттопырив задницу. Врежу-ка я сейчас чуть пониже этого перекати-поля, сказал себе Андрей, погляжу, что от фрица останется. Только надо не спешить, спокойненько надо прицелиться, совсем спокойненько, чтобы наверняка… Или подождать маленько? Может, к тому времени и руки перестанут дрожать, вон ведь они как трясутся, будто бьет человека лихорадка. Мушка так и ходит туда-сюда, так и ходит. Такого с Андреем еще никогда не бывало. Анюта не раз говорила:

— У тебя, чижик-пыжик, руки, как железные! Кто их тебе отковал?

Эх, Анюта, Анюта! Знаешь, сколько эти руки угля нарубали? Свалить его весь в одну кучу, поджечь — всю фашистскую сволочь спалить в том огне можно! Как же не быть рукам железными! Это они сейчас такими стали, трясущимися. Потому что силенок в них не осталось — вместе с кровью в сухую землю ушли. А раньше…

Куст перекати-поля почему-то кажется Андрею непомерно большим, будто стожок сена, под которым он сидит. Видно, теперь не только из рук, но из глаз тоже уходит живая сила, иначе таких чудес не было бы. А стрелять все равно надо, никуда не денешься. Давай, Андрей…

Был он когда-то крепким, как добрый антрацит, человеком… Разное случалось в его жизни, такое случалось, что хоть вой от горя. А он не поддавался. Зажмет себя в кулак и молчит. Совсем еще вот шкетом таким был, когда батю мертвым из шахты подняли. Не одного его батю, а шесть человек — кому грудь смяло, кому руки и ноги раздробило, кого вообще не узнать. Сбежался весь поселок, бабы об землю бьются, даже у мужиков черные слезы по щекам текут. А он стоит возле мертвого бати и молчит. Молчит — и все! «Каменный ты, что ли? — спрашивает тетка Дарья, материна сестра. — Поплакал бы, душеньке легче стало бы». — «Не станет легче», — отвечает. И ни слезинки. Только трясет всего от холода внутри, да свет в глазах затмевается…

Да, был когда-то крепким человеком. А сейчас вот заплакал. Как увидел, что промахнулся по танкисту, так и заплакал. Не то, чтоб очень сильно, но и одна горькая слезинка выползла, и другая, и третья. Сразу даже и не понял от чего — то ли от злости на самого себя, то ли от жалости к самому себе. Правда, тут же заставил себя закончить этот спектакль. «Брось, сказал, нюни распускать. Лучше думай, что дальше делать!»

А думать-то было о чем. Зажмут ведь его фрицы в кольцо и даже кончать не станут. Зачем? Бросят, будто мешок, в лодку и повезут к своим. А потом объявят: «Взяли, мол, в плен русского солдата, который в прошлом шахтером был».

Фриц «перекати-поле» отполз в ложбину и надолго в ней залег. И те двое тоже не шевелятся — видать, перекур устроили. У Андрея тоже есть махорочка, а от хорошего дымка, как известно, всегда на душе легчает.

Может, горящая спичка сама из рук Андрея выпала, может, по забывчивости он поднес ее к горстке сена, ветром брошенного от стожка к окопчику, только горстка эта враз вспыхнула, и язычок огонька минуту-другую приплясывал у глаз Андрея, а потом также сразу сник и ничего от него не осталось. Даже золы не осталось — ветерок малость дохнул и унес ее от окопчика.

Вот так ничего и не осталось. А он все смотрел и смотрел на крохотный клочок обожженной земли, и в голове его начали копошиться очень светлые мысли, и хотя ему не сразу все стало ясно, но он уже твердо знал, что страх его за будущее кончился и что все теперь будет в порядке.

Как же они пришли к нему, светлые эти мысли? И почему он так обрадовался?

Когда он смотрел на язычок огня, ему вдруг припомнилась одна история, которую рассказывал солдатам сибиряк Алеша Ломов, вон тот, что лежит за стожком с простреленной головой. Было это в тайге, зимой. Охотился он тогда с отцом на белок. Зимой тайга горит редко, а тут вдруг потянуло на них сильной гарью, и отец сказал: «Где-то огонь, однако. Айда поглядим».

Побежали они на лыжах, а гарь все шибче и шибче, уже и дышать стало трудно, а они все бегут. Для сибиряков она, тайга то есть, все одно как для шахтеров шахта: если загорелась, костьми ляг, а потуши.

Бегут они, значит, и бегут, а потом отец вдруг говорит: «Ну-ка, стой, Алешка, погляди вон туда».

Впереди — поляна, на ней высотой в две сажени сушняк, в кучу сваленный, и полыхает он бешеным огнем, на полсотни шагов подступиться нельзя.

— Не туда глядишь! — кричит отец. — Вправо погляди!

Глянул Алеша и ахнул. Пулей летит по поляне олень, за ним — четыре матерых волка. Вот-вот догонят, один забегает справа, другой слева, двое — прямо по пятам. Рогаль несется на огонь, думает, небось, что волки сдрейфят. Да куда там! Они, кроме рогаля, и не видят ничего, им лишь бы до мяса добраться.

«Пропал олень, — подумал Алексей. — Задерут сейчас».

А вот и огонь. Только на малую малость задержался рогаль и оглянулся назад. Алексею почудилось даже, что услыхал он жалобный крик. И сам чуть не закричал от жалости. Рогаль же присел на задние ноги и прыгнул вперед. В огонь. В бешеный костер, полыхающий до самого неба. И все кончилось…

Вот какая история припомнилась Андрею в ту самую минуту, когда перед его глазами приплясывал красный язычок. Припомнилась вроде случайно, но потом он подумал, что никакая это не случайность. Потому, что с тех пор, как Федор уполз с гранатой, он все время размышлял об одном и том же: что ж теперь с ним будет?

И вот помаленьку его осенило. Глянул он на стожок сена и представил, как этот стожок полыхает. Не хуже, чем тот сушняк на поляне. Ему даже показалось, будто он слышит, как воет огонь. И тогда он подумал: «Ежели даже рогаль пошел на такое дело, лишь бы не дать сожрать себя волкам, то человек…»

И еще он подумал: «Странное дело… Оказывается, человек и перед смертью может быть счастливым, как вот я сейчас. Это, наверное, потому, что человек размышляет так: «Разве дело в смерти? Главное, чтоб потом никто не усомнился, что ты был настоящим человеком…». Спросят у моей Анюты: «А скажите, будьте ласковы, кто такой был ваш законный муж, как он жил и как ушел из этой жизни?» Вот так, придет время, и спросят. А чижик-пыжик ответит: «Чудные вопросы вы задаете… Разве такие люди уходят из жизни?»

Правильно ответит. Потому что уйти — это значит совсем исчезнуть. А настоящие люди совсем не исчезают… Я вот сейчас пересчитаю патроны, а потом поглядим, что будет дальше… Время-то мое еще не вышло, хоть и осталось его совсем немного…»

— Юлька, а где Павел? Тут, говоришь? А ну-ка, сынок, дай мне свою руку… Ничего… Хорошая у тебя рука, сильная. Только ты имей в виду: шахтеру и руки нужны сильные, и голова светлая. Понял, сынок? Вот так-то… Слышишь, как охает за речкой земля? Мне тут это хорошо слышно. Прислонюсь головой к стенке своего окопчика и слушаю. Охнет за речкой, а я легонько вздрагиваю, будто охает это во мне самом.

Помню, заболел я как-то воспалением легких, позвали доктора, и начал он меня обстукивать и обслушивать. Приложит трубку к спине и говорит: «Дышите. Не дышите. Опять дышите…» Я дышу, не дышу, опять дышу, а сам думаю: «Не иначе как пыль в глаза пускает. Ежели я сам в себе ничего не слышу, чего ж он может услыхать через свою трубку? Наводит для своего авторитету туман и больше ничего…»

А потом как-то рубал уголь в забое, притомился, лег на живот, склонил голову к породе и лежу, отдыхаю. Вдруг чую, легонько где-то далече охнуло, будто вздохнул кто-то тяжело и надрывно. Потом опять и опять… И раньше я такое слыхал не раз, да почему-то никогда не вдумывался в это явление. А тут враз меня осенило: земля-то — она ведь живой организм, как тело человеческое. Сделай ей больно в одном месте, она вся ж страдает, бедолага, и стонет, будто больной человек. И чего ж трудного услыхать боль во мне, коли я за много верст слышу, как жалуется земля!

Вот так и сейчас: прислушиваюсь я к жалобному стону земли, и сдается мне, что и она, и я — это что-то такое одно, и болит у нас с ней все одинаково, да иначе и быть не может…

Танкисты опять зашевелились. Тот, в которого я последний раз стрелял, теперь пополз к речке. Пополз наискосок от меня, вплотную прижимаясь к земле, точно так, как полз Федор: подтянется руками, потом оттолкнется одной ногой, другой и опять замрет, выжидая, не стрельну ли я.

Я пока не стреляю. Раз он направляется к лодке, пускай. Чем он ближе к ней подползет, тем больше у меня будет шансов прихлопнуть его наверняка. Три патрона — это всего три патрона, тут не разгуляешься. Никогда никто не считал меня человеком жадным, а сейчас вот стал настоящим сквалыгой. Не проходит и двадцати минут, как опять и опять хочется пересчитать патроны. Как бы не ошибиться…

— Сколько их там, Юлька?

— Три, папа.

— Правильно, три…

Пока Андрей наблюдал за танкистом, который полз к реке, два других, оказывается, времени даром не теряли. Один с левой стороны, другой — с правой подбирались к его окопчику, тоже ползком, тоже прижимаясь к самой земле, извиваясь, как гадюки. И хотя Андрей давно понял, что все постепенно подходит к концу, он вот только сейчас по-настоящему оценил обстановку и решил, что теперь-то уже все, что никакого чуда произойти не может. Он даже удивлялся, почему немцы так долго тянут волынку. Ведь стоит им сейчас вскочить всем в один момент, броситься с разных сторон к его окопчику — и готово! Ну, прихлопнет он одного, даже двух, а третьего-то все равно не успеет. Куда ж ему успеть, если он и так уже чуть живой, и в глазах у него все темнее и темнее, будто он спускается в шахту, где нет ни одного огонька.

Конечно, танкисты ничего этого не знают, они наверняка думают, что Андрей находится в полном здравии и что у него куча патронов. Иначе чего они ждали бы?

А Андрей и сам начинает думать: не пора ли и ему кончать всю эту историю, пока еще есть время. Правда, стожок сухой, вспыхнет он как порох, да будет ли у него время исполнить задуманное? А что, если фрицы все-таки рискнут и навалятся?

И вот он спросил у себя: «Скажи-ка честно, Андрей, чего ты сам-то ожидаешь? Может, страшно тебе? Ведь есть же у тебя и другой выход, которого не было у того рогаля, что прыгнул в огонь… Бахни одной пулей вон того, что поближе к тебе, второй — того, что чуть подальше, а потом зацепи ремнем за спусковой крючок, приложи конец ствола к сердцу — и давай… Миг ведь один, ничего, небось, и почувствовать не успеешь… Ну, Андрей, говори: страшно тебе? Кому другому, может, и не ответил бы, но самому-то себе ответить можешь?»

«Самому себе ответить могу: страшно! Мне ведь и тридцати еще нет, Анюта, чижик-пыжик мой, меня ожидает… А небо вон какое над головой, глядишь на него — не наглядишься. Речка рядом течет, камыш за речкой шумит, рыбешка там всплескивается, лягушата по вечерам орут… И все живет, все дышит… Для чего оно живет и для чего дышит? Просто так? Нет, брат, просто так в природе ничего не бывает. Все — для красоты жизни. И никто, ни одно живое существо не понимает эту красоту так, как понимает ее человек!

Вот, скажем, этот ползающий туда-сюда мураш… Может, он и разумное существо, да ведь никакой красоты вокруг ему не увидать и не понять. Жить-то он живет, а сравнишь его жизнь с человеческой? Я даже думаю, что и мураш создан природой для человека: любуйся, человек, этой козявкой, вникай в смысл своей жизни посредством сравнения — каков есть ты и какова есть козявка. Понимаешь теперь, как много тебе дадено? А ежели понимаешь, так никогда не посмей забыть, что ты — человек!

Так как же оно может быть не страшно: дерни за спусковой крючок — и все враз исчезнет! Ни неба для тебя не будет, ни речки, ни камыша, ни этой вот козявки, ползающей туда-сюда перед глазами. И никогда ты больше не увидишь своего чижика-пыжика, и она тебя больше никогда не увидит, будет только глядеть на старую карточку и думать: «Эх, Андрей, Андрей…»

Выходит, коль тебе, Андрей, страшно, значит, трусливая у тебя душа, заячья? А кто это про тебя сказал, когда шел вопрос — быть или не быть тебе разведчиком: «Андрей Селянин — шахтер, он не подведет! Он что, смерти никогда в глаза не видал? Сомневаться в Андрее Селянине никак нельзя!»

Старшина роты это сказал, Микола Трофимчук, тоже шахтер, взрывник, отчаянной храбрости человек. А уже потом, когда не раз ходили с Миколой по немецким тылам, он сказал и другое:

— Ты только не думай пускать мне пыль в глаза, будто тебе ничего не страшно… Страх перед смертью — это, брат, такая хреновина, которая сидит в человеке, как червь. Главное в чем, Андрей? Главное в том, чтобы человек сумел заставить себя раздавить этого червя в самую нужную минуту. Раздавишь — честь тебе и хвала, не раздавишь — подлый ты есть трус и больше никто.

Так что же оно со мной получается? Выходит, дело только в одном: раздавлю я червя или нет?

Тут претензий к самому себе я не имею. И никаких сомнений во мне самом нет. В песне поется: «И что положено кому, пусть каждый совершит…» Мне, Андрею Селянину, положено держаться до конца. Это значит, что все свои патроны я должен израсходовать по прямому назначению, то есть стрелять ими только по фашистам. Для того они мне, русскому солдату, и даны. Для этого, а не для того, чтобы я расходовал их на личные нужды. А что страшно мне помирать, так что ж делать? Тут уж, значит, ничего не сделаешь… И надо выбросить ко всем гадам всякие мысли о страхе из головы, тогда оно, конечно, станет легче.

Да и не только о страхе — о жалости к самому себе тоже, потому что это еще хуже, чем страх. Ведь вот только начал думать о своем чижике-пыжике, как внутри будто что-то вмиг оборвалось. Будто тоска зажала душу тисками и жмет, и жмет проклятая — ни вздохнуть, ни выдохнуть!»

Танкист, тот, что полз к Андрею слева, остановился, укрылся за невысоким холмиком. Полежал минуту-другую, потом, не поднимая головы, что-то прокричал своим. Те тоже остановились и залегли. У Андрея в это время зачернело в глазах, и он обрадовался, что все они залегли и дали ему маленько передохнуть. Все же он зажал в руках карабин и решил: «В случае чего, буду стрелять по слуху. Шансов, конечно, куда как меньше, но другого выхода все равно у меня нет».

По слуху Андрей стрелял не так, как его старшина Микола Трофимчук. Тот давал! Выведет их темной ночью на поляну, посадит в круг и говорит:

— Может так быть, что разведчик лежит в похожую на эту ночь в засаде, а враги ползут к нему с разных сторон и готовятся или прикончить, или взять его в плен? Может так быть, спрашиваю?

— Может, — отвечают разведчики.

— И что тогда должен делать разведчик? Ясное дело — отходить! Но отходить, если он все равно уже обнаружен, надо с боем. Потому как каждый убитый фашист — это фашист уже мертвый, а с каждым убитым фашистом победа наша становится ближе. Но можешь ли ты убить фашиста, ежели его не видишь?

— Нет! — отвечают хором.

— Не-ет! — усмехается Микола Трофимчук. — Тоже мне — разведчики! Небось, ложку натемную мимо рта никто не пронесет… Ну-ка, тащи чучело!

И вот кто-нибудь из разведчиков тянет по траве чучело, привязанное за длинную веревку, а Микола Трофимчук лежит с пистолетом или карабином в руках и чутко прислушивается к шуршанию травы. Кругом ни зги не видно, а старшина для порядка еще и каску на глаза надвинет, чтоб не было никаких сомнений. Потом — бах, бах, бах! И говорит:

— Все сюда!

Включаются фонарики, подходят к чучелу, глядят. Три раза бахнул Трофимчук — три дырки в чучеле, пять раз бахнул — пять дырок.

— Вот как надо, — говорит Микола. — А теперь давайте вы, по очереди.

У Андрея из пяти выстрелов было по три, а то и по четыре попаданий, но старшина все равно ворчал:

— Мазила грешная!

Если по-честному, Андрей обижался тогда на старшину. Плохо ли три-четыре попадания натемную! Придирается старшина!

А теперь он думал: «Стреляй я так, как Микола Трофимчук, плевать бы мне теперь на то, что в глазах чернота. Не промазал бы, даже если бы и не видал фрица-танкиста.

— Эй, русс!

Это закричал фриц, который был слева. Чего ему, интересно, нужно?

— Эй, русс! Я не есть желаний тебе капут. Я и мой два камрад есть желаний маленький дипломатише разговор. Ти ферштейн?

— Давай дальше, — ответил Андрей. — Давай дальше в том же духе, я очень ферштейн.

— О, гут! Что есть твой желания?

— У меня одно желание — прикончить вас всех троих. Ты ферштейн?

— Глюпенькая ти есть сольдат! — прокричал танкист. — Отшень глюпенькая! Скоро темно-темно, ти переставало видеть, и тогда я и мой два камрад кричали по-русски «ура» и бежали тебя убить. А? Ти ферштейн?

— Попробуйте.

Ему трудно было говорить, а тем более — кричать. От этого у него совсем потемнело в глазах, и он замолчал А танкист не унимался:

— Эй, русс! Ти отшень голодный? Ти хочешь тушенка и галетка?

«Ну и сволочь! — подумал Андрей. — Знает, гад, о чем говорить. Не хватало, чтобы он еще и воды предложил. Приподнялся бы он хоть чуток, я ему врезал бы. Я ему дал бы галетку».

Постепенно в глазах у него просветлело, и теперь он этого танкиста видел как на ладони. Видел и второго, который был справа. А вот того, что полз к речке, потерял. Куда ж он делся, этот третий?

Он на секунду приподнялся из окопчика, чтобы отыскать его глазами. И сразу понял, что этого не надо было делать. Немцы, небось, и разговор-то затеяли специально, стараясь выудить его из укрытия. Как только он приподнялся, сразу же услыхал автоматную очередь. Бил тот самый танкист, которого Андрей на время потерял. Бил второпях, нервы, наверное, сдали, потому что прицелься он получше — было бы худо. А так лишь одна пуля слегка задела левую руку, и хотя в этом месте гимнастерка сразу же начала темнеть, особой боли Андрей не почувствовал. Но зло его разобрало такое, что ему с трудом удалось себя сдержать. Хотелось собрать последние силы, выползти из окопчика и крикнуть: «Ну, подходите, гады, потолкуем!»

Немец слева опять закричал:

— Иван! Ти зачем не продолжать дипломатише переговоры? Тебе есть отшень больно?

Танкист, давший по Андрею очередь из автомата, увидев, как он скрылся в своем окопчике, решил, наверное, что если он и не совсем его прикончил, то все равно русский солдат не скоро придет в себя и этим надо воспользоваться. Быстро вскочив, он побежал к лодке. Бежал он совсем по-бабьи, отбрасывая ноги далеко в стороны и туда-сюда виляя задом. Если б он хоть раз оглянулся, то сразу увидел бы, что Андрей за ним наблюдает. Стенка его окопчика со стороны речки была совсем пологой, и если справа и слева Андрей укрыт был хорошо, то здесь стоило ему лишь немного приподнять голову — и вся она на виду.

И вот настал момент, когда нужно было стрелять. Чего, казалось бы, проще: нажми на спусковой крючок — и делу конец. Не мог же он промазать на таком расстоянии! В глазах у него сейчас было ясно, руки совсем не дрожали, только лоб и шея покрылись мелкими капельками пота, будто кто плеснул на них водой.

— Давай, Андрей! — сказал он самому себе. — Давай, а то будет поздно…

Никогда Андрей не считал себя нерешительным человеком, а тут вот будто сковала его какая-то сила, сковала так, что и пальцем не шевельнуть. И никак он не мог отрешиться от страшной мысли, от которой весь заранее похолодел: а вдруг промажет? Всего ведь три патрона…

А танкист все бежит, и Андрей начинает думать, что если он сейчас упадет и начнет подбираться к лодке ползком, то он его упустит. Надо, конечно, стрелять. Вот сейчас, сейчас, сейчас…

Мушка уперлась в спину бежавшего танкиста. Прямо между лопаток. Качнулась чуть-чуть в сторону, потом опять остановилась. И Андрей выстрелил.

А немец продолжал бежать. Может быть, немного медленнее, но все-таки не остановился. И у Андрея засосало под ложечкой так, как всегда бывает, когда на тебя наваливается злая тоска и ты не знаешь, что делать. Зубами бы рвать все, что попадется, хоть собственное тело, лишь бы отпустило, лишь бы ушло. Как же это все получилось, как оно могло получиться? Или Андрею только кажется, что глаза его видят ясно, а на самом деле он уже ничего не различает? Может, все это чудится ему — и немец, и черная точка мушки карабина, и вообще все, что его сейчас окружает?

И вдруг танкист остановился. Автомат выпал у него из рук, а сам он медленно обернулся к Андрею лицом, и хотя не так уж было до немца близко, но Андрей увидал даже, как шевелятся его губы. Проклинал ли он русского солдата, молился ли перед смертью?.. Его шатнуло в сторону и раз, и другой, потом он взмахнул руками, как чирок-подранок крыльями, и Андрей подумал, что он опустится сейчас на колени. Но танкист, постояв еще секунду-другую, будто бревно, завалился на спину.

Странная это штука — душа человека. Сейчас бы душе Андрея петь от радости, ликовать, а никакой особой радости он не почувствовал, и никакого ликования в душе его не было, точно не Андреева, а чья-то другая пуля отправила немца на тот свет. Отупел он, что ли, от всего этого?

И тут он увидел еще одну лодку, спускающуюся вниз по течению. Была она от него на большом расстоянии, километра, наверное, полтора, но он рассмотрел в ней человек шесть или семь — темные такие фигурки, точно игрушечные солдатики. Сидят недвижимо, только те, что на веслах, едва заметно шевелятся…

Откуда она взялась, эта лодка? И что в ней сидят за люди?

По всем признакам, лодка отошла от берега, где немцы, — идет она по реке чуть наискосок, слегка разворачиваясь носом к Андрею. Немцы тоже ее видят, но пока затаились и, конечно, решают: свои или чужие? Для них ведь это тоже вопрос окончательный: свои, значит, их взяла, наши — значит, конец. Податься им некуда, хотя они и могут двигаться, не то, что Андрей. Он-то на их месте не ждал бы — автоматы ведь у них не пустые, патронов там, наверное, дай боже! «Тоже мне вояки, — подумал Андрей. — Сидят, будто на печи лапти сушат…»

И только он об этом подумал, как в спину ударило горячее, насквозь прожигающее. Очередь он услыхал потом, через несколько мгновений. А сперва вот этот удар, от которого в глазах вдруг помутилось, точно пленкой их заволокло. Он даже вскрикнул не то от боли, не то от отчаяния. И уже угасающим сознанием подумал: «Значит, конец… Пришел твой час, Андрей Селянин…» Хотел напоследок вызвать в памяти Анюту, хотел сказать ей на прощание доброе слово — и не смог. Шагнул в черноту, вначале медленно, а потом помчало его и помчало, словно оборвалась шахтная клеть и понесла Андрея Селянина в далекое и неизвестное…

* * *

Лишь год спустя Андрей Селянин вышел из госпиталя. Маленький уральский городок был залит августовским солнцем, невдалеке в сизой дымке тонули почти фантастические очертания гор, на которых темнела зелень лесов. Все здесь дышало вечным миром, рожденным, наверное, первозданной тишиной, спускающейся по долинам и ущельям с высоких хребтов и отрогов.

Поддерживаемый под руку врачом и опираясь на палку, Андрей подошел к скамье, где его ожидала Анюта. Врач сел посредине, закурил и весело, будто рассказывая смешную историю, проговорил:

— Ну вот, гражданка Селянина, подлатали мы вашего муженька, как могли, теперь все зависит от вас. От вас и от него самого. Беречься, беречься и беречься, ясно? Вот здесь, — он осторожно провел ладонью по спине Андрея, слегка касаясь позвоночника, — затронуты важные нервные центры. Очень важные и очень жизненные. Любое душевное волнение, любая вспышка или нервное потрясение чреваты печальными последствиями. Этого от вас скрывать не надо… Ну, а в остальном все в порядке, никаких причин для излишних волнений мы не видим.

Андрей невесело усмехнулся:

— А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…

— Так оно и есть! — сказал врач. Потом, уже совсем серьезно посмотрев в глаза Андрея, добавил: — Главное, гнать воспоминания! Раз и навсегда забыть о своем окопчике, о той реке, о танкистах. Все это было, но быльем заросло. Вот так… Желаю здравствовать, молодые люди, жить-поживать да и детей наживать. Машина будет через полчаса, надеюсь, вдвоем вы скучать не станете.

Он ушел, а они, оставшись вдвоем, долго сидели молча, каждый думая о своем. Наконец Анюта сказала:

— Будем жить, Андрюша. Война, небось, вот-вот закончится, все пойдет по-новому. Зарабатываю я на шахте неплохо плюс твоя пенсия — проживем! А насчет разных там воспоминаний доктор говорит правильно. Незачем травить свои раны, ни к чему это.

Андрей промолчал. Чудак-барин этот доктор! «Главное, гнать воспоминания! Раз и навсегда забыть о своем окопчике, о той реке, о танкистах…» Да как же обо всем этом забудешь? Только закроешь глаза, как оно сразу начинает стучаться и в мозг, и в сердце твое, и все ты начинаешь и видеть, и чувствовать так, будто до сих пор сидишь в том окопчике, считаешь-пересчитываешь оставшиеся в карабине патроны и слышишь, как немец слева кричит: «Иван! Ти зачем не продолжать дипломатише переговоры? Тебе есть отшень больно?»

Издевается, сволочь! Вот подожди, пройдет чернота в глазах, я тебе покажу дипломатише разговор! Паразит! Узнать бы только, что это за лодка плывет от того берега и что в ней за люди. Если наши…

— Андрей! Слышишь, Андрей? Эх ты, чижик-пыжик ты мой!..

Сколько раз еще придется ей повторять вот эти слова: «Андрей! Слышишь, Андрей? Эх ты, чижик-пыжик ты мой…» Он будет гнать и гнать от себя свои воспоминания, будет закрываться от них дрожащими руками, а они все чаще и чаще будут стучаться и в мозг его, и в его сердце, опустошая его душу, выматывая из него последние силы. Потом, уже ослабевший, уже потерявший в себя веру, он ко всему попривыкнет, со всем смирится, но жизнь его вначале разделится на две части — прошлое и настоящее, а затем настоящее отойдет, а прошлое станет единственной реальностью, в которой его существование превратится в пытку…

Через полгода после того, как Павел провалился на экзаменах, Андрей Селянин принял свой последний бой. Нет, он не умер, он так и погиб в этом бою, с предсмертным вздохом судорожно вскинув руки, словно прижав к плечу карабин. А за минуту перед этим он спросил, шевеля худыми бледными пальцами, будто пересчитывая патроны:

— Сколько, Юлька?

И прежде чем ответить, Юлька задохнулась от горя, но все же сказала твердо, чтобы он поверил:

— Четыре, папа…

Он поверил. И Юлька, и Павел, и Анюта увидели это по дрогнувшей улыбке на его обескровленных губах. А потом, схватившись за сердце, Анюта упала, словно подкошенная, словно ее сразила та же пуля, которая сразила Андрея Селянина. Правда, через час или два она очнулась, но в глазах ее до конца осталась смертная тоска, с которой она не в силах была уже совладать. Так и станет Анюта жить с этой смертной тоской, глубоко запрятанной от детей в самых дальних уголках ее души…

* * *

На седьмой или восьмой день после похорон Андрея Ивановича Селянина к Анне Федоровне заглянул бригадир рабочих очистного забоя Федор Исаевич Руденко. Огромный, массивный, с бицепсами тяжелоатлета, он еле-еле протиснулся в дверь, поздоровался и, оглянувшись по сторонам, спросил:

— А Павла нет?

— Не пришел еще, — ответила Анна Федоровна. И встревоженно посмотрела на Руденко. — Не случилось ли чего, Федор Исаевич?

Она знала, что Павел работает в его бригаде, и неожиданный визит бригадира невольно ее насторожил. Тем более, что Руденко вел себя не совсем обычно: чего-то вроде смущался, отчего-то ему было не по себе, что-то его, кажется, тревожило.

— А Юлия дома? — через минуту-другую спросил Федор Исаевич.

— Тоже нету… Да что случилось-то, Федор? Ты чего странный какой-то? Давай-ка все выкладывай.

— Ничего не случилось, Анна Федоровна, — заверил, наконец, Руденко, — заглянул я к тебе, Анна Федоровна, чтоб рассчитаться. Поняла?

— Не поняла, — сказала Анна Федоровна. — За что со мной рассчитываться?

— Есть за что… Только попрошу я тебя, мать, о нашей встрече никому ни слова. Стыдно мне маленько перед людьми будет, если ты об этом расскажешь… Месяца два назад это дело было. Получил я аванс и черт меня дернул с Виктором Лесняком в пивной бар заскочить. Ну, по кружке, по второй, по третьей, а там по сто граммов, да еще по сто, да на голодный желудок — короче говоря, малость одурел. Видел, какая-то шпана вокруг нас с Виктором крутится, а отогнать ее, шпану эту, не сообразил. Потом полез в карман за бумажником — чертма. Увели… Сто целковых, как одну копеечку. Лесняк, конечно, расплатился, да ведь домой-то без получки как являться? Ну, пришел я к Андрею Иванычу, тебя в то время дома не было, Юлии и Павла тоже. «Выручи, говорю, Андрей Иваныч, дай сотню рублей, через месяц верну…» Понимаешь теперь, в чем дело? Прости, мать, что задержал долг, сейчас вот принес… Только еще раз прошу: ни Павлу, ни кому другому — ни слова. Обещаешь!

Анна Федоровна пожала плечами:

— Чего ж не обещать… Спасибо, что вспомнил, спасибо за честность твою.

А через пару дней, тоже в отсутствие Павла и Юлии, к Анне Федоровне пришел горный мастер Степан Бахмутов. Ни слова не говоря, протянул ей запечатанный конверт с надписью: «А. Ф. Селяниной».

— Что это? — спросила Анна Федоровна.

И тогда Бахмутов объяснил:

— Должок, мамаша. Грешен, не выполнил своего обещания в срок, прошу извинить. Но, как говорят мудрецы, лучше поздно, чем никогда… Стоп-стоп, вы меня не перебивайте. Не у Павла я брал, а у Андрея Иваныча. Месяца три назад. Семьдесят два рубля… Зачем? Старшей сестре в тот день исполнилось тридцать. Тридцать, понимаешь? Подарок нужен? Нужен. Знаю, о красивом кольце мечтала. Пошел в ювелирный магазин, приценился. Паршивое кольцо — сто семь, хорошее, даже шикарное — сто восемьдесят два. А у меня — сто десять. Куда, думаю, пойти, у кого перехватить на пару месяцев? Решил к Андрею Иванычу. Выручил. Семьдесят два рублика, вот тут они в конвертике… Если можно, Анна Федоровна, Павлу ни звука. Обидится. Почему, спросит, к отцу пошел, а не ко мне? За жмота, мол, меня принимаешь?

Говорил Бахмутов без заминки, прямо глядя в глаза Анны Федоровны, и, может быть, именно это обстоятельство заставило ее поверить в правдивость слов горного мастера. Все же она спросила:

— Интересно, откуда же Андрюша денег для тебя взял? Не было у него такой привычки — при себе их держать…

— Чего не знаю, того не знаю, мамаша, — ответил Бахмутов. — Дал, и все. А мое дело — честно рассчитаться. — И улыбнулся: — Расписки не требую, так как заем был сугубо личный, а не государственный…

Посмотрела Анна Федоровна после ухода Бахмутова сберегательную книжку — все там на месте, без ее ведома Андрей ничего не брал. Задумалась. Посоветоваться бы с Павлом, да ведь обещала людям сохранить все в тайне. А червячок сомнения гложет: не врут ли «должники»? В открытом виде помощь предложить стесняются, вот и придумывают разные байки о «должках». Узнай об этом Павел — хату разнесет. «Нищие мы? — закричит. — Побираться будем? Или нам чего не хватает?» А те, кто «должки» приносит, если это не должки, думают небось по-своему: «У людей и так вон какое горе, да вдруг еще и нехватка обнаружится — это ж понимать надо…»

Рабочий очистного забоя Виктор Лесняк явился к Анне Федоровне вечером. Был он слегка навеселе, пахло от него хорошими мужскими духами и коньяком. Под глазами тоненькие, будто черная ниточка, полосочки въевшейся в кожу угольной пыли. От этого глаза Лесняка кажутся намного большими, чем они есть на самом деле, и чуть томными. Полосочки эти Лесняк не смывает умышленно. Зачем их смывать, если так красиво…

— Можно к вам на минуту, мамаша? — галантно поклонившись, спросил шахтер.

— Лично ко мне? — улыбнулась Анна Федоровна. — Павла нет дома.

— Лично к вам, — подтвердил Лесняк. — По чисто конфиденциальному вопросу.

Она ввела его в комнату, усадила на диван, села рядом и скрестила на коленях руки. Лесняк с разговором не торопился: хотел, наверное, показать, что дело его по сути своей пустяковое, решит он его в два счета и потому спешить ему некуда и незачем. Долго разглядывал большой фотопортрет Андрея Иваныча, висевший на противоположной стене, потом, взяв с книжного столика фотографию Юлии, начал рассматривать ее и, наконец, спросив у Анны Федоровны разрешения, закурил сигарету.

— Хорошо тут у вас, мамаша, — сказал он после продолжительного молчания. — Чистенько, уютненько… Как ваше здоровье?

— Ничего, спасибо, — ответила Анна Федоровна.

— Ну и слава богу. Я тоже ничего. Не болею.

— Ну и слава богу, — улыбнулась Анна Федоровна. — А ты, Витя, не должок ли принес?

— А?

Лесняк явно опешил. Чего-чего, а такого вопроса он никак не ожидал. Он, как показалось Анне Федоровне, даже изменился в лице и, немножко от нее отодвинувшись, посмотрел так, будто перед ним сидела не просто мать его друга, Павла Селянина, а какая-то ясновидящая.

— Должок, спрашиваю, принес? — повторила Анна Федоровна. — Сколько ж ты у Андрея Иваныча одалживал? Рубликов, наверное, семьдесят или больше?

— Восемьдесят, — сказал Лесняк. И, уже придя в себя, сразу пошел в атаку: — Не ожидал я от Андрея Ивановича такого. Обещал ведь в секрете держать. Знал бы, не одалживался бы. И Павлу, небось, он тоже об этом рассказал?

— Вроде нет. Да чего тебе бояться-то? Ну, взял, ну, нужда такая была, так ведь по-честному же расплачиваешься…

— Оно, конечно, все правильно, мамаша, — согласился Виктор, — бояться тут нечего. Но все же… Вот они, восемьдесят рублей, можете пересчитать при мне. Только я ж, как вы говорите, по-честному.

И вот тут совсем неожиданно Анна Федоровна расплакалась. Сперва подкатил к ее горлу ком, и она будто задохнулась, и будто судорога пробежала по ее лицу, а потом по изрезанным морщинками щекам покатились слезы. Она смотрела на Лесняка и не то покачивала поседевшей головой, не то голова ее подергивалась сама собой от охватившего ее волнения, а слезы все бежали вдоль морщинок, точно по неглубоким бороздам, и Анна Федоровна их не вытирала, нисколько их не стыдясь.

Наверное, рабочий очистного забоя Виктор Лесняк все сразу понял, потому и не стал оправдываться и не стал продолжать разыгрывать из себя чем-то удивленного человека. С необыкновенной мягкостью он обнял за плечи Анну Федоровну и сказал:

— Простите меня, Анна Федоровна. Не хотел я вас обидеть, само как-то все оно получилось. Думали так: Юлька ваша учится, Павел только-только работать начал — откуда же брать средства на жизнь? А Андрей Иванович вроде как на войне погиб, за нас, значит, чтоб хорошо мы жили… И вы нас не обижайте, мамаша. Не милостыня ж это какая, а простая рабочая помощь…

Глава вторая

1

Петр Сергеевич Батеев был одним из тех ученых, которым никогда легко не жилось. То ли в силу своего беспокойного характера, то ли потому, что ему не всегда удавалось ладить с людьми, облеченными властью высшей, чем он обладал сам, то ли в силу каких-то других неизвестных причин, но так или иначе, а его коллеги редко ему завидовали: и наградами Батеева обходили, и имя его вспоминали отнюдь не на торжественных собраниях, и нервы ему частенько трепали так, что в неполных сорок пять волосы Петра Сергеевича уже были обсыпаны снежной метелью.

А он не сдавался. И никогда не казался человеком обиженным или придавленным невезучей своей судьбой. Напротив, по-юношески был влюблен в жизнь, в драку бросался с азартом небитого парня и синяки принимал, как должное и нечто привычное.

Руководя научно-исследовательским угольным институтом, Батеев главной целью своей жизни считал не работу над многотомными теоретическими трудами, чему посвящали свою деятельность некоторые из его коллег, а более скромную задачу: дать горнякам машины, которые бы облегчили их нелегкий труд, цену которому Батеев знал отлично. Сам он когда-то начинал рабочим очистного забоя и прошел все этапы большой дороги: горный мастер, начальник участка, инженер шахты, главный инженер треста. Кому же, как не ему, было знать о нуждах шахтеров, кому же, как не ему, было о них беспокоиться.

…Сейчас он летел в Москву с рабочими чертежами созданной в институте новой струговой установки. Самолет шел над плотными громадами мощных кучевых облаков, зрелище было великолепным, однако оно почему-то не трогало Батеева. Глядя в иллюминатор на совершенно фантастическую картину проплывающих мимо провалов и завихрений, похожих на спирали галактик, Петр Сергеевич неожиданно вспомнил свой разговор с Павлом Селяниным на аэродроме.

Павел провожал на юг свою сестру Юлию, и когда она улетела, он подошел к Батееву, поздоровался и сразу спросил:

— Везете в Москву что-нибудь новенькое, Петр Сергеевич?

— Везу, Павел. — Батеев глазами показал на свой портфель и улыбнулся. — Здесь, если хочешь знать, давнишняя моя мечта. Удастся воплотить ее в жизнь — буду безмерно счастлив.

Павел тоже улыбнулся:

— Пока секрет?

Петр Сергеевич с минуту помолчал, потом взял Павла под руку и повел его к скамье, где не было людей:

— Посидим? Время еще есть… И сейчас я тебя во все посвящу. Как будущего инженера.

Петр Сергеевич хорошо знал семью Селяниных. Еще когда был жив отец Павла, Андрей Иванович, Батеев часто к нему наведывался, подолгу сидел с ним за чашкой чая и каждый раз также подолгу беседовал с Павлом, удивляясь тому, что Павел, по сути дела тогда еще совсем мальчишка, смотрит на жизнь глазами умудренного житейским опытом человека и разбирается в таких вопросах, в которых не всегда ясно разбирается и взрослый. Нет, Петр Сергеевич был далек от мысли причислять Павла к категории вундеркиндов — Павел в то время оставался для него обыкновенным мальчишкой, хотя многое в нем Петра Сергеевича и привлекало: его любознательность, порывистость, исключительное трудолюбие. И главное — его честность. Павел никогда не лгал — в этом Батеев убеждался не раз. И никогда не шел на компромисс со своей совестью. Поражали его прямота и какая-то удивительная душевная открытость. И часто Петр Сергеевич видел в Павле мальчишку Петра Батеева — такого же открытого, такого же бескомпромиссного и прямого. «Ему немало набьют шишек, — думал о Павле Петр Сергеевич. — Но он останется самим собой до конца — за это я могу поручиться собственной головой…»

Батеев не ошибся. Шли годы, Павел взрослел, отслужил в армии и снова вернулся на шахту. В политехническом институте, где он заочно учился, о его способностях говорили много добрых слов, а он оставался все таким же скромным, прямым и честным. И лишь заметно поприбавилось в нем той внутренней силы, которая обычно присуща людям незаурядным.

…Вкратце рассказав Павлу о схеме нового стругового комплекса, Петр Сергеевич вздохнул:

— Все как будто в порядке, а на душе неспокойно. Спросишь — почему?

— Нет, не спрошу, — ответил Павел. — Как может быть спокойно на душе, если не знаешь, что тебя ожидает. Но… — Он вдруг всем корпусом подался к Батееву, и тот увидел, как загорелись его глаза. — Но ведь это здорово, Петр Сергеевич — струговый комплекс на наших маломощных пластах! Сколько раз я думал: крошим комбайнами великолепный антрацит, даем тысячи тонн штыба, и ни у кого не болит голова. Будто на дядю работаем. Выть иногда хочется от злости. Но теперь…

— Подожди, Павел, не гори раньше времени, — перебил его Батеев. — Чертежи, схема — это еще не механизм. На пути этой штуки, — он погладил рукой свой портфель, — могут торчать и рогатки. Все не так просто, как кажется на первый взгляд.

— Да кому же в голову придет поставить эти рогатки? — воскликнул Павел. — Тут же все ясно, как божий день. И зря вы в чем-то сомневаетесь, Петр Сергеевич. Уверен, что зря…

Батеев пожал плечами и ничего не ответил. Но Павел понял, что те сомнения, которые копошатся сейчас в душе Петра Сергеевича, родились, наверное, не вдруг. И не потому они родились, что Батеев не верит в свою идею. Он просто знает то, о чем Павел лишь смутно догадывается — знает о подводных течениях того, не всегда спокойного, моря, где одни на гребне волны легко достигают берега, а другие попадают в водоворот. Батеев в такие водовороты попадал не раз. Павлу об этом было известно. Правда, совсем непохоже, чтобы Петр Сергеевич теперь стал их бояться, но кому же охота снова и снова испытывать свою судьбу!

Павел еще ближе придвинулся к Батееву и сказал неожиданно жестко:

— Если с кем-то придется драться, деритесь до конца, Петр Сергеевич. А мы поможем. Верите в нас?

Батеев взглянул на Павла и невольно поразился той твердости, которую увидел в его глазах. Твердости и какой-то непримиримости, будто Павел уже сейчас готов был броситься в драку и ни на шаг не отступать. Лицо его тоже стало жестким, мало похожим на то, каким его Батеев привык видеть. Скрывая за шуткой свое удивление этой неожиданной переменой, Петр Сергеевич сказал:

— Ну-ну, распетушился. Может, и драться-то будет не с кем. — Помолчал, снова посмотрел на Павла и добавил: — А раньше ты был как будто мягче, Павел. И добрее…

— Я и теперь добрый, — серьезно ответил Павел. — Но только к добру.

…Сейчас, вспоминая этот разговор, Петр Сергеевич думал: «А ведь хорошо он это сказал: «Добрый к добру» Разве можно быть добрым вообще? Кажется, еще недавно он был совсем мальчишкой… Пашка Селянин… Тогда о нем говорили: «Слишком мягкий для мальчишки характер… Любой его может обидеть и не получит сдачи…» А теперь? «Если с кем-то придется драться, деритесь до конца. А мы поможем. Верите в нас?»

— В таких, как ты, верю, — вслух сказал Батеев. — Не могу не верить.

Стюардесса, остановившись рядом с Батеевым, спросила с обворожительной улыбкой:

— Вы умеете читать, молодой человек?

— Немножко, — ответил Батеев.

— Тогда почитайте, что написано на табло.

— Застегнуть ремни?

— Если это вам не трудно.

Самолет шел на снижение. Батеев прижался лбом к иллюминатору и закрыл глаза. Никаких неприятных ощущений в самолете раньше он никогда не испытывал, сейчас же что-то под ложечкой засосало и даже кольнуло в сердце. «Нервы, — подумал Петр Сергеевич. — Понемножку старею и понемножку сдаю…»

Чтобы отвлечься, он начал напевать услышанную им когда-то популярную песенку американских летчиков: «Мы летим, ковыляя во мгле, мы к родной подлетаем земле…»

Однако песенка не помогла — неприятные ощущения не исчезли. И тогда Батеев вслух сказал самому себе:

— Потерпи. И думай о чем-нибудь другом.

А песенка назойливо его преследовала. «Мы летим, ковыляя во мгле…». «Мы тоже иногда ковыляем во мгле, — вдруг подумал Батеев. — Или в тумане, который сами искусственно напускаем. А поди разберись — зачем? Делаем одно дело, внешне все мы респектабельны, настоящие джентльмены, черт бы нас всех подрал, но вот начинаем решать ту или иную проблему — и пошла плясать губерния…»

С тех пор, как Гипроуглемаш передали в Министерство тяжелого машиностроения, работа научно-исследовательских и проектно-конструкторских институтов значительно осложнилась. «В старые, добрые времена», как многие называли то время, когда Углемаш подчинялся угольщикам, все решалось намного оперативнее. Конструкторы разрабатывали чертежи какой-либо машины, передавали их куда следует, и после испытаний чертежи шли к машиностроителям-угольщикам. Проходило не так уж много времени, и машина шла в серию. Ни волокиты, ни нервотрепки, настоящая деловая атмосфера.

Потом вдруг сразу все изменилось. Гипроуглемаш от Министерства угольной промышленности отторгли и передали его Минтяжмашу. А там — свои заботы, а там — свои конструкторы, иногда параллельно с конструкторами угольных институтов разрабатывающие схожие механизмы, — и начались неизбежные в таких случаях споры, взаимные упреки, подозрения. И, как результат, — чертежи крайне необходимой горнякам машины проходили «крестный путь» длиною в несколько лет.

Арсений Арсентьевич Бродов, ответственный работник, коему была дана власть решать вопросы — пойдет машина в серию или нет, был, понаслышке, человеком эрудированным, авторитетом пользовался немалым, но и эрудицию свою, и авторитет использовал странным образом. Взглянет, бывало, проницательными глазами на чертежи, потом мягко и доброжелательно посмотрит на человека, который их ему принес, и с подкупающей улыбкой промолвит:

— Рассмотрим…

Неискушенный человек крепко пожмет Арсению Арсентьевичу руку и, окрыленный его доброй улыбкой и доброжелательным взглядом, с легким сердцем покинет тихий уютный кабинет.

Человек же в подобных делах поднаторенный рискнет задать вопрос:

— Когда, Арсений Арсентьевич?

— Что — когда? — удивленно спросит Бродов.

— Когда рассмотрите? Хотелось бы…

— Батенька мой, — улыбается Арсений Арсентьевич, — вы что, на пожар спешите? Дать «добро» тому или иному проекту — это ведь не автограф в альбоме с любительскими стишками написать. Согласны вы с такой точкой зрения? Заявка ваша серьезная, по-серьезному и подходить к ней надо. Могу вас заверить, что затягивать не будем. Удовлетворены?

Арсений Арсентьевич Бродов пришел в отдел Минтяжмаша, и, как многие утверждали, между ним и его друзьями, оставшимися на прежней работе, протянулась прочная ниточка. Не то, чтобы он из добрых отношений с бывшими своими коллегами извлекал какую-то корысть, — этого, к чести Бродова, не было, — но Арсений Арсентьевич был глубоко убежден: уровень творческих работников такой мощной организации, как Министерство тяжелого машиностроения, и уровень творческих работников угольной промышленности — величины несоизмеримые. Там, полагал Бродов, научной мысли есть где развернуться: огромные машины, сложнейшие, почти фантастические по конструкторскому замыслу механизмы, там масштаб, которому ничего нельзя противопоставить. Здесь же — все как бы в миниатюре. Струги, комбайны, крепи, гидродомкраты — господи, в Минтяжмаше такую мелочевку могут изготовлять ширпотребовские дельцы! И если уж речь идет о техническом перевооружении угольной промышленности, то привлекать к этому делу надо настоящих конструкторов, привыкших иметь дело с настоящими машинами.

И довольно-таки часто, получив чертежи от горняков, Арсений Арсентьевич Бродов звонил кому-нибудь из своих прежних приятелей, приглашая зайти к нему на минутку. «Хочу с тобой посоветоваться, — говорил он. — А если точнее — нужна твоя консультация».

Приятель, конечно, приходил, иногда внимательно, иногда с легким пренебрежением просматривал чертежи, и часто можно было услышать:

— Как-то уж очень просто эти углекопы решают задачи. А там, где упрощение, — всегда ненадежно. И знаешь что, Арсений, может, я и ошибаюсь, но что-то схожее с этой вот машиной разрабатывает Алешка Кириллов. Помнишь его? Умница, человек с фантазией, короче — настоящий конструктор… Думаю, тебе не стоит торопиться с заключением по данному проекту — подожди, пока свое слово скажет наш Кириллов…

Бывало, правда, и по-другому. В отделе и в управлении быстро решат вопрос, государственная комиссия скажет свое напутственное «добро», и чертежи — рабочие чертежи! — пойдут по своему назначению. Но опять-таки ответственные товарищи из Минтяжмаша не поторопятся пустить ту или иную машину в серийное производство — своих забот по горло, да не таких, как возня с каким-то там стругом или гидравлическим домкратом! И опять волокита, переписка, взаимные обвинения, упреки, обиды. А чертежи лежат и год, и два, и три: не на пожар ведь, говорят, спешите, дело серьезное, по-серьезному его надо и решать…

Всю эту кухню Петр Сергеевич Батеев знал отлично и, возможно, именно поэтому, а не по какой другой причине у него и подсасывало под ложечкой и покалывало в сердце: вез он на суд чертежи новой струговой установки «УСТ-55», над разработкой которой большая группа сотрудников его института работала длительное время. Что там его ждет, в тихом уютном кабинете Бродова, как его там встретят, какие слова скажут?

«Мы летим, ковыляя во мгле…», — чуть слышно пропел Батеев. И выругался: прилипнет же черт знает что, не отвяжешься!

* * *

В приемной Бродова он неожиданно встретил своего однокурсника по институту — Охранова. Александр Викторович работал теперь главным инженером крупного угольного комбината на Востоке страны, и узнать в нем того живого парня с пышной, непослушной никаким гребенкам шевелюрой, который был первым заводилой всех студенческих проделок, — узнать его Батееву удалось с великим трудом. Да и Охранов тоже лишь мельком взглянул на седую голову Батеева и, раскрыв свою папку, уткнулся в какие-то бумаги.

В приемной, кроме секретарши, они находились только вдвоем, и Батеев, пересев поближе к Охранову, тихонько сказал, будто вслух читая раскрытый технический журнал:

— Храните свои деньги в сберегательной кассе — это выгодно вам и государству… Тайна вкладов гарантируется законом…

Охранов поднял голову, теперь уже внимательно посмотрел на Петра Сергеевича, смешно потер переносицу и вдруг воскликнул:

— Батеев, дьявол, да ведь это ты, разрази меня гром! А я гляжу и думаю: что это за белоголовая птица восседает в кресле, откуда она сюда прилетела?

Секретарша строго предупредила:

— Нельзя ли потише, товарищи! Здесь учреждение, а не…

— Ясно, — сказал Охранов. И спросил: — У вас с собой есть деньги, девушка? Если есть, немедленно отнесите их в сберкассу…

Секретарша не то иронически, не то презрительно взглянула на Охранова и Батеева, а они громко рассмеялись.

Как-то 9 мая, в День Победы, они всем курсом изрядно, со студенческой беспечностью, кутнули, а через неделю начали клянчить друг у друга по тридцать копеек на обед. Ходили угрюмые, полуголодные, прикончили все неприкосновенные запасы в виде усохших плавленых сырков и старого сала, на котором в добрые времена варили кулеш, а стипендия вырисовывалась лишь в тумане. И тогда Сашка Охранов, стащив у чертежников лист ватмана, написал патриотический призыв:

«Товарищи студенты! Храните свои деньги в сберегательной кассе — это выгодно вам и государству. Тайна ваших вкладов гарантируется законом!!!»

Вначале его за такое кощунство чуть не избили, а потом до слез хохотали. Охрановский же призыв так и остался висеть в общежитии до тех пор, пока туда не явились новые студенты.

И вот — этот Сашка Охранов. Уже вставные зубы, реденькие волосенки, тщательно, с математической точностью, распределенные по всей голове, отчего создается впечатление, будто это вовсе и не голова, а глобус с меридианами и параллелями. Глаза по-прежнему живые, но и в них залегла усталость, как у солдата после трудных и долгих боев. Лишь улыбка осталась той же, как прежде — открытой, располагающей.

— Чего ж ты так рано поседел? — спросил Охранов. — Укатали сивку крутые горки?

— Да нет, пока еще не укатали, — улыбнулся Батеев. — А где ж твоя знаменитая шевелюра?

— Естественная усушка и утруска, — вздохнул Охранов. — Осталось вот полсотни волосенок, и то, слава богу, не лысый ведь. А вообще — черт с ней, с шевелюрой, не до нее. Хочу завернуть одно дельце на своих шахтах, не знаю, благословят ли… Если благословят — услышишь еще о Сашке Охранове… А ты с чем сюда?

Батеев хотел было объяснить, зачем он явился к Бродову, но секретарша сказала:

— Товарищ Охранов, вас просят.

Охранов вышел от Бродова минут через сорок. Вышел весь сияющий, веселый, даже, как показалось Петру Сергеевичу, лет на пять помолодевший. Чмокнул в щеку оторопевшую секретаршу, обнял Батеева и, прижав папку к груди, сказал:

— Одобрено! Понимаешь? У него отличное настроение. Иди, он тебя ждет. Ты где остановился, в «России»? Выкрою время, забегу. Ну, ни пуха тебе, ни пера.

— Пошел к черту! — бросил Батеев. — Пошел ко всем чертям.

У Бродова действительно было хорошее настроение. Когда Петр Сергеевич вошел в его кабинет, он быстро встал из-за стола, протянул руку, поздоровался и, взяв Батеева под локоть, проводил к удобному, обитому синим бархатом креслу:

— Давненько ты не заглядывал в нашу обитель, Петр Сергеевич. Все изобретаешь, все конструируешь? А выглядишь ты молодцом, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Загорелый, свежий, ни дать ни взять — молодой бог!

— Какой там бог! — улыбнулся Батеев. — Мощи одни остались.

— Ну-ну, не прибедняйся. Вас, южан, и время не берет. Вы, наверное, все там долгожители, а? Вот когда-нибудь брошу свое начальническое кресло — и махну на юг. Раки, рыбцы, стерлядочка… Да ты чего смеешься, не веришь?

— О раках, рыбцах и стерлядочке мы и сами мечтаем, Арсений Арсентьевич. Только мечтаем да еще во сне все это видим. А наяву…

— А наяву? — засмеялся Бродов. — Остер ты на язык, батенька… Ну, с чем пожаловал, чем столичных чиновников решил порадовать?

Батеев молча стал развязывать тесемки папки и с удивлением заметил, что пальцы его подрагивают и он не в состоянии унять эту противную дрожь, а Бродов внимательно за ним наблюдает и, наверное, про себя посмеивается. «Чего это я, точно школяр? — раздраженно думал о себе Батеев. — Чего я разволновался, будто перед госэкзаменами? Опять нервы?..»

Тесемки, будь они трижды прокляты, никак не развязывались, хоть рви их зубами. Бродов теперь тоже молчал, и, поглядывая на него, Батеев не мог понять, сочувствует ему Арсений Арсентьевич или смеется над ним, а может, он вовсе и не думает о нем, а просто ждет, когда же нерасторопный Батеев выложит на стол свои чертежи и начнет что-то объяснять и что-то доказывать.

— Приехал сегодня? — тактично спросил Бродов.

— Я — самолетом, — ответил Батеев. И опять вспомнил: «мы летим, ковыляя во мгле…» — С аэродрома — прямо к вам, — зачем-то добавил он.

И еще он вспомнил, как группа ученых и конструкторов его института, да и он сам в их числе, бились над разработкой новой струговой установки, как не спали ночами, то отчаиваясь, то снова воодушевляясь какой-то неожиданной находкой, а потом опять разочаровываясь, когда эта находка оказывалась совсем не тем, чего от нее ожидали. Измотались все до предела, стали раздражительными, ни с того ни с сего взрывались и начинали ворчать друг на друга: посмотреть со стороны — настоящие неврастеники…

Как-то ночью, кажется часа в три, к Батееву постучались. Уснул он всего пару часов назад, голова была тяжелой, будто с похмелья, веки набухли, точно налились металлом, а руки и ноги казались ватными. Жены дома не было — уехала на неделю к родственникам, — и Батеев, чертыхаясь и кляня на чем свет стоит ночного посетителя, пошел открывать. Не снимая дверной цепочки, спросил, заметно брюзжа:

— Кого надо?

— Это я, Петр Сергеевич, Луганцев. Открой на минутку, дело есть.

Семен Федорович Луганцев считался в институте ведущим инженером, и группу конструкторов, разрабатывающих новую струговую установку, возглавлял именно он. В предчувствии чего-то не совсем обычного, Батеев торопливо открыл дверь и почему-то шепотом спросил:

— Ты? Что-нибудь новое?

Так же шепотом Луганцев ответил:

— Последний узел был рассчитан неправильно. Я, кажется, нашел ошибку. Черт, как мы ее допустили — ума не приложу! И никто не заметил — будто общее затмение… Сейчас я тебе все покажу.

А через полчаса Батеев вызвал машину, и они поехали по городу — поехали по квартирам своих сотрудников. В темных подъездах на ощупь находили кнопки звонков, сперва осторожно, а потом, когда долго никто не отзывался, со всей силой на них нажимали и слышали, как там, за дверью, бранились: «Кого нелегкая принесла! Чего не дают людям покоя!»

Супруга инженера Озерова заявила категорически:

— Никуда Тимку не отпущу, ясно? Заездили человека… Все. Спокойной ночи…

Она хотела захлопнуть дверь, но «Тимка», солидный, страдающий одышкой инженер Озеров, одной рукой поддерживая брюки за расстегнутые помочи, а другой прихватив пиджак, отодвинул супругу в сторону и вышел в коридор.

— Что-нибудь новое? — спросил он у Луганцева. — Едем в институт?

В «Волгу» набилось семь человек. Батеев покрикивал на шофера: «Давай быстрее!» На выбоинах машина подпрыгивала, кто-то тихонько постанывал, кто-то смеялся, а Озеров жаловался: «Дышать же трудно, навалились!»

Ошибка в расчете важного узла оказалась тем камнем преткновения, о который они долгое время спотыкались. Кто ее допустил — выяснять не стали. Главное, она была найдена, и общими усилиями они ее исправили. Теперь, пожалуй, все стало на место, теперь они чувствовали себя победителями. И никто из них не сомневался, что все их неудачи остались позади.

Озеров сказал:

— С Луганцева причитается. Он — главный герой… Давай, Семен, организуй пару бутылок шампанского.

Луганцев пошарил по карманам, пожал плечами:

— Ни копья нет. — И добавил: — Поехали к Озерову, его половина примет нас с распростертыми объятиями.

— Нет уж, слуга покорный! — рассмеялся Озеров. — Моя половина и без этого выдаст мне по полному счету.

…Неожиданно все это вспомнив, Батеев улыбнулся. И ему вдруг самому показались нелепыми волнения, которые он почему-то испытывает. В конце концов, кто такой есть Бродов — чужой человек, которому безразличны чьи-то успехи? И почему он обязательно должен что-то отклонять, что-то перечеркивать, в чем-то сомневаться? Вон ведь каким окрыленным вышел от Бродова Охранов! Значит, поняли друг друга, значит, нашли друг в друге единомышленников?

Батеев, кладя перед Бродовым чертежи, сказал:

— Мы, Арсений Арсентьевич, придаем этому струговому комплексу исключительное значение. И вот почему. В районе нашего бассейна с каждым годом пласты угля будут все менее и менее мощными. Стругов же для тонких пластов у нас фактически нет, вы это знаете. Над нами все время висит дамоклов меч — или комбайны, или старушки врубмашины. Вы меня понимаете, Арсений Арсентьевич?

— А комбайны вас уже не устраивают? — не то с иронией, не то с осуждением спросил Бродов. — Комбайны — для вас это уже архаика?

Батеев насторожился. В его планы никак не входил факт препирательства с Бродовым. Он знал, что Бродов этого терпеть не может. Знал он также и то, что Бродов не из тех, кто видит будущее технического прогресса угольной промышленности в струговых установках. Сам же Батеев был ярым их приверженцем и считал, что струговые комплексы рано или поздно вытеснят из шахт комбайны.

— Дело не в архаике, Арсений Арсентьевич, — ответил он. — Комбайны никогда не дадут нам того, что дадут струги. Даже если говорить только о сортности угля — одного этого довольно, чтобы отдать им преимущество. Вы ведь прекрасно знаете: на штыбе мы теряем где-то около полусотни миллионов рублей. А кто нам дал на это право? Или нам безразлично, в какую трубу летят государственные денежки? Когда мы на пласте испытывали свою установку и видели, какие плиты падают на конвейер, я подумал: вот они, наши дополнительные резервы. Рентабельность, прибыли, директорские фонды, премии шахтерам и так далее… Честное слово, Арсений Арсентьевич, душа пела от радости… А потом и другое…

Батеев вдруг умолк. Умолк на полуслове: взглянув на Бродова, он увидел, что тот совсем его не слушает. Правда, Бродов в это время разглядывал чертежи и разглядывал, кажется, очень внимательно, но все же такое пренебрежение к его словам покоробило Батеева. А Бродов, как бы между прочим, сказал:

— Так о чем ты, Петр Сергеевич? Комбайны, говоришь, в утиль? Рано, батенька ты мой, рано… Проекты и прожекты, как тебе должно быть известно, понятия в корне противоположные. Времена прожектерства давно прошли. — Он весело рассмеялся. — И слава богу, что они канули в вечность. Согласен?

Батеев пожал плечами:

— Извините, Арсений Арсентьевич, я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Наш институт разрабатывает проекты, прожектерство в профиль нашей работы не входит.

— Ну-ну, уже и обиделся. До чего ж вы, южане, горячий народ — чуть чего и сразу вспыхиваете. Порох, а не люди. Бездымный порох. Солнце вас там накаляет, что ли? Ты вот лучше скажи: уверены ли вы в том, что ваш струг сработается с этим вот комплексом? Передвижная крепь откуда? Ты слышал о таких вещах, как несовместимость? К примеру, сердце у каждого человека состоит из совершенно одинаковых деталей, совершенно из одинаковых, понимаешь? А переставят его из одного организма в другой, постучит оно, постучит — и стало. Заглохло. Почему? Не-со-вме-сти-мость!..

Бродов открыл ящик стола, не глядя пошарил в нем пальцами и вытащил две небольшие желтоватые таблетки. По-детски поморщившись, он бросил их в рот, запил глотком воды и, снова поморщившись, ладонью потер левую сторону груди.

— Покалывает, — сказал он. — Если б не боялся несовместимости, рискнул бы на замену. У тебя как, ничего?

— Всякое бывает, — ответил Батеев. — Только я свой агрегат менять не хочу. Всунут туда что-нибудь, этакое холодное, бездушное — что тогда делать?

Бродов усмехнулся:

— Бросаешь камушки в чужой огород? Ладно, ладно, не оправдывайся, я — человек необидчивый. Да и не привыкать мне… Знаю ведь, как говорят о Бродове. Сухарь, мол, не горит, а тлеет… Так?

Он снова потер левую сторону груди, потом придавил чертежи Батеева массивным, сделанным из блестящего куска антрацита пресс-папье и сказал:

— Рассмотрим, Петр Сергеевич. Дело, кажется, стоящее, серьезное, по-серьезному к нему и отнесемся… В Москву надолго? Дел много?

— Дело одно, — ответил Батеев. — Вот это. — Он глазами показал на чертежи, придавленные пресс-папье. И про себя усмехнулся: «Под могильную плиту будто положил… Мир, дескать, праху вашему…» — Не хотелось бы уезжать из престольной столицы до решения вопроса, Арсений Арсентьевич. Люди там ждут, беспокоятся.

— А пускай они не беспокоятся, — сказал Бродов. — Тут, Петр Сергеевич, в престольной, как ты говоришь, столице, тоже болеть за хорошее дело умеют. Так что спокойненько отбывай на свой тихий Дон и спокойненько работай. Договорились? Затягивать решение вопроса не станем, можешь быть в этом уверенным.

2

Никто, кажется, не помнил, чтобы Министр когда-нибудь повысил голос. С кем бы он ни беседовал — с первым ли своим заместителем, с начальником какого-нибудь крупнейшего комбината страны или с рабочим очистного забоя — он говорил всегда внешне спокойным тоном, всегда ровно, и казалось, будто у этого человека отсутствуют всякие эмоции и есть лишь укоренившаяся привычка заставлять себя терпеливо, до конца выслушивать своего собеседника. Тот, кто более или менее знал Министра близко, знал и то, что впечатление это обманчиво: за внешним спокойствием часто скрывались чувства, которыми Министр давно уже научился управлять и которые при необходимости он прятал очень глубоко. Лишь иногда, в крайне редких случаях, их выдавали его глаза: необыкновенно живые, мягкие, они вдруг или тускнели, или принимали несвойственный им оттенок грозового облака. Взгляд становился тяжелым и острым, и не каждый человек мог его выдержать. В такую минуту Министр обычно молчал, но в этом молчании угадывалось нечто такое, от чего хотелось находиться как можно дальше.

Министра знали тысячи горняков — и руководители шахт, и инженеры, и простые шахтеры. Он тоже знал многих — знал не только по фамилиям, но и в лицо: у него была великолепная память, а главное, он по-доброму любил людей, потому что любил их профессию, так как сам когда-то был рядовым шахтером.

Спускаясь в шахту, он по-прежнему испытывал хорошее волнение и ничуть этому не удивлялся: все здесь казалось таким близким, будто он только вчера снял горняцкую робу и в последний раз отцепил от каски «головку». Ему до сих пор хотелось полезть в лаву, врубиться машиной в пласт крепкого антрацита и почувствовать, как мускулы снова наливаются силой, почувствовать страшную усталость после упряжки, ту усталость, которая наполняет душу удивительным чувством твоей нужности в большой и сложной жизни.

Вся жизнь Министра была связана с угольной промышленностью, сколько он ее помнил. Еще мальчишкой, спустившись в шахту, — было это вскоре после окончания гражданской войны, и разрушенные, полузатопленные шахты многие в то время называли рудниками — он сразу понял: как бы ни сложилась его судьба, она будет судьбой шахтера. Ему говорили: «Эта жизнь — не для тебя. Ты по своей натуре — мечтатель, а о чем можно мечтать под землей? Упряжка за упряжкой, сырость и холод, мрак и постоянная угроза, что тебя в любую минуту может раздавить глыбой угля или породы, — разве тут есть место для какой-нибудь светлой мечты?»

Он не спорил. Все правильно. Упряжка за упряжкой, мрак и холод, вечная угроза… Его сверстники мечтали о далеких странах, о штормах сороковых широт и битвах с гуронами — коварными индейцами кровожадного племени. А о чем мог мечтать мальчишка-коногон, прислушиваясь к грохоту внезапно обрушившейся кровли?

Однажды на его глазах случилась страшная катастрофа. Он подогнал пустые вагонетки под погрузку, насыпал в торбу ячменя для полуслепой лошади, и сам, достав из ниши спрятанный тормозок, тоже решил подкрепиться. Разложив на куске породы пару картофелин, кусок хлеба, луковицу и завернутую в бумажку соль, он собрался было начать свою немудрящую трапезу, как вдруг услыхал дикий, полный ужаса и отчаяния крик. Мимо, к лаве, промчался десятник, потом пробежали рядом работающие взрывники. Бросив свой тормозок, побежал по темному штреку и он сам. Никем не замеченный, нырнул под берму[1] и пополз по забою туда, где метались, как светлячки в ночи, шахтерские лампочки.

Вначале он ничего не понял. На кого-то, матерно ругаясь, кричал десятник, кто-то оттаскивал в сторону глыбы обрушившейся породы, кто-то полз в глубину лавы с кайлами в руках. А потом снова послышался такой же дикий, вселяющий в его душу ужас крик. И тогда он все увидел. Старый шахтер, которого все называли Макарычем, распластавшись, лежал на кусках антрацита, и правая нога его была придавлена огромной глыбой упавшей породы, наверное, уже раздробленная и изувеченная, но Макарыч, видимо, боли вгорячах не чувствовал и кричал потому, что кровля в выработанном пространстве быстро оседала, и старый шахтер понимал: не пройдет и трех минут, как на него обрушится тысячетонная масса, сомнет его и раздавит.

Глыбу старались раздробить, но она не поддавалась. От нее отлетали лишь мелкие осколки, и всем было ясно, что разбить ее на части и освободить из-под нее Макарыча не удастся. Теперь это понимал и сам Макарыч. Он больше не кричал и лишь смотрел на шахтеров сразу потускневшими и ставшими отрешенными глазами. А кровля все оседала, и, наконец, десятник сказал:

— Прости, Макарыч… Уходить нам всем надо, иначе погибнем…

Один за другим шахтеры начали отползать назад, и каждый из них только и мог сказать: «Прости, Макарыч…» Мальчишка-коногон закрыл лицо руками и молчал, оцепенев от ужаса и душевной боли за погибающего шахтера, не в силах сдвинуться с места, не в силах произнести хотя бы одно слово. Кто-то осторожно потянул его за плечо, сказав:

— Уползай, малец.

И в это время полуголый, со стекающими по груди и спине черными полосами пота, шахтер Рябко рванулся к Макарычу с топором в руках, стал около него на колени, быстрым шепотом проговорил:

— Макарыч, ноги все одно уже нету, размяло ее… Понял? Решай, брат…

Макарыч взглянул на него обезумевшими глазами, а потом мальчишка-коногон увидел, как по его щекам потекли слезы. Тоже черные, как струйки пота на спине и груди Рябко. Оседающая кровля уже дышала рядом, времени больше не оставалось. С усилием приподнявшись на левый локоть, Макарыч перекрестился и выдохнул:

— Руби!..

День проходил за днем, неделя за неделей, а мальчишка-коногон никак не мог избавиться от страшного видения, запечатлевшегося в его памяти: Рябко, как палач, взмахивает топором, мгновенно отшвыривает его в сторону и, подхватив Макарыча под мышки, тащит в глубину забоя. И в ту же секунду на то место, где только что лежал Макарыч, обрушивается кровля.

Через месяц он пошел к Макарычу домой. Старый шахтер лежал в маленькой полутемной спаленке, окно которой выходило во двор, где в это время зацветали вишни. Ветка, точно обсыпанная розоватым снегом, покачивалась на легком ветру, и Макарыч, глядя на нее, улыбался — красотища-то какая! В окне был виден кусок неба, и там кувыркалась пара белых голубей-вертунов — почти под самым облаком, медленно уплывающим на юг. Макарыч улыбался: «Гляди, что вытворяют вертуны! Славкины это голуби, внука моего…»

Там, где должна была быть правая нога, одеяло провалилось, и мальчишка-коногон все время поглядывал на это место, будто оно какой-то неведомой силой притягивало его взгляд. Макарыч, продолжая улыбаться, сказал:

— А мне и самому такое положение непривычное. Как там, на шахте, все в порядке?

Еще раз взглянув в окно, Макарыч вдруг привстал, скрутил «козью ножку» и, набив ее самосадом и задымив, проговорил:

— А ты, сынок, шахту бросай — пропадешь, погибнешь. Она, брат, шахта то есть, не разбирается — старик там уголь долбит или такой вот, как ты, пацанок. Ей все одно, понял? Мне еще повезло: без ноги, как-никак, жить можно. А то придавит — и каюк! Сколько нашего брата-шахтера в забоях да в штреках позавалило, знаешь? Ухнет-ахнет, и нету человека. А жизня — она одна, ее беречь надо. Так что, сынок, мой тебе совет один — кончай с шахтой. Может, и придет такое время, когда шахта подземным адом не будет, да сдается мне, что придет оно не дюже скоро. А сейчас уходи… Уйдешь — жить будешь…

Нет, он не ушел. И не стал мальчишкой менее мечтательным, чем был прежде. Но теперь он мечтал совсем о другом, о более ему близком и понятном. Чужие страны, штормы сороковых широт, гуроны и могикане — все это далеко, все это забава. Вот увидеть бы когда-нибудь своими глазами шахту, залитую светом, увидеть бы чудо-машину, которая сама вгрызалась бы в пласт антрацита и рубила его, а человек лишь управлял бы ею, сидя в безопасном месте… А если бы настоящий поезд под землю, чтоб не смотреть в страдальческие глаза полуслепой лошади, а если бы вместо деревянных стоек, поддерживающих кровлю, что-нибудь другое, более надежное — не было б тогда страшных катастроф, о которых нельзя забыть.

К счастью, он понимал: можно всю жизнь мечтать о самом благородном и возвышенном, да так и умереть, ни на шаг не приблизив свою мечту к реальной действительности. А какой прок от людей, думал он, если они мечтают о несбыточном? Пустые фантазеры, бездельники, их и за людей-то всерьез принимать нельзя. Каждый человек должен вложить хотя бы один кирпичик в тот дом, где он живет, иначе ему не положено даже переступать порог этого дома. И если такого кирпича у тебя нет под рукой, ты должен его найти. Найти во что бы то ни стало. Где и как — это уже твое дело: будешь искать — найдешь обязательно.

Раз и навсегда связав свою судьбу с шахтерами, он перед своей собственной совестью присягнул: все, что у него есть — и разум свой, и волю, и каждую минуту жизни, — он отдает тем, к кому с детства прикипел душой — шахтерам. Пускай это будет лишь капля, пускай это будет лишь едва заметная кроха, но все равно он что-то для них сделает. Что — он пока не знал. Макарыч говорил: «Может, и придет такое время, когда шахта подземным адом не будет, да сдается мне, что придет оно не дюже скоро…» Если он хоть на час приблизит это время — жизнь будет прожита не зря.

…О нем говорили: это — человек одержимый.

Говорили об этом с разными интонациями. Одни вкладывали в эти слова глубочайшее уважение, другие — иронию, третьи — страх. Министр никому не прощал даже самой малейшей проволочки, если дело касалось внедрения нового механизма, облегчающего или в какой-то мере обеспечивающего безопасность работы шахтера. Он, со свойственной ему прозорливостью и мудростью государственного деятеля, первым поднял вопрос о научно-технической революции в угольной промышленности и решал эту задачу с настойчивостью человека, который далеко смотрит в будущее.

Научно-техническая революция — это перевооружение. Это новые и новейшие механизмы, электроника и кибернетика, неуклонный рост производительности и максимальная безопасность работы горняков…

Научно-техническая революция — это четкая работа машиностроительных заводов и их тесный контакт с научно-исследовательскими и проектно-конструкторскими институтами. Все, казалось бы, ясно, как белый день. И вдруг по решению высших инстанций Гипроуглемаш, тот самый Гипроуглемаш, который поставлял шахтам всю технику и который был составной частью промышленности, отдают Министерству тяжелого машиностроения. Удар болезненно ощутимый. Минтяжмаш сам устанавливает планы: выпустить столько-то новых струговых установок с комплексами, столько-то комбайнов, столько-то машин для проходчиков. Наверху эти планы утверждают, и машиностроители их выполняют. И даже иногда перевыполняют. Ура-ура! А что это за планы?

Начальники комбинатов, управляющие трестами и директора шахт слезно молят: дайте струги, дайте комбайны, замените проходческую технику!

— Нету! — сочувственно разводя руками, говорят снабженцы. — Вместо сотни машин Минтяжмаш изготовил десять. По своему плану. Который выполнил.

Часто Министру казалось, будто его загнали в угол. В угол, огражденный барьером. Министр оставался таким же внешне спокойным, но внутреннее смятение подтачивало его силы. Он не хотел, чтобы они растрачивались впустую, — искал выход, но не всегда находил. Он, конечно, верил: логика вещей все поставит на свое место. Поставит рано или поздно. Но что такое — «рано» и что такое — «поздно»? Год, два, десять лет? У времени, к несчастью, необратимый процесс — исчезнувшая минута никогда не возвращается. Древняя, как мир, истина.

* * *

До начала совещания оставалось десять минут.

Эти десять минут Министр хотел побыть наедине с самим собой.

По-молодому подтянутый, собранный, с фигурой спортсмена — легкий, подвижный, внешне не чувствующий тяжести лет, — он подошел к окну и, настежь его распахнув, стал смотреть на предвечернюю Москву.

Она всегда вызывала в нем какое-то непонятное чувство раздвоенности, в котором он не мог до конца разобраться. Кажется, он по-настоящему ее любил — любил смешение древней, будто даже пахнущей стариной архитектуры и скованного сталью и бетоном модерна, у него становилось теплее на душе, когда он смотрел на вечно куда-то спешащих, постоянно пребывающих в суете москвичей, но в то же время он без всякого сожаления мог покинуть столицу и ни разу о ней не вспомнить, будто не было ничего такого, что его к ней привязывало. Иногда ему даже казалось, что здесь, в Москве, человеку должно чего-то не хватать: может быть, широты простора, может быть, воздуха — настоящего степного воздуха, от которого так здорово кружится голова.

Правда, однажды, находясь в командировке в Соединенных Штатах и как-то бродя по Нью-Йорку, он вдруг почувствовал необыкновенно острый приступ тоски по своей Москве, почувствовал так сильно, что и сам этому удивился. Рядом с ним кто-то из членов делегации сказал:

— Черт подери, на фото небоскребы почему-то совсем не впечатляют, а вот смотришь на них вблизи — трогает. И невольно думаешь о гениальности не столько человеческого разума, сколько человеческих рук!

А он неожиданно вспомнил зал Чайковского, Красную площадь и собор Василия Блаженного, и все это показалось ему настолько родным и близким, что он невольно вздохнул и с грустной улыбкой проговорил:

— А дым отечества мне сладок и приятен…

Приехав же на родину и покинув на несколько дней Москву, он опять ни разу о ней не вспомнил, ни разу по ней не затосковал и после, поймав себя на этой мысли, объяснил себе как можно проще: «На родине и маленький хуторок, и столица — одинаково близки душе русского человека».

…В кабинет один за другим начали входить начальники управлений и отделов министерства. Молча рассаживались вокруг длинного стола, молча раскрывали свои папки, извлекая из них нужные бумаги. Вообще-то на совещаниях у Министра записями старались не пользоваться: он считал, что каждый ответственный работник обязан главные вопросы знать на память, и когда кто-нибудь из них постоянно заглядывал в бумажку, Министр недовольно морщился. Но все же для страховки такие бумажки необходимо было иметь под рукой. Лишь Арсений Арсентьевич Бродов, у которого память была почти феноменальной, всегда приходил с пустыми руками. «Все у меня вот здесь, — говорил он, улыбаясь, показывая на свою крупную, породистую голову. — У меня тут полочки, где все размещено в хронологическом порядке».

Однако даже он сегодня кое-что прихватил: на совещании стоял вопрос о наращивании темпов технического перевооружения промышленности, и Бродов знал, что Министр потребует от отделения по этому вопросу точных данных.

Нельзя сказать, что Арсений Арсентьевич испытывал какой-то страх, но совсем не волноваться он не мог: с тех пор, как Батеев привез ему чертежи «УСТ-55», прошло более трех месяцев, а окончательного решения — быть или не быть струговой установке в серии — еще не принято. И не принято такое решение исключительно по вине Бродова, хотя сам Арсений Арсентьевич виноватым себя не считал. Уже через неделю после того, как Батеев покинул Москву, Бродов попросил своего приятеля из Министерства тяжелого машиностроения — инженера Коробова (великолепного, по мнению Бродова, специалиста в области угольной техники и замечательного конструктора) помочь ему разобраться в некоторых деталях, вызывающих у него сомнения.

Коробов откликнулся на просьбу Бродова с подозрительной поспешностью, и будь Арсений Арсентьевич человеком более прозорливым, такая поспешность могла бы его насторожить. Но он, услышав в ответ, что его приятель будет у него через несколько минут, лишь удовлетворенно улыбнулся: вот, дескать, что такое настоящие товарищеские отношения, — люди бросают свои неотложные дела и стремглав спешат на помощь!

Такому действительно опытному инженеру, как Коробов, разобраться в чертежах струговой установки не составляло особого труда. И не составляло особого труда понять: Батеев и его конструкторы нашли оригинальные решения, и хотя в этих решениях есть уязвимые места, «УСТ-55» в сочетании с комплексом — это шаг вперед, и шаг довольно-таки крупный. На тонких пологих пластах комплекс должен проявить себя в полную меру, и никаким комбайном его не заменить. Но… Черт побери, сам Коробов вот уже более года работает почти над такой же схемой! Работает с полной отдачей сил, весь свой талант конструктора вкладывая в идею, которая — он в этом уверен! — при ее осуществлении принесет огромную пользу делу и немалую славу ему самому.

Правда, в том решении, которое Коробов принял за основу, тоже есть уязвимые места, и конструктор их ясно видит, но еще не знает, каким путем идти, чтобы найти выход из создавшегося тупика. А батеевцы этот выход нашли, и если бы их схему соединить со схемой Коробова, уязвимых мест не осталось бы ни у них, ни у него.

В первое мгновение такая мысль у Коробова и возникла предложить Батееву сотрудничество, объединить свои и его силы и таким образом без помех и проволочек довести дело до конца. Это будет честный ход, никто Коробова ни в чем не упрекнет, никто не заподозрит, будто он примазался в соавторы. И, главным образом, не заподозрит в этом Коробова и сам Батеев: он сразу увидит, что Коробов много и плодотворно работал и что его схема не только дополняет схему Батеева, но и устраняет в ней те пробелы, которые Батеев или не замечает, или тоже не знает, как их устранить.

Однако, поразмыслив, Коробов вынужден был от этой мысли отказаться. Во-первых, решил он, вряд ли Батеев пойдет на подобное сотрудничество: он первым дал заявку и, следовательно, приоритет принадлежит ему. Кроме того, у Батеева, как Коробову хорошо известно, довольно сильный коллектив, и можно не сомневаться, что рано или поздно Батеев со своими конструкторами доведет дело до конца. Опыт подсказывал Коробову, что для этого много времени не потребуется.

Во-вторых, не так-то просто было отказаться от надежды по-настоящему о себе заявить и поставить свое имя в ряд тех, кто уже давно взобрался на Олимп. В последнем решении ЦК партии остро ставился вопрос о техническом перевооружении угольной промышленности, и Коробов отлично понимал: именно сейчас настало время выйти из тени, в которой он пребывал.

Он немало лет проработал в угольной промышленности, и хотя многие считали его талантливым инженером, добиться значительных успехов не смог. То ли в нем не было настоящего огня изобретателя, то ли по какой другой причине, но все как-то так получалось, что ему ни разу не удалось заставить заговорить о себе, пусть бы даже в близких кругах. И когда заводы Углемаша, на одном из которых работал Коробов, передавались в Министерство тяжелого машиностроения, он воспрянул духом: там — масштабы, там — широта, там он обязательно развернется и обязательно себя покажет.

Но время шло, а успех не приходил. И он даже сам не заметил, как стал завистливым, озлобленным человеком, готовым на все, лишь бы не сойти со сцены…

И вот эта батеевская «УСТ-55». Может быть, теперь-то Коробову и повезет? Не воспользоваться возможностью сразу шагнуть далеко вперед было бы, думал Коробов, преступлением перед самим собою.

И он принял определенное решение: сделать все от него зависящее, чтобы убедить Бродова — «УСТ-55» если и не мертворожденное дитя, то, по крайней мере, настолько слабое и недоразвитое, что ходить оно начнет очень и очень не скоро. Напирая на те самые уязвимые места в схеме, которые вызывали сомнения и у Бродова, Коробов говорил:

— Вот уж истинная народная мудрость: «Поспешишь — людей насмешишь». Не могу поверить, что Батеев сам не видит своих просчетов. Наверняка решил воспользоваться конъюнктурой — я говорю о постановлении ЦК — и подсунуть тебе свой черновик. А добела, мол, доведут другие, никто, дескать, в такое время не позволит тянуть волынку.

— Значит, ты считаешь, — спросил Бродов, — что это только черновик? Или вообще батеевская идея неприемлема?

— Нет, почему же! Сама идея очень интересна и по-своему оригинальна. Но ты же сам видишь: до воплощения этой идеи в металл еще страшно далеко. — Коробов засмеялся. — Скажи, Арсений, для чего ты меня позвал? Проверить мою эрудицию? Или действительно сомневался и решил посоветоваться?

— Честно — хотел проверить себя. Знаешь, сейчас в таких вопросах ошибаться нельзя — голову отвернут, как курчонку… Может, снова вызвать Батеева, а? Напишем пространное заключение, пускай человек поработает. У него, между нами, весьма светлая голова, он своего добьется. Решено?

Коробов долго не отвечал. Думал. Сказать Бродову прямо и честно? Принести и показать ему свою работу? Убедить, что его, Коробова, идея ближе к реальности и надо ставить на нее? В конце концов Бродов ничего не теряет: и тут не все готово, и там. И тут и там предстоит работа. Бродов, можно надеяться, не увидит, что Батеев продвинулся значительно дальше, чем Коробов, вот этим и воспользоваться. А в том, что он, Коробов, возьмет из идеи Батеева какое-то зерно, греха не будет. Зерно — это только зерно и ничуть не больше. Государство же все равно выиграет — машину Коробов создаст отменную.

Бродов долго не упирался. Человеком он был добрым, мягким, покладистым. Кто же еще друзьям пойдет навстречу, как не друзья? Да и недаром же умные люди на Востоке придумали пословицу: «Если ты однажды подставишь другу плечо, он обязан дважды подставить тебе свою шею…»

3

Министр говорил:

— В восточной части Донецкого бассейна — да и не только там! — незначительная мощность угольных пластов требует быстрейшего перехода к узкозахватной технике и особенно к комплексным струговым установкам. Это должно быть ясно каждому инженеру, каждому конструктору и каждому нашему ученому.

Должно быть ясно! — Министр сделал ударение на слове «должно» и несколько секунд помолчал, почему-то глядя на Бродова. — Но, к сожалению, не все это понимают. Иначе откуда такая, мягко выражаясь, пассивность, откуда такая инертность? За последнее время мы почти не создали ни одной толковой струговой установки для тонких пластов, и я не чувствую, чтобы некоторые товарищи, которым надлежит этим делом заниматься, были очень озабочены… Или я ошибаюсь? Может быть, я не до конца в курсе того, что делается в этом направлении?

Он опять взглянул на Бродова, и тот невольно втянул голову в плечи, точно ожидая удара. И подумал: «Почему он смотрит именно на меня? Или ему стало известно о батеевской установке? Если это так, то моя песенка спета…»

Дело в том, что Коробов, убедив Бродова не торопиться с выводами по решению вопроса о струговом комплексе Батеева, сам до сих пор не продвинулся вперед ни на шаг. Позаимствовав кое-что из батеевской идеи, он не смог сочетать этого со своей собственной — слишком разными оказались замыслы, слишком несовместимыми были изначальные варианты схем механизмов. В конце концов Коробов должен был признаться самому себе, что задача, которую он хотел решить легко и быстро, не решалась вообще. Коробов стал перед альтернативой: или совсем отказаться от сочетания двух схем и создавать установку по схеме Батеева, кое-как завуалировав плагиат, или продолжать работать по своему первоначальному замыслу. Плагиата Коробов боялся пуще огня, прекрасно понимая, что будет разоблачен, поэтому решил работать по собственному варианту. Бродова он попросил не торопить его, заверив, что дело у него идет к концу. А конца этого он не видел и сам, хотя и надеялся: придет время и его осенит. Разве так не бывает?..

Министр между тем продолжал говорить о крайней необходимости мобилизовать все усилия работников угольной промышленности на то, чтобы уже в ближайшее время шахты получили новые струговые комплексы и другую узкозахватную технику. Он предупреждал: тот, кто вольно или невольно станет на пути технического перевооружения, на снисхождение может не рассчитывать. На объективные и субъективные причины тоже — таких причин не должно быть. Кивать на помехи со стороны Минтяжмаша также позволено не будет — их надо устранять, а не прятаться за их ширину.

И еще Министр говорил о том, что в период научно-технической революции неизбежны конфликты, неизбежна борьба нового со старым и на этот факт никто не имеет права закрывать глаза. Именно в такие периоды, подчеркивал Министр, раскрываются человеческие характеры, на передний план выходят настоящие таланты и в то же время на поверхность всплывает шелуха. Всемерно поддержать первых и беспощадно очиститься от вторых — немаловажная задача…

Бродов вытащил из кармана платок и поспешно вытер влажный от испарины лоб. В кабинете было прохладно, и на Арсения Арсентьевича невольно обратили внимание. Кто-то чуть слышно хмыкнул, кто-то едва заметно улыбнулся. Бродов взглянул на Министра: заметил что-нибудь он или нет? Кажется, нет. И слава богу. Надо взять себя в руки и перестать нервничать. Арсения Арсентьевича все знают, как человека уравновешенного, спокойного, довольно-таки авторитетного. И не к лицу ему выдавать своего волнения, пусть оно даже и не беспричинное. Коробов, идиот, все-таки изрядно подвел. Реши Бродов вопрос в пользу Батеева, наверняка были бы уже результаты. И можно было бы на этом совещании кое о чем доложить Министру. А о чем докладывать сейчас? Бродов даже не в курсе, чем Батеев в настоящее время занимается. Ждет решения вопроса? Или, отчаявшись, вообще ничего не ждет?

Арсений Арсентьевич, размышляя, долгое время не слышал, о чем говорил Министр. Но, когда до его сознания дошла фраза: «С сегодняшнего дня все поступающие из наших институтов документы, касающиеся работ над новыми механизмами, я требую без промедлений представлять лично мне с заключениями и необходимыми рекомендациями», он вдруг с облегчением вздохнул. «С сегодняшнего дня…» А документы от Батеева поступили более трех месяцев назад. Значит, их можно не представлять. И, пожалуй, нет никакой необходимости обрушивать свой гнев на Коробова: во-первых, он совершенно правильно указал на слабые места батеевской схемы и, во-вторых, вряд ли стоит сомневаться в том, что сам Коробов в скором времени закончит свою работу. И тогда ему, Бродову, будет о чем доложить Министру…

* * *

Вначале Батеев действительно испытал чувство, похожее на отчаяние. Проходил день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, а ответа из Москвы он не получал. Он написал Бродову одно письмо, затем второе — Бродов молчал. Решать подобные вопросы по телефону Петр Сергеевич считал нецелесообразным, ехать же в Москву без специального вызова он не хотел.

И тогда у него внезапно возникла мысль изготовить опытный экземпляр установки на институтском заводишке на свой страх и риск. Вначале он эту мысль отогнал — слишком уж нереальной и дерзкой она ему показалась. Будут ведь затрачены немалые средства, уйдет уйма времени, приостановятся другие работы… Нет, конечно, на этот шаг идти нельзя. Авантюрный он, этот шаг, и в случае неудачи голову снимут в два счета…

— А почему, собственно, авантюрный? — Батеев, когда ему приходилось решать какие-нибудь важные вопросы, начинал спорить с самим собой. — Разве риск — это авантюра? И разве у меня нет уверенности в успехе? В конце концов, я — директор института, я обязан экспериментировать, обязан доводить дело до конца. А насчет снятия головы… Черт с ней, с головой, если она не тянет — пускай снимают, такую голову не жалко…

Конечно, для подстраховки он мог посоветоваться с начальником комбината, мог обратиться в райком и в горком партии. Там работали люди, которых Батеев давно знал и которые — он нисколько в этом не сомневался — наверняка окажут поддержку. И первый секретарь райкома Антонов, и первый секретарь горкома Евгеньев — горные инженеры, на партийную работу пришли из шахт и все, что так или иначе было связано с шахтами, принимали очень близко к сердцу. Не проходило и недели, чтобы кто-нибудь из них не явился к Батееву в институт узнать, как идут дела, чем они могут ему помочь. Надежные люди, настоящие партийные работники, которых Батеев искренне уважал.

Возможно, именно потому, что он испытывал к ним такое уважение, Батеев решил до поры до времени не сообщать им о своем замысле. Заранее зная, что они его поддержат и, следовательно, возьмут львиную долю ответственности на себя, Батеев не хотел ставить их под удар. Если придется за что-то расплачиваться, он расплатится и один.

И колесо закрутилось. Опять наступили бессонные ночи, опять пришли надежды и разочарования, радость удач и горечь просчетов. Хотя Батеев иногда с гордостью говорил: «наш завод», завод этот был скорее похож на кустарную мастерскую. Далеко не новое оборудование, теснота, примитивные условия для экспериментальной работы — где уж тут размахнуться! Благо еще на заводе работают настоящие энтузиасты, люди, которым незачем объяснять, как важно все, что они делают. Молодой паренек-токарь повесил над своим станком «транспарант»: «УСТ-55» — в жизнь!» Кажется, наивно, но простые слова эти ни для кого не остались пустым звуком. Инженеры, конструкторы, рабочие отнеслись к идее Батеева так, словно создание струговой установки на своем заводишке было для них не только делом чести, но и задачей государственной важности — задачей, от решения которой очень многое зависит в вопросах технического прогресса…

И вот пришло время, когда первый экземпляр «УСТ-55» водрузили на стенд. Кабинеты института опустели, жизнь там замерла, а на заводе негде упасть яблоку. Но тишина. В одно и то же время и напряженная, и тревожная, и… праздничная. Петр Сергеевич Батеев — немного бледный, взволнованный — еще раз смотрит на свое детище и, наконец, подает команду:

— Пускай!

Черное тело струга вздрагивает, резцы прижимаются к пласту угля, и первые глыбы антрацита падают на решетки. Проходит минута, другая, проходят и двадцать, и тридцать этих долгожданных минут — «УСТ-55» продолжает работать. И лишь теперь Петр Сергеевич отходит в сторону, садится на какой-то ящик и украдкой тянется рукой к сердцу. Странно, но вот только сейчас он и почувствовал, как до предела измотался. Кажется, случись в это мгновение какая-нибудь беда со стругом, остановись он хоть на секунду — и вместе с ним остановится сердце Батеева…

Но струг продолжает работать…

Глава третья

1

Бывали минуты, когда у Павла Селянина возникала совершенно непреодолимая потребность остаться в шахте наедине с самим собой и своими мыслями. Иногда эта потребность возникала настолько неожиданно, что Павел даже сам удивлялся: откуда она родилась, какие неведомые силы гонят его под землю, что его туда так неудержимо влечет? Но, удивляясь и недоумевая, Павел не очень-то старался отыскать ответ на свои вопросы. И не очень-то противился этой неосознанной силе, полагая, что это все сродни естественному зову души, а зов души, по его твердому убеждению, — тот же инстинкт, с которым незачем да и бесполезно бороться. «Природа, — где-то вычитал Павел, — наделила человека самой тонкой, самой сложной и самой совершенной гармонией чувств, и если человек обязан в какой-то мере свои чувства совершенствовать, то из этого совсем не вытекает, что он должен их отвергать…»

О причудах Павла знали многие шахтеры его бригады, и вначале над ним незлобиво подсмеивались, острили:

— Гляди-ка, Пашка Селянин опять к своей подземной колдунье на свидание отправился… Познакомил бы, что ли, а, Пашка? Не по-товарищески это — одному пользоваться. Глаза-то у нее — живые? Или из антрацита?

Со свойственными ему простодушием и откровенностью Павел отвечал:

— Колдунья эта для меня самого штука загадочная. Сохнуть по ней я не сохну, а что вот приворожен к чему-то — тут уж никуда не денешься.

Обычно, спустившись в шахту минут за тридцать-сорок до начала смены, Павел шел в какой-нибудь облюбованный им уединенный уголок, садился, прижавшись спиной к слегка влажному прохладному телу породы, и так сидел в одиночестве, прислушиваясь и к своим чувствам, и к той жизни, которой жила шахта.

Для него не существовало ни мира тишины, ни мира мрака. Ему казалось, что он слышит и понимает шахту в звуках, рождающихся в пластах на далеком от него расстоянии, в колебаниях атомов воздуха, воспринимаемых им внутренним чутьем. Шахта была для него живым существом, в котором каждую секунду происходят необходимые или случайные, закономерные или противоестественные процессы…

Сидя в кромешной тьме, Павел испытывал ни с чем не сравнимое волнение души. Откуда исходит это волнение, в чем его первопричина, Селянин тоже не знал, но не переставал удивляться тому, что каждый раз испытывает его все с той же силой, каждый раз оно рождает в нем новые чувства.

Иногда ему казалось, будто он с помощью какого-то необъяснимого чуда уходит из сегодняшней жизни и начинает жить в том мире, который существовал миллионы лет назад. Существовал вот здесь, где Павел сейчас находится, почти в километре от поверхности той земли, где в эту минуту идет совсем другая жизнь. Все, что миллионы лет назад окаменело, вдруг начинало оживать, приходило в обратное движение, пласты угля и породы превращались в прямоствольные папоротники, огромные кроны диковинных деревьев, в которых обитали не менее диковинные птицы. Потом — чудовищные пожары, когда, казалось, горит вся планета. И уже падают, наслаиваются друг на друга черные, не успевшие сгореть дотла листья, и Павел слышит их тяжелый шелест, будто у его лица машут крыльями большие птицы.

Не эти ли черные листья видел отец, сидя в своем окопчике в ожидании последнего боя? Не их ли прохладу ощущал израненным телом, чуя дымок осеннего леса?

Как ни странно, но Павел редко испытывал острую, щемящую тоску по отцу. И не потому, что он мало любил его или не был крепко к нему привязан. Напротив, чувства его были очень сильными, и когда такая тоска на него наваливалась, Павел метался и страдал так, точно несчастье случилось только вчера. Но все это быстро проходило, не оставляя заметных следов на характере Павла. Он не становился ни угрюмым, ни нелюдимым, ни даже надолго печальным. Поглядеть на него со стороны, можно подумать: а ведь довольно черствый человек этот Селянин, коль так нечасто приходят к нему воспоминания об отце…

Однако подумать так могли лишь те, кто знал Павла или очень, поверхностно, или не знал его вовсе. Отца своего Павел не забывал ни на минуту, а тоска по нем наваливалась на него редко только потому, что Павел и видел, и чувствовал отца рядом с собой всегда, и ему казалось, будто отец никуда не уходил, а вот тут, в самом существе Павла, не только в его сердце и мыслях, но и в его поступках, в его отношении к людям и к жизни вообще. Все, о чем Павел думал, о чем мечтал, что делал — все это, так или иначе, было связано с отцом, который мог постоянно что-то подсказать, с которым можно было и о чем-то поспорить, и о чем-то посоветоваться. Не было у Павла Селянина другого такого друга, как его отец, и о самом сокровенном он мог говорить только с ним. Они всегда понимали друг друга, и хотя один был жив, а другой жил лишь в воображении, это нисколько их не разделяло…

* * *

Павел снял с каски «головку», положил ее на колени и выключил свет. Густая, до осязаемости тяжелая тьма, казалось, легла ему на плечи, веки тоже сразу отяжелели, и Павел закрыл глаза. Черные листья сейчас не шумели, хотя тугой, упругий ветер гудел в вентиляционном штреке так, будто где-то рядом шумели волны. Павел даже представил себе, как они разбиваются об острые камни, и прозрачные, насквозь просвечиваемые солнцем брызги вначале взлетают вверх, потом, рассыпавшись широким веером и радужно блестя, пеной оседают на берег.

Откуда-то издалека, точно из-за того самого моря, которое Павел видел в своем воображении, донеслось эхо взрыва. Приглушенное расстоянием, оно казалось мягким, как вздох усталого человека. И Павел тоже устало вздохнул. Он никак не мог избавиться от горького осадка, оставшегося от вчерашнего вечера. Пытался убедить себя, что ничего особенного не произошло, что ко всему надо отнестись спокойнее, но осадок оставался, и Павел ничего не мог с собой поделать.

Вчера перед собранием, на котором должны были выбирать шахтком, к нему подошел Кирилл и, взяв его под руку, отвел в сторону.

— Есть новость, Павел, — сказал он. — Весьма любопытная.

— Наши космонавты отправились на Юпитер? — засмеялся Селянин.

— Ну, по такому поводу я не стал бы тебя беспокоить. — Кирилл тоже засмеялся, но смех его — Павел это сразу почувствовал — был не совсем естественным. Кажется, Кирилла что-то беспокоило. — Новость касается лично твоей персоны, — добавил Кирилл. — Я случайно узнал, что тебя будут рекомендовать в члены шахткома. Все идет от Тарасова. Ты в восторге?

Павел пожал плечами:

— Не очень. Ноша не из легких. Но кому-то ведь надо ее нести…

— А почему — тебе? — спросил Кирилл. — Мало тебе своей? Институт — не пикничок, грызть науку — не семечки грызть. Согласен?

— С чем?

— С тем, что тебе не следует брать на себя лишнюю обузу. Лавров она не принесет, ты это знаешь и без меня, а хлопот… Ну скажи, какой из тебя профсоюзный деятель? Шелепиным ты все равно не станешь, а что еще?

И опять Павел почувствовал неискренность Кирилла. Слишком он хорошо его знал, чтобы не уловить фальши. И не таким уж Павел был наивным, чтобы поверить, будто Каширов печется о его благополучии.

— Не рано ли об этом говорить, Кирилл, — заметил он. — Никто меня в шахтком еще не избрал и, наверное, не стоит заранее беспокоиться…

— Ну, смотри сам, — как-то сразу отчужденно проговорил Кирилл. — Мое дело дать совет. Совет — и больше ничего. Я, конечно, понимаю: трудно отказаться от приятного чувства, что тебе доверяют, что тебя выдвигают и тому подобное. Тщеславие, честолюбие — куда от этого уйдешь? Но…

— Не надо, Кирилл, — перебил его Павел. — Ты лучше честно скажи, что тебя беспокоит? Я ведь не верю, что ты даешь мне совет из чисто дружеских побуждений. Извини за прямоту, но что есть, то есть. И знаешь, о чем я думаю?

— Ну-ка? — усмехнулся Каширов.

— Мне кажется, ты чего-то боишься. Или я ошибаюсь?

— Чего же я могу бояться?

— Точно не знаю. Возможно, моего непокладистого характера. Такой член шахткома, как я, может тебя не устраивать.

— Но ты ведь еще не член шахткома, — насмешливо сказал Кирилл.

— Вот именно…

— И потом Каширов, как тебе известно, человек не трусливого десятка. Не смешно ли — Каширов испугается Селянина… Приземлись, Селянин…

Павел ничего не ответил. Но когда маркшейдер Оленин выдвинул его кандидатуру для избрания в шахтком, Павел невольно взглянул на Кирилла, занимающего место в президиуме. Кирилл спокойно смотрел в зал, спокойно скользнул взглядом по ряду, в котором сидел Павел, и молчал. И лишь после выступления двух или трех шахтеров, горячо поддержавших Оленина, он, взглянув на Павла, проговорил с места:

— Может быть, мы послушаем самого Селянина?

— Конечно, — поддержал Кирилла Тарасов. — Просим, Селянин.

Павел подошел к столу президиума и посмотрел в зал. О чем он должен говорить, о чем? Может быть, действительно прислушаться к совету Кирилла и попросить отвести свою кандидатуру? Работа члена шахткома и вправду ведь нелегкая, груз на плечи ляжет немалый. И если он сейчас скажет, что ему будет не под силу нести этот груз, люди наверняка поймут его и не осудят. И никто ни в чем его не упрекнет. Но имеет ли он право так поступить? Почему не он, а кто-то другой должен нести этот нелегкий груз? Разве Павел Селянин — человек слабый?

— Ну, Селянин? — спросил Тарасов. — Мы вас слушаем.

— А что говорить, — сказал Павел. — Если мои товарищи доверят мне представлять их интересы в шахткоме, я обещаю, что никогда их не подведу.

Павел был избран почти единогласно — воздержались всего два или три человека. Когда он после собрания вышел во двор шахтоуправления и направился к автобусу, его окликнули со стоянки автомашин:

— Селянин!

Кирилл стоял около своего новенького «Москвича», приобретенного им совсем недавно. Стоял и курил, и Павел понял, что Каширов его поджидал. Сейчас ему не хотелось о чем-либо разговаривать с Кириллом, но он все же подошел к нему, спросил:

— Ты хотел мне что-то сказать?

— Садись, подвезу, — предложил Кирилл. — Нам ведь по пути.

— Стоит ли, — заколебался Павел. — Я как-то попривык на автобусе…

— Садись, садись, за проезд платить не заставлю, — засмеялся Кирилл.

Долгое время они ехали молча. Было уже за полночь, густая темнота плотно обволакивала машину, и лишь впереди, рассекаемая фарами, она отступала, чтобы через секунду-другую снова сомкнуться. Несмотря на то, что ездить Кирилл стал совсем недавно, вел он машину уверенно, почти не сбавляя скорости на поворотах, и Павел чувствовал, что никакого напряжения Кирилл при этом не испытывает.

Совсем неожиданно Кирилл сказал:

— Ну, что ж, я тебя поздравляю. И от души желаю сделать карьеру на новом поприще.

— Ты это серьезно? — спросил Павел. — Насчет карьеры?

— А почему нет?

— О карьерах, как тебе известно, мечтают карьеристы, а я — шахтер. Ты не улавливаешь разницы?

Павел посмотрел на Кирилла, но лица его в темноте не увидел. Однако ему показалось, будто Кирилл иронически усмехнулся. Машину в это время слегка занесло на повороте, и Каширов, выравнивая ее, несколько мгновений не произносил ни слова. Потом легонько, словно шутя, толкнул Павла плечом и сказал:

— Слушай, Павел, нас ведь здесь только двое, и нам незачем друг перед другом рисоваться. Согласен?

— Согласен.

— В таком случае разреши мне кое о чем откровенно тебе сказать. Но прежде ответь на один вопрос — тоже совершенно откровенно. Ты доволен своей жизнью?

— В каком плане? — спросил Павел.

— В любом. В личном, в общественном… В общем — в любом.

Павел ответил не сразу. А Кирилл и сам не заметил, как невольно сбросил скорость, и, хотя тоже не видел лица Павла, повернулся к нему в каком-то напряженном ожидании. Потом вывел машину на обочину, остановил ее и, облокотившись обеими руками о руль, спросил:

— Ну? Чего же ты молчишь?

— Думаю, — сказал Павел. — Вопрос не из легких. Особенно, если он ставится в такой плоскости — в общем плане.

— И все же?

— Нет. В общем плане — нет. Не доволен. А о деталях говорить не хочу. Не хочу, понимаешь?

— Кажется, понимаю. Потому что в деталях самое главное. Да? Неустроенность личной жизни, кое-какие разочарования, кое-какие неудачи, несбывшиеся надежды… Так?

Павел ответил совсем спокойно:

— Может быть. Но в жизни все рано или поздно устраивается, а надежды часто сбываются. Надо только не сидеть сложа руки.

— Вот это правильно! — воскликнул Кирилл. — И знаешь что? Я, видимо, в какой-то мере тебя недооценивал. Потому что кое в чем заблуждался. Верил в твою простоватость…

— То есть?

Кирилл снова включил передачу и погнал машину с бешеной скоростью. Казалось, он несказанно обрадовался своему открытию и теперь был уверен, что никогда больше не будет испытывать никаких сомнений.

— Что ты имеешь в виду? — переспросил Павел.

— Ничего особенного. Просто теперь я знаю, что твое желание войти в состав шахткома было не совсем бескорыстным. Рыба ищет где глубже, человек — где лучше. Ты решил: теперь Селянин будет на виду, теперь с Селяниным должны считаться. Бьюсь об заклад, сейчас ты размышляешь примерно так: когда-то Кирилл Каширов утверждал, что Пашка Селянин — неудачник. А вот теперь Кириллу Каширову придется кое в чем перестроиться. И, возможно, не раз и не два придется склонить перед Селяниным голову. Потому что шахтком — это сила… Да ты не обижайся, я говорю об этом без зла. Если хочешь знать, я таких людей уважаю. По крайней мере, с ними приятно иметь дело. Ну, чего приумолк?

— Останови машину, Кирилл, — тихо, но твердо попросил Павел. — И включи свет в кабине, я хочу на тебя посмотреть.

Слегка недоумевая, Кирилл остановил «Москвич», на ощупь отыскал кнопку, включил кабинный свет и повернулся к Павлу лицом. Павел сказал:

— А ведь это страшно, Кирилл, когда человек живет и жизнь его ничему не учит. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Кроме неприязни к себе и какой-то явной непримиримости, Кирилл вот только сейчас и увидел в его серых глазах ту внутреннюю силу, которую раньше не замечал и которая теперь его поразила. Павел говорил спокойно, без всякого надрыва, однако эту его внутреннюю силу Кирилл не только чувствовал, но, как ему казалось, даже физически ощущал. Она шла от непонятной Кириллу убежденности в правоте каких-то высоких принципов — Кирилл это тоже чувствовал и где-то в самых дальних глубинах своего сознания признался себе, что невольно Павлу позавидовал. Позавидовал тому, что все это у Павла есть, а он сам этим не обладает.

Но, кроме вот такой тайной зависти, Кирилл испытывал сейчас и другое чувство, Павел, как никогда, был ему неприятен, и Кирилл его почти ненавидел. Может быть, именно за то, что неожиданно для себя понял, — а ведь Селянин кое в чем его превосходит. В чем именно заключается это превосходство, Кирилл объяснить не мог. Или, щадя себя, не хотел докапываться до истины. Но оно было, и это выводило Кирилла из себя.

— Что-нибудь добавишь еще? — не отрывая взгляда от глаз Павла, спросил Кирилл.

— Добавлю. Нет у тебя ничего святого, Кирилл. И плохо ты кончишь, если не одумаешься… А теперь езжай, нам, оказалось, не по пути.

Он вышел из машины и сразу же потонул в темноте. Некоторое время Кирилл продолжал сидеть, положив руки на руль и опустив на них голову. Потом громко закричал:

— Павел, куда же ты! Ночь!

Павел не ответил. И Кирилл знал, что он не ответит.

— Ну и черт с тобой! — вслух сказал Кирилл. — Плетись на своих двоих.

Теперь он ехал медленно и чувствовал, как раздражение против Павла растет в нем с каждой минутой. Почему он ничего ему не сказал? Почему как следует не одернул? «Ты плохо кончишь, Кирилл…» Ну и мерзавец, ну и чистюля!.. Но этот чистюля действительно может немало попортить крови. Он же упрям, как осел. И, если уж честно говорить, по-настоящему бескомпромиссен. Такой не закроет глаза на какие-нибудь упущения или недоделки начальника участка. И с ним не сговоришься, его не упросишь чего-то не заметить.

«Да, веселая будет жизнь! — подумал Кирилл. — Не жизнь, а сказка…»

Уже подъезжая к дому, Кирилл твердо решил: «К дьяволу сентименты! Он сам сказал, что нам не по пути. И это правильно. Завтра же предложу ему уйти с моего участка. В конце концов, ему все равно где работать. Но так будет лучше и для него, и для меня…»

2

Ива не спала. Поджидала.

Она понимала: Кирилл не всегда волен распоряжаться своим временем, и нет ничего удивительного в том, что он приходит домой далеко за полночь, а то и к утру. Такова уж работа начальника участка. Но, понимая это, Ива не могла за Кирилла не тревожиться. Тысячу раз убеждала себя: Кирилл достаточно опытен и осторожен, он не станет подвергать себя напрасному риску, и у нее нет оснований постоянно думать о чем-то страшном и непоправимом.

И все же, помимо своей воли, она об этом думала. Кирилл ей говорил: «В современной шахте несчастные случаи могут происходить только по халатности и расхлябанности. Непредвиденные ЧП в современной шахте исключены. Ты это понимаешь?» Ива отвечала: «Понимаю. Я все понимаю, Кирилл. Но я ведь женщина, я не могу совсем не бояться».

Правда, раньше к страху за жизнь Кирилла ничего другого не примешивалось. Теперь же появилось чувство тревоги и другого характера. Кирилл к ней заметно охладел — не видеть этого Ива не могла. Все в ней его раздражало, Кирилл по пустякам взрывался и начинал на нее кричать, а она только молча смотрела на него и украдкой тяжело вздыхала.

Было время, когда мысль о том, что у Кирилла может быть связь с другой женщиной, казалось Иве дикой и совершенно неестественной. Сейчас же такую мысль Ива отвергать уже не могла. Особенно после того, как она трижды видела Кирилла с одной и той же молодой женщиной. Первый раз она постаралась не придать этому значения. Она даже не спросила у Кирилла, кто это был. Но когда увидела его с ней вторично, она уже не смогла остаться спокойной. Правда, тревога ее еще не была очень сильной, Ива и теперь попыталась убедить себя в том, что все это пустяки, но все же червячок сомнения в ее душе зашевелился. И она напрямик спросила:

— Кирилл, я дважды видела тебя с одной и той же девушкой. Может быть, ты как-то эти встречи объяснишь?

Кирилл помедлил с ответом всего лишь мгновение, после чего рассмеялся и воскликнул:

— Ого! Ты, оказывается, способна на ревность? Прежде я за тобой ничего подобного не замечал… Это что — высокая блондинка? Голубые глаза, тонкая талия, на лбу чуть-чуть заметная родинка? Она? Или шатенка с карими глазами и длинными косами?

Он продолжал смеяться, но Ива видела, что за этим неестественным смехом Кирилл пытается скрыть не то смущение, не то досаду. Она снова спросила:

— Ты ничего не хочешь объяснить?

И тогда он закричал:

— Ты это что? Какое ты имеешь право высказывать грязные подозрения? Кирилл, видите ли, дважды встретился с какой-то девицей. И теперь изволь Кирилл объяснять, почему он с ней встретился. Может быть, прикажешь мне ходить по улицам с завязанными глазами, чтобы никого и ничего не видеть?

Он возмущался, кричал на Иву, требовал перед ним извиниться. Если она хочет знать, то он и понятия не имеет, кого она ему приписывает. У него бывают деловые встречи, к нему обращаются с различными просьбами, в том числе и женщины, конечно, он тоже к кому-то зачем-то обращается, но, черт возьми, видеть во всем этом что-то особенное — это уж слишком. Этого он никому не позволит.

Ива заставила себя поверить Кириллу и на этот раз. Так ей было легче. Так она могла избавиться от мучавших ее подозрений и, хотя на время, обрести душевный покой. Однако не прошло и недели, как она снова увидела Кирилла с той же самой девушкой. В тот вечер Ива вместе с Юлией Селяниной пошла в кино на последний сеанс. И когда они возвращались домой, Юлия вдруг воскликнула:

— Смотри, Ива, вон твой Кирилл! У входа в ресторан, видишь? Наверное, ужинал с венгерскими шахтерами. Павел говорил, что на шахту приехала большая группа шахтеров из Венгрии…

Однако рядом с Кириллом стояла та самая девушка. Она оживленно о чем-то Кириллу говорила, а тот, держа ее руку обеими своими руками, весело и непринужденно смеялся.

— Кто это? — оторопело спросила Юлия.

— Не знаю, — ответила Ива. — Наверное, сотрудница комбината. Вместе принимали гостей. Пойдем, Юлия, неудобно как-то… Он может подумать, что я его выслеживаю.

В тот раз Кирилл вернулся около двух часов ночи. Ни о чем у него не спрашивая, Ива предложила:

— Я разогрею ужин. Будешь есть?

— Сперва посплю, — ответил Кирилл. — Дьявольски устал. В лаве Руденко неожиданно пошла порода, замучились с ней… А ты что, до сих пор бодрствовала? Славная у меня все-таки женушка, дай я тебя поцелую.

— Не надо, — она отстранилась от него и глухо, с усилием сдерживаясь, чтобы не закричать, добавила: — Ты действительно очень устал. Иди отдыхай.

Так она ни о чем ему и не сказала. Но тревога в ее душе поселилась прочно, Ива даже не пыталась ее подавить и жила лишь надеждой, что рано или поздно Кирилл образумится и все у них пойдет по-прежнему. Жить ей, конечно, стало намного тяжелее, но никакого выхода из создавшегося положения Ива не видела. Все сразу оборвать и уйти? К этому она готова не была.

…Кирилл открыл дверь своим ключом и, думая, что Ива уже спит, решил ее не беспокоить. Разогрел ужин, выпил кружку холодного пива и уже принялся за еду, когда вдруг увидел жену Ива присела за стол, спросила:

— Что-нибудь опять случилось?

С минуту помедлив, Кирилл ответил:

— Да, случилось. На шахте произошли крупные перемены. Уверен, что теперь о нас заговорит вся страна. А то и весь мир…

Ива, конечно, чувствовала в его словах едкую иронию и видела, что Кирилл еле сдерживает раздражение. Боясь, как бы оно не обернулось против нее, она промолчала. А Кирилл продолжал:

— Селянина избрали в шахтком. Поглядела бы ты на его физиономию: сияет, цветет, будто нежданно-негаданно человека назначили министром.

Ива смотрела на мужа так, словно долго его не видела. Вглядываясь в каждую черточку его смуглого, за эти годы не потерявшего красоты лица, Ива думала о том, что оно в то же время стало жестче и, пожалуй, намного суровее. А глаза… Нет, она по-прежнему любила эти живые, выразительные глаза, но почему теперь в них почти никогда не увидишь ни мягкости, ни нежности, ни тепла? Кирилл словно ушел в самого себя и живет только своей жизнью, часто непонятной Иве и чуждой.

Ему, наверное, нелегко — разве может быть легко человеку, который во всем видит лишь плохие стороны и ничего другого замечать не хочет?.. Вот и сейчас… Чего уж тут необыкновенного — Павла Селянина избрали в шахтком? Что в этом плохого? А Кирилл… Не надо обладать особой прозорливостью, чтобы увидеть: Кирилл этим страшно огорчен, ему это страшно не по душе. Потому он так едко и говорит о Павле.

Ива спросила:

— Почему ты так огорчен, Кирилл? Разве не все равно, кого в шахтком избрали?

— Я огорчен? — он некрасиво скривил губы и взглянул на Иву с тем насмешливым пренебрежением, которое всегда ее обижало. — Скажи еще, что я опечален, удручен, расстроен… Не думаешь ли ты, что я кому-то могу позволить вмешиваться в мои дела? За участок отвечаю лично я, и я никому не разрешу путаться у меня под ногами. В том числе и Селянину. Ты это понимаешь?

— Конечно, — ответила Ива. И добавила: — Уверена, что вы с ним найдете общий язык.

— Приложу к этому все силы, — усмехнулся Кирилл. — Иначе, как же мне жить…

Спустившись в шахту, Кирилл сел в вагонетку и поехал к лаве бригады Руденко. Еще совсем недавно эта бригада считалась лучшей, сейчас же совсем не выдавала угля, и никто не мог сказать, когда там что-нибудь изменится. Изо дня в день горел план всей шахты, на комбинате выражали недовольство и, хотя знали о причине создавшегося положения, грозили руководству всеми земными карами.

Недели три назад на «Веснянку» доставили новую струговую установку «УСТ-55», техническая характеристика которой сулила немало выгод. И скорость резания пласта, и простота конструкции, и надежность — все это подкупало шахтеров, в силу сложности своей профессии всегда жаждущих увидеть и внедрить новый механизм. Правда, внедрение новых машин зачастую было связано с немалыми трудностями: на какое-то время терялись темпы, падала добыча угля, снижалась зарплата, но с этим неизбежным злом люди привыкли мириться, и, если период освоения не слишком затягивался, все считалось нормальным.

Установку «УСТ-55» пускали почти в торжественной обстановке. Неизвестно почему, в нее сразу же поверили и смотрели на струг, как на умное существо, которое не подведет и на которое можно положиться. Кто-то из шахтеров — Лесняк, кажется, — сказал:

— Смотри, дружище, мы тебе доверяем. Так что не вздумай выкинуть какой-нибудь фортель. Иначе…

— «Иначе» не может быть, — засмеялся Батеев. — Сомневаться не стоит.

И опять засмеялся. Весело, громко, непринужденно — так, видимо, ему самому казалось, хотя тем, кто находился с ним рядом, нетрудно было уловить в его смехе и крайнюю напряженность, и неестественность, и, может быть, даже страх перед тем, что произойдет в ту минуту, когда резцы струга вгрызутся в твердый пласт тускло поблескивающего антрацита.

Потом он попросил директора шахты Кострова:

— Начнем, Николай Иванович…

— Начнем, Петр Сергеевич, — согласился Костров.

И сам включил установку.

Струг пошел по лаве, пошел не так, может быть, быстро, как ожидали, но по конвейеру уже ползли первые куски угля, а гидравлические домкраты все плотнее прижимали рабочую часть струга к пласту, и резцы вгрызались в антрацит без всякой, казалось, натуги, откалывая мощные, остроугольные плиты, с грохотом падающие на рештаки. Отдельные плиты были настолько большими, что их приходилось разбивать на части. Павел, полуголый, со стекающими по спине и груди черными полосами пота, стоял на штреке с отбойным молотком в руках, быстро раскалывал такие глыбы и словно завороженный смотрел, как уголь исчезает в глубине конвейерного штрека. Это был великолепный уголь, почти совсем без штыба, Павел даже представил себе картину, представил так ярко, будто когда-то ее уже видел: недалеко отсюда, на обогатительной фабрике, рабочие не то удивленно, не то восторженно глядят на плиты антрацита и, не скрывая своего восхищения, говорят друг другу:

— Вот это уголь! Чисто, видать, работают люди в какой-то лаве!

К нише подполз Кирилл, сел, снял каску и вытер мокрое от пота лицо. Потом крикнул Павлу, жестом подкрепляя свои слова:

— Полегче! Это же уголь!

Лицо его было как будто счастливым, но и в его глазах Павел заметил затаенную тревогу. Наверное, Кирилл не мог избавиться от мысли, что все с самого начала идет слишком уж гладко, а это не такой хороший признак.

Обогнув тумбу, Кирилл снова пополз в глубину лавы, а Павел тут же услыхал:

— Полегче, тебе говорят! Чего молотишь, как заводной! Это же уголь — соображать надо!

Павел оглянулся. Рабочий очистного забоя Виктор Лесняк, подтягивая металлическую стойку, засмеялся:

— Люблю давать указания. Медом меня не корми, лишь бы хоть на минутку побыть начальником… Ну, чего смотришь? Работать надо, товарищ Селянин, ясно вам мое личное распоряжение?

— Ясно, — сказал Павел. — Будет исполнено.

Виктор Лесняк — притча во языцех. На работе — огонь, за семь часов может ни разу не присесть, все у него в руках ладится и спорится, силушкой бог не обидел, да и умом тоже. О нем говорят:

— Дай такой голове знания — цены ей не будет.

А Лесняк отвечает:

— Мне, между прочим, и без всего остального цены нет. Шахтер — это кто, маникюрщик? Шахтер всю землю греет. Не будет шахтеров — вся земля к чертовой бабушке замерзнет, в один момент в сосульку превратится.

Да, работал Лесняк так, будто без него и вправду вся земля могла превратиться в сосульку. Но на этой же самой земле он выкидывал такие коники, от которых у людей темнело в глазах. И там набедокурит и тут, следы, правда, постарается замести, однако почти каждый понедельник в партком шахты звонили из милиции:

— Шахта «Веснянка»? Нам бы секретаря парткома товарища Тарасова Алексея Даниловича… Это вы? Очень приятно. Мы — по поводу Виктора Лесняка…

И начинали докладывать… Да, опять нашкодил… В состоянии опьянения. Не очень сильного, но выше умеренного… Есть ли состав преступления? Смотря с какой точки зрения взглянуть на вещи. Можно привлечь к уголовной ответственности, можно ограничиться…

— Пожалуйста, ограничьтесь! — просил Тарасов. — Последний раз. Мы его накажем по всей строгости!..

У Лесняка накопилось около двух десятков строгих и не очень строгих взысканий и столько же, если не больше, благодарностей. Кривая его поведения была похожа на температурную кривую больного лихорадкой человека. Его и на самом деле лихорадило, хотя он сам относился к этому со спокойствием философа:

— А что? Я ведь не святой, я ведь простой смертный, да простятся мне грехи мои тяжкие… И притом — я романтик.

Сейчас Лесняк по привычке балагурил, но Павел видел, что за балагурством он хочет скрыть волнение. Несмотря на частые «художества», Виктор любил свою шахту так, как может любить ее только человек, привязанный к ней крепкими нитями. Скажи ему сейчас: «Если хочешь, чтобы струг работал, как часы, не вылезай из шахты двое или трое суток», — и он с радостью согласится и будет до изнеможения ползать в лаве, передвигая стойки и тумбы, разбивая на куски мощные плиты антрацита, крепить берму, в общем, будет делать все, что надо, и никто не услышит от него и слова жалобы. Лишь бы он действительно работал, как часы, этот самый струг, потому что, хотя о Викторе Лесняке и говорят, будто он «трудный» человек, ему далеко не безразлична судьба его шахты и всего, что на ней происходит. А в эти минуты — Виктор Лесняк не может этого не чувствовать — на шахте происходят очень важные события: решается судьба еще одного этапа того дела, которое называют технической революцией. Виктору по душе эти звучные слова — в них есть что-то от баррикадных сражений, от битв. Виктор Лесняк — романтик? Ну и что? Помимо всего прочего, он хорошо знает историю многих шахт, в одной из которых еще дед его обушком ковырял уголь. Так разрешите спросить: обушок — отбойный молоток — врубмашина — комбайн — струговая установка — это только романтика? За такую романтику Виктор голосует руками и ногами!

…Он снова взялся за стойку, но тут же бросил ее, насторожился, как человек, вдруг почуявший беду. Несколько секунд из глубины лавы по-прежнему доносился грохот, но что-то в нем уже изменилось, что-то было уже не так, как прежде. А потом наступила тишина — тревожная, густая, как ночь в глухой степи.

Бросив молоток и поправив «головку» на каске, Павел быстро пополз в лаву, туда, где остановился струг. Обгоняя его, мимо проскочил и Виктор Лесняк. Чуть приподнявшись и не рассчитав высоты, он больно ударился плечом о кровлю, в сердцах выругался и крикнул Селянину:

— Какого черта они там замолкли?

Первое, что увидел Павел, — растерянное, жалкое лицо работника института Шабалина, ползающего вдоль струга с «головкой» в руке. Он уже успел потерять каску, и белесые его волосы, густо присыпанные угольной пылью, были похожи на растерзанный веник. Респиратор он забыл снять, и голос его раздавался, будто изнутри — глухой и тоже растерянный и жалкий.

— Да снимите вы эту чертову штуку! — закричал на него Батеев. — Слышите, что я вам говорю!

Потом он крикнул Кострову:

— Переключите на обратный ход!

Струг с натугой пополз назад, резцы отошли от пласта, но тут же под действием гидравлических домкратов снова в него вгрызлись, и Павел увидал, как вся установка задрожала от напряжения.

Павлу казалось, что это в нем самом напряглись и мышцы, и нервы. Еще немного — и все оборвется. Есть же какой-то предел человеческим силам? И есть же предел силам любого механизма! А может, ощущения его ложные? В конце концов машина — не человек, в ней все крепче и прочнее…

И все же он продолжал испытывать чувство, похожее на то, как если бы его заставили тянуть непосильный груз. Он до конца отдал силу своих мускулов, жилы его набухли от перенапряжения, а груз по-прежнему стоит на месте, и Павел уже знает, что сдвинуть его с этого места ему не удастся.

Наверное, то же самое почувствовал и Костров, неожиданно выключивший установку. Правда, через несколько секунд он снова попробовал ее включить, но ничего не изменилось: точно вконец выдохшийся конь, струг опять натужно вздрогнул, продвинулся на несколько сантиметров и остановился. Смахнув с лица крупные капли пота, Костров опять переключил установку на обратный ход и опять вынужден был ее выключить, боясь поломки. Кто-то из шахтеров рядом с Костровым заметил:

— Порвем ей жилы, Николай Иваныч. Не тянет ведь…

Ничего не ответив, Костров пополз по лаве к стругу.

— Черт знает что! — сказал ему Шабалин. — Ничего не понимаю…

Он, наконец, снял свой респиратор и, бросив его под ноги, зло отшвырнул в сторону, будто в нем, а не в чем-то другом заключалась причина неудачи. Батеев в это время попросил слесаря снять резцы и заменить их другими.

И струг опять пошел. Пошел быстрее, чем прежде, и теперь уголь тек по конвейеру сплошным потоком. Сквозь грохот отдираемого от пласта угля, сквозь скрежет падающих на конвейер глыб антрацита до Батеева доносились возгласы шахтеров («Давай, давай, Устя! — так они с первых же минут окрестили струговую установку. — Давай круши, не стесняйся, девонька, тут все свои!»), он был благодарен им за их наивную, но искреннюю восторженность, но сам в эту минуту не мог ее разделить. Возможно, давало себя знать напряжение, в котором он последнее время постоянно находился, возможно, он вот только сейчас по-настоящему и почувствовал огромную усталость, выпившую из него силы, и внезапно наступившую реакцию.

Приблизившись к нему, Костров сказал:

— Кажется, все идет хорошо, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Можно тебя поздравить, Петр Сергеевич?

— Не рано ли? — улыбнулся Батеев. — Это ведь только начало.

— Но начало-то — неплохое? Или ты в чем-то не уверен?

Батеев не ответил на его вопрос. О том же самом спрашивал у него начальник комбината Грибов, когда Петр Сергеевич пригласил его поприсутствовать на испытании струга на стенде. Батеев тогда признался, что изготовили они этот струг без ведома Бродова — на свой страх и риск. Теперь, сказал он, его надо испытывать в производственных условиях.

— Ты в нем до конца уверен? — спросил Грибов.

— Кажется, да, — ответил Батеев.

— Попробуй договориться с Костровым, — посоветовал начальник комбината. — Но только имейте в виду: план добычи уменьшать Кострову не буду…

Костров, конечно, тоже рисковал, но на просьбу Батеева ответил утвердительно, ни минуты не раздумывая. В конце концов, думал Николай Иванович, в такой машине мы заинтересованы не меньше, чем сам Батеев.

3

А на четвертые сутки, часа в три ночи, Батееву позвонил работник его института инженер Озеров. Вскочив с постели, Батеев почти бегом направился в коридор, где стоял телефон. Петр Сергеевич, естественно, еще не знал, кто и по какому поводу звонит, однако он сразу же ощутил что-то похожее на тягостное предчувствие и, снимая трубку, уже был уверен: звонят именно с «Веснянки» и звонят не с добрыми вестями. Стараясь подавить острый приступ одышки, Озеров сказал:

— Беда, Петр Сергеевич. Бьемся пять часов кряду и ничего не можем сделать — струг стоит. Извините, что беспокою вас в такое позднее время, но…

— Почему не позвонили сразу? — перебил его Батеев. — Кто там еще есть из наших людей?

— Приехал Луганцев. Сейчас он в лаве. Может быть, прислать за вами машину?

— Немедленно! — уже кладя трубку, крикнул Батеев.

В лаве стояла тишина. Где-то в ее глубине изредка передвигались огоньки шахтерских «головок» — передвигались медленно, точно это были полузакрытые глаза хищников, бесцельно бродящих в густой темноте. И ни единого звука. Словно всю шахту давным-давно забросили, и ее некогда живой организм оцепенел, погрузившись в глубокий сон.

Батеев хотел было уже кого-нибудь окликнуть, как вдруг услыхал рядом с собой голос Кострова:

— Приехали, Петр Сергеевич? Дела наши из рук вон. Видимо, крепость угля не по зубам нашей машине. Не тянет… Что делать дальше — не знаю… — Костров в темноте развел руками, и, хотя Батеев не видел его лица, он почувствовал, что директор шахты не то смущенно, не то жалко улыбнулся. — Хотите сами попробовать?

— Да, конечно, — поспешно ответил Батеев. И добавил, боясь обидеть Кострова своим недоверием: — Мне это необходимо, Николай Иванович, понимаешь? Я должен сам все увидеть.

— Понимаю, — сказал Костров.

Батеев включал привод сам. Включал осторожно, прислушиваясь к работе мотора, втайне надеясь, что струг все же продвинется, хотя на несколько сантиметров. Мотор привода надрывно гудел, цепи натягивались так, будто они были вот-вот готовые лопнуть струны, а установка не двигалась с места. Батеев снова и снова нажимал кнопки пуска, переключал движение на обратный ход, замечая при этом, что пальцы его нервно и напряженно вздрагивают, и ощущая, как все в нем нервно дрожит от этого крайнего напряжения, но ничего сделать не мог — струг стоял на месте.

Тогда Батеев попросил Кострова:

— Я полезу туда, а ты останься здесь. Будешь включать.

Он торопливо, цепляясь каской за кровлю, пополз в лаву. У струга, согнувшись в три погибели, ползали начальник участка Каширов, Луганцев и Озеров. Рабочие очистного забоя и Руденко сгрудились чуть поодаль, о чем-то негромко переговариваясь. Батеев услыхал, как кто-то из них незлобиво сказал:

— Дохлое дело, братцы. Когда баба чего-то не хочет — будь здоров, к ней не подлезешь… А наша Устя — баба, видать, особо настырная…

Каширов раздраженно крикнул:

— Хватит болтать! Другого дела не найдете?

— Так и есть, не найдем, товарищ начальник, — ответили оттуда. — Может, что посоветуете?

— Посоветую попридержать языки! — еще больше раздражаясь, выкрикнул Каширов.

А Батеев проговорил:

— Не надо, Кирилл Александрович. Не надо нервничать…

Сам он старался казаться спокойным, хотя бы внешне, но это ему не удавалось. Ползая у струга, он натыкался руками на острые куски антрацита и породы, сбивая в кровь пальцы, и никак не мог вспомнить, куда же делись его рукавицы. А они были засунуты за пояс, и стоило ему пошарить там рукой, как он сразу же их нашел бы. У него вдруг потухла «головка», и, вместо того чтобы снова включить ее, Батеев сказал Луганцеву: «Да посветите же, неужели трудно догадаться!» Сказал почти с таким же раздражением, как говорил Каширов, но сам этого совсем не заметил, и никто, кажется, этого тоже не заметил, а может быть, просто сделали вид, что ничего не замечают — трудно ли было понять, в каком состоянии находится директор института!

Потом он крикнул Кострову:

— Включайте, Николай Иванович!

Струг вздрогнул. Но с места не сдвинулся.

— Дайте обратный ход!

И опять струг задрожал, однако вгрызшиеся в пласт резцы не продвинулись ни на сантиметр. Луганцев заметил:

— Видимо, крепость угля…

— А на стенде была меньшей? — бросил Батеев. — Вы ведь знаете — давали максимальную.

…Каширов, Луганцев, Озеров, Костров и Батеев не выходили из шахты почти до вечера. Измученные, голодные, грязные, они искали и искали причины внезапно ошеломившей их неудачи и не верили, что ничего не найдут, не могли в это поверить, потому что никому из них не хотелось расставаться с надеждой, окрылившей их в первые дни работы струга. Верить им в это не хотелось, но, помимо их воли, сомнения уже закрадывались в их души, хотя они и старались их отогнать.

Костров, опустившись на глыбу породы, сидел, закрыв глаза. Конечно, он предвидел, что рано или поздно им придется столкнуться с неизбежными в таких случаях трудностями, но чтобы они возникли вот так сразу, с первых же шагов… И преодолимы ли они, не повторится ли та же история, которая не так уж давно произошла на его шахте с породопогрузочной машиной новой конструкции? Технические характеристики этой ППМ тоже сулили немало хорошего, проходчики обрадовались новой машине так, будто уже видели в ней воплощение давнишней своей мечты: ускорить проходку горных выработок, хотя бы процентов на двадцать-тридцать. Но сколько ни бились над ней, теряя драгоценное время, так ничего и не получилось. Вдруг обнаружились крупные недоделки, просчеты в проектировании, и от машины пришлось отказаться. Кажется, кто-то из заместителей начальника комбината (кто — Костров уже не помнил) сказал ему:

— Нам понятно, Николай Иванович, ваше желание прочно оседлать того конька, которого принято называть техническим прогрессом, мы и сами не прочь поскакать на этом коньке полным, как говорят, аллюром, но… не в ущерб государственному плану добычи угля. Нельзя, дорогой мой, скакать очертя голову — можно ее сломать…

Нет слов, в чем-то там, на комбинате, правы — план есть план и никому не дозволено его не выполнять. Но, с другой стороны, какие-то временные потери неизбежны. Именно временные — разве в этом можно сомневаться? Новое всегда пробивает себе дорогу в муках, это ведь старая, как мир, истина, с которой нельзя не считаться. А кое-кто считаться с ней не желает… «И поэтому ты, — сказал самому себе Костров, — должен искать выход самостоятельно. — Он невесело улыбнулся. — Помня, что скакать очертя голову нельзя — можно ее сломать…»

На какое-то мгновение мелькнула мысль: «Пока не поздно, надо вернуть «УСТ-55» институту и снова переключить лаву на комбайн. Иначе мы увязнем в желании довести дело до конца и через несколько дней уже не в силах будем от этого желания отказаться. А план… План полетит ко всем чертям, и тогда мне несдобровать».

Правда, Костров тут же подумал: «Снова отдать установку институту — значит на долгое время заморозить саму идею работы струговых комплексов на маломощных пластах. На комбинате ведь могут сказать: «Один раз не получилось, второй экспериментировать незачем. Слишком дорого такие эксперименты обходятся». И тогда ничего уже не сделаешь… Нет, лучше попробовать повозиться еще».

* * *

С тех пор прошло больше трех недель, а дело с мертвой точки не сдвинулось ни на шаг. Участок Каширова стал самым отстающим на шахте. Кирилл рвал и метал, каждый день просил Кострова убрать к чертовой бабушке этого «недоноска», но тот стоял на своем: повозимся еще.

— Поднажмите на других лавах, — говорил он Кириллу. — И имейте в виду — будущее именно за такими машинами.

— А мне плевать на будущее! — выйдя из кабинета Кострова, бушевал Кирилл. — На будущем в рай не уедешь!

Сейчас он направлялся в бригаду Руденко с определенной целью — заручиться поддержкой самого бригадира и всех рабочих очистного забоя и поставить вопрос перед Костровым в самой жесткой форме: или Устю убирают, или спор будет решать сам начальник комбината. Притом Кирилл хотел провернуть этот вопрос таким образом, чтобы все как будто шло с «низов», а он сам, начальник участка, просто, мол, бессилен что-либо сделать.

К лаве Кирилл подошел в тот момент, когда Руденко, размахивая пудовыми кулаками, горячо говорил сгрудившимся вокруг него рабочим очистного забоя:

— Вы когда-нибудь видали, чтобы дите, только-только выскочившее из утробы матери, сразу стало на ножки и побежало? Видали такое, я вас спрашиваю? Прежде чем оно побежит, мать до краев хлебнет с ним горюшка. Правильно я говорю? Правильно! А слыхали вы такое, чтобы мать называла свое дите недоноском? Да кто на него такое скажет, она глаза тому выцарапает, ежели она настоящая мать…

Федору Исаевичу Руденко — сорок пять, и около двадцати из них он проработал под землей. Богатырского телосложения, непомерно высокого роста (сто девяносто четыре сантиметра от макушки до пяток! — как он сам выражался), этот добродушный человек отличался тем особым темпераментом, которым обладают обычно люди волевые и целеустремленные.

Федор Исаевич между тем продолжал:

— А теперь поговорим о струге. Это ж в самой настоящей натуре дите, еще не ставшее на ноги. Несмышленыш. Даже ползать пока не умеет, не то что ходить да бегать. И никто, кроме нас, этому его не научит. А мы что делаем? «Недоносок», «ублюдок» и тому подобное. Вместо того чтобы аккуратненько ему сопленки утереть, да как следует за ним присмотреть, да уму-разуму его научить, мы — в кусты. Довольно, мол, с ним нянчиться, к такой-сякой бабушке на-гора́ его, чтоб не мешал спокойно жить и премии получать. По совести мы поступаем, товарищи, а?

Виктор Лесняк сказал:

— Дело не в премиях, бригадир. До того как всучили нам этого недонос… пардон, этот струг, бригада наша на виду была. Без всякого стеснения людям в глаза смотрели. А теперь? Спросит кто: «Из какой бригады?», а ты и ответить боишься. Будто чумными стали.

— Гляньте-ка, Лесняк о совести запел, — хмыкнули из темноты ниши. — Небось, когда в милицию попадает, совесть в загашник кладет. А тут…

— В милиции я не рабочий, — сказал Лесняк. — В милиции я ни то ни се, ясно? — И добавил: — Дура ты мамина, простых вещей понять не можешь…

Увидав приближающегося начальника участка, Лесняк трижды включил и выключил свою «головку», что на его своеобразном языке означало: «Внимание, начальство!»

Кирилл засмеялся:

— Не старайся, Лесняк, и так вижу — опять митингуете. Не надоело? Или жирок нагуливаете для будущих битв?

— Так точно, жирок, — в тон ему ответил Лесняк. — Последняя зарплата позволила разгуляться — ставка плюс-минус игрек в квадрате.

— То есть? Что такое игрек в квадрате?

— Игрек, как известно даже Сане-пшику, величина неизвестная. Вместо игрека можно подставить и другую, не менее таинственную величину: например, «УСТ-55». Кроме минуса в энной степени, она ничего на данном этапе не приносит. Вы удовлетворены ответом, начальник?

Кирилл опять засмеялся:

— Вполне. Удовлетворен также и твоими математическими познаниями.

Лесняк скромно опустил голову:

— Весьма польщен.

— Математические познания у Лесняка и вправду сильные, — послышался все тот же голос из ниши. — Как-то у него спросили: «А скажите, товарищ Лесняк, что такое — одна треть?» И Лесняк ответил с математической точностью: «Так это ж когда соображают на троих, разве не ясно?»

Лесняк беззлобно сказал:

— Во-первых, анекдоты с длинными бородами тут не котируются. А во-вторых, настоящие шахтеры на троих не соображают, балбес. Потому что настоящие шахтеры не крохоборы, чтобы иметь дело со всякой шпаной в подворотнях. Точка. Переходим к проблеме так называемого технического прогресса. Если мне будет дозволено, я выскажу свою персональную точку зрения.

— Высказывай, только не клоунничай. — Руденко опустил широкую ладонь на привод и недружелюбно взглянул на Лесняка: — Не со всеми вещами можно шутить шуточки. Ясно? Понимать надо, что к чему…

— Не надо сердиться, бригадир, — примиряюще заметил Лесняк. — Я все понимаю. У нас сейчас вроде как тропическая лихорадка — каждого трясет, а когда трясти перестанет, никому не известно. В том числе и бригадиру… Почти месяц мы стараемся поставить на ножки вот это рахитичное дитя. Результаты? Ноль целых, три ноля тысячных. Если так будет продолжаться и дальше — я пас. Попрошу перевести меня в другую бригаду. Почему? Не желаю смотреть на этот идиотский спектакль: шебуршиться шебуршимся, а угля на-гора́ — опять же ноль целых, три ноля тысячных…

— Скажи уж прямо, — угрюмо заметил Руденко, — не об угле в первую очередь думаешь, а о собственном кармане.

Лесняк мгновенно взорвался:

— Вот как! Может, я и в шахту спускаюсь только ради собственного кармана? Может, я и шахтер только потому, что другого места себе не найду? Так, бригадир?

Руденко, поняв, что обидел-то человека по сути дела незаслуженно, хотел уже как-то смягчить свои слова, но Каширов вдруг сказал:

— Зачем же так примитивно, Федор Исаевич! Что бы там ни было, а товарищ Лесняк — шахтер отменный. И, по-моему, беспокоится он об угле по-настоящему.

— Правильно, Кирилл Александрович! — со всех сторон поддержали Каширова. — Лесняк не такой. Забуриться-то он может, но насчет работы — дай боже каждому!

— Да и не один Лесняк, наверное, думает сейчас о том, что бригада работает вхолостую, — продолжал Кирилл. — Верно он заметил: всех лихорадит. Кажется, пришло время решать, как будем жить дальше.

— А чего решать? — к Кириллу подошел машинист комбайна Шикулин и, став рядом с ним, привычным жестом подтянул все время сползавшие с него штаны. — Жить надо так, как раньше. Без фокусов. Устю — на-гора́, пускай ей сопленки вытирают конструкторы, они тоже не даром жуют свой хлеб. А мы шахтеры — нам положено добывать уголь.

Александра Шикулина в шутку называли Саней-пшиком. Часто выступая в многотиражной газете с небольшими статейками, он подписывал их коротко, но выразительно: П. Шик. Лесняк как-то сказал:

— П. Шик — это звучит не по-русски. По-русски должно звучать красивее и проще. Пшик, например. Правильно я говорю, Саня-пшик?

— Ты на что намекаешь? — сердито спросил Шикулин. — Если у меня нет пуза, значит, я — пшик?

— Боже меня сохрани от таких банальных сравнений! — ответил Лесняк. — Ты просто изящный молодой человек. Саня, это говорят все девушки нашей необъятной родины. Разве в пузе вся красота?

Шикулин и вправду был невероятно худ и мал ростом, и, кажется, душа его только чудом держится в таком немощном теле. Однако, когда дело шло о выносливости, Шикулин никому в ней не уступал, и можно было лишь удивляться его сноровке и какой-то железной цепкости.

Ползет Шикулин рядом с машиной, и его почти не видно, он почти сливается с ней, и кажется, будто он и его комбайн — это одно живое существо, упрямо продвигающееся вперед, дробя твердый пласт антрацита. Сам о себе, философствуя, он говорил так:

— Я — необходимое зло природы. Зло — потому что никто не имеет права разрушать созданное веками: и земля, и ее недра — это памятник истории планеты. Необходимое — потому что без моей разрушительной работы и ее плодов земля застынет и прекратит свое существование.

Сейчас Шикулин не философствовал — ему было не до этого. У него отобрали его комбайн, и он чувствовал себя так, точно над ним сыграли нехорошую шутку. Месяц назад в городской газете, рядом с фамилиями передовиков комбината, стояла и его, Шикулина, фамилия. И черным по белому было написано: «Слава героям пятилетки!» Где теперь эта слава? И когда она снова к Шикулину вернется? Будь его воля, он своими руками уничтожил бы этого ублюдка, именуемого струговой установкой. Болтают о техническом прогрессе, о научно-технической революции, а толку от всего этого как сала от воробья. «Вот ведь как люди любят красивые слова — шоколадом не корми!» — думает сейчас Шикулин. Конечно, он и сам не отказался бы от хорошей машины, но дайте ему такую машину в полном, как говорится, ажуре! А на чертей ему нужны технические прогрессы, от которых вред один. Ведь ясное же дело — «УСТ-55» ни копья не стоит, чего ж с ним возиться?

— Помимо всего прочего, — добавил Шикулин, — я хочу зарабатывать. Как шахтер, а не как сторож ларька, где продают пирожки с ливером. Понятно, бригадир? — Он все тем же заученным жестом подтянул сползающие штаны и заключил: — Если все будет продолжаться таким же манером — я тоже пас.

— Тоже в кусты? — спросил Руденко. — Что ж, вольному воля. Дезертиров держать не стану…

И опять Кирилл сказал, с осуждением глядя на бригадира:

— Зачем же так, Федор Исаевич? Мы ведь разговариваем с настоящими шахтерами, а не со случайными людьми. Я понимаю ваше беспокойство за внедрение новой техники, но… Пусть товарищи выскажутся до конца, они имеют право вместе с нами решать сложные вопросы. Положение на нашем участке действительно не блестяще, так что…

Кирилл не хотел договаривать до конца, не хотел ставить все точки над «и». Он считал, что принял единственно правильное решение: не от него должно исходить возмущение, а от рабочих. И, кажется, расчеты его оказались верными: настроение людей, судя по словам Лесняка и Шикулина, говорит не в пользу Кострова. Кострову, видимо, придется прекратить сомнительные эксперименты. А если он будет продолжать настаивать на своем — что ж, начальник участка Каширов умывает руки. Он выскажет начальнику комбината свое мнение и мнение бригады Руденко, а в остальном пускай Костров расхлебывает кашу…

Был ли сам Кирилл внутренне убежден в том, что поступает правильно? На этот вопрос он мог самому себе ответить честно: да! Во-первых, все его попытки переубедить Кострова ни к чему не привели и — в этом Кирилл был совершенно уверен — не приведут и в дальнейшем. Во-вторых, он чувствовал и видел, что авторитет его как начальника участка быстро падает. В конце концов Костров за счет других участков план шахты может и вытянуть, но сам-то Кирилл наверняка останется на мели. Сколько может тянуться эта канитель? Месяц, два? Пойди потом докажи, что ты не верблюд — завалил, скажут, дело, чего ж оправдываться! А когда к тебе прилипнет такая слава, черта лысого ее скоро от себя отдерешь…

Нет, Кирилл был убежден: он поступает правильно. А Руденко просто боится Кострова, потому и юлит. Скажи ему сейчас директор шахты: «Пожалуй, Федор Исаич, надо кончать волынку», и через час-два стругом и пахнуть перестанет.

Кирилл взглянул на бригадира и увидел рядом с ним Павла Селянина. Павел, наверное, был до этого в лаве — или крепил оседающую кровлю, или возился у струга. Сейчас, сняв с каски «головку», он рукавом куртки протирал ее стекло и внимательно слушал Руденко, который что-то ему объяснял, азартно жестикулируя. Павел тоже посмотрел на Кирилла, и взгляды их встретились.

И Павел спросил:

— Кирилл Александрович, а как вы сами смотрите на все это дело? Я говорю о струге… Вы за то, чтобы мы продолжали на нем работать? Или против? Я почему об этом спрашиваю? Вы, как опытный инженер, должны лучше нас видеть перспективы новой установки. И ваш совет…

— Здесь не профсоюзное собрание, Селянин, где надо поднимать руку «за» или «против», — перебил его Кирилл. — Здесь речь идет о том, сможет или не сможет бригада выправить положение. Вы в курсе, о чем говорили ваши товарищи — Лесняк и Шикулин?

— В курсе, — спокойно ответил Павел. — И, хотя разделяю их озабоченность, согласиться с ними не могу.

— Это как же понимать? — спросил Шикулин. — Тебе, выходит, безразлично, что говорят о нашей бригаде? И что все на нас смотрят, как на нахлебников?

— Подожди, Саня, не горячись. — Павел выключил свою лампочку, и теперь Кирилл почти не видел его лица, но ему почему-то казалось, что Селянин смотрит именно на него, смотрит не то иронически, не то вызывающе, словно проник в те его мысли, которые Кирилл никому не хотел открывать. — Я, Саня, думаю вот о чем, — продолжал Павел. — Сколько мы тратим времени, чтобы подготовить ниши для комбайна? Сколько тратим на это сил? А уголь? Ты не знаешь, сколько штыба дает комбайн? Не знаешь, в какую копеечку этот штыб обходится государству и нам с тобой?

Павел снял со стоявшего конвейера плиту антрацита, подержал ее в руках и передал Шикулину. Тот посмотрел на плиту так, точно видел впервые, затем осторожно снова положил ее на конвейер. И спросил:

— Ну?

— Вот тебе и ну! — сказал Селянин. — С комбайна ты такие плиты снимешь? Это же экстра, чудак ты человек, Саня! Это же деньги!

— В туманном будущем! — усмехнулся Лесняк. — А сейчас — пшик. — Он взглянул на Шикулина. — Я не о тебе, Саня, я об угле.

— И я об угле, — Павел говорил все так же спокойно и убежденно. — Я тоже об угле, Лесняк. Ты что, хочешь жить одним днем? Только сегодняшним? Правильно, мы сейчас отстаем, но разве это работа вхолостую? Пускай «УСТ-55» в конечном счете сойдет со сцены, все может случиться. Так ведь конструкторы не слепые люди, они же все равно найдут причины неудач, им надо только время и наша помощь. Я неправильно говорю, Лесняк? Человек в космос полетел как? Сразу сел в кабину звездолета и — пошел? Наверняка два десятка кораблей сперва испробовали, а уж потом — пошел! А мы… Короче говоря, я за то, чтобы продолжать.

— А разве я сказал, что совсем против? — Лесняк пожал плечами и посмотрел на Павла так, будто тот незаслуженно в чем-то его обвиняет. — Мы ведь с Саней о чем? О чем мы с тобой, Саня?

Кирилл молчал. Он видел: та убежденность, с которой говорил Павел, уже передалась шахтерам, и ему, Кириллу, переубедить их теперь не удастся. Да ему и нельзя было этого делать. Ему надо было отступить, отступить обязательно, по крайней мере сейчас. Правда, не очень-то весело было сознавать, что тебе нанесли поражение, но приходилось с этим мириться.

Кирилл взглянул на Павла. Тот стоял теперь чуть позади бригадира, густая тень от стены штрека падала на его фигуру, и Павел казался невероятно огромным — настоящий великан. Вот он шагнул вперед, положил руку на плечи Лесняка и что-то ему сказал. Лесняк засмеялся. Но тут же оборвал смех и стал к чему-то прислушиваться. Павел тоже насторожился, какая-то неосознанная тревога охватила его. Да и сам Кирилл уже почувствовал: сейчас что-то произойдет. Может быть, он почувствовал это по едва уловимому колебанию воздуха, слегка коснувшегося его лица, а потом он услыхал необычный звук, тоже едва уловимый, точно он донесся из дальних глубин земли, но очень знакомый. И когда он услыхал этот звук, ему сразу стало ясно, что через мгновение где-то совсем рядом случится беда. Он хотел закричать, предупреждая об опасности, но в этот миг в лаве внезапно упала долго отстаивавшаяся кровля.

Так же, как раскаты грома в ущельях, эхом перекатываясь от скалы к скале, дробясь об острые уступы гор, по штреку пронесся все заглушающий грохот, и тугая волна воздуха с силой ударила Павлу в лицо, сбила его с ног и на миг ошеломила, словно накрыв удушливым, разрывающим легкие валом. Он на ощупь отыскал отлетевшую в сторону «головку», включил лампочку и в узком луче света увидел метнувшегося к лаве Лесняка. Кирилл закричал:

— Назад!

Однако Лесняк уже успел нырнуть под нависшую, чудом державшуюся на одном анкере берму и мгновенно скрылся в лаве. Вслед за ним туда же бросился Шикулин, но бригадир схватил его за плечо, сказал:

— С ума сошел? Или жить надоело?

Лесняк появился минуты через три-четыре, не больше. Постоял, виноватыми глазами глядя на Кирилла, помолчал, потом с облегчением доложил:

— Устю лишь слегка привалило. Везучая девонька, откопаем запросто.

4

Вымывшись в душе, Павел решил заглянуть в столовую, где еще утром видел коробки с зефиром в шоколаде — любимое лакомство матери. Сейчас, попросив буфетчицу завернуть пару коробок, Павел собрался уже уходить, как вдруг почувствовал, что кто-то пристально на него смотрит. В столовой было немного людей и, оглянувшись, Павел сразу увидел Клашу Долотову, литработника многотиражной газеты. Их взгляды встретились лишь на короткое мгновение. Клаша, в одиночестве сидевшая за столиком и рассеянно помешивавшая ложечкой остывший кофе, тут же опустила глаза, и можно было подумать, что она не увидела Павла. Пожалуй, ему тоже стоило сделать вид, что и он не заметил девушку — это было бы, наверное, лучше и для нее, и для него. Но Павел, ни минуты не колеблясь, направился к ее столику и, подойдя совсем близко, сказал, за шутливым тоном скрывая невольное смущение:

— Рабочий класс приветствует работников печати. Я не помешаю твоим раздумьям, Клаша, если рядом с тобой выпью чашку кофе?

Клаша ответила просто, хотя Павел и заметил на лице девушки внезапно охватившее ее волнение:

— Садись, Павел, я рада тебя видеть.

— Я тоже, — сказал Павел. — И мы, пожалуй, правильно сделали, не поддавшись желанию обмануть и самих себя, и друг друга…

Клаша улыбнулась:

— Ты имеешь в виду желание сделать вид, будто я не заметила тебя, а ты меня?

— Да.

— У меня это рефлекс самозащиты. У тебя, наверное, тоже. Так что не стоит обвинять себя в тяжких грехах. Наш обман и самообман — не самоцель.

— И все же будет лучше, — мягко сказал Павел, — если в будущем в наших отношениях мы вообще исключим любую форму обмана и самообмана.

— В наших отношениях? — Клаша посмотрела на него своими всегда немного грустными глазами и опять улыбнулась. — Разве между нами существуют какие-то отношения?

— А разве нет? Они у нас сложнее, чем у кого бы то ни было. Так, по крайней мере, думаю я. Если, конечно, без обмана и самообмана. Или ты со мной не согласна?

Клаша ничего не ответила. Слегка опустив голову, она снова начала помешивать ложечкой в чашке, и можно было подумать, будто она не услышала, о чем ее Павел спрашивает. Однако он видел все отражающиеся на ее лице чувства, которыми она в эту минуту жила. Нет, он, пожалуй, не только видел их, они словно проходили через его сознание и становились его собственными чувствами, заставляющими Павла смотреть на все глазами Клаши Долотовой и все воспринимать так же остро, как воспринимает она: испытывать такую же горечь, такую же неудовлетворенность тем, что выпало на ее долю.

…В том классе, где учились Кирилл Каширов, Ива и Павел Селянин, Клаша Долотова долгое время слыла этакой незаметной, бесцветной девчонкой, на которую никто никогда не обращал внимания. И училась она хорошо, и внешне выгодно отличалась от своих сверстниц — большие серые глаза, тяжелые, почти до пояса, светлые косы, правильные, тонкие черты лица и ладная фигура с умеренно тонкой талией и крепкими ногами спортсменки. Но то ли тихий нрав и застенчивый характер были тому виной, то ли какие-то другие неизвестные причины, но Клаша Долотова всегда оставалась в тени, и обращались к ней только в случаях необходимости:

— Клашка, дай переписать задачку по алгебре…

— Клашка, достань томик Блока…

— Клашка, отправляемся на прогулку, организуй там питание…

И Клашка безропотно давала переписывать задачку по алгебре, бегала за билетами в кино, доставала нужные книги, выполняла еще сотни мелких поручений, а ее тут же, даже не поблагодарив, забывали, на что она и не думала обижаться. Когда она однажды кому-то сказала, что мечтает стать журналисткой, весь класс хохотал два дня: «Клашка Долотова — журналистка! Со смеху помереть можно!»

— Почему вам смешно? — спросила Клаша.

— Дурочка, разве ты не знаешь, что есть такое «журналист»?..

— Я буду журналисткой, — спокойно сказала Клаша. — Журналист ведь помогает людям стать лучше, увидеть в самом себе красивое… Да, я буду журналисткой.

— О господи! — это все, что мог сказать девятый «А» класс.

А через месяц, за несколько минут до того, как должен был начаться урок литературы и все с трепетом ждали появления преподавателя (а с еще большим трепетом ждали, какое Станислав Сергеевич вынесет суждение по недавно написанным на вольную тему сочинениям), в класс заглянула уборщица тетя Лиза и сказала:

— Клавдию Долотову требуют в учительскую. Велели — срочно!

Клаша на минуту словно оцепенела. Девять лет подряд ее вызывали только к доске и больше никуда. По мнению Клаши, вызов ее в учительскую, да еще срочно, должен быть связан чуть ли не с чем-то сверхъестественным. Она встала из-за парты и спросила:

— Меня?

— Тебя, тебя, — сказала тетя Лиза. — Давай иди.

Кирилл, взглянув на растерявшуюся Клашу, дурашливо крикнул:

— Иди и не дрогни. Будь настоящим человеком!

А кто-то добавил:

— Будь настоящей журналисткой!

Вернулась Клаша в сопровождении Станислава Сергеевича лишь через полчаса. Прошла, ни на кого не глядя, к своей парте.

Раздав тетради с сочинениями и ни по одному из них не высказав никакого суждения, Станислав Сергеевич позвал:

— Прошу, Долотова!

Клаша скованной походкой прошла между рядами парт и, все так же ничего и никого не видя, остановилась рядом с педагогом. Станислав Сергеевич, положив руку на ее плечо, проговорил:

— Среди работ учеников не только нашего, но и всех девятых классов лучшее сочинение — Клавдии. Я не стану его подробно разбирать. Мне кажется, что будет самым правильным, если мы послушаем Клашу — пусть она прочтет свое сочинение.

— Не слишком ли много времени займет эта процедура? — спросил Каширов. — И не слишком ли это будет для нас утомительным?

Станислав Сергеевич спокойно ответил:

— Если тебя или еще кого-нибудь ожидают более важные дела, я разрешаю покинуть класс. Теперь же…

Кирилл притих:

— Нет, нет, я просто так…

Клаша открыла тетрадь, на мгновение бросила взгляд в класс и сразу почувствовала, как что-то сжало ее горло. Сейчас ей хотелось лишь одного: исчезнуть, стать совершенно невидимой, чтобы только больше не стоять на виду у всех.

— Клаша, ты не волнуйся, мы ведь все тут свои! Слышишь, Клаша?

Это сказал Павел Селянин. Клаша посмотрела на него и увидела, как он по-доброму улыбнулся. И подбадривающе помахал ей рукой. Конечно же, тут все свои, чего это она?!

Спазмы, кажется, отпустили. Голос, правда, немножко дрожит, но это, наверное, пройдет. И она начала:

— «Шуга ползла по реке медленно, останавливаясь в излучинах и намертво там оседая, а сверху сыпал и сыпал снег, совсем черный, потому что с террикона тянуло дымом, таким густым, словно где-то рядом горела сырая тайга. А может, это только ему одному виделось, будто снег — черный. Он ведь давно не различал никаких красок, и ему все время казалось, что он лежит в глубокой шахте и над ним кроме медленно оседающей кровли ничего нет. Нет, и никогда не будет…

Он умирал трудно — не так, как умирают старики, много пожившие и повидавшие на своем веку. У тех в последнюю минуту в глазах появляется умиротворенность, они спокойно смотрят на все, что остается в мире, из которого они уходят, и часто создается впечатление, будто они действительно верят в другую, пусть даже совсем неведомую им жизнь. А он ни в какую другую жизнь не верил…»

На какую-то долю секунды Клаша ощутила подступивший к сердцу острый холодок тоски и взглянула на Павла Селянина. Павел, закрыв лицо руками, сидел в такой позе, будто его чем-то придавили и он не в силах ни сбросить с себя нежданно-негаданно легший на его плечи груз, ни даже ослабить его тяжести. А Клаша вдруг поняла, что, думая об умирающем шахтере, она ни на миг не забывала Павла Селянина и все события, описанные ею в небольшом сочинении-рассказе, тесно связаны с Павлом. Понимает ли это Павел? И не клянет ли ее за то, что она коснулась темы, которая ему близка и которая, конечно же, причиняет ему боль.

«Павел вынес иссохшего, почти невесомого отца во двор и усадил на заснеженную скамью под старой акацией. Прислонившись щекой к холодному шершавому дереву, отец начал гладить порванную морозом кору и жадно вдыхать о чем-то напоминавшие ему запахи. В его тусклых глазах Павел увидел слезы и почувствовал, как все в нем вдруг оборвалось, и жалость к отцу стала такой необыкновенно острой, что он и сам на время перестал видеть все, что было перед ним. И он подумал: «Если бы можно было разделить себя между ним и собой, если бы можно было что-то оторвать от себя для него — разве я не сделал бы этого?!» А отец попросил:

— Принеси мне кусок угля, сынок.

И вот он держит в руках небольшой, с кулак величиной, кусок антрацита, бережно прикасается к нему ладонями, будто это вовсе не уголь, а что-то живое и трепетное, что-то очень близкое, как плоть его жизни. Потом подносит его к лицу и начинает вдыхать знакомый почти с самого детства запах. По едва заметным теням, пробегающим в его глазах, Павел видит: сейчас отец уже не здесь, он в шахте, вслед за врубмашинистом ползет по лаве, прислушиваясь, как стонет и охает оседающая кровля. Это его жизнь, это все у него в крови и с этим ему всего труднее расстаться.

— Ты что-нибудь слышишь, Павел? — спросил отец.

— Да. Где-то запалили печь.

— Правильно. Будем нарезать новую лаву. Ты там погляди, чтобы все было как положено.

— Все будет в порядке, отец.

И вдруг он сказал:

— Смотри, сынок, вон туда смотри, видишь? Белые аисты!

Ветер на минуту-другую утих, и огромные белые хлопья снега падали теперь отвесно, а ему казалось, будто это летят большие белые птицы. Он почти судорожно вцепился в руку Павла и нетерпеливо спрашивал:

— Ты видишь их, сынок?

— Вижу, отец, — ответил Павел. — Вон они летят, целая стая…

Когда-то — Павел был в ту пору еще совсем мальчишкой — отец рассказал ему легенду.

В давние времена углекопов бросали под землю навечно. Одни из них погибали при обвалах и взрывах, другие умирали от истощения, и никто не смел даже мечтать о синем небе и солнце: вечный мрак, холодные, промозглые стены забоев и узких, похожих на длинные пещеры штреков — вот все, чем жил углекоп, ожидая смерти. И знал, что смерть не за горами: кончится в шахте уголь, завалят породой стволы и шурфы, и сотни людей останутся замурованными, будто в склепе.

Вот так однажды и случилось. Отправили углекопы на-гора́ последний кусок антрацита, сошлись все вместе в опустевшем штреке, потушили шахтерские лампочки, и могильный мрак сразу же окутал и людей, и старую лошадь, вместе с ними обреченную на гибель. Сколько времени прошло с тех пор, как сверху завалили ствол и шурфы, углекопы не знали: под землей ни дня, ни ночи не бывает. Кто-то стал молиться, кто-то просил, чтобы смерть не заставила себя ждать. Вскоре люди начали безуметь от удушья, метались по темному штреку, бились об острые уступы породы, кричали дурными голосами…

И вдруг наступила тишина. Сперва углекопы подумали, будто все это им показалось: и проблеск света в кромешной мгле, и две белые птицы, медленно взмахивающие большими крыльями под сводами штрека. Откуда могли взяться под землей птицы, откуда мог появиться бледный луч света?

Но птицы летали, кружили над притихшими людьми, и углекопы чуяли ветерок от их крыльев. Им стало легче дышать, у них, уже обреченных, уже отчаявшихся, появилась неосознанная надежда на спасение. Они еще не знали, откуда оно может к ним прийти, но надежда росла, и с ней прибавлялись силы.

Кто-то сказал:

— Это белые аисты. Они зовут нас за собой.

Птицы, медленно покружив, также медленно начали удаляться в глубь штрека. Все дальше и дальше. И углекопы, поддерживая друг друга за плечи, двинулись вслед за аистами. Шли, спотыкаясь об острые глыбы уже начавшей обрушиваться породы, падали, в кровь разбивая лица и руки, но шли, потому что теперь уже твердо верили в свое избавление…

Птицы привели их к старому заброшенному шурфу, о котором никто не знал и не ведал. По ветхим ступенькам углекопы поднялись наверх и увидели солнце, синее небо и зеленую рощу, раскинувшуюся у тихой речки. А белые аисты, сделав большой прощальный круг и что-то прокричав людям из синего поднебесья, улетели за окоем…

Вот с тех пор, гласила легенда, и пошло поверье: тот, кто хоть раз увидит белых аистов, избежит любой беды, того минует любое несчастье.

Павел слушал легенду, затаив дыхание, а когда отец закончил рассказывать, спросил:

— А почему аисты были белыми?

Отец сказал:

— Углекопы годами не видали света. Куда ни глянь — черным-черно, как в гробу. А им хотелось увидеть белый день, белое облако, белых птиц. Очень хотелось. Вот к ним и прилетели белые аисты. Когда человек чего-то хочет всей своей душой, желания его часто сбываются…

— А ты веришь, что аисты могли к ним прилететь?

Старик ответил:

— Человек всегда верит в хорошее…

Он, наверное, верил. Верил и тогда, и теперь. Ему тоже всей душой хотелось, чтобы над ним покружились белые аисты. И желания его сбылись — они прилетели, и он снова увидел и белый день, и белое облако, и белый снег…»

Когда Клаша закрыла тетрадь и, опустив голову, встала рядом со Станиславом Сергеевичем, точно ожидая приговора, в классе долгое время продолжала висеть тишина. На Клашу смотрели с нескрываемым удивлением, будто вот только теперь ее и увидели — увидели Клашу Долотову, а не бесцветную девчонку Клашку, которую до сих пор никто не замечал. И всем как-то сразу стало ясно, что Долотова перешагнула какой-то невидимый рубеж и назад уже не вернется. Ей даже не завидовали — чего ж завидовать, если человек вот так неожиданно и так просто раскрыл свою незаурядную сущность и показал, каков он есть на самом деле.

Да, Клашки больше не стало. На смену ребяческому пренебрежению пришло вначале такое же ребяческое, а потом и более осмысленное обожание. Вокруг Клаши Долотовой — Клашкой ее больше никто не называл — роем теперь вились поклонники ее литературных способностей, но она все чаще видела, что далеко не только это притягивает к ней завтрашних выпускников. Такое пристальное внимание к своей особе Клашу изрядно тяготило. До конца оставаясь самой собой — скромной, застенчивой, немного замкнутой девушкой, она старалась не замечать ни украдкой брошенных на нее нежных взглядов, ни намеков.

Павел, однако, видел: и застенчивость, и замкнутость Клаши — это не только черты ее характера. Он был уверен, что она носит в себе что-то никому не ведомое и очень глубоко запрятанное, запрятанное, может быть, даже от самой себя. Однажды, уже перед выпускными экзаменами, он спросил:

— Почему ты такая, Клаша? Почему ты по-настоящему ни с кем не дружишь, почему не ищешь чего-нибудь такого, что принесло бы тебе радость?

— Почему я не ищу своих белых аистов? — улыбнулась она. — Искала бы, да знаю, что не найду. — И добавила, посмотрев на него с плохо скрытой грустью. — Не надо об этом, Павел. Прошу тебя…

— Нет, надо! — сказал Павел с удивившей его самого настойчивостью. — Надо, понимаешь? Не слишком ли мы часто бываем равнодушны друг к другу? Я говорю вообще, обо всех нас. Кто нам дал право заботиться только о своем личном и не видеть, что происходит вокруг?

Клаша опять улыбнулась:

— Ты хочешь заботиться обо всем человечестве?

— Я думаю о своих близких.

— К своим близким ты относишь и меня?

— А разве мы совсем чужие?

— Не совсем, конечно, но… — Клаша посмотрела на него с грустью и добавила: — Слушай, Павел, я еще раз прошу тебя — не надо об этом.

— Но почему? А я ведь с тобой по-дружески… Мне хочется, чтобы тебе было хорошо.

И вот тогда-то она сказала то, о чем никогда не хотела говорить и что прятала в себе так глубоко:

— Хорошо мне может быть только с тобой. И больше ни с кем! Понимаешь, нет? Теперь тебе все ясно?

Павел оторопело взглянул на Клашу и увидел, как внезапно переменилось ее лицо. Словно она в порыве отчаяния бросилась в неизвестное и тут же раскаялась в своем опрометчивом поступке, но возвращаться назад уже было поздно, и она знала, что теперь ничего не изменишь и жалеть об этом не стоит, и все же жалела, не в силах заставить себя примириться с тем, чего уже не вернешь. В то же время в ее глазах Павел увидел и другое: Клаша будто сняла с себя ношу и пусть ненадолго, но все же испытала необыкновенное чувство легкости, чувство, которого она так давно ждала.

Потом Клаша сказала:

— Хочешь, пусть будет так: я тебе ничего не говорила, и ты по-прежнему ничего не знаешь? Или будем думать, что все это было глупой с моей стороны шуткой…

Павел молчал. Ему хотелось собраться с мыслями, получше во всем разобраться, но мысли были путаными и ничего, кроме смятения, вызванного Клашиным признанием, он не ощущал. Конечно, лучше всего было согласиться с Клашей — она ничего ему не говорила, и он, по-прежнему, ничего не знает. «Лучше для кого — для меня или для Клаши? — спросил у себя Павел. И честно ответил: — Только не для нее!»

Но что он мог сказать сейчас девушке, так откровенно, с такой доверчивостью внезапно ему открывшейся? Сказать, будто и ему с ней хорошо и что он, мол, испытывает к ней нечто большее, чем простое чувство дружбы? А может быть, так оно и есть? Он ведь часто думал о Клаше значительно с большей нежностью, чем о ком-либо другом, и часто видел в ней то, чего не видел в других девушках: и ее обаяние, и доброту, и какую-то необыкновенную чистоту ее чувств… Пусть у него спросят: «Кого из девушек вашего класса ты считаешь лучшей?» И он, положа руку на сердце, ответит: «Иву и Клашу…» Да, Иву и Клашу. Хотя к Иве у него одно чувство, а к Клаше — другое… Вот в этом, пожалуй, и заключается главное: к Иве — одно, а к Клаше — другое…

Клаша сказала:

— Не надо терзаться, Павел. Я все хорошо понимаю. И ты не думай, будто мне очень тяжело с этим жить. Наоборот…

И она ушла, оставив его все в том же смятении.

Не виделись они все то время, пока Клаша училась в университете, на отделении журналистики. Не то, чтобы избегали друг друга — такую цель они не преследовали, но и не стремились встретиться, полагая, что встреча никому из них не принесет радости. Уже закончив университет, Клаша хотела взять направление куда-нибудь подальше от своего города, но когда ей предложили место литработника в газете той шахты, где работал Павел Селянин, она согласилась. «Я неплохо знаю жизнь шахтеров, там мне легче будет начинать», — убеждала она себя, хотя и знала, что не в этом главное. Ей просто не под силу было навсегда расстаться с Павлом, о котором она думала все проведенные в университете годы и которого — в этом Клаша ни на йоту не сомневалась — ей никогда не удастся забыть.

Первая их встреча после долгой разлуки произошла не совсем случайно. Написав небольшую статью о том, почему, на его взгляд, комбайн в их лаве часто простаивает и как много они от этого теряют, Павел собрался было отдать ее секретарю газеты (по его просьбе он эту статью и писал), но потом раздумал и пошел в редакцию сам. Он уже знал, что Клаша работает там, несколько раз мельком видел ее на шахте, но встретиться с ней и поговорить ему до сих пор не пришлось. Теперь же была какая-то видимая причина, и Павел решил ею воспользоваться.

В тесной комнатушке редакции, кроме Клаши Долотовой, за соседним столом сидела еще какая-то женщина, но когда Павел вошел, ни Клаша, ни эта женщина не обратили на него никакого внимания. Клаша печатала на машинке, а другая сотрудница газеты уткнулась в исписанный лист бумаги и что-то про себя шептала.

Павел, осторожно прикрыв за собой дверь, снял кепку и, скомкав ее в руке, по-мальчишески волнуясь, позвал:

— Клаша!

Еще не подняв головы от машинки и не увидев Павла, Клаша узнала его по голосу. Несколько мгновений она продолжала сидеть все в той же позе, опустив пальцы на клавиши, потом, словно очнувшись, вскинула голову и приглушенно сказала:

— Павел?

Она заметно изменилась. У нее уже не было кос, хотя она и не завела ни одной из тех модных причесок, которыми щеголяли многие девицы. Длинные волосы падали ей на плечи, аккуратно ухоженные, падали без всякого кокетства, и это придавало Клаше и миловидность, и строгость в одно и то же время. Тонкие черты лица казались более спокойными, в них появилось что-то от житейской мудрости и глубоких раздумий, накладывающих на человека свой отпечаток. Даже в том, как Клаша держалась, Павел без труда заметил в ней нечто новое, до сих пор ему незнакомое: в каждом ее движении, в каждом жесте чувствовались уверенность и та естественная непринужденность, которую искусственно воспроизвести невозможно. И только глаза Клаши оставались прежними. Большие и грустные, они поражали своей беззащитностью.

— Я к тебе, Клаша, — сказал Павел. — Можно?

— Да, да, конечно.

Она встала из-за стола, шагнула ему навстречу, протянула руки. Павел соединил их ладонями вместе и долго держал в своих руках, чувствуя, как слегка подрагивают кончики ее пальцев. Ему, наверное, надо было объяснить причину своего посещения редакции, сказать, что он принес для газеты статью, а он продолжал молчать, не в силах оторвать взгляда от грустных глаз Клаши, в которых вдруг увидел, что за годы разлуки ничего по сути не изменилось, что Клаша по-прежнему его любит и по-прежнему носит в себе все свои чувства, от которых не хочет и не может избавиться. И опять, как когда-то, Павел испытал к Клаше острую жалость и вспомнил ее слова: «Ты не думай, что мне очень тяжело с этим жить. Наоборот…» Нет, этому он не поверил тогда, не верит и теперь. Разве ему самому было бы легко, если бы он оказался на месте Клаши? Да и не в таком ли он находится положении, как Клаша?..

Клаша снова села на свое место и кивнула Павлу на стул:

— Садись, Павел.

Он наконец вытащил из кармана свою статью, положил перед Клашей.

— Вот… Ваш секретарь попросил меня написать. Не знаю, как получилось — опыта у меня никакого.

— А почему ты принес статью именно мне? — она улыбнулась, с любопытством глядя на Павла. — Может быть, тебе захотелось меня увидеть?

— Да. Это главное. Все остальное ничего не значит…

— Ты все такой же, Павел, — продолжая по-доброму улыбаться, сказала Клаша.

— А ты?

— Я тоже. Ничего не изменилось.

Она проговорила это совсем просто, но Павел понял, какой смысл вкладывала Клаша в свои слова. «Вот если бы она была моей сестрой! — с грустью подумал он. — Как Юлия. Я никогда и никому не позволил бы ее обидеть, я сделал бы все, чтобы ей было хорошо. Почему она не моя сестра? Почему все так сложно?» Он уже хотел сказать ей об этом, но передумал.

— Ничего, к счастью, не изменилось, Павел, — повторила Клаша. — Может быть, тебе трудно меня понять, но тут уж ничего не сделаешь. Каждый человек по-своему понимает, что такое счастье. Счастлива ли я? Да. Счастлива тем, что у меня есть… Ты хочешь, чтобы я прочитала твою статью? Тогда сиди и жди. И молчи. Ты знаешь, что есть такое журналист? — И она опять улыбнулась. — Это же пробивной, пронырливый, изворотливый, настойчивый, сильный, все знающий, все умеющий и так далее человек. Помнишь, как вы говорили тогда? И представляешь, в какие руки ты попал?

Он смотрел на нее и думал, что перед ним действительно необыкновенный человек и ему, Павлу, очень трудно понять этого человека — такого цельного и такого душевно твердого, хотя все в нем и говорит о доброте и душевной мягкости. В чем Клаша видит свое счастье? И счастье ли это — носить в себе неразделенное чувство и даже не надеяться, что когда-нибудь оно станет разделенным? Для него такое счастье — горе! Разве он не помнит, что ему пришлось испытать, когда Ива так неожиданно (для Павла, конечно, неожиданно, а не для нее!) выбрала Кирилла?..

Прочитав статью, Клаша сказала:

— В принципе неплохо. Но надо еще поработать. Хочешь, я помогу?

— Нет, спасибо. Я сам. Поработаю, потом принесу…

Он ушел с чувством горького осадка на душе и теперь окончательно решил больше никогда не встречаться с Клашей. Конечно, сделать это было нелегко, им все же приходилось видеться, но, избегая друг друга, они никогда не сталкивались лицом к лицу и делали все возможное, чтобы какой-либо случай не свел их один на один.

…И вот эта случайная встреча в столовой.

Клаша сказала:

— Кажется, мы оба смущены. И оба не знаем, как это смущение побороть.

Потупясь, Павел молчал. А Клаша отодвинула от себя чашку с недопитым кофе и, протянув руку к Павлу, легонько сжала его локоть:

— Павел, мы должны договориться с тобой раз и навсегда: ничего между нами нет и не может быть. Ты это понимаешь не хуже меня. Зачем все осложнять? Зачем ты должен искать то, чего никогда не терял?

— А ты?

— Я? — она покачала головой. — Я ведь тоже ничего не теряла. Ты никогда не давал мне повода для того, чтобы я имела право в чем-то тебя упрекнуть… И давай лучше поговорим о другом.

Он спросил:

— Как ты живешь, Клаша?

Клаша неопределенно пожала плечами:

— Что тебе сказать, Павел? Много работаю, работу свою люблю… Кажется, все нормально. Я ведь не очень требовательна к жизни, лишь бы на душе было хорошо… Да, лишь бы на душе было хорошо…

Он хотел спросить: «А разве на душе у тебя хорошо?» Но вовремя удержался. Не видит он, что ли, как у нее на душе? И сказал с той искренностью, которая всегда в нем подкупала:

— Многое я отдал бы, Клаша, чтобы тебе было хорошо.

— Я знаю, Павел, — просто ответила Клаша. — Спасибо тебе. — Она встала, посмотрела на него своими грустными глазами и повторила: — Спасибо тебе, Павел.

И ушла. А он еще долго сидел за столиком и никак не мог заставить себя подняться и уйти, хотя делать ему тут было больше нечего и становилось неудобно перед официантками, которые поглядывали на него не то с недоумением, не то с насмешкой: что это, мол, сказала ему Долотова, что он забыл обо всем на свете?

Он, кажется, действительно о многом сейчас забыл и хорошо помнил лишь грустные глаза Клаши и горечь в голосе, когда она говорила: «Лишь бы на душе было хорошо…» Вот бы вскочить сейчас и броситься вслед за Клашей, догнать ее, обнять за плечи и сказать: «Клаша, ты очень славный человек, я это знал давно, но что-то мешало мне позвать тебя к себе, что-то главное все время от меня ускользало… Теперь все стало на свое место, и я пришел…»

Он уже видел, как горечь уходит из ее глаз, как светлеет ее улыбка, и вся она становится совсем другой Клашей — становится человеком, который обрел, наконец, свой душевный покой. Как же немного человеку нужно, чтобы он перестал метаться, день и ночь испытывая одиночество! Или это не так уж немного? Если бы все было просто, тогда, пожалуй, не существовало бы и настоящего счастья. Разве, например, Клаше нужна иллюзия? И разве он сам, Павел Селянин, согласится на обман и ее, и своих чувств? Жизнь ведь не обманешь, она очень строгий судья…

В столовую вошли Лесняк и Оленин. Лесняк сказал:

— Павел, тебя разыскивает Каширов. Он у себя.

— Зачем я понадобился столь высокому начальству? — спросил Павел.

Лесняк пожал плечами:

— Мне оно об этом не докладывало. Приказано найти — и делу конец.

* * *

Павел постучал в кабинет Каширова и раз, и другой, но никто ему не ответил. Тогда он приоткрыл дверь и спросил:

— Можно?

Подперев голову руками, Кирилл сидел за столом и внимательно разглядывал какой-то чертеж. Даже когда Павел вошел в кабинет и остановился у порога, Каширов не сразу обратил на него внимание — то ли действительно ничего, кроме лежащего перед ним чертежа, не видел, то ли не мог оторваться от своих мыслей. Павел повторил:

— Можно, Кирилл Александрович?

И лишь только теперь начальник участка устало поднял голову. У него был очень утомленный, вконец измученный вид — под глазами темные тени, углы рта необычно опущены, да и сами глаза, всегда живые, с беспокойным блеском, сейчас казались тусклыми, точно потухшими. «Укатали сивку крутые горки!» — сочувственно подумал о нем Павел.

— Я пришел, Кирилл, — по-доброму улыбнувшись, сказал он. — Ты меня звал?

С минуту помолчав, в упор разглядывая Павла, Каширов проговорил:

— Садитесь, Селянин. И прошу извинить, что пригласил во внеурочное время.

Павел сел, усмехнулся:

— Зачем же так официально, Кирилл? Мы ведь одни…

— А разве это имеет значение? — Кирилл тоже усмехнулся, но совсем не так, как Павел. Было в его усмешке что-то такое, что подсказало Павлу: разговор с Кириллом предстоит не очень приятный.

Он спросил:

— Можно мне здесь закурить?

Кирилл ничего не ответил, но Павел увидел, как он выразительно посмотрел на табличку, установленную на маленьком угловом столике. На табличке было написано: «Здесь не курят!»

— Прости, не заметил, — сказал Павел. Некоторое время помолчал и добавил: — Когда на душе неспокойно, курить хочется как-то особенно. Слушай, Кирилл, мы, наверное, оба с тобой были неправы. Не знаю, как ты, а я все время чувствую осадок. И он меня тяготит. Может быть, тут сказываются наши прежние отношения. Не так-то просто все сразу зачеркнуть, будто ничего и не было…

Кирилл все же достал из ящика стола пепельницу и сигареты, придвинул их поближе к Павлу и предложил:

— Кури. Когда на душе неспокойно, курить действительно хочется как-то особенно… Все сразу зачеркнуть и вправду не так-то просто, Павел, в этом я с тобой согласен. Ты знаешь, для чего я тебя пригласил? Главным образом для того, чтобы поговорить о наших отношениях.

— Давай поговорим, Кирилл. Это, пожалуй, необходимо.

— Да, необходимо. Мне хотелось бы, чтобы ты правильно меня понял. Как начальник, я не имею права по-разному относиться к людям, находящимся в моем подчинении. Для меня все — и ты, и Шикулин, и Лесняк — все, понимаешь? — должны быть одинаковыми. И тут я ничего не могу изменить.

— А разве я когда-нибудь требовал от тебя какого-то особого к себе отношения? — спросил Павел. — Разве я когда-нибудь претендовал на исключительность?

Кирилл поморщился, будто досадуя на то, что его все-таки не понимают:

— Дело не в том, претендовал ты на исключительность или не претендовал. Дело в том, что мы даже при большом желании не можем заставить себя забыть наши прежние отношения. Они в нас самих, понимаешь? Они мешают нам смотреть друг на друга так, как положено. Вот в чем главное. И все это будет усугубляться, Павел. Поверь, мне не хотелось бы к обычным отношениям на работе примешивать что-то постороннее, но ведь никуда от этого не уйдешь. Детство, школьные годы, дружба, Ива… Жизнь ведь сложна, не тебе это объяснять…

Павел встал, подошел к окну и долго смотрел на дымившийся вдали террикон. По небу ползли низкие тучи, и сеял мелкий дождь, земля уже раскисла, а грязные лужицы были похожи на небольшие болотца с застоявшейся черной водой. Вагонетки с мокрой породой медленно тащились по террикону, и казалось, что они тащатся в хмурое небо и там исчезают, опрокидываясь в провалы между тучами.

За терриконом лежал небольшой шахтерский поселок — весь в зелени, каким-то чудом не тронутый ни угольной пылью, ни серостью непогоды, с любовно выбеленными домиками, с вымытыми дождем мощеными улицами, по которым, несмотря на дождь, мальчишки гоняли футбольный мяч. «Вот бы сейчас к ним! — подумал Павел. — Снять туфли, по колена подвернуть штаны и — пошел!.. Школьные годы, дружба, Ива… О чем говорит Кирилл? Чего он хочет? Тогда, теперь… Конечно, многое изменилось. И мы изменились. Все стало труднее, все стало сложнее. Кирилла тоже можно по-человечески понять…»

Павел вернулся на свое место, сел, затушил сигарету и посмотрел на Каширова:

— Я уже сказал, Кирилл, что и себя кое в чем считаю виноватым. Надо, чтобы между нами было какое-то расстояние. Обещаю тебе: в дальнейшем так и будет. Тем более, мне совсем не трудно это сделать.

— Не то, Павел, не то, — проговорил Кирилл. — Не надо ничего упрощать. — Он всем корпусом подался к Павлу, взглянул на него напряженно, даже не пытаясь скрыть своей напряженности. — Возможно, тебе покажется странной моя просьба, но ты все-таки от нее не отмахивайся. Скажи, не все ли тебе равно, на какой шахте работать? Полчаса назад я разговаривал с директором «Западной». Он хорошо знал твоего отца и сказал, что с удовольствием возьмет тебя к себе. Кроме того, он обещает создать для тебя лучшие условия работы, чем ты имеешь здесь. А его слову можно верить — я в этом не сомневаюсь. Понимаешь, Павел, так будет лучше и для тебя, и для меня. Я даже уверен, что когда между нами будет то расстояние, о котором ты говоришь, мы в конце концов снова можем стать друзьями.

Кирилл говорил быстро, словно боясь, что Павел прервет его на полуслове. Он то все с той же напряженностью глядел на Павла, то куда-то в сторону, и Павел понимал, что ему все-таки чего-то стыдно, стыдно, наверное, просить об услуге, которую сам, будь он на месте Павла, вряд ли смог бы оказать.

Наконец, заставив себя просяще улыбнуться, он спросил:

— Ну? Что ты на это скажешь, Павел?

— Я должен тебя огорчить, Кирилл, — не раздумывая, ответил Павел. — Уйти со своей шахты я не могу. Ты ведь знаешь, здесь работал мой отец, здесь мне все дорого, я ко всему привык. Нет, Кирилл, на это я не пойду. Да и зачем? Разве нам с тобой так уж тесно?

И сразу в Кирилле ничего не осталось ни от просящей улыбки, ни от смущения, связанного, как казалось Павлу, с необычной просьбой. Он посмотрел на Павла с холодностью и с такой же холодностью сказал:

— Значит, на это ты не пойдешь… Понимаю… Уйти в то время, когда тебе здесь оказали столь высокое доверие — избрали членом шахткома. Как же можно все это потерять? И как можно от всего этого добровольно отказаться? Я действительно ничему в жизни не научился, тут ты прав, Павел. Прежде, чем обращаться к тебе с таким предложением, мне следовало хорошо все обдумать и все взвесить… Ну что ж, на будущее постараюсь быть умнее. А теперь можешь быть свободен, больше я тебя задерживать не стану.

Он кивком головы дал понять, что разговор окончен и опять, как вначале, уткнулся в свой чертеж, словно тут же забыв о Павле. Но Павел сказал:

— Ты даже не замечаешь, каким становишься мелким, Кирилл. Мелким и злым. К чему ты придешь? Подумай, пока не поздно.

Сказал и быстро вышел из кабинета.

Глава четвертая

1

Павлу вдруг показалось, будто степь за рекой вздохнула. Долго молчала, прислушиваясь к предутренней тишине, не в силах сбросить с себя оцепенение ночи, и вот вздохнула, и легкий ветер качнул камыши у берега, с плакучих ив в воду упали прозрачные капли, чуть слышно зашелестели листья высоких верб, и пригнулись к земле тонкие былинки рано поседевшего ковыля.

Утро еще не пришло, день еще не народился — не было даже легкой вспышки зари, и не свет, а лишь призрак его неясным туманом всплыл над рекой у востока, и черная линия окоема расплылась темно-зеленым пятном над далеким крутоярьем.

Но Павел чувствовал: пройдет мгновение, и все внезапно изменится. И не в муках, не в криках боли народится день — он появится легко и просто. И хотя это будет все тем же великим чудом рождения, к которому никогда не привыкнешь и которое никогда не поймешь, ты это чудо примешь как что-то свое, от тебя неотделимое, потому что ты и сам являешься частичкой великого чуда природы.

Степь за рекой снова вздохнула. И сразу же, в какой-то неуловимый миг, мир изменился. Будто природа приоткрыла глаза, и из них заструились цвета и краски, неведомые ни одному художнику. Заря разлилась над еще не проснувшейся землей, охватила пламенем полнеба, щедро плеснулась на застывшее стекло реки. Заалел ковыль, стволы плакучих ив и верб окрасились в розовый цвет, и тени от них метнулись в глубину, откуда несло холодом и вечной тайной.

А над поросшими полынью курганами, над буераками, над кустами изумрудных зарослей терна, по лощинам и оврагам уже плыл и плыл утренний свет, плыли звуки только минуту назад родившегося дня.

Павел любил свой край настоящей сыновней любовью. И никогда этой любви не изменял. Он и сейчас помнит, как его поразила тайга Сибири, когда он впервые ее увидел, служа в армии. Старшина роты Ефим Кудреватых и дня, казалось, не мог прожить без того, чтобы хоть одним глазом не взглянуть на тайгу. Был он до армии таежным охотником, неделями, а то и месяцами бродил по глухим заимкам и всю страсть свою, всю привязанность к заснеженным чащобам и запутанным лесным тропкам принес сюда вместе с собой.

Дадут, бывало, нескольким солдатам увольнительные, собираются они в город, а старшина роты уже тут как тут:

— Товарищи, куда вы? Газы машинные глотать, шум да грохот слушать? Айда в тайгу прогуляемся, однако! Волюшка ведь вольная там, сказка там дивная…

Однажды Павел пошел. Взглянул и ахнул: верхушки сосен в небо упираются, в ста шагах от поляны — вековые завалы, разлапистые кедрачи проходу не дают. А воздух… Смоляной дух грудь разрывает, прель ноздри щекочет, тут воздухом не дышишь, а пьешь его, как хмельное вино.

Старшина роты от Павла — ни на шаг. И каждую минуту, заглядывая в глаза, ревниво спрашивает:

— Ну, как? Почему молчишь, однако? Тайга ведь, слышишь?

— Хорошо, — отвечает Павел. — Интересно. И необычно. Совсем не так, как у нас на Дону.

И, вправду, все здесь казалось Павлу необычным. Время — полдень, а тут темно, шорохи кругом незнакомые, а то вдруг тишину начинаешь слышать, будто в заброшенной шахте. И зелень деревьев почти черная, и неба не видно, а уйди в сторону на десяток шагов — сам себя потеряешь… Да вот только волюшки вольной тут нет и в помине. Окружила тебя тайга, замкнула, обхватила со всех сторон — где же просторы, где раздолье лихое и дальние дали? Тут даже шальному ветру разгуляться негде, тут крикнет человек и эха своего не услышит, гаснет оно, тонет, как камень в воде… Нет, не смог полюбить Павел тайгу так, как любил свой край, не смог прикипеть к ней душой… Сказка, да не та…

Над рекой поплыл легкий утренний туманец. Вначале широкой прозрачной пеленой, потом местами начал сгущаться, и вверх потянулись столбы, будто белый дым от костров. На середине реки заиграла рыба. Взметнулся жирующий сазан, толкая зубастой мордой стебли чакана, рванулась к плесу щука. Точно серебряная пыль пронеслась над водой — это заметались обезумевшие от страха мальки. А потом снова тишина и покой, какие бывают лишь на реке при рассвете.

И вдруг — дикое, взорвавшее сразу и тишину и покой:

— Ого-го-го-го-о-о!

Это Виктор Лесняк. Он ушел из шалаша минут пять назад проверять раколовки и теперь буйно выражал свой восторг. Вначале над стеной камыша показалась лишь одна мокрая голова, но вот появился и он сам — совсем голый, кожа блестит от капель воды, в руках — плетеная корзина, с которой стекают зеленоватые струйки.

Не первый раз Павел и Лесняк приезжают сюда с ночевкой, остаются здесь весь следующий день и возвращаются домой уже в полночь. Выстроили шалаш (над входом — надпись: «Сармат». Когда уезжают, Лесняк прикрепляет табличку: «Проживание разрешается. Просьба территорию не захламлять. Дирекция»), натащили в него высушенной куги, пахнущей рекой и солнцем, укрыли камышом и чаканом. Чуть поодаль — тайник, где прячут раколовки и рыбачьи снасти, чтобы каждый раз не возить их с собой: мотоцикл у Лесняка без коляски, много ли на него погрузишь…

Когда приехали первый раз и расположились ужинать, Лесняк извлек из рюкзака бутылку коньяка и, виновато взглянув на Павла, сказал:

— Без этого, сам понимаешь, не то. Правильно я говорю?

— Разливай, — предложил Павел. — Сразу по полстакана.

Выпили, Павел взял бутылку, вылил остальное на песок и сказал:

— С этим сюда ездить больше не будем. Поплачь маленько от жалости и успокойся.

Лесняк молчал, всем своим видом выражая недовольство и разочарование. Тогда Павел заметил:

— Погляди кругом — мало нам всего прочего?

— Воды, что ли? — уныло спросил Виктор.

— Красоты, — сказал Павел.

— Ладно, — вздохнул Лесняк. — Согласен. Будем жить, как сарматы. Они, говорят, кроме воды ничего не пили.

Павел засмеялся:

— Они пили. А мы с тобой не будем. Иначе, на кой черт сюда ездить?

…Лесняк вывалил содержимое корзинки на траву. Полсотни раков, две брюхатые щуки. Раки шипели, клацали клешнями, пучеглазо и остекленело глядели на незнакомый мир.

— Вытащил только шесть раколовок, — вздрагивая от прохлады и натягивая на мокрое тело штаны, сказал Лесняк. — Четыре еще не трогал. На хлеб с чесноком идут лучше, чем на рыбьи головы. Будем перестраиваться. А сейчас… Ну-ка, голубушки, будьте любезны доставить удовольствие двум царственным особам…

Остро отточенным ножом он полоснул по брюху почти полуметровой щуки и вывалил из нее в тазик обтянутую прозрачной пленкой икру. Потом такую же операцию проделал и с другой рыбиной. Павел принес «отбивалку» — в палец толщиной палочку с перпендикулярно прикрепленным на ее конце стерженьком. Погрузив ее поглубже в икру, стал быстро туда-сюда вращать. Пленки и кровяные прожилки наматывались на стерженек, икринки отделялись друг от друга, и в каждой из них играли капельки солнца и уже потухающей утренней зари.

Лесняк облизывался:

— Пашка, давай дадим телеграмму рыбному министру: «Срочно вылетай, угощаем бесплатно. Лесняк, Селянин». Голову даю наотрез, вылетит немедленно. И скажет: «Да-а, такое едят только царственные особы».

— Давай соль и лук. Особа! — сказал Павел.

Икра была готова через полчаса. Настоящее чудо — свежая щучья икра. Чтобы понять, что это такое, — ее надо хоть разок отведать. Надо вдохнуть ее аромат, ощутить ни с чем не сравнимый вкус чуть потрескивающих на зубах икринок. Икру толстым слоем намазывали на хлеб, сверху присыпали зеленым луком и, прежде чем отправить в рот, любовались отливающими золотом крохотными блестками жира на каждой икринке.

Лесняк стонал от наслаждения:

— Я могу умереть, Пашка. Слышишь? Ты понимаешь, кого лишится угольная промышленность?!

Павел смеялся:

— Умереть? А как же раки? Подождал бы…

* * *

Весь день они сидели с удочками, валялись на песке, купались, бегали по берегу и от избытка чувств оглашенно орали — сарматы двадцатого века, отрешившиеся от цивилизации и морской суеты. Лесняк говорил:

— Пашка, хочу всю жизнь быть первобытным. Как сейчас…

А потом — вечер. Природа устала от дневного буйства и дышала грустью, умиротворением. Сумерки укрыли степь, тихо плыли по засыпающей реке, густой пеленой легли на камыши и вербы. И такая же умиротворенность, смешанная с грустью, ложилась на душу. Даже Лесняк неожиданно стал задумчивым, притих, в одиночестве сидел на прибрежном песке и, не отрываясь, глядел на затушеванные тенями плакучие ивы.

А Павел, лежа на еще безросяной траве, думал о Клаше. Думал не так, как обычно, испытывая к ней лишь чувство жалости. Правда, он понимал: жалость к человеку — очень сильная вещь. Ее не выбросишь из сердца, как что-то ненужное и лишнее, она держится цепко и прочно, с каждым мгновением размягчая все твои чувства. Порой ее можно принять даже за любовь, потому что у тебя появляется непреодолимое желание сделать для человека, к которому испытываешь жалость, что-то доброе, что-то необыкновенное, принести любую жертву, лишь бы исчезли из его глаз мука и постоянная грусть.

Но Павел знал: это все-таки не любовь, это иллюзия, и ей не заменить настоящего большого чувства. Оно, вот только такое, не нужно ни ему, ни Клаше — обман есть обман, и с ним через всю жизнь не пройдешь.

Однако сейчас, думая о Клаше, вспоминая последнюю с ней встречу, Павел неожиданно для себя понял, что чувство жалости к Клаше уже не является для него главным, оно совсем незаметно уступило место другим ощущениям, которые ближе его душе и которым он больше рад. Ему вдруг захотелось увидеть Клашу рядом с собой, увидеть немедленно, вот в это самое мгновение. Они вместе слушали бы вечернюю тишину, слушали бы друг друга, смотрели бы на степь за рекой и на вечернее небо.

Оно было сейчас необыкновенно высоким и чистым, словно задремавшее море, и маленькое облачко напоминало обвисший парус яхты, застывшей на пути к далеким звездам… Сесть бы в эту яхту вместе с Клашей и плыть в самые дальние дали, только вдвоем, ни о чем не думая, оставив на земле все тревоги…

В тот вечер Павел сказал самому себе: «Я должен с ней обо всем поговорить. Должен встретиться с ней и решить, как мы будем жить дальше…»

На другой день он написал ей записку:

«Клаша, я приду к тебе в субботу вечером. Если, конечно, ты не против».

2

Было время, когда Клаша думала: «Рано или поздно это у меня пройдет. Надо лишь взять себя в руки, надо заставить себя забыть все, что связано с Павлом: и голос его, и глаза, и даже походку, немного неуклюжую… Забуду все это — и наваждение исчезнет».

Свою любовь она называла наваждением. Всякое чувство должно чем-то питаться, оно не может произрастать на бесплодной почве: откуда-то должны же поступать соки, несущие ему жизнь? К корням Клашиного чувства не поступало ничего — рано или поздно оно должно было зачахнуть, как чахнет деревце у иссохшего оазиса. Клаша ждала, надеялась, что так оно и будет. Но, оказывается, надежды ее были напрасны — наваждение не исчезало.

В ту пору, когда Клаша училась на предпоследнем курсе университета, она случайно познакомилась с художником, картины которого экспонировались в выставочном зале художественного салона. Художнику, наверное, было лет около тридцати, имя его в журналистских кругах считалось известным, но он оказался довольно скромным человеком, без всякой рисовки, жизнерадостным и до фанатичности влюбленным в свою профессию.

Познакомились они в том же выставочном зале, где висели его картины. Клаша подсела к столику, раскрыла тетрадь отзывов и написала:

«В полотнах И. Кропотнина много тепла, согревающего жизнь. Художник не только чувствует природу, но и горячо ее любит — это видно по картинам «Закат», «Степь», «Чабаны». Все время испытываешь ощущение, будто ты присутствуешь при рождении чего-то нового в том мире, который И. Кропотнин перед тобой открывает».

Поставив свою подпись, Клаша закрыла тетрадь и уже собралась уходить, как вдруг услышала:

— Можно почитать?

— Конечно, — ответила Клаша. — Пожалуйста.

Прочитав ее отзыв, не знакомый ей человек спросил:

— Вы, наверное, искусствовед?

— Нет, — ответила Клаша. — Я всего лишь студентка. — И засмеялась: — А вы, наверное, ревизор?

— Тоже нет. Я — И. Кропотнин. — Он улыбнулся: — Пожалуй, не очень это и красиво, но мне всегда не терпится узнать, что думают о моей работе.

Клаша тоже улыбнулась:

— И. Кропотнин тщеславен?

— Как вам сказать… Пожалуй, нет. Но Ивану Кропотнину совсем не безразлично, что и как говорят о его работе люди, для которых он все это делает… Вот вы… Простите, не могу разобрать вашу подпись. Доло… А дальше?

— Долотова. Клавдия Долотова… У вас оригинальный метод знакомства… Так что же я?

— Вот вы пишете: «В полотнах И. Кропотнина много тепла, согревающего жизнь». Надеюсь, это искренне?

— Когда я писала эти слова, мне и в голову не приходило, что так просто буду разговаривать с известным художником. Меня действительно не покидало ощущение, будто ваши картины источают тепло.

— Спасибо. Не за «известного художника», а за искренность. И за оценку моей работы… Да, приятно… Очень приятно читать о себе такое! И все же это не тщеславие. Глубже, сильнее оно, это чувство, Клавдия… Вы не сердитесь, что я так вас называю? А какое дать ему определение?

— Этому чувству?

— Да.

— По-моему, удовлетворение. Или нет? Что-то другое?

— Ей-богу, и сам не знаю. Наверное, вы правы. Удовлетворение. Сознание того, что ты принес кому-то радость. Не в этом ли заключено главное, чем живет каждый художник?.. Вы уже уходите? Можно, я немножко вас провожу?

Она, конечно, могла отказаться. Слишком банально все получилось: скоропалительное знакомство, мимолетные улыбки, «можно, я немножко вас провожу?», а что потом? «Хотите, я сделаю ваш портрет?» или что-нибудь другое?

И все же Клавдия ответила:

— Конечно, можно, если у вас есть такое желание.

Может быть, она не хотела его обидеть? Или ей приятно было пройтись с человеком, имя которого знают тысячи людей? «Вот поглядите, Клаша Долотова, существо малозаметное, оказывается, близко знакома с самим И. Кропотниным…»

Ни то, ни другое. Что-то в Клашиной душе приоткрылось, чему-то она не смогла воспротивиться. Это не было ни большим чувством, иногда рождающимся при первой же встрече с незнакомым человеком, ни даже внезапным увлечением, которое может захватить тебя и какое-то время не отпускать, кружа тебе голову самим тобой придуманными иллюзиями. Скорее всего, Клаша истосковалась по духовному общению не просто с людьми, а с каким-то одним, единственным человеком, и в Кропотнине она увидела именно того, кому можно было в чем-то довериться, с кем можно было что-то разделить, кому можно было сказать о чем-то таком, чего не скажешь всем.

Объяснить даже самой себе, почему в Кропотнине, а не в ком-то другом она все это увидела, Клаша, пожалуй, не смогла бы. У него была приятная внешность — высок, широкие плечи, внимательные и, кажется, добрые глаза, красивый профиль с высоким чистым лбом, — но вначале на внешность его Клаша почти не обратила внимания. Разговаривая с Кропотниным, глядя на него, она думала о его картинах, которые действительно произвели на нее очень сильное впечатление. Ей даже как-то не верилось, что вот такой обыкновенный человек мог создать полотна, вызывающие необыкновенные чувства. Клаша хорошо знала живопись, часами могла стоять перед картинами Серова, Сурикова, Репина, подолгу размышляла над тайнами искусства мастеров эпохи Возрождения, но то были люди, так сказать, не от мира сего. А Кропотнин… «У него, должно быть, большая душа, — думала Клаша. — Такие люди, как он, не могут быть фальшивыми. Все в них, наверное, чисто и непосредственно…»

Она не ошиблась. Кропотнин и вправду оказался очень цельным человеком. Чем больше Клаша с ним встречалась, тем глубже убеждалась, что в нем нет и признаков фальши, неестественности и какой бы то ни было позы. Иван всегда был самим собой, со всеми своими достоинствами и недостатками, которые никогда не скрывал и не затушевывал…

Примерно через полтора-два месяца после их знакомства Кропотнин впервые пригласил Клашу домой. Сказал ей об этом заметно волнуясь, и Клаша поняла: волнение его исходит из боязни, что она может неправильно истолковать его приглашение:

— Мне хотелось бы, Клавдия, вместе с вами отметить не совсем обычный день в моей жизни: сегодня мне исполнилось тридцать. Если у вас есть время…

Клаша, почему-то тоже волнуясь, спросила:

— Будет много ваших друзей?

— Никого. — Кропотнин, кажется, смутился. — Никого, кроме вас, я не приглашал. Мне хотелось бы побыть только вдвоем с вами.

Клаша долго колебалась. Не потому, что видела в этом что-то такое, что могло бы бросить тень на ее честь и порядочность, — ханжой она никогда не была, предрассудков и сплетен не боялась. Но не предаст ли она своим поступком чувство к Павлу? Не станет ли потом терзаться раскаянием? Конечно, она совсем независима. Павел, безусловно, о ней и не думает, она вправе распоряжаться собой по своему усмотрению и по своей совести, и все же…

Кропотнин взял ее руку, улыбнулся.

— Я понимаю ваши колебания, Клавдия, — проговорил он негромко. — Поверьте, я и сам долго не мог решиться пригласить вас к себе, боясь нанести вам обиду… Если все же я нанес ее — прошу простить меня и считать, что ничего такого не было.

И вдруг Клаша сказала:

— Не надо никаких извинений, Кропотнин. Мы отправляемся к вам. И я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы ваше славное тридцатилетие не было печальным и скучным.

Все три небольшие комнаты, как Клаша и ожидала, были уставлены готовыми, неоконченными и только начатыми картинами, полками с книгами по искусству и репродукциями, рулонами бумаги и серого полотна, но во всем этом нагромождении почему-то не чувствовалось хаотического беспорядка и захламленности. Каждая вещь, казалось, находится на том месте, где ей и положено находиться, ничего лишнего нет и ничего убрать или переставить нельзя, иначе нарушится созданный руками хозяина своеобразный уют.

Во всех трех комнатах (правда, не на самом видном месте: художник, видимо, не хотел, чтобы это слишком бросалось в глаза) висели портреты одной и той же женщины. На одном она была изображена в спортивном костюме, подчеркивающем красивые, почти безукоризненные линии тела и скрытую силу молодости, брызжущей здоровьем и жизнерадостностью.

Второй портрет разительно отличался от первого. Его, пожалуй, даже нельзя было назвать портретом — целая картина с тонкой продуманной композицией, удивительно передающей настроение и женщины, и, наверное, самого художника. Синие горы в полупрозрачной дымке, предвечернее море и едва различимый на горизонте парус, который вот-вот должен исчезнуть. Женщина стоит у самой воды, руки ее протянуты в сторону паруса, и кажется, будто она или зовет его, или заклинает не исчезнуть за горизонтом. Клаше на миг показалось, что вольно или невольно Кропотнин в этой картине передал какой-то трагизм, какую-то исчезающую вместе с парусом надежду. Трагизм этот угадывался даже в красках, в тех почти неуловимых угасающих полутонах и тенях, которые лежали и на лице женщины, и на природе.

Однако самое сильное впечатление на Клашу произвел последний портрет, где женщина была изображена сидящей в шезлонге, с раскрытой на коленях книгой. Прежде всего поражали глаза. Казалось, они смотрели не на окружающий мир, не на то, что в этом мире происходило или могло происходить, а в глубь чего-то неведомого, манящего и пугающего в одно и то же время. Сразу было видно, что в глазах женщины никакой надежды уже не оставалось, и она понимала свою обреченность, и уже не пыталась ни с чем бороться, покорившись неизбежности того, что должно было свершиться…

— Господи, да что же это такое! — воскликнула Клаша, сцепив пальцы. — Зачем такая тоска, зачем такая боль!

Она оглянулась и увидела Кропотнина, молча стоявшего за ее спиной. Он тоже смотрел на портрет, смотрел так, словно видел его впервые, и Клаша, взглянув в лицо художника, подумала, что работе этой он, наверное, отдал очень много душевных сил и поэтому она ему очень дорога. Кропотнин сказал:

— Последний портрет она уже не видела… Ее не стало раньше, чем я закончил работу…

— Значит… — Клаша присела в кресло и зябко, будто ей вдруг стало холодно, вздрогнула. — Значит, это не просто картина?

— Это моя жена. Мы прожили с ней всего четыре года. Всего четыре года, — повторял Кропотнин. — А потом… Тяжелая, неизлечимая болезнь. Татьяна сгорела у меня на глазах.

— Она все знала?

— Она все знала. К несчастью, она сама была онкологом. О своей болезни она узнала раньше, чем я, но месяц или два все от меня скрывала. А когда рассказала, я спросил: «Ты надеялась на лучший исход?» Она ответила «Нет, я просто хотела, чтобы ты не так долго об этом думал…» Она очень меня любила. И я ее тоже очень любил. Ее нельзя было не любить, понимаете?

— Понимаю, — ответила Клаша.

И снова взглянула на портрет. Кропотнин попросил:

— Лучше не надо. Это тяжело.

Он взял кусок полотна и прикрыл им картины. Потом придвинул скамеечку, сел рядом с Клашей, закурил сигарету и раздумчиво проговорил:

— Кто-то хорошо сказал: «Живые закрывают глаза мертвым, мертвые открывают глаза живым». Татьяна открыла мне глаза на многое. Я вдруг увидел силу человеческого духа. Не только силу духа ее, Татьяны, а вообще. Понимаете, Клавдия, о чем я говорю?

— Конечно. Такие люди оставляют глубокий след…

— Да. Вы правы…

Он надолго замолчал, словно уйдя в себя. Клаша не сомневалась, что Кропотнин сейчас думает о своей Татьяне. Может быть, он даже забыл о ней, о Клаше, и весь отдался своим воспоминаниям, приносящим ему в одно и то же время и радость, и боль. Они — Татьяна и Кропотнин — наверное, были очень счастливы. И как же ему тяжело было потерять человека, которого он так любил! И разве он может когда-нибудь забыть о такой утрате!

Странно, но Клаша вдруг и сама почувствовала к этой женщине глубокую симпатию, словно давно ее знала, хотя никогда и не видела. Каким-то непостижимым образом ей стали близки и трагедия Татьяны, и трагедия Кропотнина. «Живые закрывают глаза мертвым, мертвые открывают глаза живым…» Что увидел Кропотнин в тот миг, когда навсегда закрыл глаза жены? Бездну? Страшную вокруг пустоту? Что он в этот миг испытал? Отчаяние? Ненависть к несправедливой судьбе? И как он мог после всего этого остаться вот таким цельным, несломленным, по-прежнему любящим жизнь?

Клаша спросила:

— Давно это случилось?

Кропотнин кивнул:

— Да. Около двух лет назад.

— А почему вы мне об этом не говорили?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Я вообще об этом не говорю. Слишком печальна история… Вот и теперь… — Он взглянул на Клашу и горько улыбнулся: — Пригласил девушку в гости, а сам… Вы мне поможете накрыть стол? Будем ужинать, немножко выпьем, послушаем музыку… Знаете, что у меня есть, Клавдия? Ананасный сок! Мы сейчас сделаем великолепный коктейль. Двадцать граммов коньяку, пятьдесят шампанского, двадцать ликера «Шартрез», сорок ананасного сока. «Улыбка весны» — так она этот коктейль называла. И очень его любила. «Он придает мыслям свежесть, а телу легкость», — говорила она. И знаете, она была права…

Кропотнин вдруг замолчал и виновато посмотрел на Клашу:

— Простите меня… Я совсем случайно… Всегда один и один, только она вот тут, рядом, и я привык говорить только с ней… Вы не сердитесь на меня, Клавдия?

Клаша подошла к нему, приподнялась на цыпочки и осторожно поцеловала его в щеку. Это был неосознанный порыв нежности, почти материнской, она не могла, а может быть, и не успела ему воспротивиться. Правда, и Кропотнин, и сама Клаша немало этим поступком смутились, но в то же время они оба сразу почувствовали, как им стало и легче, и проще. Словно та скованность, которая мешала им быть самими собой, неожиданно уступила место взаимной дружеской приязни и непосредственности…

* * *

Они засиделись далеко за полночь, а когда Клаша, наконец, сказала, что ей пора, Кропотнин попросил:

— Еще, хотя бы часок, Клавдия… Я так долго ждал этого дня… Даже не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мне в последний раз было так хорошо…

Клаша осталась еще на час, потом еще и еще. Ей тоже было хорошо, и она вдруг подумала, что никогда и ни с кем не чувствовала себя так легко и просто, как с Кропотниным. Он совсем не старался ни понравиться ей, ни завоевать ее доверие, но, наверное, тот факт, что Иван все время оставался самим собой и в нем ничего не было искусственного, особенно располагал к нему.

Ушла Клаша уже под утро. Ушла в неведомом ей до сих пор смятении, испытывая странное чувство: время, проведенное с Кропотниным, оставило в ней ощущение полного душевного покоя, будто она после долгих скитаний переступила порог дома, где ее давно и сердечно ожидали. Когда Клаша уже оделась, Иван снова попросил: «Не уходите!» Слова его прозвучали так, словно он хотел сказать: «Останьтесь здесь совсем, навсегда». И было в этом порыве столько искренности, что Клаша на какое-то мгновение заколебалась и подумала: «Он страшно боится одиночества… И я тоже боюсь… Может быть, я ухожу сейчас от того, чего больше никогда не найду?»

Но она тут же прогнала от себя эту показавшуюся ей самой нелепой мысль и ответила:

— Нет.

Нет, она не могла остаться. Потому что все же понимала: страх перед одиночеством — это не то чувство, которое соединяет человеческие судьбы. И возникшая между нею и Кропотниным взаимная симпатия — это просто затмение, которое рано или поздно исчезнет. «А что останется?» — спросила Клаша у самой себя.

И ничего не ответила.

Дней десять или пятнадцать они не виделись. Нельзя сказать, чтобы Клаша совсем не думала о художнике. Но она сама удивлялась тому, как спокойно, без малейшего волнения вспоминает и его самого, и ночь, проведенную в его доме. Вот если бы так же спокойно, без всякого волнения она вспоминала Павла! А ведь Павел никогда не относился к ней с таким теплом, ни разу не сказал ей ни одного ласкового слова. И все же он, а не Кропотнин занимал все ее мысли, в его, а не в чей-то другой дом Клаша вошла бы для того, чтобы навсегда там остаться…

Кропотнин между тем решился на шаг, который, по его мнению, должен был привести к развязке его отношений с Клашей. К развязке, для него желательной, и, как он считал, естественной и необходимой. Дождавшись как-то Клашу у выхода из университета, он предложил ей пойти пообедать в ресторан. По его взволнованному и решительному виду Клаша поняла: он хочет сказать ей что-то очень важное, выношенное и обдуманное им за то время, что они не виделись.

Клаша смутно догадывалась, о чем он будет с ней говорить, и в первую минуту хотела отказаться от приглашения. Но тут же подумала, что не имеет никакого морального права оставлять Кропотнина в неведении и заставлять терзаться неопределенностью. «Какая разница — когда?! — подумала она. — И зачем все это оттягивать?»

Они заняли столик на летней веранде, откуда открывался широкий вид на Дон, далеко разлившийся после обильных дождей и низового ветра, пригнавшего воду с моря. Вербы на другой стороне реки стояли будто по плечи погруженные в тихие волны, и отсюда казалось, что они весело плещутся обнаженными руками в зеленоватой воде. За поймой Дона горели камыши, ветер нес к реке густые клубы дыма, а здесь они растекались вдоль пологого берега, окрашивая густую траву и перевернутые вверх дном рыбачьи байды в дымчатый цвет. Изредка к небу взлетали языки пламени, и вниз падали веера искр, постепенно гаснущих и похожих на черные хлопья пены.

Посередине реки, рядом с фарватером, быстро шли байдарки-четверки. Брызги, стекающие с весел, насквозь пронизывались солнцем, и казалось, будто в воду падают разноцветные стекляшки. А след за байдарками тянулся к самой излучине и тоже разноцветно блестел, словно это была упавшая на воду радуга.

— Наверное, нигде больше не встретишь такой красоты, как на Дону, — сказала Клаша. — Вы хорошо ее чувствуете?

Кропотнин улыбнулся:

— Кто-то другой, наверное, спросил бы: «Вы хорошо ее видите?» А ведь видеть красоту мало, ее действительно надо чувствовать. Но…

Он почему-то не договорил и надолго замолчал. Клаша спросила:

— Что — но?

— Я хотел сказать, что красоты вне наших чувств не бывает. Так, по крайней мере, мне кажется. Представьте себе вот такое: вы идете за гробом близкого вам человека, а по сторонам — яркая зелень, сочные краски цветов, синее-синее небо и далекая дымка, как мираж в пустыне… Увидите, почувствуете ли вы всю эту красоту в минуту вашего печального шествия?

— Конечно, нет! — согласилась Клаша. — Но почему именно такой мрачный пример?

— Не знаю, — признался Кропотнин. — Сказал первое, что пришло в голову. Может быть, какие-то ассоциации. Или предчувствие…

— Предчувствие чего? — спросила Клаша.

Он положил руки на стол и смотрел теперь только на них, опять надолго замолчав. Потом, подняв глаза на Клашу, проговорил очень тихо, но твердо и решительно:

— Клавдия, я хочу обратиться к вам с очень важной и большой просьбой. Возможно, вам не надо отвечать на нее тут же, я буду ждать вашего ответа сколько угодно, только не отказывайте сразу, не обдумав и не взвесив того, о чем я хочу просить. Скажите, Клавдия, согласитесь ли вы стать моей женой? Последнее время я совсем не могу без вас. Не могу без вас ни одного дня, ни одного часа… Я все забросил, понимаете? Работу, книги, друзей — все! Я ничего не делаю и ничего не хочу делать, потому что думаю только о вас. Поверьте, Клавдия, это не преходящее чувство, я хорошо себя знаю… Поэтому и прошу… Вы меня слышите, Клавдия?

Клашу поразила та искренняя страстность, с которой говорил Кропотнин. Конечно, он не обманывался в своих чувствах, они действительно были глубокими и, как часто в таких случаях бывает, ему не хотелось верить, что Клаша их может не разделить. А она только сейчас по-настоящему поняла, что и своим сочувствием к нему, и мягкостью, и более чем дружеским отношением сама взрастила его чувства и вольно или невольно утвердила в нем какую-то надежду, которую теперь необходимо разрушить.

Еще день-два назад ей казалось: вот встретится она с Кропотниным, просто все ему объяснит, и он так же просто все поймет, и ни у него, ни у нее не останется никакого осадка, потому что в конце концов ничего особенного в их отношениях не было, и незачем эти отношения усложнять.

Сейчас, глядя на взволнованное лицо Кропотнина, видя в его глазах и тревогу, и надежду, Клаша испытывала такое ощущение, будто она должна выступать в роли чуть ли не палача, в руках которого находится судьба человека. Как же она должна решить эту судьбу? И только ли решается судьба Кропотнина? А ее собственная?

Кропотнин сказал:

— Я понимаю вас, Клавдия… Для вас все это неожиданно и сказать «да» или «нет» не так-то просто. Может быть, сейчас не надо ни о чем говорить? Пройдет время и тогда… Я подожду…

— Зачем же ждать, — ответила Клаша. — Время ничего не изменит. Не стану кривить перед вами душой — не так уж для меня неожидан этот разговор. Но все равно мне нелегко. Наверное, в чем-то я сама виновата, отсюда и тяжесть…

Она поднялась из-за столика, подошла к краю веранды и облокотилась о перила. Камыши за поймой Дона продолжали гореть, но языки пламени уже не взвивались так высоко, и клубы дыма стали светлее, вытянулись длинными полосами, и теперь казалось, будто они прилегли на землю, успокоились и застыли. Байдарки успели скрыться за поворотом, однако след их еще змеился по совсем спокойной реке, хотя различить его становилось все труднее. Потом Клаша увидела какое-то необычное движение на песчаном пляже. Сперва в одиночку, а затем группами и целыми толпами люди быстро шли к мосту и к причалам катеров, бежали к лодкам, вытащенным на отмель. Пляж заметно пустел, хотя о причине этого Клаша догадалась лишь спустя минуту, когда случайно взглянула на запад. Оттуда, закрывая весь горизонт, выползала огромная черная туча, и уже было видно, как ее прочерчивают изломанные молнии.

Клаша не сразу заметила подошедшего к ней Кропоткина. Он остановился рядом и тоже долго смотрел на тучу и на бегущих с пляжа людей, потом осторожно обнял Клашу за плечи, слегка прижавшись щекой к ее голове. Клаша сказала:

— Будет большая гроза.

Она умышленно не отстранилась от него, боясь обидеть. А Кропотнин, наверное, забывшись, привлек ее к себе совсем близко и не отпускал, заглядывая ей в глаза не то просяще, не то ища в них ответа на свой вопрос.

— Ваня! — Она назвала его так впервые, сама удивилась своей смелости, но все же повторила: — Ваня, я ничего не могу с собой поделать. Я вижу в тебе очень хорошего человека, мне легко с тобой и просто, но это все равно не то, чего ты хочешь. Большого, сильного чувства у меня нет… Разве я в этом виновата?

Никогда еще Клаша не видела, чтобы чье-то лицо так мгновенно менялось. Каждая черточка лица Кропотнина вдруг стала до предела напряженной, и до предела напряженным стал каждый укрытый под кожей нерв, а спустя секунду-другую все сразу расслабилось, и Клаше показалось, будто перед ней стоит не Кропотнин, а старый, может быть, больной человек, вот только сейчас узнавший о своем неизлечимом недуге. Ей захотелось закричать, сказать, что все будет хорошо, что она на все согласна, но Кропотнин, заставив себя улыбнуться, сказал:

— Да… Да… Я понимаю… Я это предчувствовал… Что ж делать? Вы говорите, будет большая гроза? Пожалуй… Наверное, нам надо уходить. Или посидим еще? Может быть, выпьем бутылку шампанского?

Клаша подняла руку и ладонью провела по его щеке.

— Не надо. Нам действительно лучше уйти.

3

С тех пор они ни разу не виделись — вскоре Кропотнин уехал куда-то на Север и за все время написал лишь одно письмо. Ни жалобы, ни отчаяния, ни надрыва — ничего, что напоминало бы о крушении его надежд связать свою судьбу с судьбой Клаши. Много и плодотворно работает, его окружают очень интересные люди. Север покорил его необыкновенной красотой, и он решил больше не возвращаться «в старое свое гнездовье».

«Буду до конца перед вами честен, Клавдия, — писал в заключение Кропотнин. — Я никогда не думал, что сумею заставить себя освободиться от чувства, которое, казалось, пришло ко мне навсегда. Но правильно говорят: «Время — великий лекарь»! Все сгладилось, все улеглось, и ничего, кроме легкой грусти, я теперь не испытываю…»

Сейчас, ожидая Павла, Клаша все время задавала себе один и тот же вопрос: поверит ли Павел ее словам, если она скажет ему так же, как сказал ей Кропотнин: «Ничего, кроме легкой грусти, теперь не осталось?..» «Должен поверить! — убеждала она себя. — Разве я хотя минуту сомневалась в правдивости слов Кропотнина? Почему же должен сомневаться Павел?»

Отец Клаши, Алексей Петрович Долотов, старый шахтер, всего два года назад ушедший на пенсию, с любопытством поглядывал на дочь и спрашивал, по-стариковски лукаво улыбаясь:

— Ты чего это сегодня такая, как бы тебе сказать, заведенная, что ли? Места себе не находишь… Поджидаешь кого?

— Нормальная я, Никитич, — Клаша называла отца так, как его привыкли называть в шахте. — И никого я не поджидаю…

— Совсем никого?

— Ну, может, конечно, кто-то заглянуть. Кажется, Павел Селянин должен подойти, по делу.

— Павел Селянин! — Никитич заметно оживился. — Парень что надо. Люблю его. И отца его любил, Андрея, земля ему пухом пускай будет. Добрые корни у Павла. Еще мой батя про Павлова деда говорил: «С таким и в огонь, и в воду. Честнейшей души человек, каким и положено настоящему горняку быть…» Вот так-то, дочка… А чего ж ты никакого, так сказать, угощения не готовишь? Бусурмане мы, что ли, гостей без угощения принимать? Давай-ка, постряпай чего-нибудь, а я сбегаю…

— Не надо никуда бегать, Никитич, — попросила Клаша. — Павел, наверное, ненадолго. И неудобно как-то, ни с того, ни с сего…

— Неудобно через голову штаны надевать! — сердито отрезал Никитич. — Где это видано, чтобы шахтеры гостя за пустой стол сажали? Давай делай, как тебе сказано.

Зная упрямство отца, Клаша не стала перечить, хотя все это и было ей не по душе. Да и что подумает Павел? Как он на все это посмотрит? И о чем они будут говорить за столом в присутствии отца?

Больше всего ее пугало, как бы Никитич не вздумал быть в роли свата. Вон ведь какие речи повел: «Павла он любит и отца его любил, даже деда не забыл — «добрые корни у Павла». Сколько Клаша себя помнит, никогда и ни о ком Никитич так тепло не отзывался. Наоборот, всегда говорил: «Ты вот что, дочка, ежели какой хлюст обижать случаем тебя начнет, шепни мне — я этому хлюсту ребра живо переберу!» — «Кому ж это понадобится обижать меня? — смеялась Клаша. — Кого ты имеешь в виду?» — «Ты что, нашего брата мужика не знаешь? Человек как человек, а девка приглянулась — черт-те что сотворить может! Сам, поди, таким был, не одну паву вокруг пальца обвел…»

Насчет того, что «сам таким был», Никитич явно преувеличивал. Когда была жива Клашина мать, отец души в ней не чаял, и, насколько Клаше известно, ни разу между ними не пробежала черная кошка — верили друг другу и любили друг друга так, как редко кто любит и верит. Да и было Никитичу всего сорок пять, когда он остался один с Клашей, а ведь и в мыслях не держал привести в дом чужую женщину. Как-то Клаша сказала:

— Не тоскуешь ли в одиночестве, Никитич? Может быть…

— Ничего не может быть! — сердито крикнул отец. — Я память о твоей матери в могилу унесу, ясно? Таких женщин, как она, на свете больше нету, и ястреба на кукушку не поменяют. Точка!

К приходу Павла Никитич чисто выбрился, надел един из своих лучших костюмов, который последние два-три года ни разу не вытаскивал из шкафа, и сразу заметно помолодел, посвежел, словно сбросил с себя, по меньшей мере, десяток лет.

— Ты как жених, Никитич, — сказала Клаша. — Будто невесту поджидаешь…

Пропустив ее слова мимо ушей, Никитич спросил:

— А ты чего в этом замызганном платьишке ходишь? Получше нет ничего, что ли? Золушкой прикидываешься!

Даже с большой долей фантазии Клашино платье «замызганным» назвать было никак нельзя. Однако она сразу поняла, в чем дело: Никитич очень любил ее нарядный костюм, который Клаша надевала в редких случаях — или по праздникам, или когда шла в театр. Нарядиться в этот костюм сейчас ей не приходило и в голову, но ее опять не на шутку встревожил сам Никитич — не надо было быть провидцем, чтобы прочитать его мысли. Клаша подошла к нему и, обняв за плечи, сказала:

— Папа, я очень прошу тебя не делать из всего этого чего-то особенного. У нас с Павлом действительно предстоит серьезный разговор, и ничего другого ни я, ни он не предполагаем. Ты меня понимаешь? Я не хочу, чтобы ты поставил меня в неловкое положение… Очень прошу тебя, папа…

Никитич обиделся:

— А что я такого делаю? Хочу встретить гостя, как положено? Может, в сарае его примем? Так, мол, и так, у шахтеров теперь новые обычаи, и ты, мил человек, не гневайся. Ну? В сарае, спрашиваю, принимать Павла Селянина будем?

Продолжая ворчать, он удалился в свою комнатушку и демонстративно закрыл за собой дверь — делайте, дескать, что хотите, теперь я не произнесу ни слова. Но через минуту Клаша услышала:

— Ты, чтоб ничего особенного не было, штаны мои рабочие надела бы! Сзади у них, правда, латка, так люди ж мы простые, стесняться нам нечего…

И в это время в прихожей позвонили. Клаша пошла открывать.

Они поздоровались просто, как старые друзья, хотя, пожалуй, для друзей чуть суховато — наверное, в первую минуту обоим мешала скованность. Павел сразу же спросил:

— Мы пойдем погуляем? Я прошел сейчас через парк, там очень хорошо. И почти безлюдно.

— Пойдем погуляем, — Клаша взяла его под руку и повела в комнату. — Только чуть попозже. А вначале мы посидим за столом. Надеюсь, ты не успел пообедать?

— Не успел. — Павел взглянул на стол, засмеялся: — А если бы и успел, все равно повторил бы. Кто ж может отказаться от такого угощения?.. Мы одни?

Клаша глазами показала на комнатушку отца:

— Никитич. Сейчас покажется во всем своем великолепии. Собственно говоря, за угощение будешь благодарить его — инициативу проявил он.

В дверях показался Никитич — приветливый, улыбающийся, не скрывающий своей радости. С ног до головы оглядев Павла, обнял его, сказал удовлетворенно:

— Хорош! Весь в Андрея. Два года не видел тебя, думал, забуду. Куда там!.. Клаша, ну-ка, распоряжайся — сажай за стол! И сама садись, с ним рядом. Хочу глядеть на вас, чтоб душа радовалась… — Он взял в руки графинчик с водкой, настоянной на весенних почках черной смородины, посмотрел ее на свет, причмокнул: — Вздрогнем по маленькой, Павел?

— Вздрогнем, Никитич, — улыбнулся Павел. — И ты вздрогнешь, Клаша?

— Конечно. Я ведь дочь Никитича. Наливай, папа.

Они сели по одну сторону стола, Никитич — по другую. Клаша положила на колени Павла большое полотенце, а себе салфетку. Павел сказал:

— Одного на двоих не хватит? Ну-ка, давай вот так…

И ближе придвинулся к ней, закрывая полотенцем и ее колени. Все это у него получилось совсем просто, как будто он уже давно привык к тому, что ему чуть ли не каждый день приходилось сидеть с Клашей за одним столом и прикрывать ее колени своим полотенцем. И Клаша почему-то восприняла все это тоже просто, ничуть не смутившись.

Никитич между тем предложил:

— Вот что, други мои. Когда за одним столом собираются старые солдаты, первую рюмку они пьют за тех, кого с ними нет и не будет. А мы ж разве с вами не солдаты? Не солдат тот, в чьих жилах не течет солдатская кровь. За память Андрея, отца твоего, Павел, пускай земля ему будет пухом.

Павел сказал:

— Спасибо, Никитич. Спасибо за память о моем отце.

Они выпили и долго молчали, словно вдруг увидев человека, в память о котором пили, и словно этот человек теперь был рядом с ними — такой, каким они видели его в последний раз: измученный болью, но не сдавшийся, не склонивший свою голову перед большой бедой. Павлу даже показалось, будто он слышит голос отца: «Сколько, Юлька?.. Ты хорошо пересчитала?»

Потом Павел подумал: «Никитич, наверное, помнит всех своих друзей. Да и как их забудешь, если вместе прошли нелегкий путь… Шахтеры, солдаты, товарищи… Точно связанные одной крепкой нитью…»

Никитич задумчиво проговорил:

— Вместе с ним начинали… По пятнадцать, наверное, было, не больше, когда спустились под землю — оба коногонами. Даже о врубмашинах и слыхом тогда не слыхали, не то что о стругах да комбайнах. Дед твой, Павел, — первый наш вожатый, первый учитель. Взял нас с Андреем за руки и повел по штрекам, по уклонам, по бремсбергам. Страшно попервах было, душа в пятках прыгала. Запалят где-то лаву, ухнет по шахте, а мы с Андреем пузами на породу попадаем, лежим не дышим. Конец, думаем, завалит нас сейчас — от костей труха останется. А дед твой хохочет: «Ну-ка, горняки, подымайсь! Штаны не мокрые? Запаха постороннего вроде как не чую, значит, настоящими шахтерами будете…» Веселый человек был, хотя жизнь никогда не баловала. Трое их, братьев Селяниных, на одной и той же шахте работали — все крепкие орешки, не один десятник о них зубы поломал. Забастовка там какая, стачка — Селянины первые. Первыми на шахте, говорили люди, и в РСДРП вступили. Да…

Никитич закурил «Беломор» — сигареты не признавал: не русским духом пахнут! — медленно, с великим удовольствием, несколько раз затянулся и разогнал дым ладонью.

— Первыми, — подтвердил Павел. — Потом двоих младших — Архипа и Семена — в Сибирь сослали. А дед на шахте погиб. В лаве завалило его.

— Все правильно, — сказал Никитич. И добавил: — Это хорошо, что ниточки не обрываешь. Другой дальше отца никого и ничего знать не хочет. Иваны непомнящие. А без дедов наших да прадедов мы, может, до сих пор на какого-нибудь паразита спину гнули бы, потому как некто другой, а деды наши да прадеды и революцию делали, и Советскую власть на ноги ставили. Истинно я говорю? Кто по тюрьмам сидел? Кто по ссылкам цепи волочил? Я тебе, Павел, так скажу: тот, кто не забывает добра, — настоящий человек. И душа моя такому человеку открыта настежь… Как у тебя дела на работе? Все в порядке?

— Не совсем, Никитич, — ответил Павел. — Поставили в лаву новый струг, а он не тянет. Что-то недоработано в нем, хотя в принципе машина должна быть отличной.

— Так почему ж не тянет? Тот, кто делал эту машину, что говорит?

Павел пожал плечами:

— А что он может сказать? Растерялись мы все маленько…

Клаша сердито посмотрела на отца:

— Никитич, может, в другой раз об этом? А сейчас о чем-нибудь другом?

— Можно и о другом, — согласился Никитич. — Я ведь только так, к слову пришлось… Не тянет, значит? Антрацит-то у нас крепкий, ничего не скажешь, так это ж учтено должно быть? Ты как думаешь, Павел? Конструктора-то не дурачки, они ж все учитывают?

Клаша опять сказала:

— Никитич!

— Все ясно, дочка. Больше о шахте ни слова. — Никитич положил себе на тарелку два-три кусочка ветчины, густо намазал их горчицей. И спросил, глядя на Павла: — Еще чуток, может? Чтоб все у вас там в порядке было… Помню, вот так же с первыми комбайнами получалось. То одно не ладится, то другое. Рядом врубмашина дает и дает, а мы в своей лаве на комбайн как на зверя смотрим. И машину на чем свет клянем, и тех, кто ее придумал. Зато потом… Все, все, дочка, больше ни слова… Я вот гляжу на вас двоих и думаю: как оно так на свете получается, что хорошее всегда тянется только к хорошему? Какой такой есть закон природы? Могли ж вы, к примеру, пройти мимо друг друга, а вот не прошли. И правильно сделали…

Никитич немного захмелел, но когда Клаша потянулась за графинчиком, чтобы убрать его из-под рук отца, он посмотрел на нее обиженно и осуждающе. Сказал, обращаясь одновременно и к дочери и к Павлу:

— Думаете, небось: плетет старик такое, что хоть не слушай. А что я плету? Радостно мне смотреть на вас — вот и говорю об этом. Не плохое ж говорю, а хорошее! И ты, дочка, на меня, как на врага, не гляди. Отец тебе не враг, а самый близкий друг, это понимать надо… Пойду к Антипычу о былом потолковать…

4

На маленьком столике стоял ночничок — космический корабль улетал к звездным мирам, оставляя за собой мерцающий свет.

Клаша включила ночничок, погасила общий свет и села рядом с Павлом на диван. На миг ей показалось, будто они вместе с Павлом летят бог знает в какую даль, не ведая, что их там ожидает. Но не было ни страха, ни тоски, только на секунду-другую остановилось сердце, и сами по себе закрылись глаза. «Как оно так на свете получается, что хорошее всегда тянется лишь к хорошему? Какой такой есть закон природы?..» Нет, Никитич, такого закона природы, к великому сожалению, не существует. Если б существовал, все было бы по-другому. Было бы, наверное, слишком много счастья, а закону природы это, пожалуй, ни к чему. Ему непременно надо, чтобы кто-то страдал, разочаровывался, терзался, чтобы каждый человек знал: кому-то дано одно, кому-то — совсем другое. И не лезьте с протянутой рукой, выпрашивая милостыньку — больше того, что вам положено, все равно не получите. Ни одной крохи… Вот так-то, Никитич…

Клаша открыла глаза, легонько вздохнула. Павел сидел откинувшись головой на спинку дивана и смотрел на корабль-ночничок, от которого лился мягкий рассеянный свет. Странно, но Павел сейчас тоже думал о словах Никитича: «Могли ж вы, к примеру, пройти мимо друг друга, а вот не прошли… И правильно сделали…» А что это за сила, которая заставляет их проходить мимо друг друга? Какому закону она подчиняется? Может быть, они просто выдумали ее и слепо поклоняются ей, как идолу? Бродят, бродят человеческие существа по белу свету, ищут чего-то необыкновенного, а чего — и сами не знают. Ищут любовь? А кто с самого начала сотворения мира внятно сказал, в чем истинная суть любви? Одни говорят: это — всепоглощающая страсть. Другие доказывают, будто главное в любви — это жертвенность, третьи, что она — начало всех бед и страданий. Отец как-то сказал: «Любовь, сынок, это родство человеческих душ…» Было время, когда Павлу казалось: родство душ есть не что иное, как глубокое понимание друг друга. Такое, например, понимание, которое существует между ним и Ивой. Каждый из них понимал друг друга без слов. А к чему это привело? Ива пошла за Кириллом, и Павел остался один. Это и было родством душ?

Павел взглянул на Клашу. О чем она думает, почему молчит, затаившись, словно мышонок? И глаза ее — большие серые глаза, в которых Павел ни разу не видел бездумной, захлестывающей радости, а только грусть, будто поселившуюся навечно — тоже затаились и чего-то ждут, напуганные долгим молчанием Павла. Правда, вот сейчас в них мелькнуло что-то похожее на решимость, словно Клаша заставила себя от чего-то отречься или от чего-то уйти — может быть, от самой себя. А Павел подумал: «Ни у кого я не видел таких чистых и честных глаз. А ведь говорят, что глаза — это зеркало души…»

Говорят… Как будто Павел сам не знает, какая у Клаши душа. И какая она вся, Клаша Долотова. Про таких, как она, отец говорил: «С этим человеком можно идти в разведку». Отец всегда делил людей на тех, с кем можно идти в разведку, а с кем нельзя. С Клашей он пошел бы. «А разве я не пошел бы? — подумал Павел. И сам себе ответил: — Пошел бы, не оглядываясь…»

Он взял ее руку и приложил к своим губам. Никогда, ни разу Павел еще не чувствовал к Клаше такой нежности, как в эту минуту. Он даже сам удивился своему чувству и никак не мог понять, почему не испытывал его раньше и почему оно пришло к нему так неожиданно. Может быть, оно зрело в нем подспудно, а он, однажды поверив, что, кроме Ивы, никто другой ему не нужен, или не замечал его, или не придавал ему значения? Но ведь так, наверное, не бывает?!

Стараясь осторожно отнять свою руку, Клаша сказала:

— Не надо, Павел.

— Почему не надо? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Клаша. — Боюсь, что после ты об этом пожалеешь. Стоит ли поддаваться случайному порыву?

— По-твоему, его надо обязательно гасить?

Она опять ответила:

— Не знаю… Зачем ты у меня об этом спрашиваешь? Лучше скажи, зачем пришел? Только по-честному, как всегда.

— Заплатишь за честный ответ?

— Да. — Она тихонько засмеялась. — Надеюсь, это не будет стоить слишком дорого?

— Нет…

Он обхватил лицо Клаши ладонями и прижался губами к уголку ее глаза. Нежность опять заполнила все его существо, и он вдруг подумал, что ради этого чувства он готов на все и что ничего другого ему не нужно. В нем, в этом чувстве, было, как казалось Павлу, все: и его готовность оградить Клашу от всех нежданных бед, и преданность ей, и великая благодарность за ее долгую к нему любовь. Разве этого мало для того, подумал Павел, чтобы быть с Клашей по-настоящему счастливым?

Он нашел ее губы и несколько раз поцеловал их, держа Клашу за плечи, ощущая через легкую ткань платья тепло податливого и в то же время напряженного ее тела. Сейчас Павел ни о чем уже не думал. Какая, в конце концов, разница — порыв ли его влечет к Клаше или что-то другое. Главное, ему необыкновенно хорошо, главное, что он и сам не ожидал вот такого удивительного состояния, когда туманятся мысли и тебя подхватывает какая-то неведомая сила, родившаяся в твоей душе.

А Клаше казалось, будто все это происходит не наяву и не с ней самой, а с кем-то другим, с человеком, правда, очень ей близким, поэтому она и разделяет его внезапное счастье, но и страшится того, что все это вот-вот исчезнет и ничего, кроме горького осадка, не останется. Но осадок придет потом, а сейчас… Сейчас тот мир, в котором Клаше всегда чего-то не хватало, вдруг стал совсем другим миром — необыкновенно светлым и полным ощущений, ранее Клаше незнакомых… Павел, похоже, немножко сошел с ума — от его поцелуев и жарко, и тревожно, а он не отпускает ее ни на секунду, словно боится, что она исчезнет.

Знает ли он сам, что с ним происходит? Отдает ли отчет своим поступкам? И не станет ли в них раскаиваться, когда схлынет вот эта буря не то нежности, не то страсти, которой он, наверное, и не ожидал? Он похож сейчас на юношу, впервые познавшего любовь — все в нем бурлит, все в нем напоминает вулкан в час извержения. Что будет, когда замрет внутренний огонь?

Клаша сказала:

— Давай-ка вернемся на землю.

Она встала, включила свет и опять подошла к Павлу.

— Скажи, Павел, — спросила она, — ты шел ко мне для того, чтобы…

— Подожди. — Павел взял ее руку, легонько сжал в своих ладонях. — Не надо ничего спрашивать… Стоит ли теперь об этом?

— Теперь? Разве так много изменилось?

— Много. Очень много, Клаша. Ты ничего не видишь?

— Вижу, но не все понимаю. Помоги мне…

Он улыбнулся и задумчиво покачал головой. Ей, наверное, и вправду нелегко все это понять. А ему трудно все объяснить. Очень трудно…

— Что же ты молчишь, Павел? — спросила Клаша.

— Мне кажется, — Павел говорил так, будто обращался и к Клаше, и к самому себе, — что я только сейчас узнал тебя. Нет, не тебя — себя. Вернее, разобрался в себе… Вот бродил, бродил в потемках, а потом сразу вышел на свет… Вышел — и все увидел. И тебя, и себя… Знаешь, о чем я сейчас жалею, Клаша?

— О чем?

— Слишком долго я бродил в этих потемках. Слишком долго. И теперь придется многое догонять… Дай я тебя еще раз поцелую, Клаша… И еще… И еще…

* * *

Никитич долго не приходил, и они были рады тому, что им никто не мешает. Павел снова погасил свет, оставив гореть лишь ночничок. Через открытую форточку в комнату текли запахи улицы: пахло сырой землей, теплыми камнями мостовой, какими-то травами, источающими аромат скошенного сена, корой уснувших деревьев. И ко всему этому примешивался запах Клашиных волос — тонкий, едва уловимый, похожий на запах молодой резеды или только-только лопнувших почек клена.

Павел даже не предполагал, что запах женских волос может так его взволновать. Или все это происходит потому, что рядом с ним — Клаша, а не кто-то другой? Наверное, так оно и есть. Ведь сейчас в Клаше его волнует все: и ее необыкновенно мягкий голос, и легкое прикосновение ее рук, и взгляд больших серых глаз, из которых все-таки не совсем ушла затаившаяся настороженность.

Внезапно Клаша спросила:

— Что ж теперь будет, Павел? Что мы теперь будем делать?

— Что будем делать? — Он обнял ее за плечи, прижался виском к ее щеке. — Будем любить друг друга. Кажется, наконец-то Пашке-неудачнику улыбнулось счастье. Не из подворотни, а прямо в глаза… Ты будешь меня любить, Клаша? Ты хочешь, чтобы я был всегда с тобой?

Она не сразу ответила. Сколько лет она не могла избавиться от своего наваждения, убежденная в том, что никогда ей не придется услышать от Павла вот этих слов! Как же ей теперь заставить себя поверить своему счастью, если оно пришло так неожиданно? Обманывать ее Павел не станет — он не из тех людей, которые легко наносят человеку обиду! — но не обманывает ли он самого себя? Не так ведь трудно простую жалость принять за любовь — не ведая об этом сам, Павел может ошибиться. А что будет потом?

Клаша спросила:

— Скажи, Павел, ты раньше жалел меня? Не было ли у тебя такого чувства, будто ты в чем-то виноват передо мной?

— Было, — признался Павел. — Все время я ходил с ним, как прокаженный. И жалость к тебе была — не скрою. Но я всегда знал, что этого мало. Если бы ко мне не пришло другое чувство, я не посмел бы даже прикоснуться к тебе. И я хочу, чтобы ты поверила мне до конца…

Кажется, она заплакала. Павел поднял руку и провел ею по щеке Клаши. Щека была влажной, а Клаша тихонько вздрагивала. Он нежно растрепал рукой Клашины волосы, проговорил:

— Дурочка ты моя! — Помолчал и опять: — Дурочка ты моя… Могли ж мы, к примеру, пройти мимо друг друга, а вот не прошли. И правильно сделали… Значит, есть такой закон природы, как сказал Никитич…

Глава пятая

1

Каждый раз, попадая в огромное, облицованное под дикий камень здание комбината, Кирилл невольно чувствовал себя так, словно кто-то умышленно раздвоил его собственное «я». С одной стороны, он испытывал что-то похожее на душевный трепет: его будто зачаровывали и торжественная тишина длинных, до блеска чистых коридоров с увешанными по стенам диаграммами, чертежами, графиками, и таблички на дверях кабинетов с позолоченными надписями, указывающими, что за этими дверями работает начальник такого-то отдела, и сознание того, что именно здесь, в стенах этого здания, сосредоточен мозговой центр угольной промышленности обширной части бассейна. С другой стороны, Кирилл не мог подавить в себе чувства острой зависти к тем людям, которые прочно и, как ему казалось, навечно утвердились в своих высоких должностях, верша судьбы и всех происходящих производственных процессов, и судьбы других людей.

Он, конечно, понимал: на плечах этих людей лежит колоссальная ответственность, они порой не знают ни сна, ни покоя, вся их жизнь — это постоянное нервное напряжение, тревога, работа на износ, и чем выше ранг какого-либо начальника, тем меньше он принадлежит самому себе. Нет, Кирилл Каширов был не из тех людей, которые, взглянув на кресло того или иного руководителя, ехидненько усмехались, тепленькое-де местечко, не жизнь у человека, а сказка. Кирилл знал: на этих тепленьких местечках не так уж и уютно сидеть, как кажется со стороны.

И все же он в любую минуту, ни на миг не задумываясь, согласился бы занять одно из таких кресел, добровольно взвалив на себя всю тяжесть, которую ему пришлось бы нести. «Почему кто-то другой, а не я? — спрашивал он самого себя. — Разве я хуже других? Такой же инженер, как и многие из тех, кто здесь сидит, а если говорить прямо, то и посильнее их — разве я этого не чувствую?! Кое-кто явился сюда прямо с институтской скамьи, а я, слава богу, прошел уже немалую школу практической работы и меня на мякине не проведешь — чего-чего, а опыта мне не занимать. Так почему же не я, а кто-то другой?..»

Иногда ему казалось, что он есть не что иное, как второй экземпляр Пашки-неудачника. Подсмеивается он над Пашкой, часто даже готов выразить ему свое искреннее сочувствие, а если подумать — то не так уж далеко они и ушли друг от друга. В конце концов, начальник участка — разве эта должность для него? Здесь и только здесь его место — в одном из этих кабинетов, где решаются сложные и важные вопросы. Он был полностью убежден, что сумел бы по-настоящему развернуться и по-настоящему проявить свои способности. Пусть говорят, что Каширов честолюбив и тщеславен — Кирилл не видит в этом ничего зазорного. Каждый человек должен стремиться к чему-то высшему — не в этом ли диалектика развития человеческой личности? Тот, кто топчется на месте, — слюнтяй, таких Кирилл презирает. А самого себя он презирать не собирается.

…Сидя сейчас в приемной начальника комбината и мысленно готовясь к разговору с ним, Кирилл вдруг подумал: «А не подло ли с моей стороны навязывать свою точку зрения? И не забота ли только о своем благополучии толкает меня на это? Ведь я, как инженер, обязан понимать, что технический прогресс — это битва за будущее, а в каждой битве неизбежны и потери и жертвы. И в каждой битве есть баррикады — кто-то стоит по одну сторону этих баррикад, кто-то — по другую, кто-то идет в наступление, кто-то занимает оборону. Какое же место я предназначил для самого себя?»

Кириллу даже самому показалось странным, что он поставил перед собой вопрос именно в такой плоскости. Разве он против технического прогресса? Он за то, чтобы этот прогресс проходил без позы, которую занимают Костров и ему подобные.

Но почему же он колеблется? Чего-то боится? Он в чем-то перед собой не честен?

«Ерунда! — сказал Кирилл самому себе. — Я верю в свою правоту. Верю до конца!»

И все же эти вопросы, на которые он убежденно, как ему казалось, смог себе ответить, оставили в нем какой-то горький осадок, и когда Кирилла, наконец, пригласили в кабинет начальника комбината, входил он туда слегка втянув голову в плечи, точно заранее зная, что здесь вряд ли найдет поддержку. А ведь минуту-другую назад в поддержке этой он совершенно не сомневался. Ему даже пришло в голову, что самое лучшее сейчас — повернуться и уйти, однако начальник комбината Грибов уже поднялся из-за стола и коротко сказал:

— Прошу.

Поздоровавшись, Кирилл сел чуть наискосок от Грибова и невольно бросил взгляд на маленький треугольный столик, стоявший немного в стороне. Скромная скатерка и часы с черными стрелками — больше на этом столике ничего не было, и Кирилл подумал: «Молчаливое напоминание: здесь временем не разбрасываются, цени и свои, и чужие минуты…»

Некоторое время Грибов молчал, глядя на Кирилла так, словно по одному его виду хотел точно определить, с чем к нему пришел начальник участка и что нового он с собой принес. Каширову никогда еще не приходилось встречаться с начальником комбината вот так близко, и сейчас он подумал, что о Грибове, наверное, неспроста говорят: «Умен, организатор — каких мало, работает себя не щадя, но и других не щадит — строг до беспредельности, даже по глазам видно…»

Глаза у Зиновия Дмитриевича действительно не совсем обыкновенные. На первый взгляд ничего особенного в них нет, но присмотришься повнимательнее и вдруг начинаешь не только видеть, но и внутренне ощущать и недюжинную силу характера человека, и волю, будто предназначенную для того, чтобы иметь право распоряжаться судьбами тысяч людей и в нужную минуту подавлять их собственную волю. Порой кажется, будто Грибов отдает очень много душевных сил лишь тому, чтобы не показывать своих чувств другим людям: не показывать чего-то лично неустроенного, усталости, разочарований и отчаяния, взрывов и опустошений души — короче, всех тех чувств, которые присущи простому смертному человеку. Может быть, он и вправду старался скрыть в себе все принадлежащее только ему одному, однако это Зиновию Дмитриевичу не всегда удавалось: нет-нет да и пробежит по лицу то тень смертельной усталости, то острая зависть к тем, у кого на плечах не лежит такая же огромная ответственность, какая лежит на нем, то вспышка неприязни и даже ненависти к тому или иному человеку — противнику какой-нибудь его идеи или широкого замысла. Все это Грибов тут же в себе подавит, но в глазах, как правило, что-то останется, и тогда человек, который в эту минуту смотрит в его глаза, начинает испытывать нечто похожее на замешательство — никак не понять, о чем начальник комбината думает, как он к тебе относится, какое решение примет через мгновение…

Зазвонил телефон. Грибов снял трубку и, продолжая глядеть на Каширова, сказал:

— Да. Говорите. — Потом с паузами: — Когда?.. Кто?.. Я говорю — назовите фамилии!.. Какие меры приняли?

Кто-то о чем-то долго говорил, и по тем вопросам, которые задавал Грибов, Кирилл понял: на одной из шахт — авария, несчастный случай. ЧП. Это означало, что Грибову, видимо, придется ехать на шахту для расследования, это означало, что ему надо будет докладывать о ЧП по всем инстанциям, вплоть до Министра, и выслушивать не весьма лестные слова о своей работе и о стиле руководства, о потере чувства ответственности и так далее и тому подобное.

Кирилл мельком взглянул на Грибова и увидел, что начальник комбината сидит с закрытыми глазами, лицо его посерело и сразу осунулось, а под гладко выбритой кожей перекатываются тугие желваки. На миг Каширов почувствовал к нему обыкновенную человеческую жалость и хотел было уже как-то об этом Грибову сказать, но начальник комбината неожиданно громко спросил:

— Вы по какому вопросу, товарищ Каширов?

И незаметно покосился на часы с черными стрелками. Боясь, что Грибов может скоро уйти, Кирилл торопливо начал излагать свои мысли. Он-де понимает всю сложность вопроса, касающегося технической оснащенности очистных забоев и внедрения новой техники, но, по его мнению, отдельные товарищи хотят превратить этот сложный вопрос в конъюнктуру, не считаясь с тем, что такая конъюнктура бьет по государственному карману… Каково мнение Каширова о новой струговой установке «УСТ-55»? В принципе — установка перспективная, в принципе он, Каширов, ничего против нее не имеет, но…

Кирилл иронически усмехнулся:

— Рабочие образно назвали ее недоноском… Очень образно…

— Недоноском? — кажется, начальник комбината тоже усмехнулся. — Действительно, образно. И, наверное, поносят этого недоноска чисто по-шахтерски?

— Им не занимать острых эпитетов! — оживился Кирилл. — Тетка Устя, рахитик и тому подобное. Представителю института не приходится завидовать.

— Что правда, то правда, — заметил Грибов. — Завидовать не приходится. А скажите, товарищ Каширов, чем вы объясняете подобную неприязнь рабочих к этой новой установке?

Кирилл пожал плечами:

— Разные причины, Зиновий Дмитриевич. Но, если честно говорить, главное, конечно, не в том, что мы до некоторой степени ущемляем их материальное благополучие. Хотя, безусловно, этот факт тоже нельзя сбрасывать со счетов.

— А что же главное?

— Бригада Руденко привыкла быть первой. Лучшие машинисты комбайнов, лучшие рабочие очистных забоев, лучшие электрики… Все — лучшие… И вдруг… Уязвленное самолюбие, трещины, так сказать, в пьедесталах славы. — Кирилл снисходительно улыбнулся. — Я думаю, все это можно понять. Мы ведь сами воспитываем в людях чувство рабочей гордости…

— Да-а. — Грибов нервно побарабанил пальцами по столу и повторил: — Да-а… Насколько мне известно, не только бригада Руденко привыкла быть первой, но и участок Каширова тоже к этому привык. Должен сказать, что это весьма хорошая привычка…

— Спасибо, Зиновий Дмитриевич, — улыбнулся Кирилл.

— Одну минуту… Я согласен с вами, что чувство уязвленного самолюбия может иметь место. Вполне естественное чувство. Однако что касается рабочей гордости — извините. Если мы воспитываем в людях чувство такой рабочей гордости, — он нажал на слово «такой», — грош нам цена, как воспитателям. Какая же это, простите, гордость, если при первых неудачах рабочие бросаются по кустам?! Что-то здесь не так, товарищ Каширов, что-то не так. Может быть, вы о чем-то умалчиваете?

Грибов спросил это внешне спокойно, но Кирилл сразу же уловил в его вопросе жесткие нотки и, кажется, недоверие. Мельком взглянув в глаза Грибова, ставшие холодными и неприветливыми, он сказал:

— Разве забота о государственных планах не является элементом гордости настоящего рабочего человека? Разве не мы внушаем всякому и каждому: выполнение плана — это святая святых! План бригады Руденко — да и всего участка в целом! — трещит по всем швам… Скажите, Зиновий Дмитриевич, могут ли настоящие рабочие оставаться равнодушными к подобному явлению?

— Резонный вопрос, — с минуту помолчав, ответил начальник комбината. — Но…

Он посмотрел на Кирилла, потом потянулся рукой к одной из многочисленных кнопок и вызвал секретаршу:

— Пригласите ко мне главного инженера. И попросите, чтобы приготовили мою машину.

«Вот и весь разговор, — подумал Кирилл. — Сейчас поручит главному инженеру во всем разобраться, а сам уедет И я останусь в дураках. Или уже остался… Интересно, какое у него сложилось обо мне мнение? Каширов — выскочка? Каширов — хлюпик? Испугался трудностей и — в кусты?»

В кабинет вошел главный инженер комбината — высокий седой человек с ладно скроенной фигурой, с походкой, выдававшей в нем или бывшего военного, или спортсмена Кивнув Каширову, он спросил у Грибова:

— Вам докладывали о ЧП на «23-бис», Зиновий Дмитриевич?

— Да. Я прошу вас проехать туда и на месте все уточнить. В случае необходимости звоните мне на «Веснянку» Я буду у Кострова… Идемте, товарищ Каширов…

До «Веснянки» они ехали более двадцати минут, и за все это время Грибов не произнес ни слова. Сидел он на переднем сиденье рядом с шофером, и Кирилл, изредка поглядывая в зеркальце, видел его бесстрастное лицо с закрытыми глазами, которые Зиновий Дмитриевич открывал лишь для того, чтобы мельком взглянуть на стрелку спидометра. Но и в этом случае он ничем не выдавал своего удовлетворения или неудовольствия, хотя каждый раз шофер сильнее нажимал на акселератор, и машина мчалась все быстрее, оставляя позади себя клубы пыли.

А Кирилл все это время мучительно раздумывал над тем, что его ожидает по приезде на шахту. Ни Костров, ни секретарь парткома Тарасов, ни бригадир его не поддержат. Поддержку можно ожидать лишь от главного инженера шахты Стрельникова, но, по слухам, Стрельников особым авторитетом у начальника комбината не пользуется. Итак, он, Кирилл Каширов, останется в одиночестве. Драться? А хватит ли у него сил выстоять? Сумеет ли он доказать свою правоту?

За последние два месяца участок недодал несколько тысяч тонн угля. Причина — возня с «УСТ-55». Мышиная, по мнению Кирилла, абсолютно бесполезная возня. Костров явно играет на модной скрипке, которую называют технической революцией и техническим прогрессом. Тарасов и Руденко ему подыгрывают. Трио скрипачей…

Второе. Мы все, думает Кирилл, привыкли мыслить лозунгами. Кто-то крикнул: «Ура техническому прогрессу!» И пошла плясать губерния! Каждый хочет выплыть на гребне лозунга, и каждому плевать, какими средствами, какими силами этот процесс будет осуществляться. Давай-давай! — вот конек, на котором можно далеко ускакать. Давай недоделанный струг, давай недоделанную породопогрузочную машину, давай то, давай другое. Лишь бы все отличалось от старого. А что это новое никуда не годится — кому какое дело? Главное — тебе зачтется энтузиазм. А по сути дела — все это подлость!.. Подлость со стороны проектно-конструкторских институтов подсовывать разных недоносков, подлость со стороны руководителей шахт играть на фальшивых скрипках…

2

Об этом Каширов говорил горячо и убежденно, и ему порой казалось, что начальник комбината слушает его не только с большим вниманием, но и с той доброжелательностью, которая Кириллу сейчас была крайне необходима. Грибов сидел за столом директора шахты и, что-то записывая в своем обширном блокноте, изредка кивал головой — Кирилл не сомневался в том, что Зиновий Дмитриевич одобряет его слова.

Когда он закончил, Костров спросил:

— Можно мне, Зиновий Дмитриевич?

Грибов не совсем вежливо ответил:

— Подождите. Я хотел бы послушать партийного руководителя. Вы готовы высказать свою точку зрения, Алексей Данилович?

Тарасов глубоко затянулся сигаретой, надрывно закашлялся и, разогнав от лица клуб сизого дыма, виновато улыбнулся:

— Мы иногда решаем очень важные и очень сложные проблемы, а вот решить простенькую, совсем пустяковую проблемку, — он показал на дымящуюся сигарету, зажатую между большим и указательным пальцами, — не можем. Трижды бросал эту отраву — и тщетно.

Кирилл угрюмо заметил:

— По-моему, мы собрались здесь не за тем, чтобы обсуждать простенькие и пустяковые проблемки, Алексей Данилович. Или вам не о чем больше говорить?

Тарасов не обиделся. Спокойно затушив сигарету, он миролюбиво сказал:

— Почему же? Говорить мне есть о чем, Кирилл Александрович. Скажите, вы нанесли визит начальнику комбината по своей личной инициативе или вас кто-то об этом просил? Например, бригада Руденко?

— По-моему, я не на военной службе, — отпарировал Каширов. — Это там существуют всевозможные инстанции и субординации. А здесь… Может быть, я чем-то нарушил партийную дисциплину?

— Если бы вы нарушили партийную дисциплину, вас пригласили бы на заседание парткома, — ответил Тарасов. — Пока, к счастью, до этого не дошло. Но мне хотелось бы, Кирилл Александрович, чтобы вы поняли одну простую истину: коммунист никогда не должен забывать о партийной этике. Вам понятно, о чем я толкую?

Алексей Данилович говорил глуховатым голосом, отчего создавалось впечатление, будто он говорит издалека. И даже в редкие минуты вспышек, когда секретарь парткома выходил из себя и невольно повышал голос, все равно казалось, что он не рядом с вами, а где-то или в другой комнате, или за невидимой перегородкой, которая отделяет его от вас. К этому впечатлению трудно было привыкнуть, и оно не исчезало даже со временем, необходимым для того, чтобы поближе узнать Тарасова.

Нелегко было привыкнуть к какой-то раздвоенности ваших чувств, когда вы смотрели на Алексея Даниловича. Хотя он и перешагнул уже за сорок, на лице его до сих пор не появилось ни одной глубокой морщины, и в густых темно-русых волосах вы не смогли бы найти и одной сединки. «Вот ведь как здорово сохранился человек!» — по-хорошему завидуя, можно было сказать о секретаре парткома. Но попристальнее всмотревшись в его глаза, вы сразу начинали испытывать совсем другое чувство. В них постоянно шла внутренняя борьба каких-то противоположных сил, которую вы не могли не заметить. Казалось, Алексей Данилович все время силой своего духа вынужден подавлять не то приступы физической боли, не то вспышки отчаяния. Все это, наверное, было связано с тяжелым недугом, о котором мало кто знал. Проработав под землей около двух десятков лет, Тарасов ушел оттуда с нелегкой формой силикоза, однако на пенсию выйти отказался — не так-то просто было оборвать все нити, связывающие его с шахтой. Оборви их, и в душе ничего, кроме пустоты, не останется — Тарасов в этом был уверен. Даже теперь, многим рискуя, он и трех дней не мог прожить, чтобы не спуститься в шахту — чаще всего, конечно, по делу, а иногда и просто так, «заморить червячка», как он полушутя-полусерьезно говорил Кострову.

Обычно Кирилл Тарасова побаивался. Была в секретаре парткома неведомая Кириллу внутренняя сила, которая заставляла если и не беспрекословно ей подчиняться, то, в лучшем случае, держать все свои чувства в узде, не давая им никакой воли. И еще была у Тарасова удивительная способность распознавать в человеке фальшь и неискренность — тут в нем срабатывала интуиция, какой обладают только люди честные и прямые. Двоедушничать с Алексеем Даниловичем не решились бы, наверное, даже самые отпетые фарисеи: лицемеров он видел насквозь, будто они были прозрачными. А в прямоте, смелости и честности самого Тарасова никто не сомневался. Кирилл до сих пор помнит его выступление на обширном активе, где присутствовали и Министр угольной промышленности, и секретари обкома партии, и, кажется, весьма ответственный работник аппарата ЦК. Выйдя тогда к трибуне и повернувшись лицом к президиуму, Тарасов без обиняков начал:

— Говорят, будто время конфликтов между теми, кто ратует за технический прогресс, и его противниками кануло в вечность. Нет, мол, и не может быть в наши дни людей, не понимающих, что технический прогресс в нашей угольной промышленности — это не просто очередной лозунг, а настоятельная необходимость.

Кто-то из членов президиума негромко сказал:

— Правильно говорят. А вы в этом сомневались?

— Я в этом сомневаюсь, — ответил Тарасов. Несколько секунд помолчал и твердо повторил: — Да, я в этом сомневаюсь. И скажу — почему Ратовать за технический прогресс на словах — дело не сложное. Но к какой категории — к сторонникам или противникам технического прогресса отнести людей, которые тормозят внедрение в производство новых машин, новых агрегатов и установок? Я никому не открою секрета, если скажу: то, что происходит в машиностроительной угольной промышленности, можно назвать одним словом — преступление. Может быть, это очень резко, но это так. Давайте проанализируем суть вещей. Конструкторы сдают свои проектные чертежи новых машин Углемашу. Чего, казалось бы, проще: посмотрите эти чертежи, взвесьте все «за» и «против» и решите — принять их или отклонить. Проходит какое-то время — может быть, полгода, может быть, год, и, наконец, говорят: «Добро». Ну, думают шахтеры, прослышавшие о новой машине, теперь-то уж ждать ее, голубушку, недолго. Есть ведь такое мощное министерство, как Министерство тяжелого машиностроения, которому подчинен Углемаш, сидят там умные-разумные дяди, и уж они-то нажмут кнопку: а ну-ка, товарищи машиностроители, поторопитесь с выполнением заказа шахтеров, работа у них нелегкая, люди они хорошие — порадуйте горняков!

Тарасов, прикрыв рот ладонью, несколько раз натужно кашлянул, почему-то виновато взглянул в зал, словно извиняясь за то, что ему пришлось прервать свою речь, потом отпил два-три глотка воды и горько улыбнулся:

— Чудаки мы, шахтеры… Чудаки и самые настоящие фантазеры… Да знаете ли вы, сколько своих забот у дядей из Министерства тяжелого машиностроения? Своих, говорю, забот! Они строят машины, в сравнении с которыми наши комбайны и струги кажутся игрушками! Простым глазом их и не увидишь, и не заметишь. До них ли солидным дядям?

— Выходит, до фонаря им наши струги и комбайны? — крикнули из зала. — Так получается, Алексей Данилыч?

— Фонари все-таки светят, — сказал Тарасов. — А тут темно, как в заброшенной шахте. Год, а то и два пройдет, пока на стол положат рабочие чертежи. Год, а то и два, товарищи! И это только начало крестного пути новой машины. Сделают их две-три штуки и начинают испытывать. И опять проходят годы. Не месяцы, а годы — четыре, пять лет канет в вечность, пока запустят в серию… И потом станут колотить кулаками в свою грудь, распираемую чувством гордости, и кричать: мы за технический прогресс! Факты? А вот они — серия новых машин, так долго ожидаемых шахтерами!.. А эти, так называемые новые, машины давно уже морально устарели, их опять надо переделывать, модернизировать, или — в утиль!

— Не слишком ли мрачно вы смотрите на вещи, товарищ Тарасов? — опять послышался все тот же голос из президиума. — Вас послушать, так вроде ничего и не сделано. А ведь шахты в сравнении с прошлым и не узнать… Или вы и с этими не согласны?

— С каким прошлым? — спросил Тарасов. — С прошлым десятилетней давности?.. Или, может быть, дореволюционным? Но нам, горнякам, нужны сравнения не такие. Нам нужно выдавать на-гора́ уголь, а не красивые слова и сравнения. В Польше, например, весь процесс прохождения новой машины от чертежа конструктора до серии — восемь-девять месяцев. А у нас?.. Разрешите спросить, дорогие товарищи, кто в этом повинен? Разрешите спросить, почему строительство машин такой важнейшей отрасли нашего народного хозяйства, как угольная промышленность, должно от чего-то и от кого-то зависеть? Почему годами тянется решение вопроса о подчинении Углемаша нашему министерству?..

Тарасов услышал, как кто-то в президиуме негромко постучал карандашом по графину. Он спросил:

— Я исчерпал свое время?

Полный человек в очках — кажется, это был один из заместителей министра тяжелого машиностроения, о котором Тарасов говорил не весьма лестно, — сказал:

— Дело не во времени, молодой человек. Дело в том, что вы уж слишком, на мой взгляд, размахнулись. Решение таких вопросов находится в компетенции вышестоящих органов и говорить об этом на данном активе — по меньшей мере несерьезно…

— Вот как! — заметно горячась, воскликнул Тарасов. — А я-то по своей наивности полагал, что ленинское указание о необходимости любым вышестоящим органам прислушиваться к голосу масс действенно и в наши дни! Покорно прошу простить мое заблуждение.

Он случайно взглянул на внимательно слушавшего его работника аппарата ЦК и увидел, как тот одобрительно улыбнулся. А секретарь обкома партии, наклонившись к человеку в очках, сказал ему что-то, наверное, не очень приятное — так, по крайней мере, Тарасову показалось. В зале в это время шумно Тарасову аплодировали, и кое-кто громко выкрикивал:

— Правильно сказал, Алексей Данилыч!

— Хорошо, Тарасов. По-деловому! По-шахтерски!

…Сейчас, вспоминая тот актив, Кирилл думал: «Тарасову, конечно, палец в рот не клади… Но сейчас-то козырей у него — раз-два, и обчелся! Скажет ему сейчас Грибов: «Помните, товарищ Тарасов, вы говорили: нам нужно выдавать на-гора́ уголь, а не красивые слова? Помните? Так где же ваш уголь?» И Тарасову крыть будет нечем. Да и Кострову тоже… Вот и сядут они в лужу…»

— Вы понимаете, о чем я толкую? — снова спросил Тарасов. — Партийная этика — это, помимо всего прочего, еще и чувство товарищества, и чувство доверия друг к другу. Особенно, когда дело касается людей, работающих рука об руку. А вы, Кирилл Александрович, такого доверия нам с Костровым, видимо, не оказываете… Почему?

Не дождавшись ответа, Тарасов покачал головой и, словно тут же забыв, о чем говорил Каширову, сказал, обращаясь к начальнику комбината:

— А я, Зиновий Дмитриевич, знаете, о чем думаю? По-моему, в каждом из нас стало меньше того, что мы раньше, называли, не стыдясь этих слов, священным огнем. Мы меньше стали гореть и с каждым днем все больше становимся холодными дельцами…

— Хорошо это или плохо? — спросил Грибов.

Тарасов пожал плечами:

— Думаю, что мы маленько обкрадываем самих себя. Вот смотрите, какая получается картина. Нам дают новую машину — струговую установку, в которой мы все, в том числе и Кирилл Александрович, видим неплохие задатки. Проходят дни, недели, месяц, два — сплошные неудачи. И мы опускаем руки. И кричим: к черту, мы не испытатели, нам нужен уголь, а не эмоции!

Тарасов встал, два-три раза прошелся по кабинету и остановился напротив Каширова.

— А почему мы — не испытатели? Почему не представить себе, что наша жизнь — это полигон, где испытываются и машины, и люди?

— Приземлитесь, — устало сказал Грибов. — Нам действительно нужен уголь, а не эмоции.

А сам вдруг подумал, с легкой завистью глядя на Тарасова: «Твой-то огонь еще не потух. А вот я и вправду с каждым днем все больше становлюсь холодным дельцом. И никем другим быть уже не могу, да, наверное, и не имею права…»

Тарасов сел, улыбнулся:

— Хорошо… Приземлился… Кажется, в общем масштабе неудача со струговой установкой и последствия этой неудачи — пустяки. А может — нет? Может, это часть большой битвы за тот технический прогресс, к которому нас призывает партия? Струговых установок с комплексами для тонких пластов в стране еще нет — «УСТ-55» пока единственная. Какое же мы имеем право от нее отказываться?

— Вот именно — какое право! — заметил Костров. — Вернуть ее на доработку? И ждать еще годы? Вы об этом подумали, Каширов?

Кирилл едко усмехнулся:

— Подумал. Даже о «пустяках». Для того чтобы «УСТ-55» нормально работала на наших антрацитовых пластах сопротивляемостью до трехсот килограммов на сантиметр, требуются ведь пустяки, не правда ли, Николай Иванович? Нужно увеличить прочность тяговых цепей, приводных звездочек, нужно довести мощность приводов, как минимум, до двухсот киловатт и так далее и тому подобное. Мелочи! Правда, пока мы этого ничего не имеем, и будущее нам пока ничего не сулит, но ведь мы — энтузиасты! Мы — великие борцы за технический прогресс…

Тарасов заметно побледнел. Он всегда уважал мнения других людей по любым вопросам, однако уважал их только в том случае, когда знал, что эти люди отстаивают свои мнения по глубокой убежденности. Если человек заблуждается, с ним можно и нужно спорить, но спорить честно, открыто, без оскорблений. И без фиглярства. Каширов же, если даже он был убежден в своей правоте, фиглярствовал. «Паясничает, словно шут! — подумал Алексей Данилович. — И, помимо всего прочего, наверняка хочет заслужить благосклонность Грибова. Не о карьере ли печется?..»

— А о другом вы не подумали, Каширов? — резко сказал он. — О том, например, что с каждым годом у нас будет увеличиваться количество лав с тонкими и крепкими пластами и решать вопросы эффективности производства мы сможем только с помощью струговых установок? О том вы подумали, что без струговых установок мы не решим и вопроса резкого увеличения производительности труда? О сортности угля, о снижении запыленности воздуха в лаве, где работают люди, вы подумали, Каширов? Или для вас эти вопросы ровным счетом ничего не значат? В таком случае вы не инженер, Каширов, а обыватель.

— Полегче с эпитетами, товарищ Тарасов! — крикнул Кирилл. — Те, кто больше двух месяцев без толку возятся с этим недоноском, — тоже обыватели? Я говорю о рабочих очистного забоя, о замечательных шахтерах, которые заявляют: «Или убирайте эту чертову машину, или мы уходим из шахты».

— Кто же об этом заявлял? — спросил Грибов.

— Все! — в запальчивости ответил Кирилл. — Все, кроме бригадира, который не может об этом заявить по весьма понятной причине: он боится Кострова и Тарасова.

— Вы ведь лжете, Кирилл Александрович, — сказал Костров. — Зачем вы лжете? Ничего подобного рабочие очистного забоя не заявляли. По крайней мере официально…

Грибов невесело засмеялся:

— Знаете, Николай Иванович, как кое-кто называет директора шахты, секретаря парткома, главного инженера и начальников участков? «Могучая кучка…» Немножко поэтично, но… Имеют в виду, наверное, единомыслие… Где оно у вас? Знаете, я допустил ошибку, передав струговую установку именно вашей шахте. И мне кажется, больше прав товарищ Каширов — такой груз «Веснянка» не вытянет. С такими разноречивыми взглядами на один и тот же вопрос вы лишь скомпрометируете машину, а это весьма нежелательно. Почему вы мне раньше не сказали обо всех неурядицах?

— Я считал и считаю, — ответил Костров, — что неурядицы эти временные и, пожалуй, неизбежные. Мне не совсем понятно, зачем Каширов все так накручивает. Непонятно, какую цель он преследует. Если вы не против, Зиновий Дмитриевич, «УСТ-55» мы все же оставим. И передадим другому участку.

— Как раз вот этого я и не разрешу, — сказал Грибов. — Установку вы передадите другой шахте…

— Это окончательное решение? — спросил Тарасов. — Вам не кажется, Зиновий Дмитриевич, что оно несколько поспешно?

Грибов встал, подошел к окну. Из бытовки выходили шахтеры первой смены. Большая часть территории двора была забита «Москвичами», «Волгами», «Жигулями», мотоциклами. Не двор, а автостоянка. В одиночку, а то по двое и по трое горняки подходили к своим машинам, усаживались в них и с какой-то лихостью, с какой-то, чуть ли не ребяческой бравадой срывались с места и, сделав замысловатый вираж, исчезали за воротами. Одна машина за другой. Десятка два-три человек стояли в стороне, поджидая автобус. И нетрудно было заметить завистливые взгляды, которыми они провожали владельцев машин. Завистливые и, кажется, не совсем дружелюбные. Будто эти владельцы были в чем-то виноваты.

«А не слукавил ли Каширов, говоря о возмущении рабочих? — мелькнула у Грибова мысль. — Может, и вправду лжет? Но зачем ему это нужно?»

Сам Грибов не мог даже представить себе, чтобы настоящий горняк не был заинтересован в оснащении шахт новой техникой. Он нисколько не сомневался в том, что отставание в вопросах технического прогресса нашей угольной промышленности зависит не от объективных, а чисто субъективных причин. Чем, действительно, объяснить, думал Грибов, — да разве так думал он один?! — что наше машиностроение находится в тесной зависимости от Минтяжмаша? Люди там лишь смутно представляют наши нужды, да и до нас ли им, когда у них своих забот полон рот. Но разве нельзя иначе? Ведь было же когда-то по-другому: свое угольное машиностроение, свои задачи, свои планы. Кому и зачем понадобилось все менять?

Грибов мысленно усмехнулся: было ведь и другое, похуже этих неоправданных перемен. Разве он, тогда еще молодой горняк, не помнит, с каким возмущением приняли шахтеры решение планирующих органов в 1957 году сократить долю угля в топливном балансе страны? Уголь, мол, в сравнении с другими видами топлива страшно дорог, особенно подземный способ добычи. Штыб вообще на-гора́ не выдавать, финансирование по капвложениям, то бишь на строительство новых шахт — «подморозить» и так далее и тому подобное… Потом, правда, спохватились: без угля далеко не уедешь, народному хозяйству требовалось все больше и больше топлива. Кое-что исправили, до многого еще не дошли. И когда дойдут — никто не знает…

Однажды, встретившись со своим другом в Москве на коллегии министерства, Грибов посетовал на трудности в работе и услышал слова, которые надолго запомнил: «А ты что, манны небесной ожидаешь? Ты руководитель или сторонний наблюдатель? Если ты, брат, по-настоящему любишь уголь — не хныкать должен, а работать. Никто нам готовенькое на блюдечке не принесет — все надо самому. Финансисты поджимают — дерись, рутинеры на дороге встречаются — бей, кто-то палки в колеса сует — тоже бей! Понял? Иначе ты не шахтер…»

Грибов и дрался, и бил, и сам порой был бит, изрядно закалился, но всякий раз, когда жизнь сталкивала его с людьми, внутренний мир которых являлся для него загадкой, Зиновий Дмитриевич терялся и, принимая то или иное решение, невольно, помимо своего желания, начинал колебаться: «А может, не так? Может, надо по-другому?» Правда, внешне свои колебания Грибов не показывал, и со стороны казалось, что он всегда тверд и всегда уверен в своей правоте. Но самому Грибову от этого легче не становилось.

Сейчас, решая передать новую струговую установку другой шахте, он понимал, что этим нанесет обиду и Кострову, и Тарасову, но его всегда возмущал факт, когда в «могучей кучке» начинались раздоры. Он, конечно, понимал, что без этого обойтись весьма трудно, но мириться с этим не мог и не хотел.

Продолжая смотреть в окно, Грибов неожиданно подумал: «Почему не звонят с «23-бис»? Пожалуй, лучше все же поехать туда самому».

Повернувшись к Тарасову, он спросил:

— О чем вы, Алексей Данилович?

— Я говорю: не кажется ли вам, что ваше решение о передаче струговой установки несколько поспешно?

— Нет, мне этого, к вашему сожалению, не кажется… Провожать меня не надо, Николай Иванович, занимайтесь своими делами. Распоряжение о передаче установки получите позже.

Кивнув на прощание головой, он вышел. Минуту-другую ни Костров, ни Каширов, ни секретарь парткома не произносили ни слова, молча сидели каждый на своем месте и даже не глядели друг на друга, будто боясь, что в глазах друг друга могут прочитать такое, что не передашь и словами. Потом Костров сказал, усмехнувшись:

— «Могучая кучка»… Единомыслие… Поэтично, но…

Тарасов спросил у Кирилла:

— Не думаете ли вы, Каширов, что, помимо всего прочего, в какой-то мере обгадили не только меня и Кострова, но и весь коллектив шахты? Не кажется ли вам, что это, мягко выражаясь, есть не что иное, как подлость?

Кирилл усмехнулся:

— Пройдет месяц-два, о шахте снова начнут говорить хорошие слова и все, Алексей Данилович, станет на свои места. Уверен, что вы с Николаем Ивановичем скажете мне спасибо.

Костров вдруг встал, подошел к Каширову и, положив руку ему на плечо, проговорил:

— Можно мне по-дружески сказать тебе два-три слова совсем откровенно?

— Конечно! — Каширов улыбнулся. — Конечно, говори, Николай Иванович. Мы не чужие…

— Если бы я не был директором шахты и твоим непосредственным начальником, Каширов, я назвал бы тебя сейчас мерзавцем. Но, сам понимаешь, сделать этого я не имею права. О чем очень сожалею. А теперь иди, ты свободен…

Когда Каширов ушел, секретарь парткома засмеялся:

— Значит, не имеешь права? Силен ты, Николай Иванович. А насчет струговой установки как? Отдадим? Драться не станем?

— Драться? Давай лучше попробуем мирным путем… Грибов отходчив…

3

Грибов принял компромиссное решение: струговую установку на шахте оставить, но передать ее другому участку. Если, конечно, начальник этого другого участка не станет возражать.

Начальником второго участка на «Веснянке» был молодой инженер Андрей Андреевич Симкин — инженер не столь опытный, как Каширов, но человек, по словам многих, совсем другого склада характера и совсем других взглядов на такие вещи, как роль инженера на производстве. Главным в своей работе Симкин считал борьбу за производительность, а она, безусловно, шла через новую технику. Когда «УСТ-55» отдали Каширову, Андрей Андреевич хотя и не затаил обиду, но это в немалой степени задело его самолюбие. Значит, ему не очень-то и доверяют? Не верят в его силы?

И вот теперь Костров ему сказал:

— Заранее хочу тебя предупредить, Андрей Андреевич, — обузу возьмешь приличную. Нервишки потреплешь, а славу наживешь не скоро. Но…

— Не надо никаких «но», Николай Иванович, — ответил начальник участка. — Я все понимаю. Если вы не возражаете, завтра же буду ставить струг в лаву.

— Ставь. Батеев будет тебе благодарен. — Николай Иванович улыбнулся. — Да и я тоже…

Руденко теперь ходил злой, беспричинно ко всем придирался, с начальником участка разговаривал лишь при крайней необходимости, да и то сквозь зубы. Однажды, неделю спустя после того как бригада снова стала работать на комбайне, Кирилл сказал бригадиру:

— Ну вот, Федор Исаич, скоро опять загремим. Давай подтяни ребят, с заработками не поджимай, пускай почувствуют, что снова на своем старом коне.

— Мелко пашете вы со своим старым конем, Кирилл Александрович, — угрюмо ответил бригадир. — Сдается мне, что нет у вас такой штуки, как гордость и самолюбие. Добро бы только о вас лично речь шла, а то и бригаду в положение хлюпиков поставили. Только теперь и слышишь: «Что, Исаич, кишка тонка насчет новой техники?» Позору не оберешься.

— Брось чудить, Исаич, — внешне миролюбиво, хотя его и задели и тон, и слова бригадира, сказал Кирилл. — Позору мы хлебнули за эти два месяца, теперь смывать его надо. А гордость и самолюбие… — Кирилл засмеялся. — Такая штука у меня есть, Исаич. Потому, может быть, и бучу я поднял. Не хочу, чтобы и на меня, и на моих рабочих пальцем тыкали…

После того как «УСТ-55» убрали с участка, Кирилл больше всего боялся встречи с Павлом Селяниным. Злился за это на самого себя, злился на Павла, но побороть неприятного чувства не мог. И думал: «Может, попросить Кострова, чтобы перевел Павла на другой участок? А мотив? Какой выдвинуть мотив? Смешно ведь сказать: «Начальник участка инженер Каширов не сработался с рабочим очистного забоя Селяниным». Смешно. А другого — той внутренней неприязни, которую мы испытываем по отношению друг к другу — никто не поймет».

В конце концов он решил: если Павел начнет во что-то вмешиваться — поставлю его на место. Раз и навсегда.

…Нельзя было сказать, что рабочие бригады Руденко за то время, пока они возились с новой струговой установкой, обросли жирком — работать им приходилось немало, да и нервотрепка давала себя знать. Поиздергались они изрядно, результатов своей работы не видели никаких, и настроению их никто не позавидовал бы. Теперь же, когда все пошло по-прежнему, многое изменилось. Осадок от неудачи, конечно, остался, но, возможно, чувство неудовлетворенности, даже какой-то неосознанной своей вины за эту неудачу, вызывало и другое чувство — чувство яростного, заразительного азарта. Создавалось впечатление, будто люди, соскучившись по настоящей работе, вдруг испытали непреодолимую потребность наверстать упущенное, и теперь нет силы, которая остановила бы их и погасила порыв, долгое время чем-то или кем-то сдерживаемый.

Существует какая-то необъяснимая закономерность в том, что когда внезапно рождаются вот такие порывы, все обычно у людей ладится, все горит под руками, и часто та высота, которая казалась недосягаемой, вдруг берется с ходу, будто люди давным-давно готовились к ее штурму. И никто этому особенно не удивляется, потому что понимают: великое напряжение всех духовных и физических сил не может не принести больших успехов, так как все это тесно между собой связано.

Нежданно-негаданно для всех, в том числе и для Каширова, бригада Руденко установила рекорд по добыче угля на шахте «Веснянка». Рекорд этот был по своим показателям далек от союзного, но на «Веснянке» ни одна бригада за смену столько угля еще никогда не выдавала, и поэтому событие считалось немаловажным. Не было, правда, особого шума, однако и Костров, и Тарасов сами встречали последнюю смену бригады, всех рабочих сердечно поздравили, поблагодарили, сказали немало добрых слов. Поздравили и Кирилла, хотя, как ему показалось, сделали это скорее по обязанности, чем от души. Кирилл, конечно, затаил глухую обиду, и трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы день спустя на шахту снова не приехал Грибов.

В тот день по графику Костров проводил техплан, и Каширов не сомневался, что директор шахты не преминет еще и еще раз упрекнуть его за печальный исход работы «УСТ-55». Правда, козырей для того, чтобы по-настоящему подраться с Костровым, теперь у Кирилла было куда больше и внутренне к этой драке он готовился, но чувство тревоги его все же не покидало, и Кирилл, вполуха слушая начальника планового отдела, мысленно задавал себе вопрос: «А может, сделать вид, будто я в какой-то мере понял свою ошибку и в какой-то мере раскаиваюсь?»

Однако даже мысль о таком унижении приводила Кирилла в тихое бешенство. Все, что угодно, только не это, думал Кирилл. Этого они от меня не дождутся!

В кабинет заглянула секретарь Кострова и испуганно, приглушенным голосом проговорила:

— Грибов!

И сразу же за ее спиной послышалось:

— Что — Грибов? Чего ты людей пугаешь, вещунья?

Осторожно отстранив девушку, Зиновий Дмитриевич вошел в кабинет и, окинув взглядом всех собравшихся на техплан, засмеялся:

— «Могучая кучка» проводит вече? Ну что ж, мешать не буду, заехал по пути поздравить с успехом Твой участок отличился, Кирилл Александрович?

Грибов только в редких случаях называл подчиненных по службе на «ты», но если кого-нибудь так называл, то этим самым выказывал и доверие, и свои симпатии. Да и по тону, с каким он обратился к Кириллу, чувствовалось, что начальник комбината по-доброму к нему относится, по достоинству оценив, видимо, заслугу участка.

Каширов встал, скромно ответил:

— Не так уж мы и отличились, Зиновий Дмитриевич. Передовые бригады, если взять по комбинату, от нас не отстают. Хотя мы и надеемся, что это наша первая ласточка.

— Будем надеяться на это и мы, — сказал Грибов. — А пока что прошу передать Федору Исаевичу искренние пожелания так держать. Да и тебе большое спасибо, Кирилл Александрович. Порадовал.

Посидев с четверть часа, выслушав и записав кое-какие просьбы и предложения руководителей шахты, Грибов уехал. Кажется, ничего особенного за эти четверть часа и не произошло, ничего особенного Грибов никому, в том числе и Каширову, не сказал, но на душе у Кирилла сразу стало легче, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы как-то скрыть свое ликование. Похвала Грибова окрылила его, приподняла в своих собственных глазах.

И еще несколько дней подряд Кирилл не расставался с этим чувством, по возможности скрывая его от других и радуясь, что оно есть в нем самом, как вдруг на его голову обрушилась новая беда, на первый взгляд, непоправимая: в многотиражке, а на другой день перепечатанная оттуда городской газетой появилась статья, озаглавленная автором совсем недвусмысленно — «Товарищ Каширов пробил отбой».

Речь шла все о том же — о новой струговой установке «УСТ-55», которую как знак уважения к грамотному, знающему свое дело инженеру Кириллу Каширову передали на его участок, надеясь, что именно он, с его энтузиазмом и настойчивостью, доведет дело до конца и новая, весьма перспективная машина — важная веха в техническом прогрессе угольной промышленности — найдет свое место в производстве и своих поклонников.

Дальше в статье говорилось:

«К сожалению, инженер Каширов оказался не тем человеком, на которого можно было рассчитывать: руководство «Веснянки» допустило явную ошибку, за что пришлось расплачиваться весьма дорогой ценой — авторитетом всего коллектива. Мы не станем утверждать, будто все в новой струговой установке было совершенно и никаких трудностей в ее эксплуатации не было. Однако позволительно спросить у инженера Каширова: как он понимает саму идею технического прогресса? Как преходящее явление, как увеселительную прогулку в будущее по прямой, уже кем-то проложенной тропке? Без трудностей, без борьбы, без мобилизации всех духовных и физических сил?..»

И так далее и тому подобное. Инженер Каширов смотрит только под ноги, думает лишь о сегодняшнем дне, святая святых для него лишь личный авторитет: сегодня он выполняет план, может быть, даже ставит рекорд («Благодаря чему? Не подумал ли начальник участка Каширов о том, что рекорд рабочих очистного забоя бригады Руденко мог оказаться случайным явлением? Люди, потерявшие душевное равновесие в результате многих неудач и стремящиеся вновь обрести это равновесие, сделали необычный рывок и, сами того не ожидая, добились небывалых успехов. Временных успехов, товарищ Каширов. Через неделю-полторы бригада Руденко выдала на-гора́ значительно меньше угля, чем в день рекорда — это ни о чем вам не говорит, товарищ Каширов?..»), его хвалят, и он — на гребне. А завтра?..

Статья была острой, злой, но если бы Кирилл нашел в себе силы трезво и спокойно посмотреть на вещи, он должен был бы сказать самому себе, что ничего несправедливого в ней нет. Правда, автор статьи рискованно обобщал — и рекорд случайный, и авторитет всего коллектива подорван, и руководство шахты допустило грубую ошибку, однако по сути своей главное било без промаха: участок Каширова и сам начальник оказались не на высоте.

Нетрудно было представить, какое действие оказала статья на Кирилла. Он буквально метался, не находя слов для выражения и своего презрения к автору этого «гнусного пасквиля», и своего возмущения бесцеремонным, по его мнению, тоном и развязности, с которой автор обращался к самому Кириллу. Долгое время он бился над тем, чтобы разгадать, кто мог скрываться за двумя буквами, поставленными под статьей: К. Д. Потом его вдруг осенило: да ведь это наверняка Клашка Долотова! Та самая Клашка, над литературными опытами которой Кирилл всегда откровенно подсмеивался. Та самая Клашка, которую теперь часто, как передавали Кириллу, видели с Павлом Селяниным!

Вначале, когда он узнал об их встречах, ему стало смешно: ну и отхватил Селянин кусочек! Кто когда-нибудь всерьез принимал Клашку за девушку, в которой можно найти хоть какую-то изюминку? Клашка и есть Клашка, почти невидимое и, наверное, неосязаемое существо — так, по крайней мере, привыкли считать все, кто хорошо ее знал. Особенно в те годы, когда она была девчонкой. И вот Пашка-неудачник нашел, наконец, свое счастье. «Счастье в коробочке! — смеялся Кирилл. — На безрыбье, как говорят, и рак — рыба…»

Потом, поразмыслив, Кирилл уже по-другому отнесся к новости. Себе-то он мог признаться, что нет-нет да и засосет у него под ложечкой, когда он случайно увидит вместе Иву и Павла. Никакого повода Ива для ревности Кириллу не давала, но разве он не знал о прежних их отношениях? Так уж человек устроен, думал Кирилл: все, кажется, давным-давно позабыто, все, что когда-то было, быльем поросло, но чувство, которое отрочество называет дружбой, — сильное чувство, и не так уж много и надо, чтобы оно вернулось. А что может помешать Иве однажды хлопнуть дверью и уйти к Павлу? Ведь она-то знает: Павел всегда примет ее с распростертыми объятиями! Да и сам Кирилл об этом знает — внутренним чутьем чует, что любовь Селянина к Иве не прошла…

И вот теперь все, кажется, стало на свое место. Не такой Пашка-неудачник человек, чтобы играть честью девушки, — в этом ему надо отдать должное, хотя, по мнению Кирилла, «рыцарство» в наши дни не очень и котируется. Однако как бы там ни было, а Кирилл должен был признаться, что на душе у него стало намного спокойнее. И не будь у него с Павлом таких натянутых отношений, он, пожалуй, даже поздравил бы его, если у него с Долотовой дело дойдет до женитьбы…

Сейчас, догадавшись, что К. Д. — это и есть Клашка Долотова, Кирилл зло подумал: «Сволочи! Оба сволочи! И он, и она! Хотят раздавить, хотят насладиться моим позором. Неудачники всегда завистливы, всегда озлоблены. На все и на всех — на весь мир! До поры до времени прикидываются ягнятами, а в нужный момент клацают зубами, как волки! Любому готовы глотку перегрызть в два счета, лишь бы хоть мельком увидеть, как человеку больно!..»

Он позвал Иву, бросил ей газеты:

— Читала?

Ива села на диван, положила на колени руки и ответила так, будто в чем-то была перед Кириллом виновата:

— Да, Кирилл… Тебя это очень огорчает?

— Нет, меня это очень радует! — он поморщился, точно от боли, и добавил: — А тебе, наверное, безразлично, что какие-то сволочи обливают твоего мужа помоями? А? Чего ты молчишь? Ты знаешь, кто настрочил эту пакость?

— Откуда ж мне знать, — тихо сказала Ива. — Какой-то К. Д…

— Какой-то К. Д.! Да это же Клашка Долотова! А напевал ей пластинку наш лучший друг детства Пашка Селянин. Тот самый Пашка Селянин, без которого ты и шагу ступить не можешь. «Кирюша, давай пригласим Юлию и Павла на пикник… Кирюша, давай поздравим Юлию и Павла с праздником…» Доприглашались! Допоздравлялись! Доигрались с волком в овечьей шкуре!

Кирилл забегал по комнате, отшвыривая ногами все, что попадалось на пути. Ива испуганно наблюдала за ним, не зная, как погасить вспышку его ярости, молчала, и это тоже бесило Кирилла, который усматривал в ее молчании если и не злорадство, то, по крайней мере, безразличие. Ему хотелось, чтобы она разделила его негодование, чтобы она хотя бы одним словом выразила свое возмущение вероломством Павла, — ему, наверное, сразу стало бы легче, и он, пожалуй, мог бы даже немного успокоиться и не терзаться так, как терзался.

Чувствуя, что ее молчание выводит Кирилла из себя, Ива осторожно спросила:

— А почему ты связываешь автора статьи Клашу Долотову с именем Павла? При чем тут Павел? Разве он…

Кирилл не дал ей договорить. С непонятной для нее едкостью он крикнул:

— А ты не знаешь? Они ведь давно уже снюхались — эта бестелесная девка и наш неудачник! Снюхались, как снюхиваются две собаки, чутьем угадав друг в друге что-то родственное.

— Не надо так, Кирилл, — попросила Ива. — Какие бы они ни были, тебе-то зачем терять человеческое достоинство? Будь выше этого, Кирилл, умоляю тебя… И не надо так расстраиваться. Ну, статья, ну, критика — разве от этого умирают? — Она встала с дивана, подошла к нему, обняла: — Ты ведь сильный, Кирилл, тебе по плечу вынести и не такое…

Кирилл резко отстранил ее от себя и также резко бросил:

— А ради кого и ради чего я должен все это выносить? Ради красивых глаз двух проходимцев? Я уверен, что Селянин пригрел эту чертову куклу только для того, чтобы с ее помощью как следует меня нокаутировать. Все шито белыми нитками.

Он снова взял в руки газету, пробежал глазами заголовок статьи: «Товарищ Каширов пробил отбой». И вдруг представил себе такую картину: как раз сейчас, в эту самую минуту, в каждом шахтерском доме, в каждой шахтерской семье люди, удобно устроившись на диванах, в креслах, на маленьких скамеечках у торшеров, живо обмениваются мнениями, смакуя все самое, на их взгляд, интересное, самое острое. Каширов, Каширов, Каширов… Речь идет только о нем. Дали Каширову прикурить, врезали ему под самый дых… Будет теперь Каширов помнить товарища «К. Д.», не скоро его забудет. «Это не тот Каширов, который что-то там на Кострова и Тарасова кляпал?» — «Он самый… Исаича нашего тоже оконфузил — сколько времени Исаич ходил как в воду опущенный…» — «Теперь сам Каширов так походит… Не копай, говорят, яму другому, сам в нее попадешь». — «Это точно…»

Кирилл закрыл глаза и долго сидел молча, внезапно почувствовав, что взрыв той ярости, которую он никак не мог потушить, обессилил его, опустошил, и у него даже не оставалось и крупицы воли, чтобы или принять какое-то решение, или сказать самому себе, что теперь ничего сделать нельзя, и пусть все останется так, как есть: в конце концов Ива права — от этого не умирают…

Вяло, почти безразличным тоном, он спросил у Ивы:

— Что ж, по-твоему, теперь надо делать?

Ива не сразу ответила на его вопрос — кажется, она и не слышала, о чем Кирилл ее спрашивал. В первую минуту, когда он сказал ей о сближении Клаши Долотовой и Павла, она сумела скрыть от него свое волнение. Скрыть от него, но не от себя. А сама в это время старалась подавить в себе чувство, возникшее совершенно неожиданно и саму ее удивившее. Ей вдруг показалось, будто она вот только сейчас потеряла что-то такое, без чего долгое время жила относительно спокойно только потому, что оно всегда было и рядом с ней, и в ней самой. Что это было, Ива толком не знала и старалась не задаваться целью во всем досконально разобраться. С тех пор, как Кирилл заметно к ней охладел, и она женским чутьем угадала, что многие нити, связывающие их, оборвались и теперь их не связать, Ива часто думала: «К чему мы с ним идем? Ради чего живем под одной крышей? И долго ли все это будет продолжаться?»

Кирилл занимал в ее жизни очень большое место. Может быть, теперь Ива и не испытывала к нему такой любви, как прежде, но все же ей трудно было представить жизнь без него. Видя в нем много такого, чего она не могла принять, — и его эгоизм, и властность, и грубость, Ива тем не менее считала, что ему, как человеку сильного характера, многое дозволено, что он человек все-таки особенный и в нем есть то, чего не всегда найдешь в других: воля, умение подчинять себе обстоятельства, трезвый ум и трезвый расчет. Короче говоря, Кирилл — настоящий мужчина. Ива и полюбила его за эти качества, и хотя теперь они перерастали в нем в деспотизм, она убеждала себя в том, что никто другой, кроме нее, не сможет остановить Кирилла, удержать его и оградить от многих бед, которые таких людей подстерегают.

Но все это — и желание оставаться только с Кириллом, и не исчезнувшая со временем привязанность к нему, и не совсем угасшая любовь — относилось лишь к ней, к Иве, Кирилл же продолжал удаляться от нее все дальше и дальше, и Ива не могла не думать, что рано или поздно он удалится совсем. Что же тогда ожидает ее? И не обкрадывает ли она себя, довольствуясь только своими чувствами и почти ничего не получая в ответ на них.

Гоня от себя непрошеные мысли о Павле, Ива тем не менее часто теперь думала именно о нем. И начинала сравнивать Павла с Кириллом. Знала, что сравнивать всегда опасно, что это недобрый признак, но делала это помимо своей воли. Нет, Павел совсем не такой, Павел живет душой, а не трезвым расчетом, Павел и жизнь-то любит не так, как Кирилл — любит за то, что она у него есть. Ну, сегодня плохо, но ведь завтра может быть лучше — чего ж метаться, чего озлобляться на всех и вся!

Кирилл — мужчина. Настоящий мужчина. А Павел — нет? Когда-то казалось, будто Павел действительно всего-навсего Пашка-неудачник и больше никто. Теперь-то Ива видит: Павел ни в чем не уступает Кириллу. Работает, учится, когда надо — дерется. Но не так дерется, как Кирилл — у Павла все благороднее, все, если можно так сказать, чище. Однако самое главное — и Ива никогда этого не забывает — Павел любил ее и, наверное, любит до сих пор. Чего ж тут фальшивить перед самой собой: отрадное, сладостное это чувство, когда знаешь, что тебя любят. Любят, несмотря на то, что ты когда-то отвергла и любовь, и нежность, и привязанность.

Теперь, думала Ива, все это кончилось. Не станет же Павел делить свои чувства между ней и Клашей! Он отдаст Клаше все до капельки, уж кого-кого, а Павла Ива знает отлично. Да и почему он должен что-то для нее оставлять? Разве она сама, когда полюбила Кирилла, оставила что-нибудь для Павла?

— Ты почему молчишь? — спросил Кирилл. — Я спрашиваю у тебя: что, по-твоему, теперь надо делать?

Ива мельком взглянула на него, увидела полузакрытые от усталости глаза, безвольно брошенные на колени руки, осунувшееся лицо с намечающимися отеками под глазами и вдруг почувствовала к нему острую жалость. Ничего-то от тореадора не осталось! Даже черные усики словно увяли и поблекли и не было в них ничего «испанского», боевого. «Нелегко ему, — вздохнула про себя Ива. — Ой, как нелегко. А Павел… Ведь были же когда-то друзьями, пусть давно, пусть многое с тех пор изменилось, но разве может так быть, чтобы в душе ничего не осталось. Или он сделал все это в угоду Клавдии? «Товарищ Каширов пробил отбой». А почему товарищ Каширов должен идти у кого-то на поводу? Он что — хуже других?.. Нет, нечестно так поступать с людьми. И то, что Кириллу больно, нетрудно понять».

Ива мягко сказала:

— Ты сам когда-то говорил, Кирюша: «Человеку, не умеющему за себя постоять, — грош цена». И правильно говорил. А кто же еще лучше умеет за себя постоять, как не ты? Я всегда была уверена: именно ты обладаешь той силой, которой должен обладать настоящий мужчина.

— Значит, я должен драться?

— А почему нет? — горячо воскликнула Ива. — Отстаивать свою правоту — разве в этом есть что-нибудь плохое? Жаль только, что я не могу тебе помочь. Могла бы — пошла бы с тобой, хоть в огонь.

Ива говорила искренне — Кирилл это хорошо чувствовал. Вот человек, думал он, который никогда в беде не оставит. Настоящий друг. А он, Кирилл, часто не хочет этого видеть. Почему? Разве он не знает ей цены? И разве он не знает цены тем, с кем его иногда сводит какой-нибудь нелепый случай? Кроме горечи, кроме какого-то страшно неприятного осадка от случайных встреч у него ничего не остается, и он даже себе не может объяснить, что его потом толкает на новые встречи. Остывшее чувство к Иве? Желание найти какие-то острые ощущения? Но ведь это только иллюзии!

— Иди ко мне, Ива, — позвал Кирилл. — Иди посидим вместе.

Ива послушно подошла к нему, села рядом и, когда он обнял ее, сразу притихла, словно ожидая от него чего-то необыкновенного, чего-то такого, что ей всегда было нужно, но чего Кирилл давно ей не давал, то ли забывая о ней, то ли не испытывая к ней никаких чувств.

— Спасибо тебе, Ива, — растроганно сказал Кирилл.

— За что, Кирюша? — спросила она.

— За все. Я не думал, не ожидал, что ты поддержишь. Спасибо. Знаешь, мне стало намного легче…

— Дурачок. А кто же еще тебя поддержит? Мы ведь с тобой самые близкие люди.

Он взял ее руку, приложил к губам. И почувствовал необыкновенную нежность — редкую в последнее время гостью и потому показавшуюся ему совсем неожиданной и, как никогда, желаемой. Все, что мгновение назад тяготило его и угнетало, отступило на задний план, ни о чем и ни о ком, кроме Ивы и своей нежности к ней, Кирилл не хотел думать, хотя в каком-то дальнем уголке сознания и копошилась мысль, что нахлынувшее на него чувство долго не продержится, так как это скорее всего и не нежность, а порыв страсти, неведомо откуда налетевший. Однако он тут же сумел заглушить эту копошащуюся и надоедливую мысль: к черту все, что мешает ему полностью отдаться своему чувству! К черту все заботы, все тяготы, для этого еще будет время!

— Ты еще не совсем меня разлюбила, Ива? Скажи, почему у нас все так получается? Плохо ведь получается… Чего нам не хватает? Я же люблю только тебя, слышишь, Ива?

Она тоже знала: все это ненадолго, все это Кирилл скоро забудет. Такой уж он есть, ее Кирилл: захлестнет его волна — и весь он огонь, весь нетерпение, все, что ему мешает, — отметет, и сам начинает верить, будто его любовь к ней осталась нетронутой. А потом… Но Ива сейчас тоже не хотела думать о «потом». Пусть короткое, а все же счастье. Да и кто знает: вдруг свершится чудо, вдруг Кирилл переменится, и все у них пойдет так, как этого хочет Ива! Многого ведь она не хочет: пусть Кирилл хотя немножко будет ее любить, пусть он и в ней видит человека. А уж она в долгу не останется…

— Ты еще не совсем меня разлюбила?

Ива засмеялась:

— Этого ты от меня не дождешься…

4

Ему надо было переломить себя — отбросить угнетающее его чувство, заставить себя держаться на людях так, будто или ничего не случилось, или будто он совершенно не придает значения таким мелочам, как статейка в газетах. Он, конечно, понимал: сделать это нелегко, фальшивая бравада тут не поможет — никто в нее не поверит. Значит, бравировать не надо. Надо что-то другое… А что? Наверное, самое главное — убедить себя, что ты ни в чем не виноват и пострадал лишь из-за своих принципов, которыми не хочешь поступаться. Но разве он в этом не убежден? Тарасов кричит: «В нас мало осталось священного огня!.. Почему мы не можем представить себе, что наша жизнь — это полигон, где испытываются и машины, и человеческие характеры?..» И так далее… А почему ему об этом не кричать? Он отвечает за все «вообще», отвечает, так сказать, идейно. С него не станут снимать голову, если какой-то участок не выполняет план. А с Кирилла станут. С Кирилла спросят. И могут сказать: «Не справляетесь, товарищ Каширов. И посему нам необходимо сделать соответствующие выводы…»

Нет, Кирилл в своих принципах убежден. Все правильно. Плохо только одно: рекорд Руденко и вправду выглядит случайным, тут Клашка Долотова права. Если бы бригада продолжала держаться на том же уровне — все было бы по-другому.

«Вот этим я в первую очередь и займусь! — решительно подумал Кирилл. — Все брошу туда, всех поставлю на ноги, но докажу, что никаких случайностей не было! И убью сразу двух зайцев: утру нос этой щелкоперке и заодно отпою идею «наша жизнь — полигон».

В нарядной, как всегда, было шумно, но когда там появился Кирилл и, кивнув головой сразу всем, сел за стол, шум мгновенно прекратился — будто в классе, куда неожиданно вошел учитель. «Совсем необычная тишина, — подумал Кирилл. — Сочувствуют? Или злорадствуют? Вряд ли… Хотя…»

Он не успел додумать свою мысль — стремительно, явно взволнованный, вошел главный инженер Стрельников. И прямо — к Кириллу. Склонился, приглушенным шепотом спросил:

— Читал?

И отвернул полу пиджака, показывая на внутренний карман, где лежали свернутые газеты.

— «Товарищ Каширов пробил отбой»? — Кирилл сказал это громко и взглянул на шахтеров. — Ты спрашиваешь об этом, Федор Семенович? Читал еще вчера. Неплохо написано, а?

— Остро, — осторожно сказал Стрельников. — Хотя и не все правильно…

Кирилл засмеялся:

— Слышал, Федор Семенович, такую восточную поговорку: «Собаки лают, а караван идет»? Лично я люблю народную мудрость.

Он снова посмотрел на собравшихся в нарядной. Посмотрел не мельком, а внимательно вглядываясь в лица людей, в каждое лицо, словно хотел прочитать, что на нем написано. И лишь на мгновение его взгляд остановился на Павле. Павел сидел у окна — один, рядом никого с ним не было. Сидел, потупившись, рассеянно глядя через открытое окно во двор, и Кириллу показалось, что он чувствует себя виноватым. Виноватым и перед ним, Кириллом, и перед всеми. Что-то было жалкое во всей его позе, и Кирилл, про себя усмехнувшись, подумал: «Небось, не только я один разгадал, кто такой «К. Д.» И, наверное, дали Селянину по мозгам — не выноси сор из избы, не пачкай славу людей!»

Совсем неожиданно Виктор Лесняк сказал:

— А здорово это вы, Кирилл Александрович, заметили: «Собаки лают, а караван идет»! Караван — это ведь мы?

— А кто же еще! — Кирилл взглянул на Лесняка и повторил: — А кто же еще?

— А собаки?

Лесняка считали остроумным парнем, и обычно его реплики вызывали у людей добродушный смех. Он умел кого надо поддеть, но делал это как-то незлобиво, и на него редко кто обижался. Сейчас можно было ожидать, что слова Лесняка вызовут оживление — так, по крайней мере, Кириллу казалось, и вначале он был Лесняку в душе благодарен: слишком непривычная тишина, в которой чувствовалось напряжение, угнетала Кирилла, невольно его настораживала и пугала. Надо было угадать: что кроется за этим сосредоточенным и даже угрюмым молчанием людей — неприязнь к сидевшему в стороне Селянину, как одному из виновников всего, что произошло, или нечто другое. Угадать этого Кирилл пока не мог и надеялся только на случай: вот сейчас шахтеры весело, шумно отреагируют на слова Лесняка, настороженность исчезнет, и все станет на свое место…

Никто, однако, не засмеялся, а Лесняк, не унимаясь, снова спросил:

— Собак-то, выходит, надо пинком под зад, чтоб не мешали каравану идти? Так получается по восточной поговорке, Кирилл Александрович? Бить их надо?

— Зачем же бить, — засмеялся Кирилл. — Караван-то продолжает идти! Лично тебя, Лесняк, разве кто-нибудь остановит?

— Остановить-то не остановит, — вместо Лесняка ответил машинист комбайна Шикулин, — а штаны, если собака злая, подлатать подлатает. Будь здоров, как подлатает! Правильно я говорю, Виктор?

Слева от Кирилла за столом сидел бригадир. Руки — огромные, сильные, всегда как-то по-особенному живые, будто они ни секунды не отдыхают — Федор Исаевич положил на стол и сейчас смотрел только на них, как бы удивляясь тому, что все-таки заставил их в эту минуту успокоиться и точно только в них можно было найти ответ на мучивший Федора Исаевича вопрос: что же здесь, в конце концов, происходит? О каком караване, о каких собаках идет речь? И к лицу ли начальнику участка, инженеру, коммунисту говорить так о людях, которые честно высказали свое мнение?

Федор Исаевич встал и, чуть повернувшись в сторону Кирилла, напрямик спросил:

— А на вопрос-то Лесняка, Кирилл Александрович, вы все же не ответили. Караван, который идет, — это мы. А кто же собаки? Если я правильно понимаю, вы имеете в виду людей, критикующих вас в газете?

Кирилл нервно передернул плечами, с минуту помолчал, снисходительно, будто на несмышленого ученика, взглянул на бригадира, потом сказал:

— Очень вы уж примитивно понимаете поговорки, Федор Исаевич. Так нельзя. Или вы задались целью поймать меня на слове? В таком случае разрешите спросить: зачем вам это нужно? Разве мы не вместе с вами отвечаем за порученное нам дело? И разве вы не понимаете, что кто-то, спрятавшись за инициалами «К. Д.», бросил тень не только на меня, но и на весь большой коллектив? В том числе и на вас, Федор Исаевич… Или вам это безразлично?

— Мне ничего не безразлично, Кирилл Александрович, но дело-то не в этом. Дело в Том, что о нас правильно сказали: струсили мы. Чуть-чуть стало трудно — и пробили отбой. И про рекорд правильно сказали — случайный он. Караван-то наш, Кирилл Александрович, застопорился. Чего ж на людей обижаться, которые правду говорят? Нечестно это, Кирилл Александрович, прямо говорю — нечестно!

Стрельников что-то написал на бумажке, протянул ее Кириллу.

«Кончай митинг, К. А. Не в твою ведь пользу, — прочитал Кирилл. — Ты все больше и больше зарываешься».

А Кирилл и сам уже чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он и вправду зарывается все больше и больше. Дернул же его черт брякнуть о караване и собаках! Думал, поймут так, как ему хотелось. Думал, обрушатся на «К. Д.», разнесут в пух и прах, поддержат своего начальника участка. И он этим воспользуется. И сыграет на чувстве обиды. Кто-то, мол, хотел посадить нас в лужу — давайте докажем, какие мы есть в действительности!

Все получилось не так, как думалось. Почему? Почему лишь один Шикулин ясно высказал свою позицию? Даже Лесняк, которого Кирилл никогда не считал настоящим шахтером, съюлил и фактически, подлил масла в огонь! А остальные молчат. «Рабочий класс! — усмехнулся про себя Кирилл. — Спаянные крепкой дружбой люди… Где же эта спаянность? Или они не считают меня своим? Я для них просто начальник и больше никто? Смешно ведь поверить, будто эта паршивая статья «К. Д.» могла задеть их, вызвать какие-то другие чувства, кроме озлобления… А вдруг задела? Вдруг они действительно решили, что начальник участка допустил ошибку, пробив отбой! Но ведь там, в лаве, когда все видели, что ничего с новой машиной не получается, кое-кто меня все-таки поддержал! Что же изменилось? Может быть, я чего-то не понимаю? Не понимаю чего-то главного?..»

Он не заметил, как встал и подошел к столу Павел Селянин. А когда увидел его рядом с собой, неожиданно для самого себя подумал: «Вот кто мог бы по-настоящему в трудную минуту меня поддержать, если бы у нас с ним все было по-хорошему. И зря я все время отталкивал его от себя… А теперь вот чувствую себя так, словно вокруг меня пустота…»

Он посмотрел Павлу в лицо — посмотрел ищущими сочувствия глазами, и губы его тронула едва заметная улыбка. Правда, уже через секунду-другую Кирилл отвернулся от Павла и, хотя был уверен, что никто ничего не заметил, ему стало не по себе. Он и сам не мог не удивиться, откуда вдруг пришло к нему это странное желание найти в Павле поддержку — в Павле, которого он всегда презирал за то, что тот не умеет жить, не умеет в нужную минуту растолкать локтями тех, кто чему-то мешает. И вот теперь этот самый Пашка мог, оказывается, чем-то помочь самому Кириллу. «Значит, — спросил у себя Кирилл, — есть в нем какая-то сила? Или все это я выдумал? Пашка — и сила! Не смешно ли?..»

— Вы хотите что-нибудь сказать, Селянин? — не глядя на Павла, спросил Кирилл. — У нас остается мало времени…

— Я коротко, Кирилл Александрович, — сказал Павел. — Дело в том, что статья «Товарищ Каширов пробил отбой» написана при моем участии.

— Никто в этом не сомневался, — едко усмехнулся Кирилл.

— Но сказать я хочу не о статье и собаках, которые лают на караван, — продолжал Павел, будто не слыша реплики Кирилла. — Я хочу сказать о том, что рабочие нашей бригады начинают терять веру в свои силы. А ведь это страшно! Но еще страшнее то, что мы начинаем терять доверие друг к другу. Неудачи с «УСТ-55» будто разбросали нас по разным углам, и вот мы теперь выглядываем из этих углов, смотрим друг на друга и думаем: как же жить дальше? Те, кто был за Устю, говорят о Шикулине и его единомышленниках: «Жмоты! Из-за того, что стали меньше получать, подняли бучу. Из-за них-то Устю от нас и забрали». А Шикулин говорит о нас: «Подхалимы! Хотели выслужиться перед Костровым и Тарасовым!»

— Так оно и есть! — с места крикнул Шикулин. — А ты, Селянин, подхалим вдвойне! Обгадил своей статейкой бригаду, да еще и хвалишься: я, дескать, тоже принимал участие в этой подлости. Чем хвалишься-то?

— Об этом я и говорю, — спокойно сказал Павел.

— О чем? — спросил Кирилл.

— О том, что мы перестали верить друг другу. А знаете, что говорят о нас, о шахтерах, люди? Знаете, конечно. Шахтеры — это вот! — Павел сжал пальцы в кулак и поднял его кверху. — Может, нам стоит обо всем этом подумать!

— Думай! — засмеялся Шикулин. — Только головой…

— А ты не хами, Шикулин! — бросил Лесняк. — Тут тебе не балаган, понял? Разошелся!

Кирилл спросил:

— Вы еще о чем-нибудь хотите сказать, Селянин?

Павел пожал плечами:

— Пожалуй, нет. Все это действительно стало похоже на балаган… И можно только удивляться, что начальник участка ничего этого не видит…

— Я вижу другое! — не выдержал Каширов. — Вижу, некоторые шахтеры забыли о такой вещи, как честь и слава коллектива. — Он с нескрываемым презрением посмотрел на Павла, хотел, кажется, добавить что-то едкое и злое, но сдержал себя и обратился к бригадиру: — В последние дни, Федор Исаевич, бригада работает из рук вон плохо. Думаю, что объяснять это какими-то психологическими факторами просто неумно. И пора с этим кончать. Тот, кто хочет заниматься психологией, пускай занимается ею в другом месте. А мы должны работать. И чем скорее мы выправим положение, тем будет лучше. Есть у вас ко мне какие-нибудь вопросы? Если нет, можете уводить бригаду…

5

Павел не мог — да и не хотел! — привыкнуть к тем удивительным ощущениям, которые он всегда испытывал при спуске в шахту. Стремительное падение клети, едва слышимое журчание воды, влажные, словно взмокшие от пота черные стены ствола, тускло мерцающие лампочки и не то предутренний, не то предвечерний сумрак в самой клети — все это иногда казалось ему не совсем реальным, будто каждый раз повторяющийся один и тот же сон. Он присматривался к своим товарищам — испытывают ли они то же самое? Или это только ему представляется необычным то, чего никто не замечает и к чему все давным-давно привыкли?

Павел не раз замечал: и при спуске в шахту, и при подъеме из нее шахтеры, находясь в клети, обычно молчат. Молчание это не бывает ни угрюмым, ни тревожным — люди просто как бы уходят в себя, словно желая остаться наедине со своими мыслями. Даже Виктор Лесняк, которому трудно было помолчать и минуту, даже он, прислонясь спиной к холодной металлической стенке клети, не произносил ни слова, завороженно, как казалось Павлу, глядя на убегающие вниз или вверх стены ствола.

Вначале Павел думал, что это молчание каким-то образом все же связано с подсознательной, глубоко скрытой даже от себя тревогой. А вдруг оборвется трос, а вдруг откажет машина, вдруг вовремя не сработают автоматические тормоза — долго ли до катастрофы, если ты падаешь почти с семисотметровой высоты? И можешь ли ты совсем об этом не думать?

Попривыкнув к шахте, ко всему приглядевшись, Павел, однако, понял: шахтеры не только не испытывают никакой тревоги, они именно не думают о ней, как не думает человек, едущий в трамвае или в троллейбусе. Видимо, тут было что-то совсем другое. Скорее всего, каждый раз спускаясь под землю и поднимаясь наверх, горняки вновь и вновь чувствовали и радость встречи с шахтой, и грусть прощания с ней. По характеру сдержанные, даже немного замкнутые, они, конечно, не показывали своих чувств, и если бы кто-нибудь о таких чувствах сказал, его, наверное, никто не понял бы: сентименты шахтерской душе всегда были чужды. Однако Павел мало сомневался в том, что даже самый непутевый горняк никогда не остается равнодушным при виде давно знакомых штреков, уклонов, лав, к милому его сердцу грохоту комбайна или струга, к пробивающему густую темь лучу «головки», к неумолчному гулу и внезапно наступающей тишине. Все это было похоже на чувство тайной влюбленности, каждым человеком скрываемой от других, а иногда и от самого себя…

Однажды, летя на самолете со знакомым летчиком, Павел попросил разрешения посидеть в пилотской кабине: хотелось посмотреть на работу экипажа и, главным образом, взглянуть на работу локатора, об устройстве которого он имел весьма смутное представление и который казался ему каким-то чудом, непонятным, как всякое чудо, и сверхъестественным.

Локатора он не увидел: прибор, оказывается, находился в тесной штурманской кабине где-то внизу, «в преисподней», как сказал второй пилот, на время уступивший Павлу место рядом с командиром корабля. Но то, что Павел увидел и услышал, поразило его и надолго осталось в памяти. Они летели почти на десятикилометровой высоте, дымка скрывала землю, будто задернутую вуалью, а все впереди и вокруг было похоже на тихое штилевое море, в котором там и сям виднелись уплывающие белые паруса кораблей и яхт. Воображение рисовало необитаемые, затерянные в огромном мире острова, плывущие по волнам Вселенной: одни из них неожиданно исчезали, растворясь в невидимой пене и брызгах, другие внезапно возникали, и тогда казалось, что это рождаются новые миры. Так же вот когда-то родилась и Земля, и так же, наверное, когда-то исчезнет, а потом снова появится, похожая на необитаемый остров…

Павел улыбнулся своим мыслям. С каких это пор он стал мечтателем и фантазером? И какие чувства навеяли на него увиденные в воображении миры-острова? Грусть по своей матушке-Земле? Тревога о ее далеком будущем? Или радость за то, что она есть? Настоящая Земля, не какой-то там фантастический остров, на глазах превращающийся в облако и на глазах исчезающий: все там прочно, все там крепко, даже сейчас хочется ступить на нее ногами и почувствовать, что ты — дома.

Случайно взглянув на командира корабля, уже пожилого, седеющего летчика с умным, волевым лицом, Павел увидел, что и он с какой-то необыкновенной задумчивостью и даже, как показалось Павлу, с торжественностью вглядывается в дымку, словно силится разглядеть сквозь нее свою землю, оставленную им помимо желания. Скучает, небось, по ней. Пусть там не все еще ладно: и тревоги заботят, и заботы тревожат, но она — его земля, без нее ему трудно прожить даже несколько часов…

Не удержавшись, Павел спросил:

— А там ведь лучше? — глазами показал вниз, улыбнулся. — Там все роднее?

Летчик отрицательно покачал головой:

— Нет. Моя земля — это небо. Я без него не могу. Без него — пусто. Скоро, наверное, спишут меня. Не помру, конечно, но и жить не буду. Так…

Он с непонятной для Павла грустью махнул рукой и умолк. И потом за весь полет не проронил ни слова. Все смотрел и смотрел на свое небо, заранее тоскуя по нем, заранее прощаясь с ним. И лишь на земле, когда Павел протянул ему руку, сказал, устало проведя по глазам:

— У каждого — свое. Такие уж мы, наверное, люди: если к чему-то прикипаем сердцем, то навечно.

Не раз и не два вспоминая слова старого летчика, Павел часто думал: «Все, пожалуй, правильно. Такие уж мы люди: если к чему-то прикипаем сердцем, то навечно…» И еще он часто думал: «А ведь и я, доведись мне уйти с шахты, не умру, конечно, но и жить буду не так, как надо. Шахта — это мое небо. И без него будет пусто…»

Вот так он открывал для себя и свой собственный душевный мир, и душевный мир своих товарищей. Поднимаясь в небо и опускаясь на землю, летчики обычно молчат — Павел это заметил. Почему молчат? Радостно встречают его и с грустью прощаются с ним? И не потому ли молчаливы шахтеры, когда они спускаются в шахту или поднимаются оттуда? Не те ли самые чувства испытывают они, что испытывают и летчики?

* * *

Клеть замедлила ход, остановилась, и тогда Лесняк сказал:

— Сезам, откройся.

Они вышли из клети, миновали руддвор и молча побрели по коренному штреку к вагонеткам. Не было ни обычных шуток, ни смеха, брели как-то удрученно, точно каждый из них нес в душе тяжесть, от которой не так просто избавиться.

Молчал даже Лесняк. Человек по натуре общительный и добрый, он всегда старался разогнать тучи, время от времени сгущающиеся над бригадой. Иногда сам о себе придумает веселую байку и высмеивает самого себя, лишь бы другие посмеялись, у кого муторно на душе. И сейчас он чувствовал себя хуже других, его тяготила эта необычная атмосфера удрученности, и ему всеми силами хотелось ее развеять.

Наконец он спросил у Шикулина:

— Саня, а ты знаешь, что есть такое «сезам»?

— Отстань, — отмахнулся Шикулин. — Не до тебя.

Шикулин, глядя на Павла Селянина, переживает. Зря он все-таки его обидел. Что бы там о Селянине ни думать, а он человек по-настоящему прямой и честный, и тут уж ничего не скажешь. Лично он, Шикулин, вряд ли пошел бы против начальника участка — выше головы, как говорят, не прыгнешь. Начальник участка — это сила. А Павел пошел. Для него главное — правда-матка. Кремень человек, хотя сразу этого и не увидишь. И мягкий в то же время, отзывчивый на чужую беду.

Вот только сейчас вспомнил Шикулин случай, о котором забывать бы ему и не следовало. Работали тогда Шикулин и Селянин хотя и в одной бригаде, но в разных звеньях. Дружками особыми не были — просто так, как все. Просто оба — шахтеры.

Пришла как-то к Шикулину его сестра, попросила: дай взаймы полторы тысячи рублей, кто-то там продает кооперативную квартиру, купила бы, да денег не хватает. Выплачу, дескать, в течение года.

Вообще-то Шикулин насчет денег человек прижимистый, давать взаймы, да и брать тоже не любил — кредит, мол, портит отношения. Но ведь родная сестра, как откажешь! Прикинул: она работает, свояк тоже, вдвоем рублей триста пятьдесят получают — за год расплатятся…

Дал. А через месяц-полтора вдруг получает открытку: подошла очередь на мотоцикл с коляской «К-750». Просят немедленно явиться в автомагазин и оформить покупку.

Мотоцикл с коляской — давнишняя мечта Шикулина. Стоял он на очереди долго и как забыл о нем, когда сестре деньги давал — уму непостижимо. В первую минуту даже растерялся. Кое-что, конечно, было, но рублей четыреста не хватало. К кому идти, у кого просить? Когда просили у него, он отказывал. Всегда отказывал — нету, мол, не обижайтесь. Кто же теперь даст ему?

Вот так и метался целый день между желанием попросить и уверенностью, что все равно откажут. Да еще и посмеются: как, дескать, аукнется, так и откликнется. На чем свет ругал сестру и ее кооперативную квартиру, будь она трижды проклята. Вечером, бесцельно бродя по городу, случайно зашел в универмаг. И увидел там Павла Селянина, примерявшего отлично сшитый дорогой костюм. Решил так: Селянин денег если и не даст, то смеяться над Шикулиным не будет. Не такой человек Селянин. Правда, однажды и Павел обращался к Шикулину — надо было ремонтировать дом, а денег не хватало. Шикулин тогда сказал Павлу: «У меня что — банк? Или собственная сберкасса? Как чего кому надо, так к Шикулину. Нету у меня денег, Селянин, понял? И ты не обижайся — не могу я тебе помочь».

Так, наверное, и Селянин сейчас ответит. Ну и что? Спыток не убыток.

Павел в это время подходил к кассе. Шикулин потянул его за руку, отвел в сторонку, с виноватым видом сказал:

— Случай, Селянин, выручи. Смотри вот, открытку получил, мотоцикл выкупать надо. Не сможешь ли сотни четыре одолжить? На пару месяцев всего, слышишь, Селянин? Мечта это моя — мотоцикл с коляской…

— Четыре сотни? — спросил Павел, что-то прикидывая. — Пожалуй, могу.

Увидев, что Павел уходит, продавщица крикнула:

— Молодой человек, а костюм брать раздумали?

— В другой раз, — ответил ей Павел. А Шикулину сказал: — И костюм, и тебе — не хватит. С костюмом придется подождать…

Вот такой человек — Селянин. Зря, конечно, совсем зря Шикулин на него обрушился. В конце концов правильно Селянин сказал, на всю катушку выдав начальнику участка. Видали вы такого барина — «собаки лают, а караван идет»? По Каширову выходит, что и Шикулин — собака: Шикулин ведь тоже нет-нет да и черкнет статейку в газету…

По штреку прошла струя холодного воздуха, и Шикулин, втянув голову в плечи, зябко поежился. Потом взглянул на Лесняка. У того — брезентовая куртка нараспашку, каска в руке, ветер взлохматил волосы, а Лесняк не замечает ни холода, ни ветра, идет и продолжает начатый разговор.

— Нет, ты все-таки скажи, Саня, что оно есть такое — «сезам»? Порода собак, например, или сорт пива, а? Не знаешь?

— Знаю! — Шикулин остановился и преградил дорогу Лесняку. — Знаю! Это когда такие типы, как мы, душа в душу жить не могут. Понял? Когда один человек другому человеку в глаза глядеть стыдится. И от этого жить тошно становится. Все понял, балабон?

— Ого! — Лесняк, ничего подобного от Шикулина не ожидая, даже оторопел. — Ого! Вот это дает Шикулин! Выходит, и ты кому-то в глаза глядеть стыдишься?

— А думаешь, нет? Шикулин — кто? Железяка? Поддира? — Он подошел к Павлу, виновато на него посмотрел и проговорил так, будто в его простых словах должен был заключаться особый смысл, понятный лишь Павлу и ему самому: — Правильно я рассуждаю, Павел?

— Правильно, Саня, — ответил Павел. — Только глядеть в глаза друг другу стыдиться нечего. Люди не ангелы. И ты, и я, и Лесняк — каждый из нас живой человек. И каждый в любое время может споткнуться…

— Споткнуться — это еще не упасть, — заметил Руденко.

— А упадешь — поднимут! — Это уже сказал Бахмутов. — Разве настоящий шахтер пройдет мимо, чтобы не поднять?

Ничего особенного вроде и не произошло, а атмосфера все же разрядилась. И шли они теперь заметно веселее Особенно Шикулин. Будто гору с плеч сбросил Толкнув Лесняка в плечо, засмеялся:

— А ты говоришь — сезам. Дело, брат, вовсе не в сезаме, понял?

Глава шестая

1

Александр Шикулин по праву считался одним из лучших машинистов комбайна. В лаву, где работал на своем «1К-101», частенько наведывались комбайнеры из других шахт, ползали вслед за Шикулиным и его машиной, присматривались-приглядывались, спрашивая у Александра о том о сем, а он, не скрывая усмешки, неизменно отвечал на все вопросы:

— Соображать надо, что к чему. Голову на плечах иметь надо — без головы ничего, должен вам сказать, не получится. А такую голову, как у Александра Шикулина, не всем иметь положено. Природа тоже свое дело знает, работает на совесть, без всякой уравниловки. Чтоб, значит, никакого такого хаоса в мире не существовало. Что такое есть «хаос» — знаете?

— Брось трепаться, Пшик! — говорили Шикулину. — Скажи лучше, как сподняк без задержки берешь?

— Сподняк? Такого слова в научно-технической литературе не существует. В научно-технической литературе существует слово «земник»… И вообще, дорогие коллеги, смотреть — смотрите, а работать человеку не мешайте. Ибо, как выразился один ученый индивидум, обмен опытом должен вести к увеличению производительности труда, всякая же болтовня данную производительность снижает.

— Морду б тебе набить не мешало, индивидум, — заключали шахтеры. — Чтоб нос кверху не драл. Дать тебе два-три раза по твоей ученой головке, может, иной разговор получился бы.

— Рискните, — усмехался Шикулин. — Кто, говорят, не рискует, тот в тюрьме не сидит. Слыхали про такую народную мудрость?

Маленький, удивительно подвижный, словно невидимыми нитями привязанный к своему комбайну, Шикулин, казалось, был его живой душой, горячей и отзывчивой к малейшей прихоти машины и часто глухой к своей собственной совести, хотя сам считал, что совесть его чиста, как стеклышко. В конце концов, говорил себе Шикулин, я тружусь не для себя, а для общества, в котором живу. Чего от меня требует это самое общество? Оно мне говорит: «Слушай, Шикулин, ты человек не совсем обыкновенный, ты способен на то, на что у других способностей не хватает — так уж распорядилась сама матушка-природа. Значит, не ленись, Шикулин, работай на всю катушку. Греми, Шикулин, чем сильнее ты будешь греметь, тем лучше будет людям…» Вот я и гремлю. Кто меня может упрекнуть, будто я работаю вполсилы? Дай бог каждому так работать? А что касается того, чтоб я еще и других учил — дураков нет. Во-первых, я шахтер, а не учитель, во-вторых, если все будут греметь так, как я, никакого грома вообще никто не услышит…

Однажды секретарь парткома шахты Тарасов ему сказал:

— Ты прости меня за грубое сравнение, Шикулин, но оно напрашивается само собой. Вот, скажем, живет на белом свете какой-нибудь великий гений-изобретатель, равного которому нигде не встретишь. Живет и в одиночку, втайне от всех, работает над крупным, необыкновенно нужным человечеству открытием. Силы его уже подходят к концу, жизнь тоже, но знаниями своими он ни с кем не делится, боясь, как бы его не опередили — тогда ведь померкнет его слава, тогда уже никто, думает он, не скажет, что он — великий гений. И вот однажды случилось какое-то несчастье, изобретатель погиб или умер, и нужное человечеству открытие так и осталось неоткрытым, ученый унес его с собой в могилу… Скажи, Шикулин, поставил бы ты своими руками памятник такому гению? Или подумал бы, что он не достоин подобной чести?..

Шикулин, внимательно выслушав Тарасова, скромно ответил:

— Но я ведь, Алексей Данилович, не великий гений. Правильно?

Тарасов усмехнулся:

— Пожалуй… Ну, а дальше?

— А дальше так: ваш изобретатель, с которым там что-то случилось, человечеству чего дал? Ноль целых и три ноля тысячных, как говорит Лесняк? А Шикулин? Позовите экономиста, спросите, сколько Шикулин дал человечеству антрацита?

— А если бы Шикулин позаботился о том, чтобы все машинисты комбайнов выдавали столько же? Разве человечеству от этого стало бы хуже?

Шикулин пожал плечами:

— Так разве ж я против? Пускай выдают!

— Значит, ты — «за»?

— Обеими руками, Алексей Данилович!

— А душой?

— Целиком и полностью… Я ведь и опытом делюсь. Приходят, смотрят — в шею никого не гоню. Злюсь только, когда начинают спрашивать: «Давай, мол, выкладывай свои секреты…» А какие секреты? Голова на плечах, а не бутылка из-под «Столичной» — вот и все секреты…

Честно говоря, у него действительно не было никаких особых секретов, хотя он иногда и напускал на себя вид человека, который владеет какой-то неведомой для других тайной. Однако эта «неведомая тайна» заключалась всего лишь в том, что Шикулин отлично знал свою машину, великолепно чувствовал ее, мог мгновенно изменить режим работы и делал это не по наитию, а опять-таки благодаря тому, что изучил все тонкости на вид простого, а в действительности сложного и довольно капризного механизма. Далеко не каждый машинист комбайна интересовался такими вещами, как крепость угля того или иного пласта, угол его падения, наличие земников, а Шикулин всем этим интересовался и уже задолго до начала работы намечал режимы, старался предугадать возможные помехи, прикидывал, как их избежать или устранить.

Конечно, у него был большой опыт, и он обладал незаурядной смекалкой, то и другое он мог передать другим, но все это никак не входило в его планы: «Если все будут греметь… никакого грома вообще никто не услышит» — вот на чем зиждилась его жизненная философия, отступить от которой Шикулин не хотел, да и не мог в силу своего характера.

Отношение к Шикулину в бригаде сложилось довольно странное. За его мастерство, за любовь к своей горняцкой профессии Александра уважали, однако никто с ним по-настоящему не дружил, никто его по-настоящему, как человека, не любил. Возможно, тут сказывалась неприязнь шахтеров к людям подобного типа вообще — натуры открытые, цельные и доброжелательные, они терпеть не могут ни зазнайства, ни эгоизма, ни желания во что бы то ни стало блеснуть и выставить свою фигуру на передний план: глядите, мол, каков я есть, завидуйте мне и преклоняйтесь передо мной. И дело тут не в том, что шахтеры не признают авторитетов, — если бы Шикулин был поскромнее, если бы не старался всеми силами утвердить свое «я» над остальными, к нему, пожалуй, относились бы совсем иначе. Но Шикулин оставался Шикулиным. Все, чего бригада в тот или иной период достигала упорным трудом, он относил только на свой счет и ни перед кем этого не скрывал.

— Вот это я дал! — неизменно говорил он каждый раз, когда речь шла об успехе всей бригады. — Вот это я махнул!..

Обычно первым взрывался Виктор Лесняк:

— «Вот это я махнула!» — сказала блоха и вылезла из шерсти собаки, которая пробежала за телегой хозяина два с половиной десятка верст. Ты, Пшик, не замечаешь, что похож на вышеуказанное насекомое?

Шикулин сразу шел в атаку:

— А что, может, скажешь, что без меня такое свершилось бы?

— Без тебя? Без тебя давно бы уже свершился конец света. Потому что Земля, как и человек, без пупа существовать не может. А кто ж на нашей трижды грешной планете не знает, что ты и есть самый центральный пуп Земли!

Шикулин обращался к Павлу Селянину:

— Видал ты этого балабона? Человека за человека не признает. По его выходит, будто личность никакого значения не имеет. С паршивой блохой сравнивает… Скажи ему, Павел, что есть такое «личность» и что есть такое «народ вообще»…

— Скажу словами Руссо, — улыбался Павел. — «Народ — это и есть человечество, остальных так мало, что они в счет не идут». Недавно только вычитал…

— Понял? — спрашивал Шикулин у Лесняка. Потом, с минуту поразмыслив и сообразив, что Павел, собственно, поддерживает Виктора, кричал: — Больно грамотными все стали! Руссо! А я не Руссо, я — Шикулин. Понял?

2

Значительно лучше, чем другие, к Шикулину относился Павел Селянин. Зная все его слабости, Павел тем не менее видел в нем человека, который многое может и у которого есть чему поучиться. Шикулин работал красиво в самом высоком понимании этого слова. Во время работы он, наверное, забывал и о ревностном охранении своей славы лучшего машиниста комбайна, и о том, сколько получит за свою работу, и даже о том, скажут о нем доброе слово или нет. В нем чувствовалась какая-то одержимость, необыкновенный подъем духа, словно Шикулин со своей машиной — одна живая душа! — пробивается не по угольной лаве, а сквозь лавину врагов, двигающуюся на него с единственной целью: задержать его, смять, уничтожить.

И на помехи, встречающиеся у него на пути, Шикулин тоже смотрел точно на своих врагов. Павел не раз задумывался над тем, какая сила движет этим человеком, почему он такой обыкновенный, такой по сути дела малозаметный там, на поверхности, вдруг преображается и становится совсем другим, непохожим на самого себя. Все в нем становится чище, красивее. Он даже опасность встречает по-солдатски прямо, не закрывая на нее глаза и не труся, словно он — солдат на войне, а разве настоящий солдат когда-нибудь дрогнет, встретившись с опасностью?

Шикулину говорят:

— Кровля бунит, Саня, надо выпускать породу.

Он первым хватает поддиру и лезет в лаву, ищет «доску», «сундук», склиз. Это довольно не безобидное занятие: ложная кровля есть ложная кровля, склиз может внезапно выпасть и надо угадать, где он выпадет, и надо рассчитать каждое свое движение, потому что ты сейчас — минер, а минер, как известно, дважды не ошибается…

Шикулин знает, что он не ошибется. «У меня чутье старой лисы!» — говорит он. Может быть, Александр действительно обладает острым чутьем, но у него еще есть огромный опыт — спустился-то он в шахту, когда ему не было еще пятнадцати. Его туда не пускали, но он каждый день приходил к клети и канючил: «Дяденьки, возьмите меня, хочу посмотреть…»

Однажды над ним сжалились — ради его отца, потомственного шахтера, умершего от силикоза. Вначале он ни на шаг не отходил от десятника, крепко уцепившись рукой за его брезентовый пояс. Все казалось невероятно страшным в темных забоях. И люди не были похожи на тех людей, которых Санька знал там, на земле. Что-то в них тоже было страшное и непривычное. И в то же время он смотрел на них с детским обожанием, удивляясь, почему никто из них не думает об опасности. Даже когда совсем неподалеку раздался оглушительный взрыв и Саньке показалось, будто над его головой все рушится, и тугие волны пахнущего не то серой, не то порохом воздуха сметают на своем пути все, что встречается, — никто из шахтеров и ухом, как говорят, не повел, точно ничего особенного и не произошло. А Санька упал лицом вниз и, ощущая под собой холодное тело породы, долго лежал не дыша, ожидая смерти. Десятник поднял его за плечо, поставил на ноги, заскорузлым рукавом стер с лица угольную пыль и улыбнулся:

— Испужался, сынок? Ничего, привыкнешь… Шахты не след пужаться, она боязливых не любит. Понял?

— Понял, — продолжая дрожать мелкой дрожью, ответил Санька. — Я больше не буду…

В это время послышался короткий свисток — точь-в-точь, как милицейский. Десятник сказал:

— Палить шпуры сейчас будут, пошли отсюда, сынок.

Он увел его подальше, и через несколько секунд опять раздался взрыв, потом еще, еще и еще. И снова Саньке показалось, будто все над ним и рядом с ним рушится, но он уже не почувствовал того страха, который давеча так крепко его сковал.

Он минуту или две прислушивался к самому себе, проверяя все свои чувства, и вдруг сказал десятнику:

— А я больше не пужаюсь! Совсем не пужаюсь! Совсем-совсем!

Его обуял детский восторг, которому он не мог и не хотел противиться. Он, конечно, не понимал, что с ним происходит очень важный для всей его жизни процесс духовного сближения с шахтой — процесс этот шел помимо его детского сознания, но все же шестым чувством, интуитивно мальчишка воспринимал это сближение, как свою победу, как свое утверждение в том, что ему предстоит пройти. Отсюда и восторг, и ликование, равного по силе которому он никогда не испытывал.

Воспользовавшись занятостью десятника, Санька сбежал от него и через несколько минут оказался в темном вентиляционном штреке, куда не доносилось ни единого звука и где вообще, казалось, нет никакой жизни. Свет шахтерской лампы с трудом пробивал густую, почти до осязаемости плотную темноту, и мальчишка вдруг представил себе, будто он находится в огромном склепе — здесь даже тени не бродят, здесь тысячи лет стоит могильная тишина, никем и никогда не нарушаемая. Только на миг Санька ощутил холодок страха — страха не перед таинственным и неизведанным, а перед своим одиночеством. Но тут же этот холодок прошел, уступив место все тому же детскому восторгу: вот он почти и приобщился к труду великого клана шахтеров, вот он почти и стал одним из тех людей, которым всегда втайне завидовал.

Он был настолько уверен в этом приобщении, что теперь у него и мысли не возникало о неосуществимости своей мечты стать шахтером. Ведь он боялся только одного: своего страха, который мог не пустить его в шахту или изгнать оттуда. Теперь вера его в самого себя укрепилась, он чувствовал себя готовым к настоящей большой жизни…

Сейчас Шикулину было около тридцати, во многом к худшему изменился его характер, но любовь свою к шахте он не растерял. И, может, именно за эту его любовь Павел Селянин относился к Шикулину с уважением, хотя не раз и не два высказывал ему все, что он о нем думает.

— Ты знаешь, что такое эгоист? — спрашивал Павел. — Эго — я, ист — есть. Значит, я есть. Понимаешь?

— Понимаю, — рубил Шикулин. — Я и есть я, а не ты и не Лесняк. Еще вопросы имеются?

— Имеются. Как по-твоему, почему у тебя нет настоящих друзей? Ты не чувствуешь вокруг себя пустоты? Тебе легко дышать?

— Респиратор надену — трудновато, сниму — порядок. Тоже мне ученые — недошурупают, как респиратор хороший сделать… Ты чего-то там насчет пустоты? Лет десяток назад каждый уважающий собственную персону шахтер брал с собой тормозок. Шмат сала, цибулю, полбуханки хлеба, бутылку молока, колбасы граммов четыреста — всего понемножку. Повкалываешь часа три-четыре, потом сядешь да ка-ак рубанешь! О пустоте и думать не думали. А теперь что? С тормозком вроде и в шахту спускаться стыдно — некультурно, говорят. А в столовой — какая заправа? Поковыряешь по-интеллигентному люля-кебаб или, скажем, ростбиф а-ля-ля, вроде ничего, вкусно. А надолго? Два-три часа пройдет, уже и пустоту, о которой ты толкуешь, почувствуешь.

— Придуряешься? — спрашивал Павел. — Простачком прикидываешься?

Шикулин, конечно, простачком не был и все отлично понимал. Не обижался он на Павла по двоякой причине: во-первых, больно уж смешными казались ему попытки Павла задеть в нем какую-то плохо натянутую струну — таких струн Шикулин в себе не обнаруживал. Живет он правильно, работает — дай боже каждому так, а насчет «эго — я, ист — есть» — тут каждый пускай решает по-своему, кому как нравится…

Во-вторых, Павел был для Шикулина своего рода загадкой, довольно сложной, чтобы он мог легко ее разгадать. Все в Павле Шикулину казалось необычайно сложным, все недоступным для его понимания. Шикулин, например, видел: Селянин хотя еще и не закончил института, знает столько, сколько, скажем, бригадиру Руденко и не снилось. Чертежи любой модели машины, любого разреза шахты Павел мог читать так же легко, как простую книжку. Маркшейдерское дело для Селянина тоже не бог весть какая тайна, горная геология — тоже. Знай Шикулин обо всем этом хотя бы наполовину, уж он маху не дал бы, он заставил бы о себе заговорить. Как, мол, так оно получается, я, Шикулин, почти готовый инженер, а работаю простым машинистом комбайна? Почему не горным мастером, не помощником бригадира или даже бригадиром? А ну-ка потеснитесь, голубчики, раздвиньтесь малость, Шикулин не лыком шит, ему тоже подходящее местечко в жизни не помешает.

Рванули, к примеру, рекордик по добыче, позвали их всех на митинг, а там — разговорчики:

— Чья, слышишь, бригада отличилась?

— Будто не знаешь — Шикулина, конечно!

— Александра Семеновича?

— Ну!

— Во дает Шикулин! Небось, к награде представят?

— Как пить дать. Кому-кому, а Шикулину наверняка орденок подбросят…

Там, на сцене, сидят в президиуме начальник комбината, директор шахты, секретари райкомов и горкома, короче говоря, — начальство. Из зала кричат:

— Бригадира Шикулина — в президиум! Александра Семеновича — на сцену!

Секретарь горкома партии растерянно оглядывается вокруг, с досадой смотрит на директора шахты и секретаря парткома: «Почему такое вопиющее нарушение? Кто просмотрел? Безобразие!» И сам, поднявшись, говорит: «Александр Семенович, прошу, дорогой! Давай-давай, не стесняйся, а с некоторыми ответственными товарищами я потом потолкую…»

Шикулин не спеша, не теряя своего достоинства, поднимается на сцену. Секретарь горкома протягивает ему руку: «Спасибо тебе за твой трудовой подвиг. Как там твой мотоцикл с коляской? Поизносился, говоришь? Заменим! — и к начальнику комбината: — Зиновий Дмитриевич, выдели. В порядке премии — комбинат не обедняет…» — «Обязательно, товарищ секретарь горкома. Я и сам об этом подумывал…»

Вот так… И никак иначе. А что происходит сейчас? Сейчас о себе Шикулину часто приходится говорить самому. Потому что в бригаде машинистов комбайнов вон сколько, и, если честно говорить, не так уж намного хуже Шикулина они и работают. И все время наступают на пятки. Шикулин, конечно, места своего никому уступать не собирается, но мало кто знает, чего это ему стоит. Ночи, бывает, не спит, все прикидывает, как бы лучше, все рассчитывает, как бы больше. А будь он, скажем, бригадиром? Другой вопрос!..

Теперь о Павле Селянине. Как-то совсем случайно Шикулин подслушал разговор директора шахты Кострова и Павла. Интересный разговор, который хорошо запомнился Шикулину даже потому, что заставил его кое над чем задуматься.

Директор шахты спросил у Селянина:

— Наверное, смертельно устаешь? Не так-то просто после упряжки садиться за книги…

— Устаю, — ответил Павел. — Иногда хочется все к черту бросить и хотя бы как следует выспаться. Но что сделаешь? Главное, не позволять себе расслабиться…

— Можно не позволить себе расслабиться день, неделю, месяц, но годы…

— Раз в неделю я ничего не делаю. Разрядка.

— Не боишься, что не выдержишь до конца?

— Нет, не боюсь. Кровь из носу — институт закончу. Хотя, конечно, трудно.

— Может, переменишь работу? Меньше будешь уставать физически, больше сил останется для учебы. Пойдешь помощником к Руденко?

— Нет, спасибо.

— Почему? Ведь это какой-то этап. Помощник бригадира, бригадир, инженер шахты — разве не для этого ты себя готовишь? Иначе зачем тебе высшее образование? Не останешься же ты рабочим очистного забоя, когда получишь диплом?

— Не знаю… Может быть, и останусь. Но сейчас об этом думать рано. Диплома в кармане еще нет.

Вначале Павел говорил сдержанно, будто ему вообще была неприятна тема разговора. Потом неожиданно его прорвало. Наверное, он долго что-то в себе носил, ни с кем не делясь чем-то сокровенным, а тут ему представилась возможность раскрыться. И он этой возможностью воспользовался, тем более что всегда считал Кострова человеком умным и чутким.

Разве высшее образование, говорил Павел, необходимо только для того, чтобы занимать соответствующую должность? А если ставить вопрос так: каждому человеку необходимо совершенствоваться, потому что человек, не обладающий нужным запасом знаний, не будет обладать высокой культурой и тем самым обкрадет самого себя. Нет, Павел не думает, будто кто-то, кому не довелось закончить вуз, человек обязательно примитивный, но ведь ему куда труднее разбираться во многих вопросах, которые не раз и не два поставит перед ним жизнь. И еще: горняк, строитель, электрик — да мало ли сейчас подобных профессий! — сталкиваются с необходимостью изучения все более сложных машин. И будут сталкиваться с этим все чаще и чаще. Разве плохо, если такими машинами будут управлять горняки, электрики и строители с высшим образованием? Разве затраты, которые понесет государство на то, чтобы дать этим людям высшее образование, не окупятся?

Костров спросил:

— Как, по-твоему, Павел, Шикулин — хороший машинист комбайна?

— Очень! — не задумываясь, ответил Селянин. — Машинист самой высокой квалификации.

— А ведь он окончил лишь краткосрочные курсы. И государство понесло значительно меньшие расходы, чем на тебя, хотя ты даже не машинист. Этот факт не наталкивает тебя на кое-какие размышления?

— Вы хотите сказать, — спросил Павел, — что те средства, которые на меня израсходовало государство, не получают отдачи?

— Я хочу сказать, что совершенствоваться можно не только через институт. Но если уж ты пожелал стать инженером, то и готовить себя надо именно к этой работе. Иначе игра не стоит свеч…

Потом Костров еще долго убеждал Селянина перейти на работу, которая не будет связана с физическим трудом. Он говорил, что Павел ничего материально не потеряет, — дирекция об этом позаботится, — что шахта нуждается в специалистах с высшим образованием и ему, Кострову, как директору шахты, хотелось бы в будущем видеть в Селянине именно такого специалиста.

Павел вежливо, но наотрез от предложения Кострова отказался.

— Я хочу получить настоящую закалку, — сказал он Кострову. — Шахта — это тоже мой институт. Когда я смогу работать на комбайне так, как работает Шикулин, когда освою проходческое дело, как его освоил Хлебников, когда в любое время смогу заменить взрывника, энергетика, механика — тогда можно будет думать о чем-то другом. А сейчас я ни на что другое и не способен.

— Но ты ведь ничего другого и не пробовал, — сказал Костров.

— Пока нет. Не хватает времени. Но потом наверстаю…

Вот этого Шикулин понять никак не мог. Он что, не совсем нормальный человек — Павел Селянин? Разве нормальный человек, такой, скажем, как сам Шикулин, отказывается от сладкого пирога, если ему его предлагают? Вкалывать простым рабочим очистного забоя, когда тебе на блюдечке преподносят должность помощника бригадира! Да еще и обещают: а потом — бригадир, а потом — инженер шахты! «А сейчас я ни на что другое не способен…» Это он-то, Пашка Селянин, ни на что другое не способен? А кто же тогда на другое способен?..

Нет, что ни говори, а Селянин все-таки человек малость чокнутый. Ему — слыхали? — совершенствоваться надо. А что это, извините, за штука такая — совершенствование? У Кости Хлебникова жинка, горе горькое его, морду разукрасит так, что любую артистку за пояс заткнет: ресницы из синтетики прилепит, темноту под глазами наведет, будто три упряжки подряд из лавы не вылезала, на голове — терриконик с дымом, со щек пудру соскобли — полведра, небось, наберется. Костя Хлебников — знатный проходчик, скромняга, трудяга — чуть не плачет: «Чего ж ты позоришь меня, Катенька, мне ж из-за твоего актрисного виду людям в глаза глядеть стыдно». А она: «Ничего ты, Костик, не тумкаешь, я обыкновенно, как все культурные женщины, совершенствуюсь…»

Ну, Катька Хлебникова пускай себе совершенствуется, ей-то по дурости и простить можно. А Селянин? На какой такой основе он-то совершенствоваться будет? Да еще и такое: он, видите ли, и на комбайне должен работать, как Шикулин, и в проходческом деле самому Хлебникову не уступать, и энергетика заменить при необходимости, и механика — вон ведь на какую высоту человек взлететь задумал! А, спрашивается, для чего?

Да, непонятный он все-таки человек, этот Селянин. Не совсем понятно Шикулину и другое: почему к Павлу тянутся люди? Лесняк за Селянина — горой, Тарасов в Павле души не чает, Руденко, обидь кто-нибудь Павла, башку за него расшибет, да и сам Шикулин чувствует, как его притягивает к Павлу неведомая сила. Что это за сила — Шикулин не знает, часто даже противится ей, поскольку втайне завидует: он, знатный машинист комбайна, ничем подобным не обладает, а вот рабочий очистного забоя фигура, по мнению Шикулина, малозаметная — поди ж ты, что-то в этой фигуре, оказывается, есть…

3

В лаве неожиданно пошла порода — и Шикулин, и Павел, находившийся в это время рядом, поняли, что приблизились к ложной кровле. Шикулин остановил комбайн, крикнул:

— Горного мастера сюда! — и Павлу: — А Никитцев, сволочь, не предупредил. Вроде все нормально. Гнать таких шахтеров в три шеи, чтоб и вонючего запаха от них не оставалось.

Никитцев был горным мастером другого звена, Павел знал его как добросовестного и на редкость осторожного человека, поэтому вступился:

— Может, забыли остучать кровлю? Не такой Никитцев шахтер, чтобы…

— Забыли? — Шикулин злобно выругался и сплюнул. — Пускай забывает пощупать жинкину ногу, а не это. Понял? Ахнет «сундук» по черепку — больше не о чем будет забывать… Давай выпускать породу.

Павел подтянул к себе поддиру, осторожно пополз вперед. Остановился, несколько раз ударил по кровле. И крикнул Шикулину:

— Точно, кровля бунит!

Кто-то схватил его за плечо, рванул назад:

— Очумел, что ли? Или жить надоело?

Это был Виктор Лесняк. Приблизив к Павлу лицо, все в черных разводах от пота, он вдруг засмеялся:

— Чудак человек, прежде чем лезть туда с поддирой, надо сходить в госстрах. Ясно? Госстрах избавляет людей от личного страха. Меня, к примеру, он давно уже избавил…

— Уйди, — сказал Павел. — Герой.

Не более как в полутора метрах от Павла и Лесняка сверху упала глыба породы. Потом еще одна и еще. Лесняк с силой оттолкнул Павла назад и, будто случайно, навалился на него всем телом. Однако Павел понял, что сделал он это совсем не случайно — просто прикрыл Павла собой, просто хотел принять удар на себя. И в первое мгновение Павел озлился: какого черта! Хочет показать свое благородство?

Лесняк опять засмеялся:

— Лежи и не дыши, братец кролик. И не думай, что я тебя прикрываю за здорово живешь. Ты мне трояк должен? Должен. Кто за тебя отдаст в случае чего?

— Госстрах, — сказал Павел. — Смотри, мы с тобой труса играем, а Шикулин…

Шикулин, подобрав выпавшую из рук Павла поддиру, пролез вперед и начал выпускать породу. Работал он с той необыкновенной сноровкой, которая дается человеку лишь благодаря огромному опыту и, пожалуй, благодаря врожденному таланту. Каждое его движение было точно рассчитано, и хотя казалось, будто работает Шикулин чисто автоматически, в действительности все, что он делал, было обдумано им до тонкости, и сам автоматизм являлся как бы результатом сконцентрированной мысли шахтера.

Сам Шикулин часто говорил:

— Выпускать породу — это вам не танцульки крутить. Там зевай сколь душе угодно, здесь зевнешь — самое малое двух-трех ребер недосчитаешься…

И еще Шикулин говорил:

— Про минеров слыхали? Так вот, настоящий минер храбростью своей никогда не хвалится и на люди ее не выставляет. Ясно? Настоящий минер — это мне знающий народ рассказывал — человек до последней точки осторожный, иначе ему в минерах долго не проходить. А выпускать породу — все равно что разряжать бомбу или мину…

Шикулин, видимо, твердо придерживался святого правила минеров: и храбростью своей не кичился, и осторожным был «до последней точки». Однако осторожность его исходила не от страха перед опасностью, а от сознания, что опасность подстерегает лишь тех, кто ею пренебрегает Глядя на Шикулина, не скажешь, будто он чего-то боится, и в то же время не перестанешь удивляться тому, что увидишь: Шикулин — весь внимание, Шикулин каждое мгновение начеку, Шикулин похож на туго накрученную пружину, которая в любое время бросит его в нужную сторону подальше от угрожающей ему опасности. Он, конечно, прислушивается к своему инстинкту самосохранения, интуиция его работает почти безотказно, но и инстинкту и интуиции он доверяет меньше, чем накопленному годами опыту. А может быть, этот накопленный годами опыт и стал частью его инстинкта, частью того шестого чувства, которое до предела в нем развито.

Шикулин никогда не работал молча. Каждое свое движение он обязательно сопровождал каким-либо восклицанием, и в зависимости от того, хорошее или плохое у него было настроение, ладилось у него с работой или не очень, восклицания эти звучали по-разному.

— Давай-давай, браток! — кричал он своему комбайну, когда тот безотказно двигался по лаве и уголь беспрерывным потоком шел по скребковому конвейеру. — Давай-давай, браток, шуруй на всю катушку, покажем с тобой, кто есть такой Санька Пшик!.. Пшик, говорите? Выдумали, зануды грешные! А без Пшика вы кто? Шахтеры? А где ваш уголь без Пшика?.. Ну-ка поднатужимся, браток, гляди уголек-то какой! Браток ты мне или нет? Я ж тебя по-братски уважаю, ты ж у меня как одушевленный предмет, понял ты мое отношение к собственной персоне, спрашиваю я у тебя?

Сейчас у Шикулина на душе скребли кошки. Почему Никитцев, душа из него вон, породу не выпустил? На Шикулина оставил? Шикулин — старый, мол, волк, он сразу во всем разберется, ему ложная кровля нипочем… Нипочем-то нипочем, а комбайн стоит… Оно, с одной стороны, лестно: Шикулину верят во всем, на Шикулина надеются, но если посмотреть на это с другой стороны? А вдруг склиз выпал бы в то время, когда под ним — люди?.. Нет, не мог Никитцев подложить такую свинью нарочно, просто недосмотрел. А за недосмотр тоже по головке не гладят, за недосмотр спрашивать надо по всем строгостям шахтерских законов…

Орудуя поддирой, Шикулин, ни на мгновение не ослабляя внимания, кричал:

— Никитцев, паразит, достукается! Это я говорю точно. Падай, зануда, падай, сколько ковырять можно? Тоже мне, болтают: «Природа — умная, природа — мудрая…» Ха! Много ль ума надо, чтоб вшивую породу придумать? Ты придумай мне чистый антрацит подо всей землей, тогда я скажу, что ты умная-разумная. Ты мне дай пласт антрацита триста метров высотой, тогда я поверю, что ты мудрая. А что ты мне дала? Я есть шахтер, а не землекоп. Я уголь добывать для общества должен, а не в породе ковыряться! Пускай в ней Никитцев, подлая его душа, ковыряется… Вот оно, вот оно, созданное мудрой-премудрой природой! Ковырну сейчас, посмотрим, что от этого «сундука» останется… Не лезь сюда, Селянин, без тебя тут управятся. Не лезь, говорю!

А Павел с Лесняком уже были близко, и Лесняк, нажав на ручку домкрата и передвинув стойку, сказал:

— Не шуми, Пшик, мы — не пацаны, а ты — не наш папа. Понял? Дай сюда поддиру и сядь передохни, а то от тебя и пшика не останется…

Шикулин потом говорил:

— Во всем Лесняк виноват, подлая его душа. Чего-то он папу-маму начал вспоминать, я и отвлекся. На секунду отвлекся, не больше. Тут оно и случилось…

Он отвлекся действительно не больше чем на секунду. Но даже и тогда, когда на него уже падала глыба породы, он успел броситься в сторону, одновременно отталкивая назад Павла Селянина. Если бы он этого не сделал, случилось бы непоправимое — глыба могла бы раздавить их обоих, потому что они были почти под ней. А так она лишь вскользь коснулась плеча Шикулина, и вначале и Павел, и Лесняк решили, будто все обошлось благополучно, а Шикулин закричал только от страха — и за себя, и за Павла. Но он закричал от боли — она словно прострелила его насквозь, и сразу он даже не понял, откуда эта боль исходит. Ему казалось, что у него не осталось ни одной целой кости и нет ни одного клочка кожи, которая не была бы истерзана. «Наверное, конец мне, — с тоской подумал Шикулин. Пошевелил левой рукой, и острая боль опять прострелила его насквозь. — А может, и обойдется, — сказал он самому себе. — Может, и выкарабкаюсь…»

Павел и Лесняк осторожно оттащили его в сторону, потом Лесняк пополз к выходу из лавы, чтобы позвонить наверх, а Павел спросил:

— Где больно, Саня? Ты пока не шевелись, ты только скажи, где больно. В плечо она тебя, да?

— Будто в плечо, — ответил Шикулин. — Все горит. Попить бы мне…

С другой стороны лавы, сверху, спустились горный мастер Степан Бахмутов и рабочий очистного забоя Алексей Смута. Бахмутов легонько отстранил Павла, наклонился к Шикулину, посветил на него «головкой».

— Что случилось? — спросил он у Павла.

— «Сундук» вывалился, — ответил Селянин. — Лесняк отправился звонить.

— А Шикулин?

— Что — Шикулин? — раздраженно сказал Павел. — Не видишь Шикулина? Тебе надо было смотреть кровлю, а не Шикулину, тебе надо за лаву отвечать, а не ему.

У Бахмутова — нежное, похожее на девичье лицо, синие глаза, длинные, по моде, волосы, выбивающиеся из-под каски. Шикулин как-то ему сказал:

— Ты, Степа, знаешь такую артистку — Мерилин Монро? Так вот, ты и она — две капли. Понял? Тебе в кино сниматься, а не уголь колупать. Будь у меня такая внешняя оболочка, я маху не дал бы. Народ валом валил бы поглядеть на звезду первой величины Шикулина-Монро, а я знай себе пенки снимал бы, то есть, значит, текущий счет в банке увеличивал…

Сейчас Бахмутов с тревогой смотрел на лежащего с закрытыми глазами Шикулина и, не зная, что делать, проклинал в душе тот день, когда согласился принять должность горного мастера. Не такая уж важная эта должность, а вот именно горный мастер должен отвечать теперь за случившееся, именно с горного мастера спросят за все, что произошло. Да разве дело только в том, что спросят? Селянин ведь прав — ему, Бахмутову, надо было проверить кровлю, ему, а не кому-нибудь другому, надо было беспокоиться о том, чтобы все было в порядке. А он этого не сделал. Другим был занят. Оправдание? Никакого оправдания. Даже перед самим собой…

Бахмутов сказал:

— Давайте перенесем его в штрек. Он потерпит?

Шикулин простонал:

— Потерплю. Тащите, братцы. Только легонько…

Бахмутов снял с себя брезентовую куртку, расстелил ее рядом с Шикулиным и, наклонившись над ним, начал просовывать руки под его спину. Шикулин закричал:

— Ты что ж мне последние кости ломаешь, зануда! Не можешь легонько? В глазах почернело!

Бахмутов растерялся:

— Извини меня, Шикулин… Я ведь не хотел…

Все же им кое-как удалось уложить Шикулина на куртку и перетащить в штрек. Алексей Смута предложил:

— Ты, Саня, отводи душу. Не молчи, понял? Давай по старой привычке чего-нибудь шебурши, чтоб покрепче, оно легче будет. Сейчас как, энергия в тебе бушует или затихла?

Шикулин сказал:

— Трепло ты… Человек, можно думать, умирает, а ты треплешься. Нет чтобы по-человечески посочувствовать. Трепло и есть трепло.

— Вот в таком же духе и давай, — одобрил Смута.

— Тебе не стыдно, Алешка? — заметил Бахмутов.

— Я — психолог, — сказал Смута. — Я проникаю в тайны человеческого подсознания и вызываю в человеке необходимые для жизни стимулы. Какие в настоящее время стимулы необходимы П. Шику? Ему нужна злость, которая нокаутирует его нестерпимую боль. П. Шик впоследствии будет мне благодарен. Тебе легче, Саня?

Смута не показывал и вида, как он остро переживает за Шикулина. Кто-кто, а уж он-то знал, что такое нестерпимая боль. Однажды, года полтора назад, от бермы случайно оторвался кусок породы и содрал с руки Алексея всю кожу с мясом — до самой кости, от плеча до локтя. Смута до сих пор помнит, как он кричал и метался от дикой боли, как требовал, чтобы ему отрезали пылающую огнем руку — на черта она ему нужна, если из-за нее приходится так мучиться? День и ночь, и еще день и ночь, и еще, и еще он не мог сомкнуть глаз, и никакие обезболивающие уколы ему не помогали, и ничто его не могло отвлечь от страданий, ничто, если не считать минут, когда к нему в палату впускали сразу трех-четырех шахтеров, и они начинали говорить о всякой всячине, то сочувствуя Алексею, то подсмеиваясь над ним, то затевали спор на любую тему и втягивали в него Смуту — тогда к нему приходила передышка, он переставал метаться и невольно забывал о тех страданиях, которые причиняла ему его больная рука.

А теперь вот он сам готов сделать все, лишь бы Шикулину стало легче, лишь бы отвлечь его от боли. Пускай Шикулин злится, думал Смута, пускай поносит меня — это тоже для него хорошо.

— Я спрашиваю, тебе легче, Саня? — повторил он. — Я ведь знаю, как это здорово, когда человек вспоминает о приятных вещах. Пройдет несколько лет, ты соберешь вокруг себя кучу своих внуков и внучек и начнешь: «Я помню чудное мгновенье…» И пойдет рассказ о том, как ты ради общества сунулся под «сундук»…

Шикулин хотел приподняться, но тут же застонал от боли.

— Уберите от меня этого дурачка, — сказал он. — Или пускай он расскажет, как ему в институте дали пинка под зад. Чего ж ты замолчал, недоделанный психолог?

— Валяй дальше, Саня, я вижу — ты опять становишься живым человеком. Что значит вовремя найденный стимул! Сила! Глядите, господа шахтеры, у П. Шика снова появляется бодрый румянец.

— Вот паразит, — сказал Шикулин. — Тебе «сундуком» бы по черепку. Посмотрел бы я на твой стимул… Уйди с моих глаз, трепло, не желаю тебя видеть.

Снизу, от выхода из лавы, крикнули:

— Бахмутов, куда врача?

4

У Шикулина оказалась перебитой ключица и, кроме того, была обнаружена трещина в лопатке. Его почти наполовину запаковали в гипс и приказали лежать и не двигаться, на что он ответил:

— В такой упаковке и крокодил не подвигается, не то что человек. Сколько лежать придется?

— Сколько потребуется, — ответили ему. — Лежите и отдыхайте. Никаких других забот у вас тут не будет…

За всю свою жизнь Шикулин болел всего два раза — один раз гриппом, другой — воспалением надкостницы, когда у него неудачно вырвали зуб. Но что это были за хвори! Повалялся по шесть-семь дней дома, постонал, покис — и все. А сколько раз он мечтал о настоящей болезни, чтобы, например, с месяц, а то и больше полежать в больнице, почувствовать себя вольной птицей — никуда не спешить, ни о чем не думать, спать, сколько душе угодно, шататься из палаты в палату, а то и «козла» забить в больничном садике. Видал он как-то такую чудненькую картинку — сидят в беседке четверо шахтеров в чистеньких пижамках, покрикивают и стучат. «А дупль бланж — не желаешь?..» «А вот вам по шести с каждого штрека — откусили?.. «А рыба! Бабки кверху…»

Даже вздохнул тогда Шикулин от острой зависти — живут же люди! Небось, и по стопарю перед обедом шмакнуть можно для аппетита — кто тебе тут указ? Да что там по стопарю — у них тут вообще курорт, моря только и не хватает… Одним словом, везет некоторым типам, ничего не скажешь…

И вот, наконец, «повезло» и Шикулину — мечта его давняя осуществилась. Все так, как он и предполагал: чистенькие палаты, тишина, спи хоть сутки подряд, никто тебе и слова не скажет, ешь хоть за троих — сестра-хозяйка, Марья Власьевна, добрейшей души человек, еще и похвалит: «Молодец, Шикулин, больше будешь есть — скорее на ноги встанешь…» И в больничном садике, в тенистой беседке, сидят «забойщики», костяшками постукивают: «А вот такой вам кандибобер — по две штуки с каждого шпура — не желаете?..»

Да, все здесь так, как Шикулин и предполагал. Вот только в нем самом чего-то нет, чтобы чувствовать себя в этом царстве по-настоящему счастливым человеком. Ни спать Шикулину не спится, ни по палатам шататься не хочется, ни на «забойщиков» глядеть он не желает. «Стучат, тунеядцы, — ворчит Шикулин. — Морды на больничных хлебах понаели и стучат! Ты в лаву иди стучи, если в тебе жилы крепкие!..»

Марье Власьевне, которая считает своим долгом ежедневно посещать палаты, Шикулин раздраженно говорит:

— Чего меня напихивать всякими там кашами-супами, ежели я — человек, можно сказать, безработный! В Америке с таких, как я, шкуру с живого сдирают, ясно? За укол — монету, за таблетку — монету, за прибытие врача — куш! А вы что? Ешь, Шикулин, пей, Шикулин, отдыхай, Шикулин, других забот у тебя тут нет.

— Ты в Америке-то был, Александр Семеныч? — улыбаясь, спрашивает Марья Власьевна. — Рассказал бы, как там и что.

— Не был я там и быть не желаю, — ворчал Шикулин. — Из Канады к нам горняк ихний приезжал, порассказывал.

Попал как-то в больницу с воспалением легких, ободрали, говорит, будто липку, вышел оттуда — хоть топись. Счетчик, говорит, предъявили, пару лет, не меньше, долги выплачивать надо. Вот такие шутки-прибаутки. А у нас вон, сидят, костяшками забавляются — «по две штуки с каждого шпура — не желаете?» Тунеядцы…

Все Шикулина раздражало, все злило. С врачами он ругался почти ежедневно.

— Разве ж это лечение — лежать, как свинья на откорме! — говорил он главврачу во время обхода. — Так и полгода пролежать можно. Вам оно, конечно, все одно — будет на этой койке валяться Шикулин или, скажем, какой-нибудь там плотник Сидорцев, а шахте? Кто Шикулина на комбайне заменит? Дядя? А какой, извините, дядя сделает то, на что способен Шикулин?

Главврач невозмутимо отвечал:

— Не портите себе нервы, Шикулин. Раньше срока вас все равно отсюда не отпустят, без нужды тоже держать не станут. Куда вы такой пойдете?

— Какой — такой? Я что — инвалид?

— Да. Сейчас — инвалид. В полной мере. Мы ведь тем и заняты, что хотим из инвалида сделать вас здоровым человеком… Поправляйтесь, Шикулин…

Главврач уходил, а Шикулин, с головой укрывшись одеялом, шепотком отводил душу:

— Расплодили их, врачей-главврачей, да еще и власть в руки дали. Делай, мол, с человеком чего хочешь, с тебя спрос не велик. «Не портите себе нервы, Шикулин…» Ну и тип! Будто Шикулин — чурбан, вроде и думать ни о чем не положено. И та, очкастая врачишка, туда же: «Вам, Шикулин, необходим покой, и только покой…» Будто Шикулин сам не знает, чего ему надо…

Особенно неспокойным Шикулин стал после того, как ему сказали:

— Ты, Саня, больно не тужи, на комбайн поставили Пашку Селянина. И он, если по-честному, работает не хуже других…

— Кого это — других? — спросил Шикулин.

— Ну, настоящих машинистов… Таких, к примеру, как ты. Красиво работает — любо поглядеть…

— А Петрович? Почему не Петровича поставили, а Селянина? Он что, сам напросился?

— Петрович его и уговорил. Так, мол, и так, я, братцы, в сравнении с Шикулиным не потяну, а Селянин потянет. Видал я, дескать, однажды, как Селянин всю лаву на комбайне прошел, и претензий к нему у меня нету. Буду его помощником.

— Смех один! — Шикулин выпил полстакана воды и повторил: — Смех один! Может, Петровича заставили такое сказать? Может, его принудили к этому?

— Да нет, никто его ни к чему не принуждал. Сам…

Петрович, парень лет девятнадцати, уже больше года работал у Шикулина помощником. Ему не было еще и пятнадцати, когда отец, тоже шахтер, бросил семью и уехал в Ачинский угольный бассейн, откуда регулярно высылал деньги — иногда больше, иногда меньше, но, видно, не скупился: матери хотя и трудно приходилось с четырьмя девчонками и подростком сыном, она не жаловалась. Девчонки — мал мала меньше — как-то спросили у брата: «А кто ж теперь будет у нас папой?» — «Я, — ответил брат. — Я теперь и есть ваш папа». — «И звать нам тебя надо папой? Или обыкновенным Мишкой?» — «За Мишку теперь каждый раз по затылку получать будете. Зовите Петровичем… По отчеству, значит…»

Так вот и стал он Петровичем — и для сестренок, и для всех вообще. Даже мать называла его не иначе, как Петровичем.

Петрович, как всегда казалось Шикулину, был до конца преданным помощником и чуть ли не молился на машиниста комбайна, полагая, что сам он никогда не достигнет того совершенства в работе, которого достиг Шикулин. Шикулин же в этом его и не разубеждал, считая такое преклонение перед своим авторитетом нормальным делом. Не раз и не два он говорил помощнику:

— Тебе, Петрович, крупно, надо сказать, повезло. Попади ты к другому машинисту — чему научился б? А со мной пяток лет поработаешь — человеком станешь. Греметь, конечно, как я, сам понимаешь, не будешь, но малость заговорят и о тебе. Ты только держись за меня и не зарься на мою личную славу. Потому что, как сказал один мудрый человек, слава полководца освещает своим светом и его солдат. Слыхал такое?..

И вот теперь этот самый Петрович добровольно пошел помощником к Селянину, да еще и подхваливает его. Претензий, видите ли, у него к Селянину нету. Селянин, видите ли, потянет! Зануда белобрысая! Нет, чтобы сказать: так, мол, и так, я кроме как с Шикулиным работать ни с кем не буду, потому что Шикулин мастер самого высокого класса и всем остальным до него — как до неба…

Если говорить прямо, больше всего Шикулина взволновал тот факт, что он и сам был убежден: Селянин действительно может работать красиво и действительно может ни в чем ему не уступить. Случай, о котором говорил Петрович, произошел ведь на глазах у Шикулина; однажды спустившись в шахту и неожиданно почувствовав недомогание, Шикулин сказал бригадиру:

— Чего-то неможется мне, Федор Исаич, ломит всего, крутит. Не знаю, что и делать? Разве Селянина к Петровичу в виде помощника? Он полгода назад институтскую практику проходил на комбайне, вроде ничего получалось…

Руденко принял другое решение. Пускай, мол, Петрович остается помощником, а вместо Шикулина с комбайном пойдет Селянин.

И Селянин пошел. Красиво пошел, Шикулин это видел. Ни лишней суеты, ни нервозности, ни растерянности, будто с самых пеленок человек угольный комбайн водит. И весь комплекс, к счастью для Селянина, работает как часы, гидродомкраты чистенько передвигают крепь, кровля надежная, с конвейером тоже все в порядке — в общем, везет Селянину… Нет, не только везет, самого-то себя Шикулин обманывать не хочет: у Павла — особое чутье, не хуже, чем у самого Шикулина, Павел — настоящий шахтер, ничего тут сказать нельзя…

Шикулин то направится в конвейерный штрек, подальше от угольной пыли, ляжет на прохладную породу, прислушается к своей болезни. Ломит, проклятая хворь, крутит, пожалуй, надо на-гора́, домой… То вдруг вскочит и опять в лаву: как там у Селянина, все в порядке? Лесняк еще издали кричит: «Дает Пашка! Поставить вас рядом — обскачет тебя, голову наотрез! Рад за него, Саня?»

Шикулин молчит. Тайная зависть, ревность и еще какое-то непонятное чувство потихоньку гложет душу Шикулина. Может быть, ему это и не совсем приятно, пакостно завидовать человеку, который работает на совесть, но поделать с собой Шикулин ничего не может. Он опять ползет в конвейерный штрек, ложится лицом вниз на породу, на минуту-другую закрывает глаза. И вдруг видит: огромная, не меньше чем три метра на три, доска Почета и на ней — ни одного портрета, кроме портрета Селянина. «Лучший машинист комбайна П. А. Селянин! Слава передовикам производства!»

— Тьфу, дьявол тебя побери! — Шикулин поднимается и ползет в лаву. — Тоже мне лучший машинист! Ты поработай на машине с мое, тогда лезь вперед!

Он так до конца смены и не ушел домой. Дважды подходил к бригадиру, который тоже внимательно следил за работой Селянина, и говорил:

— Мне, Исаич, пожалуй, легче. Пойду на свое место, к машине. А то все время душа болит — мало ли что там случится… Селянин — он же не комбайнер…

Руденко, видимо, понимал чувства Шикулина. Смотрел на него с хитроватой улыбкой и спокойно отвечал:

— Да ты зря переживаешь, Александр Семеныч, погляди, как Селянин работает! Будто машинистом комбайна и родился… Шел бы ты домой, полечился бы.

В бытовке после смены разговоров только и было, что о Селянине. Приглядись Шикулин повнимательнее, он, конечно, сразу бы понял: разговоры эти главным образом и велись для того, чтобы еще больше распалить его уязвленное самолюбие. Однако он принимал все за чистую монету и неожиданно замкнулся, заметно поугрюмел, молчал, искоса поглядывая то на Лесняка, то на бригадира, то на Петровича, смущенно потупившегося и словно в чем-то виноватого, то на Селянина, добродушно подсмеивающегося над тем, что говорили шахтеры.

— А ведь это здорово, а, господа шахтеры! — восклицал Виктор Лесняк. — Живешь вот так, живешь на белом свете, трудишься с каким-то человеком плечо к плечу и вовсе не замечаешь, кто этот человек и какие внутренние силы в нем запрятаны. А потом вдруг — бах! — и ты прозрел. Да ведь рядом с тобой — величина, будущее светило, может, у этого человека и золотая звездочка в скором времени на груди засияет! К примеру — Павел Андреевич Селянин. Золотые ведь руки, а? Золотая ведь голова, товарищи! Почему ж мы раньше этого не замечали?

Горный мастер Бахмутов подхватывал:

— Не замечали потому, что вообще плохо разбираемся в человеческой душе. И еще потому, что люди, подобные Павлу Андреевичу Селянину, обычно скрытны.

— Дело даже не в этом, — говорил Руденко — Главное заключается в чем? Ваше звено, сами понимаете, держалось на Шикулине. Есть Шикулин — есть и уголь, чуть что случилось с Шикулиным — вы в галоше. Отсюда — все время тревога: не дай бог Шикулин или заболеет, или вообще захочет перейти на другую шахту. Теперь у вас этой тревоги нет, так как вы смогли сегодня убедиться: есть достойный человек, который всегда может Шикулина заменить… Я говорю о Павле Андреевиче…

Они, не сговариваясь, и называли его только так: Павел Андреевич, выражая тем самым, по мнению Шикулина, полное к Селянину уважение. А Шикулин оставался просто Шикулиным.

Уже выйдя из душевой, Шикулин дождался, когда Павел останется один, подошел к нему, проткнул руку:

— Чего уж там толковать — поздравляю, Павел Андреевич. Небось, теперь сразу попросишься на комбайн?

Павел пожал плечами:

— Вряд ли. Ничего ведь особенного не произошло.

— Как это не произошло? — Шикулин недоверчиво взглянул на него и переспросил: — Как это не произошло? Ты ведь вон как взлетел! О Шикулине теперь и говорят-то, будто сквозь губу плюют. А Павлу Андреевичу Селянину — почет наш и уважение…

Павел рассмеялся:

— Слушай, Саня, да ведь они разыгрывают тебя, не понимаешь, что ли? Играют на твоем самолюбии. Чего ты переживаешь? Да и другое: вдруг я и вправду пошел бы работать машинистом комбайна, вдруг к и вправду стал бы таким же хорошим машинистом, как и ты, — кто от этого что-нибудь потерял бы? Ну, говори!

— Да нет, я ничего, — промямлил Шикулин. — Я пожалуйста — претензий у меня к тебе нет… А все ж решил или нет идти машинистом?

— Пока нет, — ответил Павел. — Пока такой необходимости не вижу…

Да, Шикулин до сих пор помнит тот день тайных тревог, очень хорошо помнит. Правда, время шло, Селянин оставался обыкновенным рабочим очистного забоя, и Шикулин мало-помалу успокоился: не слукавил Пашка, когда говорил, что не собирается переходить на другую работу. А вот теперь все тревоги снова всплыли. На беду, проклятая ключица никак не срастается, да и в лопатке покалывает. Главврач говорит:

— Все идет хорошо, товарищ Шикулин, все идет так, как надо. Чаще выходите в наш больничный садик, дышите свежим воздухом, нагуливайте аппетит. Кушать вам надо больше, товарищ Шикулин, скорее поправитесь.

Шикулин ворчит:

— Волк в брянском лесу тебе товарищ, а не я. Паршивую костомаху срастить не можешь, а туда же — главврач!

* * *

А у Павла действительно получалось не хуже, чем у Шикулина. Он не задавался целью показать свое превосходство — об этом он совсем и не думал, — но у него была способность быстрее других постигать такие вещи, которые для многих вообще казались непостижимыми. Способность эта, конечно, была отнюдь не случайной, она исходила из знания дела и, пожалуй, из самого интеллекта Павла, хотя кое-кто и считал, что интеллект и, скажем, работа на угольном комбайне ничего общего не имеют.

Павел так не считал. Интеллект человека, думал он, это совокупность таких человеческих качеств, которые нельзя приобрести походя, найти случайно, как случайно находишь оброненную кем-то монету, — он дается лишь благодаря постоянному совершенствованию во всех областях и твоего мышления, и твоих чувств, и всей твоей деятельности. Кем бы ты ни был, думал Павел, машинистом комбайна или энергетиком, начальником участка или рабочим очистного забоя — тебе необходимо довести свое мастерство до совершенства, и это тоже будет одним из элементов твоего интеллекта, одной из сторон твоей интеллектуальной жизни.

Павел всегда стремился к совершенствованию. Давалось ему это нелегко — он часто срывался, отчаивался, иногда смотрел на самого себя как бы со стороны и подсмеивался над собой со злой иронией: «А кому все это нужно? И чего я, собственно, хочу достигнуть? Не лучше ли жить так, как живут, например, Виктор Лесняк, Петрович, Кудинов? Отгрохали упряжку, вымылись, переоделись, отдохнули — и пошли кто куда: один посидеть в пивной бар, другой на танцульки, третий до одурения резаться в бильярд. Все просто, все по-человечески понятно. И кто скажет, будто они плохие шахтеры и плохие люди? А я?»

Он отказывал себе почти во всех удовольствиях. В маленькой комнатушке, которую он называл своим кабинетом, на столе под стеклом лежал «распорядок» его дня: один час, ноль-ноль минут отдыха после работы, четыре часа — учеба (консультации в институте, самостоятельная работа над учебниками и пр.), один час — техническая литература, один — художественная и так далее и тому подобное. Порой он смотрел на этот «распорядок» с такой ненавистью, будто видел в нем своего кровного врага — безжалостного крепостника, закабалившего его на всю жизнь. «На кой черт все мне это нужно! — кричал он. — Другие живут на всю катушку, а я, как каторжник! Брошу все, к дьяволу, и тоже буду жить так, как хочу!..»

Однажды, два или три часа подряд разбирая какую-то сложнейшую формулу и смертельно устав и отчаявшись, он в порыве бешенства на клочки изорвал свой график, расшвырял по разным углам учебники и конспекты, свалил в кучу многочисленные записи по вопросам эстетики труда, которой изрядно увлекался, и сказал самому себе:

— Точка! Отныне и во веки веков я — вольная птаха. Плевать я хотел на институт, на всякие там совершенствования и всю эту муру вместе взятую, отлично проживу и без нее. В конце концов, жизнь тянется далеко не вечно, надо взять от нее побольше.

Надев свой лучший костюм и сунув в карман полсотни рублей, он отправился в ресторан «подразвлечься». Была суббота, завтра предстоял отдых, а вечер, как по заказу, стоял такой, что лучшего и не придумаешь.

В ресторан надо было идти через городской парк, и Павел, пробираясь сквозь плотные ряды гуляющей публики, не переставал удивляться, как ее много, этой публики, как она беззаботна и шумна. Он вдруг вспомнил, что последние полтора-два месяца ни разу не позволил себе бесцельно, как вот все эти люди, побродить по парку, по городу, с головой окунуться вот в такую же беззаботность и ни о чем не думать, ни над чем не ломать голову, гулять — и все.

Сейчас ему казалось, будто он сбросил с себя тяжкий груз, годами лежавший на его плечах. Чувство полной освобожденности от этого груза настолько захватило Павла, что он готов был кричать и петь от той радости, которая вошла в него вместе с музыкой, несшейся из-за деревьев, с этим вечерним закатом солнца, давно, кажется, им не виденным, вместе с той необыкновенной легкостью, какой он давно не ощущал. «Болван, ну и болван же я был, — говорил себе Павел. — Но теперь-то уже все, довольно… Теперь-то таким болваном уже не буду…»

Не успел он войти в зал ресторана, как сразу же услышал:

— Селянин! Лопни мои глаза — Пашка Селянин! Не иначе, конец света настанет, если Селянин и тот показался в нашем раю…

У окна, за уставленным водкой, вином и закусками столиком, сидели Виктор Лесняк, Михаил Кудинов и скромная на вид девушка в платье с высоким воротником и длинными, до запястий, рукавами. Подойдя, Павел поздоровался и спросил:

— Можно присоединиться?

Кудинов, черный, как грач (чернота его еще больше оттенялась белизной рубашки), словно он только сейчас вылез из забоя, сказал:

— Не только можно, но и нужно. — И, взглянув на девушку, добавил: — Это наш профессор, Ленка. Я тебе о нем рассказывал. Знакомьтесь: Елена Прекрасная, по фамилии Кудинова, типичная моя сестренка, и Павел Селянин, гроз… Что значит — горнорабочий очистного забоя. Водки, Павел, или армянского?

Лесняк, когда выпили, спросил:

— Сдал, небось, экзамен? Мордаха у тебя сияет, будто четыре пятерки получил. Не рублевых, конечно, от этого ты не засияешь… Так что?

Павел ответил:

— Не угадал, Витя… Хотя, как сказать… Может, и вправду сдал экзамен. На зрелость… И вообще…

— Не понял.

— Решил с институтом покончить. Думал-думал, а потом — бах! — и надумал: хватит корпеть, пожить надо.

— По-человечески пожить?

— По-человечески. И погулять, и выпить, и с Еленой Прекрасной потанцевать. Пойдем, Лена?

Вечер прошел непривычно быстро и непривычно весело. Лена Кудинова оказалась на редкость приятной девушкой, хотя, как думал Павел, слегка ограниченной. Ограниченность ее, на его взгляд, заключалась в том, что она не могла его понять.

— Не доходит до меня, — говорила она, — зачем бросать институт? Как можно было до этого додуматься?

За Павла отвечал Лесняк:

— Ты знаешь, сколько получает, скажем, начальник участка? Подбросят ему три сотни — и будь здоров, Иван Петров. А что случись — подь сюда, Иван Петров, встряхнем тебя, чтоб поживей туда-сюда мотался. Ясно? А я, к примеру, или Пашка, или твой единородный братец — что мы имеем? Лава нормально работает, уголь идет, отдай, глубокоуважаемый товарищ директор шахты, четыреста-пятьсот рубликов, а то потеряешь. Как, Елена Прекрасная? Ничего рыцари? И, кроме всего прочего, головы у нас болят только за себя, в остальном и трава не расти… Правильно я говорю, Селянин? Так будьте теперь ласковы и скажите: надо университеты-институты заканчивать? А? Надо голову засорять?

— Быть образованным человеком — это значит засорять голову всякой дребеденью? — Лена пожимала плечами и посматривала на Павла: — Ты с этим согласен?

Кудинов, заметно захмелев, покрикивал на сестру:

— Чш! Слышишь? Чш, говорю! Не лезь в чужую душу. Решил человек пожить, пускай живет. Давай веди Селянина танцевать — это по твоей части.

— Идем, Павел, больше не буду.

Уже расходясь, решили: завтра, собравшись вместе, поедут на реку. Гулять. Отдыхать. Веселиться. Кудинов спрашивал:

— Пашка, тебе моя сестренка нравится? Отдаю, понял? Насовсем. Берешь? Берешь ее замуж? Гляди — не девушка, а персик. Скажешь — нет?

— Да, — отвечал Павел. — Персик. Завтра едем. На целый день. Гулять. Лена, танцевать будем?

Утром, едва проснувшись, он окинул взглядом свой «кабинет», долго смотрел на разбросанные по разным углам учебники, на сваленные в кучу исписанные листки, на клочки изорванного «распорядка». Хотя голова и была тяжелой, сразу все вспомнил. Оказывается, он теперь свободный человек. Вольная птаха! А ведь это здорово, сказал он самому себе, быть свободным человеком! Интересно, что свободный человек чувствует? Что чувствую я, от всего освободившись? И еще он спросил у самого себя: а от чего же я освободился?

Опустив ноги на пол и подперев голову руками, он долго сидел в неподвижности, раздумывая над тем, что нового произошло в его жизни. Ему хотелось опять, как вчера, испытать и необычную легкость, и тот необыкновенный подъем, который пришел к нему так внезапно и так его обрадовал и удивил.

К сожалению (а может быть, к счастью!), ничего подобного Павел сейчас не испытывал. Наоборот, его всего заполнило чувство горечи, будто в каком-то необдуманном порыве он совершил преступление (главным образом — перед самим собой!) и теперь в нем раскаивается. Он, конечно, понимал: все это исправимо, притом исправить все можно сейчас, вот в эту минуту, но его мучило сознание, что он оказался человеком слабым и не нашел в себе силы справиться со своей слабостью. Ведь не кто другой, а именно он часто говорил другим и самому себе:

— В каждом человеке затаился раб. Мерзкий раб, который, как мышь, ищет щели, чтобы куда-то проскользнуть и подточить твою уверенность, что ты — человек и что ты совсем на него, на этого плебея, не похож. Сумеешь ты уничтожить в себе затаившегося раба или нет? Сумеешь ты раздавить его, словно червя, или он вечно будет в тебе копошиться, каждый раз напоминая, что ты такой же слабый духом человек, как и все смертные?

Павлу всегда казалось, будто он своего раба в себе уничтожил. А на поверку вышло, что он всего-навсего загнал его в какой-то дальний угол, тот до поры до времени там укрылся и стал выжидать удобного момента.

В комнату заглянула Юлия. С укоризной взглянув на брата, сказала:

— Вчера ты был куда веселее! Голова трещит или кошки по сердцу скребут?

— Уйди! — угрюмо ответил он.

— А почему? Стыдно?

— Уйди, говорю! Без тебя тошно.

— Странно, — сказала Юлия. — Решив такую проблему, как «быть или не быть», человек обычно испытывает облегчение. А тебе почему-то тошно… Очень странно…

Павел дотянулся до какой-то книги с твердым переплетом, замахнулся на сестру:

— Исчезни, выдра, иначе запущу!

— Запускай, рыцарь. Рыцарь без страха и упрека… Тебе теперь ведь все равно. Падать так падать…

Павел швырнул книгу на стол, неожиданно попросил:

— Сядь рядом, Юлька. Нехорошо мне, понимаешь? Откуда ты взяла это — «быть или не быть»?

— Ха! Вчера пришел из ресторана — ни дать ни взять типичный забулдыга — и понес: «Я все решил, Юлька! Буду жить на всю катушку. Теперь я — вольный человек, теперь трава вокруг меня не расти и — точка!» Речь Цицерона! Речь мудрого мужа, выползшего из горлышка бутылки с водкой.

— Язва, — бросил Павел. — По-хорошему не можешь? Только так?

— Пожалеть? — спросила она. — Бедненький мой братец-кролик, жалкенький мой мальчишечка… И как же я сочувствую тебе, родненький ты мой, глаза бы мои на тебя не смотрели, слюнтяй ты несчастный. Помнишь, когда-то ты говорил: «Юлька, будем всегда твердыми, как наш отец. Твердыми и честными людьми будем, Юлька…» И еще ты говорил: «Кое-кто называет меня Пашкой-неудачником… Так вот слушай, Юлька: неудачников на свете не бывает. Бывают люди слабые духом, которые, раз споткнувшись, уже не встают — пороху не хватает. А я не такой. Я, если и сто раз упаду, все равно сто раз встану». Помнишь свои слова?

— Помню. А ты думаешь, я сейчас не встану? Да и не падал я, Юлька. Споткнулся, понимаешь? Дурь в голову ударила, туман.

Она села рядом, обняла его за плечи, заглянула ему в глаза. И сказала теперь уже по-настоящему сочувственно:

— Ты просто устал, Пашка. Устал — и больше ничего. Тебе хотя бы пару недель отдохнуть, набраться сил. Можешь ты позволить себе такую роскошь?

Павел засмеялся:

— Пару недель… Чудной ты человек, Юлька. Будто мне предстоит жить тысячу лет. Откуда я возьму эту пару недель? Откуда, скажи? У кого-нибудь займу? Лучше помоги мне навести порядок, а то тут стало, как в хлеву Поможешь? Вчера пролоботрясничал, сегодня надо кое-что подогнать.

А через час Лесняк, Кудинов и его сестра подъехали на такси — веселые, оживленные, с радужными надеждами на то, как здорово проведут воскресный день. Лесняк прямо из машины закричал:

— Селянин, давай быстрее!

Павел вышел с виноватой улыбкой, заметно растерянный и смущенный.

— Я не могу поехать, — сказал он. — Извините меня.

— Не понял, — Лесняк приоткрыл дверцу «Волги», повторил: — Не понял. Как это ты не можешь поехать? А вчера? Забыл? Да и какого лешего ты будешь сидеть в четырех стенах?

— Буду работать, — сказал Павел. — Скоро ведь сессия.

— Опять не понял, — бросил Лесняк. — Какая сессия? Ты ведь…

— Не надо, Виктор. Вчера все было в шутку.

— Шутни-ик! — протянул Лесняк. — Морду б тебе набить за такие шуточки. Чтоб людей зря не баламутил Слышишь, Лена, этот тип, оказывается, вчера пошутил А ты: «Ах, какой парень, какой парень!..»

Павел подошел к машине, сказал Кудиновой:

— Не сердись на меня, Лена. Получилось действительно нехорошо, но…

Она улыбнулась:

— Я все понимаю. И ничуть не сержусь. Работай. А мы поедем…

* * *

Мощность пласта в лаве была совсем незначительной — около шестидесяти сантиметров. Чуть приподнимешься — бьешься головой о кровлю, плечами чувствуешь бугристое тело породы. Кажется, будто в такой низкой лаве и развернуться-то негде, а шахтеры ловко лавируют между стойками механизированной крепи, с непостижимой быстро той снуют от одного гидродомкрата к другому, отшвыривают от скребкового конвейера куски антрацита. Острые лучи «головок» рассекают густую темноту, в их свете мечутся, будто атомы, пылинки угля, иногда образуя что-то похожее на черную, с блестками по краям, радугу. Она всего лишь несколько мгновений висит над сводами лавы, потом вдруг рассыпается и исчезает, а через минуту-другую появляется в другом месте — такая же черная, с такими же блестками-пылинками по краям.

Если со стороны посмотреть — красивое зрелище эта черная радуга, но шахтеры недобрым словом поминают ученых: сколько лет бьются над проблемой уничтожения угольной пыли в забоях, а дело подвигается весьма туго. Часто висит она, проклятая, густой пеленой, лезет в глаза в легкие, в каждую пору тела. Вот и надевай респиратор, намордник, как его называет Виктор Лесняк, и хотя знаешь, что с ним безопаснее, да все равно каждую минуту рука сама тянется к лицу — сбросить этот намордник и вздохнуть полной грудью, чтобы ничего тебе не мешало.

Особенно негодует Лесняк. Дайте, говорит, мне диплом инженера, я «конфетку» в два счета в гроб загоню (почему-то именно так — «конфеткой» — шахтеры называют угольную пыль), ясно? Ни пылинки не оставлю. Умные люди звездолеты строят, а мы что? Как на войне при газовой атаке — надевай это дерьмо, в котором человек больше на чучело похож, чем на человека!

У Лесняка спрашивают:

— А кто тебе мешает получить диплом инженера? Сделай милость, закончи институт и получай свой диплом. Или пороху не хватает?

Лесняк презрительно цвиркает сквозь зубы.

— На хрена он мне нужен, ваш диплом! Я и без диплома вкалываю — дай боже каждому ученому так вкалывать! А они что, даром хлеб жуют?

Лесняк поворчать любит — ничего не скажешь. Но и работать Лесняк любит, тоже ничего не скажешь! Кто там про него болтает, будто он работает только за деньги? Они, конечно, Лесняку нужны — любит он пожить на широкую ногу, иногда и пыль в глаза пустить не прочь: «Шахтер я, а не маникюрщик! Знаете, что такое шахтер? Мне любой капиталист позавидует. Капиталист как существует? Есть у него, скажем, миллион долларов, а ему еще нужен миллион. Позарез нужен, иначе его другой капиталист обскачет. Вот и дрожит он над каждой полушкой, пожрать даже как следует не пожрет, не то что бутылку «Еревана» ухнуть. А шахтер Лесняк? Ха! Ты мне насчет вермута и не пикни — пускай его разная шпана в подворотнях на троих глотает. Ты шахтеру Лесняку подавай, как минимум, пять звездочек, а то и повыше. И чтоб лимончик с сахарком, и шпроты с греческими маслинами, и шашлычок по-карски — понятно? Да не забудь, товарищ официант, белое полотенце через руку перебросить, без единого пятнышка, на высшем уровне, ясно? Видишь, кто за столом сидит? Советский шахтер Лесняк, а не углекоп эпохи Эмиля Золя или Николая Второго! Так вот ты и обслуживай его соответственно, а за чаевые не беспокойся — все будет тоже на высшем уровне… Чего смотришь-то? Костюм, говоришь, на Лесняке шикарный? А ты что, чудак-человек, думал — Лесняк в дырявых штанах ходить будет? Матерьяльчик — креп марокканский, портной — председателю исполкома городского Совета депутатов трудящихся шьет. Вникнул? Лесняк сказал данному портному: «Слушай, браток, председатель исполкома лицо, так сказать, официальное — ему на лапу тебе давать не с руки, понял? Этика-эстетика не позволяет, да и на очередном бюро могут по-товарищески послушать: не барством ли занимаетесь, товарищ председатель! А Лесняк? Лесняк — рабочий очистного забоя, вникнул?» — «Вникнул», — говорит. От такого взаимопонимания и рождаются шикарные костюмы, как от хороших пап и мам рождаются шикарные дети…»

Да, деньги в жизни Лесняка играли весьма заметную роль. Без них он не смог бы. Без них Виктор Лесняк не был бы Виктором Лесняком. И все же не в деньгах он видел главную суть своего бытия. В чем? Если говорить прямо, Лесняк и сам толком не знал — в чем. Он искал. Внешне какой-то по-цыгански неорганизованный, внешне беспечный и взбалмошный, на самом деле он был человеком с натурой довольно сложной и не всегда понятной. Извечный вопрос «для чего я живу на белом свете?» не являлся для него абстрактным вопросом — он хотел найти на него вполне ясный и твердый ответ. Его не совсем устраивали рассуждения людей, которые заявляли: «Я живу, чтобы оставить свой след на Земле». «А кто его увидит, твой след? — думал Виктор. — И кому, и зачем он нужен? Ну, будут, предположим, у меня дети — мое продолжение. Так что? Кому какое дело — пацаны-Лесняки будут или пацаны-Шикулины! И те и другие — народонаселение. Не больше. И сели даже ни Лесняки, ни Шикулины не потопают по пыльным тропинкам планеты — никто этого и не заметит — потопают другие…»

Лесняку говорили:

— След человека на Земле — во всем. В посаженном дереве, в выращенном хлебе, которым накормят людей, во всех добрых делах, о которых потом вспомнят…

Лесняк, с минуту подумав, отвечал:

— Дерево, между прочим, рано или поздно засохнет, хлеб съедят, а об остальных добрых делах забудут сразу же, как только мы сядем в клеть, чтобы отправиться в мир скорби и печали.

— Не забудут.

— А я говорю — забудут! Даже самые близкие. Сашу Любимова знали? Человек, каких мало! Зинка, верноподданная супруга его, говорила: «За своего Сашку готова в огонь и в воду. Он у меня один во веки веков…» Убили бандюги Сашу, прошел год, и Зинка выскочила замуж. Как-то встретил ее, спрашиваю: «Как живешь, Зина?» Отвечает: «Хорошо, Виктор. Славный человек на пути встретился, любит меня, жалеет…» И начала расписывать великие добродетели славного человека. А о Саше ни слова. Будто его и не было. Аминь…

— Может быть, память о нем она носит в своей душе.

— Ха! Ха! Давно не заливался смехом!

Но, как ни странно, в шахте Виктор Лесняк сразу преображался. Вот уж где все было для него ясно, все понятно, вот где он находил полное удовлетворение. За что он любит шахту, что родственного своей душе находит в ней, Лесняк не смог бы, пожалуй, объяснить этого даже самому себе. Да он и не пытался ничего объяснять. Шахта была для него не просто местом, где он работает, не случайным прибежищем, в котором он мог освободиться от груза своих раздумий о сущности человеческого бытия, — нет, шахта была для него тем миром, в котором Виктор Лесняк, как ему казалось, только и мог жить наполненной большим смыслом жизнью. Целым миром! Может быть, именно здесь он, хотя и не совсем осознанно, находил ответ на свой вопрос, для чего человек живет на свете. Пусть потом, когда Лесняка уже не станет, о нем и не вспомнят, но кто же сейчас, сегодня даст людям тепло и свет, кто сегодня продлит жизнь остывающей планеты?!

Кто-то скажет: «Наивный парень, этот Лесняк! Чего он мнит о себе — будто завтра земля-матушка без него превратится в сосульку? Будто завтра без него замрут заводы, остановятся поезда, потухнут печи в котлах тепловых электростанций и от цивилизации останется одно воспоминание?»

Возможно, Лесняк по-своему и наивен. Но дай бог, чтобы такая святая наивность хотя бы немного согревала душу каждого человека, чтобы она хотя в какой-то мере была маяком для тех, кто в потемках ищет свою дорогу.

В отличие от Шикулина Лесняк не был тщеславным человеком — к славе особо не рвался, а когда на доске Почета появлялся его портрет, он хотя и не оставался совсем равнодушным, однако радовала его деталь другого рода. «Ничего! — говорил он, разглядывая свою фотографию. — Ничего парень! Пускай девчата любуются и вникают, какой есть в жизни Виктор Лесняк. Мимо такого не пройдешь, зацепит…»

Шикулину, даже когда о том говорили как о знатном машинисте угольного комбайна и, случалось, превозносили до небес, Лесняк не завидовал. «Чему завидовать-то? — ухмылялся он не то иронически, не то презрительно. — Кому завидовать? Улитке? Захлопнулся в свой домик-теремок, дрожит над своей славой, будто медуза на ветру, ничего, кроме нее, не видит и видеть не желает. Шахте-ер! Представитель передового отряда рабочего класса!»

* * *

Павел заметно нервничал: все, кажется, было им предусмотрено, а земник тем не менее остается, и Лесняк с Алексеем Смутой и Кудиновым, зачищая его, выбиваются из последних сил. Оба мокрые, злые, как черти, они что-то кричат горному мастеру Бахмутову, а тот, не слыша их, показывает рукой на ухо и отрицательно машет ладонью. Павел выключил комбайн, сказал Петровичу:

— Надо переменить коронки. Давай живо, одна нога здесь, другая там.

Потом он подполз к Лесняку, отобрал у него поддиру:

— Отдохни, Виктор.

Тот растянулся на спине, несколько раз глубоко вздохнул, мечтательно проговорил:

— Кваску бы сейчас, холодненького, чтобы зубы заломило… А ты чего не в духе, профессор? Ты поспокойнее, понял? Не горячись!

— Сам-то ты спокойный? — спросил Павел.

— Я? Как будда.

— Врешь ведь.

— Ясное дело — вру. Где наш уголь, Павел? Ты третий раз останавливаешь машину… Я засек — сорок две минуты коту под хвост. Опять будешь менять резцы?

— Опять. Или коронки слабые, или уголь черт знает какой крепости.

— А ты ведь зверски устал, Пашка. У тебя вон и руки дрожат. На износ шпаришь?

— А ты?

— Чудила грешная! Я вот полежал минуту — и все. Будто с курорта вернулся.

Он мгновенно вскочил, отнял у Павла поддиру и опять начал зачищать проклятый земник. Павел взял лопату и принялся бросать уголь на конвейер. Он действительно зверски устал, порой у него даже темнело в глазах, и ему часто приходилось прерывать работу, чтобы передохнуть. Больше всего хотелось встать во весь рост, разогнуть спину и потянуться до ломоты в костях. Или лечь и несколько минут полежать на спине с закрытыми глазами, ни о чем не думая. Всего несколько минут — две, три, четыре — не больше…

Смута сказал:

— Погляди, Павел, на Мишу Кудинова. Механизм, а не человек! Мы с тобой давно запарились, а он и в ус не дует… У тебя сколько жил, Миша? Тысяча? Миллион? Они у тебя растягиваются?

Кудинов, с какой-то яростью орудуя поддирой, молчал. Все в нем сейчас напряглось до предела — и нервы, и мышцы. Он, конечно, понимал: в том, что сегодня остается так много земника, никто не виноват. Как ты тут обвинишь Селянина, если человек и сам переживает, да и сделал все, что надо было сделать? И горный мастер ни при чем — он, что ли, подложил этот чертов сподняк?! Но Кудинов не любил, когда за тем или иным неприятным фактом не стоял кто-то виноватый, с кого можно было бы спросить. Покричать бы, пошуметь, сразу бы легче стало. А так вот копится в тебе злость, а куда ее выплеснуть — не знаешь. Сказать пару добрых словечек Смуте, чтоб меньше языком трепал? Да ведь Кудинов Смуту изучил досконально — у Смуты на уме сейчас только одно: «завести» Кудинова так, чтобы тот «выпустил пар».

Появился Петрович с коронками. Поставили их, и Павел снова пустил комбайн. Земника теперь оставалось меньше, потом его и совсем не стало. Павел, ползя за комбайном, прислушивался к грохоту падающего на конвейер угля, смотрел, как этот уголь исчезает в темноте лавы, внимательно следил за работой шнека, и то напряжение, которое он все время испытывал и которое словно разрывало его на части, постепенно уходило, уступая место удовлетворенности и уверенности в том, что все теперь пойдет хорошо и что теперь не надо будет расходовать столько душевных и физических сил на бессмысленную работу.

И тут наступило что-то похожее на реакцию: мышцы вдруг расслабились и точно вышли из подчинения. И не только мышцы — отключилось само сознание, отключилось, правда, лишь на мгновение, но Павел почувствовал себя так, будто он куда-то падает вместе с оборвавшейся клетью, и нет такой силы, которая могла бы остановить или хотя бы замедлить это падение.

Такое состояние Павлу было знакомо. Раньше он испытывал его обычно после сессий или экзаменов, когда вконец выбивался из сил. Потом оно стало появляться все чаще и все труднее было с ним бороться. Врач, которому Павел на это пожаловался, сказал:

— Истощение нервной системы и вообще…

— Что — вообще? — спросил Павел.

— Вообще, молодой человек, нельзя бравировать своей молодостью и тем, что ей сопутствует: здоровьем, силой и тому подобными вещами. Неисчерпаемость таких вещей — дело кажущееся. Однажды что-то потеряв, впоследствии не найдешь.

— А конкретно?

— Конкретно? Полтора-два месяца отдыха. Иначе будет хуже.

Павел рассмеялся:

— Юлия, моя сестра, требования выдвигает более скромные: полторы-две недели.

— Смеетесь-то вы зря, молодой человек, — сказал врач. — Повторяю: молодостью бравировать нельзя. И беспечно растрачивать ее тоже нельзя.

— А что с ней надо делать? Консервировать ее? — пошутил Павел.

Шутить-то он шутил, но не мог и не тревожиться — клеть действительно стала падать уж очень часто, и чтобы вовремя остановить ее, приходилось собирать в кулак всю свою волю. А это, в конце концов, тоже истощало и обессиливало.

Павел выключил комбайн, прислонился лбом к прохладному металлу и закрыл глаза. Падение продолжалось, и перед Павлом мелькал калейдоскоп событий и лиц… Море, Ива и Кирилл, взявшись за руки, куда-то уходят, а он остается один, потом тоже поднимается и медленно бредет вдоль песчаного берега… Отец спрашивает у Юлии: «Сколько, Юлька?» — «Четыре, папа, — отвечает она. — Вот смотри: раз, два, три, четыре…» А Клаша Долотова читает рассказ-сочинение: «Ты что-нибудь слышишь, Павел?» — спросил отец. «Да, где-то запалили печь…», «А снег-то совсем белый, сынок. Ты видишь?»; «Давай вновь вернемся на землю», — говорит Клаша.

— Стоп! — крикнул Павел самому себе. — Стоп!

Петрович, взглянув на Павла, испуганно спросил:

— Ты чего?

— Ничего, — ответил Павел — Все в порядке, Петрович. Поехали.

Он снова пустил комбайн. Клеть больше не падала, все стало на свое место. Павел вытащил из-под каски тряпку и вытер мокрый лоб. Черная радуга со светлыми крапинками по краям поплыла по лаве и скрылась где-то у самого конвейерного штрека, словно нырнула в густое море мглы. Грохот вращающегося шнека, грохот падающего на скребковый конвейер угля, лязг лопат, которыми Лесняк и Смута подчищали лаву, — все это входило в него живым ритмом наполненной большим смыслом жизни, которая иногда казалась чертовски сложной штукой, но которую нельзя было не любить…

Лесняк, ползая от одного гидродомкрата к другому, кричал:

— Давай, Пашка, давай!

Кудинов тоже что-то кричал, и, хотя Павел не мог разобрать его слов, он знал, что у того сейчас тоже необыкновенный подъем, и Кудинов готов работать за троих, лишь бы уголь шел непрерывным потоком, лишь бы своими глазами видел этот уголь, добытый его, Кудинова, руками. А Лесняк, точно одержимый, снова кричал во все горло:

— Давай, Пашка, давай!

Понимая, что от него сейчас зависит многое, Павел ни на секунду не ослаблял своих усилий. Остановись комбайн на несколько минут, случись какая-нибудь поломка, наткнись машина на «порог» или окажись впереди «присуха», которую придется брать поддирой, — и порыв людей захлебнется, погаснет, и каждый из них вдруг почувствует усталость, с которой в конце смены не в силах будет совладать. Павел знал это по себе, поэтому и боялся, чтобы темп по какой-либо причине не упал, не упал хотя бы еще часа полтора, пока они дойдут до заранее подготовленной ниши — конца лавы, где потом будут разворачивать комбайн.

Сам он усталости уже не чувствовал. Так, по крайней мере, ему казалось. Он умел в нужную минуту заставить себя собраться, умел отключить от себя все, что ему в эту нужную минуту мешало, и оставить только главное, необходимое. Сейчас главной и необходимой задачей он считал без помех добраться до ниши — все остальное не имело значения. Если бы это зависело лишь от него одного, он никакой тревоги теперь не испытывал бы. Но он не мог не видеть: Кудинов бодрится, однако сил-то у него не так уж и много, Лесняк все время кричит: «Давай, Пашка, давай!», а сам еле-еле передвигает ноги, Алеша Смута — тоже. Остановить комбайн и всем передохнуть? А уголь? Сегодня последний день месяца — Павел это хорошо помнил. Каждая сотня тонн сыграет свою роль. Даже не сотня, а всего два-три десятка тонн! Сейчас там, наверху, уже ночь, а Костров — в этом можно не сомневаться — сидит в своем кабинете или в диспетчерской и ждет, что дадут пятнадцатая, шестнадцатая, двадцатая лавы?..

Сейчас там, наверху, уже ночь, а начальник комбината, его заместители, помощники сидят у телефонов и ждут: что скажут шахты «Нежданная», «Аютинская», «Майская», «Веснянка»? Неужели какая-нибудь подведет? Не может быть, чтобы подвели, — люди ведь все понимают!

Павел улыбнулся своим мыслям: цепная реакция! Все до предела просто, и все необыкновенно сложно: двадцатая лава недодала два десятка тонн угля, и шахта «Веснянка» на какую-то долю процента не выполнила государственного плана. Из-за «Веснянки» на какую-то долю процента не выполнил государственного плана весь комбинат. А из-за комбината не выполнило плана все министерство!

— Давай, Пашка, давай! — кричит Лесняк. Кричит шахтер Лесняк, который всегда убежден: без его антрацита планета Земля может превратиться в сосульку, и от цивилизации останется одно воспоминание…

— Все в порядке, Лесняк, — тихо говорит Павел. Говорит не Лесняку, а самому себе…

И тут же умолкает. Прислушивается. Потом смотрит на Петровича и спрашивает:

— Чего он?

Петрович отвечает:

— Смута? Орет, что пошла вода.

— Так она ведь давно пошла, — будто успокаивая самого себя, говорит Павел. — Ты не замечал?

— Все замечали, — отвечает Петрович. — Как ее не заметишь, подлую, когда уже насквозь промокли…

5

Петрович говорит правду. Вода в лаве пошла давно, и все давно это уже заметили, но делали вид, будто ничего особенного не произошло. Эка, мол, невидаль — вода в лаве. Главное — последний день месяца, а уголь в руки не дается. А если и дается, то вон с каким скрипом!.. Работать же надо — дядя план выполнять не будет.

Но вот из темноты лавы донесся голос Алеши Смуты:

— Дает, как из брандспойта, сволочь!

В голосе Смуты, обычно мягком, почти по-девичьи певучем, сейчас столько злости, что его трудно узнать. И может быть, потому, что первым не выдержал именно Смута, все сразу почувствовали, насколько изменилась обстановка и насколько велика новая беда. Смута, конечно, преувеличивал — вода не била, «как из брандспойта», она просто сочилась из всех невидимых пор породы, но просачивание было на редкость интенсивным, совершенно необычным, никто до этого такого не наблюдал. Через час-полтора все перемешалось с водой. Угольная пыль, мелкие крошки антрацита и породы превратились в черное месиво — жидкое, мерзкое, проникающее до самых костей. И передвигаться в этой грязной каше стало почти невозможно. Насквозь мокрая роба липла к телу, и казалось, будто она сшита из свинца — ее тяжесть давила, намертво сковывала движения.

Прошло еще немного времени, и Кудинов, с остервенением отшвырнув лопату, закричал:

— К дьяволу! Мы не водолазы! Где горный мастер?

Бахмутов был рядом — лежал всего в двух-трех метрах от Кудинова, лопатой отбрасывал куски антрацита от рештаков. Его слегка знобило. То ли давала себя знать промозглая сырость, то ли пошаливали нервы.

Стараясь казаться спокойным, он спросил:

— Чего ты, Миша?

— А ты не видишь — чего? Ослеп? Надо все, к черту, бросать! Это же не лава, а сатанинское болото. Давай ищи бригадира, пускай принимает меры.

— Какие меры? Бросать лаву?

Бахмутов знал — бригадира он не найдет: Федор Исаевич уехал в деревню к тяжело заболевшей матери. Искать помощника? А где? И сколько потребуется на это времени? Остается одно: идти звонить начальнику участка Каширову. А тот наверняка разбушуется: «Вам, мол, сушилку в лаву подкинуть? Чего запаниковали? И кто вы в конце концов есть — горный мастер или кисейная девица?»

— Какие ж тут примешь меры? — вновь повторил Бахмутов. — Бросать лаву?

— Это нас не касается! — выкрикнул Кудинов. — Правильно я говорю, Лесняк?

— Правильно! — Виктор снял каску, встряхнул головой. Слипшиеся его волосы торчали пучками в разные стороны, по щекам текли черные полосы воды и пота. — Правильно ты говоришь, Миша. Надо все, к дьяволу, бросать. Иди, Бахмутов. Не найдешь бригадира — звони Каширову. Так, мол, и так, товарищ начальник участка, мы не можем работать в подобных условиях. Во-первых, есть шанс подхватить такую страшную болезнь, как насморк, во-вторых, у нас промокло бельишко. Скажи Каширову, чтобы прислал из детсадика «Чебурашка» двух нянечек с сухими распашонками и прочей амуницией. В-третьих… Что там в-третьих, Миша?

— Дурак! — Кудинов надвинулся на Лесняка, бешено сверкнул на него глазами. — Дурак! Ты ж сам злой, как черт, а надо мной подхихикиваешь. Не видишь, что кругом делается? Как же работать?

В это время Павел выключил комбайн — что-то опять с коронками. Оно всегда вот так: если уж пойдет полоса невезения — открывай ворота, принимай одну беду за другой. И надо же, чтоб эта полоса подкатилась именно сейчас, когда дорога каждая минута и каждая тонна угля! Поневоле взвоешь от отчаяния, которое только того и ждет, чтобы ты впустил его в свою душу. А впустишь — попробуй тогда от него избавиться. Вон ведь Кудинов как разошелся, теперь, пожалуй, и не остановится… Да и Лесняк не лучше. Кудинов прав — злой Лесняк, как черт, вот-вот тоже взорвется.

Бросив Петровичу, чтобы тот посмотрел коронки, Павел начал пробираться к Кудинову и Лесняку. Грязная муть хлюпала под ним так, будто он полз по топи. Еще издали увидев Павла, Кудинов переключился на него:

— А ты чего молчишь? Ты имеешь право потребовать от горного мастера, чтобы он прикрыл эту лавочку? Кто говорил, когда тебя выбирали в шахтком: «Если мои товарищи доверят мне представлять их интересы, я никогда не покривлю душой…» Кто это говорил? Не ты?

— Я, — внешне спокойно ответил Павел.

— Тогда давай действуй. Представляй наши интересы.

— Чьи — ваши? — спросил Павел. — А я не такой шахтер, как ты? У нас с тобой разные интересы?

— Разные не разные, а ты давай заботься об охране труда, понял? Давай решай, что и как… Или тебе до фонаря, в каких условиях работают люди? Тогда на кой черт мы выбирали тебя в шахтком?

Павел редко видел Кудинова таким взъерошенным. Струна в нем какая-то оборвалась, что ли? Жилка какая-нибудь лопнула? И что он, Павел, может сделать? Посоветовать горному мастеру прекратить работу? Бахмутов наверняка согласится — ему лишь бы лично ни за что не отвечать, ответственности он боится пуще огня. Потом Бахмутов будет говорить: «Мне Селянин так посоветовал… Член шахткома…»

Павел вдруг вспомнил свой разговор с секретарем парткома Тарасовым — совсем недавний разговор, хорошо Павлу запомнившийся. Алексей Данилович пригласил Павла в свой кабинет и начал расспрашивать его о матери, о Юлии, об учебе Павла в институте и вообще о разных разностях, как это бывает среди близких людей. Потом, незаметно перейдя к делам шахты и работе Павла, Тарасов сказал:

— Некоторые наши профсоюзные активисты очень уж узко понимают свою роль. Избрали, скажем, человека в завком, шахтком или терком — он сразу начинает «гореть»: давайте путевки в санатории, не смейте нарушать ни один из пунктов коллективного договора, извольте полностью оплачивать каждую секунду сверхурочной работы и так далее и тому подобное. Я, дескать, первый и законный защитник интересов тех, кто мне доверил представлять эти интересы, и драться буду за них до конца.

— Это неправильно? — спросил Павел — Это плохо?

Тарасов пожал плечами:

— Почему же неправильно? Почему плохо? Я этого не говорю. Я говорю: узко! Страшно узко! Разве главное для нашей партии — не забота о тех, кто трудится? А главное для государства — не защита их интересов?

— Да, но…

— Подожди, я знаю, о чем ты хочешь сказать. Есть, мол, у нас такие руководители, которые сплошь и рядом нарушают трудовые и прочие законы, и не драться с ними нельзя Правильно. Но нельзя тратить силы лишь на это. Вот в чем соль, Павел. Не надо мелочить. И смотреть надо шире. Ты вот скажи: предположим, «Веснянка» в каком-то месяце завалила план. «Веснянка» завалила, а бригада Руденко — нет. О тебе и о вашей бригаде ничего плохого не скажут. Наоборот, похвалят. И премии вы получите, и на доске Почета красоваться станете. Приятно тебе будет? Говори честно.

— Честно: не очень.

— Почему?

— Ну, как вам сказать. Алексей Данилович… Я даже думаю так: если бы не только бригада, а и вся «Веснянка» выполнила бы план, а другие шахты его завалили, вряд ли я испытывал бы восторг. «Веснянка» — это, в конце концов, всего лишь «Веснянка», а дом-то мой — это вся страна. И не думать о нем я не могу…

— Вот-вот! — Алексей Данилович заметно оживился, даже встал из-за стола и быстро заходил по кабинету. — Ты очень хорошо сказал: «Веснянка» — это всего лишь «Веснянка», а дом-то мой — это вся страна». Очень хорошо, Павел.

Он снова сел, вытащил из портсигара сигарету, но, прежде чем закурить, посмотрел на часы. И огорченно вздохнул:

— Еще пятнадцать минут… Дал себе твердое слово: курить не больше одной сигареты в час.

И тут же закурил.

Павел засмеялся:

— Не очень-то твердо ваше слово, Алексей Данилович.

— Не говори! Сам себя презираю. Да уж ладно… Я тебе говорил: смотреть надо шире. А что значит — шире? Как эту широту надо понимать? Вот ты — член шахткома. Один из тысяч и тысяч тех людей, которых партия считает своими помощниками… Кажется, простые слова — помощник партии. Но ты вдумайся в них, Павел! Помогать партии, которая ни о чем другом, как о счастье людей, не думает и не может думать. Скажешь, это просто красивые слова?

— Нет, я этого не скажу, — Павел медленно покачал головой из стороны в сторону и повторил: — Нет, Алексей Данилович, я этого не скажу.

— Конечно, не скажешь, — улыбнулся Тарасов. — Я ведь тебя знаю… И все же мне хочется, чтобы ты понял главное, Павел. Есть люди, которые думают примерно так: «Ну и шагаем же мы, черт подери, мир цепенеет от изумления! Что ни год, то новая победа, что ни пятилетка, то триумф! Ай да мы, чудо-богатыри! Ай да мы, спасибо нам!..»

Гордиться-то нам, конечно, есть чем, да только люди, о которых речь, от гордости раздуваясь, ничего дальше своего носа видеть не хотят. Спроси у кого-нибудь из них: «Слушай, дорогой товарищ, а как у тебя дела с выполнением государственного плана?» И думаешь, если у него дела плохи, он смутится? Или очень огорчится? «У меня? — скажет. — Ну, не дотянул. Так что? Велика беда? В корень глядеть надо. Сообщения статистических управлений читать надо. Вот они: сто три, сто пять, сто пятнадцать процентов плана. По всей стране! Ясно? А вы — как у тебя? Нашли о чем спрашивать… Размениваетесь на мелочевку…»

Павел молчал. Он и сам часто думал о том же. И возмущался. Кто-то пашет, а кто-то крылышками машет. Мотыльки. Только и горазды, что на огонек славы лететь… «Чудо-богатыри».

А Тарасов продолжал:

— Запомни, Павел, когда речь идет о производственных планах — это речь о государственных делах… Вот тут-то и раскрывается перед тобой широкое поле деятельности. Помоги людям понять эту простую истину. Не разумом лишь понять, а душой. В этом и заключается то главное, к чему ты сейчас призван, разумеешь?

…Да, Павел хорошо запомнил свой разговор с Тарасовым. Между прочим, как-то оно так получилось, что Алексей Данилович по существу высказал мысли самого Павла. Наверное, поэтому слова Тарасова Павел и воспринял как свои собственные слова. Все правильно: в первую очередь — забота о большом, государственном. А потом уже о своем — маленьком. Или смешно — Павел Селянин, обыкновенный рабочий очистного забоя, думает о государственных делах? Подумаешь, государственный деятель! Не заносит ли тебя, Павел Селянин? Небось, и без твоей персоны есть кому позаботиться о главном, а ты…

«А ты голову в песок и делай вид, будто тебя ничего не касается, — сказал самому себе Павел. — Приемлемо?»

…Кудинов продолжал наступать, но уже с другой стороны:

— Ты вот что обмозгуй: если мы сейчас прекратим работу, нам еще и спасибо скажут. Тот же Каширов. Вызовут кого надо, посмотрят и решат: надо подсократить план. И надо вводить коэффициент надбавки. Потому как стихийные неурядицы. Понял? И волки сыты, и овцы целы… Разве Каширов будет возражать, если его участку подсократят план?

— Кто ж это — волки? — спросил Павел. — И кто — овцы?

Он вплотную приблизил свое лицо к лицу Кудинова и смотрел на него в упор, ни на секунду не отрывая взгляда И вначале Кудинову показалось, будто Павел раздумывает: может, и вправду сделать так, как подсказывают умные люди? Кудинов даже улыбнулся — дошло, мол, до Селянина, теперь все будет в порядке. И Павел вдруг тоже улыбнулся. Но совсем не так, как Кудинов. Было в его улыбке что-то такое, от чего Кудинову сразу стало не по себе. Никогда он еще не видел глаза Павла вот такими жесткими и непримиримыми. Точно не на товарища сейчас смотрел Павел, а на врага.

— Ты чего? — невольно пятясь, спросил Кудинов. — Ты чего глядишь на меня, как на зверя?

— Уходи, Кудинов, — тихо сказал Павел. — Уходи и не мути воду. Она и так мутная… Видишь?

Он с непонятным для Кудинова остервенением ударил кулаком по смешанной с водой угольной крошке, и черные брызги взметнулись под самую кровлю. Павел ладонью вытер лицо и проговорил уже более спокойно:

— Иди просуши бельишко, а то и вправду схватишь насморк. А мы уж как-нибудь обойдемся и без тебя…

Ни разу больше не взглянув на Кудинова, он вернулся к комбайну. Петрович сказал:

— Можно пускать…

Между тем воды в лаве меньше не становилось. Продвигаясь вслед за комбайном и ощущая, как промозглая влага охватывает все его тело и, кажется, проникает под кожу, Павел теперь испытывал чувство, чем-то похожее на буйство. В конце концов, в такой вот схватке с трудностями, на первый взгляд кажущимися непреодолимыми, человек и находит себя. И это ничего, что нервы твои взвинчены черт знает как и ты сам удивляешься, откуда у тебя берутся силы. Главное — вот такая схватка. Ты видишь, как резцы комбайна сокрушают пласт антрацита, как глыбы угля падают на рештаки, и ты начинаешь вздрагивать от тайного восторга: а сила-то у тебя, а не у этих стихийных неурядиц, как о них говорит Кудинов, победишь-то все равно ты, а не эти стихийные неурядицы! Да пускай вода и вправду бьет как из брандспойта, пускай хоть всемирный потоп — ты ведь все равно не отступишь…

Комбайн теперь работал, как часы. Машине словно передались и порыв человека, и его воля. Шнек грохотал бесперебойно, уголь тек по скребковому конвейеру сплошным потоком — тонна за тонной, тонна за тонной. Передвижная крепь постепенно уходила от выработанного пространства, и кровля там, в мрачной пустоте, глухо постанывая, оседала. Между гидравлическими стойками крепи ползали Лесняк, Смута, Бахмутов, о чем-то друг с другом переговаривались, что-то друг другу кричали. А Кудинов…

Павел поискал глазами Кудинова, и вначале нигде его не увидел. «Неужели ушел? Неужели все бросил и ушел из лавы?» — подумал Павел.

И вдруг услыхал:

— Эй там, на шхуне! Чего ползете, как черепахи!

Это, конечно, Кудинов. Только он угольный комбайн называет шхуной. Так ему больше нравится. И машиниста комбайна Кудинов часто величает шкипером. В детстве он мечтал стать штурманом дальнего плавания, бредил штормами и ураганами, запоем читал все, что было написано о моряках, но, однажды спустившись в шахту, к морю сразу охладел. «К дьяволу моря и океаны! — сказал он самому себе. — Шахта — это и есть настоящая жизнь!»

Павел улыбнулся. Разве мог Кудинов уйти? Вон он, опустился на колени, согнулся в три погибели и начал бросать уголь на рештаки. Лава настолько низкая, что ему не удается даже приподнять голову. Он так скорчившись и работает — поза страшно неудобная, но уголь идет большим потоком, куски антрацита вываливаются из рештаков, и их все время приходится подчищать. Павел видит, как Кудинов напрягается изо всех сил. Он будто хочет показать, что его слова о невозможности работать в таких условиях — это несерьезно, а тот, кто принял их за чистую монету, — не понимает шуток.

Мимо Кудинова, перетаскивая шланги, прополз Лесняк. Никто не мог в этих низких лавах ползать так быстро, как он. Ловкостью Лесняк обладал необыкновенной. Даже сейчас, когда под ним все хлюпало и передвигаться было очень трудно, Виктор, ни на секунду не задерживаясь, прошмыгнул между стойками крепи, обдав Кудинова черными брызгами. Кудинов бросил:

— Эй ты, торпеда, нельзя ли полегче?

Лесняк, бросив шланги, вернулся, вытащил из кармана брезентовых штанов грязную, мокрую тряпку, выжал из нее воду и протянул Кудинову:

— Пардон, Миша. Вытрись, а попудришься в парикмахерской.

Смена подходила к концу. Павел понимал: несмотря на то, что они сделали все возможное, плана выполнить не удалось. Сначала земник, потом коронки, потом вода — все было против них. И в том, что лава сегодня недодала тонн двести угля, можно не сомневаться. В общем масштабе это, конечно, совсем немного. Мелочь. Ерунда. К тому же можно сослаться на горногеологические нарушения в лаве. Кого тут обвинишь?..

И все же факт остается фактом — не дотянули. И теперь пойдет срабатывать цепная реакция: лава — шахта — комбинат…

6

Комбайн подошел к нише, и Павел, выключив его, сказал:

— Все.

Здесь было совсем сухо. Падая навзничь, Лесняк заметил:

— Как на пляже.

Рядом с ним, обхватив колени руками и опустив на руки голову, пристроился Алеша Смута. Бахмутов и Кудинов расположились чуть поодаль — Бахмутов лег, подсунув под голову плоский кусок породы, Кудинов прислонился спиной к стенке и закрыл глаза.

Павел тоже решил отдохнуть. Надо было бы снять робу и выжать из нее воду, но сил для этого уже не было. Сил вообще уже не было ни для чего. Наступило то самое мгновение, когда сознание человека теряет власть над его телом, и оно цепенеет, охваченное не то шоком смертельной усталости, не то дремотным забытьем. Загреми сейчас пушки, взорвись граната, обрушься кровля — оцепенение не пройдет, шок не исчезнет…

Вот в это самое время в нише и появился Кирилл Каширов. И вместе с ним — маркшейдер Горюнов, маленький кругленький человечек с голым черепом, который он редко чем-нибудь прикрывал.

Шахтеры нечасто дают друг другу прозвища, но если уж дают, оно прилипает прочно и навсегда. Горюнова называли «Божьей коровкой» — может быть, за то, что на коже его бритой головы природа рассыпала темные пятнышки, и голова от этого была похожа на раскраску божьей коровки, может быть — за его мягкий, податливый характер. Больше всего на свете Горюнов боялся сделать кому-нибудь неприятное, и если помимо его воли это все же случалось, он страшно переживал и долго пребывал в угнетенном состоянии, не зная, как можно исправить случившееся.

Кирилл, взглянув на окаменевшие фигуры шахтеров, глазами отыскал горного мастера и принялся его тормошить. Бахмутов не подавал никаких признаков жизни — он и вправду будто окаменел, ничего не слышал и ничего не ощущал. Кирилл, обхватив его за плечи, приподнял и стал осторожно встряхивать упавшую на грудь голову. Бахмутов что-то промычал, однако глаз не открыл.

— Черт знает что! — выругался Каширов. И закричал: — Бахмутов! Слышишь, Бахмутов!

Горный мастер, наконец, открыл глаза и, узнав начальника участка, заметно смутился.

— Мы чуть-чуть, — сказал он. — Измотались. Земник, вода… Одно за другим.

— И давно вы спите? — едко усмехнулся Кирилл. — Давно пребываете в таком блаженном покое?

— Мы работали, Кирилл Александрович. И ни о каком блаженном покое не помышляли.

Это сказал Павел Селянин. В его голосе Каширов уловил обиду, но ему было сейчас не до того, чтобы обращать внимание на какие-то там обиды. Он уже знал: план участком не выполнен. Не дотянули совсем немного, однако картина от этого не меняется. Наоборот, его, Каширова, начнут склонять именно за то, что он вовремя не смог где-то поднажать, кому-то помочь, где-то что-то обеспечить. Не хватает ведь каких-то жалких тонн, и начальникам участка такое не прощается…

— Я говорю с горным мастером, — сдерживаясь, чтобы не закричать, сказал Каширов. — Когда у меня возникнут вопросы к вам, товарищ Селянин, я обращусь по назначению.

— И все же нельзя упрекать людей в том, в чем они не виноваты, — заметил Павел. — Нельзя этого делать даже начальнику участка. Или вы так не считаете?

Кирилл пропустил слова Павла мимо ушей. Предложив Бахмутову направиться вместе с ним и с маркшейдером производить замеры, он первым скрылся в лаве.

Не возвращались они очень долго. Растолкав Лесняка, Кудинова, Смуту и Петровича, Павел спросил:

— Будем ждать вестей? Каширов, «Божья коровка» и Бахмутов пошли делать замеры…

— А чего ждать? — ответил Кудинов. — Айда мыться, Бахмутов потом доложит.

— А я все же останусь, — сказал Павел. — Вы идите.

Что-то Павла тревожило. Правда, пока он не мог объяснить, откуда у него эта тревога. Может быть, его насторожил тот факт, что Кирилл привел с собой не того маркшейдера, который обычно делал замеры на их участке? Всегда ведь к ним приходил Оленин, почему же сегодня явился Горюнов — «Божья коровка»? А может, Павел невольно обратил внимание на странную нетерпеливость Кирилла? В другое время начальник участка наверняка позволил бы себе задержаться и высказать немало недобрых слов в адрес тех, кто не оправдал его надежд. А тут две-три фразы — и скорей на замеры…

Наконец, появился Бахмутов. Взглянув на Павла и поняв, что тот остался поджидать результатов, Бахмутов улыбнулся. Улыбнулся вроде бы и весело, но Павел сразу увидел, что веселость эта неестественная. То ли Бахмутов в чем-то чувствует себя виноватым, то ли чего-то стыдится.

Павел коротко спросил:

— Ну?

— Все в порядке, Селянин, — ответил горный мастер.

— То есть?

— Понимаешь, я и сам удивился. Думал, не дотянули. А оказалось — тютелька в тютельку. Еще и перехватили малость.

— Еще и перехватили? Как же это получилось?

— А кто знает! Получилось и получилось. Ты что, недоволен?

— А ты?.. Слушай, Бахмутов, зачем ты врешь? Зачем врешь и мне, и самому себе? Ты ведь честный человек… И не прячь глаза, честным людям это не помогает.

Бахмутов промолчал. Он и вправду не мог врать. Не привык заниматься такими вещами. И не хотел ими заниматься. Но у него нет настоящей воли, такой, например, как у Павла Селянина. Чуть поднажми на Бахмутова — и он уже сдается. Лишь бы только не спорить, лишь бы не вступать в драку. Сам о себе иногда думая чуть ли не с презрением, Бахмутов старается быть честным в оценке своих человеческих качеств: «Я — второй экземпляр «Божьей коровки». Бесхребетное существо. Что-то среднее между человеком и медузой. — И часто говорит тому Бахмутову, которого ненавидит всей душой: — Таких типов я уничтожал бы своими руками…» И верит, что когда-нибудь он действительно того Бахмутова уничтожит.

Сейчас он чувствовал себя так, словно Павел вдруг обнажил все то мерзкое, что в нем было и что он тщательно скрывал от людей. И в первое мгновение он не столько устыдился этой обнаженности, сколько обозлился на Павла. Какое Селянин имеет право совершать насилие над чувствами человека, которому и без того тошно смотреть на мир? Кто ему такое право дал?

Он сказал:

— А ты не очень-то заносись. Прокурор!.. И не кричи — не очень-то тут тебя боятся. Понял? Кто ты такой, чтобы учинять допросы?

— Больше ничего не скажешь? — глухо спросил Павел. — Это все?

— Это все.

Кажется, он все же хотел еще что-то добавить. Такое, чтобы Павел понял: Бахмутов не позволит ни унижать себя, ни оскорблять. Но идти еще дальше против своей совести Бахмутов уже не мог. Виноват-то он, а не Павел — чего уж тут кривить душой.

Он сразу поник и попросил:

— Павел, не надо ни о чем больше спрашивать. Слышишь?

— Слышу, — ответил Павел. И невесело усмехнулся: — Спрашивать-то не о чем — все и так ясно.

* * *

Кирилл, наверное, не думал, что Селянин до сих пор в шахте, и, увидав его, поморщился. Потом, что-то решив, сказал почти дружеским тоном:

— Ты еще здесь, Селянин? Это хорошо! Иди и первым поздравь бригаду. Правду сказать, я сомневался… Даже не сомневался, а был уверен: план мы завалили. И вдруг такая приятная неожиданность… Бахмутов говорит, тут в первую очередь твоя заслуга. Что ж, спасибо тебе.

Павел молчал. Переводил взгляд с Кирилла на «Божью коровку», потом снова на Кирилла и не произносил ни слова. Мерзко у него было сейчас на душе, и он многое, очень многое отдал бы, лишь бы находиться в эту минуту не здесь, не рядом с Кириллом, лишь бы не слушать то, о чем говорит Кирилл. Наверное, думал Павел, так же мерзко сейчас на душе и у Кирилла. Разве просто заставить себя вот так фальшивить? Или он уже привык к подобным вещам? Ему уже все равно?

А Кирилл, сев рядом с Павлом на деревянную чурку, продолжал:

— Да, погорячился я… Даже самому неловко. А ведь то, что вы сегодня сделали, — это подвиг. И скажу честно-никогда еще бригада в такой степени не заслуживала поощрения, как сейчас. Кровь из носу, а премию у Кострова выколотим… Ты, как член шахткома, надеюсь, поможешь?

— Что показали замеры, Кирилл Александрович? — холодно спросил Павел.

— Замеры? Замеры показали то, что вы сделали. А о том, что вы сделали, я как раз и говорю. Ты не понял?

— Понял. Можно мне посмотреть?

— Что посмотреть?

— Результаты замеров.

Павел взглянул на маркшейдера. Горюнов жалко поморщился и отвернулся. А Бахмутов сказал:

— Я, наверное, пойду, Кирилл Александрович. Вы не возражаете?

Кирилл кивнул:

— Иди. — И — Горюнову: — Вы тоже можете идти, Семен Петрович. Если у вас есть время, подождите меня в шахтоуправлении.

И вот они остались вдвоем. Один на один. Сквозь толщу пластов угля и породы до них доносились неясные звуки — то ли где-то палили шпуры, то ли грохотала породопогрузочная машина проходчиков. И было еще слышно, как рядом, в вентиляционном штреке, шумит ветер. А здесь — тишина, будто шахта, как живой организм, тоже устала и теперь отдыхает. Но что-то все-таки в этой тишине было неспокойное и тревожное. А может, так им обоим казалось, потому что неспокойными и встревоженными были они сами, их мысли.

После затянувшейся паузы Павел, наконец, сказал:

— Ты этого не сделаешь, Кирилл.

Кирилл откинул голову назад и внешне безразличным тоном спросил:

— О чем ты? Что ты имеешь в виду?

— Давай говорить без скольжений, Кирилл. И ты и я отлично понимаем, о чем идет речь. Разве не так?

— Ну что ж, давай, — согласился Кирилл. — Но мне хотелось бы знать, с кем имею честь? С рабочим очистного забоя или с членом шахткома?

— И с тем, и с другим, — сказал Павел. — Хотя не думаю, чтобы для тебя это имело значение.

— А для тебя? — спросил Кирилл.

— Для меня? Я предпочел бы совсем другое, — улыбнулся Павел. — Отбросить бы все в сторону и поговорить, как старым друзьям… Но вряд ли что из этого получится. Мы ведь однажды уже договорились — между нами должно быть расстояние.

— А может, все-таки попробуем? Ну, как бы ты начал, если бы по-дружески?

— Как бы начал? А вот так: Кирилл, я хорошо тебя знаю и ничуть не против того, что ты стараешься добиться успеха и вскарабкаться по служебной лестнице как можно выше. К этому, наверное, должен стремиться каждый инженер. Иначе грош ему цена. Но по какой лестнице ты хочешь карабкаться? Не гнилые ли ступеньки у этой лестницы?

Кирилл коротко взглянул на Павла и сказал.

— А я ответил бы: слушай, дружище, тебе-то какое до всего этого дело? Не думаешь же ты, что я нуждаюсь в твоей опеке? Ты идешь своей дорогой, я — своей. Может, не будем мешать друг другу? И еще я сказал бы: вот ты и сейчас хочешь показать, какой есть принципиальный и честный человек Павел Селянин и каким бесчестным является Кирилл Каширов. А кому ты хочешь это показать? Самому себе? Перед самим собой хочешь выглядеть бескрылым ангелом? А знаешь, как это смотрится со стороны?

— Ну-ка? — сдержанно спросил Павел.

Кирилл неожиданно засмеялся:

— Что-то не ладится у нас с дружеской беседой. Отвыкли мы от нее. Давай лучше по-деловому. Вы сегодня действительно здорово измотались?

— Действительно здорово.

— Тогда скажи: имеют ли право люди, работавшие с полной отдачей, на какое-то вознаграждение? Или они изматывались ради красивых глаз Кострова? А кто же мне, к чертовой матери, даст хоть одну копейку для этого вознаграждения, если я покажу, что участок не выполнил плана? Кто? И кто поверит, что вы тут действительно падали от усталости, а не прохлаждались в нише? Не дотянули ведь знаешь сколько? Всего четыреста тонн! Слезы!

— Да, не дотянули, — заметил Павел. — Не смогли дотянуть.

— И вы в этом виноваты?

— Нет, ты же знаешь.

— Знаю. Я знаю. А Костров? — Кирилл положил руку на плечо Павла, заглянул в его лицо. — Четыреста тонн — это всего полдня работы. Завтра, послезавтра поднажмем — и все перекроем. И все будет в норме. Кто от этого пострадает? Кто?

— Значит, будем втирать очки? — жестоко сказал Павел. — Кому? Государству? Самим себе? Что-то положим в один свой карман, вытащив из другого своего кармана?

— Да брось ты чистоплюйствовать! — не выдержав, крикнул Кирилл. — Чего ты рисуешься!

Павел слегка отодвинулся от Кирилла и посмотрел на него совсем отчужденно, как на человека, которому никогда до конца не верил и которого никогда до конца не понимал. Хотел повернуться и молча уйти, но потом подумал: Кирилл может воспринять это как бегство, как нежелание вступать с ним в драку. А именно сейчас и надо дать ему отпор. Потому что другой такой случай может представиться не скоро: встречаться-то они встречаются почти каждый день, но расстояние между ними все время увеличивается.

— Слушай, Кирилл. — Голос у Павла твердый, хотя и видно, что не так-то просто Павлу говорить бывшему другу обидные слова. — Слушай, Кирилл, хочешь — верь, хочешь — не верь, но мне и вправду очень жаль, что мы теперь совсем не понимаем друг друга! Совсем! Будто стоим с тобой на разных полюсах. И все это потому, что ты потерял всякое чувство меры… Ты очень быстро катишься вниз, Кирилл. Очень быстро. Когда ты резко выступал против батеевской струговой установки, многие думали: это — принципиальность инженера. Пусть Каширов заблуждается, пусть ошибается, но он в открытую ведет игру, и никто не имеет права бросить ему за это упрек…

Кирилл нетерпеливо заерзал на своей деревянной чурке, хотел перебить Павла, но тот сказал:

— Нет, ты подожди, на этот раз тебе придется выслушать все до конца. Вряд ли ты и тогда играл в открытую — многое было в твоей игре нечистого. И ты видел, что кое-кто это понимает… Вот тут-то тебе и остановиться бы, но ты покатился дальше. Обозлился, ожесточился и… еще больше обмельчал… Я знаю, сейчас за мои слова ты меня ненавидишь. И черт с тобой! Сейчас и я тебя презираю. Докатиться до того, до чего докатился ты, может далеко не каждый. Что осталось в твоей душе? Ты можешь хоть раз посмотреть на себя со стороны?!

— А ты? — глухо спросил Кирилл. — Ты сам посмотри на себя. Смешно ведь выглядишь… Возомнил себя государственным деятелем. Ну и ну! Поглядите, люди: Павел Селянин — защитник государственных интересов… Здоров, а?

— А ты и паясничаешь только потому, что чувствуешь на моей стороне правду, — сказал Павел. — Тебя и бесит именно тот факт, что ты уверен: я и такие, как я, действительно являемся защитниками государственных интересов. И то, что я не позволил и не позволю тебе смахлевать с замерами — тоже тебя бесит. Согласись я с тобой — и все было бы по-другому. И нам незачем было бы ругаться и говорить друг другу резкие слова… Но из того ничего не выйдет, Кирилл. Мы будем с тобой и ругаться, и драться. До тех пор, пока ты не поймешь: так, как живешь ты, жить нельзя… Ты часто любишь говорить: «Я — начальник! Я за многое и за многих отвечаю». Все это правильно. Только имей в виду: и мы за многое и за многих отвечаем. В том числе за тебя и за твои поступки…

— Вы? Вы отвечаете за мои поступки? — Кирилл зло рассмеялся. — Я правильно тебя понял?

— Совершенно правильно, — ответил Павел. — И советую тебе об этом подумать…

Глубже надвинув на лоб каску, Павел направился к штреку, а Кирилл еще долго продолжал сидеть в нише и долго не мог понять, что же с ним происходит. Кажется, он даже чувствовал что-то похожее на растерянность и, хотя по-прежнему зло и едко смеялся над Павлом («Защитник государственных интересов! Ну и занесло ж тебя, ну и возомнил ты о себе — со смеху помереть можно…»), в то же время не мог себе не признаться, что вот и опять Селянин нанес ему чувствительный удар, от которого не так-то легко и оправиться. А может, не стоит преувеличивать? О каком ударе может идти речь? И надо ли обращать внимание на такие вещи, как легкая стычка с человеком, о котором он, Кирилл, не весьма-то и высокого мнения? Павел Селянин… Таких, как Павел Селянин, у Каширова не один десяток. Рабочие очистного забоя, проходчики, электрики, взрывники — разве с каждым из них найдешь общий язык? И разве в этом есть абсолютная необходимость?

И все же до конца избавиться от неприятного чувства Кирилл не мог. Наоборот, оно росло в нем и вызывало неосознанную тревогу. А потом вдруг явилась страшная мысль, что Павел кое о чем может рассказать Клашке Долотовой, а та, не долго думая, настрочит в газете: «Каширов стал на путь обмана государства…» От этой мысли все внутри похолодело, но он тут же постарался себя успокоить: «Павел на это не пойдет. И Долотова не пойдет… Ведь он, Кирилл, ничего такого не сделал…»

«Ему не позволили этого сделать», — горько усмехнулся он.

Глава седьмая

1

Клаша не переставала испытывать такое чувство, будто все, что пришло к ней вместе с Павлом — и почти сумасшедшее счастье, и закрутивший ее вихрь до сих пор незнакомых ей ощущений, и радость сознания того, что она уже не одинока, — все это не ее, а чье-то чужое, совсем ей не принадлежащее, и она является лишь свидетелем какого-то чуда, свершившегося с другим человеком. Порой было даже страшно смотреть на этого человека — слишком уж много к нему сразу пришло, слишком уж неестественными кажутся те перемены, которые с ним произошли так внезапно! Вдруг что-то оборвется, вдруг в силу каких-то непредвиденных причин все это неожиданно кончится — сможет ли человек выстоять под таким ударом, не упадет ли он под тяжестью груза, который может его раздавить?

Павел, не терпящий никакой фальши, не раз спрашивал у Клаши:

— Ты ничего не боишься, Клаша! Не думаешь, что все это у нас не совсем прочно? Или не веришь мне?

Она не хотела кривить перед ним душой, но и нелегко было все объяснить ему. Она верила в его искренность, но справиться с тревогой не могла. Потому что не могла до конца понять, какое чувство привело к ней Павла. Разве она стала лучше, чем была раньше, когда Павел проходил мимо нее? Почему он пришел только теперь? Пожалел ее?

«А если и так? — уговаривала себя Клаша. — Ведь важно то, что Павел рядом со мной. Разве я не мечтала об этом? И разве мне этого мало? Может быть, мне не дает покоя гордыня: как же, мол, так, меня, оказывается, взяли всего лишь из чувства сострадания — ничего другого я не заслуживаю? Нет, — сама же себе возражала она, — гордыня тут ни при чем. Я просто боюсь одного: если у Павла нет ко мне настоящей любви — рано или поздно он уйдет. Потому что все остальное непрочно…»

Павел говорил:

— Ты обкрадываешь себя, Клаша. Зачем все эти сомнения и тревоги?

— Но я ведь счастлива, Павел! — отвечала Клаша. — Может быть, это хорошо, что счастье мое не безмятежно?

Павел пожимал плечами:

— Не знаю. Когда я читаю романы об изломанных судьбах, о вечных тревогах людей, о семейных драмах — меня это раздражает. Разве в жизни бывает только так и не бывает иначе? Мои отец и мать прожили нелегкую жизнь, но они всегда были счастливы. Мне хотелось бы, чтобы и у нас с тобой все было так же.

Он не раз предлагал:

— Давай поженимся, Клаша. Мне не по душе такая жизнь: ты — у себя, я — у себя, все у нас не так, как надо. И батя твой смотрит на все это искоса, да и другие тоже… Чего мы тянем?

— Подождем, Павел. Куда нам спешить, — отвечала Клаша.

Она толком и сама не знала, чего надо ожидать. Наверное, она считала, что Павел еще не совсем, не до конца себя проверил. Пусть пройдет время, думала она, пусть все в нем устоится, окрепнет…

…В ближайшее воскресенье они поехали к реке. Выбрали уединенное место под раскидистыми вербами, расстелили на траве прихваченный Павлом небольшой брезент, рядом разожгли костерок — жарить глазунью с помидорами. Клаша разбирала сумку с провизией, а Павел устроился под деревом, сидел, глядя на реку, курил. Выкурит одну сигарету, бросит окурок в воду, и опять закуривает. На противоположном обрывистом берегу, склонив могучую, но безлистную крону к воде, стоял, держась обнаженными корнями за землю, старый дуб. Чудом стоял, потому что берег под ним давно подмыло, и многие корни, будто иссохшие руки, обмывались волнами.

И Павел неожиданно вспомнил: да ведь это тот самый дуб, на который он глядел из-под опрокинутой лодки, когда Кирилл и Ива ушли в палатку, оставив его одного. Вон там стояла палатка, вон и тот пенек, где вначале сидела Ива. Сидела, отрешенно опустив голову, одинокая, какая-то потерянная. Она тоже тогда курила, а потом подошел Кирилл и грубо сказал: «Брось сигарету!» И она послушно бросила, не сказав ни слова. А потом… А потом…

Павел закрыл глаза, вздохнул. Ива… Какое место она занимает в его жизни? И почему он думает о ней в то время, когда рядом — Клаша, самый преданный, самый искренний друг? Ива и Клаша… Ива всегда была в его душе как заноза, причиняющая тупую, саднящую боль. «Была и есть?» — спросил у себя Павел.

Клаша окликнула:

— Павел, костер гаснет! Надо подбросить сушняка.

Он повернул голову в ее сторону. Длинные волосы упали ей на плечи, слегка тронутые загаром, Клаша прихватила их простенькой ленточкой, сделав что-то наподобие бантика. Девчонка! И шея у нее девчоночья — нежная, без единой морщинки, тоже покрытая легким загаром. В глазах уже нет той грусти, которую Клаша постоянно в себе носила, но теперь в них появилось что-то новое: не то затаенная тревога, не то какое-то ожидание. А может, не то и не другое — в чувствах Клаши нелегко разобраться. Зато Павел хорошо разобрался в своих собственных чувствах. Вот вспомнил Иву — и, к великой радости, не испытал никакой боли. Будто Ива когда-то прошла стороной, ничего не зацепив и не затронув. Чужой человек, чужая судьба.

Он встал, медленно пошел к Клаше Она смотрела на него и молчала. И чем ближе он подходил к ней, тем явственнее обозначалась в ее глазах та тревога, которую он уже видел. Тревога и ожидание. Он протянул к ней руки, и она замерла, а затем, когда Павел обнял ее за плечи и притянул к себе, Клаша, не отпуская его от себя, опустилась на колени.

Кругом не было ни души, к ним не долетал ни один звук, а они говорили так тихо, точно рядом кто-то мог их подслушивать. Они говорили друг другу что-то им одним понятное, но могли бы и молчать, так много смысла было в каждом их прикосновении друг к другу, в каждом жесте и даже в каждом их душевном движении.

Ничего, кроме ощущения близости, для них теперь не существовало. Ничего и никого. Мир — огромный мир с миллионами человеческих судеб, с тревогами, заботами, со всеми радостями и трагедиями — замкнулся на двух существах, ставших чем-то одним целым и неделимым. Целым и неделимым было сейчас все, чем минуту назад каждый из них владел в отдельности: любовь, желание, порыв, небо, под которым они нашли друг друга, воздух, которым они дышали…

— Тебе хорошо со мной? — спрашивала Клаша. — Ты ни о чем не жалеешь?

Он смотрел в ее глаза и говорил: «В них туман… Как над рекой…» Гладил ее волосы и говорил: «Это морская пена…»

Костерок давно погас, и лишь от слабо тлеющих углей тянуло дымком. На ветку вербы села пичуга, чвиркнула раз, другой, третий. Павел взмахнул рукой:

— Давай отсюда! — Пичуга вспорхнула, а Павел сказал, обнимая Клашу: — Правильно, тебе тут нечего делать.

2

Они хотели все сделать как можно скромнее, после загса — ужин у Клаши, где будут присутствовать только мать Павла и Никитич, а на другой день пригласить самых близких друзей домой к Павлу — человек шесть, не больше. Никитич как будто не возражал. Кивал головой и помалкивал, слушая, о чем говорил Павел. И произнес всего лишь одну фразу:

— Ты, Паша, теперь глава семьи, тебе все и решать.

Сам же, приодевшись, незаметно улизнул из дому и отправился к матери Павла. Пришел, снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и сказал:

— Садись, Анюта, поговорим. Дел у нас с тобой много, и обмозговать их требуется на свежую голову… У тебя чего-нибудь такого, случаем, не найдется? Ну, этого, как его?

— Найдется, Никитич, — улыбнулась Анна Федоровна. — По маленькой?

— По маленькой… Мы с твоим Андрюшей всегда с маленькой начинали… Ты сама-то еще не совсем состарилась? Черепушечку-другую пропустить способная?

— Способная, Никитич.

— Так и должно быть. Шахтерских мы все ж кровей люди, нам держаться надо бодро. Мы, шахтеры, всегда на виду, Анюта, потому как землю-матушку на своих плечах держим Ты со мной согласная?

— Согласная, Никитич. Только мы с тобой теперь какие же шахтеры? Были ими когда-то, а сейчас…

— Не скажи, — возразил Никитич. — Не-ет, не скажи! Не будь, к примеру, тебя и Андрея — был бы шахтер Павел Селянин? Не было б такого шахтера. Выходит, вы с Андреем продолжаете давать на-гора́ нужный людям уголь. Так или не так?

— Выходит, так, — согласилась Анна Федоровна. — Умный ты человек, Никитич…

— Что и говорить! Умом нас, шахтеров, бог не обидел. А давай к этому вопросу с другой стороны подходить. Клашка моя — тоже ведь из того же сословия, из горняцкого. Что ж, Анюта, получается? А получается интересный фильм-кино: родятся у Клашки с Павлом дети, а у ихних детей — еще дети, и пошел, и пошел шахтерский род могучие корни пускать. Династия… Слыхала про такое слово? Династии царей-королей в давние времена существовали. Так ведь наша династия, Анюта, во тысячу раз нужнее и крепче! Согласная ты со мной? Дали вот пинка под зад царям-королям — от них и след простыл. А какой бы, скажи, цирк на Земле получился, если бы след от шахтеров простыл? Мама моя родная, да ведь через день-другой вселенский вопль по планете пошел бы: куда горняки подевались, какой дурак-болван племя это славное от жизни устранил, кто греть-обогревать нас будет, кто свет нашему существованию даст?! Понимаешь ты все это, Анюта?

— Как не понимать, Никитич? Нужные мы люди, и говорить нечего. На виду мы…

— Династия?

— Династия.

Никитич налил себе и Анне Федоровне, поднял рюмку, постучал по ней ногтем. Лоб его слегка наморщился от какой-то, по-видимому, напряженной мысли, которую он хотел выразить яснее и проще. Минуту-другую Никитич молчал, и Анна Федоровна спросила:

— Ты чего, Никитич?

— А того, — сказал он наконец. — Того, что настоящие династии цену себе должны знать. И не крохоборничать, а честь-марку всегда высоко держать. Всегда и во всем. Согласная? Не возражаешь, спрашиваю?

— Чего ж возражать, — сказала Анна Федоровна. — Честь-марку всегда держать надо. Об этом и Андрюша не раз говорил…

— То-то и оно. А теперь скажи: ты давала свое добро на смех-свадьбу, которую наши с тобой дети задумали? Простенький-распростенький ужин, полтора человека за стол, чтоб, значит, без шума и без гама, короче говоря — здрасьте, дорогие гости, до свиданья, просим не задерживаться. Что ж про нас-то с тобой, Анюта, люди скажут, если мы согласие на подобный фильм-кино дадим?

Анна Федоровна засмеялась:

— Ну и подвел ты итог, Никитич! А я сижу, дура, слушаю: чего это он о царях-королях вспомнил, думаю, чего о династиях речь завел? Оно и вправду бог тебя умом не обидел…

— Об чем и речь! — воскликнул Никитич. — Значит, будем считать, что мы с тобой по главному вопросу договорились — не смех-свадьбу устраиваем, а настоящую, шахтерскую. Согласная? Не каждый день дети шахтеров судьбу свою соединяют, можно и погромче все сделать… Ты, Анюта, насчет расходов сомнения не имей, я все ж таки теперь не чужой тебе человек, да и с Андреем мы, земля ему пухом пускай во веки веков будет, крепкими дружками были. Брехать не буду: как узнал, что Павел с Клашкой окончательное решение по судьбе своей приняли, — слезу уронил от радости. И помирать теперь не страшно — спокоен я за Клашку…

— Спасибо тебе, Никитич, — растроганно сказала Анна Федоровна. — Я тоже рада за Павла, по душе мне твоя Клаша. Одно меня тревожит, одно беспокоит: где жить они решат? Одной мне в моих годах оставаться — от тоски пропаду. Юлька ведь тоже не сегодня-завтра крылышками взмахнет — как же оно все будет?

— Господь с тобой, Анюта! — горячо сказал Никитич. — Господь с тобой, ты за кого меня принимаешь? Да я ж перед Андреем лютым подлецом окажусь, ежели дам свое согласие на твое одиночество. Решат жить у меня — тебе что, места под моей крышей не найдется? Или, к примеру, надумает Клашка в вашу хату идти — иль не пустишь меня под свою крышу? Семья ведь одна сколачивается, Анна, мы поддержать ее обязаны. Так я говорю?..

Пришла Юлия. По-родственному обняла Никитича, села рядом с ним, спросила:

— Заговор какой-нибудь?

— Заговор, — улыбнулась Анна Федоровна. — Да только от тебя секретов не будет. Правда, Никитич?

— Какие ж от нее секреты, — ответил Никитич. — Она помощницей нашей будет.

* * *

Никитича на шахте знал и стар, и мал. Одни по-настоящему любили старика за его честную и добрую натуру, другие глубоко уважали, как человека, у которого за плечами остались годы и годы большой трудовой жизни, третьи не на шутку побаивались его непримиримости к разболтанности, расхлябанности, ко всему тому, что по убеждению Никитича позорило и унижало высокое звание шахтера.

Идет, бывало, Никитич по улице, с каждым мало-мальски знакомым человеком раскланяется, поинтересуется и здоровьем, и настроением, и как идут дела в бригаде — да мало ли о чем можно минуту-другую потолковать с человеком, если тот особенно никуда не спешит и если знает, что спрашивают у тебя о том о сем не ради праздного любопытства, а искренне желая тебе добра…

Но бывало и так: встречает Никитич на своем пути веселую компанию молодежи, внимательно оглядывает каждую девушку и каждого парня и вдруг приказывает:

— Степан, подойди-ка на секунду, дело есть.

Парень послушно подходит, спрашивает:

— Что случилось, Никитич?

— Отойдем малость, — говорит Никитич. — Ты, сдается мне, в очистном забое на «Нежданной» работаешь? Шахтер?

— Шахтер. На «Нежданной».

— Правильно, значит. С отцом твоим мы там коногонами начинали. Как он сейчас? На заслуженном отдыхе?

— Пенсионер. Через пару месяцев в Крым едет, в санаторий. Шахтком бесплатно путевку дал. Привет ему передать, Никитич?

— Привет я ему и сам передам. А ты вот скажи мне, Степан, почему шахтерскую честь-марку не блюдешь, почему в таком непотребном виде на людях появляешься?

Прическа Степана похожа на кучу грязных водорослей, концы пестрой рубашки завязаны узлом на голом животе, расклешенные внизу длинные штаны пообтрепались, высокие каблуки нечищеных туфель сбиты набок. Никитич смотрит на Степана с таким великим презрением, что тот невольно съеживается, но все же для храбрости напускает на себя нагловатый вид и говорит:

— Мода же теперь такая, Никитич. Вам, конечно, все это не подошло бы, а нам…

— Мода светить голым пузом? — перебивает его старик. — Мода на шпану быть похожим, так? Бандюга из тюрьмы выходит — и то не такой страшный, как ты… Погляди на своих дружков — люди, как люди. А ты за дурачка у них числишься, да? Чтоб было им над чем посмеяться?

Рядом останавливаются любопытные прохожие, прислушиваются, с ног до головы оглядывают злосчастного Степана, кто-то бросает реплику:

— Действительно, шахтер…

И тогда Никитич внезапно говорит:

— Что — шахтер? По-твоему, подурачиться парню нельзя? Ты, мил человек, поработай, как этот парень, тогда говори. Понял? Он со своей бригадой по тысяче тонн угля в сутки на-гора́ выдает — это что, не шахтер? — И Степану. — Иди. И чтоб я подобного маскараду больше не видал…

С парнями — куда ни шло, они все перетерпят, а с девицами Никитичу приходилось потруднее. Тут деликатность нужна, тонкость. Встречает Никитич девушку — дочку шахтера, друга своего давнего или просто знакомого. С пеленок он еще знал ее, эту Катюшу, не раз на ее день рождения с отцом Катюши «по черепушечке» пропускали, не раз Никитич ей кулечки с конфетами приносил. Идет Катюша под ручку с шикарным кавалером — красавец парень, ничего не скажешь, такой любой Катюше одним своим видом голову вскружит. «Молодец, Катюша, — думает Никитич, — цену себе знает, не какого-то уродца приручила, а настоящего, видного… Стоп, стоп, стоп — это же Митька Гаранин, тот, что уже дважды под судом был: один раз за воровство, другой — за драку с поножовщиной. Оба раза сумел выкрутиться, подлец, заставил других вину на себя взять. От него же, рассказывали Никитичу люди, Дашка Любимцева мальчонку прижила — так и воспитывает его одна, Митька наотрез от отцовства отказался… Да, «приручила» Катюша кавалера, ему бы за решеткой сидеть положено, а не под ручку честную девушку водить!»

— Катюша, подойди-ка на секунду, словом обмолвиться надо.

Митька, зная нрав Никитича и чуя неладное, говорит:

— Утречком с Катюшей побеседуете, уважаемый папаша, а в данный момент мы на танцы спешим. Извиняйте.

Но Катюша все же подходит.

— А ты, танцор, — советует Никитич Митьке, — прогуляйся пока, свежим воздухом подыши…

— Беда какая-нибудь, Никитич? — участливо спрашивает девушка. — Какой-то вы озабоченный, угрюмый…

— Беда, Катюшка… Ты Гаранина давно знаешь?

— Давно, Никитич. Месяца два уже, как знакомы.

— Порядочно. Небось, досконально человека изучила, а? И в душу ему успела заглянуть, так, Катюшка?

— Успела, — улыбается девушка. — Добрый он, порядочный… И любит меня…

— Дашку Любимцеву он тоже любил, — будто случайно роняет Никитич. — Не пойму, правда, чего сынишку своего на произвол судьбы бросил. Не по душе он ему чем-то пришелся, что ли?

— Какого сынишку? — встревоженно спрашивает Катюшка. — Он и женатым еще не был.

— А детишки, дочка, не только у женатых рождаются. Не маленькая ты уже, знать бы тебе об этом надо… Как он тюрьмы за поножовщину избежал, не спрашивала у него? Дружков-то его засадили, а Митьке посчастливилось. Удачливый, видно, человек…

— Все это правда, Никитич? Вы откуда все знаете?

— Положено мне все знать, дочка. Потому как я есть отец не токмо Клашки, но и твой, и многих других детей. Душой отец, понимаешь. И не могу я не оберечь вас от беды — такая должность у меня, Катюшка.

Что ж, поплачет девушка, может, и подосадует на старика за то, что тот нежданно-негаданно мечты и надежды ее разрушит, а все же шикарного своего кавалера заставит во всем признаться и даст ему от ворот поворот. А потом не раз и не два добрым словом вспомнит Никитича и уже назовет его своим духовным отцом…

Странное дело, но молодые шахтеры, которым Никитич прочищал, как он выражался, мозги, долго не носили в себе обиды на въедливого старика. И случалось так, что, если кто-то из посторонних задумывал причинить Никитичу зло, заступников долго ждать не приходилось.

Как-то шел Никитич по вечернему парку, потом присел на скамеечку покурить, а тут — тот же самый Митька Гаранин с дружками, все на изрядном взводе, море им по колена, до звезд — рукой подать. Увидав Никитича, Митька что-то шепнул дружкам, и вот уже рядом со стариком — двое по одну сторону, двое по другую — уселась веселая компания, тоже вроде отдохнуть. Закурили. Митька предлагает Никитичу дорогую папиросу:

— Закурим, уважаемый папаша?

— Закурим, — отвечает Никитич, вытаскивая из кармана простенькие сигареты. — Только я, уважаемый сынок, чужих не курю. На чужой счет жить вообще не привык.

— Ха! Гонористый ты, оказывается, старикашка. Песок из тебя, небось, давно высыпался, а гонор задержался. Может, помочь вытрясти его из тебя, чтоб ходить по земле легче было?

Компания загоготала — молодец, дескать, Митька Гаранин, умеет сострить. Никитич усмехнулся:

— Смотрю я на тебя, Митька, и думаю: внешне ты — парень как парень, даже, можно сказать, красивый молодой человек, а внутри у тебя гниль, того и гляди опарыши, черви то есть, скоро заведутся. Отчего это так, Митька? Отчего ты весь такой внутри гнилой?

Митька вытащил из кармана складной нож, раскрыл его, положил ногу на ногу и острым лезвием начал счищать с подошвы ботинка грязь. Сам же поглядывал на Никитича, нагло и угрожающе улыбаясь:

— А ты храбрый, папаша. У-ух, какой храбрый! Даже коленки, смотрю, у тебя не дрожат. Плохо, видно, Митьку Гаранина знаешь?

— Как не знать? Я всех бандюг в городе по пальцам пересчитать могу. Слушай, Митька, а чего ж ты такой трус? Сидите вот рядом со мной вчетвером, лбы у всех у вас буйволячьи, а ты еще и ножичком играешь для устрашения. Душа, что ли, заячья твоя в пятки ушла?

Дружки придвинулись к Никитичу поплотнее. Кто-то острым локтем больно толкнул в бок, кто-то придавил плечо. Митька зашипел:

— А полегче можно? Ты, старый хрен, что Катьке на меня накапал? Ты чего рыло свое в чужие дела суешь? Жить надоело?

По аллее мимо скамейки быстро прошел парень. Мельком только взглянул на окруженного Митькой и его дружками Никитича, понял, наверное, что Митька сводит со стариком какие-то счеты, и поспешил дальше — Гаранина знали многие, связываться с ним хотелось далеко не каждому. Никитич проводил парня долгим взглядом, горько усмехнулся и подумал: «А ведь это шахтер пошел… Насолил я ему, наверное, когда-нибудь, вот и не захотел он меня узнать. А может, испугался — одному-то против четырех таких лбов куда идти?..» Вслух же сказал:

— Мне, Гаранин, жить никогда не надоест. Вопрос только в одном: как жить? Вот так, как ты, по-бандюжьи, я и дня жить не хотел бы. Понял меня?

Один из парней сказал:

— Чего ты с ним, Митя, дипкурьерскую беседу затеял? Намять ему ребра за оскорбление личности — и делу конец. Без свидетелей…

Никитич хотел встать со скамьи, но тут же почувствовал удар в живот — резкий, сильный, от которого сразу потемнело в глазах и нечем стало дышать.

— Извините, папаша, нечаянно, — хохотнул Митька. — Водички вам принести для приведения в чувство? Мой папа всегда в подобных случаях советовал…

Что его папа в данных случаях советовал, Гаранин сказать не успел. Скамейку окружили шахтеры — человек семь или восемь — и среди них тот самый парень, который недавно прошел мимо. Один из Митькиных дружков попытался вскочить и улизнуть, однако его не совсем вежливо усадили назад и предложили:

— Не надо спешить, приятель… Ты тоже, Гаранин, не торопись, у нас к тебе секретный разговор есть. Ну-ка, дай свою игрушечку, она нам для вещественного доказательства вполне может пригодиться.

Митька почти по-звериному оскалился, замахнулся ножом, но крепкая рука шахтера перехватила его руку, сдавила у запястья так, что Митька охнул и выронил нож. В то же время его ударили ребром ладони по затылку, Митька опять охнул и сразу обмяк.

— Вы чего, ребята? — загнусил он. — Вы, небось, и вправду подумали, будто мы хотели обидеть знатного шахтера товарища Долотова? Да кто его пожелает обидеть, я того сам, вот этими руками…

— Помолчи, гнида! — сказали ему. — Твой папа в подобных случаях не советовал тебе молчать? Зря! Он вообще зря не задавил тебя еще в пеленках — воздух куда чище был бы в нашем городе. Вчетвером на старого человека! Да еще на какого человека! На Никитича! Чего дрожишь, паразит? Думаешь, бить будем?

— Бить не имеете права, — сказал Митька. — Вы ж шахтеры, а не самосудчики.

— Правильно, — сказали ему. — А у шахтеров есть такое правило: человека — пальцем не тронуть, у зверя, как ты и твои подручные, — ноги из заднего места выдергивать. Слыхал о таком шахтерском правиле? Или ты себя за человека, по ошибке принимаешь?

Все же бить ни Митьку, ни его дружков не стали. Но на прощание сказали:

— Иди, Гаранин, и помни: если не одумаешься — на себя пеняй. Нам такого бандюгу, как ты, даже под землей найти нетрудно — мы под землей все делать умеем, понял? А сейчас все четверо становитесь перед Никитичем на колени и по три раза у его ног лбами бейтесь. И бейтесь как положено, лбы у вас крепкие, ничего с ними не случится. Задание понятно?

Никитич воспротивился:

— Не надо с ними так, ребята, ни к чему такое унижение…

— Это не унижение, — сказали Никитичу. — Это перевоспитание. На их же пользу. Потому что еще немного — и они запросто бандитами стать могут. А тогда им уже каюк, тогда уже ничего, Никитич, не попишешь.

Пришлось четверым дружкам становиться на колени и биться лбами об землю. По-настоящему биться («Чтоб звук слышен был» — так им приказали), за этим внимательно наблюдали.

…Да, Никитича знали. И Никитич, конечно, тоже многих знал. С одними начинал свою юность в забоях и штреках, с другими плечом к плечу бил фашистов, с третьими восстанавливал разрушенные войной шахты и добывал первые тонны антрацита. Была б его воля — небось, сотни две-три уважаемых им людей пригласил бы Никитич за свадебный стол — шахтерская семья рождается, династия ведь разгон берет! Но волей-неволей пришлось согласиться с Анной Федоровной: и места в доме для всех не найдется, да и дети станут ругаться — что, скажут, за царский пир, просили же поскромнее…

Список приглашаемых составляли втроем: Анна Федоровна, Юлия и Никитич. Досконально обсуждали каждую кандидатуру, спорили, не соглашаясь друг с другом, и окончательное решение принимали — по предложению Никитича — «большинством голосов». Юлия, например, говорила:

— Записываю Виктора Лесняка — Павел его уважает, давно с ним работает и вообще…

— Пойдет, — соглашался Никитич. — Отца его, Михайлу Михайлыча, я с детства знал. В шурф его немцы бросили за так называемый саботаж. Как пришли они, фашисты то есть, Михайла Михалыч заявил: «Пускай мои руки отсохнут, ежели они хоть один кусок антрацита этим гадам дадут». И сдержал свое слово человек. А Витька… Бушует подчас, но парень наших кровей, шахтерских. Согласная ты со мной, Анюта?

— Согласная, Никитич, — кивала головой Анна Федоровна. — Тарасова пиши, Юля, партийного секретаря «Веснянки». Вот уж душа-человек, у кого ни спросишь — все в один голос: за Алексея Даниловича в огонь можно и в воду. Потому как не щадит себя человек ради людей, на все готов ради них… Ты как, Никитич?

— Поддерживаю. И полностью одобряю. Я, Анюта, по секрету тебе скажу, по-разному партийных людей расцениваю. Вот, к примеру, Алексей Данилыч коммунист, и Волчонков, зав. нашего райсобеса, — тоже коммунист. Знаешь его? Ну, что разные у них характеры, это понятно — не все ж шиты-кроены одной меркой. Но ты ж, сукин ты сын, ежели партийный билет носишь, так носи его не просто в кармане, а у самого сердца, как большевики-ленинцы носили. А Волчонков что делает? Придет к нему на прием шахтер-пенсионер, так он его, думаешь, сразу к своей высокой персоне допустит? Промурыжит час-полтора в приемной, а потом кричит: «Кто там ко мне? Не задерживайтесь, выкладывайте коротко и ясно!..» И отвечает людям, будто сквозь губу поплевывает: «Не могу, не в моей компетенции, не прибедняйтесь, короче, идите, вам ответят в письменной форме… Следующий!..» Так что Алексея Данилыча, Юленька, пиши в первых строках…

Все шло хорошо, пока не коснулись фамилии Кашировых. Юлия и Анна Федоровна настаивали: пригласить и Кирилла, и Иву надо обязательно. Давние друзья Павла, вместе учились, Павел с Кириллом не первый год вместе работают, да и Клаша ведь на той же шахте. Юлия уже собралась внести Кашировых в список, но Никитич твердо сказал:

— Не пойдет.

— Как это не пойдет? — вскинулась Анна Федоровна. — Почему это не пойдет?

— А потому самому и не пойдет! — заявил Никитич. — Не нравится он мне.

— По каким же статьям он тебе не нравится? — поинтересовалась Анна Федоровна. — Дорогу, что ли, когда перешел? Или насолил в чем?

— Сопли у него еще под носом не высохли, чтоб он Никитичу насолить мог! — сказал Никитич. — Ты бригадира Руденко знаешь? Так вот он сам мне жаловался на Кирилла Каширова: мелкий, говорит, человечишко, слаба, говорит, в нем главная гайка и вообще на прочность он слабоват…

— А Павел на него никогда не жаловался, — заметила Анна Федоровна. — К тому же Ива и Юля — подруги… Выходит, голосовать придется?

— Глянь-ка на них! — возмутился Никитич — Голосовать! Восьмого марта голосовать будете…

Юлия засмеялась:

— А я думала, вы и вправду демократию любите, Никитич… Ошиблась я?

— Ты мне насчет демократии своей не подворачивай, — сказал Никитич. — Я ее, если хочешь знать, вот как признаю, только ж и дисциплина должна существовать. А дисциплина — это, по-твоему, что за вещь? Один в лес, другой — по дрова? Я, Юленька, считаю так: ежели старший по возрасту или по должности сказал слово, ты ему подчинись без препятствий, а потом уж гуляй в демократию сколько тебе угодно, коль от нее у тебя на душе полегчает. Только в таком разе и в обществе нашем человеческом настоящий порядок будет и в государстве. Ты, Анюта, со мной согласная?

— Согласная, Никитич, — ответила Анна Федоровна. — Вполне согласная. А Кашировых все ж запишем по большинству голосов, как ты спервоначалу и предложил…

3

К Кашировым с приглашением пошла Юлия. Кирилл сидел на балкончике в кресле-качалке, на коленях у него лежал раскрытый блокнот, в котором он делал какие-то записи. Рядом, на маленьком столике — книга «Угольная промышленность США» с многочисленными пометками, закладками, подчеркнутыми красным карандашом цифрами. Обычно Кирилл критически относился к тому, что писали об угольной промышленности капиталистических стран. («Слишком много социальных проблем, слишком много предвзятости и очень скудное освещение действительного положения дел», — ворчал Кирилл). Эту книгу он принял, как серьезную работу, которая должна помочь советским специалистам кое в чем разобраться и кое-чему научиться. Особенно ему по душе пришелся тот факт, что авторы книги не просто оперировали всевозможными цифрами и не только давали анализ сильных и слабых сторон развития угольной промышленности Америки, но и в достаточной степени знакомили наших угольщиков с достижениями науки и техники всей отрасли. Схемы, чертежи, технические характеристики всевозможных механизмов, структуры управления отдельными звеньями промышленности — все это позволяло увидеть картину и в целом, и в деталях.

Через каждые пять-десять минут Кирилл подзывал к себе Иву и, показывая ту или иную фотографию или схему, восклицал:

— Ты только посмотри на этот комбайн, Ива! «Рото-Риппер», фирма «Джой»! Или вот шнековый исполнительный орган комбайна 10CM той же фирмы. Видишь, какое блестящее решение задачи? Тут и сила, и красота.

Ива, готовившая на кухне обед, подходила, вытирая руки фартуком. Взглянув на фото, оживленно подтверждала:

— Действительно красиво. Они, наверное, придают большое значение эстетике.

Правду сказать, она весьма слабо разбиралась в технике и не совсем понимала, чем восторгается Кирилл, но ей хотелось поддержать в нем хорошее настроение, так редко посещавшее его в последнее время. Боясь переиграть, Ива еще больше боялась другого: стоит Кириллу почувствовать ее безразличие, и он сразу замкнется, нахмурится, начнет ворчать, а то и ругаться.

— Они придают значение не только эстетике! — сказал Кирилл. — У них на крупных машиностроительных фирмах привлекаются к работе дизайнеры. Ты понимаешь, вместе с конструкторами работают дизайнеры. Это же здорово!

Ива понятия не имела, что такое «дизайнер», но на всякий случай проговорила:

— Да, это здорово!

А сама подумала: «Господи, зачем я так? Зачем я во всем ему поддакиваю, почему я стала чуть ли не игрушкой, которую однажды завели и она все время кивает головой?..»

Ива не могла сказать, кто больше во всем этом виноват — Кирилл или она сама. Конечно, Кирилл есть Кирилл, он привык подавлять людей своей волей, но ведь можно было противопоставить его воле свою, а она, кажется, и не пыталась этого сделать — поплыла по течению, даже не стараясь задержаться. Все, что говорил Кирилл, считалось правильным, все, что он делал, было единственно верным. Правда, иногда Иве казалось: Кириллу начинает претить ее безропотность и почти слепое преклонение перед его авторитетом. Он ведь не раз говорил: «Ты уж очень обтекаемая, уж очень бесхребетная. Неужели у тебя никогда не возникает потребности заявить о своем «я», проявить хотя бы каплю твердости?..»

Однако стоило ей лишь попытаться проявить эту твердость, как Кирилл мгновенно ощетинивался, и тут уж Иве было не до своего «я». Он умел и грубо оборвать, и тонко унизить. Буря возникала внезапно и утихала спустя долгое время. И, конечно, эта буря трепала Иву, а отнюдь не Кирилла: он-то прекрасно выдерживал любую качку, для него не составляло особого труда перенести любой шторм. Сильная личность…

Кирилл мельком взглянул на Иву, иронически усмехнулся:

— А ты знаешь, что такое «дизайнер»?

Она пожала плечами, призналась:

— Нет, Кирилл, не знаю. Наверное, люди, занимающиеся промышленной эстетикой?

— Я тоже так думал, — сказал Кирилл. — Но это не совсем правильное понятие. Смотри, что пишут наш министр Братченко и Хорин: «Дизайнер в первую очередь решает задачи инженерной психологии, т. е. комплекс вопросов, связанных с отношением между человеком и машиной. Важнейшей задачей дизайнера является осуществление мероприятий для улучшения условий этих отношений». Понимаешь, люди решают задачи инженерной психологии! — Он неожиданно зло рассмеялся: — Спросить у Клашки Долотовой: а знаешь ли ты, щелкоперка, что есть такое «инженерная психология»? Она ведь и понятия об этом не имеет. Для нее инженер — это что-то вроде робота, который обязан все исполнять, но ни о чем не мыслить…

Ива промолчала. Кирилл толкал ее на скользкий путь. Вот вспомнил о статье Клаши Долотовой, и все в нем снова возмутилось, и теперь он должен каким-то образом освободиться от накипи, мешающей ему свободно дышать. Но сколько бы он ни поносил Долотову, а заодно с ней и Павла Селянина, ему этого будет мало. Ему надо, чтобы вместе с ним их поносили и другие, особенно те, кто когда-то считал и Долотову, и Селянина порядочными людьми. Ива для этого подходила как нельзя лучше. А тот факт, что такая задача была ей не всегда под силу, Кирилла трогал мало. «Подлости» Долотовой и Селянина он не прощал, значит, ее не должна прощать и Ива.

— Слышишь, о чем я толкую? — даже одно ее молчание зацепило его, и Ива это сразу почувствовала. — Я говорю: спросить бы у Клашки Долотовой и ее возлюбленного — имеете ли вы хотя бы смутное представление о такой штуке, как инженерная психология? Что бы они, по-твоему, ответили?

— Не знаю, Кирилл… Возможно, они кое-что и знают об этом. Клаша ведь закончила университет, а Павел…

— А Павел без сорока минут инженер, не так ли? — оборвал ее Кирилл. — Оба интеллектуалы!..

И в это время вошла, легонько постучав в двери, Юлия. Ива заметно обрадовалась: и потому, что соскучилась по подруге, и потому, что неприятный для нее разговор сам собой должен был прекратиться. Она обняла Юлию, и они расцеловались. Кирилл с нескрываемой иронией смотрел на встречу подруг и даже не встал со своего места. А когда Юлия подошла к нему со словами: «Здравствуйте, Кирилл Александрович!», протянула ему руку, он поднялся и церемонно поклонился:

— Честь имею… Чему обязаны столь неожиданным посещении?

Юлия, конечно, знала о трениях, возникших между Кириллом с одной стороны, и Клашей и Павлом — с другой. Она, главным образом, потому и настаивала на приглашении Кашировых, что надеялась на примирение. В конце концов, убеждала она себя, все ведь должно рано или поздно кончиться — не враги же они кровные! Так пусть это кончится как можно скорее — легче будет и Павлу, и Кириллу. Да и ей самой будет легче, потому что она искренне была привязана к Иве. Кирилл между тем продолжал:

— Надеюсь, ты явилась в сию обитель не для того, чтобы высказать свое сочувствие униженным и оскорбленным? Если это так, должен сразу же тебя огорчить: ни в сочувствии, ни в участии мы не нуждаемся…

— Волхвы не боятся могучих владык, и княжеский дар им не нужен! — засмеялась Юлия. — Раньше ты встречал меня более приветливо, Кирилл. Я в чем-нибудь перед тобой провинилась? В таком случае ты прости меня, Ива, но я должна в твоем присутствии искупить свою вину.

Она быстро обхватила его за шею и звучно чмокнула в щеку. Кирилл оторопело взглянул на нее, как-то автоматически потер щеку ладонью и, с минуту помолчав, будто про себя решая, стоит ему рассердиться или нет, тоже засмеялся:

— Ты ведь сама сказала, что княжеский дар мне не нужен… Чего ж так щедро одариваешь?

— Вот таким ты мне нравишься больше, Кирилл! — воскликнула Юлия. — А то нахмурился, напустил на себя вид злого раджи и сидишь, как бука. Подумаешь, начальник участка! Ты для меня просто Кирилл, ясно? Был просто Кириллом-тореадором, Кириллом-тореадором навсегда и останешься. Или ты против?

Кирилл, взглянув на Иву, развел руками. И сказал Юлии:

— Настоящая стрекоза! Хотя бы капельку твоего характера твоему единокровному братцу. Уверен, что получилось бы нечто лучшее, чем есть… Ты не считаешь, что я прав?

— Считаю, — ответила Юлия. — Хотя бы капельку Ивиного характера тебе — и будь здоров! Получилось бы нечто неотразимое. Ты не считаешь, что я права?

— А такой, как есть, я тебя не устраиваю?

— Как тебе сказать… Если бы не было на свете Ивы, пожалуй, устроил бы. С некоторыми оговорками, конечно…

— Можно узнать — с какими?

— Можно. Например, чтобы с самого утра брился — испанцы, говорят, бреются каждое утро. Во-вторых: через две минуты на третью — обязательная улыбка. Сияющая, обаятельная, открытая, обвораживающая, в общем, такая, которой обладаешь только ты. Ну-ка, улыбнись… Хотя подожди, не надо — я могу упасть в обморок, а сейчас это не входит в мои планы… В-третьих, чтобы, когда я входила в твою комнату, ты непременно подсовывал бы мне стул и предлагал бы: «Садитесь, синьорина, прошу вас…»

Кирилл прошел в другую комнату и притащил оттуда кресло, обитое красной гобеленовой тканью. Пододвинув его к Юлии, он низко поклонился ей и сказал:

— Садитесь, синьорина, прошу вас.

Юлия села, царственным жестом указала Иве на маленькую скамеечку:

— Поставь ее у моих ног. Я разрешаю синьору Кириллу приземлиться рядом со мной… Приземляйтесь, синьор…

Кирилл послушно опустился на скамеечку, вскинув глаза на Юлию, прошептал:

— Я в восторге от вашей милости, синьора, и дрожу от внезапно охватившего меня счастья, случайно брошенного мне судьбой. Сидеть у ваших ног, видеть вас так близко — разве я мог мечтать об этом?

Вот так они и сидели, и дурачились, и смеялись, Ива со все возрастающим удивлением смотрела на мужа — необычно оживленного, совсем на себя не похожего, и в ней рождалось какое-то двойственное чувство, от которого она не могла отмахнуться: с одной стороны, она испытывала что-то похожее на умиротворенность, какая приходит к человеку, всегда чем-то настороженному, всегда ожидающему чего-то неприятного и вдруг убедившемуся, что все тучи над его головой давно рассеялись, а по земле бродят только тени их, да и они начинают исчезать. В то же время Ива не могла не думать и о другом: почему Кирилл не бывает вот таким простым и доступным с ней наедине, почему, оставшись вдвоем, они оба замыкаются, и сам воздух, которым они дышат, становится почти грозовым — одно неосторожное слово, один случайно брошенный взгляд, показавшийся кому-то из них недоброжелательным, и вот уже взрыв, и вот уже буря, не утихающая целую вечность! «Почему, почему, почему? — спрашивала себя Ива. — Что я должна сделать, чтобы у нас все было по-другому, чтобы мы хотя бы изредка могли быть вот такими, как сейчас? Ведь это очень нужно — и мне, и Кириллу. Очень, очень нужно!»

Кирилл вдруг весело рассмеялся.

— Юлька, ты была совсем крохой, когда мне взбрело в голову заявить. «Я — испанец! Мой дед жил в Андалузии…» Скажи, Юлька, есть ли на свете вещь дороже, чем наше детство? И почему оно так быстро проходит, а? Ты многое отдала бы, чтобы все повторилось?

— Все, — ответила Юлия. — Все, что у меня есть и что потом будет. А ты? Ты хотел бы, чтобы все повторилось?

Кирилл снова сел на маленькую скамеечку рядом с Юлией и на минуту задумался Лицо его стало серьезным, но не угрюмым, каким его Ива только и видела последнее время, а именно задумчивым и даже мягким. Мягкими стали все черточки, а в глазах появилась грусть. Ива это сразу увидела. Грустил ли Кирилл о том, что уже прошло, или о чем-то несбывшемся, сказать было трудно, но Иве показалось, будто он переживает сейчас минуту раскаяния каких-то прошлых ошибок. Наверное, все это ей действительно только показалось, потому что Кирилл сказал:

— Хотел бы я или нет, чтобы все повторилось? А зачем? Ничего ведь, в основном, не изменилось бы. И дорога, которую я прошел, осталась бы все той же: школа, горный институт, шахта. Другого я не хочу.

Пожалуй, Юлии не стоило продолжать этот разговор, и будь она человеком поопытнее, лучше она знай Кирилла Каширова, ей и в голову не пришло бы задать вопрос, на который Кирилл ответил уже совсем другим тоном и после которого Юлии труднее было выполнить свою миссию. Но она спросила:

— Другого ты не хочешь — это в общем плане, и это понятно. А в личном?

— В личном? — Кирилл недовольно пожал плечами: — Что ты имеешь в виду?

— Твои взгляды на жизнь, твое отношение к людям, ко многим проблемам, с которыми ты сталкивался на своей дороге? Все повторилось бы?

— Слишком много вопросов! — раздраженно сказал Кирилл. — Слишком много скользких вопросов, — подчеркнул он. — Хотя бы такой вопрос, как отношение к людям. Оно ведь зависит не только от меня. Отношения между людьми, как тебе должно быть известно, складываются на взаимных началах. Есть взаимность — есть и добрые начала, нет ее — нечего об этом и говорить. Тебе ясно, о чем я толкую? Люди должны понимать друг друга — в этом основа основ всех человеческих отношений. А понимают друг друга только умные люди, индивидуумы с высоким интеллектом…

Ива, стоя за спиной Кирилла, жестами подавала Юлии знаки: довольно, остановись. Но Юлия или ничего не видела, или уже не могла остановиться. И продолжала:

— Хорошо, — сказала она. — Предположим, оба индивидуума, между которыми складываются какие-то отношения, — интеллектуалы. В таком случае они обязательно должны на одни и те же вещи, на одни и те же проблемы смотреть с одной точки зрения? И если у них возникают разногласия, не должны ли они, как интеллектуалы, быть терпимы и уважать точку зрения другого?

— Вот-вот! — воскликнул Кирилл. — Именно так должны поступать интеллектуалы — быть терпимы и уважать точку зрения другого. Но ни в коем случае не злопыхательствовать, не обливать друг друга помоями и не оскорблять. Ты согласна со мной?

— Конечно, — сказала Юлия. — Правда, можно по-разному понимать даже такие вещи, как оскорбления. Если кто-то выскажется обо мне критически, я ведь необязательно должна принимать это за оскорбление. Ты тоже согласен со мной?

Кирилл резко встал, два-три раза прошелся по комнате, извлек из деревянной шкатулки сигарету и закурил. Потом приблизился к Юлии, но уже не сел, а продолжал стоять, глядя на нее сверху вниз. Ива наблюдала за ним со все возрастающей тревогой и видела, как меняется его лицо. Куда и девались и мягкость в чертах, и что-то озорное, а потом задумчивое в глазах! Сейчас они были, если и не совсем злыми, то уж недоброжелательными по отношению к Юлии наверняка. А Юлия этого, на свою беду, не замечала, от чего Ива тревожилась еще больше. «Взорвется ведь сейчас Кирилл, — подумала она, — обязательно взорвется!»

Кирилл поставил ногу на скамеечку, облокотился рукой на колено и посмотрел на Юлию так, точно между ними минуту-другую назад и не было той непринужденности и взаимного расположения, о которых с легкой завистью думала Ива.

— Может быть, — жестко сказал он, — ты раскроешь свои карты? Говори уж честно и прямо: ты хочешь оправдать подружку своего единокровного братца, а заодно с ней и его самого? Ты хочешь сказать, будто они всего лишь «высказались обо мне критически», а не облили меня помоями и не оскорбили? Так надо тебя понимать?

Вот только тут Юлия и спохватилась. Господи, к чему она завела этот действительно скользкий разговор? Кто ее тянул за язык задавать Кириллу вопросы, которые — это же надо было предвидеть! — выведут его из себя?

Она тоже встала, по-доброму, правда, с лукавинкой улыбнулась и неожиданно спросила:

— Кирилл, ты меня любишь? Хоть немножко?

— Чего? — Он ошеломленно взглянул на нее и переспросил: — Что ты сказала?

— Я спрашиваю: ты хотя немножко меня любишь? Как девушку, как синьорину, видеть которую так близко ты не мог и мечтать?

— Черт знает что! — сказал Кирилл. — Ты эти свои штучки брось — мы говорим о серьезных вещах…

— А разве любовь — вещь не серьезная? Поцелуй меня, тореро, я дрожу от нетерпения.

— Дурочка, — сказал Кирилл. — Типично ненормальный человек. С тобой говорить — это все равно что толочь воду в ступе.

Он взял со стола книгу, блокнот, ручку и, взглянув на Юлию насмешливо, но уже не зло, собрался было перейти в другую комнату, но Юлия схватила его за руку и насильно усадила в кресло.

— От красивых девушек убегать нельзя, Кирилл. Их надо выслушивать до конца. Ты готов меня выслушать?

— Давай, — сказал Кирилл. — Только короче.

Он уже «отошел». Ива это видела и опять с легкой завистью подумала: «У меня бы вот так не получилось, как у Юлии — легко и просто. Я так не могу…»

— Я сообщу тебе ошеломляющую новость, Кирилл, — теперь уже сама сев на скамеечку у ног Кирилла, проговорила Юлия. — Новость, о которой через века наши потомки будут говорить, как о великом событии: мой единокровный братец и его подруга детства Клаша Долотова сочетаются законным браком! Ты слышишь, Кирилл? Сочетаются! Законным браком! Как сказал Никитич, рождается новая шахтерская семья…

Кирилл усмехнулся:

— И это все? Этим ты хотела меня ошеломить? Все воробьи в округе давно уже чирикают о том, что Клашка Долотова и твой братец живут вместе. Чего ж тут нового?

— Будет свадьба, Кирилл! — не смутилась Юлия. — Понимаешь, настоящая свадьба! Ты забыл, как мы все — и я, и Ива, и Павел, и ты — с трепетной радостью прижимали носы к стеклам окон, за которыми совершалось таинство?

— Дураками были, — скептически заметил Кирилл. — Глазели на пьяную компанию и воображали, будто происходит что-то особенное. А компания для того только и собиралась, чтобы надурничку выпить.

— Не кощунствуй, Кирилл! — Юлия из стороны в сторону покачала головой. — Не кощунствуй и не бравируй своим скептицизмом, я все равно не верю, что ты растерял все свои юношеские эмоции. Они просто уснули под бременем забот и тревог, но их легко пробудить. Слышишь, Кирилл? Павел, Клаша Долотова и я приглашаем тебя на свадьбу.

— Меня?! — не скрывая удивления, воскликнул Кирилл. — Клашка Долотова и Павел приглашают меня на свадьбу?

— Да. Тебя и Иву. Как самых давних друзей. Как друзей далекого и чудесного детства.

— Ты что-нибудь понимаешь, Ива? — Кирилл обернулся к жене. — Ты можешь что-нибудь сказать об этом фокусе? — И снова к Юлии: — А ты? Может быть, ты прояснишь, зачем моя персона понадобилась на свадьбе? И какую роль я должен там исполнять — генерала или козла?

Он действительно был искренне удивлен: Селянин, тот самый Селянин, который совсем недавно глядел на него чуть ли не волком и обвинял его во всех смертных грехах, теперь приглашает на свадьбу. Правда, после той стычки в лаве они ни разу не обмолвились о ней ни словом. Будто ничего и не произошло. Встречаясь с Кириллом, Павел вежливо, как и все, с ним здоровался, если было нужно — обращался к нему по какому-то вопросу, и Кирилл при всей своей теперешней подозрительности не мог сказать, что он, хотя бы мельком, почувствовал со стороны Павла явную к себе неприязнь или затаенную враждебность. Может быть, Павел поверил, будто начальник участка Каширов действительно заботился тогда главным образом о вознаграждении шахтеров? Так или иначе, но Кирилл в душе был благодарен Павлу за его молчание…

И все же идти к нему на свадьбу — тут есть над чем подумать. О чем они с Павлом и Клашей будут говорить, какими глазами будут друг на друга смотреть?

Он уже хотел резко и категорически ответить «нет», но что-то остановило его от такого ответа. Возможно, ему не хотелось обижать Юлию — к ней он всегда относился по-доброму, с ней ему нетрудно было находить общий язык. Не исключалось и другое: Кирилл понимал, что в последнее время он все дальше и дальше отходит от людей, замыкается в самом себе. Шахтеры это, конечно, чувствуют. И платят Кириллу тем же — таким же отчуждением, такой же холодностью. А ведь когда-то Кирилл мечтал: он будет инженером особенным, в любом вопросе станет опираться только на рабочих — уж они-то, если к ним подобрать ключик, не подведут, за их спиной — как за крепостью. Черт подери, как же это получилось, что он оказался в какой-то пустоте, которую, казалось, уже ничем не заполнишь?

И Кирилл вдруг сказал:

— Приглашение принимается, Юля. Ради тебя, прекрасная синьорина. И имей в виду: на первый вальс ты приглашаешь тореадора!..

4

Павел и Клаша немало удивились, когда, приехав после регистрации брака домой, увидели во дворе длинные, уставленные бутылками и всевозможной снедью столы, покрытые белыми, густо накрахмаленными скатертями. Анна Федоровна, в сопровождении двух женщин, ходила вдоль этих столов и что-то переставляла, передвигала, наводила окончательный порядок, а Никитич чуть поодаль сидел под деревом в плетеном кресле-качалке и, наблюдая за женщинами, давал указания:

— Пузатенькие рюмки — к коньяку, те белые стопки — к нашей, «Столичной». А вилки? Чего ж вилки слева кладете? Левши все соберутся, что ли? И как оно можно левой рукой работать, ежели есть правая?

— Положено так, Никитич, — спокойно отвечала Анна Федоровна, не глядя на Никитича. Он, наверное, уже надоел ей своими указаниями, и она старалась не обращать на него внимания. Говорила больше для себя и делала по-своему. — Вилку всегда положено класть слева, а ножик — справа.

— А кем оно установлено такое? — не унимался Никитич. — Царем Митрошкой, когда людей было трошки? Ты мне давай как сподручнее, вот тогда я такую установку восприму и душой, и телом… Огурчики зачем почистили? В нем, в свежем огурчике, весь смак где? В семенах, что ли, или в голом теле? В шкорлупе в нем весь смак, ежели вы хотите знать. Шкорлупу зубами грызнешь — хруст будет, а без нее?

И тут он увидел Павла и Клашу, оторопело разглядывавших сервированные человек на тридцать, если не больше, столы. Не по-стариковски резво вскочил со своего кресла, подбежал к ним и, не давая опомниться, начал поздравлять. А потом подошла и Анна Федоровна, обняла и расцеловала вначале Клашу, маленько счастливо всплакнула, затем прижалась головой к груди Павла и тоже всплакнула. Никитич сказал:

— Чего ж ты слезы-то роняешь, Анюта? У меня, к примеру, все внутри песни поет, а ты… Мы, может, пока тут все свои, сделаем по черепушечке? По маленькой, Павел?

Павел взглянул на Никитича, потом на мать, спросил, глазами показывая на столы:

— А для кого же это все приготовлено? Мы с Клашей почти никого не приглашали: Клаша, ты что-нибудь понимаешь?

— А чего она понимать-то должна? — сказал Никитич. — Тут, брат, без черепушечки никто ничего не поймет, ясно? Как, к примеру, я должен понимать такую штуку: была вот, жила на свете Клавдия Долотова, а потом — бах! — и уже нету Долотовой, есть Селянина. И что оно в сердце моем отцовском должно происходить — ты мне на это ответишь?.. Анюта, Клашка, гости вон первые явились, встречайте…

Виктор Лесняк, горный мастер Степан Бахмутов, Алеша Смута и Петрович вошли во двор, остановились у калитки и начали о чем-то совещаться, поглядывая то на Клашу, то на Павла. У всех у них в руках были цветы, на всех — темные костюмы и белые рубашки с чуть выглядывающими из-под рукавов манжетами. Когда Анна Федоровна, Клаша, а за ними и Павел пошли было им навстречу, Лесняк крикнул:

— Стоп! Замрите! — и, распахнув калитку, скомандовал: — Эй там, на тачанке, аллюр три креста!

И только теперь во дворе появился Федор Исаевич Руденко — огромный, с открытой — во все лицо — улыбкой, в таком же темном костюме и в белой рубашке, воротник которой, казалось, вот-вот треснет на его могучей шее. Впереди себя Федор Исаевич толкал «тачанку» — двухместную детскую коляску с закрытым верхом и обитую внутри кремовым шелком. Коляска была довольно объемистой и громоздкой, но рядом с бригадиром казалась игрушечной — Федор Исаевич возвышался над ней словно Гулливер, попавший в страну лилипутов.

Подкатив коляску к Клаше, он обратился к Лесняку:

— Давай, Виктор!

Лесняк не спеша снял пиджак, также не спеша вытащил из манжет запонки и засучил рукава.

— Начинаем представление группы прославленных иллюзионистов фокусников-шарлатанов! — воскликнул он и запустил в коляску обе руки. — Из ничего, из торричеллиевой пустоты мы запросто извлекаем разные штучки, именуемые… Смута, как эти штучки именуются, будешь разъяснять публике ты. Итак — первое!

В руках у него появился большой целлофановый пакет, на который он дунул, и пакет неожиданно лопнул, издав звук выстрела.

— Внимание, — сказал Алеша Смута. — Дюжина распашонок, дюжина чепчиков, полдюжины сосок и к ним — бутылку «Донского игристого», приготовленного старым казачьим способом. Дайте музыку!

Потом Лесняк извлек из коляски пакет с дюжиной простынок, детское одеяло, резинового дельфина, две или три пары крохотных туфелек и в завершение — настоящую шахтерскую каску с прикрепленной на ней новой, покрытой черным лаком «головкой». На металлической пластинке, искусно вделанной в «головку», были выгравированы два белых аиста и надпись: «Будущему шахтеру от предков».

Все извлеченные из коляски подарки Лесняк передавал Клаше, и она, нагруженная ими до самого подбородка, стояла растроганная и немного смущенная, поглядывая то на Павла, то на Федора Исаевича, то на Никитича, словно спрашивая у них, что она должна делать с этими подарками и что она должна делать вообще?

Помог ей Алеша Смута. Указав на коляску, он сказал:

— Можно грузить назад. А теперь от имени всех нас я должен тебя поздравить, Клаша Селянина, и должен тебя поцеловать. Не один раз, конечно, а соответственно количеству прибывших сюда типов. Вот этих типов, которые стоят с открытыми ртами, завидуя моему счастью.

Он уже потянулся было губами к лицу Клаши, но Федор Исаевич, незаметно приблизившись к нему сзади, легко, без всяких усилий, приподнял его, некоторое время подержал в руках и посадил в развилку дерева в полутора метрах от земли.

— Не надо торопиться, Алеша, — сказал он. — Посиди вот тут, отдохни. И замори червячка.

Лесняк, успевший взять из коляски соску, сунул ее в в рот оторопевшему Смуте и добавил:

— Только громко не чмокай, в порядочном обществе надо соблюдать приличия… Понял, малыш? А Клашу Селянину мы поздравим и от твоего имени.

— Клаша Селянина на тебя не обидится, — заметил Федор Исаевич. — Сиди спокойно.

Они как будто между собой и не сговаривались, но называли ее только так — Клаша Селянина. А она с удивлением прислушивалась к этому новому сочетанию своего имени и фамилии, и ей казалось, будто друзья Павла говорят о ком-то другом, а не о ней, Клаше Долотовой, дочери Алексея Никитича Долотова, тоже, наверное, с удивлением, а может быть, и с тоской слушающего, как ее теперь называют. Вот Федор Исаевич подошел к Никитичу, они тепло обнялись и начали о чем-то разговаривать. О шахте, конечно, Никитич без этого не может. Вся его жизнь была связана с шахтой, и ему самому часто казалось, что и теперь он живет все той же жизнью, какой жил и прежде. Сколько раз Клаша наблюдала такую картину: чуть-чуть забрезжит рассвет, а Никитич уже встает с постели и бродит, точно лунатик, по комнате, в утренних сумерках натыкаясь на стулья, на табуретки, что-то разыскивает — не то давно спрятанную Клашей старую шахтерскую робу, не то снедь для тормозка. А потом снова ляжет и долго тоскливо вздыхает, все думая свою невеселую думку: ничего, оказывается, ему теперь не надо — ни робы, ни тормозка, все это давным-давно ушло и никогда не повторится.

Клаша, понимая состояние отца, говорит:

— Слушай, Никитич, забыла тебе вчера сказать: звонил Николай Иванович Костров, просил тебя на днях зайти. О чем-то с тобой хочет посоветоваться.

— Со мной? — Никитич преображается мгновенно — ни вздохов, ни охов уже не слышно. — Об чем это?

— Откуда же мне знать, — говорит Клаша. — Мало ли чем может помочь шахте такой человек, как ты.

Клаша знает: отец пойдет к директору шахты сегодня же, поэтому ей надо его опередить. Прийти к Кострову пораньше и сказать, что она снова не могла не обмануть отца и опять умоляет директора шахты что-нибудь для него придумать. Костров придумает — он тоже все понимает. А Никитич надолго забудет о своей тоске по шахте…

Странное дело: Никитич, всегда энергичный, всегда весь в хлопотах и заботах, сейчас притих, присмирел и даже разговор с Руденко его, кажется, особенно не увлек и не оживил. Может быть, он устал, а может, думал о том, что вот и вылетает из родного гнезда его Клаша, последняя ласточка этого гнезда, которое теперь опустеет и никогда уже не будет таким уютным. Все правильно: рождается новая шахтерская семья, но чей род она продолжит? У Никитича — ни братьев, ни сестер, он, кажется, последний могикан из рода Долотовых. Выходит, обрывается цепочка, когда-то крепкая и надежная, выходит так, что рода Долотовых будто и не было. Плохо все получается и смириться с этим Никитичу никак невозможно. Вот он и сидит такой притихший и присмиревший, вдруг поняв и осознав несправедливость судьбы.

А гости продолжали собираться, и Клаша с Павлом не знали — сердиться им на Никитича и Анну Федоровну или благодарить их за то, что они сделали: приходили все свои, той неловкости, какая часто бывает, когда встречаются люди мало знакомые, совсем не чувствовалось — будто собралась большая семья, шумная и веселая, и каждый человек тут друг другу дорог и близок.

Но вот кто-то воскликнул:

— Начальник участка!

Павел быстро оглянулся и увидел входивших в калитку Иву и Кирилла. Он тихонько окликнул Клашу, оживленно беседовавшую в это время с Алексеем Даниловичем Тарасовым, взял ее за руку и вместе с ней пошел встречать Кашировых. Нет, он не испытывал какого-то напряжения, которое сковывало бы его или заставляло держаться настороженно. И, хотя Павел не ожидал, что Кирилл может к нему прийти, особого удивления он не почувствовал: в конце концов, не все же они за эти годы растеряли, не стали же они врагами! И случись у Кирилла какая-нибудь беда или такая же вот, как у них сейчас с Клашей, радость, разве Павел не пошел бы к Кириллу, не разделил бы его обиду или радость?.. Вот только бы не огорчилась Клаша, только бы не омрачилось ее настроение.

Он спросил у нее:

— Все в порядке, Клаша?

— Да, можешь не беспокоиться.

Ива обняла и поцеловала Клашу, обняла и поцеловала Павла. Кирилл ни обнимать, ни целовать никого из них не стал. Пожал руки, поздравил, пожелал счастья и вручил Клаше свадебный подарок — что-то завернутое в белую плотную бумагу и обвязанное тесьмой. Потом извинился и оставил втроем — пошел здороваться с Никитичем и Анной Федоровной. Ива сказала Клаше:

— Спасибо, что вы нас пригласили. Последнее время мы никуда с ним не ходим, и я уже совсем закисла. — Она окинула взглядом большой двор, накрытые столы, гомонящих, смеющихся гостей и добавила: — А у вас хорошо… Я рада за тебя, Клаша. И за тебя, Павел. Искренне рада…

К ним подошел Тарасов с женой — миловидной женщиной лет тридцати пяти, в скромном, но из дорогого материала костюме, с почти невидимой сеточкой на волосах. У нее были пышные волосы цвета спелого льна, мягкие серые глаза.

Алексей Данилович достал из кармана деревянный портсигар — подарок болгарских горняков, извлек из него сигарету и хотел было уже закурить, но жена еле уловимым движением притронулась к его руке и сказала:

— Алеша…

— Да, да, — проговорил Тарасов. — Я помню, Таня… Это я так…

И, снова положив сигарету в портсигар, отдал его жене:

— Спрячь в свою сумочку. Только не потеряй.

В это время в высоком небе, глухо и отдаленно прорычав турбинами, пронеслось звено реактивных истребителей, оставляя за собой полосы белого кружева. Полосы эти, не тая в воздухе, медленно поплыли к горизонту, к темным пирамидам терриконов и, опускаясь все ниже, словно бы легли на их остроконечные верхушки. Легли и только теперь или растаяли, или растворились в дрожащем мареве тепла, исходившем от тлеющей внутри терриконов породы.

Тарасов, проследив глазами за самолетами, сказал:

— Когда-то наша «Веснянка», называвшаяся в то время «Черным рудником», принадлежала бельгийцу Фаархейльду, у которого, как говорят, была куча детей — полдюжины сыновей и столько же дочерей. И вот у этого бельгийца существовал обычай: в день свадьбы одного из своих отпрысков он приказывал на самой вершине террикона вечером зажигать огромный костер. Расчищали площадку, втаскивали туда побольше дров и поджигали. Пламя — до самого неба, свет от него — на всю округу, и так всю ночь…

— Наверное, было красиво? — спросила Клаша.

— Наверное, — ответил Алексей Данилович. — Не такая уж богатая выдумка, но все же выдумка. А вот мы и такого сочинить почему-то не можем. Фантазии не хватает?

Лесняк, стоявший рядом, заметил:

— Хватает, Алексей Данилович. В любое время бельгийцу сто очков вперед можем дать.

— Так дайте же! — засмеялся Тарасов.

— Придет время — дадим, — загадочно ответил Лесняк.

* * *

Никитич говорил:

— Профессий на земле тьма-тьмущая. Сапожники есть, плотники есть, портные, металлурги — зачеркни одну профессию, и жизнь бедней станет, что-то из нее выпадет. Значит, всякий трудящий человек нам нужон, и всякому трудящему человеку наш почет и уважение. Так я говорю? Но скажи ты мне, к примеру, такие слова: «Хочешь, Никитич, жизнь свою снова начинать, однако ж чтоб в другом русле она текла, чтоб ты об шахтах и думать забыл и вспоминать о них не стал, будто их и нет на свете вовсе», и знаешь, что я тебе отвечу? На хрена, отвечу я тебе, такая жизнь мне снилась, ежели без шахты… Ты на меня, Клаша, со строгостью не гляди, я и без тебя знаю, что выражаться не положено, так это ж оно к слову пришлось. А к чему я об этом обо всем толкую? А вот к чему. Павел Селянин — сыном который теперь для меня стал — правильный путь себе выбрал, и потому душа моя вдвойне спокойная и вдвойне радостная. Вот и выпить я хочу за то, что мне, старику, повезло: и человек Павел Селянин хороший, да к тому же еще и шахтер. Чего ж мне еще большего желать?

— Спасибо, Никитич, — сказал Павел. — Мне ведь тоже повезло. — Он обнял Клашу, поцеловал ее в висок: — Обещаю вам: ни сам никогда вашу дочь не обижу, и никому другому в обиду не дам.

Он сказал об этом без всякого умысла и посмотрел на Кирилла Каширова совсем случайно, а тот почему-то вдруг насторожился, ощетинился — видимо, принял слова Павла на свой счет, Павел видел, как Ива сжала своими пальцами руку Кирилла, словно прося его не делать ничего такого, что потом трудно было бы исправить.

Но Кирилл встал и, глядя то на Павла, то на Клашу, проговорил:

— Хорошие слова, Павел. Слова, достойные мужчины… Правда, нелегко представить, чтобы кто-то мог обидеть человека, носящего звание журналиста. — Он громко засмеялся, точно ему самому понравилась собственная шутка. — Журналист любого из нас нокаутирует в два счета, и мы и покинуть не успеем, как окажемся списанными в тираж. Особенно, если речь идет о таком одаренном журналисте, как твоя супруга, Павел… Твое здоровье, Клаша!

Он выпил полную рюмку коньяка и снова сел, продолжая смотреть на Павла и Клашу. Минуту-другую никто не произносил ни слова — всем, конечно, было понятно, что именно Кирилл имел в виду. И всем на минуту-другую стало неловко за слова Кирилла — зачем ворошить это в такой праздничный для Клаши день.

Но вот поднялся Тарасов и спокойно, интонацией голоса стараясь смягчить свои слова, сказал:

— Кирилл Александрович смешивает некоторые понятия о профессиях людей. Ему кажется, что журналист и боксер выполняют одни и те же роли. Лично я с этим согласиться не могу. Боксер человека нокаутирует, журналист, наоборот, человека, который падает, старается поддержать и не дать ему упасть совсем. Как видите, Кирилл Александрович, функции диаметрально противоположные…

А Клаша молчала. Как ни странно, но выпад Кирилла нисколько ее не задел и не огорчил. В конце концов, думала она, Кирилла можно понять — не так-то просто ему обо всем забыть, не так-то просто со всем примириться. Плохо, конечно, что он до сих пор носит в себе обиду, да ведь надо учитывать и его характер. А сейчас самое главное — не дать разгореться спору. Клаша замечает, как Виктор Лесняк и Федор Исаевич Руденко недружелюбно поглядывают на своего начальника участка, о чем-то перешептываются. Федор Исаевич свои эмоции может и попридержать, а Лесняк… Да и Костров нахмурился. Наклонился к Тане Тарасовой и что-то ей говорит, тоже сердито бросая взгляды на Каширова, Ива сидит точно на иголках, даже слегка побледнела от напряжения… Вот уж кому нелегко живется, думает Клаша, так это Иве… Всего боится, бедняжка, перед всем трепещет…

Она посмотрела на Павла. И сразу обо всех забыла — и об Иве, и о Кирилле, и о перешептывающихся Викторе Лесняке и Федоре Исаевиче. Павел, почувствовав ее взгляд, тоже посмотрел на нее. У него были счастливые глаза — в этом Клаша ошибиться не могла. Правда, он тоже немного насторожился, немного встревожился, но Клаша и видела, и чувствовала: весь-то он сейчас с ней, все, что с ней не связано, касается его лишь мимолетно, ничего в нем особенно не омрачая, и если он чего-то боится, то боится только за нее. И чтобы он за нее не боялся, чтобы рассеялась пусть даже мимолетная его тревога, Клаша вдруг решила сделать то, чего никогда в другое время не сделала бы.

Она сама налила в свой бокал красного, как пламя, вина, встала и подошла к Кириллу и Иве. И сказала громко — так, чтобы все слышали ее слова:

— Кирилл, если ты считаешь, что я когда-то причинила тебе зло, извини меня. Можешь мне поверить — зла я причинять не хотела. Даже потому, что всегда видела в тебе человека сильного, а кто же не уважает сильных людей? Ты веришь мне, Кирилл? Я искренне хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Ты на многое способен — я это знаю. Вот и давай выпьем за твои взлеты, Кирилл, пусть крылья твои всегда будут крепкими и никогда тебя не подведут… Ну, давай, Кирилл!

Он улыбнулся:

— Давай, Клаша! Кто старое вспомянет, тому глаз вон. Давай за твое большое счастье. До дна…

Никитич воскликнул:

— Вот это по-нашенски, по-шахтерски!

И тут внезапно появился новый гость, которого никто не приглашал и никто не ждал, но появление которого вызвало заметное оживление: с рукой на перевязи, запыхавшийся, с каплями пота на лбу во двор почти вбежал машинист комбайна Шикулин. Ни с кем не здороваясь, с ходу спросил:

— Не опоздал?

— Опоздал, — сокрушенно сказал Лесняк. — Опоздал, Саня. Хотя бы на часок раньше… Уходим уже…

И поднялся из-за стола. А за ним поднялись и Руденко, и Смута, и Бахмутов, и даже Тарасов, незаметно подмигнув Кострову, тоже встал и, подойдя к Клаше, протянул ей руку:

— Спасибо, Клаша, пора нам и о совести подумать. Все было хорошо, всем мы довольны, вот только перегрузились немножко…

Лесняк взял Шикулина под руку, потащил его к калитке:

— Пошли, Саня, сабантуйчик закончился.

— Как — закончился? — Шикулин вырвался, оторопело взглянул на Виктора: — Как это закончился?

— А так и закончился. Знали бы, что ты придешь, обождали бы… С утра за столом сидим…

— Идем, идем, — теперь уже Федор Исаевич подхватил Шикулина под руку и повел за собой. — Не будут же хозяева из-за одного тебя стол заново накрывать!

Его довели уже почти до калитки, и он уже поверил, что все действительно расходятся по домам, но примириться с этим никак не мог. Растерянный, возмущенный тем, что его так бесцеремонно выпроваживают, не дав даже поздравить молодоженов, Шикулин ругался:

— Тоже мне свадьба! Обезьяны и те вежливее. Те, небось, гостя взашей не выгонят. Садись, скажут, посиди, поговорим. А тут…

— Ясно, Саня, — сказал Лесняк. — Топай к своим обезьянам, а тут делать больше нечего. Не задерживай движения…

Клаша, с самого начала поняв, что Шикулина решили «разыграть», сперва молчала, едва сдерживаясь, чтобы громко не рассмеяться. А Кирилл, Таня и Костров смеялись вовсю, но тоже не вмешивались, ожидая, что произойдет дальше. Наконец, Клаша сказала:

— Прекрати это, Павел. Его и так довели до белого каления.

Павел крикнул:

— Ты к кому пришел, Саня? Ко мне или к Лесняку? Чего ж ты его слушаешь?

Шикулин, секунду-другую подумав и, кажется, все сразу сообразив, с необыкновенной ловкостью, несмотря на перевязанную руку, вырвался из крепких рук Руденко и через мгновение был уже рядом с Павлом и Клашей.

— Подлецы вы все! — сказал он, широко улыбаясь. — Я же подумал, что все правда. Выгоняют… Вроде Шикулину и места тут нету. Ну, думаю, я вам это припомню… Пашка, можно я поцелую Клашу? И тебя тоже… Выпьем за вас! А Лесняка когда-нибудь привалю «сундуком». Балабон, ему человека в гроб загнать ничего не стоит. И Алексей Данилыч туда же, опоздал, говорит…

Теперь он и сам смеялся и ворчал только для порядка, а потом из бокового кармана пиджака вытащил обернутую в целлофан коробку и протянул Клаше.

— Это тебе, Клаша. Духи. Весь город обегал, пока нашел. Захожу в один магазин, спрашиваю: «У вас духи для подарка есть? Чтоб дорогие были…» — «Есть», — отвечают. «Сколько стоит флакон?» — спрашиваю. «Десять рублей, — отвечают. — «Каменный цветок». Возьмете?» — «Ха! — говорю. — За такую цену подарки невестам студентов делают, ясно? А мне нужно для невесты Павла Селянина. Знаете такого?» — «Не знаем…» — «Ну и дураки, — говорю, — если не знаете. Ничего вы тогда вообще не знаете». А потом нашел. Славная такая продавщица, уважила. «Египетские, — говорит, — есть. Не духи, а мечта. Тридцать пять рублей…» А я ей: «Раз тридцать пять — давай. Хоть египетские, хоть марсианские. Главное, чтоб мечта…» Правильно я говорю, Никитич?

Никитич сидел теперь рядом с Костровым и, будучи уже навеселе, говорил:

— Я, Николай Иванович, жизнь понимаю так: ежели ты настоящий человек, значит, покажи, к чему ты способный. Для чего, скажи, человек на земле появляется? Фокис-строт проплясать? Или тангу? Так это ж любая стрекоза сделать может, хотя мозгов в ней и полкапли не наберешь. Правильно я толкую? А ты, человек, на земле появился для другой цели. Ты должон душу и тело другого человека обогреть и осветить, радость ему своим существованием принести, тогда я скажу, что ты пришел на землю не зря… Согласный ты со мной? Спеть бы нам чего-нибудь, Николай Иванович, а?.. «Дни работы жаркие, на бои похожие, в жизни парня сделали поворот крутой…» Добрая песня… «И в забой отправился парень молодой…» Вот оно как бывает… Ты что про Павла можешь сказать, как директор? Шахтер он или так, туда-сюда?

— Шахтер, Никитич. Настоящий шахтер. Плохо, что дальше шагать не хочет. Мог бы уже и помощником начальника участка быть, а он — нет. Чего-то не понимает… А голова светлая, дай бог каждому такую голову. И руки крепкие… Правду ты сказал, Никитич, повезло тебе.

— Повезло. Теперь и помирать не страшно — в надежных руках дочка оказалась… Как думаешь, наладится у них с твоим начальником участка? Слыхал я, не все ладно… А когда промеж шахтеров не все ладно — худо это.

— Наладится, пожалуй, — не совсем уверенно сказал Костров. — Каширов — нелегкий человек, трудно с ним бывает… Давай-ка подтянем молодежи, Никитич, хорошую они песню поют.

Алеша Смута играл на гитаре, пел чистым негромким голосом. Ему подпевали:

Когда не знавали обычаев новых

В те давние дни и года,

Коней ожидая на трактах почтовых,

Все путники пели тогда:

— Присядем, друзья, перед дальней дорогой,

Пусть легким окажется путь.

Давай-ка, ямщик, потихонечку трогай

И песню в пути не забудь…

Кирилл тоже пел. Обняв одной рукой Иву и чуть-чуть с ней раскачиваясь, он смотрел на Павла и Клашу, склонившихся друг к другу, и, кажется, впервые за долгое время чувствовал, что в его душе нет сейчас никакой к ним неприязни и что, по сути дела, и Клаша и Павел ему даже симпатичны. Клаша, оказывается, совсем недурна собой, у нее довольно тонкие черты и умные глаза, умные и красивые, особенно вот в эту минуту, когда в них так и плещется ее счастье. Павел тоже счастлив — не надо быть особо прозорливым человеком, чтобы это увидеть. Вот он тоже взглянул на Кирилла и, шутливо ему подмигнув, что-то сказал. Кирилл не расслышал его слов, но понял: «Давай, тореадор!» Кирилл улыбнулся, кивнул: «Хорошо». И запел громче:

И верст и веков пролетело немало,

Составы по рельсам бегут.

Но все ж на тревожных перронах вокзала

По старой привычке поют:

— Присядем, друзья, перед дальней дорогой,

Пусть легким окажется путь.

Давай, машинист, потихонечку трогай

И песню в пути не забудь…

Потом он встал и, слегка пошатываясь, подошел к Клаше и Павлу. Они раздвинулись, усадили его рядом. Не так уж много он и выпил, а голова у него кружилась, и мысли путались, были неясными, порой сумбурными, точно Кирилл только-только очнулся от длительного забытья и еще не совсем пришел в себя. Видимо, сказывались усталость и то нервное напряжение, которое долго его не покидало: последнее время он особенно много работал, часто не вылезая из шахты по двенадцать-тринадцать часов кряду.

И все-таки сейчас ему было хорошо. Он и сам удивлялся, откуда вдруг пришла эта легкость и какая-то умиротворенность его чувств, почему он испытывает такое ощущение, словно внезапно освободился от ненужного и нелегкого груза. Он знал, что причиной этому не может быть вино — оно, как правило, не приносило ему вот такой душевной легкости, а, наоборот, удручало и почти всегда ожесточало. Значит, думал Кирилл, тут что-то другое. «Может быть, все это оттого, что к нему здесь относятся без всякой предвзятости, как к другу? Ведь были же они когда-то с Пашкой Селяниным настоящими друзьями! Много, правда, с тех пор воды утекло, да ведь недаром в народе говорят: «Старый друг — лучше новых двух».

Кирилл сказал:

— Я хочу выпить только с вами. Можно без тоста? Просто так… Вот собрались трое старых приятелей — и выпили. Тут ведь только мы, друзья детства…

— Ива тоже, — заметил Павел.

— Да, Ива тоже, — согласился Кирилл. — Давайте позовем и ее. Ива! — крикнул он. — Иди к нам.

Ива подошла, села рядом с Клашей. Попросила Кирилла:

— Позови и Юлию.

— Нет, не надо, — ответил Кирилл. — Юлия — это уже не наше детство. Другое. У нас было свое, у нее свое. Скажи, Пашка, тебе оно хоть чуть-чуть дорого? Ты часто о нем вспоминаешь?

— Часто, Кирилл.

— Это хорошо. Ты лучше меня… Я — сухарь… Давайте выпьем… Нет, не без тоста… За все, что осталось в прошлом. Идет? Черт подери, почему мы не могли остаться прежними?!

Он разлил вино по фужерам, на минуту задумался, потом совсем тихо пропел одну строчку из песни: «Но все ж на тревожных перронах вокзала…» И сказал:

— А вдруг и вся жизнь наша — тревожные перроны вокзала? Станции, полустанки, разъезды — бегут составы по рельсам, а мы сидим, выжидаем: скоро ли подадут наш вагон! Погрузимся в него и поедем:

— Куда? — улыбнулся Павел.

— А кто знает — куда? Кто знает, где конечная остановка? Хорошо, если б для всех нас открылся один и тот же семафор. Чтоб всем вместе по одной и той же дороге… Или никуда не поедем? Чем нам плохо на своей земле-матушке? Чем, скажи, Павел? Почему мы не радуемся, что живем на такой земле?

— Радуемся, Кирилл, — Павел кивнул в сторону небольшой группы людей, плотным кольцом окруживших Федора Исаевича Руденко, засмеялся: — Смотри…

Внешне грузный, огромный, массивный, бригадир с такой необыкновенной легкостью отбивал чечетку, будто вообще ничего не весил. Воротник рубашки он расстегнул, узел галстука ослабил, но все равно казалось, что для его могучей шеи нет полной свободы. А сильные, на вид неуклюжие руки метались с неуловимой скоростью, и, когда Руденко хлопал широкими ладонями по каблукам туфель, по груди и по ногам, создавалось впечатление, что чечетку отбивает не он один, а все, кто его окружает.

— Во дает, во дает наш бригадир! — восхищенно кричал Шикулин.

И сам вокруг него сучил подошвами, здоровой рукой поддерживая ту, что была на перевязи. Иногда Федор Исаевич угрожающе надвигался на него и басил:

— Не попади под ногу, Саня, ненароком могу раздавить. — И — баянисту: — Давай быстрей, браток, не спи…

А чуть поодаль, в центре еще одного круга Виктор Лесняк и Кудинов вдвоем танцевали танго. Магнитофон с нежной страстью пел:

Вы плачете, Иветта,

что песня ваша спета,

что сердце не согрето

без любви огня…

Лесняк изображал Иветту — томно закатывал глаза, в безысходной печали ронял голову на грудь Кудинова, делал невообразимые выпады вперед-назад, изгибаясь в талии так, словно вот-вот обессиленный упадет на руки своего партнера.

Никитич, переступая с ноги на ногу, вытирал слезы:

— Артист! Накажи меня бог — настоящий артист! Да его в это озеро, как его, лебединое, запросто на первейшую роль возьмут цыганского барона исполнять. Как думаешь, Федоровна?

— Попутал ты, Никитич, — Анна Федоровна сокрушенно покачала головой. — В «Лебедином озере» цыганский барон не участвует. То ж совсем другое.

— Ничего не другое! — обиженно запротестовал Никитич. — Ты что, за неграмотного меня принимаешь? Лебедушку кто черным крылом бьет — не цыганский барон?

— Волшебница то, а не барон. А еще коршун туда прилетает, так он серый…

— Ладно, — согласился Никитич. — Все они там волшебницы. Ты лучше погляди, как этот антихрист выламывается.

Но магнитофон неожиданно на две-три секунды умолк, что-то там в нем прохрипело, а потом вдруг вырвалось, как огонь:

А эта свадьба, свадьба, свадьба

пела и плясала…

Лесняк влез на табуретку, поднял руки, закричал:

— Давайте ж дружно! Хором… Ну… — Внезапно о чем-то вспомнив, быстро взглянул на часы и — Кудинову: — Миша, переключай, опоздаем!

Кудинов подскочил к магнитофону, туда-сюда крутнул ручку перемотки, замер в ожидании. И вот громкий, по-дикторски четкий голос прогромыхал:

— Прошу всех за стол… Немедленно… Категорически… Есть? Наливаем. По полной…

Пауза, во время которой Лесняк нетерпеливо покрикивал:

— Слыхали команду? Наливаем. По полной…

— Выпили! — требовательно сказали в магнитофон. — До дна… Есть? А теперь — горько. Горько. Горь-ко!..

Федор Исаевич, Костров, Алеша Смута и кто-то из пожилых шахтеров, наверное, один из дружков Никитича, стояли наготове с бутылками шампанского. И едва Павел успел прикоснуться к губам Клаши, как Лесняк взмахнул рукой, и четыре фонтана золотистой пены взметнулись над столом.

— Салют! — крикнул Лесняк. Снова с непонятной для других тревогой взглянул сперва на часы, потом — на Кудинова. Тот растерянно пожал плечами.

И в это самое мгновение над терриконом «Веснянки», словно взорвавшись, вспыхнул, взлетая в воздух, целый каскад разноцветных ракет, огнями осветил полнеба и бросил отблески на всю округу. А потом оттуда же, с вершины террикона, вверх взлетел огненный шар, на минуту повис над землей и разорвался, разметав по небу огненные брызги. Ошеломленный Никитич широко раскрытыми глазами смотрел на этот неожиданный фейерверк и, слегка заикаясь от волнения и избытка чувств, спрашивал:

— К-как же оно так, а? Кто ж это? Фейварак-то настоящий или что?.. Сукины дети, придумать такое… Да вовек не забуду…

Лесняк с наигранным безразличием бросил Кудинову:

— Ничего, Миша?

— Да вроде бы получилось. На две секунды всего задержались…

Тогда Лесняк спросил у Тарасова:

— Фаархейльд, говорите, Алексей Данилович? Читали о нем. Скудная фантазия у человека — костры жечь. У наших шахтеров головы посветлее. Правильно я говорю, Миша?

— Будь здоров.

— Тогда давай «Свадьбу». И чтоб все — хором!

А эта свадьба, свадьба, свадьба

пела и плясала…

Глава восьмая

1

Еще в ту пору, когда в газете появилась статья «Товарищ Каширов пробил отбой» и Кирилл считал, что его самым настоящим образом травят, он написал Бродову письмо. Обрисовав новую струговую установку, как машину совершенно себя не оправдавшую и абсолютно бесперспективную, он не примкнул к этому добавить:

«Насколько нам известно, техническое управление министерства не давало разрешения на изготовление «УСТ-55» по чертежам института и, тем более, не санкционировало испытание установки в производственных условиях. Самодеятельность, проявленная Батеевым и руководством шахты, обошлась государству в несколько тысяч тонн угля — видимо, кто-то должен за это нести ответственность? Или такая самодеятельность будет продолжаться и впредь? Если это так, если техническое управление и его отделы и в дальнейшем будут закрывать глаза на подобные безобразия, по сути дела граничащие с преступлением, группа товарищей, пишущих настоящее письмо, вынуждена будет обратиться и к Министру, и в Центральный Комитет партии. Ведь никому не дозволено, играя на конъюнктуре, заниматься авантюрами…»

В заключение Кирилл писал:

«Мы не ставим свои подписи лишь потому, что у нас не стесняются травить людей, не согласных с той или иной позицией руководства. Однако мы со всей ответственностью заверяем: факты, указанные в настоящем письме, абсолютно достоверны. Это подтвердится при любой, даже самой поверхностной, проверке».

Бродов, конечно, знал: факты подобной «самодеятельности» действительно имеют место и не только в институте Батеева. Как правило, на них старались закрывать глаза — в конце концов, директора проектно-конструкторских институтов не мальчишки, и нельзя же им совсем не доверять. Да и понять их можно: ждут, бедолаги, ждут, пока все вышестоящие инстанции утвердят и благословят какое-либо изобретение или усовершенствование, потом плюнут на все и принимают решение — сработаем на свой страх и риск. Получится — победителей не судят, не получится — там видно будет…

Получи Бродов анонимку в другое время, он, наверное, и не придал бы ей особого значения, тем более, что это была всего лишь анонимка. Но сейчас не отреагировать на нее он не мог. И не потому, что у него было желание сделать Батееву неприятность — такого желания у него не было, и, если говорить честно, то Арсений Арсентьевич даже сочувствовал Батееву, потому что неприятность все-таки того ожидала. Правда, сочувствие это выражалось не совсем так, как оно выражается среди людей близких и искренне старающихся помочь друг другу в беде. Арсений Арсентьевич, прочтя письмо и на минуту задумавшись, вслух сказал:

— Да, голубчик Батеев, придется тебя пропустить через «чистилище». Чтоб впредь умнее был и, главное, осторожнее. Но ты вытерпишь, ты мужик крепкий…

Нет, какой-то особой личной неприязни у Бродова к Батееву не было. И если Бродов решил все же дать анонимке ход, то только потому, что был Арсений Арсентьевич человеком довольно трусливым и сам пуще огня боялся всякого «чистилища», то есть разгона со стороны вышестоящих начальников, от которых зависело и его настоящее, и его будущее. Внешне всегда спокойный, уравновешенный, в себе уверенный, Бродов на самом деле никогда не отличался ни мужеством, ни внутренней убежденностью в том, что он может правильно решать те или иные вопросы. Всегда он в чем-то сомневался, всегда был настороже, ожидая какой-нибудь крупной неприятности или какого-нибудь подвоха. Все это угнетало, истощало его энергию, да и для того, чтобы казаться не таким, каким он был на самом деле, ему приходилось тратить немало душевных сил.

Сейчас Бродов особенно чувствовал неуверенность в завтрашнем дне. Хорошо узнав характер Министра, Арсений Арсентьевич понял: кампанией в вопросе технического прогресса угольной промышленности не обойтись — для Министра этот вопрос есть не что иное, как жизненная необходимость. А если это так, то нечего и рассчитывать на «затухание» проблемы. Наоборот, Бродов был уверен в обратном: с каждым днем проблема будет становиться и острее и с каждым днем ответственность работников министерства будет повышаться. Недаром ведь Министр потребовал: обо всем, что касается технического перевооружения шахт, докладывать лично ему. И хотя Арсений Арсентьевич не раз и не два успокаивал себя тем, что Батеев привез ему свои чертежи еще до этого распоряжения, до конца успокоиться он не мог. А Коробов, кажется, со своей струговой установкой крепко сел в лужу, и сам, пожалуй, не знает, удастся ли ему из этой лужи выкарабкаться…

И вот эта анонимка. В достоверности фактов, указанных автором письма, Бродов не сомневался. Кому придет в голову выдумывать что-либо подобное? Все, конечно, так и есть: Батеев, не дождавшись решения вопроса, на свой страх и риск изготовил установку на своем заводе, договорился с директором шахты и спустил ее в лаву. И тоже сел в лужу. «К несчастью, — сказал самому себе Арсений Арсентьевич. — К своему несчастью. Не повезло тебе, батенька!» И еще он хотел добавить: «А мне повезло…» Но не добавил. Побоялся даже самому себе признаться: а ведь он-то не очень опечален, что Батееву не повезло. Иначе как бы он вышел сухим из воды? А теперь выйдет. Больше того, теперь-то он смело сможет сказать даже самому Министру: с самого начала я видел пороки батеевской идеи, с самого начала я был убежден в том, что «УСТ-55» — бесперспективное дело. Потому и не торопился с выводами. Дал возможность Батееву все продумать, все взвесить и, не торопясь, не поспешая, устранить недоделки…

Ненастным осенним утром Бродов вылетел к Батееву. Приехал он в аэропорт к шести утра, но не успел войти в аэровокзал, как услышал: «Вылет самолета рейсом двадцать пять десять задерживается по метеорологическим условиям». Арсений Арсентьевич все же зарегистрировал билет, выпил в буфете чашку горячего кофе и решил погулять на воздухе. Рваные, похожие на куски грязной парусины тучи летели над землей так низко, что казалось, будто они вот-вот упадут совсем и земля станет еще более влажной и такой же грязной, как тучи. Еще не рассвело, небо было мрачным, угрюмым, неуютным, и, поглядев на него, Арсений Арсентьевич невольно поежился. «Лететь в таком небе, — подумал он, — удовольствие не из приятных…»

Он вернулся в зал ожидания, сел на скамью и вскоре не то задремал, не то впал в легкое забытье. До его сознания доносился приглушенный гул голосов, он словно издалека слышал, как по микрофону объявляли о вылетах и посадках самолетов, но в то же время ему казалось, что все это с ним не связано и никакого отношения к нему не имеет. И видел он сейчас не незнакомых ему людей, сидящих рядом с ним на скамьях и тихо о чем-то переговаривающихся, а своих сослуживцев, своих коллег по работе. Вот прошел мимо один из заместителей Министра, небрежно кивнул Бродову, и не успел Арсений Арсентьевич изобразить на своем лице улыбку, как тот уже скрылся в приемной. «Невежа! — подумал Бродов. — Мог бы быть и поприветливее!» Его всегда обижало недостаточное, как ему казалось, внимание к своей персоне вышестоящих начальников. Сам-то он таким не был. И никогда не считал за труд и за руку поздороваться, и улыбнуться приветливо, и взглянуть на человека доброжелательно…

Потом Арсений Арсентьевич увидел начальника одного из управлений министерства — Рязанова. Рязанов был Бродову почему-то несимпатичен, и он хотел уже сделать вид, что совсем его не заметил. Слишком, по мнению Арсения Арсентьевича, быстро новый начальник управления тут освоился и слишком быстро приобрел солидный авторитет. Вопросы решает твердо, уверенно, будто уже десяток лет сидит в том кресле, в которое его совсем недавно посадили. И Министр, по всем признакам, весьма доволен его работой. Все это вызывало в Бродове тайную зависть, и, хотя он от всех ее скрывал, чувство неприязни к Рязанову в нем росло.

Сейчас, желая избежать встречи с Рязановым, Арсений Арсентьевич хотел было отвернуться, как вдруг вспомнил: а ведь Александр Степанович Рязанов не так уж и давно был секретарем горкома партии в том городе, куда Бродов сейчас направлялся. Да еще, по слухам, и шахтером когда-то был, и всех он в городе знает, особенно горняков, и горняки его знают — горняк горняка видит издалека!..

Бродов спросил:

— Александр Степанович, не найдете ли вы пяток свободных минут, чтобы уделить их человеку, отправляющемуся по весьма важным делам в ваши края?

— Хоть десяток, — засмеялся Рязанов.

Они прошли в кабинет Рязанова, и там Арсений Арсентьевич показал ему анонимку. И спросил:

— Вы, конечно, хорошо знаете Батеева?

— Не только Батеева, но и того, кто прислал вам эту писулю, — ответил Рязанов. — Есть там такой начальник участка Каширов, работает на шахте «Веснянка». Его произведение…

Рязанов говорил совершенно уверенно, без малейших колебаний. Это и удивило Бродова, и насторожило. С чем черт не шутит, возможно, Батеев уже поведал Рязанову о своих мытарствах? И Рязанов, может быть, уже обо всем знает? Он сказал:

— У вас такая уверенность, Александр Степанович, будто под этой писулей вы разглядели подпись….

Рязанов иронически посмотрел на Бродова и вдруг проговорил:

— Хотите послушать моего совета, Арсений Арсеньевич? Плюньте вы на эту анонимку и употребите свою власть на то, чтобы помочь Батееву. Понимаете, дело ведь не в одной струговой установке — плохая она или хорошая. Смотреть надо значительно глубже. Техническая революция — это борьба не только технических идей, это борьба психологии. Так уж повелось испокон веков: кто-то обязательно будет цепляться за старое, но привычное, кто-то его будет отметать. Конфликты неизбежны, и тут главное — поддержать людей с новыми идеями.

— Даже если они порочны? — теперь уже Бродов смотрел на Рязанова с нескрываемой иронией, и Александру Степановичу нетрудно было угадать, о чем думает его собеседник. На все, мол, ты до сих пор смотришь с партийной точки зрения, до сих пор по привычке стараешься агитировать. А мы, дескать, и сами с усами, мы в таких вещах разбираемся не хуже. — Даже если эти идеи порочны? — снова спросил Бродов.

— Глупости! — Рязанов пристукнул ладонью по кипе бумаг, лежащих на его столе. — Глупости, Арсений Арсеньевич. Батеев мог допустить ошибки в расчетах, но чтобы его идея была порочной — я в это поверить не могу.

— А я могу! — громко сказал Бродов.

Кажется, он произнес эту фразу вслух, потому что и сам услышал свой голос, и другие его услышали. Женщина, сидевшая напротив, удивленно на него посмотрела, а мальчишка, проходивший мимо, остановился и спросил:

— Что вы сказали, дядя?

Арсений Арсентьевич махнул рукой:

— Иди, мальчик. — И подумал: «Черт знает, что творится… Какая-то мистика».

А потом вспомнил: вчера действительно такой разговор с Рязановым состоялся, и тот факт, что он запомнился Бродову слово в слово, немало его удивил. Уже покидая кабинет Александра Степановича, Бродов тогда спросил:

— А почему вы все же уверены, что писуля эта прислана именно Кашировым?

Рязанов недолго покопался в ящике стола и извлек оттуда вырезку из газеты.

— Читайте, — сказал он. — Вот это: «Товарищ Каширов пробил отбой…»

Прочитав статью, Бродов ухмыльнулся:

— Интересно…

И, больше ничего не сказав, попрощался с Рязановым.

Сейчас он думал: «Пожалуй, мне там легко не будет — вон ведь, как расписали этого самого Каширова, живого места на человеке не оставили… А сама газета-то — орган городского комитета партии? Значит, там тоже Батеева могут поддержать? Или нет? Статья статьей, а несколько тысяч тонн угля шахта все же недодала?..»

2

Каширов и сам понимал: если кому-то понадобится раскрыть фамилию анонима, написавшего письмо, особого труда это не составит. Но он был уверен в том, что вряд ли кто станет заниматься поисками человека, указавшего на непреложные факты. А если и станет, думал Кирилл, невелика беда. Можно признаться, можно сказать «нет» и послать всех ко всем чертям.

Его беспокоило другое: переданная другому участку струговая установка «УСТ-55» медленно, но неуклонно набирала темпы. Правда, многое еще там не ладилось, струг, как говорил начальник участка Симкин, никак не хотел «вписываться в общий пейзаж» механизированного комплекса, однако Батеев утверждал: нет никакого сомнения, что все это преодолимо, необходимо лишь время. И он сам, и двое его инженеров — Озеров и Луганцев — дни и ночи проводили в забое, измотались до предела, но работать продолжали.

Однажды, пробыв в лаве почти десять часов подряд, Петр Сергеевич вдруг почувствовал себя очень худо. Неожиданно началось сильное головокружение, острая боль прошла через сердце, затаилась под левой лопаткой, и Батеев ощутил что-то похожее на удушье. Такого состояния он никогда еще не испытывал и в первое мгновение растерялся, не зная, что ему предпринять. Конечно, лучше всего было бы окликнуть Озерова или Луганцева, сказать о своем недуге и попросить помочь выбраться из лавы. Однако он тут же отверг эту мысль. Ясное дело — поднимется шум, все к черту бросят и начнут с ним нянчиться, как с младенцем, а драгоценное время будет безвозвратно потеряно… Да и так ли уж ему плохо, не простой ли это страх перед неизведанным, не слишком ли он сам переполошился от неожиданности?

Он лег на спину и закрыл глаза. Самое главное, решил Петр Сергеевич, не распускаться. И чтоб никакой паники. От кого-то он слышал: при таком вот болевом шоке необходимо отрегулировать дыхание. Спокойный длительный вдох, спокойный длительный выдох. И опять — вдох, и опять — выдох.

Он с трудом набрал в легкие воздух и невольно застонал — страшная боль вновь прошла через сердце, а в глазах замельтешило, а во рту мгновенно пересохло, словно от длительной жажды. Почему-то почудилось, будто на тот маленький пятачок, где он лежал, оседает кровля. Оседает медленно, огромной тяжестью раздавливая металлическую крепь и вытесняя из лавы воздух. Его становится все меньше и меньше, от этого, наверное, и дышать все тяжелее.

— Петр Сергеевич…

Батеев открыл глаза и увидел испуганное, растерянное лицо Луганцева. Луганцев говорил приглушенным голосом, губы его немного дрожали, точно у ребенка, готового вот-вот расплакаться:

— Петр Сергеевич, вы… Что с вами? Вам плохо?

— Тише, Сеня, — попросил Батеев. — Ничего особенного… Понимаешь, вдруг закружилась голова, чуть затошнило. Сейчас все пройдет… — Он минуту помолчал, прислушиваясь к боли в сердце. Кажется, теперь она уже не была такой острой, да и удушья он уже не ощущал. Вот только под лопаткой продолжало саднить, словно туда загнали гвоздь. — Ты не шуми, — сказал он Луганцеву. — Я сейчас поднимусь наверх, отдохну, потом опять вернусь.

— Я помогу вам, Петр Сергеевич.

— Ты что? Может, на своей спине потянешь? Чудак-человек, я ведь тебе сказал: ничего особенного. Или не веришь? Давай иди отсюда, а то и вправду подумают, будто тут невесть что творится.

Пожалуй, ему не следовало отказываться от помощи. Ползя на боку к выходу из лавы, он снова начал задыхаться, и хотя через каждые три-четыре метра делал передышку, силы его приходили к концу. Но он все равно продолжал ползти. В метре от него по конвейеру грохотал уголь. Глыбы антрацита вздрагивали на ленте, тяжело приплясывали, и Батеев, глядя на них, думал: «Это только начало. Окончательно наладим установку, и тогда пойдет большой поток… Дождаться бы этого дня, не сыграть бы, как говорят летчики, в ящик…»

Он и сам удивился, почему вдруг так подумал. Никогда к нему не приходили такие мрачные мысли. Наоборот, Батеев всегда говорил: «Смерть меня ожидать будет долго — я не из тех, кто добровольно отдается в ее лапы. Черта с два! Она и я — враги непримиримые, и мы еще посмотрим, кто из нас сильнее!»

До конвейерного штрека осталось совсем близко. А там он доберется до вагонетки, сядет и поедет. Что там сейчас наверху — дождь, солнце? Когда шли в шахту, по небу бродили тяжелые тучи. И уже падали мелкие капли дождя. И осенний ветер гнал по земле еще не почерневшие листья, только-только слетевшие с деревьев. Луганцев сказал: «Хотя бы один раз как следует насладиться летом… Не успеешь глазом моргнуть, а его уже нету. И начинаешь думать, что его вообще не бывает…» Озеров усмехнулся: «Мне моя половина сегодня сказала: «Слушай, Тимка, объясни мне, пожалуйста, на кой черт мы с тобой поженились? Или ты думал, что я по пятам буду шествовать за тобой в твоих паршивых штреках и целоваться с тобой в этих самых твоих лавах? То месяцами сидишь в институте, то тебя не увидишь на нашей грешной земле. Когда это кончится?» А я говорю: «Пока живой, это не кончится…»

Правильно он ей ответил. А как же иначе? Разве кто-нибудь из них может пожаловаться, будто жизнь им мало дала? Прикинуть, сколько они сделали, посчитать, сколько добротных машин пошло на шахты из их института — чего еще надо желать? Нет, скажи сейчас Батееву: «Вот что, дорогой Петр Сергеевич, сам видишь — здоровье твое, мягко выражаясь, желает оставлять лучшего, и поизносил ты его, конечно, благодаря своей работе. Хочешь начать жизнь сначала? Но с уговором: к шахте не приблизишься и на пушечный выстрел, к своему институту — тоже. Дадим тебе спокойную должностенку вроде начальника тихонькой пристаньки, куда раз в неделю заходит катерок, а к должностенке этой подкинем и здоровьица — не будешь хватать ртом воздух, как рыба на мели. Согласен? По рукам?» Смешно! На кой же дьявол Петру Сергеевичу здоровьице, если отнять у него все, что он имеет — и его институт, и беспокойные ночи, и отчаяния, и надежды! Да пропади оно пропадом, такое здоровьице!

Услыхав позади себя чье-то бормотание, Батеев оглянулся и увидел Луганцева. Тот полз за ним метрах в четырех-пяти, не спуская с него глаз. Батеев сказал:

— Ты чего? Ты чего за мной следишь? Тебе нечего делать?

Луганцев приблизился к нему вплотную, сердито ответил:

— Не шуми, Петр Сергеевич. Хватит. И не строй из себя борца, который готов погибнуть на посту. Ясно? Все обстоит значительно прозаичнее. Тимофей остался там, а я довезу тебя домой. Точка.

— Нет, это ты не строй из себя заботливого доктора Айболита. Поворачивай.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, — сказал Луганцев, — я подниму сейчас панику. Слово коммуниста… Поехали дальше…

Врач приехал немедленно. Приехал сразу с двумя сестрами — одна брала кровь, другая снимала кардиограмму. И когда сестры ушли, он сказал:

— Достукался, приятель. Не знаю, что покажет кардиограмма, но сомневаться не приходится — звонок серьезный.

— Утешил, — бросил Батеев. — Ты со всеми так разговариваешь?

— Нет, только с такими умниками, как ты. Кто тебя предупреждал: не рви, как горячий конь? Кто тебе еще два месяца назад советовал бросить все к черту и поехать в Кисловодск — не я? А ты что ответил? «Погоди, доведу свой струг до конца, тогда». Довел?

Они были давними друзьями — Петр Сергеевич Батеев и Илья Анисимович Разумовский. Когда-то еще в детстве оба мечтали стать полярниками. Белых пятен на Крайнем Севере было еще бесчисленное множество — кому, как не им, следовало заполнить эти белые пятна и на некоторых из них написать: «Земля Батеева», «Залив Разумовского», «Бухта Ольги Черновой». В Ольгу Чернову, белобрысую девчонку с зелеными, точно у кошки, глазами они оба были безумно влюблены. Ради нее и решили открывать новые земли, заливы и бухты. Перечитывали книги всех известных полярников, строили модели аэросаней, не боящихся торосов, конструировали чудо-нарты, закалялись, чуть ли не до декабря обкатывая себя струями ледяной воды… А потом вдруг выяснили, что Ольгу Чернову водит в кино и там покупает ей мороженое десятиклассник Витька Еремин, обладатель кожаной куртки с потрясающим количеством молний. Видимо, семиклассницу Ольгу и покорил не столько сам Витька, сколько ошеломляющие молнии. Короче говоря, это был удар. Правда, Витьку, худосочного, занудливого донжуана, подкараулили, однако бить не стали, а припасенными для этого случая ножницами срезали все молнии и с миром отпустили. Ольге же написали: «Дура. Если б ты знала, кого в эти дни утратила…»

Полярниками они не стали. И не потому, что теперь не для кого было открывать заливы и бухты: просто появилась настоящая любовь — у одного к медицине, у другого к шахтам. И хотя пошли они разными дорогами, дружба их не угасла.

…Батеев спросил:

— Илья, скажи мне прямо: это не инфаркт?

— Скажу тебе прямо: это, наверное, не инфаркт.

— Наверное? А точнее сказать не можешь?

— Пока нет. Думаю, что это только преддверие. Понимаешь? Все зависит от тебя. От твоего поведения. Одумаешься, станешь умнее — все наладится. Будешь продолжать прежний образ жизни — сгоришь в два счета. А пока я заберу тебя в больницу. Не надолго, недельки на две, но заберу обязательно.

— Прямо сейчас? — спросил Батеев. — Собираться?

— Да. Прямо сейчас.

Петр Сергеевич принужденно засмеялся:

— А я-то думал — ты умный. «Не надолго, недельки на две». Ты отдаешь отчет своим словам? Да ты меня и трактором не утянешь в свою больницу! Чем там дышать? Карболкой? И кто за меня будет работать?

На маленьком столике в изголовье его постели лежали толстый блокнот и несколько карандашей и ручек. Петр Сергеевич приподнялся на локте, раскрыл блокнот и быстро начертил какую-то схему.

— Смотри, Илья, — сказал он врачу. — Это рабочая часть струговой установки. Вот это — передвижная крепь, гидродомкраты, конвейер, это — тяговая цепь, это — привод. В сочетании все называется комплексом. Ты все понимаешь? Этот комплекс — детище нашего института. Значит, и мое детище! Уже сейчас он дает по восемьсот тонн угля в сутки. Из одной лавы дает, понимаешь? А мощность пласта — менее шестидесяти сантиметров. Но восемьсот тонн далеко не предел, слышишь? Полторы, две тысячи тонн — вот наша мечта! И мы ее осуществим, можешь в этом не сомневаться, Илья. Знаешь, в чем причина наших прежних неудач?

Разумовский покачал головой:

— Ты плохо кончишь, Петр, сын Сергея. Я понимаю человеческую одержимость, я иногда преклоняюсь перед ней, но я не могу понять вот такого наплевательского отношения к своему здоровью. И знаешь, почему я не могу этого понять? Люди, подобные тебе, совсем не думают, что они разбазаривают государственные ценности. Не доходит? Каждый человек — это государственная ценность. От него ждут полной отдачи всего, чем он обладает. Отдачи его знаний, опыта, умения, энергии и так далее и тому подобное… А что делаешь ты? Много ли надо ума, чтобы работать на износ? И что ты сможешь дать людям, если выйдешь из строя?

Батеев с огорчением закрыл блокнот и сказал:

— Нудный ты человек, Илья. Я тебе о Фоме, а ты о Ереме… Нет в тебе настоящего огня — не загораешься ты, не вспыхиваешь. Может, посоветуешь мне вообще подать в отставку? Выйти на пенсию и разводить тюльпаны?

Разумовский встал, подошел к двери и окликнул:

— Вера Михайловна!

Вошла жена Батеева. Она старалась держаться, старалась не показывать свою тревогу, но, кажется, ничего не могла с собой поделать. Даже в том, как она взглянула на мужа, угадывалось ее смятение.

Разумовский сказал:

— Вера Михайловна, очень прошу вас быть с этим человеком построже. Не давайте ему никакой воли. Сейчас не время для каких-либо его эмоций, и если он этого не понимает, тем хуже для него.

— Что он должен делать? — спросила Вера Михайловна.

— Лежать, — коротко ответил Разумовский. — А я скоро опять приду.

3

Петр Сергеевич лежал. Жена унесла блокнот, спрятала листы бумаги с какими-то набросками и расчетами, убрала даже книги — читать тоже нельзя.

Батеев глядел в потолок и, потирая ладонью левую сторону груди, усмехался: «Государственная ценность… Я — государственная ценность. Я не имею права ее разбазаривать — ее надо беречь. То есть я должен беречь самого себя. Должен спокойно лежать и думать о тюльпанах. Ах, как они прекрасны, эти тюльпаны, как радуют глаз их необыкновенные краски!»

Услышав громыханье посуды на кухне, он осторожно встал и на цыпочках подошел к телефону. Воровски оглядываясь на дверь, набрал номер Кострова и шепотом сказал:

— Николай Иванович, я маленько прихворнул, поэтому нахожусь дома. У меня к тебе просьба: узнай, как там идут дела, и позвони.

Костров спросил:

— Гриппуешь? Давай недолго. Приехал Бродов, только сейчас о тебе спрашивал. Спрашивал, где ты есть.

— Он у тебя?

— Нет, на комбинате. Кажется, у Грибова.

— А зачем он приехал?

— Черт его знает! Запросил данные: сколько участок Каширова недодал угля за то время, пока там была «УСТ-55». Но ты не беспокойся, не подведем. Выздоравливай.

Костров отключился, а Петр Сергеевич еще долго стоял с телефонной трубкой в руке, размышляя, что привело к ним Бродова. Ясно было одно: приехал Арсений Арсентьевич не с добрыми намерениями. Начнет крутить-раскручивать цепочку, зацепит и Кострова, и Тарасова, и, пожалуй, самого Грибова. Правда, время сработало не на Бродова, но он калач тертый, ему из мухи слона сделать — как иллюзионисту проглотить шпагу. Да, Бродов — шпагоглотатель отменный, тут уж ничего не скажешь. Наверное, получил соответствующий сигнал, вот и примчался. «Плохи твои дела, Петр, сын Сергея, — сказал самому себе Батеев. — Зело плохи. Вполне возможно, что Бродов застопорит испытания «Усти». Не посмотрит, что они подходят к концу…»

Он положил трубку и поковылял к кровати. Лег, закрылся простыней с головой. Сердце, слегка отпустив, снова заныло, и Петр Сергеевич чувствовал, как оно периодически дает перебои. В такие мгновения Батеев испытывал странные ощущения, ранее ему незнакомые: он словно стремглав куда-то бежал, бежал под гору, а его вдруг останавливала неведомая ему сила и бросала назад, к тому месту, откуда он начинал свой путь. И еще ему казалось, будто та же неведомая сила подхватывает его и несет в закрытую густой мглой высь, а потом неожиданно отпускает и он в каком-то сладком ужасе падает вниз. Несколько быстрых толчков крови и сердца — Батеев устремляется ввысь, пауза — длинная, как вечность, — он опять падает.

Он потянулся к столику, на ощупь, не открывая глаз, отыскал таблетку нитроглицерина и проглотил ее без воды, даже не почувствовав того обычного отвращения, какое испытывал ко всем лекарствам. Теперь надо было подождать. Петр Сергеевич знал, что через минуту-другую в голове, где-то там в клетках мозга, произойдет слабый взрыв и горячая волна — горячая до одурения! — пробежит по жилам, словно он залпом осушит добрый бокал крепкого вина. Наступит что-то похожее на затмение, и, вероятнее всего, после этого он уснет.

Батеев вдруг подумал: боится он чего-нибудь или нет? Сковывает ли животный страх его волю, испытывает ли он ужас перед тем, что может произойти в любое из тех мгновений, когда пауза между толчками крови и сердца затянется до бесконечности?

Не думать об этом он не мог — жизнь, как известно, не такая штука, которая дважды или трижды повторяется. И страх Петр Сергеевич, конечно, испытывал. Но все же он честно мог сказать самому себе: это не тот страх, что делает человека похожим не на человеческое существо, а на животное, живущее лишь одним инстинктом самосохранения. Рано или поздно уходить все равно придется — может быть, в этом тоже заложен великий смысл мудрой природы. Одни уходят, другие являются им на смену — это называется круговоротом вещей. Вполне естественно, что ни человеку, ни животному уходить не хочется. Особенно раньше времени. Но как раз здесь и лежит водораздел между инстинктом и разумом. Животное тщится продлить дни свои ради того, чтобы лишний раз набить утробу и ощутить на коже прикосновение солнечного луча. Человеку же всегда не хватает времени довершить что-то начатое и неоконченное.

У Батеева было много замыслов. Очень много. Чтобы их осуществить, ему потребовалось бы три-четыре жизни. Об этом он не мечтал. Но дайте ему еще хотя бы полтора десятка лет! Они нужны ему именно сейчас, нужны, если хотите знать, значительно больше, чем даже в молодости. Потому что вот только сейчас его созревший ум готов свершать то, чего в молодости он свершить не мог…

Петр Сергеевич мысленно улыбнулся: разве ему одному нужны полтора десятка лет? Наверное, каждый так: приходит его час, и тут начинается — дайте отсрочку, не торопите… Да, человек — существо довольно хитрое. И перед кем хитрит? Перед самим собой! Хочет обмануть самого себя: мне, мол, еще не пора, потому что по горло дел… А о чем думал раньше?

Сердце опять остановилось. И прошла целая вечность, пока он вновь услышал слабый, почти неуловимый его толчок. В вечности этой он много раз умирал и много раз возвращался к жизни. Ему казалось, что он повис над пропастью, держась за непрочную, давно истлевшую от времени веревку. Порывы ветра раскачивают его над бездной, и с каждым мгновением силы его иссякают, пальцы сводит болезненная судорога, а в глазах черным-черно, будто внезапно наступила кромешная тьма. Он знает: если отпустить веревку — все сразу кончится. Не будет ни боли, ни страха, исчезнет прошлое, и в бездне, куда он упадет, насмерть разобьется будущее. Кто сказал, будто конец страшен? Разве это не успокоение? «Ты появился на земле, чтоб вырастить сад…» Это Достоевский. Или Ромен Роллан. Или его собственные мысли? Но сад еще не взращен, деревца только-только начинают жить, и им нужна твоя рука, иначе они погибнут.

— Вера! — закричал он.

Закричал не от страха и не для того, чтобы сказать ей последнее слово. Он хотел, чтобы она помогла ему удержаться. Он был уверен, что час его не пришел. Или он опять обманывает самого себя? «Дайте мне время, чтобы взрастить свой сад…» А о чем ты думал раньше?..

* * *

Бродов спросил:

— А где Батеев?

Ему ответили:

— Петр Сергеевич заболел. И, кажется, весьма серьезно.

Бродов спросил:

— Когда?

Ему ответили:

— Сегодня.

— Да? — Арсений Арсентьевич улыбнулся. — Сегодня?

Он умел вот так улыбаться: если хотите, думайте, будто в его улыбке есть и сочувствие, и полное к вам доверие. Но можете думать и по-другому: улыбается Арсений Арсентьевич потому, что не верит ни одному вашему слову и нечего принимать его за дурачка.

— Да, сегодня. — Костров все же сумел заметить в его глазах едкую иронию. — И чувствует он себя весьма неважно. — В свою очередь он спросил у Бродова: — А вам он крайне необходим? Желательно было бы его не беспокоить.

— Вы так считаете? — Бродов посмотрел на Кострова с таким видом, будто тот сказал какую-то глупость. — Батеев заварил кашу, по вине Батеева вы недодали государству более пятидесяти тысяч тонн угля, а теперь советуете Батеева не беспокоить. Не слишком ли вы просто смотрите на вещи?

Костров сказал:

— Во-первых, в целом план добычи шахта выполнила. Во-вторых, — и это мы считаем главным, — струговой комплекс Батеева дает сейчас на-гора́ восемьсот тонн угля в сутки. Восемьсот тонн при нашем-то маломощном пласте! И какого угля! Батеева надо носить на руках, а не обвинять его в смертных грехах.

Бродов испытал такое чувство, будто почва под его ногами неожиданно заколебалась и он стал терять равновесие. Страшно неприятное чувство! «УСТ-55» дает восемьсот тонн угля в сутки на таком маломощном пласте? Это невероятно! Каширов ведь писал (если писал действительно он), что струговая установка совершенно бесперспективна. Коробов тоже утверждал почти то же самое, хотя и с некоторыми оговорками. И вдруг…

Бродов представил себе картину, ничего хорошего ему не сулящую. Если Костров говорит правду, то пройдет совсем немного времени и обо всем этом узнает Министр. Узнает и немедленно вызовет к себе и Батеева, и Бродова. «Значит, Арсений Арсентьевич, вы были в курсе с самого начала? Может быть, вы объясните мне причину, заставившую вас отнестись к работе товарища Батеева с таким преступным пренебрежением? Прошу вас…»

Арсению Арсентьевичу показалось, будто все его тело покрылось липкой испариной. Невероятно отвратительное ощущение! Он с трудом подавил желание вытащить из кармана платок и вытереть лицо, шею, лоб и даже руки. «Если Костров говорит правду…» А разве можно в этом сомневаться? Костров ведь не дурак, он знает, что Бродов обязательно спустится в шахту и все увидит своими глазами. Нет, нет, все, конечно, так и есть. Он, Бродов, допустил страшную ошибку. Для своего личного утешения все можно свалить на Коробова. Коробов, сволочь, подвел невероятно. Но кому какое дело до Коробова — спрашивать будут с Бродова, и только с него…

У Арсения Арсентьевича было очень отточено практическое мышление. Он мог впадать в панику, мог испытывать настоящий страх перед расплатой за какие-нибудь крупные промахи, но чувство растерянности было ему почти незнакомо. Стоило ему увидеть над собой меч возмездия, как он сразу же начинал искать выход, притом и паническое его состояние, и страх немедленно уступали место чисто деловому подходу к той или иной ситуации. Словно математик, решающий сложную задачу со многими неизвестными, Арсений Арсентьевич начинал подставлять вместо иксов, игреков и зетов величины, которые могли, на его взгляд, дать определенный ответ на поставленный в задаче вопрос: как избежать возмездия?

Сейчас, разговаривая с Костровым и испытывая целую гамму неприятных ощущений, Арсений Арсентьевич уже в эту минуту прикидывал, что он в состоянии сделать для того, чтобы выйти сухим из воды. Один за другим в его голове возникали различные варианты, он, точно кибернетическая машина, подвергал их тщательному анализу, что-то тут же отметал, что-то откладывал в сторону для более глубокого анализа, и постепенно иксы, игреки и зеты исчезали, а на смену им приходили искомые величины: сделать ему необходимо то-то и то-то и, пожалуй, все образуется.

Решение было таково: добиться немедленного прекращения работы батеевской струговой установки до тех пор, пока она будет принята государственной комиссией. Он, Бродов, пообещает употребить все свое влияние, чтобы вопрос этот ни в коем случае не затянулся. Он пообещает также употребить все свое влияние и для того, чтобы установка как можно быстрее пошла в серию. Не к этому ли стремится Батеев? Не этого ли хотят и руководители комбината, и тот же Костров, явно оберегающий Батеева от неприятностей?

Задача не из легких, но осуществление ее вполне реально. Главное, не обороняться, а наступать. В конце концов, партийным руководителям города, которые, конечно же, тоже примут участие в решении вопроса, хорошо известно: «УСТ-55» — дитя не вполне законнорожденное. Они не имели права благословлять его на первые шаги, не испросив на то согласия компетентных органов.

Однако прежде всего надо встретиться с этим самым Кашировым — он на многое может пролить свет, как человек ущемленный и, видимо, затаивший обиду. «Товарищ Каширов пробил отбой». Собственно говоря, он, Арсений Арсентьевич Бродов, тоже в свое время пробил отбой. И просчитался. Не жалеет ли теперь и товарищ Каширов, что не поддержал идею Батеева?

…Кирилл сам пришел к Арсению Арсентьевичу. Пришел в гостиничный номер поздним вечером и, поздоровавшись, с ходу сказал:

— Письмо, благодаря которому вы, видимо, сюда и приехали, писал я.

— Вы — Кирилл Александрович Каширов?

— Да. Я — Кирилл Александрович Каширов.

У Кирилла на мгновение мелькнула мысль: «А почему он так уверенно ассоциирует мою фамилию с письмом?» Однако он не стал задерживаться на этой мысли. В конце концов он ведь и сам ничего теперь не хочет скрывать. Он-то и пришел сюда для того, чтобы поставить все точки над «и».

— Вы смотрели работу «УСТ-55»? — спросил Кирилл.

— Бесперспективная машина, не так ли? — Бродов метнул на Кирилла взгляд, полный иронии. — Или вы изменили о ней свое мнение?

Внешне Кирилл никак не реагировал на едкое замечание Бродова. Он только пожал плечами и спросил:

— Вы разрешите мне присесть?

— Да, конечно. — Бродов кивнул ему на стул. И, наверное, интуитивно поняв, что вопрос его все же может задеть самолюбие Каширова, тут же переменил тон. — Знаете, Кирилл Александрович, — сказал он мягко, — как ни странно, но, прочитав статью «Товарищ Каширов пробил отбой», я невольно проникся к вам сочувствием. Черт возьми, когда мы научимся уважать противоположные нашим точки зрения на те или иные вещи? Когда мы научимся быть корректными по отношению друг к другу? Чуть что — и выливаем друг на друга ушаты помоев, называя это критикой. И прячем за этим словом порой довольно-таки неизменные чувства: зависть, личную неприязнь и тому подобное…

Кирилл молчал. Он много слышал о Бродове и теперь с любопытством разглядывал этого человека, так внезапно перешедшего от едкой иронии к сочувствию, в которое, кстати, Кирилл совсем не верил. Что-то было фальшивое и в мягком голосе Бродова, и в самих словах, и даже в неестественном жесте — Бродов вдруг сцепил пальцы и хрустнул ими, выражая этим жестом, наверное, глубокую досаду. Бродов продолжал говорить о том, что его всегда возмущала бестактность и развязанность газетчиков, которые, по его твердому убеждению, обычно поют с чужого голоса, а Кирилл, почти не слушая Арсения Арсеньевича, в это время думал: «Да, все же есть какая-то причина, заставляющая Бродова показывать мне свое участие. Если бы ее не было, он не стал бы этого делать. Не стал бы так явно фальшивить. Можно не сомневаться, что он так же, как и я, допустил промах в отношении батеевской струговой установки и теперь ищет себе союзника…»

Он вдруг сказал:

— Вы до сих пор не спросили, что меня побудило нанести вам визит. Или это вас совсем не интересует?

— Нет, почему же. — Бродов улыбнулся. — Наоборот, меня это очень интересует, но зачем же я должен ускорять события? Надеюсь, вы сами скажете, что вас ко мне привело?

— Скажу. — Кирилл вытащил сигарету, закурил: — Я пришел к вам для того, чтобы поговорить о своем письме.

— В каком именно плане? — Бродов заметно насторожился. — Вы хотите, чтобы я никому о нем не говорил?

— Нет, не то, — твердо ответил Кирилл. — Это меня беспокоит меньше всего. Наоборот, я весьма сожалею, что отправил письмо без своей подписи. В трусости есть всегда много постыдного и подлого, а я, видимо, все же струсил. И теперь в этом раскаиваюсь.

— Вот как! — воскликнул Бродов. — В таком случае…

— Одну минуту, — прервал его Каширов. — Причина, побудившая меня к вам явиться, состоит в другом. Мне очень хотелось бы, Арсений Арсентьевич, чтобы у вас сложилось правильное представление о батеевском струге. В свое время я лично допустил ошибку, не поверив в идею Батеева. Не знаю, сможете ли вы меня понять, но я чувствую потребность как-то исправить свою ошибку. Прошу мне поверить: это действительно внутренняя потребность, ничего другого я не имею в виду.

— Как же вы собираетесь исправить свою ошибку? — спросил Бродов. — Насколько мне известно, сейчас ваше личное мнение мало кого сможет заинтересовать: струговая установка Батеева отлично работает, в перспективе от нее ожидают еще большего и, кажется, вашей заслуги в этом деле совсем нет. Или я ошибаюсь?

— Нет, вы не ошибаетесь, — заметил Кирилл. — Моей заслуги в этом деле действительно нет никакой. Наоборот, если бы я не мешал Батееву, его успех определился бы значительно быстрее.

Взглянув на Кирилла так, словно перед ним сидел не совсем нормальный человек, Бродов раздраженно сказал:

— У меня создается впечатление, товарищ Каширов, что вы и сами не знаете, зачем ко мне пришли. Покаяться в прошлых грехах? Но я не римский папа, грехов не отпускаю и индульгенций не выдаю. Я — человек деловой и могу вам признаться: моральная сторона вопроса меня всегда занимает меньше, чем практическая. Вы меня понимаете? Если у вас нет ко мне никакого другого дела, то.

— Есть, Арсений Арсентьевич, — спокойно ответил Кирилл. — Я вам тоже могу признаться: в данном случае моральная сторона вопроса меня занимает меньше, чем практическая. И пришел я к вам совсем не за тем, чтобы плакаться в жилетку и просить отпущения грехов — это личное мое, и со всем этим я разберусь сам. Суть в другом. Я знаю, что от вас очень многое зависит. Вы можете Батеева сейчас поддержать, можете поступить и по-другому. Например, настоять на том, чтобы испытание установки прекратили до особого разрешения. Насколько я понимаю, этот вариант вас устроил бы больше. Иначе вам придется ответить на весьма неприятный для вас вопрос почему «УСТ-55» до сих пор находится на нелегальном, так сказать, положении? Вы ведь не станете отрицать, что ваша вина в этом налицо?

Бродов заметно побагровел. В первую минуту у него появилось почти непреодолимое желание показать Каширову на дверь. Черт подери, этот наглец говорит с ним таким тоном, словно он, Арсений Арсентьевич Бродов, какая-то пешка, с которой не стоит особенно церемониться. Однако здравый смысл подсказывал: Каширов, безусловно, прав и, пожалуй, ничего плохого не будет, если выслушать его до конца. Вполне возможно, он подбросит какую-то дельную мысль — в этом Бродов нуждался больше всего.

Подавив в себе чувство раздражения, Арсений Арсентьевич небрежно бросил:

— Вот как? Ну, а дальше?

— Я понимаю, — сказал Кирилл, — никому неприятно выслушивать подобные вещи, но куда же уйдешь от фактов? Мне кажется, главное, что сейчас необходимо сделать, это признать: Батеев одержал крупную победу. «УСТ-55» — великолепная машина, и ее надо немедленно пускать в серию. Тому, кто поможет это сделать, горняки низко поклонятся. И наверняка простят прошлые заблуждения.

— Вы, кажется, очень нуждаетесь в таком прощении? — усмехнулся Бродов.

Кирилл без улыбки ответил:

— Вы, кажется, тоже… Если, конечно, вы честный человек. Было бы здорово, если бы вы пошли к Батееву и пожали ему руку. Именно сейчас ему это крайне необходимо.

— Других рекомендаций у вас не будет? — опять усмехнулся Бродов. Потом встал из-за стола, за которым все это время сидел, уперся в него кулаками и жестко проговорил: — Вы отдаете отчет своим словам, молодой человек? Вам не кажется странным, что вы в некотором роде выступаете в роли ментора? Кто вам дал на это право? Кто вам дал право вообще разговаривать со мной подобным тоном? Несете чушь о каких-то моих заблуждениях, о каких-то моих ошибках — да за кого вы меня принимаете?

Кирилл спокойно сказал:

— Прошу простить меня и за тон, и за мою нетактичность, Арсений Арсентьевич. Я отлично понимаю, что у меня мало прав говорить с вами подобным тоном. Но… Тщу себя надеждой, что вы все же задумаетесь над моими словами. И не возведете свою ошибку в квадрат… Доброй ночи…

Он вежливо поклонился и вышел.

4

Он спустился вниз, зашел в гостиничный ресторан и, сев за маленький столик в уединенном уголке у окна, попросил официанта принести ему графинчик водки и чего-нибудь закусить. Окно выходило на улицу, где под матовыми фонарями тускло блестели лужи. Отсюда они были похожи на разлитую темную ртуть, пузырившуюся от крупных капель дождя. Редкие порывы осеннего ветра гнали к лужам скрученные черные листья, и они, минуту-другую поплавав на поверхности, медленно тонули, не оставляя после себя следов. Небо висело над землей очень низко, но, странно, оно казалось совсем бездонным и недосягаемым: как-то даже пугала его густая чернота без всяких теней, словно там, за окном, начинался космос — холодный, угрюмый и мертвый.

Кирилл зябко поежился и нервно пробарабанил пальцами по столу. Официант долго не возвращался, Кирилл хотел было уже окликнуть проходившего мимо его столика администратора, но тут же об этом забыл. Он снова начал смотреть за окно и вдруг представил себе раздраженное, почти разгневанное лицо Бродова, спрашивающего: «Других рекомендаций у вас не будет?» Наверняка, подумал Кирилл, Бродов сейчас мечется в своем гостиничном номере и не перестает задавать себе один и тот же вопрос: что же привело к нему инженера Каширова, какую же истинную цель преследовал этот инженер Каширов, явившись в столь поздний час?

Кирилл едва заметно улыбнулся: а сможет ли он сам, инженер Каширов, ответить на подобный вопрос со всей ясностью? Сможет ли он сам сказать прямо и четко о цели своего визита к Бродову? «А почему нет? — он опять побарабанил пальцами по столу и мысленно повторил: — А почему нет?»

Вот только бы не играть в прятки с самим собой, только бы не кривить перед собой душой. И, конечно, ничего не упрощать. В конце концов, каким бы человек ни был, натура его всегда останется сложной и внутренне противоречивой. Противоречивость своей собственной натуры Кирилл всегда возводил в высшую степень. Возможно, так оно и было на самом деле, но беда Кирилла заключалась в том, что это свое качество он относил главным образом за счет тонкости своих чувств — необыкновенной тонкости, которой, по его глубокому убеждению, мог обладать лишь человек с весьма высоким интеллектом и почти совершенной нервной системой — пусть обостренной, часто неуравновешенной, как аммонит, взрывчатой, но совершенной. Кто-то другой мог не реагировать на какие-то жизненные явления, кто-то другой мог не считаться с какими-то принципами, с теми или иными моральными условностями — Кирилл же, опять-таки по его глубокому убеждению, такой возможности был лишен. Потому что обладал высокоразвитой нервной системой и тонкой натурой. Он, конечно, понимал: ему страшно далеко до идеала и до полного человеческого совершенства, но другие отстоят от таких вещей еще дальше.

Если ему приходилось нарушать тот моральный кодекс, который был для него особым кредо, он тут же начинал искать для себя оправдание — искать лихорадочно, словно вопрос шел о жизни и смерти! — и пока не находил его, не мог успокоиться. Если бы ему сказали, что он часто идет на сделку со своей совестью, Кирилл, наверное, возмутился бы — настолько ловко он мог прятать все свое фальшивое даже от самого себя…

Узнав о приезде Бродова в город, Кирилл сразу же подумал: «Он, безусловно, приехал для того, чтобы разобраться с батеевской установкой. И не может быть сомнения в том, что мое письмо подтолкнуло его к этому приезду. Ясное дело: Бродов постарается, хотя на какое-то время, приостановить работу «УСТ-55», потому что установка оказалась весьма эффективной, а Бродов — это ведь тоже ясно, как дважды два — по ему одному известным причинам в свое время не дал ей ходу. Может быть, не поверил в нее, как не поверил я. Возможно, предубеждение его усилилось после моего письма. И моя задача — рассеять это предубеждение. Во что бы то ни стало! Недопустимо, чтобы работа установки приостановилась — это будет преступлением…»

И он отправился к Бродову. Нельзя сказать, чтобы его распирала какая-то мальчишеская гордость: вот, мол, до чего я честный и мужественный человек! Ради великой правды я готов на все — на раскаяние, на унижение, на самобичевание… Нет, такая мальчишеская гордость его не распирала — не таким Кирилл Каширов был человеком, чтобы поддаться подобной слабости. Но он и сам не стал бы утверждать, будто вообще не испытал никакого приятного чувства, встретившись с Бродовым и высказав ему все, о чем хотел сказать. Он ощутил приятную легкость, точно сбросил с себя лишний, давно уже надоевший ему груз. И думал о себе так: «Настоящий инженер должен уметь поступиться многим ради того святого, что мы называем своей честью. Именно так поступил я. И правильно сделал…»

И все же то главное, что побудило его встретиться с Бродовым, Кирилл сумел упрятать — от своей совести, от того морального кодекса, которым очень дорожил. Наверное, у каждого человека есть тайные мысли — те мысли, что никогда не толпятся на переднем плане, а бродят где-то в стороне, бродят осторожно, тихонько, стараясь ничем не выдавать своего присутствия. Но человек знает: они есть, они, если чутко прислушаться, даже легонько поскрипывают, словно прося, чтобы о них не забыли. И они всегда готовы прийти на помощь. Услужат — и тут же, по желанию человека, исчезнут, дабы не обременять своим присутствием.

Были тайные мысли и у Кирилла. Скрипнули они в то мгновение, когда он решил оградить свою честь инженера от нападков собственной совести. Скрипнули — и Кирилл прислушался. У него не было никакого сомнения в том, что сейчас, когда батеевская установка стала предметом споров и конфликтов, имя анонимного автора письма будет раскрыто. На инженера Каширова станут смотреть косо не только Костров, Тарасов, Батеев, но и сам начальник комбината Грибов, который таких штучек никому и никогда не прощает. Так не лучше ли опередить события и самому твердо сказать: «Да, писал я, потому что заблуждался. Теперь увидел: ошибка моя в оценке «УСТ-55» несомненна, и, будучи честным инженером, я не могу позволить, чтобы такую же ошибку допустили другие…»

Тайные мысли всегда коварны. Слегка коснувшись сознания Кирилла, они тут же исчезли, но не бесследно. Карусель в сознании уже закрутилась. Бродов, конечно, скажет и Кострову, и Тарасову, и Грибову: «Не мешало бы вам в своем собственном доме навести порядок. Что у вас делается — один в лес, другой по дрова? Чем объяснить, что ваши инженеры вынуждены высказывать свою точку зрения не вам, а министерству? Отсутствием необходимых условий для открытого обсуждения спорных вопросов?» — «Кто же эти инженеры? — спросят у Бродова. — Кого вы имеете в виду?» — «Хотя бы Каширова, приславшего в министерство анонимное письмо…» — «А почему вы уверены, что письмо прислал именно Каширов?» — «А сейчас он этого и не скрывает. Человек, видите ли, понял свою ошибку. Прозрел. И даже — хм… хм… — предупреждает: «Не допустите такой ошибки и вы». Похоже, что яйца начинают учить курицу…»

Кирилл твердо сказал самому себе: «Все это ерунда. Чушь. Главное — честь инженера. Коль я убедился в своей ошибке — я должен предостеречь от нее других. Все остальное не существенно…»

Вот так он заставил себя поверить в свою объективность и в свою честность, упрятав тайные мысли в ларец, ключ от которого умышленно затерял. И ему, кажется, стало легко, потому что он освободился от лишнего груза…

Официант, наконец, принес графинчик с водкой и закуску. Кирилл налил себе рюмку, без всякого удовольствия выпил и почти брезгливо закусил кусочком холодного мяса. Что-то его все-таки тяготило, и он начинал понимать, что легкость, которую он испытал, была кажущейся. Наверное, ему просто хотелось в нее поверить, и свое желание он принял за действительность. Правда, он тут же подумал: «С каких это пор я стал похож на кисейную барышню? Чуть что — и уже раскисаю, одно меня тяготит, другое огорчает, третье выводит из себя. Не послать ли все к чертовой бабушке и по-настоящему взять себя в руки?!»

Кто-то за его спиной спросил:

— Можно за ваш столик, Кирилл Александрович? Не хотели вас беспокоить, но нигде ни одного свободного места.

Не оборачиваясь, Кирилл небрежно бросил:

— Пожалуйста.

За столик сели Лесняк и Алексей Смута. Кирилл умышленно даже не взглянул на шахтеров, будто и не узнал их — очень уж ему не хотелось вступать сейчас с кем-нибудь в разговор. И, кроме того, он давно дал себе слово никогда не допускать какой бы то ни было фамильярности с подчиненными. Он уткнулся в тарелку и сделал вид, что очень занят едой.

Лесняк спросил:

— Мы вам не помешаем, Кирилл Александрович?

— Нет, — буркнул Кирилл.

— Зашли вот перекусить, — сказал Смута. — Ну, и по маленькой. Не возражаете, товарищ начальник участка?

Кирилл, поморщившись, промолчал. А Лесняк сказал Смуте:

— Чудак-человек, чего ж Кирилл Александрович будет возражать? Свои люди, шахтеры, и поговорить есть о чем, и вообще поразвлечься Правильно, товарищ начальник? Мне, к примеру, посидеть за столом со своим братом-горняком приятнее, чем с любой принцессой… Закажи чего-нибудь, Алеша. А вы один, товарищ начальник?

Кирилл холодно взглянул на Лесняка и коротко ответил:

— Да.

Лесняк не обиделся. Сочувствующе покачав головой, он заметил:

— Одному, небось, скучновато… А что поделаешь? Начальство всегда на виду, ему что-то там такое разное противопоказано. Правильно я говорю, товарищ начальник?.. Между прочим, ходят слухи, будто какой-то тип из Москвы притопал, насчет Усти. Чего это он, Кирилл Александрович? Может, Устю в ранг королевы возведут? Промахнулись мы тогда с ней. Сейчас-то эта барышня по восемьсот тонн откалывает. Корешок у меня работает на том участке, вчера сказал: «Лопухи вы, Витька, форменные лопухи. Вам счастье само в руки лезло, а вы — фу-ты, ну-ты, ножки гнуты… Мы, говорит, кровь из носу — рекорд через три-четыре месяца ставить будем. Хочешь, спрашивает, пари на полсотни рублей — будет рекорд благодаря Усте?»

— А ты? — спросил Кирилл. Кажется, вот только сейчас он немного и оживился. — А ты что? Струсил на пари идти?

— Струсил? Ха! Плохо вы Лесняка знаете, товарищ начальник! Я своему корешку в тот же момент по руке — шлеп! Идет, говорю. Заключаем!

— Выиграешь? — с любопытством спросил Кирилл.

— Спор? — Лесняк засмеялся. — Ясное дело, проиграю. Я ведь с Пашкой Селяниным ходил смотреть, как Устя вкалывает. Сказка! Мечта! Час с Пашкой из лавы не вылезали, глаз оторвать не могли. Дает Устя! Правда, помучились они с ней. Помните, сколько мы бились — привод не тянул? Ну, они мощность увеличили. Пошел струг… Обрадовались, как детишки: теперь, мол, все тип-топ будет…

Лесняк закурил сигарету, несколько раз глубоко затянулся и ладонью разогнал дым. Кирилл невольно обратил внимание: и у Лесняка, и Алексея Смуты — белоснежные манжеты рубашек, дорогие, но не кричащие запонки, аккуратно завязанные галстуки — модные, но тоже не кричащие, без излишней пестроты, по цвету — в тон пиджакам. Прическа у Смуты строгая, с ровным пробором, виски слегка удлинены и чисто подбриты. У Лесняка — этакая изящная небрежность — волосы отброшены назад, слегка взлохмачены, но отнюдь не настолько, чтобы могли казаться неряшливыми.

Сам того не замечая, Кирилл украдкой провел ладонью по щеке и, ощутив колючую щетинку, поморщился. И хотел ведь утром побриться, да что-то помешало. Нехорошо. Неприятно. И даже неловко вот перед этими двоими. Они вот находят время следить за собой, а он…

Лесняк между тем с увлечением продолжал:

— Да, обрадоваться-то они обрадовались, но вышло, что радоваться было рановато. Не прошло и недели, как новая беда: выходят резцы из пласта, скользят по нему, машина работает вхолостую. Что делать? Опять люди бьются, мечутся, ищут. А как не искать — машина-то классная! Ну, навалились скопом: и батеевцы, и наши. Всю гидросистему пересмотрели, в маслостанции все гайки-шестеренки перебрали, а все же своего добились — пошел струг. Опять пошел. Да еще как! Есть, конечно, и сейчас недоделки, так разве ж люди остановятся?!

— Зачем же пари заключал, если уверен, что проиграешь? — поинтересовался Кирилл. — Деньги у тебя дурные?

— А это моему корешку премия от меня персональная будет, — сказал Лесняк. — За то, что не гнусил он, как некоторые из нас, когда с Устей не ладилось. Между прочим, там никто не гнусил. Во люди! — Лесняк сжал пальцы в кулак и добавил с завистью: — Настоящие. Отчего оно так получается, товарищ начальник: одна и та же шахта, все как будто одинаково, а вот на одном участке люди настоящие, а на другом — шахтера от продавца мороженого не отличишь?

— А ты как думаешь, отчего? — спросил Кирилл.

Лесняк взял принесенный официантом графинчик с коньяком, налил себе и Смуте, глазами показал на пустую рюмку Кирилла:

— Разрешите плеснуть?

Кирилл отрицательно покачал головой:

— Спасибо. Я коньяк не пью. — И, налив себе водки, снова спросил: — Так отчего же?

— Выпьем, Кирилл Александрович… Знатный коньячишко… Отчего спрашиваете? Тут и думать нечего — от климата!

— От климата? — Кирилл пожал плечами: — Не понимаю…

— Сейчас объясню. Только вы не обижайтесь, Кирилл Александрович, я говорить буду прямо. На нашем участке климат какой? Болотцем маленько пахнет. А может, и не маленько. Вы этого не замечаете?

— Давай еще по одной, Витя, — предложил Смута. — Для бодрости.

— Давай, Алеша. Будьте здоровы, Кирилл Александрович… Так вот насчет этого самого болотца — как ни крути, а запах-то гнилой идет, по нашему общему мнению, сверху. Ясно я выражаюсь, товарищ начальник?

— Не совсем, — сказал Кирилл. — Хотя, если хорошо подумать… Имеешь в виду Кострова и Тарасова? В таком случае не могу с тобой согласиться. И знаешь что, Лесняк? За глаза о людях плохо не говорят. Не совсем честно это.

— Если за глаза — правильно, не совсем честно. Так я ведь в глаза, товарищ начальник, напрямую. Не о Кострове и Тарасове речь идет, а лично о вас. Лично вами мы недовольны, Кирилл Александрович. Не обижаетесь?

Кирилл деланно улыбнулся, с минуту, размышляя, помолчал, потом сказал:

— Интересно. Будешь продолжать?

— Если не возражаете, — тоже улыбнувшись, проговорил Лесняк. — Зададим, например, такой вопрос: кто в первую очередь хотел избавиться от Усти? Я? Шикулин? Алеша Смута? Вы, товарищ начальник! А почему? Побоялись вы, как бы за невыполнение плана в должности вас не понизили. А потом и пошло на нашем участке кино: кто за Устю — с одной стороны, кто против — с другой. Склоки-споры, неприятности разные. А вы что? «Собаки лают, а караван идет». Куда идет он, караван наш, товарищ начальник? И за кем идет? Вы ведь его далеко не уведете… Разрешите, я все же плесну в вашу рюмку? Знаете, товарищ начальник, почему я коньяк пью, а не водку? Думаете, он мне по душе? Дерьмо. Водочка наша русская — вещь! А положение мое пить ее на людях не позволяет. Марку надо держать. Правильно я говорю, Алеша?

— Насчет коньяка? — спросил Смута. — Или насчет товарища начальника.

— В общем и целом.

— В общем и целом правильно. Тарасов мужик — во! Костров — тоже. Шахтеры. Горняки. За них я — в огонь и в воду. За вашим караваном в огонь и в воду не пойду, Кирилл Александрович. Не с ноги. За что вы Павла Селянина не любите? Он же человек! А кого вы, кроме себя, любите? Никого. Как поживает ваша жена, товарищ начальник? Сестренка моя двоюродная у нее в классе учится. Только и слышу: «Ты, Алеша, ее знаешь? На всем свете такой учительницы больше нет. И красивая, и умная, и честная. Как улыбнется, будто солнечные зайчики на воде заиграют…» Выпьем за вашу жену, Кирилл Александрович? Почему у нее имя такое — Ива? Плачет она много?

— Вам не стоило бы больше пить, — заметно сдерживаясь, сказал Кирилл. — Иначе закончите вы свой вечер в вытрезвителе.

— Мы? — удивился Лесняк. — Напрасно вы о нас так, товарищ начальник участка. Мы ж приятно беседуем… В хорошей компании посидеть часок-другой — чего ж желать лучшего!

Кирилл подозвал официанта, попросил:

— Получите с меня.

Лесняк сказал:

— Мы рассчитаемся, Кирилл Александрович. Копейки же!

Положив деньги на стол, Кирилл, презрительно взглянув на Лесняка и Смуту, бросил:

— Ухари-купцы!

И быстро пошел к выходу.

5

Внешность первого секретаря горкома партии Георгия Дмитриевича Евгеньева говорила о покладистом и даже мягком характере этого человека, и при первом знакомстве с ним всегда казалось, что такой он и есть на самом деле. Небольшого роста, худощавый, с живыми добрыми глазами, Евгеньев чем-то был похож на учителя, одной лишь своей открытой улыбкой располагающий к себе каждого, кто с ним сталкивался. Взгляд у него был спокойный, он никогда не «сверлил» им своего собеседника, хотя тот, кто внимательно смотрел на Георгия Дмитриевича, мог заметить, как глаза его иногда быстро темнели, выдавая то ли душевное волнение, то ли напряжение мысли, то ли внутреннее раздражение, которое он старался по возможности не показывать.

Часто говорят: хитрость — это качество, дополняющее ум человека. Может быть, зачастую оно так и бывает, но применить подобную формулу к Евгеньеву нельзя было даже с самой большой натяжкой. Отличаясь острым самобытным умом, Евгеньев совершенно был лишен хитрости. Все у него было открытым — и его чувства, и слова, в которые он вкладывал лишь прямой смысл, и, кажется, даже его мысли, в которых почти всегда преобладала железная логика. По профессии горняк, Евгеньев, став секретарем горкома партии, быстро сумел вникнуть в дела огромного и сложного хозяйства города, и многим казалось непонятным, откуда он черпал знания по столь разнообразным отраслям этого хозяйства, откуда у него взялась такая эрудиция? Может быть, он обладал одному ему известной тайной проникновения в святая святых производственных секретов, может быть, ночами изучал азы той или иной отрасли?

Однако все было проще: Евгеньев никогда не стеснялся досконально расспросить у знающего человека о том, чего сам или совсем не знал, или знал поверхностно. Бывало, пригласит к себе руководителя какого-нибудь предприятия или его инженера, сядет вместе с ним за стол и начинает спрашивать: в чем заключается принцип работы того или иного механизма, как строится экономика предприятия, на какой основе ведется его планирование и так далее и тому подобное. Руководитель предприятия или инженер, польщенные оказанным им вниманием, начнут:

— В общих чертах, Георгий Дмитриевич, дело сводится вот к чему…

Евгеньев сразу же заметит:

— В общих чертах, дорогой товарищ, мне ничего не надо. Ясно? Мне нужна вся глубина…

Прежде чем вызвать какого-либо руководителя для беседы, Евгеньев именно «во всю глубину» изучал вопрос, и провести его или сбить с толку не было никакой возможности. Тот, кто не знал этого качества секретаря горкома, часто расплачивался дорогой ценой.

Как-то Георгий Дмитриевич пригласил к себе начальника одного из крупных строительных участков, долгое время находившегося в затяжном прорыве. Пригласил для того, чтобы вместе кое в чем разобраться и оказать участку действенную помощь. По мнению Евгеньева, объективных причин для плохой работы строительной организации не было, а вот что мешало ее руководителю поставить дело так, как это требовалось, Георгий Дмитриевич не знал.

Еще находясь в приемной и ожидая вызова, начальник участка — некто Михеев Михаил Александрович, человек сравнительно молодой, с располагающей к себе внешностью и умеющий всегда найти выход из любого трудного положения, решил: «Буду с Евгеньевым до конца откровенным, скажу, что в основном виноват сам и пообещаю в ближайшее время исправить допущенные ошибки. В крайнем случае схлопочу выговор — больше, пожалуй, не даст…»

Встретил секретарь горкома Михеева приветливо, в первую очередь спросил о здоровье, когда и где отдыхал, все ли благополучно в семье. Никаких справок, касающихся работы строительного участка, перед Евгеньевым не лежало, никакой строгости ни в голосе, ни в глазах секретаря горкома Михеев не улавливал, и решение его быть с Георгием Дмитриевичем до конца откровенным показалось ему, по меньшей мере, наивным. Тем более, что Михеев вспомнил: а ведь никакой проверки работы участка со стороны горкома партии не было, Евгеньев наверняка суть вопроса не изучил и будет чистейшей глупостью подвергать себя риску, расписываясь в собственной своей вине.

И Михеев, умышленно запутывая вопрос, сгущая краски там, где по его мнению их нужно было сгущать, оправдывая скверную работу сотнями объективных причин, сваливая вину на поставщиков строительных материалов и так далее и тому подобное, убедительно, как ему самому казалось, доказывал секретарю горкома, что если бы ему, Михееву, не мешало все то, о чем он говорил, его строительный участок никогда не стал бы отстающим.

Евгеньев слушал очень внимательно и даже будто бы подбадривал Михеева. То понимающе улыбнется, то кивнет головой, то, чем-то или кем-то возмущаясь, пожмет плечами. Вначале он только слушал, ни разу Михеева не перебив, а тот буквально разливался соловьем, нагнетая трагизм положения. Потом Евгеньев спросил, словно уточняя:

— Вы говорите, что в третьем квартале недополучили около двух тысяч тонн цемента? Я правильно вас понял, Михаил Александрович?

— Да, вы правильно меня поняли, Георгий Дмитриевич, — без запинки ответил Михеев. — Если бы не это…

— Простите… А сколько, вы сказали, вам недослали леса?

— Около тысячи кубометров. И вся беда в том, Георгий Дмитриевич, что поставляют лес нам не одна, а несколько организаций. Посылаем «толкача» в одну, выбиваем наряды, а другая в это время и ухом не ведет, спокойненько отписываясь: «Не волнуйтесь, все будет в порядке…» Правда, сейчас кое-что изменилось, через несколько дней все наши наряды будут отоварены. С цементом, между прочим, тоже проясняется. В ближайшие дни получим.

— А с шифером? Тоже проясняется?

Кажется, Михеев уловил в тоне секретаря горкома иронию, но принял ее не на свой счет, а на счет все тех же бестолковых и нерадивых поставщиков, во все времена мешающих работать строителям. И он тоже иронически усмехнулся:

— Только вот теперь и проясняется. А ведь уже заканчивается третий квартал…

Евгеньев пододвинул начальнику строительного участка пачку с сигаретами, предложил, закуривая сам:

— Курите, Михаил Александрович.

Потом встал из-за стола, подошел к открытой форточке. Курил он с каким-то азартом, изредка произнося: «Да-а…» Затем, не оборачиваясь и не глядя на Михеева, спросил:

— Значит, вы утверждаете, что если бы вам аккуратно поставляли такие материалы, как цемент, лес, шифер, работа вашего строительного участка была бы на уровне?

— Безусловно! — воскликнул Михеев. — В этом не может быть никакого сомнения!

Евгеньев снова вернулся на свое место, сел и посмотрел на начальника участка с каким-то особым вниманием, словно вот только теперь и увидел, каков он есть, этот человек с приятной внешностью и хорошей, по-детски чистой улыбкой.

— Вы, кажется, коммунист с тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, Михаил Александрович? — неожиданно спросил он.

— Совершенно точно, Георгий Дмитриевич. Десять лет, как я уже в партии.

— Немалый срок, — подтвердил Евгеньев. — За такой немалый срок человек, как правило, должен чему-то научиться. По крайней мере, порядочности и элементарной честности. Вы со мной согласны, товарищ Михеев? Если он за десять лет пребывания в партии ничему этому не научился, вряд ли от него можно ожидать чего-либо в будущем.

— Я не совсем вас понимаю, — сказал Михеев. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду вашу личность, товарищ Михеев, — жестко ответил Евгеньев и посмотрел на Михеева сразу потемневшими глазами. — Зачем вы лжете? Зачем вы все лжете, я у вас спрашиваю? Кто и что вас заставляет лгать? Вы действительно недополучили в третьем квартале около двух тысяч тонн цемента, около тысячи кубометров леса и какое-то количество шифера. Вы правильно рассчитали: любая проверка подтвердит ваши слова. Но на сегодняшний день на складах вашего строительного участка лежит около полутора тысяч тонн цемента, более тысячи кубометров, а точнее — тысяча сто сорок два кубометра леса, около трех вагонов шифера. Примерно такой же остаток этих материалов составлял и на конец первого, и на конец второго кварталов. Поэтому естественно, что отнюдь не их отсутствие, как вы тут утверждали, тормозило работу вашего участка… Вот я у вас и спрашиваю: зачем вы лжете, зачем выворачиваетесь? Можете вы ответить на мой вопрос?

Михеев мгновенно сник и сидел подавленный, весь какой-то пришибленный, не в силах оторвать глаз от пальцев своих рук, которые нервно и часто вздрагивали. В душе кляня себя за то, что изменил свое решение быть с Евгеньевым до конца откровенным, он в то же время и сейчас искал для себя какого-то выхода из создавшегося положения, но найти такого выхода не мог. Раскаяться? Начать умолять Евгеньева простить его за ложь? Или, наоборот, продолжать настаивать на том, что всему виной не его, Михеева, бездеятельность, а всевозможные объективные причины?.. Ничего, видимо, не выйдет, Евгеньева на мякине не проведешь…

— Я не умышленно, — наконец проговорил он тихо. — Я не хотел вводить вас в заблуждение, Георгий Дмитриевич. Я, наверное, и сам поверил в то, о чем вам говорил… Если можете, извините меня. Я постараюсь сделать все, чтобы оправдать ваше доверие.

— Нет. — Евгеньев сказал это спокойно, но с такой твердостью, что начальник участка сразу же понял: «Все кончено». — Нет, — повторил Евгеньев, — вы не сможете оправдать доверия, товарищ Михеев. Для этого у вас нет ни воли, ни партийной честности. И вывод может быть только один: занимать ту должность, которую вы до сих пор занимали, вы не имеете никакого права… Извините, больше задерживать вас не стану…

Хотя этот эпизод и раскрывал до некоторой степени какую-то черту характера Евгеньева, однако о нем никак нельзя было сказать, что он очень жесткий и черствый человек. Он многое мог прощать людям, но лишь при одном условии: если люди эти были честны и секретарь горкома на деле убеждался, что ошибки, допущенные ими, зависели не от их бездеятельности, и была надежда, что впредь они не повторятся. Фальши, обмана, позерства Евгеньев не терпел.

Георгий Дмитриевич и сам не мог бы объяснить, почему Бродов, явившийся к нему на прием, сразу же вызвал в нем чувство неприязни. Конечно, он тут же заставил себя подавить это чувство, потому что привык судить о людях отнюдь не по первым впечатлениям, но все же до конца избавиться от него не мог. Что-то, по мнению Георгия Дмитриевича, было фальшивым в Бродове, что-то не искреннее, и хотя Бродов на первых порах не давал никакого повода думать о себе плохо (наоборот, он умел при знакомстве показать себя с самой лучшей стороны, и это ему часто удавалось), секретарь горкома испытывал такое ощущение, будто этот человек и старается показать свои хорошие стороны для того, чтобы скрыть за ними свою неискренность.

— Несколько лет назад, — с доброй улыбкой поглядывая на Евгеньева, говорил Бродов, — мне уже довелось бывать в вашем городе (он говорил неправду — здесь он был впервые). И знаете, что я должен сказать? Чудеса! Настоящие чудеса! Ничего нельзя узнать, насколько все изменилось. Великолепные парки, кругом — зелень, широкие чистые улицы, прекраснейшие здания. Представляю, сколько же вам пришлось потрудиться, чтобы все это сделать!

Евгеньев пожал плечами:

— Простите, но эти великолепные парки, зелень, улицы и здания существуют уже очень давно. Конечно, много мы делаем, однако такую разительную перемену, о которой вы говорите, вряд ли можно увидеть. Вы, наверное, преувеличиваете…

— Нет, нет, ничего я не преувеличиваю! — горячо воскликнул Бродов. — По долгу своей службы мне часто приходится ездить по стране, и я иногда поражаюсь: приезжаешь в какой-нибудь город после того, как видел его в последний раз десяток лет назад — и никаких перемен. Словно все застыло, все закостенело. Те же ухабы на дорогах, та же грязь на улицах, те же покосившиеся избы, чуть ли не в центре города. У вас все по-другому…

Евгеньев снова пожал плечами, но на этот раз промолчал. А Бродов с неприязнью подумал: «По крайней мере, невежа. Ему хотят сделать приятное, а он… Чурбан. Деревня. Никаких эмоций. Точно каменный…» И все же, чувствуя, что по каким-то неизвестным ему причинам он не смог расположить к себе Евгеньева, и стремясь к этому расположению, Бродов продолжал:

— Говорят, Георгий Дмитриевич, вы бывший горняк?

— Да, — ответил Евгеньев. И улыбнулся: — Пожалуй, и я сейчас считаю себя горняком. Хотя, наверное, в своем положении и не имею права отдавать предпочтение какой-то одной отрасли промышленности.

— Почему же! — живо подхватил Бродов. — Здоровые привязанности никогда никому не мешают. Вам они, по-моему, не мешают тем более — основное ваше хозяйство — это же уголь. Или я ошибаюсь? Вряд ли человек со специальностью другого профиля сумел бы — в случае необходимости — разобраться в подчас весьма каверзных вопросах, касающихся этой отрасли.

— Возможно, — коротко проговорил Евгеньев.

А Бродов подумал: «Кажется, клюнуло. — И про себя усмехнулся: — Все мы люди, все мы человеки. Даже самая черствая душа плавится от капли бальзама…» Но Евгеньев, с минуту помолчав, вдруг сказал:

— Хотя бывают и исключения. Вы, Арсений Арсеньевич, кажется, не коренной угольщик и тем не менее руководите очень важным отделом именно этой отрасли. Или вам все же иногда мешает не совсем четкое знание дела разбираться, как вы говорите, в подчас каверзных вопросах?

Бродов мгновенно насторожился. Этот Евгеньев, оказывается, может внезапно укусить. Или его последняя фраза случайна? Поди разберись, какие мысли копошатся в его голове. С виду — весьма прост и даже простоват, а на поверку может выйти совсем другое. Погасив на своем лице улыбку, показывающую расположение и доброжелательность, Бродов сказал:

— Кроме узкого профессионализма, Георгий Дмитриевич, существует еще, как вам должно быть известно, и опыт. И эрудиция — это уже от общих знаний и общего уровня. Вам ведь, например, не мешает руководить коммунистами других отраслей промышленности не совсем четкое знание дела?

— Мешает, — ответил Евгеньев. — Очень мешает. Приходится многому учиться. И во многом совершенствоваться. Без этого нельзя. Без этого неизбежны ошибки… Кстати, мы тоже едва-едва не допустили крупной ошибки со струговой установкой Батеева. Слава богу, вовремя спохватились.

— Вы сказали «тоже»? А кто же допустил ее еще?

— Разве вы приехали сюда не для того, чтобы кое-что исправить? — Кажется, Бродов уловил в голосе секретаря горкома партии нотку не то удивления, не то разочарования. — Разве вы не считаете, что вашим управлением допущена крупная ошибка? На столь долгое время заморозить, законсервировать саму идею создать струговый комплекс для тонких пластов — простите, как же еще можно назвать подобные действия?

Пожалуй, лучше бы Бродову было не смотреть в эту минуту в лицо секретаря горкома партии. И в глазах Евгеньева, и в крепко стиснутых челюстях, и во внезапно возникшей между бровей глубокой морщине он увидел такую нескрываемую к себе неприязнь, словно перед ним сидел его кровный враг. Нет, это была даже не неприязнь, а чувство более сильное и более резкое — абсолютная непримиримость, граничащая, как показалось Арсению Арсентьевичу, чуть ли не с ненавистью. Правда, через секунду-другую лицо Евгеньева приняло почти прежнее выражение — та же уверенность в какой-то своей правоте, та же в ней убежденность, а отсюда — спокойствие, чего Бродов был начисто в данную минуту лишен. Сейчас он завидовал Евгеньеву, и хотя какой-то внутренний голос подсказывал ему, что здесь, пожалуй, он уже все проиграл, эта зависть в то же время будто бы вдохновляла его и придавала ему силы. Разве он сам не может быть вот таким же, как Евгеньев, — спокойным, уверенным в себе и совершенно прямым — говорить прямо то, что он думает, и действовать так, как он считает необходимым?

Бродов хорошо помнит: когда-то, около двух десятков лет назад, он работал, хотя и недолго, вторым секретарем городского комитета партии вот в таком же, не очень крупном, городе. Нельзя сказать, чтобы он отличался в то время нерешительным и слабым характером — твердо стоял на ногах, авторитетом пользовался немалым, самоуверенности — хоть отбавляй. Но стоило ему узнать, что в город едет какой-либо солидный представитель из центра, как ему сразу же делалось не по себе. Он, готовясь к встрече этого солидного представителя, развивал кипучую деятельность, всех поднимал на ноги и шумел, шумел день и ночь: там наведите должный порядок, здесь замаскируйте какие-то недоделки, приготовьте знатный обед, поставьте в номер гостиницы новую мебель и так далее и тому подобное. А уж стоило представителю центра соизволить было побеседовать с Бродовым — Арсений Арсеньевич весь становился вниманием, вежливость (он не хотел признаваться даже себе, что это скорее было похоже на услужливость) сквозила в каждой черточке его лица, и даже голос у Бродова заметно менялся — становился вкрадчивым, тихим, и в нем начинали преобладать бархатные нотки…

И вот теперь… Он, Бродов, тоже ведь является солидным представителем центра, а каково к нему отношение? Как с ним разговаривают, как на него смотрят, какие вопросы ему задают? «Вам не мешает не совсем четкое знание дела разбираться в подчас каверзных вопросах?» Черт подери! Что, в конце концов, произошло в этом грешном мире? Может быть, он, Бродов, был тогда обыкновенным подхалимом? Нет, нет, этого он про себя сказать не мог. Значит, изменились люди? У них появился какой-то новый душевный настрой? И откуда к ним пришла вот эта удивительная уверенность, необыкновенная убежденность в правоте всего того, что они делают?

Все же, сумев взять себя в руки, Бродов, словно в удивлении вскинув брови, спросил:

— Насколько это доступно моему пониманию, вы пытаетесь в чем-то меня обвинить? Есть у вас для этого основания и (он улыбнулся с легкой иронией), простите, право?

— Я просто констатирую факты, — спокойно заметил Евгеньев. — А факты, как принято считать, весьма упрямая вещь.

— Вот именно, — сказал Арсений Арсентьевич. — Факты действительно упрямая вещь. И если вы позволили себе говорить со мной прямо, то, видимо, я также должен позволить себе придерживаться истины. Факты, уважаемый товарищ Евгеньев, таковы: благодаря «самодеятельности» Батеева и Кострова, которую кто-то не только благословил, но и поддержал, шахта Кострова недодала огромное количество угля, не говоря уже о том, что на ветер выброшены государственные денежки, — шахтерам начислялась зарплата, производились расходы на амортизацию и так далее. Вас, как партийного деятеля, это не волновало? Мне кажется, Центральный Комитет партии никого за подобные вещи по головке не гладит. И еще: кто дал право Кострову, Батееву и, следовательно, их покровителям нарушать установленный государством порядок? Вы понимаете, что получится, если каждое новшество техники будет внедряться без соответствующих заключений и санкций? Не кажется ли вам, что это будет пахнуть анархией?

Евгеньев слушал Бродова молча, угрюмо опустив голову и лишь изредка исподлобья поглядывая на Арсения Арсентьевича. А тот, принимая молчание и угрюмость секретаря горкома за раскаяние, продолжал, почти упиваясь собственным красноречием. И все нагнетал и нагнетал, теперь уже откровенно запугивая Евгеньева тем, что угольный отдел ЦК партии совсем недавно разбирал идентичный случай, и, право же, он, Бродов, совсем не завидовал тем товарищам, которые были вызваны для объяснения.

Он сидел спиной к двери и не мог видеть, что в кабинет несколько минут назад вошли два человека и тихо, без шума, сели позади него, прислушиваясь к разговору. Только когда кто-то из этих двоих, закуривая, чиркнул спичкой, Бродов оглянулся и недовольно поморщился — он предпочитал иметь дело лишь с первым секретарем, посторонним лицам находиться тут было незачем. Однако Евгеньев сказал:

— Познакомьтесь, Арсений Арсентьевич — второй секретарь городского комитета партии Иван Андреевич Платонов и первый секретарь райкома партии Василий Семенович Антонов. Кстати, именно в его районе находится и шахта Кострова, и институт Батеева.

Бродов привстал, слегка кивнул одному и другому, небрежным этим жестом показывая свое неудовольствие непрошеным их вторжением. И бесцеремонно спросил у Евгеньева:

— Может быть, беседу нашу стоит отложить?

— Зачем же? — Евгеньев улыбнулся. — Мы здесь единомышленники. Притом этим товарищам нелишне узнать, какая кара их ожидает.

Бродов передернул плечами:

— Не вижу повода для иронии, простите за откровенность. Я говорю не о каре, а о партийной ответственности… Или вы считаете, что за все должны отвечать Костров и Батеев?

— Я только сейчас от Батеева, — как бы случайно сказал Антонов. — Ему уже лучше. Неугомонный человек! Под подушкой — от жены прячет! — чертежи, схемы, расчеты. И на уме только одно: «УСТ-55»! Правда, уже сейчас думает об усовершенствовании. Все ищет, ищет — ни секунды покоя…

— Такие люди покоя не знают, — заметил, глядя на Бродова, Платонов. — Отними у него его дело, и он зачахнет.

Бродов опять передернул плечами, теперь уже выказывая явную досаду. Что за спектакль? И что тут за учреждение — городской комитет партии или коллегия адвокатов? Батеев, Батеев, Батеев… Ему, Бродову, хотят что-то внушить? Или хотят его разжалобить?

Он вдруг всем корпусом повернулся к секретарю райкома Антонову и неожиданно спросил:

— Вы — горняк? Костров говорил, что вы работали начальником участка…

— Правильно он говорил.

У Антонова был густой, очень низкий голос. Небольшие черные глаза смотрели на Бродова пытливо, изучающе и, как показалось Арсению Арсентьевичу, не совсем доброжелательно. Невысокого роста, с виду даже слегка болезненный («Что-то, наверное, с легкими», — почему-то подумал Бродов), он обладал, видимо, большой внутренней силой. Казалось, этот сравнительно молодой еще человек, прожив богатую и, пожалуй, нелегкую жизнь, настолько научился в жизни отделять добро от зла, что ему не составляло никакого труда мгновенно определить, кто из людей чего стоит. Бродов даже неловко поежился от пристального взгляда Антонова и опустил глаза.

— Правильно он говорил, — повторил Антонов. — Я действительно работал начальником участка. И в свое время мечтал о таком вот чуде, как «УСТ-55». — Он медленно, как-то устало, провел широкой ладонью по своей густой, иссиня-черной шевелюре, потом добавил: — Знаете, о чем я сейчас думал, товарищ Бродов, слушая вашу речь о партийной ответственности? Если бы мне сказали, что я не на жизнь, а на смерть должен с кем-то драться за батеевскую идею, я вступил бы в эту драку, ни мгновения не раздумывая. Хотя бы и знал заранее, что мне основательно помнут ребра.

— Вы готовы были бы вступить в драку и с советскими законами? — жестоко спросил Бродов. — И даже с установками партийных органов высших инстанций?

Антонов лишь мельком взглянул на него, губы его дрогнули в критической улыбке, но он промолчал. А Платонов заметил:

— Немножко запрещенный прием, товарищ Бродов. Василий Семенович имеет в виду совсем другое.

Бродов взглянул на Платонова. Платонов сидел к нему вполоборота, и Бродову бросились в глаза его высокий лоб и часть тяжелого подбородка, полуприкрытого длинными, точно у пианиста, нервными пальцами. Лицо показалось не то застывшим, не то напряженным. И только через какое-то время, когда Платонов к нему повернулся, Бродов увидел его глаза. И поразился. Ничем они были не похожи на глаза Евгеньева или Антонова, но в то же время Бродов мог поклясться, что в них страшно много общего. То же, как ему показалось, упрямство, та же уверенность и, несмотря на напряженность, — то же необычное и непонятное Бродову спокойствие. «Мы ведь единомышленники», — почему-то вспомнил он слова Евгеньева. Вспомнил и подумал: «А кто для них я? Чужой человек? Они видят во мне врага? И на кой черт я сюда явился? «Единомышленники»! Голову даю наотрез, что эти двое — Платонов и Антонов — оказались здесь не случайно. Сценарий был разработан заранее. Навалимся, дескать, на товарища Бродова скопом, придавим его, и он наверняка подымет лапки кверху… Плохо вы знаете товарища Бродова! В трудную минуту товарищ Бродов умеет показать зубы…»

Он демонстративно отвернулся от Платонова и секретаря райкома — будто решил их вообще не принимать во внимание — и обратился к Евгеньеву:

— Печально, что мы не находим с вами общего языка, Георгий Дмитриевич. Печально потому, что, как мне кажется, вы не совсем понимаете сложности вопроса. И недооцениваете своей ответственности. Если вы не против, давайте закончим нашу дискуссию. Но прежде я хочу задать вам последний вопрос: вы не намерены дать указание, хотя бы временно, прекратить испытание «УСТ-55»? По крайней мере, до тех пор, пока судьба установки будет решена компетентными организациями?

— Нет, — твердо ответил Евгеньев. — Наоборот, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы стадия испытания закончилась как можно быстрее… Собственно говоря, то, что сейчас происходит, вряд ли можно назвать испытанием. Это скорее доводка механизма до нормы.

— Ну что ж, вольному воля, — Бродов встал и вышел из-за стола. — В таком случае разрешите откланяться. Весьма огорчен, что не смог вас убедить. Поверьте, сделать я это хотел больше из дружеских чувств, чем по обязанности.

— Мы очень вам благодарны, — улыбнулся Евгеньев. — Кстати, догадываясь, видимо, что вы к нам заглянете, Зиновий Дмитриевич Грибов переслал сюда телеграмму на ваше имя. Кажется, из министерства. Вот, пожалуйста…

Он протянул Бродову нерасклеенный бланк телеграммы, и тот, надорвав склейку и еще не читая, а только увидав в конце фамилию начальника своего управления, сразу же испытал чувство страха, которое невольно заставило его снова присесть и на мгновение закрыть глаза, чтобы кое-как собраться с силами. Почему он испытал это чувство, Бродов объяснить не мог, но в том, что над ним сейчас нависла какая-то беда, Арсений Арсентьевич нисколько не сомневался. Ему не хотелось, чтобы чужие люди догадались о его состоянии, и он решил немедленно уйти и прочитать телеграмму после, когда останется один, но заставить себя подождать несколько лишних секунд Бродов был не в состоянии. И, держа телеграмму в заметно вздрагивающих пальцах, он прочитал:

«Немедленно возвращайтесь Москву, вам надлежит представить Министру исчерпывающую информацию о положении дел со струговым комплексом «УСТ-55». Свяжитесь с Батеевым, его присутствие совещании Министра крайне желательно».

Глава девятая

1

У Кирилла был свой небольшой кабинет, окно которого выходило на шахтный двор. На одной стене висела схема шахты с оконтуренным черной тушью его участком, на другой — репродукция с картины Касаткина «Шахтер с лампочкой». Повесил ее тут Тарасов.

Как-то они разговорились с Кириллом об условиях работы в шахте, и Каширов, не питающий никакой симпатии к секретарю парткома и никогда не пропускающий любой возможности чем-нибудь его уколоть, сказал:

— На словах, Алексей Данилович, мы куда какие заботливые руководители. Кричим «Забота о благе людей — наша священная обязанность! Все для народа!» Кричим ведь так?

— Делаем так, — спокойно ответил Тарасов.

— Нет, мы просто успокаиваем свою совесть тем, что думаем, будто все время о ком-то заботимся. А на деле… — Кирилл усмехнулся. — Да вы и сами знаете…

— Кого вы подразумеваете под этим «мы»? — спросил Тарасов. — Государство? Партию?

— Ну, я не знаю… Пожалуй, таких глубоких обобщений делать я не собирался, — ответил Кирилл. — Я имею в виду руководителей калибром поменьше. Начальников комбинатов, например, работников министерства, директоров шахт, секретарей парткомов. Да и начальников участков тоже. Ну скажите, что мы, все вместе взятые, сделали для наших рабочих, хотя бы за последние пять-шесть лет? Да ничего! Пыль шахтеры глотают? Глотают! Мокрые от воды и пота ходят? Ходят! Пупки зачастую надрывают? Надрывают… Или я сочиняю, Алексей Данилович?

Тарасов ничего ему тогда не ответил. Посмотрел на него долгим взглядом, покачал головой и молча вышел. А на другой день принес вот эту самую репродукцию и своими руками повесил на стенке. Кирилл в это время сидел за столом и удивленно смотрел на секретаря парткома. Потом спросил:

— Чем я обязан столь дорогому подарку, Алексей Данилович? Высшее руководство шахты решило меня премировать?

Тарасов улыбнулся:

— Нет, Кирилл Александрович, это не подарок. Мне просто хотелось бы, чтобы вы иногда смотрели на эту картину и хотя бы изредка задумывались: что же все-таки сделали государство и партия, а следовательно, и все мы, вместе взятые, для наших шахтеров. Вы понимаете мою мысль? Взгляните на этого углекопа, похожего скорее на пещерного человека, чем на рабочего. Всмотритесь в черты его лица. Обездоленность, забитость, безнадежность… У каторжника больше было надежды когда-нибудь увидеть настоящую волю, чем у этого бедняги… Или я сочиняю, Кирилл Александрович? Может быть, Лесняк, Селянин, Кудинов или кто-нибудь из их друзей похожи на этого шахтера с лампочкой?

Кирилл засмеялся:

— Отличный метод воспитания патриотических чувств! Очень вам благодарен, Алексей Данилович. Теперь я безусловно все понял и ни единым словом не стану что-либо порицать. Ведь перед глазами наглядная картина: так было. За окном — так есть. В общем, товарищ секретарь парткома, считайте меня полностью перевоспитавшимся…

Он, как обычно, иронически над всем подсмеивался, но, как ни странно, все же очень часто подходил к репродукции и подолгу смотрел на углекопа, разглядывая изможденное, с потухшими глазами лицо, какую-то отрешенную фигуру, в которой действительно было что-то обреченное и придавленное. «Да, так было, — тихо говорил Кирилл. — Так действительно было… И никто из нас не имеет права ничего забывать. Ворчим, ворчим, а оглянуться назад не желаем… Черт подери, Тарасов все-таки умный мужик, умеет вовремя вправлять мозги…»

Сейчас, лежа на диванчике в полутемном кабинете (тусклый свет падал в окно лишь от плафона, висевшего над входом в шахтоуправление), Кирилл смотрел на едва различимую в густых сумерках картину и не мог оторвать от нее глаз. Смотрел и испытывал удивительное чувство какой-то духовной связи с углекопом, тоже, как казалось Кириллу, глядевшим на него, Кирилла, понимающе и сочувствующе. Углекоп будто говорил: «Мы оба с тобой несчастные люди: я — в прошлом, ты — в настоящем. Может быть, у нашего несчастья различные корни, но ни в моей, ни в твоей душе нет ничего, что могло бы нас согреть…»

Никогда прежде Кирилл не разрешал себе такой роскоши, как поддаться чувству жалости к своей собственной персоне. Такое чувство, по его глубокому убеждению, было недостойно мужчины. В минуты, когда тебе трудно, когда кто-нибудь нанес тебе обиду, надо ожесточаться, считал Кирилл, а не раскисать. Ожесточение всегда поможет остаться самим собой — это, как дважды два.

Однако сейчас на какое-то время он не мог совладать с подступившим к сердцу желанием посетовать на свою судьбу и поддаться сладкому чувству жалости. Почему так получилось, что на него один за другим обрушились удары, от которых он не в силах был защищаться? Это же факт, что в случае с батеевской установкой он остался в одиночестве! Это ему бросили в глаза: «За вашим караваном, Кирилл Александрович, в огонь и в воду не пойдем. Не с ноги…» И кто бросил? Шахтеры, о которых он, главным образом, и беспокоился (он сейчас верил, что беспокоился именно о них), ради которых и высказал свое принципиальное мнение!

А что говорили ему Костров и Тарасов? Карьерист, честолюбец, эгоист… Все, все против него. А теперь и Ива. Даже не попыталась остановить, когда он уходил. Ей, оказывается, все равно, останется он или нет. Будто и не было долгих лет, прожитых под одной крышей. Иди, мол, броди, как бездомная собака. Скатертью тебе дорожка! Мне и без тебя будет не хуже…

Сцена сегодня произошла мерзкая, но если бы Кирилл вовремя остановился, ничего особенного, наверное, не случилось бы. Однако остановиться он не мог — что-то ему помешало это сделать. Возможно, все растущая неприязнь к Иве, все увеличивающееся к ней отчуждение.

Приехав сегодня домой пообедать (после чего он снова собирался на шахту), Кирилл Ивы не застал. Не долго думая, он позвонил в школу. Оттуда ответили: «У Кашировой последних уроков не было, она ушла часа полтора назад».

Кирилл сразу взорвался. Где же она так долго шляется? А потом придет и начнет старую песню: «У меня был педсовет, я проводила родительское собрание, меня задержал завуч…»

Поискав в холодильнике какую-нибудь снедь и ничего там не обнаружив, Кирилл, несколько раз в сердцах чертыхнувшись, вышел на улицу и направился к табачному киоску за сигаретами. И тут, в конце переулка, увидел Иву и Павла Селянина. Они шли под руку, о чем-то беседуя. Павел, заглядывая в лицо Ивы, улыбался, а она казалась необыкновенно оживленной и радостной. В первое мгновение у Кирилла возникла мысль подойти к ним и как ни в чем не бывало спросить: «Прогуливаетесь? Наслаждаетесь природой?» И посмотреть: смутятся они или нет? Возможно, встреча их все же случайна и этому не стоит придавать значения? Но Ива ушла из школы почти два часа назад… Где же она была все это время?

Кирилл быстро направился домой. Он посмотрит, чем все это кончится. Скажет ли Ива сама о своей встрече с Павлом. А если…

Ива встретилась с Павлом совсем случайно. Она действительно ушла из школы раньше обычного и решила зайти в парикмахерскую. Там она и просидела в ожидании своей очереди. А когда подстриглась и почти бегом направилась домой, тревожась, что Кирилл ее может поджидать, неожиданно услышала:

— Ива!

Она оглянулась. Приветливо помахивая рукой, к ней подходил Павел. С тех пор, как она с Кириллом была у них на свадьбе, Ива ни разу его не видела. И теперь искренне ему обрадовалась. Павел тоже был ей рад: Ива видела это по его улыбке — открытой, почти сияющей. На какое-то время она даже забыла, что ей надо торопиться, на какое-то время тревога ее как будто угасла.

— Мне кажется, что я не видел тебя сто лет, Ива, — поздоровавшись и взяв ее под руку, сказал Павел. — Как ты живешь?

— Все так же, — ответила Ива. И в свою очередь спросила: — А ты?

— Я — хорошо. Очень хорошо! — добавил он. — Почему ты никогда к нам не зайдешь? Клаша всегда будет тебе рада, не говоря уж обо мне.

— Как с институтом? — спросила Ива.

— Все в порядке. Готовлюсь к государственным. Клаша здорово мне помогает. И, главным образом, знаешь чем? Своей настойчивостью. «Павел, садись за книги! Павел, марш на консультацию! Павел, перестань сидеть, уткнувшись в телевизор, — у тебя нет для этого времени!» Настоящий деспот.

Он сказал это с необыкновенной теплотой и с необыкновенной нежностью, сказал так, будто его Клаша рядом с ним и говорит он это только для нее. А Ива вдруг почувствовала, что она испытывает к Клавдии не только зависть, но и смутную ревность. Никакого права она на эти чувства не имела, и ей было стыдно даже перед самой собой, но что же она могла поделать? Боясь, как бы Павел не проник в ее мысли, она спросила:

— Тебе, наверное, очень легко с ней?

— Да, очень легко, — ответил Павел.

«А мне с Кириллом? — подумала Ива. — Было ли когда-нибудь мне легко с Кириллом?»

Осторожно высвободив свою руку, Ива сказала извиняющимся тоном:

— Прости, Павел, но мне надо домой. Кирилл, наверное, давно поджидает… Давай когда-нибудь встретимся, обо всем поговорим.

— Заходи не стесняясь, — пригласил Павел. — Мы с Клашей…

Но Ива уже убежала.

Кирилл лежал на кушетке, курил. И когда Ива вошла, он даже не взглянул на нее. Она сказала:

— Не сердись, Кира. Зашла в парикмахерскую, а там — столпотворение. Пришлось занять очередь и ждать. — Она виновато улыбнулась, подняла руку и ладонью провела по волосам. — Видишь? Немножко коротко, правда?

Она хотела сказать, что по пути домой виделась с Павлом, но не решилась. Не могла решиться. Вот если бы Кирилл не был сейчас так раздражен, она, конечно, рассказала бы об этом. А так не может. Лучше потом, когда он остынет…

Кирилл лишь мельком взглянул на ее прическу и, конечно, не поверил, что Ива могла позволить себе проторчать из-за нее в парикмахерской столько времени. Лжет. И о Павле — ни слова. Черт знает, до чего докатилась.

Он закричал:

— Объяснишь ли ты, наконец, где была все это время?

— Я ведь уже объяснила… Я сказала тебе правду…

— А я говорю — врешь!

— Нет.

— А я говорю — врешь! Я видел тебя с Павлом. Видел вот этими глазами. Всего несколько минут назад. Может быть, скажешь, что вы встретились совсем случайно? А почему же ты тогда скрываешь? Почему шкодишь и не признаешься? Ну?

— Я не придала этому никакого значения… Слушай, Кирилл, это ведь смешно — ревновать меня к Павлу. Ты ведь и сам понимаешь, что это смешно.

— Смешно? Кому смешно? Тебе и Павлу? — он зло рассмеялся. — Тут ты права — вам, конечно, есть над чем посмеяться. Особенно когда вы вдвоем. Вы случайно, — он сильно нажал на последнее слово, — встречаетесь только на улице? Или он случайно заходит в мой дом, когда случайно узнает, что меня здесь нет?

Ива почувствовала, как к ее щекам приливает кровь. От обиды, от возмущения. Она заплакала. Негромко, подавляя рыдания, не желая, чтобы он подумал, будто его хотят разжалобить.

— Теперь решила пустить слезу? — усмехнулся Кирилл. — Вот, мол, какие мы беззащитные и жалкие…

— Не надо, Кирилл, — сквозь слезы проговорила Ива. — Ты же видишь, как мне больно…

— Больно? Тебе? Разреши узнать от чего?

Ива отняла от лица руки, взглянула на Кирилла. Глаза ее неожиданно стали жесткими и холодными. Кириллу показалось, будто он увидел в них необыкновенное к себе презрение или ненависть — точно сказать, что это было, он не смог бы, но так Ива никогда еще на него не смотрела. Казалось, она не в силах была ни сдержать свои чувства, ни даже приглушить их, и они, долго в ней копившиеся, прорвались наконец, и Кирилл почувствовал, что она их не остановит. Он хотел уже все как-то смягчить, но Ива с редкой для нее решительностью жестко проговорила:

— В тебе есть что-то садистское. Слышишь? Я говорю, что в тебе есть что-то садистское. С каким наслаждением ты обливаешь меня грязью! А за что? Может быть, ты сам хочешь освободиться от собственной грязи? Или ты уже ничего не помнишь? Какой же ты негодяй, Кирилл! И как же я тебя сейчас ненавижу!

Она замолчала, словно задохнувшись. Но через несколько секунд сказала уже более спокойным голосом:

— У меня создается впечатление, что ты просто ищешь предлог для разрыва. Но зачем он тебе нужен? Тебя ведь никто не держит. Слышишь? Тебя никто не собирается удерживать силой. — Она отвернулась от него, сцепила на груди пальцы и уже самой себе сказала: — Господи, хотя бы на время избавиться от этих оскорблений и унижений!

— Вот как! — крикнул Кирилл. — Ты показываешь мне на дверь? Я правильно тебя понял? Ну что ж, пусть будет по-твоему… Но смотри не пожалей.

Он медленно, но твердо, как человек, окончательно принявший решение, направился в свою комнату. Может показаться странным, однако в эту минуту Кирилл больше не чувствовал ни той ярости, которая переполняла его несколько минут назад, ни даже ставшего обычным в последнее время раздражения против Ивы. Она вдруг стала для него совсем безразличной и просто ненужной… Да, именно ненужной. В нем есть что-то садистское? Очень хорошо. Очень хорошо… Она его ненавидит? Очень хорошо. Очень хорошо…

Он засунул в портфель пару белья, две или три нужные ему брошюры, бросил туда же пяток носовых платков и пару газовых баллончиков для зажигалки. Потом прошел мимо Ивы, не глядя на нее, в ванную, вернулся оттуда с зубной щеткой в футляре и электробритвой. Ива сидела теперь на кушетке. И хотя она тоже не смотрела на Кирилла, все же увидела в его руках и футляр, и электробритву.

Кирилл уходит — Ива это понимала, но в ее, словно оцепеневшем, сознании пока не могло уложиться все происходящее, и ей казалось, будто все это совершенно нереально и скорее похоже на дурной сон, чем на действительность. Она силилась сбросить с себя мешающее ей трезво мыслить оцепенение, но ничего не могла сделать. И продолжала сидеть все в той же позе — безучастная, как будто неживая.

А Кирилл, собрав портфель и демонстративно, не спеша повязав галстук, направился к прихожей. Каждый его шаг словно отпечатывался в сознании Ивы, словно делал зарубки в ее памяти. Вот сейчас, проходя мимо серванта, Кирилл остановится и оглянется… Он не остановился и не оглянулся. Наверное, оглянется у самой прихожей. Должен же он что-то сказать! И должна же что-то сказать она сама? Неужели все так просто?

Он оглянулся и сказал:

— За своими вещами я пришлю потом…

Ива не узнала его голоса — таким чужим и далеким он ей показался. Может быть, это вовсе и не голос Кирилла? «За своими вещами я пришлю потом…» Смысла его слов она тоже не поняла. Почему он должен присылать за своими вещами? Разве он больше не вернется? А она? Что будет делать она?

Набросив на руку плащ, Кирилл вышел. Ива слышала, как щелкнул замок. Щелк — и тишина. И кругом тишина, и в ней самой. Везде. Во всем мире. В пустом, мрачном, непонятном мире…

Она продолжала сидеть, широко открытыми глазами глядя на дверь, за которой скрылся Кирилл. Время, кажется, остановилось. По крайней мере, в ее сознании. Она даже не знала, долго ли тут сидит — час, два, три? За окном начали сгущаться сумерки. Растекались по улицам, ложились на крыши домов, плыли над застывшими в безветрии деревьями. Напротив, через улицу, в большом окне показался розовый свет — кто-то, видимо, возвратился домой и зажег торшер. Ива почему-то подумала, что там должно быть очень уютно. Розовый мягкий свет, тихие голоса, улыбки…

Все, чего у нее нет и теперь никогда не будет. Потому что ушел Кирилл. Совсем ушел…

Ива вздрогнула, будто ее кто-то толкнул. Господи, да ведь это же правда, что Кирилл совсем ушел! И это же правда, что она во всем виновата! Для чего она ему солгала? Почему сразу же не сказала, что виделась с Павлом? Смалодушничала? Кирилл ведь вправе был подумать о ней что угодно — она же солгала ему. И оскорбила своей ложью. А потом еще и назвала его негодяем… И указала на дверь. Разве он когда-нибудь простит ее за все это?

То оцепенение, в котором Ива так долго пребывала, неожиданно сменилось жаждой какой-то деятельности Какой — Ива еще не знала, но она уже не могла лишь предаваться размышлениям, ничего не предпринимая. Не могла оставаться в этой полутемной комнате наедине со своими мрачными мыслями — ей это было не под силу Надо куда-то идти, бежать. Надо разыскать Кирилла, разыскать немедленно, сейчас же. «Надо сказать ему, что я во всем виновата — во всем, во всем, только не в измене, потому что дороже, чем Кирилл, никто мне быть не может. Это ведь правда! Сказать, что никогда больше ничем его не огорчу. Ни разу. Он мне поверит. И вернется. Иначе я не смогу жить…»

Набросив платок, Ива выбежала на улицу, оглянулась по сторонам и горько усмехнулась: прошло столько времени, а она думает, будто Кирилл может оказаться где-то поблизости. Самое вероятное, что можно предположить, так это то, что он уехал на шахту. И она должна отправиться туда. Даже если его там нет, она никуда оттуда не уедет, пока Кирилл не придет…

2

Кирилл испытывал такое ощущение (или хотел его испытывать!), будто он действительно похож на бездомную собаку. Его выгнали, его отвергли, с ним поступили, как с лишней, ненужной вещью. С ним просто расправились — вот и все! Променяли на другого человека, который чем-то лучше Кирилла. И это ничего не значит, что он ушел сам — он вынужден был уйти, так все было подстроено…

Однако долго чувствовать себя оскорбленным и униженным Кирилл не мог — не такая у него была натура, чтобы он мог с этим мириться. Прошло какое-то время, и Кирилл уже другими глазами начал смотреть на все, что произошло. Черт возьми, а ведь, если говорить честно (хотя бы с самим собой!), то ведь не очень-то он обо всем и жалеет. В конце концов, Ива давно уже не занимает в его душе, то место, какое занимала раньше. Правда, она по-прежнему красива, по-прежнему, как женщина, его иногда привлекает, но в то же время она постоянно чем-то Кирилла раздражает. В ней не осталось никакой индивидуальной яркости, она словно потускнела и стала слишком уж ординарной, обыкновенной. Слишком обыкновенной… Почему она стала такой, Кирилл у себя не спрашивал. Ему и в голову не приходило, что он сам вытравил из нес все личное, подавил ее волю. Если на то пошло, он и сейчас, если бы что-то изменилось и они остались бы вместе, не потерпел бы с ее стороны никаких вольностей. Потому что личностью — по крайней мере в своей семье — Кирилл считал только себя! А Ива должна была быть лишь его тенью. Но ему хотелось, чтобы и тень его тоже была яркой.

Однажды он все-таки спросил у самого себя: «Может быть, раздражает меня не Ива, а своя собственная неустроенность в жизни? Ведь когда-то все считали, что Кирилл Каширов все может, ему все по плечу, у него светлая голова и цепкая хватка. Кто раньше сомневался, что такой волевой, целеустремленный человек, как Кирилл Каширов, не пойдет вперед семимильными шагами? А я не пошел. Остановился даже меньше чем на полдороге. Одна неудача за другой, одна за другой… Я перестал верить в людей, а люди перестали верить мне. И не только верить: меня считают чуть ли не чужим человеком, с которым не стоит иметь дело. Вполне закономерно — я должен отвечать тем же. И вот результат: и люди не любят меня, и я не люблю людей. Потому что мне не за что их любить. А Ива… Когда из души уходит тепло, в ней поселяются другие чувства — зло и неприязнь. Откуда же я возьму для Ивы то, чего у меня не осталось?

Потом он все же отверг эту мысль. Окружающие его люди — одно, Ива — совсем другое. Ива должна быть близким человеком. И если она не сумела занять в его жизни надлежащее ей место — причина в ней самой. Помимо всего прочего, Кирилл не так уж и верит в ее порядочность. Даже если предположить, что ее сегодняшняя встреча с Селяниным — случайность, все равно что-то у них есть. Не такой Кирилл Каширов простак, чтобы ничего не замечать. Ива всегда помнит о Павле — в этом сомневаться не приходится. И, наверное, часто сравнивает, кто из них лучше — ее муж или этот тип — Пашка-неудачник… Какого дьявола он, Кирилл, смалодушничал в тот день, когда его позвали на свадьбу? Зачем он туда пошел? И вот эти его слова: «Хорошо, если бы для всех нас открылся один и тот же семафор… Чтоб всем вместе по одной и той же дороге…» С кем идти по одной дороге?

* * *

Кирилл подошел к окну, распахнул его и сел на подоконник. Накрапывал дождь — тихий, спокойный, совсем бесшумный. Маленькие, почти невидимые капельки были похожи на легкий туман, опустившийся на землю. Огни на дальних терриконах светились печально и тускло, как угасающие звезды. И все вокруг казалось печальным, тоскливым, безрадостным: и мокрый асфальт, и застывшие ветви деревьев, и неясные звуки, плывущие издалека. На всем лежала печать какой-то угрюмости и придавленности, точно весь мир внезапно ощутил вот такую же душевную боль и такую же жизненную неустроенность, какие испытывал сейчас Кирилл Каширов.

Он хотел уже встать и закрыть окно, как вдруг его внимание привлекла неясная в темноте фигура женщины, медленно, словно в глубокой задумчивости бредущей по мокрому асфальту. Что-то очень знакомым показалось Кириллу в этой фигуре, приближающейся к рассеянному свету плафона. Вот женщина остановилась, вытерла платком лицо и поправила на голове капюшон плаща. Потом, увидев распахнутое настежь окно и сидящего на подоконнике Кирилла, подняла руку и приветственно помахала. Кирилл рассеянно кивнул головой и тут же сразу узнал Клашу Долотову.

В первое мгновение у него появилось только одно желание: сделав вид, что он ее не узнал, немедленно скрыться в темноте комнаты. Пускай проваливает отсюда на все четыре стороны, он не хочет ее ни видеть, ни слышать. Чертова кукла, она немало сделала для того, чтобы потрепать Кириллу нервы! Если говорить прямо, все пошло кувырком именно после того, как она тиснула в газету свою паршивую статейку. А теперь еще и машет рукой. Думает, небось, что тогда, на свадьбе, Кирилл ей все простил и потом все забыл. На свадьбу-то, наверное, и пригласили, главным образом, для того, чтобы замолить свои грехи. Хотели сделать из него дурачка…

Однако уже в следующую секунду Кирилл изменил свое решение. Почему, собственно говоря, и не побеседовать по душам с этой щелкоперкой? Интересно ведь, что она думает о Кирилле Каширове теперь, после того как его изрядно измочалили? И не намерена ли она замолить свои грехи не на словах, а на деле? Дать, например, что-нибудь доброе в городской газете о его участке — разве для нее это непосильная задача?

Он негромко крикнул:

— Клаша, давай сюда, чего мокнешь?

Клаша с минуту поколебалась, потом кивнула головой: иду, мол.

Кирилл помог ей снять плащ и, подойдя поближе к двери, стряхнул с него дождевые капли. Клаша, кажется, чувствовала себя довольно смущенно, и Кирилл это сразу заметил. Чтобы как-то рассеять ее смущение, он нарочито громко рассмеялся и сказал:

— Где-то я слыхал: «Журналиста кормят ноги. Будет сидеть на месте — помрет с голоду».

Клаша тоже засмеялась:

— Ты все перепутал, Кирилл. Так говорят о волке: «Волка кормят ноги…» Хотя, пожалуй, и к журналисту можно кое-что применить из этой формулы…

Он усадил ее на диван и сел рядом с ней. Сел совсем близко, как бы подчеркивая этим свое дружеское расположение к Клаше.

— И часто тебе приходится бродить вот в такую непогоду да еще и ночью?

— Ну какая же это ночь! — улыбнулась Клаша. — В редакции иногда засиживаемся и до часу, и до двух. А бывает — уходим с рассветом. Иначе нельзя, Кирилл. Иначе не будет никакой оперативности.

— И ты со всем этим миришься?

— Мирюсь? Не то слово, Кирилл. Во всем этом есть что-то такое, словно ты постоянно в бою. Наверное, не каждый к такой жизни смог бы привыкнуть, а я без этого давно засохла бы. Вот только Павел ворчит. Не сильно, правда, но все же… Я, конечно, его понимаю, да выхода-то нет никакого! Не менять же мне свою профессию. Он тоже меня понимает, хотя и ворчит.

— Я тоже ворчал бы, — сказал Кирилл.

Клаша пожала плечами:

— Что ж поделаешь. Я ведь тоже не всегда вижу Павла тогда, когда хочу видеть. То он на работе, то в институте, то часами сидит в библиотеке. Прибежит, на ходу поест, чмокнет в щеку и уже след простыл. Как метеор…

Кирилл быстро взглянул на Клашу и увидел, как она грустно улыбнулась. Но, как ни странно, в грусти этой совсем не было никакого надрыва, никакой тяжести, и Кирилл почему-то подумал, что Клаше легко нести в себе такую грусть, потому что она — часть большого чувства к Павлу, и без нее это большое чувство не было бы полным и цельным.

«Она страшно его любит! — подумал о Клаше Кирилл. — И любовь ее до предела чистая, ничем не омраченная. Скажи ей: «Иди за Павлом в огонь!» — и она пойдет, не задумываясь. Пойдет на все, лишь бы ни крохи не потерять из своего чувства».

И вдруг он ощутил в себе острую зависть к Павлу. Откуда она пришла к нему, эта зависть, Кирилл не мог понять. В Клаше он не находил ничего такого, что хоть в какой-то мере привлекало бы к ней, он даже не в силах был понять, какие черты Павел нашел в этой бесцветной, на взгляд Кирилла, женщине, ничего особенного из себя не представляющей. Она, конечно, не глупа, думал Кирилл, но не блещет и умом, она не уродлива, но не отличается и красотой. Скажи кто-нибудь Кириллу: «Хочешь, Клаша будет любить тебя так же, как любит Павла?» — и Кирилл равнодушно ответил бы: «А зачем мне это?»

Но острая зависть к Павлу все же не уходила, хотя корни ее от Кирилла были скрыты. Пожалуй, Кирилл только сейчас по-настоящему и понял, что неудачником-то оказался не Павел Селянин, над которым он всю жизнь недобро посмеивался, а сам Кирилл, чуть ли не с детских лет возомнивший о себе бог знает что. У Павла Селянина замечательные отношения с людьми, он заканчивает институт и, наверное, пойдет дальше, у него есть жена, черт знает как его любящая. А что есть у Кирилла Каширова? Что есть у него, у человека, который всегда считал себя сильной личностью? Не совсем отдавая себе отчет в том, что делает, Кирилл неожиданно спросил:

— Скажи, Клаша, ты уверена, что Павел любит тебя так же, как ты его?

Клаша посмотрела на него с явным удивлением:

— Не понимаю, почему ты об этом спрашиваешь? Почему так вдруг?

— Вдруг? — Кирилл встал, два-три раза прошелся по комнате и снова вернулся на свое место. — Да нет, Клаша, не вдруг… Не знаю, известно ли тебе, что когда-то Павел был очень привязан к Иве. Правда, он не встречал с ее стороны ответного чувства, но ты сама понимаешь, что это не всегда является главным. Я ведь видел: время шло, а чувства Павла, безответные чувства, все крепли. Кто знает, ушли ли они потом…

— Тебя это очень беспокоит? — спросила Клаша.

— Меня? Как тебе сказать… Все мы понимаем: ревность — чувство гадостное, но кто из нас может утверждать, что он не подвержен этому чувству… Вот ты говоришь: Павел — как метеор. То в библиотеке, то в институте, то на работе. Вы и видитесь с ним лишь урывками, лишь мельком… А я, Клаша, иногда наблюдаю другое. Сегодня, например…

Он внезапно умолк. Зачем он все это делает? Зачем ставит в смешное положение самого себя? В конце концов, теперь ему наплевать на Иву, не говоря уже о Павле и Клашке Долотовой. Стоит ли унижать свое собственное достоинство? Не лучше ли остановиться?

— Что сегодня, Кирилл? Случилось что-нибудь из ряда вон?

— Смотря какими глазами на все это посмотреть, — ответил Кирилл. — Можно махнуть рукой, будто ничего не случилось. А можно… Понимаешь, сегодня Ива необычно надолго задержалась в школе. Я позвонил туда и раз, и другой — Ивы там не было. Сказали, что давно ушла. Потом приходит и говорит: «Прости, Кирилл, два с лишним часа проторчала в парикмахерской». А я-то уже знал, где и с кем она провела это время…

— Где же? — спросила Клаша. — И с кем?

— С Павлом. — Кирилл сказал это подчеркнуто жестко и повторил: — с Павлом. С твоим мужем.

Ему показалось, что Клаша на минуту-другую опешила, растерялась. Хотя в комнате стоял полумрак, Кирилл увидел, как она слегка побледнела и, прикрыв глаза, несколько мгновений сидела точно оцепенев. Потом, видимо, сделав над собой огромное усилие, улыбнулась:

— По-моему, Кирилл, ты смотришь на это очень уж мрачно. И очень уж подозрительно. Погляди, что происходит вокруг? — она каким-то неопределенным жестом туда-сюда покачала кистью руки и спросила: — Видишь?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — признался Кирилл. — Что я должен видеть?

— Твой кабинет, полумрак, тишина, мягкий диван и на нем — мужчина и женщина. Ты и я… Обстановка весьма интимная, не правда ли? И тем не менее ни ты, ни я не чувствуем, что переступили какую-то грань дозволенного и совершаем какой-то дурной поступок… Или ты видел Павла и Иву в более интимной обстановке?

— У нас ведь ничего не было в прошлом, — сказал Кирилл. — Мы с тобой никогда не тянулись друг к другу, поэтому тут все другое.

— Может быть, — Клаша пожала плечами. — Может быть… Но…

В коридоре послышался звук шагов — кто-то торопливо приближался к комнате Кирилла. Потом постучали в дверь. Кирилл испуганно взглянул на Клашу — ведь черт знает что могут подумать, увидев их вдвоем в полутемной комнате. Клаша сидела спокойно и, кажется, с любопытством наблюдала за Кириллом. Он все же хотел вскочить и включить свет, но, пожалуй, было уже поздно. «Можно?» — послышалось за дверью. «Да!» — крикнул Кирилл.

Меньше всего он ожидал увидеть здесь Павла Селянина. Однако это был именно Павел Селянин собственной своей персоной, и когда он, войдя в комнату и остановившись у дверей, взглянул на Кирилла и Клашу, Кирилл сделал страшно смущенный вид, хотя, правду говоря, не очень-то смутился. Он даже нарочито быстро отодвинулся от Клаши, стараясь поудачнее обмануть Павла — вот теперь-то Кирилл и поглядит, какую мину состроит этот тип! Обстановочка-то действительно довольно интимная. Клашка подметила правильно. А как она сама? «По-моему, Кирилл, ты смотришь на это очень уж мрачно. И очень уж подозрительно…» Ну, а как на все это смотрит ее благоверный супруг?

— Вот я вас и поймал! — засмеялся Павел. — Сидят, сумерничают да еще, наверное, и воркуют. Ну-ка, быстро придумывайте версию, что вас обоих сюда привело! Даю минуту на размышление.

Он был неподдельно весел и смеялся совершенно искренне — Кирилл это видел и чувствовал. Ни тени подозрительности, будто Павел давно уже привык видеть Клашу и Кирилла вместе, вот в таких полутемных комнатах. Он подошел к Кириллу, поздоровался с ним и опустился на диван рядом с Клашей, обняв ее за плечи.

— А я только что из дому, Клаша, — сказал он. — Ждал, ждал тебя, да так и не дождался. — И к Кириллу: — Слушай, Кирилл, если бы я знал, что мы с тобой встретимся, я потребовал бы от Ивы, чтобы она передала тебе привет. Я видел ее совсем недавно.

— Я тоже ее видел, — сказал Кирилл. — Я тоже недавно из дому.

— Вот видишь, Клаша, как живут порядочные семейные люди, — опять засмеялся Павел. — Не то, что мы. Не застань я тебя здесь — так сегодня и не встретились бы. Спасибо Виктору Лесняку. Это он меня сюда направил. «Хочешь, спрашивает, поймать свою жену с поличным? Тогда топай к начальнику участка, она там». Кстати, я не помешал вашей беседе?

— А я здесь просто так, — ответила Клаша. — Кирилл спрятал меня от дождя. А ты почему так рано? До смены еще целых два часа…

Павел как-то виновато взглянул на Кирилла:

— Хочу спуститься раньше, посмотреть, что там с «УСТ-55». Притягивает меня эта машина, будто магнитом. Ты не сердишься, Кирилл?

Каширов угрюмо взглянул на Павла:

— С какой стати я должен сердиться? И за кого ты вообще меня принимаешь?

— Прости, Кирилл, — примиряюще ответил Павел. — Я не хотел тебя обидеть. — И обратился к Клаше: — Я пойду, Клаша. А ты пока посиди — дождь еще не окончился.

3

Однако Клаша тоже вскоре ушла, и Кирилл опять остался один. Долго сидел, согнувшись и подперев голову руками, потом устало поднялся и, даже не набросив плаща, вышел из кабинета и побрел через двор к бытовке. Там переоделся, выкурил подряд две сигареты и спустился в шахту.

Лава соседнего участка, где работала сейчас батеевская струговая установка, находилась не так уж далеко, и Кирилл направился прямо туда. Вспомнив слова Павла: «Притягивает меня эта машина, будто магнитом», Кирилл подумал: «А ведь притягивает она не одного Павла…» Он не раз видел, как и Лесняк, и Кудинов, и горный мастер Бахмутов, закончив свою смену, направлялись на участок Симкина, в лаву, где работала «УСТ-55». Встречали их там не то что недружелюбно, но и без особого энтузиазма. «А, пришли, слабачки! Чего вы тут забыли? Может, хотите Устю взять назад? Так она ж не пойдет. Она, знаете, что о вас думает? Скажи им, Никита, что наша бабонька о них думает?»

Никита Комов, парень с огненной шевелюрой и плутоватыми глазами, принимал таинственный вид и говорил:

— Лежу я как-то в лаве рядом с Устей, прижался к ней бочком, чтоб, значит, погреться малость. И вдруг слышу: «Вот, друг Никита, как оно жизнь устроена. Вроде должны все шахтеры одинаково свое дело любить, одинаково серьезные вещи понимать. А что получается? Ты, друг Никита, бригаду Руденко знаешь?» — «Знаю, — говорю. — Их, — говорю, — все знают». — «И как? — спрашивает Устя. — Еще те типы?» — «Еще те», — отвечаю. «Точно, — смеется бабонька. — Я как посмотрела на них, так сразу и подумала: да разве ж это шахтеры? Видимость одна…»

И Лесняк, и Кудинов, и Бахмутов похохатывали, но весело им отнюдь не было. Шутки шутками, а уязвленное самолюбие давало о себе знать. Сколько времени бригада была на виду и вдруг — вот такое. Злились они и на Каширова, и на самих себя, и на Никиту Комова (однажды ему сказали: «Ты, Никита, треплись, но меру знай. Иначе угольком ребра подрисуем…»), но все же нет-нет да и отправлялись поглядеть на работу новой струговой установки.

Спустившись в шахту, Кирилл собрался было на свой участок, но потом вдруг почувствовал острое желание пойти к Симкину. Знал, что и сам может подвергнуться насмешкам, однако желанию своему воспротивиться не мог. Пускай посмеются, пускай позлословят. Кто знает, может, от этого на душе станет легче…

А на душе было скверно. Хотелось вот так идти и идти по скудно освещенному штреку, прислушиваясь к тишине и к звукам, которые он понимал так же, как немногие люди понимают язык природы, идти и ни о чем не думать, ни о чем не терзаться, изгнать из сердца все тревоги, мешающие жить. Кто это сказал, будто Кирилл Каширов не любит шахту? Ложь! Он никогда и никому не говорит о своей к ней любви, потому что считает это сентиментами, но сам-то Кирилл Каширов уверен: отнимите у него вот эти полутемные штреки, эту тишину и эти понятные ему звуки, и жизнь потеряет для него всякий смысл. Конечно, он хотел бы работать в каком-нибудь отделе комбината, хотел занять бы один из командных постов, но ведь это тоже было бы связано с шахтой, и своей любви к ней он никогда не изменил бы…

Кирилл шел вдоль конвейерного штрека, изредка останавливаясь и наблюдая, как тускло поблескивающие глыбы антрацита, похожие на огромные черные алмазы, текут и текут по широкой ленте, отбрасывая свой тусклый свет, словно фосфоресцирующие волны неспокойного моря. Настоящий уголь, ничего не скажешь! Почти совсем нет штыба, любо-дорого на такой уголь смотреть.

Подойдя к лаве, Кирилл увидел кучку шахтеров, стоявших несколько в стороне. И сразу узнал Павла Селянина, Виктора Лесняка, Алексея Смуту и горного мастера Бахмутова. Узнал и недовольно поморщился — пришли смотреть на струг, который мог работать на их участке. Мог бы работать, если бы не начальник участка Кирилл Каширов. Они, конечно, уже забыли, что кое-кто из них тоже хотел тогда избавиться от «УСТ-55». Кричали: «На кой нам этот недоносок! Пускай с ним возятся конструкторы, они тоже не даром жуют свой хлеб. А мы горняки, нам надо добывать уголь!..» А теперь вот пришли. И Кириллу Каширову, конечно, лучше всего отсюда уйти. Наверняка ведь скажут: «Ну как, Кирилл Александрович, здорово Устенька вкалывает? Нам бы тоже такую машиненку, правильно?..»

Он уже хотел уйти, но его остановили крики, донесшиеся из лавы. Кто-то ругался, кто-то охрипшим голосом орал на машиниста, стоящего у привода:

— Чертова размазня, не можешь полегче?! Заставь дурака богу молиться, так он шишки на лбу набьет!

«Лопнула цепь, — решил Кирилл. — И на машиниста орут зря, он тут мало в чем виноват». Сколько они возились с этими проклятыми цепями, когда Устя была в их лаве! Только наладят, только наберут темп — готово! И тоже орали на машиниста: «Куда смотришь! Глаза повылезали? Не сметану режешь, а уголь!» Орали для того, чтобы, как говорил Лесняк, «выпустить из себя пары», а то можно было взорваться от напряжения.

На выходе из лавы показался сменный инженер Махонький. И рост его, и тщедушная неказистая фигурка полностью соответствовали фамилии этого раздражительного, всегда беспричинно обозленного на всех и вся человека, которого шахтеры за глаза называли «Манюней». Кирилл вспомнил, как начальник участка Симкин жаловался Кострову: «Откуда вы выкопали на мою голову этого тигра? Знаний — кот наплакал, организаторских способностей и того меньше, а самомнения — хватит на всю бригаду…»

Сейчас Махонький был особенно зол. Надо же, другие смены работают, все в порядке, стоит, начать работать ему — все летит к черту! Или в его звене собрались одни кретины, или на роду невезение написано — поди разберись.

Махонький, вначале не обратив внимания на шахтеров чужого звена, куда-то метнулся, но, не пробежав и пяти шагов, тут же воротился и закричал:

— Чего? Чего надо? Экскурсия? Детский сад? Кто вам разрешил тут шляться?

— Не надо шуметь, товарищ Махонький, — сказал Павел. — Никому мы тут не мешаем. А у вас что-то не ладится? Может, помочь?

— Вон, говорю, отсюда! — Махонький смешно замахал руками и даже топнул ногой. — Помощнички! На весь комбинат опозорились, а теперь — поможем… Обойдемся как-нибудь и без помощи.

— Ладно, уйдем, — сказал Лесняк. — Кричит, будто мы уголь воровать пришли.

Махонький снова убежал, а в это время не то машинист, не то кто-то из рабочих очистного забоя крикнул:

— Эй, там! Давай сюда, подсобить надо!

— Подсобить! — проворчал Лесняк. — Один в шею гонит, другой — подсобить. Тоже мне куклы!

Тем не менее он первый направился к лаве, а вслед за ним туда же устремились и остальные. Через минуту-другую до Кирилла донесся голос Лесняка:

— Болты давай, дура, чего ты мне эту железяку суешь! Паша, отшвырни эти глыбины, вон те, у рештака. Алеша, расчисти вот тут пятачок… А теперь подтянули… И — р-раз!.. И — д-два!..

Некоторое время Кирилл стоял все на том же месте и размышлял: «Что же их все-таки сюда привело — Павла, Лесняка и других? Может, они втайне завидуют тем, о ком сейчас на шахте говорят добрые слова? Клашка ведь недавно писала в многотиражке: «Технический прогресс в белых перчатках не совершают. Он требует отдачи всех духовных и физических сил, технический прогресс совершают люди волевые, до конца влюбленные в свое дело и думающие о будущем, — такие люди, как…» Она назвала около десятка фамилий рабочих очистного забоя с участка Симкина, и Кирилл слышал, как, держа газету, Лесняк говорил: «Ясно? Богатыри — не вы! Так сказал бы М. Ю. Лермонтов, если бы описывал не Бородинское сражение, а битву за технический прогресс на шахте «Веснянка». М. Ю. Лермонтов сказал бы, что и Павел Селянин, и Виктор Лесняк, и горный мастер Бахмутов — это не люди, а людишки. Он наверняка так и написал бы в своем стихотворении, посвященном бригаде Ф. И. Руденко: «Эй вы, людишки, — тонкие кишки, утрите соплишки…» И еще чего-нибудь такое интеллектуальное…»

Он, как всегда, балагурил, но Кирилл тогда почувствовал: не только Лесняк, но и другие члены бригады Руденко испытывают к тем, о ком писала газета, настоящую зависть. Ведь так могли писать о них, если бы… «Если бы Кирилл Каширов умел заглядывать в будущее, — как о постороннем человеке подумал о себе Кирилл. — Если бы Кирилл Каширов был умнее…»

Кажется, лопнувшее звено в тяговой цепи уже заменили. Машинист струговой установки включил привод, и мимо Кирилла снова по конвейеру потек уголь. Однако ни Павел, ни Лесняк долгое время из лавы не показывались. И тогда Кирилл, побуждаемый не то чувством любопытства, не то каким-то другим — и ему самому непонятным — чувством, направился туда же. Лава была низкой — сантиметров шестьдесят пять, не больше, и Кирилл на животе пополз вперед. Сбоку рештака громоздились глыбы антрацита. Они мешали работе, но то ли их некому снова было бросить на рештак, то ли никто не обращал ни них внимания. Рядом с одним из таких завалов Кирилл остановился и начал его расчищать. Что его побудило это сделать, он не мог бы сказать. Может быть, на него нахлынул этот порыв жажды деятельности, когда человек не в состоянии заставить себя избавиться от желания дать выход клокочущей в нем энергии. Кирилл даже не чувствовал тяжести лопаты, которой он швырял глыбы угля на рештак. А капли пота, стекающие по лицу, были даже приятны.

Кирилл, расчистив завал, отполз к гидродомкрату и включил свою «головку». И только теперь увидел Павла Селянина и Виктора Лесняка, работающих лопатами. Делали они это молча, сосредоточенно, по привычке рассчитывая каждое движение, чтобы попусту не растрачивать силы. Но в то же время в каждом их движении Кирилл видел какую-то необыкновенную красоту — не изящество, нет, тяжелый труд вряд ли может отличаться изяществом, — здесь была красота мужественная, красота силы. Оба шахтера были в брезентовых куртках, но Кириллу показалось, будто он видит, как под этими куртками напряглись мышцы рук, груди и спины — точь-в-точь гравюра художника, славящего труд. Странно, однако в эту минуту Кирилл не испытывал никакой неприязни ни к Павлу, ни к Лесняку — он ими просто любовался, вот и все…

Потом он вылез из лавы и медленно побрел по штреку к своему участку. Наверное, было бы лучше, если бы он сюда не приходил. Что ему тут было надо? Своими глазами увидеть, как другие люди пробивают дорогу новой машине? Почувствовать их силу и лишний раз убедиться в своей слабости? Слабаков из шахты гнать надо. Значит, гнать из шахты Кирилла Каширова! Инженера, который любит шахту не меньше, чем сам Никита Комов. Черт подери, а ведь это страшно! Страшно вдруг осознать и понять, что ты потерпел крах, что ты тут почти никому не нужен. Уйди из шахты, и никто это не заметит. А если и заметит, но наверняка скажет с облегчением: «Ну и слава богу…»

Вот так Кирилл Каширов брел и брел в одиночестве по своему подземному царству, из коренного штрека переходил в конвейерный, потом в людской ходок, оттуда в вентиляционный штрек, и все время его не покидало ощущение, что это одиночество не просто физическое, когда человек не видит вокруг себя ни одной живой души, нет, оно скорее моральное, его чувствуешь сердцем — оно больно щемит и ничем эту боль не унять.

Теперь он был уже на своем участке и шел по уклону, почти совсем темному — видимо, электрики меняли лампочки, но по какой-то причине не довели дело до конца. Кирилл подумал, что надо немедленно дать распоряжение получше осветить этот уклон, но тут же его мысли переключились на другое. Он опять начал думать об Иве. Правильно ли он поступил, уйдя от нее? Не пожалеет ли потом об этом? Павел без всякого смущения рассказал о своей встрече с Ивой. Значит, ничего особенного?

Сейчас Кирилл мог себе признаться: если совсем по-честному, то он и сам до конца не верил, что Ива могла стать на скользкий путь. Наверное, он просто нашел предлог, чтобы уйти. Только предлог. Теперь-то, конечно, многое изменилось. «Я тебя ненавижу!» Искренне ли это было сказано?

А ведь когда-то Ива его боготворила. И считала его сильным человеком. Правда, ее немного пугало проявление его силы, но все же… Однажды она сказала, стараясь выразить свою мысль как можно мягче и деликатнее:

— Кирилл, ты очень сильный человек… Я говорю о твоей внутренней силе… Может быть, именно за это я тебя и полюбила. Ни сейчас я немножко боюсь за тебя. Внутренне сильный человек должен быть и внутренне сдержанным. Ты согласен со мной? Не сердись на меня, мой сильный дорогой человек, я желаю тебе только добра… Ты перестал чувствовать меру своей силы, и это плохо… Ты иногда хочешь подавить своей волей волю окружающих тебя людей, а люди такое не всегда прощают… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она подняла на Кирилла глаза, и ей вдруг показалось, что он сейчас рассмеется. Рассмеется зло и также зло скажет: «Вот уж не думал, что и теперь нуждаюсь в учителях!..»

Однако Кирилл сказал совершенно спокойно, и Ива сразу поняла: о том, о чем она ему говорила, Кирилл, наверное, думал не раз и не два, и для него давно уже все было решено.

— Ты говоришь, что я обладаю внутренней силой. А скажи, как по-твоему — многие ею обладают?

— Конечно, нет! — искренне ответила Ива.

— Правильно. Так вот запомните: во все века и во все эпохи были личности и были просто люди… Погоди, погоди… Я о том, что каждое общество выдвигает более или менее сильные личности, которые становятся на правом фланге. Каждый в силу своих возможностей возглавляет большую или меньшую колонну. С этим ты согласна?

— Отчасти да. Но, как говорится в народе, и тот, кто впереди, тоже должен идти в ногу вместе во всеми…

— Тот, кто идет впереди, назад не оглядывается. Извольте шагать так, как шагает он. Если, конечно, не хотите, чтобы из строя получилась чехарда.

— Значит, всегда подстраиваться под его шаг?

Кирилл нахмурился:

— А вы хотите, чтоб подстраивались к вам? У вас для этого есть все данные?

— Кто — вы? О ком ты говоришь?

— Хотя бы лично о тебе. Не думаешь ли ты, что способна повести за собой таких, как я?

Ива тяжело вздохнула:

— Нет, Кирилл, такую цель я не преследую. И мне грустно, что ты не захотел меня понять…

* * *

Вспомнив этот разговор, Кирилл невесело улыбнулся: «Все хотят, чтобы понимали только их. А сами… Какого черта сами ничего не хотят понять?..»

Он услыхал за своей спиной стук колес и оглянулся, направив к верху уклона луч фонаря. Оттуда медленно спускались две грузовые вагонетки. Все еще мысленно споря с Ивой, Кирилл проводил вагонетки рассеянным взглядом и только минуту или две спустя подумал, что в одной из них он как будто увидел короткую вспышку света. Было похоже, что кто-то, лежа на дне вагонетки, включил и тут же выключил фонарик.

«Идиоты! — почти равнодушно выругался Каширов. — Догнать бы да всыпать как следует!»

Возможно, в другое время он и не остановился бы перед тем, чтобы пуститься вдогонку за вагонетками. Спуск людей по уклону на грузовом транспорте категорически запрещался, это считалось грубейшим нарушением дисциплины и с нарушителей жестко взыскивалось. Каширов сам не раз говорил в нарядной: «Кого поймаю — пусть пеняет на себя. И пусть не ждет от меня пощады…»

Сейчас Кирилл подумал об этом лишь мельком и, наверное, еще через минуту обо всем и забыл, но, случайно осветив трос, он вдруг заметил на нем узел и торчащие в стороны стальные нити, будто вздрагивающие от непосильной нагрузки. Трос был связан наспех, и Кирилл видел, что концы стальных нитей с каждым мгновением становятся все короче. Обрыв был неизбежен — в этом Кирилл нисколько не сомневался. Не сомневался он и в том, что человек, притаившийся в одной из вагонеток, сам себя обрек на гибель. И, может быть, не только себя. Оборвавшись, вагонетки с бешеной скоростью помчатся вниз, круша и ломая все встречное — в том числе и людей.

Секунду-другую Кирилл продолжал стоять на том же месте, словно окаменев. Волна ледяного холода, хлынувшая к самому сердцу, сменилась волной нестерпимого жара, и Кирилл почувствовал, как все лицо его покрылось крупными каплями пота. Смахнув их ладонью, он, наконец, сорвался с места и побежал вниз. Бежал и кричал неожиданно охрипшим голосом:

— Эй, там, прыгай! Прыгай из вагонетки!

Возможно, шахтер его и не слышал, возможно, боясь наказания, он делал вид, что не слышит. Так или иначе, никто не подавал никаких признаков жизни, и Кирилл, спотыкаясь, продолжал бежать, крича что есть сил:

— Обрыв! Будет обрыв! Прыгай! Прыгай, говорю, сволочь!

И опять никто не отозвался.

Споткнувшись, Кирилл упал и, сдирая кожу на лице и ладонях, несколько метров по инерции скользил вниз, потом снова вскочил, больно ударился плечом о боковую стену уклона и опять побежал.

Наконец, он догнал вагонетку, в которой сидел шахтер, направил в нее луч фонаря. Человек поднял руку и прикрыл глаза, потом отвел ее в сторону и заискивающе улыбнулся:

— Ну, виноват, виноват, товарищ начальник… Ей-богу, больше не буду…

— Вылезай, — задохнувшись, потребовал Кирилл. — Скорей, душа из тебя вон!..

Но шахтер даже не шевельнулся. Продолжая улыбаться, сказал:

— Да чего уж теперь… Семь бед — один ответ… Садись, Кирилл Александрович, вместе доедем. Путь не близкий…

Кирилл перегнулся, обеими руками схватил шахтера за шиворот, рванул на себя. Тот закричал:

— Ты что, очумел? Чего рукам волю даешь?

— Вылезай, идиот! — прохрипел Кирилл. — Трос обрывается!

Он повис животом на железном ребре вагонетки, потом, неожиданно потеряв равновесие, перевалился через борт и оказался рядом с шахтером. Кажется, он почувствовал какой-то толчок. Или что-то вдруг изменилось: не то ветер промчался по уклону, не то Кирилл ощутил необыкновенную легкость во всем теле — у него не было времени ни осмыслить этого наступившего изменения, ни обдумать, что вслед за ним произойдет. У него, как ему казалось, оставалось времени только на то, чтобы, собрав все силы, вышвырнуть шахтера из вагонетки. Даже не вышвырнуть, а просто помочь ему отсюда выбраться: почуяв неладное, шахтер больше не сопротивлялся, и когда Кирилл подтолкнул его, он торопливо схватился руками за борт и прыгнул.

И лишь теперь Кирилл понял, откуда и этот промчавшийся по уклону ветер, и необыкновенная легкость, которую он внезапно ощутил: оторвавшись от троса, вагонетки, ничем не удерживаемые, мчались вниз с сумасшедшей скоростью, с каждым мгновением эта скорость возрастала и с каждым мгновением все ближе была гибель Кирилла. Неизбежность гибели настолько для Кирилла была очевидной, что в первое мгновение он даже не подумал о своем спасении. Он только сказал самому себе: «Ну вот и конец…»

И сразу же представил себе этот конец. Сплющенные, искореженные вагонетки, такое же сплющенное и искореженное его, Кирилла, тело. Раздробленные кости, раздробленная голова, мертвые, уже ничего и никого не видящие глаза. Это все, что осталось от Кирилла Каширова…

«Прыгай, Кирилл!»

Голос, похожий на Ивин. Или это его собственный голос? А может, кричит его, Кирилла, инстинкт? Кричит, чтобы вывести Кирилла из шока?

Кирилл взялся руками за борт вагонетки, глянул вниз, на стремительно убегающую назад черную ленту породы. Лампа, закрепленная на каске, погасла. Кирилл почувствовал страх: вагонетка, кажется, не просто мчится, а падает в бездну, как падает в ствол оборвавшаяся клеть. А там, внизу, люди, они ничего не знают, никакой беды не ожидают, а когда она свалится на них, будет уже поздно. Поздно будет бежать, куда-то прятаться от смерти. Смерть — она вот здесь, вместе с Кириллом, она мчится, точно неотвратимый рок…

«Прыгай, Кирилл! Спасайся, Кирилл!»

А он все ждал, судорожно уцепившись за борт вагонетки и глядя вперед, туда, где должны быть шахтеры. Кажется, он уже видит тусклый свет от лампочек. Словно светлячки с подрезанными крыльями медленно, вяло перемещаются слева направо, справа налево — туда-сюда, туда-сюда.

С трудом оторвав руки от борта вагонетки и сложив ладони трубкой, Кирилл закричал:

— Берегись! Береги-и-ись!

На миг светляки застыли. Белыми расплывчатыми пятнами повисли в черном пространстве, едва заметно мигают, как звезды перед рассветом.

— Береги-и-ись! — ни на секунду не умолкая, продолжал кричать Кирилл. — Берегись!

И вот светляки куда-то метнулись и мгновенно исчезли. Густая чернь хлестнула Кирилла по глазам, со скоростью смерти помчалась навстречу.

«Теперь прыгай, Кирилл!»

Все равно что сказать: «Теперь стреляйся, Кирилл!» Все равно. И Кирилл прыгнул…

4

Несколько дней он ничего не видел, кроме глыбы угля, подвешенной над его головой. Глыба эта, чудом державшаяся на старом, связанном посредине тросе, имела причудливую форму с сотней острых углов. Она слегка раскачивалась из стороны в сторону, и узел троса с каждой прошедшей минутой ослабевал, ржавые стальные нити рвались, и Кирилл все время ждал, что глыба вот-вот упадет и расплющит его голову.

Он поднимал руки и закрывал лицо, но, как ни странно, даже сквозь ладони видел и глыбу, и трос, и узел, все время ослабевающий.

«Берегись!» — кричал Кирилл.

Люди-светляки, окружающие его, разбегались, а он не мог даже пошевелиться. Он был обречен. И никто не пытался ни помочь ему, ни успокоить: все знали, что он обречен, все, наверное, привыкли к этой мысли, все, кроме его самого. Он к этой мысли привыкнуть не мог. Ему хотелось жить так же, как другим, и он удивлялся, что никто не хочет этого понять. Никто, даже Ива…

Однажды он спросил у нее:

— Ты все видишь?

И глазами указал на глыбу угля, повисшую над его головой.

Ива кивнула:

— Вижу.

— Ты знаешь, что трос скоро оборвется?

— Знаю, — ответила Ива. — Но такая уж твоя судьба…

— Судьба? — закричал Кирилл. — Ты врешь — моя судьба не такая. Слышишь? Я знаю свою судьбу.

— А чего ж ты тогда боишься? — спросила Ива.

Он хотел ей ответить, но Ива вдруг стала светляком с подрезанными крыльями и медленно уплыла в темноту, опять оставив его одного.

…У него оказалась поломанной ключица, перебиты два ребра, был обнаружен перелом руки, разбита голова. В нескольких местах кожа была содрана до костей, и это больше всего причиняло ему нестерпимую боль. Но все же, когда Кирилл пришел в себя и впервые не увидел над своей головой эту проклятую глыбу, он улыбнулся. Улыбнулся и сказал Иве, ничуть не удивившись, что она опять здесь:

— А ты говорила — судьба. Я еще поживу…

Ива заметно похудела, лицо ее казалось измученным, словно не Кирилл, а она сама перенесла все, что досталось ему.

— Ты плачешь? — спросил Кирилл, увидев на ее глазах слезы. — Чего же ты плачешь?

— Я и сама не знаю, — сказала Ива. — Столько пережить за эти дни… Я уже забыла, когда спала. Все думала, думала…

— О чем?

— О тебе, о себе… О том, что мы часто чего-то не ценим.

— Теперь ты научишься ценить? — Кирилл усмехнулся глазами и повторил: — Теперь ты все научилась ценить?

— Да! — она наклонилась к нему и лбом прижалась к его виску. — Да, Кирилл! Я не могу без тебя. Когда ты ушел…

— Не надо об этом, — попросил Кирилл. — Ни сейчас, ни после. Хорошо?

— Хорошо. Ни сейчас, ни после… Не надо… Знаешь, о тебе всюду говорят. И на шахте, и на комбинате. Если бы не ты, могло погибнуть много людей. Они услышали, как ты кричал, предупреждая об опасности… Ты сам-то все помнишь?

— Да. Я все помню. Кажется, я не собирался остаться живым. Повезло. Крупно повезло.

Когда тебя привезли в больницу, сюда приехал Грибов, начальник комбината. Я слышала, как он говорил Кострову: «Человек, способный на такой шаг, — это человек!»

— А Костров?

— Костров? Костров ответил: «Я очень рад, что Каши-ров так себя проявил…»

Кирилл закрыл глаза и долго лежал, думая о чем-то своем, а Ива, глядя в его бледное, заметно постаревшее лицо, испытывала такое ощущение, словно это не он, а она сама вернулась к жизни, и жизнь теперь стала для нее во сто крат дороже, чем была прежде. «Я сделаю все, — думала Ива, — чтобы ему было со мной хорошо. Разве он этого не заслуживает?»

* * *

Странное чувство испытывал Кирилл в тот день, когда впервые после происшествия спустился в шахту. Все здесь было таким же, как и два месяца назад, все было привычным и знакомым, но в то же время Кириллу казалось, будто шахта встречает его совсем по-другому: что-то заставляет по-необычному волноваться, что-то стало душевнее, ближе, какие-то нити, связывающие его со всем окружающим, сделались прочнее.

А ведь если признаться, Кирилл, еще находясь в больнице, часто думал о той минуте, когда ему придется выйти из клети и один на один остаться со своими мыслями и чувствами. Не испытает ли он гнетущего страха, не вошел ли этот страх в его кровь и не поселился ли в нем навечно, как непрошеный постоялец?

Он гнал от себя эти мысли, но стоило ему вспомнить мчавшуюся по темному уклону вагонетку, как они снова и снова к нему возвращались. Они пугали его даже тем, что сами по себе возникали, и он не мог избавиться от них, хотя и старался это сделать. «Как же я буду жить, — думал Кирилл, — как буду работать, если во мне останется эта слабость?.. И сумею ли я раздавить ее в себе?»

В нарядной его встретили не так, как встречали обычно. Правда, никто как будто и не вспомнил о том, что начальник участка совсем недавно подвергал свою жизнь опасности, что он только волею случая остался жив. Но хорошо зная шахтеров, зная их внутреннюю сдержанность, Кирилл сразу же увидел, что ни один из них, конечно, ничего не забыл, а не говорят об этом по самой простой причине: чего, дескать, говорить, если и так все ясно! Человек, сделавший то, что сделал начальник участка, — это человек, и с ним одно удовольствие побеседовать по душам.

— А мы тут без вас маленько поскучали, Кирилл Александрович, — сказал кто-то из проходчиков. — Все спрашивали у бригадира, когда ж придет наш начальник участка… Вот и пришли вы, теперь дело веселей пойдет…

Проходчик, наверное, не хотел специально нажимать на слова «наш начальник», это получилось у него не преднамеренно, тем не менее Кирилл не мог не почувствовать, что сказаны эти слова были с той душевной теплотой, которую искусственно создать нельзя. И не только с теплотой, но и с гордостью — плохо скрываемой.

Каширов улыбнулся:

— Я и сам без вас изрядно закис. Пролежал бы еще месяц-полтора и, пожалуй, богу душу отдал бы…

— Оно так, — сказал пожилой шахтер Семен Викулов. — Оно так, Кирилл Александрович. К своей семье когда привыкнешь — без нее хана. Особенно если та семья из дружных…

И опять Каширов в словах шахтера уловил необычную мягкость и почувствовал, что сказаны они были со всей искренностью и уважением. Это растрогало его, и он, подойдя к Викулову, сказал:

— Спасибо тебе, Семен Петрович. Спасибо.

Он поискал глазами Павла Селянина, но того почему-то не оказалось. А ему очень хотелось увидеть его именно сейчас, вот в эту минуту. В тот день, когда Селянин впервые пришел к нему в больницу, Кирилл чувствовал себя особенно плохо. Голова раскалывалась от нестерпимой боли, в глазах становилось совсем темно, и Кириллу казалось, будто он слышит, как в голове лопаются, взрываются какие-то сосуды — один за другим, один за другим. Он часто, хотя и не надолго, терял сознание, потом снова приходил в себя и мутными глазами глядел вокруг, с трудом понимая, где он и что с ним происходит.

Вот в одну из таких минут он и увидел Павла Селянина. Тот сидел на табуретке у его койки в белом халате, и Кирилл вначале подумал, что это врач. А когда узнал Павла, улыбнулся, стараясь скрыть от него свои страдания. Однако улыбка его была настолько вымученной, настолько неестественной, что Павел сразу все понял.

— Тебе очень плохо, Кирилл? — Спросил он, наклоняясь ближе к его лицу. — Ты очень страдаешь?

И Кирилл признался:

— Очень. Не выживу, кажется…

Он увидел в глазах Павла неподдельное сочувствие. Неподдельное, он не мог ошибиться. Потом Павел наклонился еще ниже и, взяв его руку в свою, осторожно, но крепко ее сжал:

— Ты это брось, тореадор! Брось, слышишь! Мы с тобой не из тех, что сразу сдаются. Мы с тобой еще поработаем.

…Он спросил:

— А где же Селянин? Руденко сказал:

— У него экзамены. Сидит, говорят, день и ночь за столом. Последний ведь год в институте. Через минуту — инженер…

— Да, через минуту, — Кирилл улыбнулся и повторил: — Через минуту — инженер…

Потом он спустился в шахту. Бригадир хотел идти вместе с ним, но Кирилл попросил:

— Ты иди с бригадой, а я один. Посмотрю, как и что…

Он и сам удивлялся, откуда у него эта потребность: остаться с шахтой наедине. Он даже улыбнулся своим мыслям: «Будто свидание с женщиной. Интимное и волнующее».

Нет, никакого страха Кирилл не испытывал. Пройдя минут десять по коренному штреку, он свернул к тому самому уклону, где все тогда произошло. Только на мгновение задумавшись, пошел вниз. Вот здесь он в тот день услышал грохот грузовых вагонеток… Ему и сейчас показалось, будто он слышит то же самое: колеса стучат на стыках рельсов, где-то далеко отсюда громыхнул взрыв, где-то осела кровля. «Шахта живет, — подумал Кирилл. — Всегда».

Он спустился еще ниже и нашел то самое место, где в тот день произошло несчастье. Кирилл его хорошо запомнил. В то короткое мгновение, когда он собрался прыгать из вагонетки, в глаза ему бросилась одна деталь, которую в другое время можно было и не заметить: по ту и другую сторону на всем протяжении уклона нижние части стены были укреплены проволочной сеткой, а здесь их укрепили бетонными плитами. Всего несколько метров. И сразу же за бетонными плитами Кирилл увидел тогда нишу, в которой блестела вода. Вот эта самая ниша… Правда, воды теперь здесь не было, и Кирилл, войдя в нишу, опустился на какой-то ящик из-под инструментов.

Сейчас его окружала тишина. Нигде ни одного звука, словно на какое-то время жизнь шахты застыла. Может быть, застыла для того, чтобы дать Кириллу услышать, как такая же тишина входит в его сознание. Это была особенная тишина, она обволакивала и мысли, и чувства Кирилла, обычно пребывающие в смятении. Ему казалось, будто сейчас в нем происходит какой-то процесс обновления: он будто ощущает, как в нем крепнет уверенность в своих силах, которые он в последнее время заметно подрастерял. А терять-то их было нельзя, они очень Кириллу нужны. Теперь вот сама судьба вовремя подставила ему плечо, чтобы он мог на него опереться. Крепкое плечо, черт подери, с таким спутником, как добрая своя судьба, не пропадешь! И шагать-то с таким спутником куда легче!

Внизу, очень, видимо, далеко от Кирилла, негромко громыхнул взрыв. Потом еще один, еще и еще. Если бы не слабое, едва заметное колебание воздуха, которое Кирилл через несколько мгновений ощутил, можно было бы подумать, что это над толщей земли погромыхивает гроза. Но он, конечно, понимал, откуда доносятся эти взрывы: в шахте нарезаются новые лавы, и сейчас проходчики бригады Опалина прокладывают дополнительные штреки. Кирилл даже представил себе такую картину: уже готовы шпуры, в них уже заложен аммонит и все, кто находится вблизи, устремляются в укрытия. А потом раздаются взрывы. И еще не осела пыль, в воздухе еще плавают газы, а проходчики уже спешат к породопогрузочной машине. Опалин кричит: «Куда? Назад!..»

Опалина Кирилл про себя называл стратегом. Это он, Опалин, пытался как-то «просветить» Кирилла:

— Технический прогресс — это, Кирилл Александрович, штука весьма и весьма сложная. Это, простите, Кирилл Александрович, за высокие слова, как битва. Но не такая битва, когда все решается в одном, хотя и тяжелом, но коротком бою. Тут дело другое: драться надо долго, каждый день, за каждую, даже маленькую высотку. Взяли ее — пошли дальше, к другой, взяли другую — пошли к третьей. Я понятно говорю, Кирилл Александрович?

— Доходит, — усмехнулся Кирилл.

— Это хорошо, что доходит. Вот у вас чего-то не хватило, чтобы довести до конца работу с батеевской установкой, значит, вы не взяли одну из высоток. Почему? Струсили? А как же вы пойдете дальше? И как поведете за собой свое войско? И куда поведете? Впереди ведь еще много высоток, ой как много, а кто может сказать, что вы опять не струсите? Выходит, Кирилл Александрович, это не частный случай…

— А что же это, по-твоему, стратегия?

— Точно! Точно, Кирилл Александрович, стратегия. Большая стратегия! На войне оно как бывало? Даже самое большое наступление часто начиналось с захвата маленького плацдарма. Взяли его, закрепились, подтянули силы — и рванули дальше.

— Ты что ж, на войне фронтом командовал? — спросил Кирилл. — Откуда у тебя такие обширные познания?

— Рядовым я на войне был, — спокойно ответил Опалин. — Так ведь в таком деле и рядовые разбирались. Элементарно…

Конечно, если как следует поразмыслить, Опалин прав. Драться надо долго, каждый день, за каждую, даже самую маленькую высотку. Иначе ничего не выйдет. И ему, инженеру Каширову, в стороне от этой драки быть нельзя. В противном случае он вообще может оказаться в стороне от жизни…

Где-то далеко громыхнул взрыв, потом еще и еще. Будто эхо утихающей грозы, будто ее отзвуки, проникшие через толщу живой земли. Кирилл поднялся, выбрался из ниши и легко, словно оставил здесь ненужный груз, пошел к бригаде в лаву.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая

1

Тучи шли эшелонами.

Вырываясь из-за поймы Задонья изломанным пеленгом, они густыми трассами ледяной крупы косили иззябшую степь и, разбитые ураганным ветром, уходили за холмы правобережья.

А по Дону исступленно металась по-сибирски злая поземка. Швыряла к небу туго закрученные сизые вихри, гнала к крутоярью грязные струи перемешанного с землей снега (от самых Черных земель несло сюда потоки пыли и крупинок иссушенной морозами и ветрами почвы), больно хлестала по ветвям заиндевевших верб и плакучих ив.

Всполошенно орали грачи. Буря застала их врасплох, разметала зимние гнездовья — ни укрыться теперь негде, ни переждать непогоду. Снежная коловерть бросала их от берега к берегу, поднимала под тучи, и оттуда, падая на крыло, они устремлялись вниз. Лишь каким-то чудом избегая удара о мерзлую твердь, птицы цеплялись за кусты прошлогоднего бурьяна и в смертельном страхе ожидали нового порыва ветра.

День и ночь и еще день и ночь бесновалась непогода, а потом вдруг сразу все затихло, все присмирело — видно, истомилась буря, измаялась, вот и угомонилась.

С моря потянуло легкой, влажной и теплой низовкой. Лед, во многих местах прохудившийся от частых зимних оттепелей, совсем пожелтел, набух, а вскоре и полыньи зачернели, и парок над ними заклубился. Жидким туманцем поплыл над Доном. Будто дымок от костра.

В лиманах к вечеру собирались дикие утки. Летели, видно, издалека, падали на воду тяжело, грузно, не в силах в последний раз взмахнуть ослабевшими крыльями. И сразу спешили в заросли прошлогоднего камыша и чакана — укрыться от вражьих глаз лисиц и луней. А на рассвете, чуть заголубеет придонская нежная зорька, птицы, отдохнув, с криком поднимались и летели дальше: в разливы веселовского половодья, к Цимлянскому морю в кучугуры — там остались старые гнезда, где они родились и выросли.

И только одна утка-шилохвостка вот уже третий день оставалась в небольшом заливчике рядом с широким плёсом. Каждый раз, когда косяки, сделав над Доном прощальный круг, скрывались за горизонтом, затянутым туманом, она, пытаясь взлететь, долго била крыльями о воду и, обессилев, снова возвращалась в камыши. Укрывшись в зарослях, тоскливо и отрешенно вглядывалась в небо — вдруг снова появятся сородичи, она подаст призывный клич, и на какое-то время разомкнется страшный круг ее одиночества…

— Небось, прошлогодний подранок, — высказывал предположение проходчик Климов. — Перезимовать, бедолага, перезимовала, а что с ней дальше будет — одному богу известно.

Климову возражали:

— Будь она прошлогодним подранком — давно погибла бы. Зима хоть и мягкая была, а временами мороз все начисто сковывал — где ей харчиться было? Скорей всего лунь на ночном отдыхе в крыло долбанул…

— Или простудилась в полете. Ей бы сто граммов с красным перцем или коньяку рюмку — враз поздоровела бы…

— А ты пригласи ее на ужин да угости. В тумбочке припасец найдется.

Алексей Данилович Тарасов прислушивался к разговорам горняков, смотрел на них и по-доброму улыбался: балагурить-то они балагурят, посмеиваться-то посмеиваются, а за всем этим наверняка глубоко скрываются какие-то чувства, в которых не так уж просто и разобраться. Кто знает, может, кое-кто из них, глядя на эту обреченную птицу, с тоской думает: «Вот так и я теперь буду маяться, как тот подранок. Спускаться под землю — заказано, а без этого — какая жизнь? Шахтеру без шахты — точно птице без неба…»

На заре в палатах санатория начиналась приглушенная возня. Поднимались с коек так, чтобы не скрипнула ни одна пружина, торопливо натягивали пижамы, на цыпочках, затаив дыхание, выходили на балконы: не дай бог увидит главный или дежурный врач — быть тогда большой грозе.

Первое, о чем шепотком спрашивали друг у друга, было одно и то же:

— Ну, как она?

— Чего-то не видно. Пожалуй, улетела.

До боли в глазах всматривались в камыши еще не совсем проснувшегося заливчика, ждали, когда появится Шикулин, обладатель единственного бинокля — старого ободранного «Цейса».

Шикулин выходил на балкон, как капитан выходит на мостик: не торопясь, полный собственного достоинства, важный и с виду недоступный. Вначале оглядывал небо, горизонт, все Задонье и лишь потом обращал внимание на людей. Одной рукой он поддерживал сползающие с тощего живота пижамные штаны, другая покоилась на перекинутом через плечо «Цейсе».

— Собрались уже? — спрашивал он у толпившихся на балкончиках горняков. — И чего людям не спится, ума не приложу. Опять, небось, о паршивой утке разговоры ведете? Было б у меня тут ружьишко, ахнул бы раз и — на кухню. Поджарьте, пожалста, знатному охотнику Александру Шикулину вот эту птичку…

— Не ломайся, Пшик! — говорили Шикулину. — Или сам гляди, или давай сюда подзорную трубу.

А Шикулину и самому не терпелось скорее узнать, что там такое с шилохвосткой. И странное сейчас чувство испытывал чем-то похожий на мальчишку человек. Подносит он к глазам свой «Цейс», медленно, очень медленно настраивает окуляры, ловит какой-то дальний лиманчик, внимательно разглядывает круглое озерцо и на нем белую цаплю, стоящую на одной ноге, всматривается в табунок коней, случайно попавший в поле его зрения, а вот сразу взглянуть на тот заливчик, где мается утка, боится. А вдруг она еще там! Вдруг опять он увидит безнадежную ее борьбу с судьбой, и у него снова, как вчера и позавчера, больно защемит сердце, будто это вовсе и не птица-подранок мечется в безысходной тоске, а он сам, знатный комбайнер шахты «Веснянка» Александр Шикулин, ищет выхода из того угла, в который загнала его собственная судьба? Улетела бы шилохвостка к своему старому гнездовью — и легче стало бы на душе у Шикулина от сознания, что любой круг всегда все-таки можно разомкнуть, лишь бы воля была на то да еще немножко счастья…

В то же время боится Шикулин и другого: вдруг заливчик окажется совсем пустынным и ничего он там не увидит! Поверит ли тогда, что птица улетела, а не забилась в камыши и старый чакан, чтобы встретить свою смерть в одиночестве? Ведь и в этом случае легче на душе у Шикулина не станет, и хотя он и виду не подаст, будто о чем-то переживает, а все же тоску свою быстро прогнать не сумеет.

— Куда ты трубу-то направил? — недовольно ворчит Климов. — Заливчик тот разве там? Правее давай, балда, простого дела сделать не можешь.

Климова поддерживают:

— Тише, господа шахтеры, Пшик весь земной шарик оглядывает, не мешайте.

— Он свой терриконик ищет, жинка его синим платочком оттуда должна помахать…

Шикулин, сдерживаясь, замечает:

— А кому не терпится, тот, между прочим, вполне может такую же трубу за наличный расчет в комиссионном приобрести. И гляди тогда поглядывай хоть с утра до вечера, если другого занятия не найдется.

Он наконец навел свой «Цейс» на заливчик и, не удержавшись, крикнул:

— Вон она, наша! Штук их там двенадцать, и наша тоже… Да не толкайте под руку, дайте разглядеть как следует! Плывет вон рядом с селезнем, пристроилась к нему, будто милая невестушка. И крылышками помахивает, от радости видно…

К «Цейсу» Шикулина протянулось сразу несколько рук:

— Дай взглянуть, Пшик. Слышишь? Ну дай, тебе говорят!

Шикулин презрительно бросил:

— Никаких Пшиков не знаю, кто они такие, Пшики, тоже не ведаю. Ясно?

Кто-то сильными руками обхватил шею Шикулина сзади, сдавил его плечи, будто зажал в тиски. И пробасил над ухом:

— Отдай трубу, Пшик, иначе дух из тебя вон. Ну!

И вдруг Шикулин прерывающимся шепотом проговорил:

— Поднимается, братцы! Взлетает! Пошла, пошла-а, голубушка, третьей взлетела, вслед за селезнем.

Тиски разжались, но теперь Шикулин и сам уже сорвал свой бинокль с шеи, протянул Климову:

— На, гляди! Да скорее, скроется же…

А утки, сбившись в нестройный пеленг, уже делали полукруг над Доном и всё ближе подходили к горняцкому санаторию, точно решив попрощаться с людьми, провожающими их в дальний путь. Шилохвостка летела третьей, чуть припадая на одно крыло, и казалось, будто она прихрамывает: то немного отстанет от селезня, то рванется вперед и почти вплотную к нему приблизится, словно боясь расстаться с ним хоть на минуту. Легкий, едва слышимый свист крыльев пронесся над головами притихших людей, и потом надолго повисла тишина — теперь уже не тревожная, а какая-то торжествующая, точно вселяющая в души этих людей тайные, одним им ведомые радости и надежды.

— Полете-ели! — не то сказал, не то облегченно вздохнул Шикулин. И повторил: — Полете-ели! Ни пуха им, как говорится, ни пера. — Еще раз вздохнул и по-детски чисто, просветленно улыбнулся.

— А говорил — ружьишко! — с такой же просветленной улыбкой заметил Климов. — Любишь ты, Саня, туману напускать. Да возьми ты в ту минуту ружьишко, я б тебе сам башку открутил. Или не понимаешь, об чем речь?

— А что? — спросил Шикулин. — Утка на то и есть утка, чтоб ее прихлопнуть, когда надо.

— То-то и оно — когда надо! А когда не надо?

2

Шикулин верил в судьбу. Что б там ни говорили о такой штуке, как судьба, разные философы, а она, думал Александр Семенович, появляется на свет вместе с человеком и идет за ним по пятам всю жизнь. Да это еще ничего, если б только шла по пятам, она, видишь ли, и командует человеком: туда тебе — можно, туда — нельзя, сюда — ты пойдешь, а сюда — заказано…

Одного человека она на руках носит — не жизнь такому, а веселая прогулочка, у другого сама не шее сидит, гнет его, бедолагу, к земле, головы поднять не дает, зануда! Ну что ты будешь с ней делать, ежели невзлюбила она твою персону? Драться с ней? Так она ж тебя в бараний рог скрутит — и пикнуть не успеешь! В ножки ей кланяться? Любит, ой как любит судьба-судьбишка, чтоб в ножки ей кланялись. Только тут тоже ведь палка о двух концах: чем ниже кланяться будешь, тем скорее свой хребет поломаешь, тем скорее горбатым станешь. А горбатого, как говорят, лишь могила и исправит… Серединку, серединку надобно выбирать, думает Шикулин, тогда, как-никак, жить еще можно будет…

Раньше он и старался выбирать серединку — на судьбу свою особо не роптал, но и залезть ей себе на шею тоже не всегда давал. Взять, скажем, тот случай, когда вывалился на него в забое «сундук» и пришлось ему долгое время пребывать на больничной койке. Вон ведь как метался тогда Александр Семенович от дикой боли, а кто хотя бы раз услыхал от него жалобу на свою судьбу? Давний его приятель плотник Сидорцев, придя как-то проведать, сказал:

— Ну и не везет же тебе, Саня, хоть стой, хоть падай. Сколько человек тогда в лаве было, а «сундук» — на тебя! Не везет, как сему сем — сорок девять… Под звездой ты несчастливой родился, что ли? Есть такая звезда на небе, рак и козий рог называется, так кто под ней родился — хана! Про науку жироскопию, небось, слыхал?

Шикулин с нескрываемым презрением ответил:

— Темень! Во-первых, не жироскопия, а хиромантия, а во-вторых, есть Козерог, а не козий рог, ясно? А в-третьих, ежели ты хочешь знать, под «сундук» я сам себя подставил. Вместо Пашки Селянина.

— Сам? — усомнился Сидорцев. — По доброте? Или орденок надеялся отхватить?

— А ты про такую штуку, как благородство рабочего человека, слыхал что-нибудь? — в свою очередь спросил Шикулин.

— Туману напускаешь, Саня, — сказал Сидорцев. — Вот дадут тебе инвалидность, в шахту — ни ногой, взвоешь ты тогда по-волчьи, на этом твое рабочее благородство и закончится. А? Судьба твоя на данном этапе ножку тебе подставила, и никуда ты теперь от этого не уйдешь. Как сему сем — сорок девять…

— Может, и подставила, — неожиданно согласился Шикулин. — Только насчет инвалидности ничего не получится. Судьба судьбой, а мы тоже зубы имеем. Понял, «жироскопия»?

Его и вправду в шахту не пускали очень долго, предлагали много хороших должностей на поверхности, но он стоял на своем — только под землю.

— Нету мне жизни без шахты, — говорил он то просяще, пуская слезу, то требовательно. — Нету и не будет! Или в расход меня захотели?..

Тот же самый Сидорцев, узнав про мытарства своего приятеля, напомнил ему:

— Говорил тебе — судьба ножку подставила. Давай, Саня, покорись, для тебя ж и лучше будет.

Шикулин не покорился. Когда все его попытки переубедить местное начальство и местную медицину окончились неудачей, он сел на свой мотоцикл и помчался в областной центр. Как домой, пришел в обком партии и заявил дежурному бюро пропусков:

— Лично к секретарю обкома товарищу Исаенко. Срочно…

Дежурный усмехнулся:

— Он вас ожидает?

— Скажи, что приехал Шикулин, — твердо заявил Александр Семенович. — А кто такой Шикулин — он должен знать. А в случае не знает, так скажи: рабочий очистного забоя шахты «Веснянка». Да не просто рабочий, а известный комбайнер. Все ясно?

Дежурный все записал и, прежде чем захлопнуть окошечко, сказал:

— Ждите, товарищ известный комбайнер Шикулин.

Посидев не больше десяти минут, Александр Семенович постучал в окошечко, спросил:

— Что там слышно о моей персоне?

— Ведутся переговоры, — ответили ему. — На высшем уровне.

Не уловив в словах дежурного иронии, Шикулин вышел на улицу, поглядеть за мотоциклом. Но с полдороги вернулся: а вдруг товарищ Исаенко его уже вызвал? Вдруг его уже кинулись?

Он снова постучал:

— Это опять я, Шикулин. Как там насчет меня обстоят дела?

— Пока в той же стадии. — Младший лейтенант теперь уже с любопытством посмотрел на Шикулина и повторил: — Пока в той же стадии. И советую вам набраться терпения, товарищ шахтер. Вы отдаете себе отчет, где находитесь?

— Отдаю, — ответил Шикулин. — А ты, парень, звякни еще раз и скажи: товарищ Шикулин, мол, резервным временем не располагает, он, мол, не прохлаждаться сюда приехал, а решать наиважнейшие вопросы. Ты все понял, младший лейтенант?

Дежурный с укоризной покачал головой, но все же еще раз позвонил в отдел угольной промышленности. Что-то там ему сказали, он выписал пропуск и предупредил:

— Вначале загляните в свой отдел, товарищ Шикулин. А там вам скажут, примет ли вас секретарь обкома или нет…

— Загляну, — ответил Шикулин.

А сам подумал: «Шутники, эти младшие лейтенанты… «Примет вас секретарь обкома или нет…» Как же он может меня не принять, если я приехал лично к нему?»

В приемной сидели четверо. Солидные, по всему видать — деловые люди, начальники. Сидели молча, украдкой поглядывая на дверь секретаря обкома. Ждали приглашения. На Шикулина, когда он вошел, никто не обратил внимания. А Александр Семенович громко сказал:

— Здравствуйте. Вы тоже к товарищу Исаенко?

Молодая женщина в очках, сидевшая за столом, заваленным разными бумагами, заметила:

— Немножко потише можно?

— Можно, — согласился Шикулин. И, поняв, что эта женщина — технический секретарь, направился к ней, — Я на беседу к товарищу Исаенко, Александр Семенович Шикулин. Горняк. Доложи, пожалуйста, чин по чину. Добро?

Женщина, почему-то слегка поморщившись, спросила:

— Вас товарищ Исаенко приглашал?

— Куда? — Шикулин посмотрел на нее с явным недоумением. — Куда приглашал?

— Сюда. Для беседы.

— Никто меня сюда не приглашал, — сказал Шикулин. — Я по своему собственному усмотрению.

Кто-то из четверых, ожидавших приема, хмыкнул. Хмыкнул нарочито громко, чтобы Шикулин слышал. Александр Семенович быстро оглянулся, и тот, кто хмыкнул, — круглолицый человек с отвислыми щеками — не успел погасить насмешливой улыбки. Шикулин, больно задетый, в упор посмотрел на толстяка, спросил:

— Чего хмыкать-то? Со скуки, что ли?

Толстяк переглянулся с рядом сидящими товарищами и, не найдя у них поддержки, ничего не ответил. Уткнулся в газету и молчал, будто ничего не произошло. А в это время в приемную из кабинета вышел Исаенко. Что это именно сам секретарь обкома, Александр Семенович понял сразу: при его появлении все встали и посмотрели на него выжидающе. Шикулин тоже посмотрел на Исаенко и в первое мгновение остался недоволен тем впечатлением, какое произвел на него секретарь обкома. Слишком интеллигентный вид, слишком проницательные и, кажется, настороженные глаза. Такой, по мнению Шикулина, с рабочим человеком за ручку не поздоровается, такой по душам не побеседует. Наверняка скажет: «Идите, товарищ, в свой отдел и там решайте вопросы».

«Это не то, что первый, — подумал Шикулин. — О первом говорят: наш человек… Хотя и не из рабочих, а из крестьян, рабочего человека крепко уважает…» И еще Шикулин подумал: «Черт меня сюда приволок! Отрежет мне сейчас товарищ Исаенко — будь здоров. И топай тогда, Саня, обратно, и слушай, как еще раз хмыкнет этот мешок с жиром…»

Он даже слегка растерялся, когда секретарь обкома подошел к нему совсем близко и так это просто, будто был с Шикулиным давным-давно знаком, спросил:

— Вы тоже ко мне, товарищ?

— К вам. — Шикулин как-то невольно, почти бессознательно вытянулся и по-солдатски прижал руки к бедрам. — К вам я, товарищ Исаенко. Шикулин моя фамилия. Александр Семенович Шикулин, комбайнер с шахты «Веснянка». По очень личному и трогательному вопросу…

— Трогательному?

Исаенко улыбнулся, но ничего ни насмешливого, ни язвительного в его улыбке Шикулин не заметил. И никакой настороженности в глазах секретаря обкома тоже не было — смотрел Исаенко на Шикулина совсем доброжелательно и, как подумал Александр Семенович, с большой заботливостью.

Снова по-доброму улыбнувшись, Исаенко сказал:

— Коль по трогательному, придется принять вас вне очереди. Прошу.

Он уже шагнул было к двери своего кабинета, когда толстяк, вытирая платком потный лоб и отвислые щеки, осмелился преградить ему дорогу.

Слегка заикаясь от волнения, он спросил:

— Мне следует обождать, Анатолий Алексеевич? Вчера я не смог к вам прийти, так как…

— Нет, ждать вам не следует, — ответил Исаенко. Ответил, как показалось Шикулину, сурово, почти жестко. — Пройдите к заведующему промышленным отделом, он в курсе.

Уже закрывая за собой дверь, Шикулин оглянулся. Толстяк продолжал стоять все в той же позе с платком в пухлой руке. Шикулин усмехнулся и, не удержавшись, хмыкнул.

* * *

Как же мог не верить Шикулин в судьбу, если все складывалось так, будто каждый его шаг был кем-то заранее предначертан, кем-то заранее предопределен?! Сейчас он точно уже не мог вспомнить, кто его надоумил поехать в обком партии (кажется, Виктор Лесняк, хитровато подмигнув ему, сказал: «А ты что, не знаешь, что есть власти и повыше наших? Областной комитет КПСС, например… Или пороху не хватает туда обратиться?»). Ну, а если бы он туда не поехал? А если бы вместо Исаенко был секретарем другой человек, не такой душевный, не такой понятливый к нужде шахтера, как тот толстяк? Разве он стал бы тратить на Шикулина столько времени? Стал бы вызывать заведующего угольным отделом и наказывать ему: «Во всем тщательно разберитесь, лично сами все проверьте, и, если существует какая-то медицинская перестраховка, положение надо исправить…»

Вот это и есть судьба, думал Шикулин, встретить на своем пути именно такого человека, который тебе не хуже родного брата. А если это не судьба, так что же оно тогда такое есть?

После того как его снова допустили работать на комбайне (врачебная комиссия хотя и пошла с великим скрипом на уступки, но и перед Костровым и перед Тарасовым поставила условия: Шикулина в ближайшее время обязательно послать месяца на два в санаторий. Потому что налицо переутомление, да и недавние травмы дают себя знать. А после будем смотреть…), Шикулин долго чувствовал себя этаким героем, которому теперь все трын-трава и сам черт не брат. При каждом удобном случае он не упускал возможности козырнуть своими близким знакомством с самим товарищем Исаенко и тем приемом, какой ему был оказан.

Секретарь обкома партии действительно принял Александра Семеновича очень любезно, внимательно выслушал его, после чего тут же вызвал заведующего угольным отделом, приказав тщательно во всем разобраться и потом обо всем ему доложить. На этом, собственно, прием и окончился, но Шикулин не был бы Шикулиным, если бы свою встречу с Исаенко не обрисовал в таких красках, что, как говорил Лесняк, «теперь и Министру до Сани Пшика — как до неба».

В первый же день, придя в нарядную, Александр Семенович скромненько опустился на табуретку в полутемном углу и, положив на колени руки, углубился, казалось, в свои мысли. О том, что он снова будет работать в шахте, бригада уже знала, но о подробностях Шикулин пока еще никому не рассказывал. Виктор Лесняк спросил:

— Ну, давай, Саня, что и как… говорят, у самого секретаря обкома побывал? Врут, наверное, а?

Шикулин вроде бы как нехотя ответил:

— Может, и врут, а может, и правду говорят…

Хорошо зная характер Шикулина и ни капли не сомневаясь, что он сейчас даже подрагивает от внутреннего желания и нетерпения обо всем поскорее рассказать, Лесняк с безразличным видом заметил:

— Наверное, врут. — И, отвернувшись от Шикулина, обратился к Павлу Селянину и Алеше Смуте: — Вчера мы со Степой Бахмутовым на литературном вечере были. Интересно. Степа даже умудрился одно стихотворение записать. Прочитай, Степа. Как это там: «Ты не знаешь, что такое старость. Это — свернутый навеки парус…»

— «Лодка, брошенная с дном пробитым, что стоит на берегу забытом, — с готовностью подхватил Бахмутов. — Старость — это все, что пеплом стало, гильза, что когда-то отстреляла…»

Он залез на табуретку, скрестил на груди руки и закрыл глаза. Вся его поза говорила о том, что сейчас он как бы проникся вдохновением поэта и теперь его долго не остановишь. Алеша Смута попросил:

— Продолжай, Степа.

И тогда Шикулин не выдержал.

— Тоже мне, чтецы-декламаторы! — крикнул он из своего угла. — Нашли время стишки читать. Других разговоров нету, что ли?

— А какие еще есть разговоры? — спросил Лесняк. — Может, у тебя что есть?

— Может, и есть, — оживился Шикулин. — Я вот когда был на приеме у товарища Исаенко, у нас с ним речь не о стишках шла. Потому что когда встречаются деловые люди, им не до стишков.

— Это уже разговор, — заметил Лесняк. — Давай, Саня, с подробностями, Интересно.

— А какие подробности? — Шикулин с деланным безразличием пожал плечами. — Подробности самые нормальные. Провел меня один высокоответственный товарищ в приемную Исаенко, вежливо спросил: «Минуту-другую подождать можете, Александр Семенович?» — «Только не больше, — отвечаю. — Времени у меня — в обрез».

Не успел он скрыться за дверями кабинета товарища Исаенко, как тут же выходит и говорит: «Просят вас, Александр Семенович. Давайте».

Ну, вхожу. Кабинет — в три раза больше нашей нарядной. Стол — круглый. Чтоб, значит, каждый сидящий за этим столом считал себя главным, а не второстепенным индивидуумом…

Ответственный товарищ, который провожатым у меня был, тоже собирается приземлиться, а ему говорят: «Извините, я с Александром Семеновичем хочу поговорить наедине. И распорядитесь, пожалуйста, по поводу…» Тот, конечное дело, в момент сообразил, что есть такое «по поводу». Ответственный прием известного комбайнера — никуда от этого не денешься. Враз на круглый стол скатерть, две рюмки, пузатенький графинчик…

— А закусь? — спросил Лесняк.

— Насчет закуси туго. Апельсины, шоколад, десяток маслин. На ответственных приемах ничего другого не положено… Товарищ Исаенко сам налил по полной, спрашивает: «Вздрогнем, Александр Семенович? Я, честно вам признаюсь, к шахтерам слабость питаю. Крепкий народ, антрацит. А о вас, Александр Семенович, наслышан давно, давно лично хотел познакомиться, да всё недосуг. Как у вас, всё в порядке? Никто вас ни в чем не притесняет?»

Тут я и пустил слезу. Как, говорю, не притесняют, когда вот-вот в расход пустят, то есть на-гора́ спишут! Придираются по всем статьям: и худой Шикулин, как дохлая селедка, и кости у него слабые, и травмы он получал, и пятое, и десятое. Видали, говорю, товарищ Исаенко, худой для них Шикулин! Будто шахтер должен, как свинья, жиром заплыть, чтоб и кости у него не прощупывались… Есть, спрашиваю, такой кодекс, чтоб известность шахтеров по весу жировых молекул-атомов определять? Может, по весу добытого ими угля известность определяться должна?

«Успокойтесь, Александр Семенович, — говорит товарищ Исаенко. — Со всем этим неправедным делом мы разберемся. Каширов там у вас начальником участка? Не поддержал вас? Вызову, говорит, соответствующий втык сделаю. Медицина внушение получит обязательно. Вы удовлетворены, Александр Семенович?» — «Удовлетворен», — отвечаю. И собираюсь уходить — не положено, думаю, у такого человека время дорогое отнимать.

Куда там! Только поднялся из-за круглого стола — товарищ Исаенко мрачнее тучи стал. Огорчение, вижу, полное и самоискреннее.

«За что же, — спрашивает, — вы меня обидеть хотите, Александр Семенович? Я к вам с открытой душой, а вы и посидеть пару лишних часов со мной не желаете?..»

Остался я, конечное дело. И просидели мы с ним в приятельской беседе до самого вечера. На прощанье он сказал с полным авторитетом: «Я, Александр Семенович, проникся к вам глубоким уважением, а потому и поддержка с моей стороны будет на всю катушку. Так и заявите всем, кто там насчет жировых молекул-атомов притеснять вас пожелает. Все вам понятно?»

— На прощанье еще по одной вздрогнули? — спросил Лесняк.

И то ли в голосе его почувствовал Шикулин недоверие к своему рассказу, то ли в глазах прочитал что-то похожее на усмешку — так или иначе он тут же взорвался и сказал:

— Тебе, балабон, лишь бы вздрогнуть надурничку! Больше тебе, небось, и мечтать не о чем. А я…

Федор Исаевич Руденко примирительно заметил:

— Не заводи человека, Лесняк. Ну, может, Александр Семенович чего маленько и прибавил, так в сути-то все правильно? Сам Алексей Данилович Тарасов говорил: был Шикулин у товарища Исаенко.

— А чего я прибавил? — не сдавался Шикулин. — Зачем мне прибавлять?

* * *

Время шло, Александр Семенович нормально работал, и если в чем-то он и изменился, так только в одном: больше у него стало в себе уверенности, еще бо́льшим он проникся к себе уважением. Правда, Лесняк иногда беззлобно замечал:

— Нахальнее ты стал, Пшик. Как чего — так и начинаешь: «Вот поеду к товарищу Исаенко…» А мы тут покумекали и решили: не написать ли нам товарищу Исаенко письмецо с таким запросом — не врет ли Александр Семенович Шикулин насчет того, что при встрече вы с ним за круглым столом сидели и по маленькой вздрагивали? Если не врет, то спасибо вам от имени всей бригады за теплое отношение к шахтерскому сословию, только вот учтите, пожалуйста, по поводу закуси. Обижается, мол, Саня Пшик, так как маслины и шоколад — это не то, что требуется…

— Дура! — кричал Шикулин. — Я вам обо всем под строгим секретом рассказал, интимно то есть, а ты… Балабон несчастный!

И вот однажды, когда Шикулин после смены уже собирался домой, его неожиданно позвали к секретарю парткома. Тарасов в кабинете был один и, усадив Александра Семеновича рядом с собой на диване, сразу спросил:

— Ну, как здоровье, Александр Семенович? Все хорошо?

Шикулин сразу насторожился. Опять о здоровье? Других вопросов секретарь парткома найти не может?

— Здоровье — будьте здоровы, Алексей Данилович, — скаламбурил он и засмеялся, довольный собственным остроумием. Однако настороженность его не покинула. Искоса взглянув на Тарасова, он добавил: — Здоровье лучше, чем у испанских быков.

— Почему — испанских? — поинтересовался Алексей Данилович.

— А потому, что они с торерами драться каждый день обязаны, и ежели чуть больной — аминь. Враз его дротиком насквозь.

Тарасов улыбнулся:

— Это правильно. Испанским быкам здоровье нужно. А вы, Александр Семенович, в отпуск собираетесь? Тут вот путевка в санаторий есть, хотим вам ее предложить. В наш санаторий, на Дону, знаете?

— Силикозный? — всполошился Шикулин. — Чего я там не видал?

— А там не только силикозники, — сказал Тарасов. — Там много и здоровых людей: отдыхают, сил набираются… Разве плохо и вам отдохнуть да сил поднабраться?

«Мягко стелешь, товарищ Тарасов! — подумал Шикулин. — Отдохнуть да сил поднабраться… А на уме, небось, одно: в расход Шикулина, на-гора́ его! Не мытьем, так катаньем…» Вслух он сказал:

— Я когда с товарищем Исаенко беседовал, он, между прочим, выдвинул такую рекомендацию, что все доктора до единого есть перестраховщики и главная их забота — это замутить воду в чистой воде. И еще товарищ Исаенко мне сказал так: «Вы, Александр Семенович, — человек самостоятельный и самостоятельно должны принимать важные решения относительно собственной своей персоны». То есть, как я понимаю, безо всяких подсказок и внешнего вмешательства со стороны.

Тарасов минуту помолчал, потом как бы вскользь заметил:

— Я недавно встречался с товарищем Исаенко. Он мне рассказывал о вашем визите…

Шикулин заметно смутился — такого варианта он не предвидел. И тут, пожалуй, номер с круглым столом не пройдет. С «близким знакомством» и пузатеньким графинчиком — тоже. Надо поскромнее…

А Тарасов продолжал, и теперь Шикулин уловил в его голосе новые нотки — хотя и не совсем суровые, но довольно настойчивые и требовательные:

— Доктора, Александр Семенович, мутить воду в чистой воде не заинтересованы. Заинтересованы они в обратном — в том, чтобы мы с вами были здоровы и хорошо трудились. В этом уверен и товарищ Исаенко. Или нет?

Шикулин молчал. А что скажешь? Откуда Шикулину знать, в чем товарищ Исаенко уверен, а в чем не уверен. Тарасов не Лесняк, Тарасову туману не напустишь.

— Поеду! — вдруг с удивившей его самого решимостью сказал Шикулин. — Раз надо — значит, надо. Правильно я говорю, Алексей Данилович?

3

Но уже на третий день он на чем свет стоит клял и самого себя, и Тарасова. Себя — за слабоволие, за податливость, Тарасова — за все остальное.

— Упек он меня! — чуть ли не со слезами на глазах жаловался Шикулин Климову. — Упек, никуда я теперь не денусь. Встретился бы сейчас с ним, поговорил бы…

— Добра ж он тебе хотел, Саня, а не зла, — говорил Климов. — Чего ж ты так на человека? По-справедливому разобраться — кто ты ему? Сват, брат? А он видит — доходнёй ты стал настоящим, вот и пожалел.

— Пожалел волк кобылу, — ворчал Шикулин.

Посетовать, будто ему тут плохо, Шикулин при всем желании не мог. Чистые светлые палаты, хорошее питание, заботливый уход, развлечения — здесь все делалось для того, чтобы человек жил полной жизнью и ни в чем не был ущемлен, не чувствовал бы себя одиноким и оторванным от жизни. Притом много друзей, много знакомых, есть с кем и в шахматишки перекинуться, и «козла» забить, а то и просто о том о сем потолковать, что-то общее вспомнить. Живи, Шикулин, отдыхай, набирайся сил — они тебе пригодятся.

Пожалуй, Шикулин и смог бы заставить себя жить здесь в свое удовольствие и набираться сил, если бы вдруг не пришла в его голову мысль, от которой он уже не мог избавиться. Сопоставив все, что с ним произошло — и временное отстранение от работы в шахте, и вот такую настойчивость Тарасова, уговорившего его ехать в санаторий, — он решил: все темнят, все скрывают от него правду, а на самом деле у него — силикоз. Типичный силикоз, от которого если и не сразу отправишься на тот свет, то и на этом долго не протянешь…

Странное дело: не раз и не два Шикулин попадал в шахте в такие переплеты, что и не позавидуешь, не раз и не два добровольно шел на риск, который мог окончиться для него весьма печально, однако он никогда не испытывал такого панического страха перед возможной смертью или возможной инвалидностью, какой испытал в ту минуту, когда к нему пришла вот эта мысль. Страх был действительно панический, он преследовал Шикулина неотступно, и днем и ночью, заставлял его искать какой-то выход, изнуряя до такой степени, что у Александра Семеновича не оставалось сил даже для того, чтобы все спокойно взвесить и прийти к какому-то определенному выводу.

Однажды он решил поговорить с лечащим его врачом начистоту. Пришел к нему в кабинет, плотно закрыл дверь, сел напротив и прямо спросил:

— Значит, силикоз?

— У кого? — спросил врач удивленно.

— У меня, конечно, а не у испанского быка…

— Вы сами установили диагноз? — спокойно улыбнулся врач. — Или вас проконсультировал Сеня-нечёсаный?

Сеней-нечесаным называли в санатории придурковатого парня с копной вечно не причесанных волос, который сторожил лодки и катера. Наверное, врач хотел развеселить Шикулина, однако Александр Семенович на такую приманку не клюнул. Тем более, что ему показалось, будто врач не то испуганно, не то смущенно отвел глаза в сторону «Боится, — подумал Шикулин. — Знает кошка, чье мясо съела…» И он снова повторил свой вопрос:

— Силикоз, значит, спрашиваю? Чего темнить? Думаете, Шикулин ничего не понимает? Шикулина можно провести на мякине?

Врач долго и внимательно смотрел на шахтера и, кажется, что-то обдумывал. Потом встал, взял из шкафа историю болезни Александра Семеновича и, раскрыв папку, вслух, но как будто для самого себя начал читать. Прочитает что-то по-латыни, взглянет на Шикулина и объясняет:

— «Истощение организма на почве длительного переутомления». Понимаете? «Заметных признаков поражения легких нет». Понимаете? Подчеркиваю: признаков поражения легких нет! Вы удовлетворены?

Шикулин слушал с таким вниманием, словно ему читали приговор. Он очень хотел верить всему, о чем ему говорили; он, полураскрыв рот, ловил не только слова, но и интонацию голоса, и жесты, следил за каждым изменением лица врача, за его глазами и все время думал и думал: «Темнит. Там написано одно, а он говорит другое. У них такой тайный приказ: темнить! Чтоб больной не паниковал…»

Он вдруг спросил:

— А где снимок? Тот, что на рентгене?

— Вот, пожалуйста.

«Выпросить его? — подумал Шикулин. — А может, и тут липа. Долго ли подсунуть чужой снимок? Тут всё умеют… Специалисты…»

Он так и ушел в смятенных чувствах, не только ничему до конца не поверив, а еще больше растравив свое больное воображение. И жил теперь даже для самого себя непонятной жизнью, полной сомнений, отчаяния и иногда прорывающейся надежды. То вдруг замкнется, наглухо оградит себя от того мира, в котором, как ему казалось, никому нет дела до всего, что уже обречено, то внезапно вырвется из своей искусственно созданной скорлупы и с какой-то лихорадочностью начинает метаться в поисках ответа на не перестававший мучить его вопрос: что делать дальше?

С внимательностью, словно от этого зависела его собственная участь, он начал приглядываться к людям, о которых точно знал, что они больны силикозом. За одним столом с ним сидел бывший рабочий очистного забоя Петр Петрович Петренко. Маленький, такой же сухонький, как и Шикулин, с заметно болезненным лицом, но с живыми, почти по-мальчишечьи озорными глазами, этот человек в одно и то же время поражал Шикулина своей цепкой, непонятной Александру Семеновичу жизнедеятельностью и раздражал его не то наивностью, не то слишком уж упрощенным отношением к тому, что его ожидало.

Петру Петровичу было, наверное, около сорока, но, несмотря на болезненный вид, дать ему можно было не более тридцати, а то и меньше. Подвижный, непоседливый, вечно чем-то занятый, Петренко обладал редким даром общительности. Всех он в санатории знал, его тоже все знали, и где бы он ни появился, сразу вносил оживление и ту струю свежести, какой иногда здесь не хватало.

Как-то сидя в одиночестве в огромном, залитом светом холле, Шикулин неожиданно услышал:

— Привет, браток! Чего сидишь один да думку гадаешь? Скучновато?

Шикулин, не горя в эту минуту особым желанием вступать с кем бы то ни было в разговоры, промолчал и даже заметно поморщился. Топай, мол, дорогой товарищ, дальше, я и без тебя обойдусь. Но Петренко топать дальше и не подумал. Опустившись рядом с Шикулиным на маленькую скамеечку, он сказал:

— Гляжу я на тебя, Александр Семенович, и удивляюсь: живешь ты так, будто уже с жизнью прощаешься. Надоело тебе, что ли, на белый свет смотреть? Ну скажи, чего ты такой сумной всегда?

— Тебе оно надо? — недовольно спросил Шикулин. — Своих забот не хватает?

— Своих-то хватает, да чужие вроде тоже, как мои… Ты силикозник?

Вопрос этот показался Александру Семеновичу очень уж прямым. Может быть, потому, что здесь не принято было вообще говорить об этой болезни. Метнув на Петренко недоброжелательный взгляд, Шикулин бросил:

— А ты?

— Я? — Петренко искренне удивился. — Разве ты не слышал? Я тут, так сказать, самый что ни на есть заслуженный силикозник. Шестой год приезжаю подлечиваться, доктора меня знают, как облупленного, я у них вроде экспоната. Снимки моих легких практикантам показывают: глядите, дескать, с какими паршивыми мехами человек живет, да еще и жизни радуется…

— И вправду радуешься? Или перед людьми рисуешься? Перед людьми рисуешься, а сам втихаря по ночам отходную по себе поешь. А?

— Обалдел ты, брат! — искренне рассмеялся Петр Петрович. — Чтоб я… По себе? Отходную? С одним грузином-горняком, тоже силикозником, как-то по маленькой пришлось пропустить, так он говорит: «Пью, кацо, чтоб мы с тобой по сто лет и два дня еще прожили». Спрашиваю: «Почему по сто лет и два дня?» А он отвечает: «По сто лет проживем, а еще по два на размышления — как дальше жить будем». Понял?

— Понял. Дураки всегда думкой богатеют. Больше им делать нечего.

Петренко спорить не стал. Покачал головой, встал и направился к окну, откуда открывался вид на просторы Задонья. Потом снова вернулся и сказал, будто перед этим никаких разговоров о болезни и не было:

— Больше всего осень люблю. Из-за охоты. Мы, Александр Семенович, каждую осень в кучугуры ездим. Слыхал, что такое кучугуры? Писатель с нами туда один ездит, так он говорит: «Весь мир почти объехал, а такой красоты нигде не встречал!» Оно, небось, так и есть. Чудо природы! А охота — пальчики оближешь! Встаем на зорьке, сразу костерок соображаем. Погреться малость и кофейку по чашке сварить. А потом ружьишки за спину — и на море. Скрадки там у нас в воде, залезаем в них и сидим, не дышим. Тишина такая, что слышно, как утренние звездочки потрескивают, затухая. Не веришь? А потом вдруг — фр-р-рю-у, фр-р-рю-у, ш-ш-ш, фр-р-рц-у! — свистят крылышками. Над головой. В туманце. Мать честная! Даже сердчишко зайдется от радости, что ты все это видишь и слышишь, так зайдется, будто задохнешься. И про уток часом забудешь… А они на воду — ляп, ляп, ляп!

Петренко закрыл глаза и помолчал, словно видя перед собой картину, о которой рассказывал. И было похоже, будто он и вправду на мгновение задохнулся от непередаваемого ощущения увиденной им красоты, от восторга, теснившего его грудь. И в эту минуту он казался Шикулину частичкой той природы, маленькой частичкой природы, близкой его душе и понятной. Ничего не было в Петренко фальшивого, неестественного, и Шикулину вдруг стало стыдно за свои слова, брошенные им давеча: «Перед людьми рисуешься, а сам втихаря по ночам отходную по себе поешь».

«Зря я так, — подумал, раскаиваясь, Александр Семенович. — Может, он и чокнутый своей охотой, а все ж человек настоящий. И такие отходную по себе петь не станут…»

— А потом? — спросил он у Петренко. Спросил не просто для того, чтобы поддержать разговор и смягчить обидные свои слова. Нет! Он и сам теперь будто увидел своими глазами то, о чем ему рассказывал Петренко, и сам проникся ощущением непонятного волнения. — А потом?

— Потом? — Петренко снова сел, снизу вверх поглядел на Шикулина. — Вот так от утренней до вечерней зорьки и сидим. Кто тормозок успел прихватить, тому еще туда-сюда. Поутихнет лёт — подкрепится. А если ничего не прихватил — осенним солнышком пробавляется. И думками разными. Где еще, как не на охоте, думать вольготнее? И прошлое вспомнишь, и о будущем поразмыслишь. А темь на море наползет — все в палатку. Дежурный к этому времени кое-чего там состряпает, ну, по маленькой, конечно, и начинаются охотничьи байки… За такую жизнь, скажу я тебе, Александр Семенович, и полжизни отдать не жалко!

— Да-а, — протянул Шикулин. — А ты все ж скажи, мучает тебя болезнь? Честно скажи, как на духу.

— Скажу честно — чего мне перед тобой темнить. Поначалу, когда узнал о ней, запаниковал. Каюк, думаю, Петру Петровичу Петренко, отгулялся он, оттопал по земле-матушке. Не так страшно, как обидно — вроде и не жил, а уже в дальний путь собираться надо. Куда ни пойду, за что ни возьмусь — в голове одно: а к чему все это? Как, мол, ни вертись — конец не за горами. И руки опускаются, хандра за глотку хватает, день ночью кажется. Хожу-брожу по земле, будто временный квартирант по пустой квартире, места не нахожу. Все обрыдло, на самого б себя глаза не глядели…

Жинка, к примеру, говорит: «Хату бы пора подремонтировать. Стены облупились, штукатурка обсыпается. Может, кирпичом обложим?» «Кирпичом — это надолго, — думаю я. — Да мне-то какая радость от того, что надолго? Все равно не сегодня — завтра в жмурика сыграю…» Или, скажем, заметит она: «Ты, Петро, на речку съездил бы, там воздух для тебя в самый раз…» — «На речку? — спрашиваю. — Хорошо, съезжу». А сам думаю: «Ну, поглотаю я того воздуху, который в самый раз, ну, на неделю дольше по земле протопаю, так ведь все равно — скоро. Совсем ведь скоро…» Книжку читать начну, там люди о прошлом вспоминают, планы на будущее строят. О прошлом и я могу, а насчет будущего — закрой глаза, Петренко, не для тебя все это… Сынишка подойдет, скажет: «Посмотри, па, небо-то сегодня какое синее. Отчего оно такое?» А у меня в голове одно: «Ну и что ж, как синее, мне-то на него глядеть осталось недолго».

Вот так год проходит, другой, чую — свихнуться скоро могу. Спать лягу — не спится. Видения разные. То вроде несут меня на кладбище, музыка похоронный марш играет, женка и сынишка рядом идут и ревут, и ревут. Сердце кровью обливается. И их жалко, и самого себя. Чего, думаю, реветь, все равно теперь ничем не поможешь… А то вдруг начинаю представлять всю картину в целом. Стоит у края могилы гроб с моим собственным прахом, дождик накрапывает, ветер желтые листья по могилам гонит, вся бригада тут же, шапки, конечно, долой, а кто-то из дружков трогательную до слез речь толкает: «Спи спокойно, незабываемый наш Петр Петрович Петренко, ты оставил достойный след на земле, и земля эта во веки веков тебе пухом будет…» А я из гроба гляжу и думаю: «Господи боже ж ты мой, о каком пухе он, паразит, толкует? Грязь по колена, лужи кругом стоят, завалят сейчас меня мокрыми комьями — враз околею…»

— Интересно рассказываешь, — заметил Шикулин. — Жизненно. Давай дальше.

— А дальше дело было так. Поехал как-то к братану в гости. Никому ничего не говорю, а сам-то, конечно, думаю: «Попрощаться-то с братаном надо обязательно, без этого как же богу душу отдавать. Братан у меня — подводник на Дальнем Востоке. Писать, правда, все это время ему не писал, о болезни моей он и ведать не ведал. На мое счастье, дружок братана доктором оказался. Да не просто доктором, а кандидатом медицинских наук по внутренним болезням. Сидим как-то о том о сем болтаем, а я возьми и закинь удочку: «Болезней, говорю, на земле тьма-тьмущая, а такой неизлечимой, как силикоз, на всем белом свете нет. Губит она людей, будто дуст мух и тараканов, и всякая медицина тут бессильна…»

Брякнул так — и жду. Сейчас, думаю, доктор скажет: «Тут вы, товарищ, в корне правы, возразить я вам ни по одной статье не могу». А он засмеялся и говорит:

— Силикоз? Болезнь, правда, лечению трудно поддающаяся, но жить-то с ней до ста лет можно. Только не раскисать, палец ей в рот не совать, иначе руку запросто отхватит. Главное, цепким надо к жизни быть, по-настоящему любить ее, жизнь свою…

Много он рассказал об этой болезни, и понял я, что все мои страхи бекасиного пера не стоят. Плюнул-чихнул я тогда на печальные думки свои и точку припечатал. Понял, Александр Семенович? Видишь вот — живу! И жить буду. Долго!

Нельзя сказать, что Шикулин сразу после этого разговора тоже «припечатал точку» на печальных своих думках, но бесследно он для него не прошел. Захандрит-захандрит Александр Семенович по старой памяти, а потом спохватится и вдруг вспомнит: «Видишь вот — живу! И жить буду! Долго!» «А я? — думает он. — А я чем хуже? Да я этому Петренко сто очков вперед могу дать, если на то пошло. Или я не Шикулин?..»

А потом он увидел в санатории Алексея Даниловича Тарасова. Выглянул как-то в окно, и глазам его представилась картина, которую он почему-то надолго запомнил: стоит Алексей Данилович у тонкой березки, обнял ее, прислонился щекой к стволу и будто застыл. Глаза у него закрыты, и не то прислушивается к чему-то Тарасов, не то шепотком о чем-то с березкой беседует. А березка тихо так на легком ветру раскачивается, и белое облако над ней плывет, совсем прозрачное, как легкое кружево.

В первое мгновение, когда Шикулин увидал Тарасова, у него возникло чувство, похожее на злорадство: «Ага, голубчик, и тебя сюда упекли! Чего теперь скажешь, какую песню запоешь? Или про самого себя тоже лазаря затянешь: дело, мол, в том, что и отдохнуть надо, и сил поднабраться… Вот уж правильно умные люди поговорку придумали: не копай другому яму, сам в нее попадешь!»

Шикулин даже усмехнулся, даже подмигнул стоявшему у березки Тарасову — так-то, дескать, обстоят дела, дорогой товарищ Тарасов: «Сперва ты меня сюда упек, а теперь и тебя кто-то вслед за мною. Диалектика. А проще говоря — порядок… Может, поговорим, Алексей Данилович, об этой самой штуке — диалектике? А?»

Он вышел во двор, обогнул корпус и направился к Тарасову. Чувство злорадства его не покидало, и хотя это чувство не было Шикулину очень приятным, совсем избавиться от него он не мог. И, уже подходя к Тарасову, он продолжал с издевочкой над ним посмеиваться, будто ему самому от этого могло стать легче, будто каким-то непонятным для него образом он перекладывал часть своей тяжелой ноши на плечи Алексея Даниловича.

Тарасов стоял все в той же позе, лишь глаза его были теперь открыты, и он, не замечая Шикулина, задумчиво смотрел на то самое белое облачко, которое плыло, как тонкое кружево… А Шикулин вот только сейчас, подойдя к Алексею Даниловичу совсем близко, и смог по-настоящему разглядеть его лицо. И то, что увидел в этом лице, вмиг все в Шикулине перевернуло, вмиг раздавило все его нехорошие чувства, и он, в нерешительности остановившись в двух шагах от Тарасова, будто окаменел и никак не мог решить, что же ему делать дальше: или повернуться и убежать отсюда, или окликнуть Алексея Даниловича и хотя бы поздороваться с ним.

Но ни того, ни другого Шикулин не делал. Остановился вот и стоит, как вкопанный, и все глядит и глядит на своего секретаря парткома не в силах оторвать от него взгляда. Может, это и не Тарасов вовсе? Почему Шикулин раньше не видал на его лице такой боли, такого страдания, будто вот-вот человек не выдержит, и закричит, и упадет на сырую землю, и станет биться об нее от отчаяния, которое он должен всегда и ото всех скрывать? Какая же нечеловеческая сила удерживает его от этого, от того, что он до сих пор не упал и не закричал? Может, устроен этот человек не так, как устроен Шикулин, может, пружины в нем совсем другие и душевные струны совсем не те?

— Алексей Данилович, здравствуйте!

Шикулин, кажется, и сам не расслышал своего голоса, но Тарасов от неожиданности вздрогнул, взглянул на Шикулина и сказал:

— А, Шикулин! Здравствуй, здравствуй, Александр Семенович! А я и не заметил, как ты подошел. Ну, как ты тут живешь-можешь? Выглядишь ты молодцом, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. А еще лучше, говорят, три раза о дерево постучать, тогда никакой сглаз не прилипнет.

Он наклонился к березке и трижды стукнул по ней кулаком, а потом снова повернулся к Шикулину:

— Вот так… А ты чего смотришь на меня во все глаза, будто первый раз видишь? Или сомневаешься, что это я?

Еще несколько секунд, даже не секунд, а мгновений лицо Тарасова продолжало оставаться таким же «мученическим», как про себя отметил Шикулин, а потом вдруг и боль, и страдание, которые Шикулина поразили, исчезли, но исчезли не сами по себе — и это тоже Александра Семеновича поразило, — а Тарасов просто заставил себя стать другим и теперь даже улыбался, и улыбка его была по-настоящему искренней.

— А я рад за тебя, Александр Семенович, — продолжал Тарасов. — Я ведь еще вчера сюда прибыл, так что уже успел кое-то разузнать. Знаешь, что мне о тебе врач сказал? Железный организм, только маленько подработался. Месяц еще поживешь здесь — сам себя не узнаешь. Мне-то ты можешь верить, я тебе человек не чужой…

Шикулин молчал.

— Знаю, почему ты молчишь, — мягко сказал Тарасов. — Думаешь, что я тоже темню. У Шикулина, мол, болезнь дрянная открылась, а ему вдалбливают, будто он здоров, как испанский бык. — Тарасов рассмеялся. — Помнишь? Так вот что, Александр Семенович, слово коммуниста: никакого силикоза у тебя нет и в помине. Веришь слову коммуниста?

— Верю, Алексей Данилович. Вы правду говорите?

Тарасов опять засмеялся:

— А говоришь — верю. Если узнаешь, что я тебя обманул, — руки мне не подавай. Не обижусь…

Шикулин опять промолчал. Но промолчал не потому, что в чем-то сейчас Тарасову не доверял. Думал совсем о другом. Не о себе думал, а о Тарасове. Казалось Александру Семеновичу, будто он вот только теперь по-настоящему и узнал этого человека, будто сейчас перед ним раскрылась душа Тарасова. И Шикулину подумалось, что сам он и гроша не стоит в сравнении с Алексеем Даниловичем, и при этом испытывал такую горечь, какой никогда еще не испытывал.

Тут же он спросил у самого себя: «Завидуешь, небось, человеку? Вот, мол, Шикулин, какие на свете есть люди. Понял, нет? Ты всю свою жизнь о ком главным образом думал? О себе! О собственной своей персоне! «Шикулин — пуп земли!» А Тарасов? Больной же он, по всему видать, что тяжко больной, а только приехал — о Шикулине забота. Будто Шикулин ему брат родной. Будто ему других забот нету…»

— А вы чего сюда? — спросил он. — Отдохнуть?

Спросил — и сам испугался своего вопроса. Потому что вспомнил: давно ведь ходят слухи, будто у Алексея Даниловича какая-то тяжелая болезнь, хотя и скрывают это от людей. Да сейчас и без всяких там слухов все ясно, как божий день. Зачем же спрашивать?

Тарасов, однако, ответил совсем просто:

— Заболел я, Александр Семенович. Беречься надо было, а вот видишь — не уберегся…

4

Ему надо было беречься все время — каждый день и каждый час. Беречься от всего — от нервных встрясок, от перенапряжения, от волнений, от простуды. Ему, если следовать советам врачей, давно надо было все к черту бросить, выстроить на Кундрючке шалаш и с утра до вечера сидеть с удочкой, любуясь голубыми зорями и багровыми закатами. Или ехать в Крым, бродить там после штормов по песчаным отмелям и собирать коллекцию невиданных по красоте камней. Их там много, хватает на всех любителей. Хватило бы и ему.

Однажды врачи так ему напрямик и сказали:

— Хотите, Алексей Данилович, хотя бы на десяток лет продлить свою жизнь — бросайте работу. Не вы первый, не вы последний.

Он спросил как будто бы серьезно, без всякого намека на шутку:

— Только на десяток?

— Может быть, даже больше.

— Хорошо, подумаю, — ответил он.

У него был давний приятель — горный инженер Алексей Сергеевич Лобода. В институте их так и называли: Тарасова — Алексеем-первым, Лободу — Алексеем-вторым. Второго считали талантливым, энергичным, свыше меры одаренным человеком и прочили ему блестящее будущее. И, кажется, не ошиблись. Уже через три года Лободу назначили начальником участка, а еще через год — главным инженером одной из крупнейших шахт. Он гремел, о нем писали в газетах, а однажды даже вышла небольшая, посвященная его работе книжка: «Алексей Лобода — инженер новой формации».

Лободе надо было отдать должное: слава ни на йоту не вскружила ему голову, он ничуть не зазнался, но все же Тарасову нетрудно было уловить перемену в его характере. Как-то совсем для себя незаметно Алексей Сергеевич вдруг проникся к своей собственной персоне удивительной заботой, удивительно бережным к себе отношением. И все это, на его взгляд, обусловливалось железной логикой: «Поскольку я человек необыкновенный, поскольку я являюсь для общества непреходящей ценностью, я должен беречь себя от всего, что может повредить моему здоровью и вывести меня из строя. Если это случится, да еще паче чаяния по моей вине, — это будет преступлением».

И вот началось. Чуть заморосил осенний дождик — подайте Алексею Сергеевичу машину к самому подъезду его дома, чуть ему занедужилось — выписывайте ему на неделю больничный листок… Спустится в шахту, даст кому-то указания, что-то кому-то прикажет — и скорее наверх, чтобы меньше глотнуть угольной пыли, меньше подвергнуться влиянию сырости и сквозняков. И сам не заметил, как уже и брюшко начало расти, и мышцы расслабли, да и энергии поубавилось. Слышал иногда, как шахтеры при его появлении перешептывались: «Митька, захлопни ствол, чтоб сквознячок прекратился — царевич Алексей пожаловал…» Слышал и думал: «А мне на эти смешочки наплевать, пускай языки для облегчения чешут…»

И вот однажды, когда Алексей Сергеевич проходил очередной врачебный осмотр, ему сказали:

— Не станем вас особенно огорчать, Алексей Сергеевич, да вы и сами особенно не огорчайтесь, но предупредить мы вас обязаны — с легкими у вас не совсем в порядке. Ничего серьезного, правда, пока нет, но… Короче говоря, будьте осторожнее, излишне не подвергайте себя ненужному риску.

Лобода смертельно побледнел и почувствовал, как у него мелко и неприятно задрожали колени. Опустившись на стул, он спросил:

— Что же мне теперь делать?

Ему ответили:

— Продолжайте работать, конечно. Ничего особенно серьезного, повторяем, у вас пока нет.

Он вышел из поликлиники и обреченно поплелся домой, повторяя одно и то же слово: «Пока… Пока… Пока…»

И с тех пор лишь одна мысль преследовала его неотступно, как наваждение: «Я должен уйти из шахты. Пока не поздно. Иначе мне конец…» С горем пополам он проработал еще три месяца и ушел. Никто его удерживать не стал, потому что толку от него уже не ждали, и за то, что его не удерживали, он ни на кого не обиделся, а был даже этому рад — меньше шуму, меньше разговоров. Устроил себе какую-то бесхлопотную должность, и жизнь его потекла ровно и гладко, без встрясок, без взлетов и падений — незаметная, тусклая жизнь.

Вот в эту-то пору его и навестил по старой памяти Алексей Данилович Тарасов. Лобода два дня назад как приехал из Крыма, вид у него был цветущий, и встретил он своего давнего приятеля с тем радушием, с каким встречают истинных друзей. Пока его жена — тоже цветущая, пухленькая, довольно интересная женщина — накрывала на стол, Лобода потащил Алексея Даниловича в свой кабинет и там, захлебываясь от восторга, начал показывать ему коробки и коробочки, в которых на разного цвета бархатных лоскутах покоились всевозможные камни и камушки.

— Смотри, Алексей, это сердолик! Редкий даже для тех мест камень! Я нашел его в «Лягушачьей бухте». И знаешь как? Ночью бушевал грандиозный шторм, но я нутром чуял, что он вот-вот утихнет. И было еще темно, шторм еще свирепствовал, а я уже пошел в бухту. Чтоб опередить других. Понимаешь?

Лобода сиял, глядя то на сердолик, то на Тарасова, и даже пританцовывал от удовольствия.

— Искал, искал, — восторженно продолжал он, — и вдруг наткнулся. Он лежал, придавленный камнем-ракушечником, словно прятался от человеческих глаз… Сокровища всегда прячутся, ты согласен со мной?.. А это халцедон. Подобрал я его в бухточке, которую назвал «Бухтой удачи». Две недели ползал я по мокрому песку, две недели, слышишь? И нашел. Всего один камушек, но зато какой!

Только сейчас увлеченный коллекционер и заметил, что Тарасов совсем не смотрит на камни, а внимательно разглядывает его самого, разглядывает так, словно видит Лободу впервые. На лице Алексея Даниловича застыла улыбка, странная улыбка человека, который не то чем-то удивлен, не то опечален, не то чем-то обеспокоен.

И вдруг Тарасов спросил:

— А что еще?

— Еще? — Лобода снова оживился. — Сейчас принесу, у меня их много…

— Подожди, я не об этом, — сказал Тарасов.

— Не об этом? А о чем же еще?

— О тебе. Я спрашиваю: что еще, кроме этих камней, у тебя есть? Чем ты живешь еще?

Лобода пожал плечами:

— Не понимаю. Ты ведь знаешь, что я работаю. Не иждивенец какой-нибудь, не тунеядец. Или я не имею права чем-либо увлекаться?

— Да-а, — протянул Тарасов и встал. — Значит, все променял на камушки? Все, что в тебе было, отдал им?

— Опять не понял, — усмехнулся Лобода. — О чем ты толкуешь?

— Лжешь! — жестко, с непонятной для Лободы злостью крикнул Тарасов. — Лжешь, ты все понимаешь! Начал с того, что стал дрожать за свое драгоценное здоровье, а кончил камушками. В них нашел радость своего бесполезного существования. Неужели ты и вправду веришь, что живешь? Неужели и вправду веришь, будто коптить белый свет — это значит жить?

Лобода отодвинул от себя коробки, едко усмехнулся:

— Хочешь знать, о чем я думаю? Скажу. Какого черта ты пытаешься поучать таких людей, как я? Или считаешь себя умнее других? Возомнил себя этаким борцом за высокую мораль и суешь нос в каждую щель. Лучше погляди на свои мощи. Доходишь ведь, в чем только душа держится! И жалко тебя, и смешно…

Тарасов не перебивал. Слушал молча, внешне спокойно, но заметно побледнел, и в глазах его промелькнула душевная боль. Лобода не мог ее не увидеть, и ему вдруг стало стыдно. Бьет в спину, бьет лежачего!

Он осекся на полуслове, опустил голову и чуть слышно проговорил:

— Прости, Алешка! Прости, слышишь? Сволочной я человек… Не простишь — голову свою сейчас об угол расшибу…

Ни слова не произнеся, Алексей Данилович ушел. И не попрощался даже кивком головы. Но унес он тогда с собой не только горький осадок, но и еще что-то похожее на надежду. Не поверил, будто Алексей-второй конченый человек. В чем-то он это почувствовал. То ли в не совсем естественном восторге Алексея-второго от своих сокровищ, то ли в голосе его, когда он говорил: «Не простишь — голову свою сейчас об угол расшибу…»

И не ошибся Алексей Данилович. Месяца три или четыре он не встречался с Лободой, а потом как-то зашел в Дом пионеров, и ему показали там коллекцию камней в коробочках и футлярах. Едва лишь взглянув на розоватый сердолик и крупный, причудливой формы халцедон, Алексей Данилович спросил у ребят:

— А это откуда у вас?

— Подарили нам, — ответили ему. — Принес какой-то товарищ, положил на стол и сказал: «Возьмите, ребята, они вам пригодятся». И даже фамилию свою не назвал. «Это, говорит, не имеет значения…»

А еще через две недели Тарасов по каким-то делам приехал на шахту «Аюта» и вдруг видит: идет по двору Алексей-второй в шахтерской робе, в каске и с респиратором на ремне, весь черный от угольной пыли, только глаза да зубы блестят. Идет и весело смеется, о чем-то рассказывая такому же черному, как и он сам, парню.

— Алексей! — окликнул его Тарасов.

Лобода оглянулся и, узнав Тарасова, заспешил к нему.

— Сколько лет, сколько зим! — закричал он еще издали. — Какими ветрами тебя сюда занесло?

И рассказал: работает начальником участка. Будто вновь на свет народился. Хлопцы на участке подобрались что надо, с такими не пропадешь. Как со здоровьем? А черти лысые его знают! По правде сказать, некогда сейчас об этом думать. Не гонят из шахты — значит, порядок.

О последней встрече никто из них и не заикнулся. И лишь когда пришла пора прощаться, Алексей-второй вдруг потянулся к Тарасову:

— Дай-ка я тебя обниму, дружище. Сам знаешь, за что.

А Тарасов ответил:

— Ну-ну… Ты все ж здоровьем особо не бравируй. Нет-нет да и поберечь себя надо…

5

А сам все-таки не уберегся.

…К вечеру он почувствовал себя совсем неважно. Как всегда в таких случаях, хотел перебороть недомогание, но на этот раз ничего не получилось: дышать становилось все труднее, ноги — точно ватные.

— Прилягу я, Танюша, — сказал он жене. — Если задремлю — минут через сорок толкни. Пойдем погуляем.

Жена смотрела на него встревоженно, но тревогу свою старалась все-таки не показывать. А на душе у нее было плохо. За много лет ведь хорошо его изучила, по лицу читает, как по раскрытой книжке. Да сейчас и читать-то, собственно, нечего. Лицо посерело, осунулось, движения вялые и в глазах — плохо скрытая боль. «Минут через сорок толкни — пойдем погуляем». Кого хочешь обмануть, Алеша?

Она проводила его в спальню, поправила подушку и, когда он лег, укрыла пледом. Потом сказала:

— Отдыхай. Гулять сегодня не пойдем, у меня скопилось много работы по дому. Постирать надо, погладить, Андрюшкины уроки просмотреть.

— Андрюшкины уроки я просмотрю сам, все равно делать нечего.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Отдыхай.

Он лежал недолго — не любил лежать вот так бесцельно, когда в голову лезут невеселые мысли, от которых нелегко избавиться. Да и какого дьявола валяться, если впереди длинная ночь! Не хватит ее, что ли? Лучше встать и еще раз посмотреть на батеевские расчеты. Он утверждает, что «УСТ-55» уже сейчас может давать полторы тысячи тонн угля, надо лишь все получше организовать, чтобы не было ни сучка ни задоринки. А Павел Селянин говорит: «График, Алексей Данилович, график и еще раз график. Вплоть до одной секунды. Я не раз думал об этом. Струг, по расчетам, должен проходить один и ноль восемь метра в секунду. И он должен работать так все время. Ни минуты задержки. Если остановка — значит, ЧП. И сразу анализировать: почему задержка, где ее причина? И тут же устранять…»

Селянин, пожалуй, прав. Это будет дисциплинировать всех, всех будет держать в необходимом напряжении. Выработается четкость ритма…

Он вдруг подумал: «А что если Селянина — к Симкину, горным мастером? Ведь Селянин один из самых ярых сторонников «УСТ-55», он по-настоящему влюблен в машину, значит, ему и карты в руки! Он умеет быстро загораться, энергии у него хоть отбавляй, знаний тоже занимать ни у кого не надо… Черт, как эта мысль не пришла в голову раньше!»

Правда, Костров имеет на Павла совсем другие виды. Когда Селянин показал диплом об окончании института, Костров сказал:

— Так. Значит, инженер?

— Пока рабочий очистного забоя. И с вашего разрешения должность эту менять не буду. По крайней мере в течение ближайшего года…

Костров поморщился:

— А если такого разрешения не последует? Не слишком ли ты просто относишься к таким, например, вещам, как долг перед государством?

— В каком смысле? — спросил Селянин. — Долг в денежном отношении? Вы имеете в виду затраты на мое обучение?

— И это тоже. Но главное — долг гражданина. Мы ведь с тобой говорили об этом не раз.

Павел пожал плечами.

— Я все имею в виду. И придет время — полностью рассчитаюсь. Но прошу вас меня не торопить. Очень прошу.

Когда Костров рассказал об этом разговоре Тарасову, тот заметил:

— Зачем ты с ним так? Дай человеку найти себя по-настоящему, дай ему кое в чем разобраться. И главное — в самом себе…

Костров вспылил:

— Какого черта я должен потакать мальчишеским прихотям? У меня не хватает минимум десятка инженеров, а в это время инженеры будут работать проходчиками и рабочими очистных забоев… Где логика? Нет, слуга покорный! Дам ему небольшую передышку, а потом извольте впрягаться в настоящее дело. Он же готовый начальник участка, или ты с этим не согласен?

Тарасов был с этим согласен. Но все же… Он понимал Селянина. Селянин хочет постичь все, что будет нужно инженеру. И разве в этом нет логики, разве в этом нет здравого смысла?

Как бы там ни было, с Костровым договориться будет можно — Костров ведь и сам мечтает, чтобы «УСТ-55» дала полный разбег. Лишь бы Павел вдруг не заартачился — больно уж крепко они там приварились друг к другу в своей бригаде. Лесняк, Бахмутов, Смута, Петрович — иногда грызутся, но в общем-то их и водой не разольешь…

Пришел с улицы десятилетний сын Андрюшка. Заглянул в кабинет отца, хотел шмыгнуть назад, но Тарасов позвал:

— Давай сюда. Как дела с уроками?

— Все сделал, па! Во! — Он показал большой палец и добавил: — Тип-топ!

— Тащи все тетради. И дневник. Погляжу, что за тип-топ.

Андрюшка обиженно поджал губы — когда, мол, кончится это недоверие? Всё же тетради и дневник принес, положил перед отцом и теперь уже виновато сказал:

— Правда, не докончил арифметику. Чего они там выдумывают в своих задачках? Вода течет со скоростью двадцать два литра в минуту, и течет она… Сколько она течет, сейчас посмотрю… Ага, один час тридцать четыре минуты. Требуется узнать… Па, а зачем она столько времени течет? Никому воды, что ли, не жалко? Закрыть кран — и все. Хотя бы поливали какую-нибудь штуковину, а то просто течет. Бесхозяйственность…

— Ты не юли! — строго сказал Тарасов.

— А я не юлю, я по-честному. Вчера тоже была задачка. От точки «А» до точки «Б» тридцать семь с половиной километров. За сколько времени пешеход пройдет это расстояние, если… А чего пешеходу плестись тридцать семь с половиной километров? Или ему делать больше нечего? Да он на «Жигули» сядет — вжик, и готово! Задачка! Мы с Димкой Руденко сами сочинили задачку, это да… Скип за один раз поднимает на-гора́ двенадцать тонн антрацита, а бригада Михаила Павловича Чиха добывает в сутки, когда ставит рекорд, семь тысяч тонн. Сколько раз скип должен подняться наверх, чтобы доставить на-гора́ весь добытый Чихом уголь? Хорошо, па?

— Ты погоди, — прервал его Тарасов. — Сочинять — это хорошо, но и то, что задали, тоже решать надо. Почему не решил?

— Я решу… Всё почему да почему… А ты вот объясни: почему Михаил Павлович добывает со своей бригадой по семь тысяч тонн, а весь участок Каширова на твоей шахте не выдает и двух тысяч? Можешь это объяснить?

— У Михаила Павловича пласт, знаешь, какой? Один метр сорок. А у нас чуть больше восьмидесяти сантиметров. Понял?

— Понял. А Димка Руденко говорит: «Чих — бригадир высшего класса! И люди у него — тип-топ!» Понял? Почему ты не воспитаешь таких людей? Ты же секретарь парткома…

С Андрюшкой трудно. Хороший мальчишка, любознательный, пытливый, не лоботряс какой-нибудь, но от рук отбивается. Где взять время, чтобы уделить ему в достаточной степени? Растет ведь человек, и каким он вырастет — спрос будет с Тарасова. Он, Алексей Тарасов, будет в ответе за человека Андрея Тарасова…

— Ты чего смотришь на меня так, Андрей Тарасов?

Странный он человек, этот Андрюшка. Только вот сейчас в его глазах мельтешили плутоватые огоньки, было в них что-то мальчишечье-озорное, а теперь они не то испуганны, не то настороженны, и ни капли мальчишечьего в них не осталось, и глядят они как бы с великой скорбью и пониманием того, чего понимать маленькому человеку и не следовало бы.

— Ты устал, па? Ты очень устал? Я пойду, па. Честное пионерское, сделаю все как надо. Все будет тип-топ… А ты ляг Ляг и лежи. Хорошо?

— Хорошо, — согласился Тарасов-старший. — А ты иди занимайся.

Он снова лег, укрылся пледом и попытался задремать. Когда-то он умел заставлять себя быстро от всего отключаться и по своему собственному приказу почти мгновенно погружаться в сон. Но то было давно — тогда и нервы были покрепче, и на здоровье особенно жаловаться не приходилось. Теперь же все по-иному. Едва закроешь глаза, как сразу нахлынет на тебя твое давнее прошлое. То вдруг увидишь себя совсем мальчишкой, и фашисты гонятся за тобой с автоматами, свистят у головы пули, а сзади полыхают столбы огня и дыма — горят подожженные тобой немецкие машины. Мать Павла Селянина спрашивает: «Твоя работа?» И немецкий солдат требует: «А ну-ка покажи руки!» А они все в копоти и горят так, словно ты сунул их в кипящую смолу…

А то нежданно-негаданно привидится шахта, и ты будто ползаешь со старой шахтерской лампой по забою и слышишь, как впереди и позади тебя оседает кровля, и вот ты уже оказался отрезанным от всего мира, захлопнуло тебя, как в мышеловке. Лампа погасла, кругом — мрак и совсем нечем дышать. Ни одного глотка воздуха, легкие разрываются от удушья, кровь в висках стучит так, словно бьют по твоему черепу тяжелым молотом…

Да, теперь и задремать не так-то просто. Сто раз говоришь себе: «Спи, Тарасов. Приказываю тебе спать!» Какой там! Игра в кошки-мышки… Лучше попробовать испытанный метод — он часто помогал:

— Идет один бедуин по знойной пустыне, и горячий песок шуршит, шуршит под босыми ногами…

Надо все увидеть и услышать. Увидеть пустыню, иссохшего от знойных ветров бедуина, его потрескавшиеся босые ноги и услышать, как тихо и монотонно шуршит, шуршит песок… Куда же он плетется, этот человек? Наверное, вон к той одинокой пальме, бросающей круг жиденькой тени на песок. Ляжет там сейчас бедуин и устало и сладко смежит веки…

— Идет один бедуин по знойной пустыне, идут два бедуина, идут бедуины, идут, идут, идут бедуины, и горячий песок шуршит, шуршит под босыми ногами. Тихо, монотонно шуршит…

«Это твоя работа?.. А ну-ка покажи руки!..»

Вот так он и промаялся всю ночь напролет. Бедуины спали в тени пальмы, а он задыхался от удушья, будто горячий песок всех знойных пустынь мира ворвался в его легкие и наглухо забил их, не оставив свободной ни одной клетки.

Утром с трудом встал, взглянул на себя в зеркало и горько усмехнулся: «Ты ли это, Тарасов?» Долго колебался, но все же снял телефонную трубку и позвонил Кострову, сам не узнавая своего голоса:

— Свалило меня, Николай Иванович. И, пожалуй, надолго. Если можешь, прошу подъехать ко мне на полчаса. Можешь?

— Мчусь! — ответил Костров. — Жди и ни шагу из комнаты. Договорились?

Он действительно примчался через несколько минут. Примчался встревоженный, и, как ни старался скрыть свою тревогу, Тарасов сразу же увидел ее в его глазах.

— Только не паниковать! — попросил Алексей Данилович, кивая на дверь в кухню, где суетилась жена. — Все устроится…

— Да, все устроится, — машинально повторил Костров. — А как же иначе?..

Он по-настоящему любил Тарасова. Любил в нем все: и его горячность, и порывистость, каким-то чудом сочетающуюся с трезвой рассудительностью, любил его резкость, мгновенно сменяющуюся мягкостью, поражался его волей и его искренним человеколюбием. Часто, когда Тарасова не было рядом, Костров говорил о нем: «Это Человек с большой буквы…»

Уже долгое время Николай Иванович, видя, как Тарасов помаленьку сдает, упрашивал его:

— Знаешь что, Алексей Данилович, брось все к дьяволу, отдохни. Поезжай в санаторий, подлечись месяца два-три.

Тарасов взрывался:

— На покой? Камушки собирать?

— Какие, к черту, камушки! — не меньше Тарасова взрывался и Костров. И начинал грозить: — Не послушаешь добром — силой заставлю. Всю медицину на ноги подниму. Понял? До обкома партии дойду!

Тогда Алексей Данилович смиренно обещал:

— Ладно. Вот закончим месяц — и отправлюсь в твой санаторий. Слово даю!

Месяц проходил за месяцем, квартал за кварталом, и ничего не менялось. Не хватало у Николая Ивановича решимости нанести Тарасову обиду. А сейчас, глядя на осунувшееся, почти совсем неузнаваемое лицо Алексея Даниловича с темными тенями под глазами, на обтянутые бледной кожей скулы, он казнил себя за прежнюю свою нерешительность.

— Хотел посоветоваться с тобой, Николай Иванович, — сказал Тарасов. И болезненно улыбнулся. — Ночи теперь у меня длинные, хватает времени кое над чем поразмыслить… Я насчет Павла Селянина…

Костров пристукнул кулаком по колену:

— Никаких разговоров. Точка. Пока врачи будут решать, что с тобой делать, пришлю тебе пару книжонок. Детективы. Читай и ахай от удивления, как аналитически мыслят умные люди.

— Пришли, почитаю… Так вот насчет Селянина. Давай поставим его горным мастером к Симкину. Понимаешь, дело вот в чем…

Не давая Кострову вставить ни слова, он начал излагать свою идею. Говорил почему-то торопясь, словно боялся, что у него не хватит времени.

В душе Костров не очень-то с ним соглашался, но не хотел и противиться. Не хотел и не мог. Попроси его сейчас Тарасов о чем угодно — и Костров ни в чем бы ему не отказал. Щемящее чувство душевной боли за Тарасова не покидало Кострова ни на секунду. Он слушал Алексея Даниловича, неотрывно глядел на него, а сам все время думал: «Идиоты мы все, самые настоящие идиоты! И я в первую очередь. Его давно надо было упечь в санаторий, насильно упечь, а мы — охи-ахи, и пальцем о палец не стукнули… А теперь, кажется, доигрались в добреньких дядей…»

Он злился на всех и на самого себя, а душевная боль не проходила, и Костров так и ушел с этим щемящим чувством, слегка ссутулившись, словно беда с его другом уже случилась и ничего больше сделать нельзя.

Глава вторая

1

— Но ведь у Симкина есть горные мастера, — сказал Павел. — Зачем же менять? Как-то некрасиво получится, Сергей Иванович.

— Я спрашиваю: в принципе ты не против? — Заместитель Тарасова Свиридов нетерпеливо побарабанил пальцами по столу и добавил: — Странный ты человек, Павел. Речь идет о большом, имеющем очень важное значение деле, а ты — красиво, некрасиво. Думать надо.

— Я думаю, — ответил Селянин. — Получится, будто я кому-то перехожу дорогу. Не совсем удобно…

— Посмотрите на него! — сказал Свиридов Кострову. — Вы что-нибудь понимаете? — И опять к Павлу: — Струговый комплекс дает лишь чуть больше половины того, что должен давать. Это удобно или неудобно? Красиво или некрасиво? Ну? До тебя доходит, в чем состоит важность всего этого дела?

— Доходит, — сказал Павел. — Надо показать, на что машина способна. Так? Но почему вы считаете, будто только я и могу это сделать?

Вмешался Костров.

— А разве не для этого тебя учили? Не для того, чтобы ты делал то, что не под силу другим? Тогда надо было идти на философский факультет.

— Почему — на философский? — улыбнулся Павел. — Философы, по-моему, тоже разбираются в такой штуке, как этика.

— Вот именно! — не сдерживая раздражения, заметил Костров. — Этика! Пускай они этикой и занимаются. А ты — инженер. Ты — горняк. Скажи спасибо, что мы до сих пор потворствовали твоим прихотям.

— Спасибо, — сказал Павел. — Простите, Николай Иванович, каким прихотям?

— Не прибедняйся! — отрезал Костров. — Прекрасно знаешь, что я имею в виду. Куда какая доблесть: получил диплом — и продолжает оставаться рабочим. Наверно, еще и бравируешь этим?

— Не бравирую, — ответил Павел. И спросил: — А как на эту затею смотрит начальник участка Симкин? С ним был разговор?

Костров снял трубку, кому-то приказал:

— Симкина — ко мне!

Андрей Андреевич пришел тотчас же, будто поджидал этого вызова где-то поблизости. Приветливо кивнул Павлу, со Свиридовым и Костровым даже не поздоровавшись. «Наверное, совсем недавно вышел из этого кабинета, — подумал Павел и про себя улыбнулся: — Спектакль. Кино. Настоящее кино!»

Симкин присел на стул и спросил у Кострова:

— Вы меня вызывали, Николай Иванович?

Костров сказал:

— Андрей Андреевич, как бы вы отнеслись к тому, если бы мы предложили вам Павла Селянина горным мастером? Были бы с вашей стороны возражения?

— Селянина? Возражения? — Симкин засмеялся: — Вы шутите, Николай Иванович. Да мы его на руках носить будем!

— Кто — мы? — Павел внимательно посмотрел на начальника участка и переспросил: — Кто — мы, Андрей Андреевич? Кого вы имеете в виду?

Симкин замялся:

— Ну, и я, и бригадир… Да что об этом толковать?

— А ребята? — Павел продолжал в упор смотреть на Симкина, и тот еще больше смутился. — А рабочие?

Симкин как-то виновато взглянул на Кострова и Свиридова, провел ладонью по лбу, будто разглаживая морщины. И ответил Павлу:

— Скажу по-честному, Селянин. Только ты не обижайся и не принимай все это близко. Идет? Рабочие — не очень. Я с ними толковал. Сами, говорят, справимся. Без варягов. А Павлу Селянину раньше надо было думать, когда Устя еще в их бригаде была. На готовенькое, говорят, желающих всегда много. Вроде того, что, мол, Селянин пенки придет снимать.

— Андрей Андреевич! — Костров строго посмотрел на Симкина и даже на секунду-другую привстал со своего места. — Не слишком ли вы сгущаете!

— Не слишком, Николай Иванович, — твердо ответил Симкин. — Селянин должен знать обо всем. Ему ведь работать, ему.

— Правильно, — сказал Свиридов. — Селянин должен знать обо всем. Так будет для него лучше. Верно, Селянин?

— Да, так будет лучше, — заметил Павел.

— Значит, решено? — Костров положил руку на плечо Павла, заглянул ему в глаза. — Или испугался разговорчиков?

Павел подумал: «Алексей Данилович, пожалуй, так вопрос не поставил бы. Разве дело в том, боюсь я чего-то или не боюсь? Есть ведь на свете и другие чувства, кроме страха. Например, чувство товарищеской привязанности, чувство дружбы и наконец чувство такта. Разве не правы те, кто говорит: «На готовенькое желающих всегда много…» А как посмотрят на все это Виктор Лесняк, Кудинов, Алешка Смута, Бахмутов? Столько времени работали вместе — и вдруг…»

Костров сказал:

— Я понимаю твои сомнения, Павел. Очень хорошо понимаю. Но и ты должен понять: не всегда можно считаться лишь со своими чувствами. Иногда приходится становиться над ними.

— Мне хотелось бы поговорить со своими ребятами, — ответил Павел. — Хочу услышать, что они об этом скажут.

— Для тебя это очень важно? — недовольно спросил Костров.

— Да. Очень важно, Николай Иванович, — твердо сказал Павел.

* * *

Был понедельник.

В этот день они приходили на шахту за целый час до начала работы — просто так, о том о сем поболтать, посмеяться, «размяться», как говорил Виктор Лесняк. Никто из них, конечно, не признался бы, что, не видясь больше суток, они начинали испытывать потребность поскорее встретиться — друг без друга им было и скучно, и пусто. Правда, собравшись вместе, они не выражали ни бурной радости, ни каких-либо других своих чувств, но, глядя на них, можно было увидеть: вот так им лучше, так они полнее ощущают радость своего бытия. И хотя ни о чем особенно серьезном они не говорили, хотя не решали и не думали решать каких-то важных проблем, все равно им было нужно посидеть вместе и почесать языками, незлобиво друг над другом посмеяться, что-то вспомнить из прошедшего воскресенья.

Сейчас все внимание было приковано к Алеше Смуте. Он сидел на перевернутой табуретке, с наслаждением дымил сигаретой и, изредка обводя взглядом внимательных слушателей, рассказывал:

— Если по-честному, Лесняк на этот раз совсем не был виноват. Свидетельствую сей факт под присягой. Мы шли с ним выпить по кружке пива, когда вдруг увидали неприличную картинку: два лба перегородили дорогу какой-то девушке, а она, бедолажка, стоит ни жива ни мертва, от страха легонько икает и синими глазками глядит то на этих лбов, то на небо, будто прощается с миром. Правильно я все рассказываю, Витя?

— Как есть, — коротко бросил Лесняк.

Он устроился на подоконнике и попыхивал прилипшим к нижней губе огрызком гаванской сигары. Вот уже две недели, как Виктор курит только их. Они его душат, от их едкого дыма у Лесняка все время слезятся глаза, но он стоически все это переносит, хотя и сам не знает — зачем…

Смута продолжал:

— Ну, пойдем дальше, как сказал бы комиссар Мегрэ. Один из лбов грязной лапой снял с девицы мохеровую шапочку, сунул ее себе в карман и говорит ей, синеглазой: «Разрешите полюбопытствовать, что находится в вашей красивой сумочке? Понимаете, я с детства вот такой любопытный, особо когда касается девических тайн».

Второй лоб рыкнул: «Извините, он в натуре любопытный».

Мы с Виктором остолбенели от такого нахальства, стоим, притаившись за газетным киоском, наблюдаем, как дальше развернутся события. Любопытный с детства лоб сам раскрыл сумочку и вывернул ее наизнанку. Зажал в лапе несколько трояков и рублевок, вернул синеглазой пудреницу, губную помаду, сует ей медную мелочишку и говорит: «На трамвай. Я, понимаете ли, человек благородный».

А второй лоб рычит: «Он в натуре человек благородный».

И тут на сцене появляемся мы. Появляемся, как сказал бы комиссар Мегрэ, в самую критическую минуту: синеглазая чуть не в обмороке, лбы, совершив гнусное преступление, собираются смотать удочки. Витя мелко-крупной дрожью дрожит от естественного негодования, я ему поддрагиваю. Стремительно подходим к лбам и вежливо вступаем в дипломатические переговоры. Витя говорит первому лбу; «Слушай ты, бандюга, немедленно верни награбленное имущество. Даю семь секунд на размышление». Я тут же начинаю считать: «Раз, два, три, четыре…»

Как только я произнес роковую цифру «семь», Витя делает осторожный хук с левой, отчего бандит падает на землю, а второй совершает умопомрачительное «па» и со скоростью астероида скрывается за углом. Я, конечно, мчусь за ним, но тому удается улизнуть. Я возвращаюсь к месту скандального происшествия и… И что вижу? Синеглазая, дабы избежать неприятностей, исчезла, как утренняя звезда, бандит лежит на земле, роняет на холодный асфальт искусственные слезы, а над ним стоят наш незабвенный товарищ Лесняк и сержант из местных органов Министерства внутренних дел. Сержант нежно и крепко держит Лесняка за шиворот, а лоб стонет: «Он… Хулиган… Ни за что, ни про что… Судить его надо, хулигана…»

У меня быстро созревает план: поскольку мы с Лесняком единомышленники и поскольку нет никаких других свидетелей, органы внутренних дел запросто могут нам не поверить. Тем более, что фамилия моего преданного товарища в вышеупомянутых органах уже не однажды зафиксирована, и не всегда с благоприятных позиций. Что остается?

Интуитивно чувствуя, что допрос с Виктора еще не снимался и он, видимо, не успел пока произнести и слова, я озабоченно подхожу к живописной группе и говорю нашему общему с вами другу: «Пэнн… Фиит… Сууп[2]. — И перевожу сержанту свою речь по-русски: — Я спрашиваю у него, что случилось».

У Лесняка, как вы знаете, реакция развита хорошо, особенно в этом направлении. Он быстро все переваривает и отвечает на чистом английском: «Ай сайкл хоум, уиски Лонг Джон, саузенд энд уан хелл… Канада…» Речь эта примерно обозначает следующее: «Я еду на велосипеде домой, виски Длинный Джон, тысяча и один черт, Канада…»

Сержант с любопытством смотрит на меня и Лесняка, внимательно слушает и спрашивает: «О чем он?»

Я отвечаю: «Он говорит, что в Канаде, как и в другой иной цивилизованной стране, каждый джентльмен считает себя рыцарем, а рыцарь никогда и никому не позволит обидеть женщину. Этот бандит и получил по заслугам».

Виктор несколько раз кивнул головой и счел нужным добавить: «Уотэ, скай, фиит, уиски…» — что означает: «вода», «небо», опять — «ноги» и опять — «виски», так как запас английских слов у него на этом иссяк. А я добросовестно перевел: «Он говорит, что очень сожалеет, что дама ушла». — «А кто он такой, этот джентльмен и рыцарь?» — спрашивает сержант. Я ответил: «Майкл Роджерс Джек Уитмен. Руководитель делегации канадских горняков, он же один из руководителей «Плейз энд плейерз»[3], то есть свободного профсоюзного движения за права человека». — «Большая шишка!» — с восхищением заметил сержант. «О! — сказал я. — Мне можно сопроводить его в отель? Он плохо знает дорогу». — «Да, конечно, — согласился вежливый сержант. — Пожалуйста». — «Сэн кю-у, — проговорил Лесняк. И обворожительно улыбнулся. — Спаси-бо… Так есть по-рюськи?» — «Так, — сказал сержант. Потом наклонился ко мне, к самому моему уху, и шепчет: — Передай канадскому руководителю свободного профсоюзного движения за права человека, что ему крупно повезло. Понял? Если б я не знал этого типа, — он глазами показал на бандюгу, — пришлось бы снова звонить вашему секретарю парткома товарищу Тарасову… Если потребуются какие-нибудь показания, я вызову и тебя и этого канадца… Лесняка… Его-то я хорошо знаю… — Он тоже улыбнулся Виктору и проговорил: «Гуд бай, сэр Майкл Роджерс Джек Уитмен».

Кудинов упал на стол и, давясь смехом, проговорил:

— Сэр Майкл Роджерс Джек Уитмен! Подохнуть можно! Виски Длинный Джон… А еще есть «Белая лошадь». Как вы о ней забыли, господа иностранцы?

— А сержант, а сержант! — вытирая слезы, восклицал Петрович. — Гуд бай, говорит, сэр Майкл… Дал вам под дых, а, Витька? Как это по-рюськи? Спа-си-бо?

Они смеялись долго, и Павел Селянин тоже весело и искренне смеялся, хотя внутренне был как-то напряжен, и это напряжение его ни на минуту не отпускало, как он ни старался от него избавиться. Он знал: стоит ему сказать, что он уходит из бригады, — и смех сразу прекратится, на него посмотрят вначале словно бы удивленно, не тотчас поверя его словам, а потом, когда поверят, удивление это сменится недоброжелательной настороженностью и, наконец, той отчужденностью, которой Павел боялся больше всего.

Но говорить было надо — для этого Павел сюда и пришел. Знал обо всем лишь бригадир Руденко, он даже предлагал Селянину сказать о его уходе из бригады в отсутствии Павла, однако тот не согласился — буду, мол, говорить сам. Так получится проще, так будет честнее.

И вот, воспользовавшись короткой паузой между взрывами смеха, он сказал в том полушутливом тоне, который, как ему казалось, больше всего подходит в эту минуту:

— Господа шахтеры, если вы мне позволите, я сделаю не совсем обычное сообщение… Возможно, оно и не затронет ваших чувств так, как мне этого хотелось бы, но тешу себя надеждой, что вы все же не отнесетесь к нему глубоко равнодушно…

Кто-то, кажется Алеша Смута, два-три раза хлопнул в ладоши, призывая к тишине, а Бахмутов сказал:

— Таким высоким штилем изъяснялся сам Цицерон. Правильно я говорю, сэр Майкл Роджерс Джек Уитмен?

Лесняк махнул рукой:

— Кончай треп, Степа. Дай человеку высказаться.

— Благодарю, сэр Майкл. — Павел поклонился Лесняку. — Мое сообщение будет кратким: сегодня я ухожу из бригады. Совсем. Так складываются обстоятельства.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Наверное, как Павел и ожидал, не сразу его словам поверили. Тот же Виктор Лесняк бросил, извлекая из рта потухшую сигару:

— Ты тоже кончай треп. Не смешно У Степы получается лучше.

Но что-то и в его глазах, и в глазах других уже промелькнуло. Кажется, та самая настороженность, которую Павел и думал увидеть.

Он посмотрел на Руденко. Федор Исаевич слегка пристукнул пудовыми кулаками о стол и подтвердил:

— Селянин говорит правду. Он уходит.

Лесняк покривился, точно от зубной боли, взглянул на Смуту и спросил:

— Как это по-английски, Леша?

— Штрейк-брехерство! — раздельно сказал Смута. — Перевод на русский не требуется? Что такое штрек — всем известно?

— Подожди. — Федор Исаевич встал, подошел к Павлу. Было похоже, что он решил защищать Селянина, прикрыв его своей широкой спиной. — Помолчи, Смута. И ты помолчи, Лесняк. Я сейчас все объясню. Никто еще не забыл нашу Устю? Она, как вы знаете, живет и здравствует. Но ей чего-то не хватает. Может, не хватает человека, который бы по-настоящему ее любил и у которого хорошая голова на плечах. Приди к ней такой человек, приголубь ее, приласкай — и она скажет свое слово. Вот и решили послать к ней Павла Селянина… Дело это серьезное, товарищи, вы сами всё должны понимать. Я ясно выражаюсь?

— Вполне, — заметил Лесняк. — Только не ясно одно: у них там что, ни на одних плечах нету хорошей головы? Почему — Селянин?

— Гордиться надо, товарищ Лесняк, — улыбнулся Федор Исаевич. — Гордиться! Или не доходит?

Бахмутов усмехнулся:

— Чем гордиться-то, бригадир? Люди гордятся тогда, когда бригада — как кулак. Сжатый кулак, который никто не разожмет А мы… Завтра мне скажут: «Бахмутов, ты отправишься в бригаду Опалина. Нужны проходчики с хорошими головами». И если я не лопну сразу от гордости — через минуту буду у Опалина. Так? Потом попросят Петровича: «Петрович, нужны классные помощники машинистов на участок товарища Эн. Самые классные». Что ты ответишь, Петрович? Немедленно туда помчишься? И тебе плевать будет на всех нас, на всю бригаду, да?

— Чего болтаешь? — угрюмо ответил Петрович. — У меня что, совести нету?

А Смута добавил:

— Никто никуда не помчался бы. И лично я думаю вот что: когда люди привязаны друг к другу так, как мы, их нелегко друг от друга оторвать. И если кто-то отрывается без всякого сожаления — тот ни черта не стоит. — Он взглянул на Павла, мгновение помолчал и сказал: — Это я не о тебе, Селянин. Ты не такой. Скажи прямо: тебя заставили идти к Симкину? Ты идешь туда не по своей воле?

Павел от прямого ответа ушел.

— Так надо, Алеша, — сказал он.

— Кому надо? — Это уже выкрикнул Лесняк. — Кому, спрашиваю, надо? Тебе?

Павел пожал плечами. И опять ушел от прямого ответа.

— Я, между прочим, знаю, — сказал он, — никто меня у Симкина не ждет. И встретят там мою персону не с распростертыми объятиями. Будет, наверно, нелегко. Они там говорят: обойдемся без варягов. Мы, говорят, сами Устю на ноги поставили, своими руками, и сами в дальнейшем с ней справимся… Выходит, будто я навязываюсь. А я не навязываюсь. Но думаю, что пользу там я все-таки принесу. Есть у меня кое-какие планы насчет Усти, и если удастся их осуществить…

В комнату вошел начальник участка Каширов Кирилл, остановившись у стены рядом с дверью, молчал, слушая эту перепалку. И никак не мог избавиться от мысли, которая не давала ему покоя. «Какого черта они тут раскудахтались? — думал Кирилл, не в силах справиться со все возрастающим раздражением. — Их что, без Павла Селянина заест тоска? Или они и вправду верят, будто его уход из бригады станет для них великой потерей? Шумят, вроде переживают трагедию…»

Он даже себе не хотел честно признаться, что сейчас остро завидует Павлу. Это чувство унижало его в собственных глазах, и Кирилл отмахивался он него, как от назойливой мухи. «Чему завидовать-то? — спрашивал он у себя. — Этой вот показной привязанности друг к другу? Примитив!.. Или тут есть что-то другое?»

Он, конечно, знал, в чем заключается это другое. Вот окажись сейчас Кирилл Каширов на месте Селянина, встань и скажи: «А знаете что? Так сложились обстоятельства, что я вынужден с вами расстаться… Привык я к вам, нелегко мне будет на новом месте, но так надо…» Кто у него о чем-нибудь спросит? Кто хоть чуть-чуть встревожится, кто выскажет хоть какое-то сожаление? Может быть, явно и не покажут своей радости, но что большинство из них вздохнет с чувством облегчения — в этом можно не сомневаться. Значит, Кирилл Каширов чужой для них человек? Но почему? Почему чужой? Почему между ним и вот этими людьми, которые искренне не хотят расставаться с Селяниным (Конечно, искренне! Чего уж тут фальшивить перед самим собой!), не протянулась такая же прочная нить, какая соединяет их с Павлом?

Можно, наверное, найти всему этому простое объяснение Кирилл Каширов — начальник, он по долгу службы не имеет права быть каждому из этих людей обыкновенным другом, питать к кому-то из них какие-то особые чувства. Возникни что-либо подобное — и это сразу выльется в панибратство, в похлопывание по плечу. А кому это нужно? И зачем?

Такое простое объяснение могло Кирилла и устроить, но он понимал: тут тоже самообман, тут тоже фальшь. Никто ни Тарасова, ни Кострова по плечу не похлопывает, а между тем нити, связывающие их вот с этими людьми, довольно крепкие. Значит, дело не в панибратстве, дело в самой сути человеческих отношений. Ни Костров, ни Тарасов, ни Павел Селянин ничего искусственно не ищут, эти человеческие отношения, видно, в них самих, в их душевном настрое.

— Значит, они там еще и воду варить будут? — говорил Лесняк. — Селянин — варяг? Слушай, Пашка, чихни ты на них с высокой колокольни — и делу конец! Понял? Есть такая штука, как собственное достоинство. Получается цирк на сцене: к ним приходит человек, который любого Никиту Комова заткнет за пояс, запросто его засунет туда, а Никита Комов куражится: «А-а, варяг пришел, на готовенькое! Может, вас с музыкой встретить? Коверчик вам под ноги подстелить?» Да я его, типа, за эти слова…

Он сжал кулаки, но вдруг на полуслове умолк, и всем стало ясно: у Лесняка неожиданно возникла идея, и сейчас он ее выдаст. Он мельком взглянул на Павла и сразу же перевел взгляд на Федора Исаевича.

— Что там у тебя? — спросил Руденко.

— А вот что: я иду к Симкину вместе с Селяниным. Не возьмет Симкин обоих — не получит ни одного Точка! Без запятой!

— Это как же понимать? — Руденко свел широкие брови и повторил: — Это как же понимать? Кто минуту назад говорил о штрейкбрехерстве? Кто тут толковал, что бригада — есть бригада?

— И я об этом толковал, — ответил Лесняк. — И все мы тут толковали, что друг другу не чужие. Слыхал, бригадир, о чем сказал Селянин? Ему там будет нелегко. А? Может, вдвоем нам там будет легче? Как ты думаешь, Смута? А ты, Бахмутов? И ты, Петрович? Ну, чего молчите?

Кирилл, словно преодолевая препятствие, тяжело шагнул к столу, за которым расположился Руденко. Он внешне спокойно спросил, обращаясь непосредственно к Лесняку:

— А кто тебя туда зовет? И в качестве кого ты собираешься туда направиться — в качестве личного телохранителя?

Лесняк вначале вроде бы оторопел. И если бы он не уловил в голосе Кирилла насмешливых ноток, ему, наверное, трудно было бы ответить что-либо вразумительное. Однако эти нотки неприятно задели Лесняка, и он, не долго раздумывая, сказал:

— Во-первых, товарищ начальник, и Селянина туда никто не зовет. Так? А во-вторых, мы отлично знаем самого Селянина. Слишком уж он бывает деликатным, и когда потребуется, не всегда сможет дать сдачи. Значит, пускай идет…

— …на растерзание зверям? — все тем же насмешливым голосом перебил его Кирилл. — И не думаешь ли ты, что своими фокусами унижаешь Селянина? Ему, мол, позарез нужна нянечка… Это во-первых. А во-вторых, кто и с каких пор установил порядок, когда каждый из нас по своему усмотрению может в любое время самостоятельно решать, где он должен работать? Не кажется ли тебе, что это пахнет грубым нарушением дисциплины?

— Не кажется! — отрезал Лесняк.

А Смута неожиданно добавил:

— Не пирожками же он идет туда торговать, а, обратно же, работать в лаву… И, обратно же, не в чужую, а в нашу шахту. Вот так все это понимать надо, товарищ начальник. Просто понимать надо, без всяких-яких…

— Сам товарищ Селянин тоже так думает? — не глядя на Павла, спросил Кирилл. — Он, как член шахткома, тоже ничего предосудительного во всем этом не видит? Ему действительно нужен телохранитель?

Павел ответил не сразу. Хотя предложение Лесняка и было для него неожиданным, он ему искренне обрадовался. Конечно, Кирилл передергивает — разве речь идет о том, чтобы Павла кто-то опекал? Виктор наверняка имеет в виду совсем другое: они тут научились понимать друг друга без слов, и коль уж ему, Павлу, поручают большое дело — хороший помощник будет нелишним. Черт его знает, как там у Симкина все сложится. Павел многих шахтеров на участке Симкина знает, его тоже многие знают, но это не то, что надо. И на первых порах Павлу действительно будет нелегко.

Правда, можно войти и в положение Кирилла. Иногда Кирилл смотрит на Лесняка так, будто Виктор вообще не имеет для него никакой цены. Но это уж такой у Кирилла паршивый характер. Боится лишний раз сказать о человеке несколько добрых слов — это, мол, человека портит. А в действительности-то Кирилл отлично цену Лесняку знает и отпускать его со своего участка ему не хочется.

— Чего же вы молчите, Селянин? — теперь Кирилл смотрел только на Павла и ждал, что тот ответит. — Вам и вправду безразлично, что бригаду Федора Исаевича может залихорадить? Ведь так, как заявил Лесняк, могут заявить и Бахмутов, и Смута, и другие… Не пирожками, мол, уходим торговать, а работать… И пойдут: один — к Симкину, другой — к Голубеву, третий — слесарить или плотничать. А как же бригада?

— Не надо упрощать, Кирилл Александрович, — сказал наконец Павел. — По-моему, вы сами хорошо понимаете, что дело не в нянечках, о которых вы говорите, а в том, что дальнейшая судьба «УСТ-55» никому из нас не безразлична. И если по-честному — то помощь такого шахтера, как Виктор Лесняк, мне очень пригодилась бы. Если Федор Исаевич его отпустит, я буду ему очень благодарен. А с Андреем Андреевичем Симкиным я договорюсь…

— А если Федор Исаевич Лесняка не отпустит?

— Отпущу! — вдруг заявил Руденко. — Чего уж там… Селянин правильно говорит: дальнейшая судьба «УСТ-55» нам не безразлична.

2

Всю ночь на землю падал мокрый снег, тучи неслись над самыми крышами домов, и ветер гудел в проводах так, будто где-то неподалеку тоскливо и жалобно подвывала сирена. Голые, мокрые ветви деревьев скрипели тоже тоскливо и жалобно, и казалось, что звуки эти рождались в утробе хмурого неба, наглухо закрывшего мир от звезд и солнца. Унылые громады терриконов, наполовину задернутые тучами, издали были похожи на египетские пирамиды, и почему-то думалось, будто стоят они тут уже тысячи лет — хранители неведомых тайн ушедших в древность и забытых человечеством веков.

Прислушиваясь к завыванию ветра и всем этим утробным ночным звукам, Павел думал о том, с чего он завтра начнет свою работу. Уже тогда, когда Костров и Алексей Данилович Тарасов убеждали его в необходимости перейти на участок Симкина, Павел испытывал такое чувство, словно он должен был в темноте броситься в речку, не ведая, глубока ли она, и где ее берега, и куда вынесет его быстрое течение. Не поплывет ли он по воли волн, не закружит ли его какой-нибудь сумасшедший водоворот, из которого он не сможет выбраться?

Но все же в ту минуту многое казалось проще. Может быть, потому, что рядом были и Костров, и Тарасов и очень уж убедительно доказывали необходимость шага, который Павел должен был сделать. Теперь же, когда он остался один на один со своими сомнениями и тревогами, ему вдруг стало страшно того, что его ожидало. И он, кажется, изрядно растерялся. Откуда к нему пришла вот такая уверенность, такая самонадеянность? Кто ему сказал, будто он сумеет то, чего не сумели другие?

Симкин, Павел это знал наверняка, — толковый инженер, знаний ему не занимать, опыта — тоже. Рабочие его участка? Разве Павел не видел собственными глазами, с каким рвением они ухватились за Устю, с каким упорством они «ставили ее на ноги»! Правда, наблюдая за их работой, Павел иногда думал, что им чего-то не хватает. «Чего? — спрашивал он у себя. — Слаженности? Четкости? Необходимого ритма? Или, может быть, слабая организация их труда объясняется тем, что они не до конца разобрались в самой сути, которую несет с собой научно-техническая революция?.. Но ведь есть же инженер Симкин!»

Несколько раз в эту ночь он говорил самому себе: «Ладно, утро вечера мудренее. Пойду спать». Тихонько, чтобы не потревожить Клашу, ложился, но через несколько минут снова вставал и опять принимался выхаживать по комнате, прислушиваясь к непогоде. Потом садился за стол и с какой-то лихорадочной поспешностью хватался за карандаш. Что-то высчитывал, заглядывал в разные справочники, делал исправления в своем графике, на который возлагал большие надежды. А за этим графиком ему виделись грохочущая струговая установка, глыбы обрушивающегося на транспортер антрацита и тонкие лучи света от шахтерских «головок», прорезающие густой подземный мрак…

Уже почти перед самым рассветом к нему подошла Клаша, обняла его сзади за плечи, прижалась головой к его щеке. Он глубоко вдохнул запах ее волос, всегда почему-то пахнущих осенним лесом, и на мгновение закрыл глаза.

Странное дело, Клаша непостижимым образом лишь одним своим прикосновением умела привносить в его смятенные чувства необычайный покой, и, хотя он давно уже к этому привык и давно перестал этому удивляться, понять, почему это происходит, он до конца не мог.

— Ты колдунья? — спрашивал он у нее. — Какими неизвестными мне чарами ты обладаешь?

Клаша смеялась:

— Все колдовство и все чары заключаются в моей любви. Тебе этого мало? Если ты хочешь обладать такими же чарами, ты должен сильнее меня любить. Даже сильнее, чем свою шахту.

— Ты меня к ней ревнуешь? — спрашивал Павел.

— Да.

Она продолжала смеяться, но в глазах ее Павел часто улавливал тревогу. Клаша старалась ее скрыть, ей не хотелось, чтобы Павел увидел эту тревогу даже мельком, но от него ничего не укрывалось. Он смотрел на жену своими проницательными глазами и говорил:

— Слушай, Клаша, ты должна знать: во всем, что есть в моей душе и что вообще есть в моей жизни, главное место принадлежит тебе. Ты мне веришь?

Клаша верила. Верила искренне. Но что она могла с собой поделать, если до сих пор не в силах была заставить себя поверить в то, что счастье ее непреходящее, что она никогда его не потеряет. Ведь пришло-то оно к ней нежданно-негаданно, пришло в то время, когда она его совсем не ждала. Люди говорят: «За счастье надо бороться!» А она за свое не боролась — все сделал сам Павел… Или это в награду ей за то, что она пронесла свою любовь к Павлу через многие годы и многие испытания? Достоин ли человек награды за верность и преданность?

Порой Клаша думала: «Люди, подобные Павлу, легко своими чувствами не разбрасываются. Однажды открыв свое сердце для большого чувства, они хранят его всю жизнь, носят в себе до последнего вздоха. В этом их счастье и в этом их трагедия. Потому что жизнь не всегда подчиняется каким-то определенным законам, в жизни нельзя все разложить по полочкам: на одну полочку определить свои привязанности и оставить на ней место для привязанности к себе, на другую — бросить свою неприязнь и ненависть, на третью — осторожно положить любовь. Положить и ждать, когда тот, кого ты любишь, принесет сюда и свое чувство. А если не принесет? А если все это сооружение из полочек и надежд вдруг не выдержит испытания временем и однажды рухнет, превратившись в груду обломков? Разве сам Павел не был свидетелем подобного краха? Сколько времени он ждал, когда Ива скажет ему хоть одно, но очень важное и очень нужное для него слово? Ждал, да так и не дождался… Верит ли он теперь, что все им самим забыто? Не старается ли обмануть самого себя?»

Тревогу легко рассеять, когда с кем-то ее разделишь. Свою тревогу Клаша носила в себе одна. Она то затухала в ней, то разгоралась, будто чья-то недобрая рука подкладывала в этот затухающий костер сухих дровишек. Но не было у Клаши и мысли о том, чтобы однажды сказать Павлу: «Я верю тебе, но в то же время знаю, что есть вещи, которые сильнее нас самих».

Нет, так Клаша никогда ему не скажет. Не скажет потому, что сама до конца ни в чем не уверена и ни в чем Павла упрекнуть не может. Правда, Павел кое о чем догадывается. Недаром же он как-то сказал: «Дурочка ты моя маленькая, зачем ты обкрадываешь себя, зачем взваливаешь на свои плечи совсем ненужную ношу?»

— Что ты волнуешься, дорогой мой человек? — спросила Клаша, еще крепче обнимая его за плечи. — Какие силы небесные не дают тебе покоя?

Павел улыбнулся:

— Не небесные — земные. А если точнее — подземные. У меня такое ощущение, будто мне предстоит держать экзамен. Ты еще не забыла свои университетские годы? И было ли у тебя вот такое: идешь в аудиторию, где тебя ждут экзаменаторы, и вдруг начинаешь дрожать — да ведь я ничего не знаю, меня срежут на первом же вопросе! А еще вчера казалось, что ты знаешь все и тебе сам черт не страшен… Было ли у тебя такое?

— Фью! — Клаша по-мальчишечьи присвистнула. — У кого же этого не бывало? Я даже помню, как они дрожали, мои коленки. Сперва мелко-мелко, а потом все крупнее, и мне казалось, что я вот-вот упаду и тут поднимется переполох, кто-то крикнет: «Воды! Воды!» А я продолжаю лежать бледная, как смерть, глаза закрыты, и окостеневшие руки скрещены на груди. И вдруг голос профессора: «Господи, чего это она? Я ведь уже заранее вывел ей пятерку». Тогда я быстро вскакиваю и говорю: «Мне уже лучше».

— Смеешься? — сказал Павел. — Дурочка. Я с ней серьезно, а она… Сгинь, не желаю тебя видеть.

Он притворно оттолкнул ее от себя, и она тоже притворно обиделась, отошла от него на два-три шага, с минуту помолчала, затем тихонько позвала:

— Павел!

— Чего тебе?

— Павел, взгляни на меня. Хоть одним глазком… Посмотри, какая я. Неужели тебя не трогает моя красота?

— Не трогает, — проворчал он. — Не вижу никакой красоты.

А сам уже смотрел на Клашу, и на него накатывались волны необыкновенной нежности. И уже забыты были все тревоги и сомнения, и уже казалось, будто в этой суетной, полной каждодневных забот жизни нет ничего существеннее, чем его любовь к Клаше. Тревоги, заботы, смятения души приходят и уходят, а его чувство вечно. Оно будет жить в нем столько, сколько будет жить он сам…

— Значит, не трогает? — Клаша умела как-то притворно-обиженно поджимать губы и в эту минуту становилась похожей не капризную девчонку, которая вот-вот заплачет.

— Сгинь! — еще раз сказал Павел.

Клаша подошла к нему, смахнула со стола все его графики, чертежи, заметки и уселась к нему на колени. Она была лишь в одной тонкой ночной сорочке, сквозь которую матово просвечивали ее не большие, по-девичьи упругие груди и между ними — темное родимое пятнышко. Волосы рассыпались по ее плечам, упали на глаза, и Клаша смотрела сквозь них так, словно чего-то ждала: затаившийся мышонок, легонько вздрагивающий от напряженного ожидания.

— Ты — Ева, — сказал Павел, ладонью касаясь ее груди. — Ты первородный грех человечества. И за то, что ты не только грешна сама, но и толкаешь на грехопадение своих близких, кипеть тебе в геенне огненной.

— Это потом, — улыбнулась Клаша. — Это не скоро…

— Но час расплаты все равно придет. Ты не боишься?

— Не боюсь.

Он легко поднял ее и понес в комнату, где горел лишь маленький ночничок-светильник. Мокрые хлопья снега бились в слепые окна, ветер гудел в голых ветвях гнущихся к земле деревьев, и низкие тучи неслись над самыми крышами еще спящих домов…

3

Лесняк, как они и договорились, поджидал Павла на автобусной остановке. Он стоял под открытым небом, продрог до костей и на чем свет стоит клял и погоду, и городские власти, что не удосужились сделать здесь какое-нибудь укрытие, и Павла Селянина, который опаздывал уже на добрые четверть часа. Пританцовывая и размешивая ногами эту мерзость из снега и грязи, Лесняк неистовствовал «Какого гада он там тянет резину? Пригрелся, небось, под теплым боком своей Клашки-маклашки и в ус не дует. А ты тут приплясывай, хорони морду от ветра, как собака, которой хозяин дал пинка под зад. Правильно люди говорят: с бабой свяжешься — хомут на шее обеспечен. Чертовы фурии! Мне бы сейчас сюда кого-нибудь из этих самых, которые за благоустройство отвечают. Поговорил бы я с ним по душам. Если автобусную дорогу прокладываешь, так изволь позаботиться, чтоб рабочий человек под открытым небом не стоял. Понакупали себе «Жигулей», остальное им до лампочки…»

Он с трудом на ветру закурил, несколько раз глубоко затянулся и зло сплюнул. Потом неожиданно оттаял — месяца через три-четыре и у него самого появится машина «Жигули» новой марки. «Лада». За семь с половиной — гулять так гулять. Темно-темно-красного цвета, не машина, а жар-птица. Садись любая клашка-маклашка, любая чертова фурия, прокачу с ветерком. На пикничок? К вашим услугам. На южный берег Крыма, к пальмам и разным там магнолиям, — в два счета. Мчится гроз[4] Лесняк по солнечным дорогам; справа — скалы над ним, слева — синее море, а из классного приемничка — песня: «Вы плачете, Иветта, что песня ваша спета, что сердце не согрето без любви-огня…»

Нет, через три-четыре месяца с «Жигулями», пожалуй, ничего не выйдет. Через три-четыре месяца — это по старым расчетам. А по новым… Как это сказал Саня Пшик? «Интересуетесь, сколько отхватил за данный же период Никита Комов у Симкина? Сто пятьдесят шесть рэ и семнадцать коп.». Вот так. Саня Пшик — экономист высшего класса, он в таких делах маху не дает. Санина бухгалтерия — это гарантийный минимум. И по Малинину — Буренину выходит, что и гроз Лесняк будет теперь отхватывать по сто пятьдесят шесть рэ вместо трехсот. А? Во сколько же она обходится, рабочая солидарность? Почти в полторы сотни в месяц?..

— Ты, Пшик, под руку не толкай! — вслух сказал Виктор. — Ясно? Не все за рэ продается и покупается. Иначе иди торгуй пирожками с ливером. По пять коп. за штуку. А Лесняк — шахтер. Ты все понял, Пшик? Или требуется разъяснить методом наглядных пособий?

Сигарета погасла, Лесняк отшвырнул ее далеко в сторону и тут же закурил другую. А что, собственно, толкнуло его на этот шаг? Почему он вдруг решил идти вместе с Селяниным в неведомое и незнаемое? Чего он там хочет для себя найти? Славу? Почет и уважение? Селянина понять можно: он хоть и рабочий человек, но все ж инженер, ему положено что-то там двигать вперед, для этого его и учили. Да и характер у Пашки такой, что не может он смотреть, как какие-то симкинские олухи не дадут ладу умной машине. Павел-то лад ей даст, тут Лесняк ни в чем не сомневается. И про Павла скажут: «Гвоздик парень! Слава ему и еще сто раз — слава!» А при чем тут Лесняк? Он-то там будет, как дырка от бублика?

Да, трудно Виктору Лесняку ответить на свой вопрос. Трудно ответить даже самому себе. Если по-честному — ничего он у Симкина искать не собирается. Тем более славы. Но опять же, если по-честному, и по-другому он поступить не может. Пускай болтают о нем что угодно, а Лесняк — настоящий шахтер. И душа у него по-настоящему шахтерская. Молотит вот шикулинский комбайн чудо-антрацит на штыб и всякую там мелочь, летят коту под хвост миллионы государственных рэ, и болит шахтерская душа Лесняка, ноет. «Чтоб меня породой завалило, — думает Лесняк. — Не могу глядеть на такие вещи. Не могу, и всё! Свою десятку потеряешь — и то обидно: собственными ведь руками заработал, не украл ведь, потому и жалко. А тут — миллионы! Чьи они, миллионы эти? Чужие? Нет, Саня Пшик, ты меня под руку не толкай, понял? На кроху помогу Павлу Селянину, на самую пускай кроху, а сколько радости будет в моей шахтерской душе, знаешь? Ни хрена ты не знаешь, потому и рэ… И пускай про меня никто хорошего не скажет — сам-то я потом ничего не забуду. Кто там лад дал нашей Усте? Павел Селянин? Правильно, все точно — Павел Селянин. И… гроз Лесняк. Ясно? А ты говоришь — рэ…»

Наконец появился и Павел. Отвернувшись, будто от ветра, буркнул:

— Привет, Виктор.

Лесняк сказал:

— Чего рыло отворачиваешь? Стыдно?

— Стыдно, Виктор. Замерз?

— Нет, от жары таю. Видишь, мокро подо мной. Жир топится.

— Ну, прости. Виноват.

— Паразит, — бросил Лесняк. — Закоченел из-за тебя. Айда, вон автобус.

* * *

Ни начальника участка Симкина, ни бригадира Богдана Тарасовича Бурого в нарядной еще не было, но слух о том, что двое от Руденко направлены на участок Андрея Андреевича, уже прошел. За минуту до того, как появиться здесь Селянину и Лесняку, Никита Комов говорил:

— Присылают, значит, для того, чтоб нам соплёнки вытереть. Так, мол, и так, тямы у вас самих ни на дробинку, и посему советуем у разумных людей этой самой тямы поднабраться. А у каких, спрашиваю, людей? Ну? У тех, которые Усте от ворот поворот дали, так как она, видите ли, помешала им в передовиках ходить. А теперь — извольте бриться! Учить нас идут…

Кто-то сказал:

— Ну, начальство еще понять можно: эксперименты с кадрами и прочее. А эти, что топают к нам? Совесть у людей должна быть? Совесть, говорю, есть у них, или как? На чужом горбу в рай ехать легко, а как людям в глаза смотреть?

— Ха! — Никита Комов взъерошил свою огненную шевелюру, усмехнулся: — Совесть! У таких совести, как у меня жиру на брюхе. Правильно я говорю, Семен?

Рабочий очистного забоя Семен Васильев, крепко сбитый, красивый парень, ответил:

— Жиру у тебя действительно маловато, Никита. Но, наверное, есть идея?

— Идея? Это можно. Встретим варягов с такими почестями, чтоб им было ясно: обойдутся здесь и без них. Репетировать будем? Или всё на ходу?

— Сработаем на ходу, — сказал Семен.

И в это время в нарядную вошли Павел и Лесняк. Виктор, оттеснив Павла на задний план, окинул взглядом сразу умолкнувших шахтеров и весело воскликнул:

— Здорово, братцы! У вас тут, как в раю: тепло, светло и мухи не кусают…

Никита Комов без улыбки ответил:

— А ты в раю был? Откуда знаешь, что там и как?

Семен добавил:

— Таких субъектов в рай не пускают. Не заслужили. Такие приставлены к главному черту печки шуровать. И то под надзором — не испортили б чего…

— Значит, подобным типам и там не доверяют? — бросил Никита.

— Там тоже не дураки, — сказал Семен. — В людишках разбираются.

Послышался дружный хохот.

Павел смотрел на шахтеров и видел, что не так им сейчас и весело, что взгляды их настороженны и недружелюбны и что все они тут заранее договорились о «торжественной встрече». Ломают комедию, надеются: повернутся вот эти двое и уйдут, обиженные такой встречей. И все это придется перетерпеть, вот лишь бы Виктор Лесняк не сорвался. Виктор, конечно, настоящий товарищ — первый подставляет себя под удар, оберегая его, Павла. Он еще вчера говорил: «Ты теперь горный мастер, тебе зарываться нельзя. А мне — как с гуся вода. Я в случае чего и сдачи могу дать, я ведь с ними буду на равных…»

И опять — Никита Комов:

— А вы, собственно говоря, по какому сюда вопросу? Чего-нибудь тут потеряли? Или пришли и людей посмотреть и себя показать? Так я вам прямо скажу: спектакль не состоится. Правильно я говорю, Семен?

— Будь здоров! — ответил Семен. — И вообще…

— Что — вообще? — спросил Лесняк.

— И вообще мы тут не любим персонажей с подмоченной репутацией. Это я тебя имею в виду, дорогой товарищ Лесняк. О твоем приятеле тоже имеем что сказать. Или воздержаться?

— Зачем же воздерживаться? — заметил Павел. — Давай, Семен, выкладывай.

— Есть выкладывать. Мы тут не любим персонажей, которые из кожи вон лезут, чтоб славу заработать. Доходит, Селянин?

— Пока нет.

— Разъясним. «Товарищ Каширов пробил отбой» — чья работа? Или, может, это мы с Никитой всю вашу бригаду обгадили? Ну? Чего ж молчишь, Селянин? Когда из-за спины своей женушки камень в спину своей бригады кинул — весело было?

— Она тогда ему юбкой рот заткнула! — крикнул кто-то из горняков. — Чтоб от радости не запищал.

Виктор Лесняк был уже на пределе — Павел не мог этого не заметить. Он улыбался, но в его улыбке проскальзывало знакомое Павлу нетерпение ринуться в драку, и, кажется, чем больше Лесняк копил в себе это желание, тем труднее ему было сдерживать свои чувства. Стараясь не допустить с его стороны срыва, который еще больше мог накалить атмосферу, Павел сказал:

— «Товарищ Каширов пробил отбой» — это действительно работа моей жены, и я действительно ей помогал. Но весело мне не было.

— Каешься? — бросил Никита.

— Нет. И если бы все повторилось, я поступил бы точно так же. Тебя устраивает мой ответ, Комов?

— Устраивает. Потому что ничего другого от тебя и не ожидал. Ты, небось, и к нам заглянул затем, чтобы поводить туда-сюда носом — не вынюхаю ли чего-нибудь такого для своей женушки? Состряпает, дескать, статейку с моей помощью, глядишь — и на душе легче станет…

— Заткнись! — крикнул Лесняк. — Чего плетешь дурным языком?

— Подожди, Виктор, — сказал Павел. — Давай поставим все точки. Мы к вам, Никита, сюда не заглянули, а пришли работать. Я — горным мастером, Виктор Лесняк — таким же, как ты, рабочим.

— Бурные аплодисменты, — сказал Никита. — Все встают.

И все действительно встали и захлопали в ладоши. А Комов говорил:

— Еще бурнее, братва! Радость-то какая! Сто лет еще проживем, а такой радости больше не увидим. Спасибо вам, дорогие товарищи Лесняк и Селянин. Поклонимся, братцы, товарищам до самой земли…

Он низко поклонился, потом вдруг быстро направился к Павлу, подошел к нему совсем близко, остановился и холодно, жестко глядя в глаза его, спросил:

— А кто вас сюда звал, Селянин? Кто вам с Лесняком сказал, что мы без вас не обойдемся? Помнишь, когда тебя выбирали в шахтком, наша бригада тоже гамузом за тебя голосовала. Спросишь почему? А потому что думали: Селянин — человек скромный, Селянин — настоящий шахтер и настоящий товарищ. И главное — человек по-настоящему честный. Вот как мы о тебе думали, Селянин…

Никита на минуту умолк, и Павел заметил, как он болезненно поморщился. Наверное, опять схватило желудок — Павел знал, что Комов давно страдает этим недугом и скрывает его, боясь, как бы не запретили работать под землей.

Он сказал, искренне ему сочувствуя:

— Ты успокойся, Никита. Зачем нервы? Можно ведь поговорить и по-хорошему. Лучше скажи, отчего вы так против нас с Лесняком настроены? Хлеб мы ваш отнимаем, что ли?

— Скажу. — Ему все-таки удалось превозмочь приступ боли, и страдальческое выражение на его лице опять сменилось выражением жесткости и даже какой-то, удивившей Павла, непримиримости. — Скажу, Селянин. Тебе, правда, и самому следовало обо всем догадаться, но раз не доходит — придется объяснить. Вы с Устей что сделали? От ворот поворот? Пускай, дескать, с ней другие возятся, а нам гро́ши зарабатывать надо… Так я говорю?

— Не так, Никита, — спокойно ответил Павел. — Логики тебе не хватает. И тебе, и Семену. Минуту назад вы что обо мне говорили? Будто я для того и решил помочь жене написать статью, чтобы бросить тень на бригаду. А ведь статья-то была направлена не в ту сторону, Никита. Я ведь как раз и возмущался тем, что кое-кто в кусты полез. Или ты забыл, о чем речь в статье шла?

— Ты нам зубы не заговаривай, — бросил Семен. — И про логику шарики не вкручивай. Понял? Мы Устю своими руками на ноги ставим. Не посчитались, что чуть ли не вполовину меньше вашего зарабатывали и попервах пальцами в нас тыкали: глядите, мол, на симкинцев, люди на-гора́ уголь выдают, а симкинцы в трали-вали играются. Было такое? Так на кой же нам хрен теперь нужно, чтоб кто-то чужой к нашей славе примазывался?! Вот про это самое Никита тебе и толкует: честный человек на такое не пойдет. Ясно я выражаюсь? Честный человек сказал бы начальству: мне на готовенькое идти не с руки. Стыдновато маленько. И прошу меня на это не толкать. А вы с Лесняком — бегом рванули! И думали, небось: симкинцы спят и во сне видят, как мы их осчастливили… Короче говоря, дорогие наши гости, давайте поворачивайте оглобли и топайте туда, откуда пришли. Вот это и будет по-честному, по-шахтерски. Вопросы к нашему собранию имеются? Если нет — не станем вас задерживать, кланяйтесь товарищу Каширову и всем прочим…

— Вопрос есть один, — сказал Лесняк. — Ты, Семен, кто будешь? Начальник участка? Или, может, директор шахты? Чего хвост трубой поднял? «Топайте туда, откуда пришли». Ха! Распорядился.

Он посмотрел на Селянина, увидел, как тот покачал головой: не надо, мол, так, не надо обострять. И тогда Лесняк подошел к Никите и протянул ему руку:

— Держи, Никита. Вместе работать будем. Когда-то ведь корешами были, забыл?

Никита, однако, руки не подал. Чуть отвернувшись в сторону, проговорил сквозь зубы:

— Когда-то, может, и были… А все ж вам лучше уйти, Витька… Не получится у нас, понимаешь? Не любим мы таких штучек.

— Ну что ж, дело ваше, — пожал плечами Лесняк. — Только и мы не из тех, кто задний ход при крутой волне дает. Слыхал такую поговорку?

4

Наверное, Симкину надо было быть помягче. Но, в отличие от Кирилла Каширова, Андрей Андреевич чувств своих сдерживать никогда не мог, да и не хотел. Какой бы конфликт между ним и рабочими его участка ни возникал, Симкин всегда действовал напролом и придерживался неотразимого, на его взгляд, довода: «Здесь вам не английский парламент, где можно лить воду из пустого в порожнее. Здесь производство, железная дисциплина, и кого все это не устраивает — милости прошу подать заявление по собственному желанию…»

Когда они вместе спускались в шахту и Павел вкратце рассказал ему о том недружелюбии, с каким сегодня их с Лесняком встретили, Андрей Андреевич лишь усмехнулся:

— Тебя это беспокоит? Не понимаю… Теперь ты их начальник со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ты — приказываешь, они — выполняют. И всё. С эмоциями пусть разбираются на досуге.

То же самое он сказал и рабочим, но еще в более резкой форме. И хотя Павла это до некоторой степени покоробило, он счел нужным промолчать — Симкина Селянин неплохо знал и считал, что спорить с ним бесполезно. Он только попросил, чтобы в самом начале смены Андрей Андреевич оставил его в лаве одного, а сам шел в другой забой. Так, казалось Павлу, будет лучше. Так, думал он, ему будет легче найти общий язык с людьми, с которыми ему предстояло работать не один день.

Симкин ушел, предупредив: если случится что-нибудь из ряда вон, пусть Павел пришлет за ним в седьмую лаву — он будет там. И еще Андрей Андреевич счел нужным посоветовать:

— Держи себя так, как положено держать инженеру: не либеральничай, не панибратствуй, требуй выполнения своих распоряжений со всей строгостью. Особенно обрати внимание вот на этих типов — Никиту Комова и Семена Васильева. Рабочие они высокого класса, настоящие трудяги, но не дай бог сунуть кому-нибудь из них палец в рот — руку оттяпают в два счета…

Нельзя сказать, чтобы Павел совсем не волновался. Все как будто бы было знакомым, не раз и не два ему приходилось наблюдать за работой горных мастеров, и ничего особенно нового для него не предвиделось, но все же вот только теперь Павел и почувствовал, какую огромную взял на себя ответственность. Может быть, чувство неуверенности, которое он сейчас испытывал, родилось в нем от недружелюбия симкинцев.

Так или иначе, оно мешало ему очень, и, наверное, надо было что-то предпринимать, чтобы это чувство исчезло. Воспользоваться советом Симкина («Не либеральничай, требуй и требуй!»)? Нет, этим советом он воспользоваться не хотел. Ему, наверное, мешало сознание, что он лишь вчера был таким же рабочим, как Никита Комов, Семен Васильев и их друзья. Ему было трудно перебороть особенность своей психологии — психологии рабочего человека, привыкшего к чисто дружеским отношениям с людьми, с которыми он долгое время трудился и жил рука об руку.

В то же время Павел понимал: если он в себе это сейчас не переборет, если покажет свою слабость и неуверенность, впоследствии ему придется весьма и весьма нелегко. Какого бы ранга начальник ни был, его подчиненные должны чувствовать твердую руку — Павел это знал из собственного опыта. И не дай бог стать на скользкий, но очень заманчивый путь панибратства: тогда — пиши пропало! Тогда никакие твои усилия завоевать среди подчиненных авторитет успеха не принесут. Тебя вроде и уважать будут, и относиться к тебе весьма дружественно, но все это будет не настоящим — Павел об этом знал тоже из собственного опыта.

…До начала смены оставалось несколько минут. Павел остановился у входа в лаву и скорее по привычке, чем по необходимости, вытекающей из его новой должности, начал внимательно осматривать крепление лавы у бермы. И то, что он увидел, сразу вызвало у него чувство озабоченности: кровля была укреплена всего двумя анкерными болтами, причем один из них заметно отошел и в любое мгновение мог, не выдержав нагрузки, вывалиться вместе с угрожающе нависшей огромной глыбой породы.

Нетрудно было представить, что́ в таком случае могло произойти. Сколько раз Павел видел своими глазами, как небрежно закрепленная кровля, неожиданно обрушившись, заваливала вход в лаву, и было великим счастьем, если в это время под ней никого не оказывалось. Начальники участков, бригадиры, инженеры строго следили за тем, чтобы кровлю тщательно крепили, однако на это требовалось время, и шахтеры часто к подобным требованиям относились довольно-таки пренебрежительно. Выдержит, мол, и так, чего с ней возиться!

Павел подозвал к себе звеньевого Чувилова — небольшого росточка шахтера с плутоватыми глазками и настолько курносого, что казалось, будто переносица его была перебита.

— Видите, Чувилов? — спросил он, глазами показывая на нависшую глыбу породы.

Тот туда-сюда покрутил головой и деланно-придурковато улыбнулся:

— Вижу, товарищ инженер. Штрек, кровля, берма, а там дальше — лава. Мы тут, товарищ инженер, не слепые, мы все видим. Или вы о ком, о чем, если, значит, в предложном падеже?

— Чего придуряться-то! — сказал Лесняк. — Чего кривляться! Горный мастер тебе о кровле, которая от одного чиханья рухнуть может, а ты — в предложном падеже… Грамматика!

— О ком, о чем вы, молодой человек? — все так же деланно-придурковато спросил Чувилов, — О грамматике? Вы, извините, учитель русского языка?

Павел сказал:

— Работать не начнем до тех пор, пока как следует не укрепим кровлю. Повторяю: никто до тех пор в лаву не полезет. Давайте, Чувилов, не терять времени.

Никита Комов и Семен Васильев стояли рядом с Павлом. Никита довольно громко, но словно бы лишь для Семена Васильева сказал:

— Понял, Семен? Начинаем с перестраховочки. Конечно, человека понять можно: ответственность, непривычное положение роли начальничка и тэ дэ… А может, просто дрожит за свою шкуру?

— Точно, — подтвердил Семен. — Сам подумай назначили начальничком, а тут вдруг кусок породы по черепку — стук. Даже покомандовать не успел Обидно, понимаешь?

— Обидно, ты тут в точку попал. А как ты думаешь, что товарищ инженер предпримет, если мы ему скажем: «Вы тут свои порядочки не устанавливайте, нам они нужны, как щуке зонтик в дождливый день. Мы есть шахтеры, а не дамочки из института благородных девиц, мы привыкли вкалывать, а не дрожать, как медуза на ветру». Как ты думаешь, что товарищ инженер предпримет, если мы к тому же добавим: «Кто по-вашему работать не хочет или не может, тот вправе отвалить на все четыре главных румба, как выразился бы уважаемый сын капитана Гранта, — задерживать мы не станем».

— Хотите, чтобы я ответил на ваши вопросы? — Павел повернулся к Никите и посмотрел на него не то насмешливо, не то зло — Никита этого не понял. — Ответить мне на них совсем не трудно.

— Ну-ка? — спросил Никита. — Весьма и весьма интересно.

— Хорошо, я отвечу… Или вы кончайте свой балаган, или вон к чертовой матери из шахты! И ты, Никита Комов, и ты, Семен Васильев, и ты, Чувилов! Ясно? Шахтеры! Бабы вы базарные, а не шахтеры! Вам пучочками укропа да лука торговать, а не в забое находиться. Чего так смотришь на меня, Комов? Думал, раскланиваться перед вами буду? Не выйдет! А теперь решайте: или работать будем, или…

— Ого! — воскликнул Семен. — Товарищ инженер, оказывается, человек не очень интеллигентный. А я-то думал, что в институтах, кроме всего прочего, и науку про интеллигентность преподают.

— Делать реверансы перед такими, как ты? — жестко бросил Павел. — Нет, не дождешься.

Он резко повернулся и отошел в сторону. «Сорвался все же, — подумал о себе. — Сорвался!»

Все в нем сейчас клокотало от бешенства и бессильной ярости, и он не знал, как эту ярость в себе погасить, и оттого, что не знал и не мог, еще больше накалялся, хотя всеми силами и старался себя утихомирить или по крайней мере не показать, что с ним происходит. Он видел, как кто-то из шахтеров принес бур и уже прилаживался сверлить новое отверстие для анкерного болта, видел, как другой шахтер — пожилой уже, с аккуратно подстриженными усами человек — делал какие-то знаки Никите Комову, прося его, наверное, закончить всю эту волынку, но успокоиться никак не мог, и ему казалось, что он вот-вот снова взорвется и сделает то, в чем потом будет горько раскаиваться.

На миг ему захотелось послать все к чертовой матери, окликнуть Виктора Лесняка, который, конечно, только и ждет от него какого-то сигнала, и вернуться к себе на участок. Зачем он сюда пришел? Какого дьявола поддался на уговоры Кострова и Тарасова? Разве ему было плохо там, где он ко всему привык и где он мог продолжать спокойно работать?

Может быть, Павел так и поступил бы, но он при всем своем желании не мог отрешиться от мысли, которая завладела им очень прочно: все, что связано с работой нового стругового комплекса, неразрывно связано с будущим его шахты, той шахты, где когда-то работал его отец и где все кажется ему таким близким, будто это его родной дом.

Павел, конечно, понимал: не он один привязан к «Веснянке» такими крепкими нитями, не он один думает о ее будущем, однако он почему-то считал, что его чувство привязанности к ней является особенным. Именно из этого чувства и рождалась более глубокая мысль о его особой ответственности и перед самим собой, и перед людьми. В конце концов, Костров прав, когда частенько напоминает ему о долге. Долг большой, и он, Павел, не имеет права о нем не думать…

Кровлю наконец укрепили. Теперь предстояла задача расставить шахтеров по рабочим местам — задача не очень простая, если учитывать, что в лаве существуют и более легкие, и более трудоемкие процессы. Одним из самых трудоемких считается подготовка ниши. Здесь в основном приходится работать вручную, и физическая нагрузка порой достигает предельных размеров.

Оглядев сгрудившихся у входа в лаву шахтеров, Павел сказал:

— Нишу будут готовить Лесняк и Комов.

Взглянув в сторону Никиты, Павел увидел, как тот медленно отошел в сторону, присел на скрученный в бухту кабель и на секунду-другую закрыл лицо руками. Потом как-то вяло, будто в чем-то себя пересиливая, сказал:

— Сейчас пойду.

И Павел вдруг вспомнил, что однажды уже видел Никиту в таком же состоянии: минуту назад Комов шумел, ругался, кричал, а затем неожиданно сник, опустился на какой-то ящик и закрыл лицо руками. Кто-то тогда Павлу сказал: «Желудок у него иногда прихватывает. Трудно ему…» Правда, уже через минуту Никита поднялся и как ни в чем не бывало снова стал шуметь и спорить, но все же болезненное выражение на его лице исчезло не сразу. Видно, научился Комов превозмогать свою боль, научился скрывать ее от посторонних глаз.

Сейчас он тоже сидел недолго. Уже через несколько мгновений встал и крикнул Лесняку:

— Пошли, помощничек! Пошли оправдывать доверие вышестоящих начальников!

Павел сказал:

— Подойди сюда, Комов!

Никита не торопясь приблизился, дурашливо откозырял:

— Прибыл по вашему приказанию, товарищ инженер!

— Тебе нехорошо? — спросил Павел.

— Мне? Отчего это мне может быть нехорошо? Оттого, что на нишу посылают? Ха! Я этих ниш на своем веку наготовил столько, что хоть поезда пускай. Все в порядке, товарищ инженер!

— На нишу сегодня ты не пойдешь, — сказал Павел. — В другой раз.

Никита как-то уж очень настороженно посмотрел на Павла и заговорил приглушенно, точно боясь, что его слова услышат другие:

— Ты это брось, Селянин, понял? Брось, говорю. Или, может, почву решил подготовить? Комов, мол, человек не совсем здоровый, его на любую работу не пошлешь, считаться приходится, так? Ничего у тебя не выйдет, Селянин, я тебе в два счета справку достану, где будет сказано: Никита Комов — гвоздь! Ясно?

Павел улыбнулся, покачал головой:

— Чудила ты, Никита Комов. Если хочешь знать, я тебя на десяток вполне здоровых не променяю. Думаешь, не знаю, как ты работаешь? А вот лечиться со временем заставлю. И никуда ты от меня не денешься.

Никита пожал плечами:

— Это чем же я тебе приглянулся? Встретил-то я тебя не с хлебом-солью. Или думаешь через Никиту Комова к другим грозам ключик подобрать? Угадал?

Павел опять покачал головой:

— Ладно, Никита… Со временем поймем друг друга. А на нишу сегодня не пойдешь. Точка.

5

Машинист струга заметно нервничал.

Может быть, оттого, что горный мастер Селянин нет-нет да и приползет к приводу и внимательно начнет приглядываться ко всему, что делает машинист, будто не доверяет ему или изучает его — изучает каждое его движение, каждый жест. А к чему тут, собственно, приглядываться, что тут изучать? Нажал пусковую кнопку, пошла машина — и будь здоров, сиди и слушай, как она уголь режет, гляди, как по рештакам глыбы антрацита ползут…

А он, горный мастер, все же приглядывается. И молчит. Не поймешь: доволен, нет ли? Смотрит на часы-хронометр, что-то чиркает в блокноте, что-то сверяет. Сказать ему пару горячих слов? Иди-ка ты, мол, отсюда подальше, не мозоль глаза, не выказывай тут своим блокнотиком и часами-хронометром ученость — без тебя грамотные!

Машинист струга считает себя до некоторой степени в жизни обиженным. Во-первых, фамилия — Голопузиков. Какой же это гад и в какие сволочные времена мог придумать такую пакостную фамилию? Поддирой бы ему, этому типу, по черепу, чтоб знал, как над людьми издеваться! Голопузиков! Это же надо!..

Во-вторых — имя… Отца машиниста струга Голопузикова звали Елистратом. Тоже ни шик, но все же русское, человеческое. Добрый, видать, был мужик, потому, наверное, и чувствовал свою вину перед сыном за пакостную фамилию…

Мать рассказывала: «Когда ты, сынок, родился, отец заметался туда-сюда, забегал, засуетился: какое ж имя дать сыну, чтоб, значит, сгладить это самое Голопузиков. Решили вместе: назовем по деду — Иваном. С тем и пошел твой батя в документ записывать. Ну, шел, шел, по дороге заглянул в пивную, ахнул там с дружками, а один проходчик возьми и подскажи: читал, дескать, книжку, вот такую интересную, про английского короля Ричарда Львиное Сердце. Силен, говорит, был король, что выпить, что мечом кого-нибудь проткнуть, но все, мол, за народ. Герой!

Батя и загорелся. Здорово, черт подери, — Ричард Львиное Сердце… Ну, всей пьяной компанией и решили записать тебя Ричардом. Такие дела…»

Чудненькие дела, ничего не скажешь. Знакомишься с девчонкой, представляешься: «Ричард». А она, конечное дело, вскидывает брови: «Ричард? О-о! А фамилия?» — «А фамилия — Голопузиков». — «Ха-ха-ха! Вы шутите?»

В шахте тоже частенько зубоскалят: «Эй, Ричард Львиное Сердце — Голопузиков, когда своих рыцарей в поход поведешь? Правду говорят, будто тебя орденом Подвязки наградили?.. Подвесь его Усте выше коленки, она тебе спасибо скажет!» Паразиты! Не доходит до них, что человеку такие шуточки — как острый нож в сердце…

Однажды — Ричард до сих пор все помнит в мельчайших подробностях — его портрет поместили на доску Почета. Парень как парень — голубые мечтательные глаза, вьющиеся волосы цвета спелых каштанов, в меру широкие плечи и мускулистая шея, в общем, есть на что посмотреть. И смотрели. Он сам видел: подошла к доске Почета одна девушка, другая, третья, на все портреты — мельком, на его — пристально так, даже слегка задумчиво и взволнованно. Глядят, глядят, а потом как прыснут! «Маруся, читай: Го-ло-пу-зи-ков! Умора!» — «Нет, ты читай дальше: Ричард! Ричард Елистратович Голопузиков! Не хотела бы я стать Голопузиковой, а ты?»

Вот тут-то и воспылало горячее сердце Голопузикова от лютой обиды на весь этот трижды грешный мир, в котором так много зла и несправедливости. Стремительно подошел к доске Почета, презрительно взглянул на девчат и сказал:

— Дуры вы набитые, ясно? Га-га-га, га-га-га! Ржете, будто стадо диких кобылиц. А ну-ка сматывайте отсюда, мустангши, пока я вам физии не подкрасил!

Думал, что их сейчас точно ветром сдует. Да не тут-то было: девушки, по всему видать, оказались из шахтерского сословия — не робкого десятка. Одна — с кудряшками, тоненькая, живая вся, как ртуть, — повернулась к нему на остром каблучке, сперва на него взглянула, потом на портрет — зырк-зырк! — и Марусе:

— Так это ж он и есть, Ричард Голобрюхенький, видишь? Собственной своей персоной.

— Голобрюхенький! Ха-ха-ха! Не Голобрюхенький, Томка, а Темнопузенький. Или как там написано?

И третья вступила в разговор:

— А я знала одного шахтера с фамилией Пузолазиков. Тоже похоже. Пузолазиков, Голопузиков… Умора!

Драться с ними, что ли? В сердцах сплюнул на землю, про себя крепко выругался и ушел. А поздно вечером, когда совсем стемнело, тайком, будто ночной вор, подкрался к доске Почета и содрал с нее свой портрет. Чтоб и духу не было! Тарасову же, после того, как тот дознался, чьих это рук дело, напрямик заявил:

— Лучше, если еще заслужу, в приказах отмечайте по-скромненькому, а не на досках Почета. Иначе буду работать вполсилы, это мое последнее слово…

Да, не шибко повезло в жизни машинисту струга Ричарду Голопузикову, не шибко. И сколько ни убеждали его умные люди: плюнь ты на все это, дело ведь в том, чем украшаешь свое имя, — Голопузиков отрешиться от мнимого своего позора не мог, а менять фамилию не хотел лишь по одной причине — нельзя, думал он, зачеркивать память о своем отце, не имеет он на это никакого права. И нес он свой тяжкий крест, и знал, что будет нести его до конца.

…Горный мастер снова подошел к приводу, спросил у машиниста:

— Знаешь, сколько струг должен проходить за одну секунду?

— По идее, — ответил Ричард, — один и восемь сотых метра.

— По идее? Почему — по идее?

— Ну, по разным там выкладкам. По теории, значит.

— А практически? Сколько он проходит практически?

Голопузиков покосился на хронометр, который Павел зажал в левой руке, мельком взглянул в блокнотик, испещренный мелкими цифрами. И недовольно проворчал:

— Не секунды и метры, товарищ инженер, добываем, а уголь. Уголь считать надо, а не секунды и метры. Или теперь на нашем фронте все пойдет по-другому? Все по-новому пойдет?

— По-новому, Ричард, правильно ты говоришь.

— Секунды и метры будем считать?

— Секунды и метры. Не нравится?

— Дело горного мастера. Мы люди подчиненные. Скажут нам: считайте звезды на небе — будем считать… Когда на-гора́ поднимемся.

— Звезды пускай астрономы считают, Ричард. А нам с тобой придется другим делом заниматься. Какая протяженность лавы, знаешь?

— Знаю. Сто восемьдесят.

Павел снова взглянул в блокнот:

— Значит, сто девяносто четыре секунды туда, сто девяносто четыре — обратно. Так? Попробуем?

— Попробуем. Чего не попробовать?

Он теперь уже более внимательно, с явным и неподдельным интересом посмотрел на Павла: чего это, мол, затевает новоиспеченный инженер, чего он от Ричарда Голопузикова хочет? Может, стоит этому инженеру рассказать, кто есть такой Голопузиков? Когда он только стал на новую струговую установку, Устя давала за смену сто пятьдесят, от силы сто семьдесят тонн. Сейчас — двести, двести пятьдесят, а то и больше Ричард Голопузиков берет без промаху. Мало? А ну-ка пускай попробует горный мастер сказать, что это мало! Тогда Ричард Голопузиков подкинет ему вопросец: «Будьте любезны, дорогой товарищ, ответить: сколько вы на Усте отхватывали на участке Каширова, то есть именно там, откуда Устю проводили без особых почестей? Ха-ха, молчите? Стыдненько?»

Однако горный мастер, наверное, думал о другом. Вот он сам остановил струг у начала лавы и показал Ричарду на хронометр:

— Смотри… А теперь давай. Пуск!

— Пуск! — повторил Ричард.

И почему-то невольно напрягся, сразу забыв обо всем на свете, и ни о чем другом уже не думал, прислушиваясь, как там, в глубине лавы, струг режет уголь и грохот постепенно затихает, словно тонет в темных, плотных волнах. А горный мастер направил луч «головки» на хронометр, и Ричард видит, как неумолимо бежит стрелка. По-сумасшедшему быстро! Где сейчас струг? Примерно на половине пути? Или дальше? Селянин вслух, словно лишь для себя, а на самом деле, наверное, специально для Голопузикова, громко отсчитывает:

— Шестьдесят восемь, шестьдесят девять, семьдесят…

Если бы было можно, Ричард кинулся бы в эту минуту к стругу, чтобы своими глазами взглянуть, как там идут дела. Вдруг что-нибудь с рештаками, или вдруг что-нибудь с кровлей, или какой-нибудь нерасторопный обалдуй напортачит с передвижной крепью, и все застопорится, и оттуда, из глубины лавы, раздастся истошный вопль: «Стоп! Стоп, тебе говорят!»

И только об этом подумал, как сразу же услышал:

— Стоп!

Ричард остановил струг, с тревогой посмотрел на горного мастера.

— Вот оно, — сказал он. — Считай не считай, а выше себя не прыгнешь.

Ничего не ответив, Павел пополз по лаве. И первый, кого он увидел, был Никита Комов. Лежа на боку, Никита лопатой бросал штыб и породу на рештаки, зачищая лаву Он тоже увидал Павла, но не обратил на него никакого внимания. Работал Комов ловко, без видимого напряжения и, кажется, даже что-то напевал. Но лоб у него уже мокрый от пота и на глаза натекли тоненькие грязные струйки.

Павел хотел было обминуть Никиту, однако тот неожиданно сказал:

— Осторожно. Кумпол на кумполе. Где ни стукнешь, везде бунит. Чего стал струг?

— Не знаю, — ответил Павел.

— А горному мастеру положено знать все, — буркнул Никита.

— Положено, — согласился Павел. — Да и рабочим тоже не мешает.

— Рабочим? Товарищ Симкин другого мнения. Товарищ Симкин говорит примерно так: «Кому что положено, тот тем и должен заниматься. А если каждый будет совать свой нос не в свое дело — получится не работа, а кордебалет…» Ты, выходит, с ним не согласен?

— Не согласен, Никита.

— Чудно́! — Никита взглянул на Павла так, словно впервые его видел. — Чудно, — повторил он. — Выходит, ты считаешь, что гроз должен не только гидродомкраты передвигать и шуровать лопатой, но и еще кое-что кумекать? А к чему ему это?

Павел взял в руку кусок антрацита и, точно не слыша вопроса Никиты, долго разглядывал причудливую его форму. Ему вдруг показалось, будто от этого куска угля, похожего на огромный черный алмаз, исходит тепло, которое он ощущает своей ладонью. Потом он снова посмотрел на Никиту и подумал: «Если Комов, Семен Васильев, Лесняк и тысяча таких, как они, будут лишь передвигать гидродомкраты и шуровать лопатами, вперед мы не сдвинемся ни на шаг. Потому что и Симкин, и Каширов, и я без Комовых, Васильевых и Лесняков ничего путного сделать не сможем… Это как дважды два…»

Он сказал Никите:

— Как-нибудь в другой раз я отвечу на твой вопрос. Разговор это долгий…

— Ладно, — согласился Никита. — На кумпола почаще поглядывай.

Павел пополз дальше.

У струга, отгребая от него породу и уголь, возились Семен Васильев и звеньевой. Павел спросил у Чувилова:

— Что там?

— На кварциты, небось, напоролись. Не тянет машинка. И вообще не лава, а дерьмо. То присуха, то порода идет, то кумпола вываливаются. Наработаешь тут…

— Так что, лапки кверху подымать будем? — спросил Павел.

— Нет, ура будем орать! — зло усмехнулся Семен Васильев. — Нам, мол, сам черт не брат, мы — герои. И с таким горным мастером, как у нас, мы нигде и никогда не пропадем. Точно, Серега?

— Точно. Не пропадем. Какие на данном этапе последуют распоряжения, товарищ инженер?

Они оба сейчас — и звеньевой Чувилов, и гроз Семен Васильев — были злы и раздражены до крайности. Он сам всегда злился, когда уже с начала смены что-то не ладилось. А у них сейчас злость особая: пришел к ним вчерашний гроз, командует, бодрячком этаким себя выставляет… А толку? Поддеть его надо, нового начальничка, подковырнуть, чтоб не очень его заносило. Гляди, и самим легче станет. Разрядка…

— Может, посоветуете, под каким синус-косинусом лопату в руках держать? — подхватил Семен. — Мы ведь люди темные, не чета некоторым.

Павел угрюмо промолчал. И вдруг почувствовал, как его захлестнула обида. Чувство это было таким острым, что он даже ощутил физическую боль, будто кто-то ударил под сердце. И ему неожиданно захотелось отползти подальше в сторону, лечь, закрыть глаза и ни о чем не думать. Или, наоборот, кричать и ругаться в глухую темноту, освобождая себя от тяжести, связанной с необходимостью сдерживать свои чувства.

Однако больше всего он сейчас боялся, как бы в нем самом не зародилась острая неприязнь к тем, кто с непонятной для него враждебностью встречал каждое его слово и каждый его поступок. «Если такая же враждебность укоренится во мне, — думал Павел, — все пойдет насмарку» Для него главное сейчас заключается в том, чтобы до конца разобраться: откуда идет вот такое к нему отношение, где его первопричина?

Кто-то из рабочих говорил: «На готовенькое пришли, к чужой славе хотите примазаться…» Только ли в этом дело? Не ширма ли это для каждого, за которой хотят скрыть совсем другое: «Какого, мол, черта мы должны подчиняться такому же рабочему, как сами! Мало ли что, как его теперь называют — горным мастером, инженером, — вчера-то он был грозом!»

Психология вполне Павлу понятная. И хорошо знакомая. Он до сих пор помнит, как с ним самим случилось почти такое же. Это было несколько лет назад. В одной лаве с Павлом долгое время работал машинистом комбайна некто Сухомлинов — скромный паренек, незаметный, тихий, покладистый. Все знали, что он заочно оканчивает горный институт, и, конечно, предполагали: окончит — и его назначат на какую-нибудь руководящую должность.

И вот такое время наступило. Лишь вчера Сухомлинов полз за своим комбайном по лаве, а на другой день спустился в шахту помощником начальника участка. И сразу же начал давать разгон. На одного гроза накричал за какую-то совершенно незначительную провинность, другого обругал нехорошими словами, третьего за нерасторопность пригрозил выгнать вон. Досталось и Павлу Селянину, который осмелился заметить: «Нельзя ли легче на поворотах?» В общем, совсем другой человек, и узнать в нем вчерашнего Сухомлинова можно было лишь внешне.

Всю упряжку терпели, а вечером, после смены, все собрались в нарядной, попросили прийти туда и нового помощника начальника участка. Сухомлинов уселся за стол и начал сам:

— Может быть, кому-то не нравится мое поведение? — спросил он, усмехнувшись. — Может, кто-то хочет, чтобы я по-прежнему оставался «корешком»? А? Вместе тары-бары, по кружке пива? Ну?

Он поднялся, оперся обеими руками о стол, обвел всех собравшихся строгим начальническим взглядом.

— Так вот что я вам скажу, бывшие мои друзья-однополчане: вчерашнее осталось во вчерашнем, сегодняшнее мы совместными усилиями прояснили, а о завтрашнем советую подумать. Понимаю: для вас это все непривычно, но, к сожалению, помочь ничем не могу.

И ушел.

Конечно, никто особой бучи не поднимал, но чуть ли не целый год, пока Сухомлинова не перевели на другую шахту, с ним никто не обмолвился дружеским словом, никто ни разу по-дружески не подал ему руки. И плохо скрытое к нему враждебное отношение так и не рассеялось. Правда, всем своим видом Сухомлинов показывал, будто ему и дела до этого никакого нет, однако Павел чувствовал, что помощник начальника участка хотел бы все изменить, но не находил силы признать себя неправым. Сделать же ему навстречу первый шаг никто, в том числе и Павел, не собирался. Напротив, каждый испытывал удовлетворение оттого, что Сухомлинов тайно терзается…

Сейчас, вспоминая свою собственную реакцию на поведение помощника начальника участка, Павел думал: «Значит, со мной происходит то же самое? И Никита Комов, и Чувилов, и Семен Васильев видят во мне человека, которому необходимо подчиняться, лишь наступив на свое самолюбие? И что в таком случае должен делать я?»

Этого он пока не знал. Наверное, ему еще долго придется бродить в потемках, на ощупь отыскивая единственный выход, единственно правильный путь, который приведет его к некой гармонии во взаимоотношениях с рабочими. А сейчас он должен бить в одну точку: заставить людей до конца поверить в почти неограниченные возможности новой струговой установки, в ее преимущества. Они ведь начали уже терять эту веру — Павел не мог этого не видеть, как не мог не видеть и того, что Симкин и сам уже, пожалуй, поостыл и наверняка жалеет, что взял «УСТ-55» на свой участок.

…Павел молча стал помогать Чувилову и Семену Васильеву. Работал с каким-то остервенением, словно этим хотел заглушить в себе чувства, которые ему мешали трезво смотреть на вещи. Расчистив от угля и штыба рабочий орган струга, он взглянул на резцы и, показывая Чувилову на нижний, сказал:

— Дело совсем не в кварцитах. Видишь? Надо менять победит.

Чувилов обескураженно пожал плечами. И подумал: «Сейчас горный мастер подковырнет. Глазами, скажет, надо глядеть, а не каким другим местом». Однако Павел сказал совсем не то:

— Вот толкуют, будто немецкая «Вестфалия» дает сто очков вперед любому нашему стругу. А я с этим согласиться не могу. «Вестфалия» себя исчерпала до конца. От точки до точки. А наша Устя только на подъеме. И если за нее взяться по-настоящему, можно показать самый высокий класс.

— Как это — по-настоящему? — спросил Семен.

— А так… Дать ей приличную нагрузку. Она ведь у нас работает, как барышня-белоручка: полчаса покрутится, два часа отдыхает.

— Везде струги работают точно так же, — сказал Чувилов. — Тридцать — тридцать пять процентов времени. Остальное — разные помехи… Нормально. Выше этого еще никто не прыгал.

— И не прыгнет, — добавил Васильев.

— А если попробовать? — спросил Павел. — Или обязательно на всех оглядываться? Может, пускай потом кое-кто на нас поглядит. А?

Семен Васильев засмеялся:

— Затравку даешь, инженер? — И уже серьезно: — Между прочим, если по-честному, надоело в середнячках ходить. Рвануть бы на всю катушку! Чтоб шел по городу, а люди показывали: вон Семен Васильев идет. На Усте рекорд ахнул со своими дружками… Что скажешь, Серега?

— Фантастика, — усмехнулся Чувилов. — Ни с того ни с сего — орлы? А где у нас крылья?

— Вырастут, — сказал Павел.

Струг снова пустили. Семен пополз к своим секциям передвигать гидродомкраты, а Павел вернулся к приводу…

* * *

…Прошло еще несколько недель.

Это были нелегкие для Павла дни, когда он как бы исподволь, опасаясь разрушить только-только зарождающееся к нему доверие, готовил людей к мысли, что они должны сделать тот особый рывок, который им покажет, на что они способны. И сделать этот рывок всем вместе. Нет, Павел думал сейчас не о рекорде — он отлично понимал, что до какого бы то ни было рекорда еще очень далеко, к нему обычно готовятся долго и основательно, но заметный, ощутимый сдвиг должен быть обязательно.

Как ни странно, начальник участка Андрей Андреевич Симкин отнесся к идее Павла весьма прохладно. Причину такого отношения Симкина Павел понять не мог, тем более, что Андрей Андреевич еще недавно сам возлагал большие надежды на новую струговую установку. «Поостыть-то он, конечно, поостыл, — думал Павел, — но неужели у него не осталось никакого запала?»

Как-то Андрей Андреевич ему сказал:

— Не понимаю тебя, Селянин. Ты инженер или кто?

— Я тоже вас не понимаю, — ответил Павел. — Вы о чем?

— А вот о чем. Я не раз видел, как ты, собрав вокруг себя своих рабочих, начинаешь обсуждать с ними те или иные проблемы. Притом такие проблемы, которые не всегда доступны их пониманию. Вопросы научно-технической революции, проблемы советских менеджеров, научной организации труда… Народный университет… Может, скоро политэкономией с ними займешься?

— Уже занялся, — заметил Павел.

— А ты действительно убежден, что рабочему очистного забоя важно все это знать? Может быть, было бы больше пользы, если бы ты затрачивал свое и их время на другое?

— Например? — спросил Павел.

— Например, на усвоение ими правил техники безопасности, на изучение азов горной геологии и еще более простых вещей.

— Вы это серьезно? — удивился Павел.

— А ты сам подумай, — уклончиво ответил Симкин. — Спустись на землю с заоблачных высот и подумай… Ты ведь витаешь, Селянин. — Снисходительно улыбнулся и добавил: — Между прочим, особенно не переживай. По молодости мы все понемножку страдали такой же болезнью…

А Павел особенно и не переживал. Правда, очень хотелось, чтобы такой опытный инженер, как Симкин, поддержал его, но на нет и суда нет. Павел продолжал свою линию. Почти каждый день после смены просил рабочих задерживаться на несколько минут и проводил с ними «разбор полетов», как говорил Лесняк. Это был тщательный анализ всего, что произошло за шесть рабочих часов. Там, в лаве, Павел фиксировал все… С девяти часов пятнадцати минут до девяти сорока двух струг не работал. Почему? Какова причина простоя? Можно ли было сократить этот простой хотя бы на пять минут, хотя бы на четыре, на три… Сколько за эти минуты можно было бы добыть угля?.. Потом опять простой двадцать пять минут… Полторы тысячи секунд! Ну-ка, давайте посмотрим, что необходимо было сделать… Где струг остановился? На пае Лесняка? Лесняк замешкался? А где в это время был Семен Васильев, сосед Лесняка? Почему не подоспел на помощь?.. И так далее, и тому подобное. Вначале рабочие очистного забоя посмеивались: детский сад, да и только. Игра в трали-вали… Секунды — метры, метры — секунды… Нормальные люди секунды не считают. Мы что, будем удивлять мир?

Однако мало-помалу Павел убедил: секунды — это тонны угля. Секунды в масштабе тысяч лав — это тысячи тонн. Мир можно не удивлять, но думать о своем угле надо. Капиталистический мир трещит от энергетического кризиса — об этом рассказывать не стоит. Сейчас для нас уголь — это золото. Все это понимают? Тогда надо понять и другое: каждый из нас в отдельности и все вместе отвечают за то большое дело, которое нам доверили…

А в заключение словно в шутку говорил, поглядывая на Семена:

— И вообще — разве мы хуже других? Идет, скажем, по городу гроз Семен Васильев, а вслед ему доносится: «Вон Семен Васильев идет! Это ж тот самый, его сразу узнаешь! На городской доске Почета портрет его на самом видном месте…»

— Неплохо, — замечал Семен. — Совсем неплохо, а, Никита?

— С моей стороны возражений нет, — Никита Комов говорил тоже словно бы в шутку, но Павел чувствовал, что за этой шуткой скрывается и нечто более глубокое — им всем действительно надоело ходить в середнячках, у них действительно загоралось желание заявить о себе в полный голос. Законное желание, думал Павел. И его нельзя смешивать с пустым тщеславием. Рабочая гордость — это не тщеславие…

6

Как и прежде, отправляясь на шахту, они встречались с Лесняком на автобусной остановке. Обычно Виктор приходил сюда первым и, ожидая Павла, поеживаясь на холодном ветру и пританцовывая, вслух отводил душу:

— Опять Клашка-маклашка своего благоверного ублажает: «Пашенька, миленький, поспи еще минуточку!..» Зараза!

А вообще-то Лесняк Павлу слегка завидовал: Клашка, чтоб там ни говорили, женщина стоящая. Культура — будь здоров, мордашка тоже на уровне, обхождение с людьми — высший класс. «Ты, Витя, заходи к нам почаще, мы тебе скучать не дадим. Наверное, тоскуешь иногда в одиночестве?» Будто в душу заглядывает. Девчонки к Лесняку липнут, как мухи, а где та, с которой тосковать не будешь? Где она, единственная? Такая вот, как Клашка… Чтоб не только тело, но и сердце согревала.

Павел как-то сказал:

— Ради большой любви к женщине, Виктор, люди на смерть шли. Знаешь об этом?

— За бабу — на смерть? — присвистнул Лесняк. — Дураков нету.

Бравировал, конечно. Фальшивил. Будь у него своя Клашка-маклашка, он тоже пошел бы за нее на смерть. Знал это точно. Чувствовал. Лишь бы она была настоящей и… одной-единственной. Которую он давно искал.

Однажды ему показалось, будто нашел ее. В серых глазах Натальи Одинцовой, чертежницы из батеевского института, вдруг увидел такое, отчего мир сразу стал совсем иным, и все в этом мире изменилось настолько, что ничего не узнать. Лесняк удивленно глядел на небо, по которому бродили хмурые тучи, и туч этих не замечал. Чистое теплое небо. Такое же теплое, как глаза Натальи. Люди поеживались от колючего холодного ветра, а Лесняку казалось, будто ветер совсем мягкий. А людей было жаль. Если им холодно, значит, у них нет того, что есть у него, у Лесняка: тепла души, того внутреннего тепла, которого ничем не заменишь…

Он знал Наталью давно — уже два или три года. Настоящая царица. Идет по улице — мужики ошалело хлопают глазами: вот это да! Магнит! Девчонки и женщины поджимают губы: «Эта самая? Боже мой, ну и вкусы! Кукла ведь!» Первый признак острой зависти. И неприязни, порожденной той же завистью.

А Наталья Одинцова шествует по жизни, как по хорошо проторенной дорожке — ничего и никого вокруг себя замечать не хочет, даже по сторонам не смотрит. Словно уже вкусила от жизни всех горьких и сладких плодов, словно всем пресытилась и ни хорошего, ни плохого больше не ждет. Маска? Может быть. Поди разберись, что творится в душе знающего себе цену человека…

Но Виктор Лесняк тоже знал себе цену. Встретит Наталью, мимоходом бросит: «Салют, Натка!» Она тоже мимоходом: «Привет, Витя! Как живешь?» — «Все в норме. А ты?» — «И я… Будь, Витя!» — «Будь, Натка!»

И разошлись. Он даже не оглянется. А у самого щемит, щемит и ком в горле. Бежать бы за ней, хотя бы прикоснуться плечом к ее плечу, будто невзначай, будто совсем: случайно. И, наверное, ой как сладко бы стало, как все вокруг посветлело бы. Или сказать бы ей: «Хочешь, Натка, в шурф брошусь? Уцелею — моя будешь, нет — так тому и быть…»

Но как к ней прикоснешься, как о чем-нибудь скажешь? Говорят, в институте, где она чертежницей, кандидат технических наук Ромов, молодой еще мужчина, видный из себя, второй год по Натке сохнет, увивается вокруг нее, и все это у него серьезно, глубоко. Тысячу раз предлагал ей: «Выходи за меня замуж, на руках буду носить…» А Натка в ответ: «Не хочу быть столбовою дворянкой, хочу быть вольною царицей!» — И добавляет когда-то где-то услышанное: — Был такой немецкий философ Ницше. Знаете, что он сказал о любви? «Любовь к одному есть варварство, ибо она является в ущерб всем остальным».

Смеется. Ей весело. Все и так у ее ног, а ведь все — это лучше, чем один. Зачем же ей весь мир менять на одного? Да еще на такого вот, слишком уж послушного. Если и покорить, играючись, кого, то лучше обратить свое внимание на такого же, как она сама, недоступного. Виктора Лесняка, например. «Салют, Натка!.. Будь, Натка!..» Железный он, что ли? Почему не трепещет?

А Виктор думал: «Если уж тому, ученому, от ворот поворот — куда же мне? Унижаться? Скажет вдруг: «Очумел? Я кандидату наук ручку не протягиваю, а ты кто? Брысь!» Что тогда делать? Плюнуть за унижение в ее серые глаза?»

И вот однажды Кудинов сказал:

— Завтра у Ленки день рождения. Она приглашает тебя персонально. Придешь?

— Я к твоей сестренке не прийти не могу, — ответил Лесняк. — Уважаю за скромность, за простоту… А кто еще будет?

— Да особенно никого. Ну, Светка Райнис, латышка, знаешь? И Натка Одинцова. Из батеевского института…

— Эта задавака? — Лесняк почти брезгливо поморщился, чувствуя, как его бросило в жар. Ему даже показалось, будто Кудинов видит все, что в это мгновение происходит в его душе. — Не скучно нам будет, Миша?

— Нам? А я скажу Ленке, чтоб пригласила еще кого-нибудь. Хочешь?

Лесняк пожал плечами:

— Да нет, пожалуй, не стоит. Обойдемся…

Время остановилось. Сто лет обыкновенной жизни — миг в сравнении с сутками, которые должны пройти в ожидании. Лесняк знал мудрые законы: если Земля прекратит вращение — наступит мировой хаос. И жизнь умрет. Значит, законы не действительны? Земля ведь не двигалась — все застыло. Никакого бега времени. А жизнь продолжается. И никогда еще Виктор Лесняк так остро не чувствовал, что в нем самом эта жизнь со страшной скоростью метеорита мчится навстречу необыкновенному. В нем самом, но не вне его. Существуют и ежесекундно претерпевают изменения лишь его личные мироощущения, а все остальное подвергалось глухому торможению…

Чтоб обмануть и себя, и время, надо было чем-то заполнить часы и минуты. Нелегкая задача. Пожалуй, больше всего вычеркнется этих минут в парикмахерской. Там всегда по субботам очередь и там всегда можно встретить кого-нибудь из друзей. Тары-бары, тары-бары, глядишь, что-то уже ушло. Да и патлы надо привести в порядок: Натка Одинцова не из тех, кто млеет при виде нечесаных косм. Все должно быть аккуратно и скромно. Шахтер — не бродяга, шахтер — это косточка рабочего класса. Говорят же о некоторых офицерах: военная косточка. И вкладывают в это понятие все — и благородство, и культуру, и даже внешний вид. Так и шахтер — косточка рабочего класса. А разве нет?..

В парикмахерской было почти пусто. Симпатичная девушка, которая всегда стригла Лесняка, обворожительно улыбнулась:

— Прошу, молодой человек.

Лесняк отрицательно покрутил головой:

— Извините, я подожду.

Эта симпатичная парикмахерша — блондинка с синими глазами и необыкновенно мягкими, какими-то ласкающими руками — слишком уж нежно прикасалась к его лицу, и Лесняк видел в зеркале, как она слегка розовеет от внутреннего волнения. Да ему и самому доставляли удовольствие и ее прикосновения и ее волнение. Сейчас, наверное, он почувствовал бы совсем иное (так по крайней мере ему казалось).

Блондинка удивленно взглянула на Виктора, обиженно отвернулась и, вздохнув, начала смотреть в окно. А ему стало и жаль ее, и в то же время он ощутил что-то похожее на очищение… Если бы знала об этом Натка!

Потом он долго ходил по магазинам, подыскивая подарок Лене Кудиновой. У него действительно было к ней доброе дружеское чувство, и ему хотелось сделать ей приятное. Протиснувшись к отделу, где продавалось женское белье, он решил купить ей красивый, весь в кружевах, голубой гарнитур. Ленка, конечно, должна обрадоваться — какая девушка может остаться равнодушной при виде такой красоты! Наденет — и станет похожей на нимфу. Вся воздушная, почти неземная… Он хотел представить Ленку Кудинову в этом наряде (нет, ничего плохого он о ней не подумал и даже мысленно не хотел обидеть), но Ленка расплывалась, а из шелка и кружев появлялась Наталья Одинцова. Серые глаза смотрели на Лесняка не то насмешливо, не то с укоризной: «Разве такие вещи чужим девушкам дарят?..»

Он купил огромную куклу и почти весь день ходил с ней по городу, вызывая улыбки встречных. Как-то присел на скамье в пустынном небольшом скверике и незаметно задремал. Или просто на недолгое время забылся — точно сказать он этого не мог. Кукла лежала у него на коленях с полузакрытыми глазами, и ему все время казалось, будто она едва заметно шевелится — маленькое живое существо без живой души. Виктор механически поглаживал ее льняные волосенки и что-то ей говорил. Не вслух говорил, а мысленно, но не сомневался, что она его понимает. «Тебе, небось, трудно вот так, без живой души… И любить ты не можешь и ненавидеть. Жаль мне тебя… Смотришь пустыми глазами и ничего не чувствуешь… Ну скажи, что у тебя за жизнь? Молчишь? И больно тебе — ты молчишь, и радость какая — тоже молчишь. Так всю жизнь и промолчишь, бедолажка ты моя…»

Очнулся и украдкой оглянулся по сторонам: не дай бог, кто догадается, на смех поднимет. С каких это пор Виктор Лесняк стал похож на сентиментальную барышню? Тот самый Лесняк, которому всегда и море по колено… Разве кто-нибудь знает, что делается у него в душе? Разве кто-нибудь может догадаться, в каком смятении часто пребывает его душа, чего-то всегда ищущая, чем-то всегда неудовлетворенная? Со стороны поглядеть на него — позавидовать можно: ну и просто же все у этого человека, ну и беззаботен же он! Кто-то даже может сказать: «Лесняк? А, пустышка! Ничего глубокого, ничего святого. Конькобежец. Скользит и скользит, лишь бы лед гладким был…»

Лесняк знал, что о нем думают. И не возмущался. И никого ни в чем не винил. Разве не сам он создал о себе такое мнение? Ему казалось, что каждый человек обязан прятать в себе свои чувства. По крайней мере, самые сокровенные. Только люди слабые, думал он, выставляют все напоказ. И тогда их чувства становятся мелкими и не совсем чистыми, потому что к ним прикасаются не всегда чистыми руками. А он не хотел, чтобы к его чувствам прикасались вообще: это его личное и никто не должен посягать на его собственность. Когда ему будет нужно, он сам поделится тем, что у него есть. Что есть в нем. И не только поделится, а отдаст все до капли. Но с кем он станет делиться или кому решит отдать все — это дело его одного…

* * *

То ли все произошло случайно, то ли Лена Кудинова подстроила это сознательно, но Виктор и Наталья оказались за столом рядом. Лена пригласила лишь близких своих подруг, и было довольно просторно, однако Одинцова умышленно придвинула свой стул поближе к Лесняку и, весело смеясь, спросила:

— Хочешь за мной ухаживать?

— Да, — коротко ответил Лесняк.

— И тебе не будет это в тягость?

— Нет.

Целый день он думал о том, как станет вести себя с Одинцовой. Вариантов возникало много. Например, продолжать все в прежнем духе: обыкновенные знакомые, ничем друг с другом не связанные, никакой друг от друга зависимости. «И ты здесь, Натка?» — «И я…» — «Все у тебя в порядке?» — «Да. А у тебя?» — «Тоже…»

И больше ничего… И больше ничего? Продолжать носить в себе свои чувства и даже не попытаться узнать, не откликнутся ли на них? А может быть, стоит честно обо всем сказать? Что сказать? Как сказать?

Нет. Лучше всего замкнуться. Гордая одинокая душа, которой уже давно неведома мирская суетность. Бури и страсти проходят стороной, а здесь тишина, и парус обвис в безветрии. Кандидат технических наук не таков? Ну что ж, каждый живет по-своему. Каждый, как говорят, умирает в одиночку… А главное все же заключается в том, чтобы не дать себя обидеть. Нет, не себя — свои чувства.

Светлана Райнис, латышка с чуть длинноватым, но очень чистым и приятным лицом, с заметным акцентом проговорила:

— Выпьем за то, чтобы Лена была всегда такой же молодой и красивой. И чтобы сердце ее было всегда таким же мягким и добрым.

Лесняк сказал:

— Хорошо. Выпьем.

— А она и вправду красивая, — склонившись к Виктору, шепотком проговорила Наталья. — Ты согласен?

— Да.

— А кто тебе больше нравится, Светлана или Ленка?

— Обе нравятся.

Одинцова засмеялась:

— У тебя тоже доброе сердце?..

Он пожал плечами:

— Не знаю. Я об этом не думал… Мне кажется, каждый человек знает самого себя очень мало. Ты, например, хорошо себя знаешь?

— Я? Конечно.

— Какая же ты?

Кудинов через стол погрозил им пальцем:

— Не шептаться. Если есть идеи — выкладывайте. Нет идей — наливайте.

Виктор налил себе коньяку, Одинцовой — шампанского. Долго смотрел на свою рюмку, потом медленно повернул голову в сторону Натальи. Тонко очерченные ноздри ее неправдоподобно правильного носа чуть вздрагивали, но было ли это волнение, сдерживаемая чувственность или затаенная насмешка — Лесняк понять не мог. Одно он мог сказать совершенно точно: что-то ее сейчас тревожило, какие-то чувства ей не давали покоя. И когда она подняла свой бокал и через прозрачное стекло взглянула на Виктора, ему показалось, будто в глазах у нее то вспыхивают, то угасают огоньки, и это Наталья сама их то зажигает, то тушит. Со дна ее бокала поднимались крохотные пузырьки и тут же лопались, а Виктор думал, что, наверное, вот так же в эту минуту что-то поднимается со дна Натальиной души и Наталья старается, чтобы ни капли не перелилось через край. Чтобы все осталось в ней и никто ничего не увидел.

Лесняк напомнил:

— Так какая же ты?

Она отпила глоток вина, не спеша поставила бокал на стол и осторожно промокнула губы салфеткой.

— Прежде всего я гордая, — будто даже с вызовом сказала Наталья. — Кое-кто считает, что это плохо, но тут уж ничего с собой не поделаешь. Ты тоже думаешь, что это плохо?

— Нет, — ответил Виктор. — Если, конечно, человеку есть чем гордиться…

Она сразу вспыхнула:

— По-твоему, лично мне гордиться нечем?

— Почему же? Ты очень красивая. Тебе много дано.

— Спасибо. Не думала, что ты такой… такой мастер комплиментов.

— Я это искренне, — сказал Лесняк. — Да ты ведь и сама обо всем знаешь… Иначе…

Их разговор опять прервали. Светлана Райнис, четко выговаривая каждое слово (ей, наверное, казалось, что так она говорит более правильно), сказала:

— У нас в Латвии нельзя при множестве людей вести беседу наедине. Я по поводу вас, Наталья и Виктор. У нас…

— А крокодилы у вас водятся? — бросил Лесняк.

— Не всякие, — спокойно ответила Райнис. — Только лишь воспитанные. Такие, которые умеют быть вежливыми.

— Благодарю вас, — кивнул Лесняк. — Ваш ответ меня вполне удовлетворил. Выпьем, Света?

— Выпьем, Виктор. Ты мне нравишься. Может быть, на старости лет я тебя полюблю.

Кудиновы засмеялись. А у Натальи улыбка лишь тронула губы и при этом приоткрылась влажная белизна ровных зубов да едва заметно изогнулась левая бровь. На миг Лесняку показалось, будто в ее лице появилось что-то жесткое и неприятное, точно слова Светланы вызвали в ней какое-то нехорошее чувство. Но уже через секунду ничего от этого не осталось, и Виктор подумал, что у таких девушек, как Наталья, все самое главное всегда скрыто где-то в глубине души, и они никому не разрешают туда заглядывать. Наверное, именно поэтому такие девушки особенно к себе притягивают: все, что загадочно, кажется необыкновенным, а мимо необыкновенного никогда не пройдешь. Вот и его самого непостижимая сила притягивает к Наталье Одинцовой, и он знает, что главное тут не только в ее красоте. Обаяние исходит изнутри, и Лесняк мог бы поклясться, что, даже не глядя на Наталью, он все равно испытывает эту таинственную силу, которой не только не может противиться, но, наоборот, с радостью отдается. Правда, радость его какая-то уж слишком тяжелая, совсем не та, что несет с собой облегчение и умиротворенность, в ней чувствуется горечь. Однако он, ни на минуту не задумываясь, готов был испить любую чашу такой горечи, лишь бы…

«Что — лишь бы? — спросил он у самого себя. — Чего я от нее жду вообще? Наверняка она смотрит на меня, как на кутенка. Протянет руку — лизни ее, даст пинка — ласково поворчи…»

И словно ему уже дали такого пинка, он вдруг ощетинился. И как это часто с ним бывало, без видимой причины начал себя накручивать. Какого черта он позволяет вытворять над собой разные штучки? Почему эта некоронованная королева ведет себя с ним так, будто он ее верноподданный? Может быть, она хочет, чтобы Виктор Лесняк начал делать вокруг нее крутые виражи (кто ему сказал, что она этого хочет?)? Но Виктор Лесняк — это Виктор Лесняк, а не кандидат технических наук Ромов! «Прежде всего я гордая». Видали? «Прежде всего…» Ты думаешь, что одна такая? Мы тоже не из тех, кто бежит по следу и виляет хвостом. Непонятно? Можем пояснить…

Совсем неожиданно для Виктора Наталья положила свою руку на его и долго не убирала. Она сделала это на виду у всех, и Лесняк заметно смутился. Тем более, что Райнис не преминула заметить:

— Кажется, у меня не так много надежд даже на старости лет отдать свое сердце. Оно никому не понадобится…

Не обращая на ее слова никакого внимания, Наталья мягко сказала:

— У тебя сильные руки, Витя. Я это чувствую. Ты вообще сильный… Господи, терпеть не могу мужчин, у которых вместо мышц тряпки. Зачем тогда называться мужчиной?

У нее была теплая ладонь, не очень маленькая, но по-настоящему женственная и нежная. И ничего ни жесткого, ни неприятного в Наталье нет, все это Виктору или случайно показалось, или все это он выдумал. Гордая? А какой же должна быть девушка, если она никогда и ничем не запятнала свою честь?

Не отпуская его руку, Наталья еще ближе к нему придвинулась, и Виктор почувствовал, как она плечом прикоснулась к его плечу, обдав его теплом своего тела. Он был уверен, что все это было сделано без всякого умысла, но ему стало особенно приятно потому, что делает она это не тайком, а открыто, не усматривая в своих поступках ничего скверного. И словно в подтверждение его мыслей Наталья не громко, но так, что все ее слышали, сказала:

— Могу тебе признаться, Витя: совсем не думала, что мне будет здесь так хорошо…

Эта заноза Райнис тут же спросила:

— Здесь вообще или там, где сидишь и с кем сидишь, в частности?

Виктор хотел привстать и ответить вместо Натальи что-нибудь такое, чтобы Светка запомнила это на всю жизнь. Чего сует нос не в свое дело? Если он у нее длинный, его можно или укоротить, или как следует по нему щелкнуть… Однако Наталья, интуитивно угадав намерение Виктора, еще сильнее сжала его руку и сказала, спокойно глядя на Райнис:

— Конечно, не вообще. Я имею в виду, что мне хорошо именно с Виктором. Кого-нибудь это шокирует?

— Меня, например, нисколько, — сказала Лена Кудинова.

— Меня тоже. — Светлана красивым жестом отбросила назад упавшие на глаза волосы и повторила: — Меня тоже. Если мне когда-нибудь будет так же хорошо с парнем, как сейчас тебе, я не постесняюсь об этом сказать. А если я когда-нибудь полюблю парня, то скажу ему об этом первая, не дожидаясь его признаний. Почему нет?

Виктор взглянул на Светлану Райнис и поразился неожиданному открытию. Да ведь она тоже очень красивая девушка! У нее хорошие глаза, замечательные волосы, приятный грудной голос. А как она говорит! Каждое слово произносит совсем отдельно от другого слова, произносит подчеркнуто четко, и почему-то создается впечатление, будто слова не просто исчезают, а ровной строчкой ложатся на невидимый лист бумаги, и ты словно их читаешь: «Если… я… когда-нибудь… полюблю… парня… то скажу… ему…».

— Ты правильно сделаешь, — проговорила Лена Кудинова.

За ее спиной, на кушетке, сидела подаренная Виктором кукла. Лена успела в льняные ее волосы вплести шелковую розовую ленту, и от этого кукла казалась веселой — вот-вот всплеснет руками и засмеется. Лена изредка протягивала к ней руку и поглаживала по головке, будто это был живой ребенок, а Лесняк испытывал при этом приятное чувство: «Значит, угодил Ленке, понравился ей мой подарок…»

— Ну, завели тары-бары! — вдруг сказал Кудинов. Он, наверное, решил, что его другу неприятны подобные разговорчики. — Не слушай трескотню этих сорок, Виктор. Если, конечно, не хочешь стать похожим на одну из них. — И — к Светлане Райнис: — Потанцуем, Света?

— О да! С удовольствием.

Кудинов включил магнитофон. Сам очень редко подвергающийся грустному или печальному настроению, он до беспамяти любил грустные мелодии и слушал их с таким упоением, будто душа его пребывает в вечной печали и каждый раз, погружаясь в тихие, унылые звуки, растворяется в них. Сестра не раз у него спрашивала: «Ты никогда не задумывался над тем, чтобы сменить профессию? Например, пойти работать в похоронное бюро?» Он отвечал: «Такая музыка очищает меня от всякой скверны…»

Стол придвинули поближе к стене, стулья убрали в другую комнату, и Виктор Лесняк предложил Наталье:

— Мы тоже потанцуем?

Она с готовностью согласилась.

Сколько раз в своей жизни Виктор Лесняк танцевал с девушками! Сколько раз он слышал нежное их воркованье, заглядывал им в глаза, делая вид, будто млеет от внезапно нахлынувших чувств! Но никогда еще он не испытывал вот такого ощущения легкого, какого-то чистого счастья, как сейчас. Все, казалось ему, было сейчас настоящим и прочным, и хотя ему трудно верилось в то, что все это действительно настоящее и прочное, он не хотел ни в чем сомневаться и отдавался своим ощущениям без всяких колебаний, сжигая за собой все мосты, по которым можно было вернуться назад.

Они медленно кружили по комнате, и ни Наталья, ни Виктор не произносили ни слова. Одинцова слегка прислонила голову к его плечу и, кажется, закрыла глаза, а он боялся каким-нибудь неосторожным движением вспугнуть ее, боялся что-то разрушить и от напряжения (более душевного, конечно!), от которого никак не мог избавиться, начинал чувствовать непонятную для самого себя усталость, будто вот только сейчас поднялся из шахты после долгой и трудной «упряжки». В то же время ему страшно было даже подумать, что Наталья в любую минуту может попросить его дать ей передохнуть, и тогда сразу все кончится, и потом он может не поверить, что все это было наяву…

Вдруг к ним подошла Райнис:

— Наталья, прошу тебя уступить своего партнера хотя бы на несколько минут. Можно?

— Конечно! — без всякого энтузиазма ответила Одинцова. — Он хорошо танцует, и ты получишь удовольствие.

— А ты не против? — спросила Райнис у Лесняка.

— Идем…

Боже, как он ее сейчас ненавидел. Улыбается, чертова кукла, закатывает глазки, будто на сцене. А танцует, точно слон топчется по комнате, вон даже бокалы дрожат на столе…

— Витя, со мной легко танцевать? — спросила она.

— Как с пушинкой, — проворчал Виктор.

— Спасибо. — Она, слегка прищурившись, улыбнулась. — Правда же, со мной танцевать легче, чем с Натальей?

— Нет, — отрезал он. — Не легче.

— Почему? Ты можешь это объяснить?

Светлана продолжала хитренько улыбаться и заглядывала в глаза Лесняка с таким видом, будто ждала от него бог весть какого откровения.

— Ты можешь объяснить, почему тебе с Натальей лучше, чем со мной?

Виктор передернул плечами:

— Нечего мне объяснять. Давай танцуй.

— А по-моему, Наталья все-таки грузновата, — не унималась Райнис. — Тебе этого не кажется?

Он внезапно остановился.

— Знаешь что? — Хотел сказать какую-нибудь грубость, но передумал. — Я чего-то закружился. Понимаешь? И вообще мне эти танцульки надоели. Извини.

— Ну что ж, — вздохнула Райнис. — Тогда давай выйдем на балкон, подышим свежим воздухом. Здесь все-таки душновато.

«Вот чертова фурия! — зло подумал Лесняк. — Прилипла, как банный лист. И все время щурится, будто баба-яга. А Натка сидит одна и тоскует. Не дай бог, подумает, что мне приятно с этой крокодильшей».

Он нарочито лениво отошел от Светланы и сел на свое место — опять рядом с Натальей. Одинцова, стараясь придать своему голосу безразличие, спросила:

— Получил удовольствие?

— Потрясающее, — ответил Лесняк.

Ее видимое безразличие нисколько его не обмануло он успел заметить, как Наталья метнула быстрый недобрый взгляд в сторону Светланы Райнис. Тут же она спросила:

— Тебе нравится Светлана?

Кажется, он и сам не ожидал, что ответит ей именно так — совсем прямо, без всяких околичностей!

— Кроме тебя, мне никто не нравится.

И сразу же насторожился, и все в нем сразу напряглось, словно он приготовился услышать что-то совершенно необыкновенное, такое, отчего все вдруг может измениться в его жизни. Вот взглянет сейчас на него Наталья своими серыми глазами, в которых он уловит едкую насмешку, презрительно приподнимет бровь и скажет: «Ха! Об этом я и сама знаю… Не ты первый, не ты и последний…» И тогда все рухнет, тогда все вокруг потемнеет, как в шахте, когда там вдруг оборвется кабель. Черная ночь, которая давит на тебя так, будто ты держишь на своих плечах вот-вот готовую обрушиться кровлю…

Наталья посмотрела на него, долго, внимательно, словно изучая каждую черточку его лица. А он тоже, не отрываясь, смотрел на нее, но ничего другого не видел, кроме ее глаз. Поначалу он даже удивился, что в них никаких других чувств, кроме непонятного ему необыкновенного душевного покоя, нет. И хотя покой этот показался ему естественным, и хотя Виктор чувствовал, что та настороженность, которую он в себе ощущал, уступает место такому же покою, какой исходил от Натальи, тем не менее он неожиданно подумал: «Так смотрят только на человека, который никогда не взволнует тебя ни на кроху…»

Однако уже в следующее мгновение он подумал совсем о другом. Конечно же, душевный покой Натальи идет от сознания той простой истины, что она нашла в Викторе то, чего не находила в других, она видит его настоящие чувства и верит в них, верит до конца. Вот почему в ней нет ни смятения, ни тревоги, ни сомнения.

Правда, на миг к нему пришла дикая мысль: «А может быть, все это совсем не то? Она увидела, что я уже сдался, что она уже прихлопнула меня — и теперь потеряла ко мне всякий интерес. И не покой я вижу в ее глазах, а самое настоящее равнодушие…» Он непроизвольно сделал резкий, отрицательный жест головой и про себя крикнул: «Нет!»

— Ты чего? — спросила Наталья. Спросила с такой же мягкостью, какая была в ее глазах. — Испугался того, что сказал? Раскаиваешься?

— Нет, — ответил он. — Не раскаиваюсь. Мне теперь все равно…

* * *

Одинцова жила далеко — совсем на другом конце города. А город уже спал. Не было даже редких прохожих. Только раз по улице промчался мотоцикл с коляской — куда-то спешила опергруппа милиции. Наталью и Виктора обдало теплым запахом сгоревшего бензина, и Одинцова сказала:

— Ночью все кажется необычным. Даже запахи.

Лесняк промолчал. Ему не хотелось пугать тишину. Это хорошо, что город спит. Хорошо, что нет ни трамваев, ни машин, а есть только пустынные улицы, по которым медленно течет ночь. Наполовину срезанная осколком тучи луна кажется подвешенной к небу, и ветер раскачивает ее из стороны в сторону, а хрупкие звезды в страхе мечутся вокруг нее, в сутолоке сталкиваются, и на спящую землю летят заледенелые искры. Летят и падают на плечи Натальи, оседают на ее ресницах и не тают. Словно чувствуя их тяжесть, Одинцова проводит ладонью по лицу и говорит:

— Это, наверное, последние снежинки. Скоро весна…

— Подожди, — просит Виктор, — я оттаю их.

Она останавливается и молча ждет. А он уже испугался своей решимости и никак не может осмелиться приблизить свое лицо к ее глазам. Это он-то, Виктор Лесняк! Увидел бы его сейчас кто-нибудь из друзей. Алешка Смута, пожалуй, сказал бы: «Братцы, вы что-нибудь понимаете? Если наш земной шарик не слетел со своей орбиты — значит, я не Смута».

— Ну? — В голосе Натальи не то нетерпение, не то любопытство. А может, и то и другое — Лесняк не слышит ее голоса.

И вдруг он словно бы в отчаянии протягивает к ней руки, охватывает ладонями ее лицо и, склонившись, начинает горячо дышать на снежинки, осевшие на ресницах и бровях. В темноте глаза Одинцовой кажутся не серыми, а тоже темными, в них ничего не отражается, но ему и не надо, чтобы в них что-то отражалось: он хочет видеть не отражение чего-то, а что-то настоящее, без обмана… И Виктор это видит (или он заставил себя поверить, будто видит то, что ему было нужно?)

— Я поцелую тебя, Натка, — сказал он.

Одинцова улыбнулась.

— Хорошо — И добавила чуть слышно: — Только недолго…

Теперь они останавливались через каждые десять — пятнадцать шагов.

«Я поцелую тебя, Натка», — говорил Виктор, обнимая ее за плечи. «Хорошо», — отвечала она. И уже ничего не добавляла. А он с каждым разом целовал ее все дольше, и с каждым разом ему труднее было заставить себя оторваться от нее, да она и сама не хотела отпускать его от себя — ей была приятна его порывистость, в которой угадывалась не только страсть, но и глубокая нежность. Кажется, ее никогда еще все это так не захватывало, никогда она не испытывала таких сильных чувств в самой себе — раньше все было как-то мимолетно, легко. Даже когда ее целовали и она отвечала на эти поцелуи, ей часто становилось смешно, и приходилось сдерживаться, чтобы не выдать себя, не показать, что все это действительно легко и, может быть, завтра забудется.

7

После нескольких последовавших за тем вечером встреч, намного их сблизивших, Наталья пригласила Виктора к себе домой. Сказала совсем просто, будто в этом не было ничего необыкновенного:

— Приходи сразу же после работы. Будем болтать и пить чай. Только чай, слышишь? Ничего с собой не прихватывай.

Все же к Наталье он явился не с пустыми руками. Набил портфель шоколадными конфетами всех имеющихся в кондитерских сортов и марок, прихватил двухкилограммовый, художественно оформленный торт, купил у молодого человека с черными усиками десяток веточек мимозы и пяток тюльпанов, взял такси, но попросил шофера остановиться метрах в двухстах от дома Одинцовой — не хотел, чтобы на него глазели любопытные.

Одинцова жила вдвоем с матерью в собственном кирпичном доме под добротной железной крышей, с резным крыльцом и ставнями, обитыми белой жестью и выкрашенными под слоновую кость. Вход в дом был со двора, и Лесняк успел увидеть какое-то громоздкое сооружение, похожее на теплицу, а также каменный сарай, за которым виднелись вскопанные с осени грядки. Вдоль всего забора росли кусты смородины и крыжовника, подвязанные к шпалерам прошлогодние побеги малины. «Вот это трудяги! — подумал Лесняк. — Сколько ж сил надо, чтоб все это хозяйство содержать в должном виде! Да, настоящие трудяги!»

И от этой мысли на душе у него стало совсем тепло. Сам почти с детских лет привыкший к тяжелому труду и не представляющий себе жизнь без такого труда, Виктор и людей разделял на две категории и словно ставил их по разным сторонам воображаемой баррикады: по одну сторону — тех, кто по-настоящему любил работу, по другую — всех остальных. И дрался с этими остальными так, будто действительно бой шел на баррикадах и от того, кто победит, зависело очень и очень многое.

Вот только сегодня, покупая веточки мимозы и тюльпаны у молодого человека с черными усиками, Лесняк взглянул на него с таким нескрываемым презрением, что тому явно стало не по себе, и он, невольно поеживаясь от этого взгляда, удивленно спросил с заметным акцентом:

— Слушай, зачем так смотришь? Я тебе враг, да? Хочешь, бесплатно даем цветы?.. Неси свой девушка, скажи ей: подарок от Гоги…

Лесняк, отсчитывая продавцу мимоз и тюльпанов деньги, сказал:

— А моя девушка спросит: «Кто такой этот самый Гога?» Что я отвечу? Кто ты есть, а? Рабочий человек?

Продавец явно растерялся. Наверное, в его практике такого еще не встречалось. Кому какое дело, кто такой есть Гога?!

Он сказал:

— Тебе цветы нужны или что? Тебе не все равно, кто их продает?

Лесняк с готовностью согласился:

— Все равно. Гога, Мога — все равно. Всех бы таких под суд, и по три года строгого режима. Чтоб трудиться научить… Да ты не сердись, Гога, я ж от чистого сердца. Хочу, чтоб человеком ты стал. Три года пролетит — и не заметишь. Зато вернешься домой — любая девушка полюбит. Скажет: «Теперь Гога — настоящий джигит. Все понял и честным человеком стал. А был тунеядец». Ты ж сейчас тунеядец, Гога? Правильно я говорю?

— А ты кто — эмведэ? Чего пристал?

— Дурак! — сказал Лесняк. — Я ж говорю: добра тебе желаю. Понял, ком-мер-сант? Когда в тюрьму за спекуляцию попадешь — черкни. Шахта «Веснянка», грозу Виктору Лесняку. Может, по знакомству передачку пришлю. Чтоб штаны не падали: там, по слухам, кормят не до отвала…

Глава третья

1

Скатерть была похожа на первый снег. От нее, как от блестевшего на утреннем солнце снега, слегка резало глаза, и Лесняку даже показалось, будто вдруг пахнуло лесной зимней свежестью.

Посредине стола стоял настоящий самовар, начищенный до такого блеска, что от него излучалось сияние. Он тихонько пошумывал, и Виктор не мог избавиться от мысли, что где-то совсем близко, может быть вот за этой стеной, кто-то чуть слышно поет песню. Или мурлычет полусонный кот. Лениво потягивается, то открывает, то закрывает зеленые глаза и знай себе без конца мурлычет. Не жизнь этого кота, а сказка… Надоест ему валяться на мягком диване, он прыгнет Наталье на колени, уютненько там устроится и будет лежать и лежать, млея от блаженства.

На Наталье была кремовая шелковая блузка, заправленная в строгого, английского покроя, серую юбку. Блузка обтягивала невысокую, но упругую грудь и по-спортивному сильные плечи. Однако в этой силе не было ничего грубого, наоборот, Виктор угадывал какое-то особенное изящество и женственность. Он все время заставлял себя не смотреть ни на довольно свободный вырез блузки, ни на тронутую едва заметным золотистым загаром шею Натальи, но взгляд его устремлялся именно туда, и он ничего не мог с собой поделать. Наталья же, незаметно следя своими серыми глазами за каждым движением Виктора и чувствуя его волнение, не то снисходительно, не то одобряюще улыбалась.

Виктора и сейчас пугала ее красота. И не только пугала — она мешала его уверенности и как бы отдаляла Наталью на недоступное расстояние. С каждой минутой это расстояние увеличивалось, и Виктору казалось, будто Наталья уходит все дальше и дальше. А как ее удержать, как снова, хотя бы на мгновение, приблизить ее к себе, — Виктор не знал. Он понимал, что скованность его, растерянность, удрученность в глазах Натальи выглядят смешными, но перебороть себя у него не хватало ни сил, ни решимости. Сама же Наталья навстречу ему не делала ни шагу, и от этого он страдал больше всего. Ему уже не верилось, что тот вечер, когда он провожал Наталью от Кудиновых и почти на каждом шагу целовал ее, был не реальностью, а плодом его воображения.

Если бы в комнате они были одни, Виктор наверняка спросил бы: «Ты помнишь, Натка?» И если бы она в свою очередь спросила: «О чем ты?», значит, ничего она не помнила, и тогда можно было твердо сказать, что ничего  т а к о г о  и не происходило.

Но в комнате, за столом со скатертью, сверкающей снежной белизной, сидела еще и Степанида Михайловна, мать Натальи Одинцовой, как две капли воды похожая на свою дочь. Тот же точеный нос, тот же почти нетронутый временем свежий цвет лица и такие же большие серые глаза. Правда, в глазах Степаниды Михайловны не было того душевного покоя и той умиротворенности, которые приводили в смятение Виктора, когда он глядел на Наталью. Ему не хотелось признаваться в этом даже самому себе, но он никак не мог отрешиться от мысли, что в глазах Степаниды Михайловны ему видится что-то постоянно настороженное, будто мать Натальи боится расстаться с дорогой для нее вещью, которая играет в ее жизни очень важную роль. И красивую голову свою Степанида Михайловна все время держала чуть набок, словно к чему-то чутко прислушивалась, и от этого голова ее была похожа на голову птицы, в любую минуту готовой или вступить в драку, или сняться и улететь.

А губы ее — по-девичьи сочные, свежие, четко очерченные — добродушно улыбались, и в уголках их залегали добрые материнские морщинки, немножко грустные и будто страдальческие. Глядя на морщинки Степаниды Михайловны, можно было подумать, что женщина эта немало в своей жизни хлебнула горя и, хотя внешне вот так хорошо сохранилась, в душе она носит скрытую от людей печаль.

Пододвигая поближе к Виктору то одну, то другую вазочку с вареньем, Степанида Михайловна грудным приятным голосом приговаривала:

— Попробуй клубничного, свое оно у нас… А это из черной смородины — тоже свое, из «Лии плодородной». Малиновое что-то нынче не получилось. Наверное, сахару мало дала. Плесневеет. Зато крыжовенное вышло. Хочешь? Крыжовник мой на всю округу известен, со всех улиц идут, просят: «Михайловна, дай отросточек…» Будто у меня питомник…

Виктор пробовал клубничного, черносмородинового, крыжовенного, его уже слегка подташнивало от сладкого, но он деликатно ни от чего не отказывался, боясь обидеть хозяйку. Ей, кажется, это было приятно, а Наталья посмеивалась:

— Ешь, Витя, ешь, у мамы запасов много, не обеднеет.

— Дома, небось, тебя не балуют? — пропуская слова дочери мимо ушей, спросила Степанида Михайловна. — Теперь ведь хозяйки не утруждают себя. Самого слова «хозяйка» стесняются. Будто в нем, в слове этом, постыдное что-то. Транжирить заработанные своими руками денежки не стесняются, а хозяйничать… Ты вот за мимозы и тюльпаны сколько заплатил? Небось, рубликов пять содрали? А завтра завяли твои мимозы — и на помойку их… Чего ты, Натка, таращишься на меня? Не дело говорю?

Наталья безразлично пожала плечами, а Виктор сказал:

— Деньги ведь, Степанида Михайловна, и зарабатываются для того, чтобы их тратили. Вот вы говорите: завянут завтра мимозы… Так это же завтра, а сегодня они могут кому-то немножко радости принести.

— Радость тогда радость, — возразила Степанида Михайловна, — когда она долговечна. Не на день и не на два. Сегодня ты пятерку швырнешь, завтра пятерку, а потом штаны не за что купить будет… Раньше люди не так жили…

— Когда — раньше? — спросил Виктор. — И какие люди?

Степанида Михайловна обиженно поджала красивые губы и надолго замолчала. Потом голова ее опять чуть склонилась набок, и снова Виктору показалось, будто во всей позе женщины появилось что-то настороженное. Правда, он тут же отогнал от себя навязчивую мысль и подумал: «Зря я так… Нормальная она женщина… Усадила вот за стол, по-доброму угощает. Чего ж мне еще надо?..»

— Извините меня, Степанида Михайловна. — Виктор мягко улыбнулся. — Я не хотел вас обидеть.

Она тоже улыбнулась, морщинки в уголках губ прорезались намного глубже, чем раньше, и от этого лицо ее стало еще больше печальным. «Да она ведь уже совсем старенькая, — неожиданно подумал Виктор. — Ее жалеть надо».

Но Степанида Михайловна вдруг стремительно, очень уж по-молодому резво встала из-за стола и, ни слова не говоря, быстро проследовала в свою комнату, обдав Виктора терпким запахом дешевых духов. Красивую голову свою она несла подчеркнуто гордо, спина и сильные плечи ее были по-девичьи упруги, и ничего старческого в них даже не намечалось.

— Обиделась? — спросил Виктор у Натальи. — Я ведь и правда не хотел ее обидеть.

— Не обращай внимания, — усмехнулась Наталья. — Она у меня действительно слишком обидчивая. Но хорошая. Таких, наверное, больше нет. Ведь красивая, правда? И молодая еще. А замуж после смерти отца выходить не захотела. Из-за меня. «Не хочу, говорит, делить свою любовь между тобой и каким-нибудь олухом царя небесного».

— И ты приняла эту жертву?

Наталья снова усмехнулась.

— Жертву? — Она с нескрываемым чувством превосходства посмотрела на Виктора и произнесла поучительным тоном: — Принимать жертву так же трудно, как и приносить ее, дружочек. А может быть, и труднее. Ты никогда об этом не думал?

Наталья взяла со стола салфетку и вытерла на самоваре чуть заметное пятнышко. Потом спросила:

— Хочешь еще чаю?

Чаю Виктор больше не хотел. Он вообще больше ничего не хотел: ни думать о Степаниде Михайловне, ни говорить о ней, ни смотреть, как Наталья вытирает на самоваре чуть заметные пятнышки. И комната эта, блиставшая чистотой, и вазочки с вареньем — все ему вдруг опротивело, опостылело, и он почувствовал такую смертельную скуку, что даже сам ей удивился. Разве за этим он сюда пришел? «Завтра завяли твои мимозы — и на помойку их…» Черт с ними, с мимозами, швыряйте их на помойку хоть сейчас, но не смотрите на Виктора Лесняка такими глазами, будто рядом с вами сидит человек, которому, кроме вашего варенья, ничего не нужно!

— Мать очень бережлива, — после недолгого молчания проговорила Наталья. — Настолько бережлива, что со стороны может показаться сквалыгой. «Копеечка к копеечке, глядишь — рублик!» — это ее любимая поговорка. Потому она так и сказала о твоих мимозах. Знаешь, она ведь делает все своими руками. Трудно ей. Я получаю чуть больше ста рублей. Ну-ка, проживи на них вдвоем! Вот она и крутится!

Наталья говорила бессвязно, не то в чем-то оправдывая Степаниду Михайловну, не то в чем-то оправдываясь сама. Кажется, она чувствовала, что все это Виктору не по душе, но продолжала говорить именно об этом, как будто не могла остановиться. Виктор же, рассеянно слушая Наталью, пытался понять, для чего она рассказывает ему о бережливости своей матери, однако понять этого не мог и с каждой минутой скучнел все больше и больше.

— Вот она и крутится, — повторила Наталья.

— Как крутится? — спросил Виктор. — Где крутится?

— Ну, по хозяйству, — почему-то раздражаясь непонятливостью Виктора, ответила Наталья. — Где еще можно крутиться?

Он внимательно посмотрел на нее и вдруг увидел, как Наталья чуть-чуть склонила голову набок, склонила точно так же, как это делала Степанида Михайловна, будто настороженно к чему-то прислушиваясь или чего-то ожидая. И опять помимо его воли перед ним возник образ хищной птицы, и ему даже показалось, будто он слышит, как эта птица взмахивает крыльями.

— Ната, давай выйдем во двор! — попросил он. — Посидим на воздухе. Хоть несколько минут…

Он просто испугался. По-настоящему испугался того, что от Натки Одинцовой — от той Натки Одинцовой, которую он любил и которая была для него самой красивой и самой необыкновенной девушкой на всем белом свете, — ничего не останется. Сейчас он даже боялся смотреть на нее, потому что Натка как бы растворялась в этой душной атмосфере слишком уютной, слишком аккуратной, слишком чистой комнаты, образ ее как бы раздваивался, размывался и то тускнел у Виктора на глазах, то перевоплощался в образ Степаниды Михайловны. «Копеечка к копеечке, глядишь — рублик!»

— Пойдем, Ната! — Он встал с какой-то лихорадочной поспешностью и, взяв Одинцову за руку, потянул за собой. — Прошу тебя.

— Тебе плохо? — спросила Наталья. — Ты вроде побледнел…

2

И сразу все изменилось…

Глухая темная ночь, тишина, запахи оттаявшей земли и еще осенью опавших, а теперь перепревших листьев — все это жило и дышало совсем другой жизнью, чем та, что осталась в доме, и все это наполнило душу Виктора Лесняка какой-то буйной радостью, словно он вырвался на волю после долгого заточения. Он и сам удивлялся той быстрой перемене настроения, которая в нем произошла, пытался понять, что его несколько минут назад так угнетало, однако ответа не находил, а потом и вовсе перестал об этом думать, целиком отдавшись своей радости, связанной, конечно, с присутствием Натальи. Ее близость он ощущал совсем не так, как за столом с нудно урчащим самоваром и белоснежной скатертью. Сейчас все было по-другому: не различая в темноте ни лица, ни глаз Натальи, Виктор и лицо ее, и глаза видел как бы внутренним зрением, слегка затуманенным его чувством. Все в ней было совершенством, и сейчас сама мысль о том, что Наталья чем-то напоминала хищную птицу, казалась нелепой и дикой…

— Натка, дай мне свою руку! — попросил Виктор.

— Боишься меня потерять? — спросила она с невидимой, но словно осязаемой Виктором улыбкой.

— Боюсь, — признался он.

Знала ли Наталья, чего он боялся? Всегда в себе до конца уверенная, она даже и мысли не допускала, что по какой-либо причине в чьих-то глазах может потерять ту притягательную силу, которая, по ее твердому убеждению, являлась несокрушимой. Тот, кто соприкасался с ее красотой, молодостью и обаянием, должен был навсегда остаться ее рабом, собакой, бегущей по следу своей госпожи. И ничего противоестественного Наталья в этом не видела. Более того, она к этому привыкла, и если ей вдруг начинало казаться, что кто-то, кому она оказала благосклонное внимание, уходит из-под ее власти, — все в ней немедленно восставало. Правда, справедливости ради следует подчеркнуть, что в таких случаях она даже и не пыталась остановить того, кто от нее уходил. Скатертью дорожка, стоит ей лишь глазом моргнуть, как к ней прибежит целая толпа! Однако тот, ушедший, может назад не оглядываться — Наталья Одинцова никому ничего не прощала… Но так было раньше. А с Виктором Лесняком все обстояло иначе. И потому, что сам он не был похож на всех остальных, и потому, что Наталья все больше проникалась к нему искренней симпатией. Она не могла сейчас сказать, будто Виктор уже целиком завладел ее чувствами, но что-то в ней уже дрогнуло, что-то вдруг изменилось не только в ней самой, но и вокруг нее. Она ощутила это в то мгновение, когда стала оправдывать перед Виктором свою мать, чего раньше не делала. И, оправдывая Степаниду Михайловну, Наталья неожиданно поймала себя на том, что та ее раздражает и даже злит…

Да, Виктор Лесняк ни на кого из  п р е ж н и х  непохож. И если быть честной перед самой собой, то надо признаться: никогда Наталья не думала, что в  п р о с т о м  шахтере она увидит много такого, чего и не предполагала увидеть. Откуда у него, например, такое восприятие всего, с чем он соприкасается? Порой Наталье кажется, будто он видит каждое движение ее души, и не только видит, но и предугадывает это движение. Иногда она даже боялась смотреть ему в глаза, потому что он без особого труда в ее собственных глазах может прочитать все, о чем она в ту или другую минуту думает. И она невольно терялась, чувствуя себя перед ним как бы обнаженной — ни укрыться негде, ни прикрыть чем-нибудь свою наготу. А он все видит, все понимает и… молчит…

Или еще вот это… Стоит сказать ему что-то обидное и сразу взглянуть на него, как обязательно увидишь: сидит человек как ни в чем не бывало и, как говорится, за ухом не чешет. Все вроде бы обтекает его, не касаясь ни одной из его душевных струн. Он даже улыбается легонькой этакой, не то насмешливой, не то презрительной улыбочкой — давайте, мол, в том же духе, с меня все равно как с гуся вода. И лишь в самой глубине его взгляда, где у человека бьется затаенная мысль и куда не так-то легко проникнуть, ты вдруг видишь совсем другое, тебя поражающее: а ведь улыбается Виктор Лесняк не потому, что обида его не ранит. Он просто ничем не защищен и знает о своей незащищенности, он страдает от этого, но в нем есть невидимая внутренняя сила, которая позволяет ему молча переносить душевную боль. Такой не заплачет, такой не закричит, однако ж именно к такому человеку обычно испытывают глубочайшее уважение.

…Наталья в темноте протянула ему руку и пошла вперед, увлекая его в глубь двора по узкой дорожке, усыпанной речной галькой. Они миновали небольшой сарайчик, прошли мимо летней кухни и остановились у того самого громоздкого сооружения, которое было покрыто полиэтиленовой пленкой. Виктор не спрашивал, куда она его ведет, а Наталья, остановившись перед низенькой дверью сооружения, над чем-то нерешительно размышляла. Потом так же нерешительно толкнула дверь, и на Виктора пахнуло влажным теплом, по-весеннему парившей землей и зеленью.

— У тебя есть чем посветить? — приглушенным шепотом спросила она.

Лесняк чиркнул зажигалкой и поднял руку повыше, чтобы лучше все рассмотреть. Это была теплица — метров, наверное, двадцать в длину и более трех в ширину. Сверху спускались обмотанные тесьмой проволоки и по ним плелись темно-зеленые побеги огурцов. В густом сумраке казалось, будто растения уходят в ночное небо. А чуть в стороне от места, где стоял Виктор, густо росли гвоздики, от которых шел сладкий дурманящий запах. За гвоздиками, свернув на ночь нежные лепестки, спали тюльпаны. Их было много — целая поляна темнеющих головок, похожих на большие колокольчики.

Продолжая держать Виктора за руку, Наталья увлекла его в конец теплицы, где он неожиданно увидел изрядную кучу сена, покрытую брезентом, и смятую подушку с наброшенным на нее старым пальтишком. Нетрудно было догадаться, что здесь частенько кто-то или спал, или просто отдыхал.

Все тем же приглушенным шепотом Наталья сказала:

— Теперь погаси свой факел. Мать не любит, когда кто-нибудь посторонний вторгается в ее царство. А меня почему-то всегда сюда тянет. — Она, не отпуская руку Виктора, опустилась на сено и усадила его рядом с собой. — Здесь будто другой мир, который я сама давным-давно придумала. Мир без людей и звуков. Здесь я прячусь от всех, а иногда и от самой себя. Тебе это трудно понять?

Он хотел что-то сказать, но Наталья теплой ладонью прикрыла его рот.

— Помолчи… Слышишь, как тихо?.. А я ведь знаю, о чем ты сейчас думаешь. «Зачем она меня сюда привела?» Угадала? Я не хочу, чтобы ты от меня уходил. А в доме тебе душно. И мне, пожалуй, тоже. Все тебе ясно? Мы будем здесь с тобой вдвоем, только вдвоем, и никто нам не помешает… Тебе хорошо?

Она прилегла, положив голову ему на колени, и Виктор почувствовал, как нежность к Наталье охватывает все его существо. Нежность и великая благодарность к ней за ее доверие. «Мы будем здесь с тобой только вдвоем…» Разве она привела бы его сюда, если бы не верила ему? Она прячется здесь от людей и даже от самой себя, но не от него. И теперь этот мир, давным-давно ею выдуманный, станет их общим миром. Разве не так это надо понимать?

Он хотел обнять Наталью, но его рука нечаянно коснулась ее груди, и на миг ему стало страшно, что это может вызвать в ней гнев и все вдруг мгновенно разрушится. Но она тихо проговорила:

— Не бойся…

И он не убрал свою руку. Правда, ему стало труднее дышать, ему даже показалось, будто он ощущает, как кровь больно стучит в висках, но все это тоже было его любовью, все это было естественным чувством волнения, отдаться которому казалось для него большим счастьем.

Потом он осторожно снял голову Натальи со своих коленей и прилег рядом с ней. Если бы у него сейчас спросили, зачем он это сделал, Виктор вряд ли смог бы ответить. Одно он мог сказать честно: никакой затаенной мысли у него не было, никакой особенной цели он не преследовал. Ему просто хотелось быть ближе к Наталье, хотелось чувствовать ее всю, впитать в себя все ее тепло. И Наталья это поняла. Она придвинулась к нему так близко, как только могла, и они долго лежали не двигаясь, не произнося ни слова, зная, что словами не смогут выразить и сотой доли своих чувств и мыслей.

Лишь через несколько минут она спросила:

— Ты лежишь с закрытыми глазами? Или куда-нибудь смотришь?

Виктор не сразу понял, о чем она спрашивает. Потом догадался: наверное, она хочет знать, что он сейчас видит. Сказать ей? Он видит ее глаза. И больше ничего. Ее большие серые глаза, в которых клубится легкий туманец. Почему в них клубится туманец, Виктор не знает. Может быть, ему все это кажется. А может быть, туманец клубится не в ее, а в его собственных глазах? Но разогнать он его не может. Да и не хочет. Зачем?..

Не дождавшись от него ответа, Наталья подняла руку и на ощупь отыскала его глаза. Провела пальцами по смеженным векам, на секунду-другую задержала их на его сухих, горячих губах, потом они скользнули ниже и остановились у впадинки между ключицами. Там билась какая-то жилка — упруго, словно жизненным сокам Виктора трудно было пробивать себе путь. И в этом угадывалась мужская сила. …Да и не только в этом. От него всего шла такая сила, которую нельзя было не почувствовать. Сам Виктор, пожалуй, этого не осознавал. А Наталью она все время волновала.

Она до сих пор помнит, как однажды, выпив две или три лишних рюмки водки, кандидат технических наук Ромов, по уши в нее влюбленный, с дрожью в голосе попросил:

— Я хочу обнять вас, Наталья. Крепко-крепко, чтоб и у вас, и у меня закружилась голова. Можно?

— Можно, — сказала она.

Он обнял ее, и она почувствовала, как Ромов, обхватив ее немощными руками, старается сделать ей больно. Наверное, для того, чтобы она запомнила его объятия. Он, кажется, даже слегка застонал от усердия, а Наталья неожиданно рассмеялась:

— Вам надо заниматься гимнастикой, Ромов.

В ту минуту на Ромова жалко было смотреть. Обиженный, растерянный, подавленный, он готов был заплакать от горя. Но Наталью его жалкий вид нисколько не тронул.

Нет, она сейчас ничего не сравнивала — Ромов никогда ее не волновал, к нему у нее никогда не было никаких чувств. Виктор же — совсем другое. Наталья может поклясться самой себе, что Виктор Лесняк первый по-настоящему ее увлек. Чем? Вначале тем, что больно задел ее самолюбие. Очень больно. Другие готовы были ползать перед ней на коленях, лишь бы она обратила на них внимание, а Лесняк помахивал рукой: «Привет, Натка!.. Будь, Натка!..» А ведь она была ему небезразлична — женщина чувствует такие вещи на расстоянии ста верст!..

Потом он поразил ее своей внутренней сдержанностью, за которой Наталья видела и чувство гордости, и чувство собственного достоинства. Все это было ей сродни, она отлично понимала, что такими качествами может обладать лишь человек, наделенный большой душевной силой. Правда, она понимала и другое: именно с таким человеком — твердым, с цельной натурой — легко ей не будет, но зато за его спиной всегда можно спрятаться от житейских бурь. А разве не об этом мечтает любая женщина?..

И, наконец, вот эта его физическая сила. В ней ничего не было грубого, животного, такого, что могло бы испугать или оттолкнуть. Наоборот, в сдержанности этой силы ощущалась нежность, которая больше всего и волновала Наталью.

Она спросила:

— Ты не хочешь меня поцеловать?

Виктор что-то сдавленно прошептал в ответ, но не сделал ни одного движения. Будто застыл рядом с ней и, кажется, даже перестал дышать. «Он боится, — подумала Наталья. — Боится того, что потом не сумеет себя обуздать… А я сама?..»

Сейчас она не в состоянии ответить на этот вопрос определенно — боится чего-нибудь или нет. Ее захватило действительно сильное чувство, которому она не хотела противиться. Не хотела и не могла, потому что оно и вправду было первым — ничего подобного раньше Наталья не испытывала. А доведется ли испытать когда-нибудь такое чувство еще — она не знала…

— Не бойся… Не бойся ничего, — снова сказала она.

Он колебался лишь минуту. В первое мгновение его обожгла мысль, что все это, оказывается, очень просто. Не для него — для Натальи. Сам он ни за что не осмелился бы сделать первый шаг — слишком уж короткие у них были встречи до сегодняшней ночи, слишком мало времени они провели вместе, чтобы кто-то из них мог на это решиться… Но уже в следующее мгновение Виктор подумал совсем о другом: Наталья действительно верит ему до конца. И по-настоящему его полюбила. Иначе как же…

Он обхватил ее лицо ладонями и своими губами нашел ее губы. Они были влажными и податливыми, и вся Наталья вдруг стала податливой, безвольной, она лишь слегка вздрагивала от прикосновения его рук и словно в бреду повторяла:

— Ничего не бойся…

3

Они лежали молча, на время забывшись, погрузившись в дурманящую дрему. Может быть, они пролежали бы так до самого утра, но во дворе неожиданно послышалось шлепанье медленных шагов, приближающихся к теплице.

— Мать, — прошептала Наталья. — Всполошилась из-за пропажи своего ненаглядного чада.

Ее голос не выдавал ни волнения, ни страха, в нем скорее звучала насмешка, чем тревога. Виктор же по-настоящему испугался. Вдруг Степаниде Михайловне придет в голову сюда заглянуть? Правда, испугался он лишь за Наталью — о себе он в эту минуту и не подумал: в конце концов, что ему Степанида Михайловна? Если будет нужно, он ей скажет: «Наталья — моя. Навсегда!»

Скрипнула дверь, и сильный луч света начал шарить по теплице — в руках Степаниды Михайловны была шахтерская «головка». Лесняк заслонил собой Наталью, словно желая защитить ее от беды. Наталья же громко сказала:

— Выключи свой прожектор! Слышишь? И иди спи… Чего тебе не спится?

— Ты здесь? — спросила мать. «Головку» она послушно выключила, и казалось, что голос ее раздается издалека. — Ты одна?

— Я сказала — иди спать! — повторила Наталья. Повторила тоном приказа и таким же тоном добавила: — Ну? Долго ты будешь раздумывать?

Виктор не увидел, а скорее угадал, как Степанида Михайловна суетливо начала на ощупь отыскивать руками плотно прикрытую дверь, потом дверь опять скрипнула, и за стеной теплицы зашлепали шаги.

— Ну наседка! — засмеялась Наталья. — Спит и во сне видит, как бы меня под свое крыло подсунуть и ни на шаг не отпускать. Одним словом — мать!

Виктор невольно удивился: только минуту назад Наталья иронически над матерью посмеивалась, говорила с ней грубоватым, раздраженным голосом, а сейчас в ее голосе слышались необыкновенная теплота и нежность. Он не удержался и спросил:

— Ты любишь свою мать?

Наталья, не раздумывая, ответила:

— Конечно! — С минуту помолчала, потом добавила. — Когда ты узнаешь ее поближе, тогда поймешь, что ее нельзя не любить. И ты ее тоже полюбишь…

Она сказала это так, будто между ними уже что-то было решено, будто Виктор не должен был теперь сомневаться, что он ее полюбит. И он испытал странное, совершенно противоречивое чувство: с одной стороны, его тут же захлестнула радость — значит, Наталья действительно будет принадлежать ему, ничего неясного в этом вопросе не оставалось. Своими словами она как бы вводила Виктора в тот небольшой, может быть, замкнутый мир, который назывался семьей. Семьей Виктора Лесняка и Натальи Одинцовой. Но, помимо его воли, в нем вдруг возникло и плохо осознанное чувство протеста: а что если он не хочет поближе узнавать человека, который не вызывает у него симпатии? Получается, будто это ему навязывают. Вот, мол, узнавай и люби…

— Здесь все-таки сыро, — после продолжительного молчания сказала Наталья. — Пойдем в дом.

— Нет, мне, наверное, пора, — заметил Виктор. — Уже глубокая ночь.

— Вот именно. Кто тебя отпустит глубокой ночью? Притом ты забыл, что завтра у тебя выходной. Куда спешить?

— Не оставаться же мне здесь на всю ночь, — сказал Виктор.

— Ладно. Идем.

Степанида Михайловна в одиночестве сидела за столом, о чем-то глубоко задумавшись. Она даже не сразу услышала, как Наталья и Виктор вошли в комнату, а когда увидела их, спокойно, как само собой разумеющееся, сказала:

— Выпейте по чашке горячего молока. Небось, намерзлись? — Ощупывающими глазами посмотрела на дочь, так же пытливо взглянула на Виктора и поднялась из-за стола. — Наталья, ему я постелила в комнате отца. Спокойной ночи…

* * *

Виктор долго, почти до рассвета, не мог уснуть. Все думал и думал о том стремительном повороте в его жизни, к которому он, если честно говорить, до конца себя еще не подготовил, о тех изменениях, что должны были произойти в его судьбе. На него снова и снова то накатывалась нежность к Наталье и ему с трудом удавалось сдерживать себя, чтобы не вскочить с кровати и не отправиться в комнату, где она спала, то вдруг он начинал сомневаться в ее любви и искренности, и тогда ему казалось, что он допускает страшную ошибку, которую потом невозможно будет исправить. Кто она такая, Наталья Одинцова, чем она живет?

А тут еще Степанида Михайловна — человек непонятный, почему-то заставляющий быть все время настороже, точно ждешь не то какого-то подвоха, не то неприятности. Или все это ему лишь кажется, все это он сам неизвестно для чего придумывает?

Он так и уснул в своих смятенных чувствах, и даже во сне его не покидала какая-то смутная тревога. Он будто наяву видел наклонившуюся к его лицу Наталью и ощущал запах ее волос, почему-то пахнущих свежескошенным сеном, всматривался в ее глаза, пытаясь разгадать в них что-то ему непонятное, а потом вдруг вместо Натальи рядом с ним оказывалась Степанида Михайловна и тихонько ему нашептывала, словно стараясь внушить важную мысль: «Копейка к копейке, глядишь — рублик! Понимать это надо, Виктор, слышишь? Теплицы мои видел? Все своими руками, ясно тебе, что к чему?» — «Неясно», — отвечал он. «Ничего, уяснишь, — обещала она. — Вот узнаешь меня получше, полюбишь меня — тогда и уяснишь…»

А Светлана Райнис, невесть каким чудом оказавшаяся в комнате, посмеивалась: «Может быть, на старости лет я тебя полюблю, Виктор Лесняк. И сама об этом тебе скажу…» — «Никого, кроме Натальи, я не желаю знать!» — крикнул Виктор.

И открыл глаза. В окно, в просвет между тяжелыми шторами, врывался тонкий солнечный луч и падал на противоположную стену, увешанную эстампами и большими картинами в рамах орехового дерева: деревенский пейзаж, летящая над озером чайка, в которую стреляет бородатый охотник, дымящийся терриконик, портреты мужчины с гусарскими усами и вихрастого мальчишки, шлепающего босыми ногами по луже. Виктор довольно-таки слабо разбирался в живописи, но все же не мог не понять, что картины эти дорогие, как дорогие и темный бухарский ковер на другой стене, и хрустальная люстра, на которой сейчас играли солнечные зайчики, и полированная мебель в комнате — все было добротным, солидным, хотя всему этому, пожалуй, не хватало настоящего вкуса.

Дверь в другую комнату была прикрыта неплотно, и оттуда до Лесняка доносились приглушенные голоса Натальи и Степаниды Михайловны. Виктор, пожалуй, из деликатности и не стал бы прислушиваться к их разговору, если бы Степанида Михайловна не произнесла его имя. Она сказала:

— Твой Виктор простой шахтер, а простые шахтеры должны понимать, что манны небесной не бывает. И коль ты веришь ему — нечего от него таиться…

— При чем тут веришь, не веришь, — раздраженно ответила Наталья. — Ты хоть немножко думай, о чем говоришь! Заладила одно и то же: простой шахтер, простой шахтер… Будто простые шахтеры не из того теста сделаны…

— Вот именно, из того самого теста. Из того самого, что и все мы грешные. Не хлебом единым человек жить хочет, ему к хлебу и масло нужно. А к хлебу с маслом — и еще кой-чего. А?

Степанида Михайловна тихонько засмеялась, прошлась, видимо довольная своими словами, по комнате и приблизилась к двери. Заглянула в щель и снова вернулась к дочери.

— Спит твой суженый… Ты-то сама хорошо его знаешь? Покладистый он человек или ершистый?

Наталья недолго помолчала, затем ответила:

— Он честный…

— Это в каком же смысле надо понимать? — спросила Степанида Михайловна. — А мы с тобой разве нечестные? Жулики какие-нибудь? Чай, все своими руками.

— Он по-другому честный! — почти закричала Наталья, потом, спохватившись, что Виктор может ее услышать, заговорила потише: — Ты, мать, не притворяйся, будто ничего не понимаешь. Боюсь я, понимаешь? Боюсь — и все! Никогда не боялась, а сейчас кажется, что земля из-под ног уходит. И все время думаю о тебе и о себе: погрязли мы с тобой дальше некуда, затянуло нас в трясину, из которой уже не выбраться… Ты на меня такими испуганными глазами не гляди — тебя я не брошу. Да и сама без этого уже не смогу. Не смогу уже дрожать над каждой копеечкой…

Наступило долгое молчание. Виктор, озадаченный услышанным, продолжал лежать, закрыв глаза. Далеко не все поняв из разговора Натальи и Степаниды Михайловны, он тем не менее вдруг почувствовал, как острая тревога сдавила сердце будто клещами. В чем они там погрязли, Наталья и ее мать? Чего Наталья боится? И о какой честности-нечестности она толкует?

Он встал, быстро оделся и, не раздумывая, направился в комнату, где за столом сидели Наталья и Степанида Михайловна. Его внезапное появление они встретили по-разному: Наталья испуганно, наверное, догадавшись, что он все слышал; Степанида Михайловна — спокойно, так, словно ничего и не произошло. И тут же спросила, взглянув поочередно на Виктора и дочку:

— Будем завтракать? Сегодня воскресенье, не грех и по рюмочке пропустить? Как, сынок?

Не ответив на ее вопрос, Виктор сел за стол, положил перед собой руки и минуту-другую смотрел только на них, не поднимая глаз и точно не видя ни Натальи, ни Степаниды Михайловны. А потом сказал:

— Я слышал, о чем вы говорили… Только почти ничего не понял. В какую трясину вас затянуло? Откуда вы не можете выбраться?

Наталья вскинула голову, в упор посмотрела на Лесняка:

— А кто сказал, что тебя это может касаться? И почему ты вдруг решил, будто тебе разрешено вмешиваться в чужие дела?

Она говорила резко, вызывающе, и невозможно было поверить, что это говорит та самая Наталья, которая прошедшей ночью отдала ему столько нежности и столько любви. Но все же в ее глазах метался испуг, и Виктор понимал, что именно за этим вызывающим тоном она хочет спрятать и свой испуг, и свою растерянность. Нет, не так уж она была защищена, как ей казалось, и как раз ее незащищенность, а может быть, и чувство жалости к ней в эту минуту, тронули Виктора, и вместо того чтобы ответить ей так же резко и вызывающе, он уже мягко сказал:

— А разве я здесь чужой? Разве то, что было, это просто так, ради развлечения?

— А что, собственно, было? — небрежно бросила Наталья, чуть вспыхнув и опустив глаза. — Ты постеснялся бы говорить об этом при матери…

Он ответил спокойно, снова почему-то взглянув на свои руки:

— Мне стесняться нечего… Я ведь все серьезно, не на один день…

— Правильно, сынок. — Степанида Михайловна трижды утвердительно кивнула и повторила: — Правильно, сынок… Да от матери все равно ничего не скроешь — мать все видит. А что ты по-серьезному — это хорошо. Это честно…

— Помолчи, мать! — прикрикнула Наталья. — Лучше бы собрала позавтракать. Да ради твоего воскресенья давай по рюмочке… Пойдем пока в сад, погуляем, Витя.

Они вышли во двор, и Наталья, взяв его под руку, повела по усыпанной гравием дорожке в глубь сада. Шла она, головой прижавшись к плечу Виктора, и говорила совсем несвязно, то ли подсмеиваясь над собой, то ли прося у него прощения за давешнюю свою резкость:

— Видишь, какая я… Небось, думаешь обо мне: «Шелопутка какая-то». А я не шелопутка. Я просто до сих пор не знаю, кто я есть такая. Ты не понимаешь? Обо мне говорят: «У-у, гордячка! Красотой своей заносится!..» Ты ведь тоже так, наверное, думал, а? Конечно, и отвечать не надо… Может, так оно и есть. Только почему я именно такая, знаешь? Ничего ты не знаешь. И лучше бы тебе не знать…

Они поравнялись в это время с той самой теплицей, в которой провели почти всю ночь. Наталья на мгновение задержалась и вдруг сказала:

— Вот оно, смотри! — Выбросила руку в сторону двери теплицы и добавила: — Вот это и есть тревога наша. Не понимаешь?

— Не понимаю, — ответил он, озадаченный ее словами. — Ничего не понимаю.

Она засмеялась:

— Ты, наверное, подумал бог весть что. А все очень просто… Теплица! Тюльпаны, пионы, гладиолусы, огурцы и помидоры. Теперь дошло?

Она продолжала смеяться — громко, заливисто, почти захлебываясь смехом. И плечом подталкивала Лесняка в плечо, точно призывая разделить с ней ее безудержное веселье, но он ясно чувствовал, что ей совсем невесело и смех ее скорее какой-то истеричный, чем искренний, и, взяв Наталью обеими руками за плечи, он повернул ее лицо к себе и тихо проговорил:

— Не надо так. Слышишь? Не надо! Теперь я все понимаю.

— Все? — Она резко оборвала смех и выжидающе посмотрела в его глаза. — Все?

— Да. Вчера я покупал для тебя мимозы и тюльпаны. Не знал, что у вас есть теплица и свои цветы…

— И что?

Она явно насторожилась. Но глаз не спрятала. Может быть, Виктору это только показалось, но он подумал, мимолетно, правда, подумал, что в это мгновение ее глаза вдруг стали похожи на глаза того самого Гоги, у которого он покупал мимозы и тюльпаны: такое же в них было что-то бегающее, ускользающее и испуганное. Он тут же прогнал от себя эту нелепую (так по крайней мере он про себя решил) мысль и, для чего-то выигрывая время, сказал:

— Мимозы не из теплицы. И тюльпаны тоже. Гога привез их издалека…

— А у нас — свои. Все свое. Нам издалека возить незачем.

— Так много, — будто вскользь заметил Виктор. — На тысячу человек, наверное, хватит. Ты в этом деле помогаешь матери?

— В каком деле? — спросила Наталья.

«А лучше бы не спрашивала, — подумалось Виктору. — Игра в кошки-мышки». И игра эта у нее явно не получается. Плохая, видно, артистка. И сама она отлично понимает, что играет из рук вон плохо. Даже слегка побледнела — не то от стыда, не то от волнения… И теперь стала еще красивее. Каким-то образом еще больше утончились черты ее лица — внутреннее напряжение, волнение, которого она не смогла скрыть, отражались в каждой черточке.

— В каком деле? — хрипловато спросила она. — Что ты имеешь в виду?

Он имел в виду дорогие ковры, картины, хрусталь и теплицу, в которой росли тюльпаны, помидоры и огурцы. Все собрать — на тысячу человек хватит. Рублик к рублику, десяточка к десяточке — капитал. Бизнес. На Виктора Лесняка будто пахнуло плесенью кованых сундуков с замками в собачью голову. Он даже поморщился.

— Чего ж ты молчишь? — еще раз спросила Наталья. — Говори.

— В открытую? Не обидишься?

Он закурил и жадно несколько раз затянулся. Может, не стоит ни о чем говорить? Ведь не с замухрышкой какой-нибудь имеет дело — Наталья цену себе знает. Фыркнет, усмехнется и скажет: «Гуд бай, Витенька, пиши до востребования…»

Бросив под ноги недокуренную сигарету и растоптав ее, он сказал:

— Оно, конечно, все своими руками. Так ведь и гражданин Гога тоже, наверное, батраков не имеет. А какой он человек? Дерьмо…

— Ну?

— Вот я и говорю… Не для себя же вы с матерью теплицу завели? Торгуете? Ты, Натка, не обижайся за прямоту, но… Больше полвека Советской власти, а вы… Небось, соседи в глаза вам смеются… А если на твоей работе узнают? Не боишься?

— Бояться надо тем, кто грабит и ворует. Или нет? Тем, кто от зари до зари спину гнет, тоже надо бояться?

— На кого спину гнет?

— Ты меня не воспитывай! — резко сказала она. — До теплицы — в одном платье по три месяца ходила. И в одних туфлях со стоптанными каблуками… Думаешь, мать для себя все это затеяла? Я одна у нее, одна-единственная, она за меня умереть готова. А каково ей было видеть, как ее красавица дочка в штапельных платьишках щеголяет? Тебе этого не понять, ты лучше у нее самой спроси…

— Теперь дела поправились? — Виктор и хотел, и не мог скрыть едкой насмешки. — Теперь, вижу, почти по-купечески живете.

— Да! Живем! Не хуже других! — с вызовом крикнула она.

И как-то сразу отстранилась от него, душевно отстранилась, Лесняк это хорошо почувствовал. И подумал, что сейчас ее не удержать. Но все же взял ее за плечи, притянул к себе и заговорил горячо, вкладывая в свои слова и мягкость, и требовательность в одно и то же время.

— А мы с тобой и по-иному не хуже других жить будем. Только по-честному, понимаешь? Чтобы ни перед людьми, ни перед собой стыдно не было. Эту вашу теплицу — к чертям собачьим, и духу от нее не останется! Сам, своими руками разломаю. В дым разнесу. Слышишь, Натка? Тебя ж давит она, людям в глаза смотреть не дает. Ну? Ты только скажи: «Хорошо, Виктор, давай будем жить по-другому». Я ж на руках тебя буду носить, Натка. Ты слышишь? И одевать, как царицу, — денег у меня хватит, не бойся. Ну, Натка!..

Ему вдруг показалось, будто она на минуту задумалась. Что-то борется в ней сейчас, решил Лесняк. Что-то там в ней столкнулось. Вон даже слезинки в глазах появились. Тяжело ей, бедолаге. С одной стороны — мать, уже привыкшая к такой жизни, с другой — совесть. Понимает ведь: не по той дорожке идет, сворачивать надо. Понимает или нет?

— Натка!

Она освободилась из его рук и с горькой усмешкой сказала:

— Эх ты, рыцарь! «На руках буду носить, одену, как царицу!..» Интересно знать, за какие такие шиши одевать меня, как царицу, собираешься? Или у тебя в Госбанке открытый счет? Придешь, подпишешь чек, распорядишься: «Выдать двести пятьдесят рублей ноль-ноль копеек на мелкие расходы». Так, что ли?

Виктор промолчал. Не потому промолчал, что ему нечего было ей ответить. Он неожиданно почувствовал, как что-то в нем вдруг стало обрываться, как что-то теплое начало застывать. Торгуется Натка… Наверное, когда тюльпаны с матерью продает, тоже торгуется. Он представил себе Натку на рынке в цветочном ряду, по-соседски с бабами-торговками, шумливыми, бесстыжими, нахальными… «Свежие тюльпанчики, пиончики, хризантемы!.. Вот этот букетик, в целлофанчике, три пятьдесят… Нет, дешевле не будет. Сказано — не бу-дет!..»

Представил себе Натку в таком виде — и даже физически почувствовал отвращение. Медленно поднял глаза, боясь увидеть перед собой обыкновенную бабу-торговку с мокрыми от воды руками, на которых прилипли увядшие лепестки. Однако Натка оставалась такой же красивой и ничуть не была похожа на бабу-торговку. Схватить бы ее и унести куда-нибудь подальше, хоть на край света, хоть на Северный полюс, где нет ни теплиц, ни тюльпанов. Пусть себе кричит, бьется, бесится — все равно он ее не отпустит…

Она вдруг сказала:

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? Мне почему-то кажется, что ты рисуешься. Не совсем рисуешься, но все же… Хочешь показать себя этаким кристально честным человеком, борцом за чистую мораль. Глядите, мол, люди, на шахтера Виктора Лесняка, какой он есть человек! А, Витя? В точку попала? Дескать, Степанида Михайловна и ее дочь — это пережитки, жаль только, что они сами этого не сознают. И жаль, что они не стыдятся честных людей.

Наталья приблизилась к нему вплотную, и он увидел, как она тяжело и прерывисто дышит — может быть, от гнева, может быть, от обиды.

— А ты сам-то стыдишься честных людей? Сколько раз тебя таскали в милицию? Думаешь — не знаю? Все о тебе знаю. Все, Витенька! И такой ты вот забурунный мне и по душе пришелся. Не чистоплюй какой-нибудь. Чистоплюев я на своем веку повидала — тошно от них Каждый норовит меня в мою же грязь ткнуть учись, мол, как правильно жить. А копнись в такой душонке — сами по уши в грязи. Только умеют незапачканными казаться.

Она на минуту умолкла, будто задохнулась. Но он видел, что высказала Наталья еще не все. Что-то продолжало в ней бурлить. У нее даже лицо пошло ржавыми пятнами, словно накипь прорывалась наружу. Она приложила ладони к щекам, закрывая от него эти ржавые пятна. Сейчас, наверное, бросит ему такое, что он надолго запомнит. Может, чистоплюем назовет, каких немало видела на своем веку? Или еще что-нибудь похлеще?

Но она внезапно сникла, плечи ее опустились, руки обвисли, как у неживой, и вся она стала похожей на неживую — подуй ветер, и Наталья упадет наземь, упадет и больше не встанет. Виктор шагнул к ней, протянул руки, чтобы поддержать, но она сказала:

— Не надо. Я договорю. До конца. — И вдруг сама прильнула к нему, ткнулась головой в его грудь. — Витя, не уходи от меня. Слышишь? Нам будет очень хорошо. Думаешь, моя мать одна такая? Да ты походи по окраинам города, погляди. Увидишь еще и получше, чем у нас. И что? Что тут скверного? Мать ведь правильно говорит: хлебом единым человек сыт не будет. К хлебу еще и масло нужно, и еще кое-что… Правильно? Брось свою шахту, найдем работу полегче и будем жить припеваючи. Слышишь? Кому нужна твоя мораль? Кому? Я ведь по-настоящему полюбила тебя, зачем же нам ссориться из-за пустяков? Ты ведь не уйдешь от меня?

…Но Лесняк ушел. Совсем ушел. Долгое время тосковал, ходил угрюмый, насупленный, злой. Если бы было можно, он и на людей не глядел бы, будто они в чем-то были перед ним виноваты, будто не по собственной воле он не шагнул навстречу своей судьбе, а люди помешали ему это сделать.

И каждый день, каждую минуту вспоминал о Наталье. Точно наяву видел эту проклятую теплицу, где ему в ту ночь было так хорошо А перед сном, стоило лишь закрыть глаза, как сразу же слышался голос Натальи: «Не уходи от меня, Витя. Не уходи. Слышишь?»

Недели через две она написала ему большое письмо. Если он передумает, если выбросит из головы свою дурацкую мораль, она будет рада встретиться с ним и… И ее дом станет его домом. Разве у нее плохая мать? Степанида Михайловна будет заботиться о кем, как о родном сыне, писала Наталья. Она это умеет. У нее большая и добрая душа. И Виктор ей очень понравился. «Втроем станем жить, как в раю, — говорит мать. — И Витю из шахты вытащим немедленно. Зачем ему глотать угольную пыль и подвергать свою жизнь опасности? Проживем и без шахты…»

Сто раз, если не больше, Виктор перечитывал это письмо. И только однажды, когда его особенно захлестнуло теплое чувство к Наталье, он подумал: «Пойду. А там поглядим, кто кого и откуда вытащит: они меня из шахты или я их из теплицы». День собирался, неделю, две. И никак не мог решиться. «Разве таких переделаешь? — размышлял он с горькой усмешкой. — В крови у них это — нажиться, выторговать лишний рублик. Задохнусь я с ними, засохну…»

И мало-помалу чувства его начали остывать, а вскоре он уже и сам подсмеивался над собой: «Ну и дура ж ты мамина, от какой жизни отказался! Стоял бы на колхозном рынке рядом с Гогой и Степанидой Михайловной, кричал бы во весь голос: «Лучшие в мире хризантемы, тюльпанчики и пиончики, три с полтиной за букетик в целлофанчике! Дешевле? Не будет! Не бу-дет!»

И вот совсем недавно он вновь встретился с Натальей. Шел вечером по городскому парку — в новом коричневом костюме из японского крепа, рубашка — белее снега, начищенные до солнечного сияния туфли, и сам необыкновенно свежий, будто вымытый чистым вечерним воздухом. На душе тоже легко — шахтер Лесняк остался честным шахтером и чихать ему сто тысяч раз на легкую жизнь, шахту свою он и на миллионы не променяет. И никакая тут для него не мораль, это у него тоже в крови, как теплица в крови у Степаниды Михайловны и ее красавицы дочки.

— Привет, Виктор!

— Здорово, Лесняк!

— Здравствуй, Витя!

Десять человек пройдет — пятеро из них обязательно с Виктором Лесняком раскланяются: друзья, знакомые, приятели. Свои люди. Рабочий класс. Трудовой народ. Шахтеры, девчата с хлопчатобумажного комбината, шахтостроители, шоферы… И ему не стыдно смотреть в их глаза — честный человек гуляет по городскому парку после трудового дня, рабочий забоя Виктор Лесняк дышит свежим воздухом.

— А-а, товарищ Лесняк! Рад встрече на нейтральной территории!

Лейтенант-милиционер дружески протягивает руку, здоровается. Тот самый лейтенант милиции, который два месяца назад писал на Лесняка протокол по поводу «допущенного гражданином Лесняком нарушения порядка в общественном месте». А вот здоровается и по-приятельски улыбается и идет рядом, расспрашивая о работе. Почему так? Да потому, что он тоже знает: товарищ Лесняк по-настоящему честный человек, не тунеядец какой-нибудь, не хапуга, не торгаш…

— Ну, желаю всех благ! — говорит лейтенант. — Тороплюсь. Привет товарищу Тарасову.

И вдруг Лесняк слышит:

— Виктор!

Он продолжал идти, не оглядываясь, хотя уже узнал голос Натальи. Мягкий, немножко, кажется, грустный голос. На мгновение что-то внутри у него обрывается, словно он почувствовал внезапную боль. Зачем Наталья его окликнула? О чем они будут говорить?

— Виктор!

Точно только сейчас ее услышав, он останавливается и поворачивается к Наталье. Вначале даже не сразу поверив, что это она. Заметно похудела, стала бледнее, и глаза не такие живые, как раньше. Болела, наверное, или с матерью что-нибудь…

— Здравствуй, Ната, — сказал он. — Сколько лет, сколько зим. Гуляешь?

Ему хотелось придать своему голосу этакое безразличие или игривость, словно ничего между ними и не было. Могли же они когда-то вот так: «Привет, Витя!» — «Салют, Натка!» — «Как жизнь?» — «Порядок». — «Ну, будь, Витя!» — «Будь, Натка!» И все. И разошлись. Попробовать и сейчас так?

— Как жизнь, Натка?

Она все поняла. Невесело усмехнувшись, сказала:

— Не надо. Так, как раньше, ничего не получится.

— Пожалуй, — согласился Лесняк. — Как раньше — не получится…

— Давай посидим, — предложила Наталья. — Ноги что-то побаливают. Можно, я возьму тебя под руку? Так мне будет легче.

— Лучше я тебя, — заметил Виктор.

Они нашли уединенную скамью под высоченным кленом, сели чуть поодаль друг от друга, словно это расстояние между ними могло стать той чертой, которая помогла бы им держаться свободно и непринужденно.

Однако непринужденность не приходила, наоборот, с каждой минутой молчания они чувствовали себя все более и более скованно. Наконец с трудом, видимо себя пересилив, Наталья сказала:

— Я думала, что ты ответишь на мое письмо. Не захотел?

— Не захотел. Не о чем было тебе писать.

— Не о чем?

— Да.

— А я все время ждала. По нескольку раз на день заглядывала в почтовый ящик.

— Ты нездорова? — спросил Виктор. — Вид у тебя не ахти.

— Ждала, что напишешь хоть десяток слов. А раньше, до тебя, над письмами от мужчин вообще смеялась. Пишут, вздыхают, жалуются на одиночество, а мне смешно. Понимаешь?

Виктор в ответ лишь пожал плечами.

— Значит, не понимаешь. У меня к тебе было совсем по-другому. И сама не думала, что так получится. Так серьезно. И до сих пор не прошло. Не удивляешься, что говорю тебе об этом?

— Может, не надо об этом?

— Надо. Для меня. Чтоб легче стало. Только ты имей в виду: я тебе не навязываюсь. Даже если бы ты сейчас и согласился на что-нибудь, я все равно отказалась бы. Потому что я тебе действительно не пара. И ничего у нас с тобой не получилось бы. Я мещанка. Во всех отношениях. Меня и на самом деле засосало. Теперь трепыхайся, не трепыхайся — все равно не выберешься. Смешно? А ты не смейся…

Виктор и не думал смеяться. Первый раз слышал, как люди так говорят о себе. «Во всех отношениях мещанка». Пожалуй, это правда. Только почему ж ты стала мещанкой? Кто тебя ею сделал? Задавить бы того человека!

Точно угадывая, о чем он думает, Наталья продолжала, опустив голову и глядя в землю:

— Чудная она, наша жизнь. В старину как говорили, знаешь? «Неисповедимы пути твои, господи». Точно, неисповедимы. Мамашу свою люблю и ненавижу. Люблю, потому что не сомневаюсь, все делается для меня. Все ради меня. Ненавижу за то, что оплела она меня сладкой паутиной. С детства только и слышала: «Ты самая красивая, ты самая умная, ты самая, самая, самая…» Лучший кусок — мне, последний рубль — на меня, ручки я пачкать не должна, в общем, поставь трон, посади меня на него — королева…

— Я тоже думал, что ты королева, — без улыбки сказал Лесняк. — Гордая, недоступная, самая красивая. Знаешь, сколько времени меня тянуло к тебе? Сто лет! Человек я не трусливый, а сказать тебе об этом боялся. Потому что и у самого гордости хоть отбавляй. Всегда думал так: «Вот подойду к ней, скажу, что нравится, а она ответит: «Фью! Не такие, как ты, бегают за мной по пятам… Отваливай!» И тогда хоть удавись…

— У тебя сразу все остыло ко мне? — напрямик спросила Наталья.

— Не сразу, — признался он. — Да и сейчас не совсем забыл. Какая-то жалость осталась. Не к тебе. К тебе жалости нет. Ты прости, что я так вот, в лоб, как говорят. Жалость осталась ко всему, что могло быть, если б ты была другой… — Он немного подумал и добавил: — Настоящей…

— Да, ты не из тех, кто юлит, — проговорила Наталья. — Наверное, потому и почувствовала к тебе что-то большое…

— Как дальше жить думаешь? — спросил Виктор. — Так же?

— А уж это мое личное! — сразу как-то изменившись, сделавшись злой и колючей, ответила она. — И знаешь, что я тебе скажу? Не верю, что ты хоть вот настолько меня любил. И хочется верить — и не могу. Если б любил, не посмотрел бы ни на что. На все закрыл бы глаза…

Лесняк встал. Наталья хотела удержать его, даже руку к нему протянула, но он сказал:

— Зря ничему не веришь. Если ничему не верить — и жить не стоит.

И пошел прочь. Медленно, ни разу не оглянувшись…

Глава четвертая

1

Павел, еще издали увидав Лесняка, угрюмо стоявшего на автобусной остановке, подумал: «Сейчас начнет выговаривать, начнет громыхать…»

Несмотря на то, что Павел был теперь начальником Лесняка, он по-прежнему относился к Виктору с той дружеской теплотой, которая не мешала ему быть в то же время и требовательным, порой даже жестким, если Лесняк иногда «зарывался». Виктор на такую жесткость не обижался, понимая, что иначе Павел не может. Правда, часто ворчал, но ворчал больше для видимости, а на самом деле по-настоящему любил Павла и в любое время готов был идти за ним в огонь и в воду.

— Немного опоздал, — глядя на часы, сказал Павел. — Давно ты ждешь?

— Другой раз ждать не буду, — ответил Лесняк. — Ты не девица-красавица, чтоб я выстаивал тут, будто назначил свидание. Усек?

— Усек, — засмеялся Павел. — Чего хмурый такой?

— Так, — отмахнулся Виктор. — Вспоминал на досуге одну веселенькую историю про печальную любовь. Автобус вон ползет, пошли…

— И что же это за история про печальную любовь? — спросил Павел.

— Инженерам надо интересоваться добычей угля, а не историйками, — брякнул Виктор. — А то могут быстренько разжаловать в рядовые…

Павел опять засмеялся:

— Не хотелось бы. Может ведь получиться еще одна история про печальную мою любовь к нашей Усте…

— До конца веришь, что Устя не подведет? — спросил Лесняк. — Или хоть малость сомневаешься в ней?

— Верю, Виктор! — ответил Павел. — А ты?

— Я? Я по твоей тропке шагаю. След в след. Куда ты — туда и я. Такое тебя устраивает?

— Пока. Пока устраивает, — подчеркнул Павел. — А дальше видно будет… Ты не собачка, чтоб все время след в след за мной идти. Усек?

— Усек, — хмыкнул Лесняк.

В нарядной, как обычно, было шумно и дымно — докуривались последние сигареты, досказывались последние байки. Лишь машинист струга Ричард Голопузиков молча, замкнуто-сосредоточенно сидел в сторонке и, казалось, весь ушел в себя. Видимо, какие-то мысли не давали ему покоя, но до поры до времени мыслями этими он делиться ни с кем не хотел. Но вот Никита Комов спросил:

— Ты что, решаешь мировые проблемы? Или, может, просто болит живот?

Ричард еще с минуту помолчал, рассеянно посмотрел на Никиту, потом встал и вытащил из кармана новенький хронометр.

— Видишь эту штуку? — спросил он, пуская хронометр в ход. — За одну секунду струг должен проходить один и восемь сотых метра. Полста секунд — пятьдесят четыре метра. Сто секунд — сто восемь метров. Понял?

Комов усмехнулся, спросил у Семена Васильева:

— Сеня, в каком веке люди изобрели велосипед?

— При чем тут велосипед?! — вспыхнул Ричард. — Я к тому, что все мы частенько поплевываем на секунды. Тары-бары, тары-бары, а…

— А хронометр тикает, — подхватил Чувилов. — Тик-так, тик-так… И Голопузикову спокойно спать не дает. Голопузиков, небось, день и ночь думает: «Вот рванем мы с новым горным мастером рекордик, глядишь — к награде представят. А то и директором шахты назначат. Тогда уж я покомандую…» В точку попал, Ричард?

Ричард покачал головой:

— Эх ты, человек два уха… Рассуждаешь, как этот, как его… амеба…

— Видал! — воскликнул Семен Васильев. — Уже и культурных словечек от горного мастера нахватался. Скоро, наверно, за горным мастером на пузе ползать будет наш Голопузиков. А недавно больше всех кричал: «На хрена нам нужны варяги, без них обойдемся!» Быстро ж он купил тебя, и оглянуться не успели…

Вошли Павел и Лесняк. Поздоровались. Семен Васильев сказал:

— А мы тут как раз о горном мастере речь вели. Об инженере Павле Андреевиче Селянине. Хвалили его.

— И ты хвалил? — спросил Павел.

— Я? Я — не очень. Не присмотрелся еще. Изучаю.

Семен Васильев говорил не совсем правду. К Павлу он уже успел присмотреться. И хотя еще не проникся к нему таким же доверием, как простодушный и открытый машинист струга, хотя никому не хотел этого показывать, но в душе своей он уже нашел для Селянина место. Чего уж там говорить — по-настоящему честный человек горный мастер, по-настоящему любит шахтерское дело. А таких людей Семен Васильев уважал. Да и кто таких не уважает? Взять, к примеру, Никиту Комова. Разве Семен забыл, как он встретил Лесняка и Селянина в первый день? А вчера сказал: «Ты, Семен, смотри сам, но мне-то думается, что Селянин стоящий человек. Наш».

Павел, улыбаясь, спросил:

— И долго будешь изучать? Ты уж давай прямо: или туда, или сюда. Для обоих нас будет лучше.

2

Ричард готов был петь от переполнявшего его чувства радости: тридцать, сорок, пятьдесят минут струг работал беспрерывно, без единой задержки. Никто ни разу не подал сигнала об остановке машины, никто ни разу не крикнул: «Стоп!» И Ричард Голопузиков испытывал такое ощущение, словно вся слаженность этой работы зависела только от него одного, словно лично он является главной пружиной всего, что здесь происходит.

Глыбы антрацита уплывали к конвейерному штреку, там, у выхода из лавы, кто-то дробил их отбойным молотком, чтобы они не создали затора, и Ричард мысленно представлял себе, как тонны и тонны угля подымаются на-гора́ — его, Ричарда Голопузикова, тонны.

Правда, к чувству этой восторженной радости примешивалась и изрядная доля тревоги (вдруг в это мгновение замигает сигнальная лампочка или до слуха Ричарда все же долетит слово «стоп»), но Ричард понимал, что напряжение, в каком он все время находился, тоже есть не что иное, как часть испытываемой им радости.

Дважды к нему подползал Никита Комов, направлял луч «головки» на подвешенный к верхней пуговке куртки Ричарда хронометр, спрашивал:

— Жмешь?

— Жмем! — кричал машинист струга. — На всю катушку!

Никита вытирал мокрый лоб и, казалось, прислушивался к работе хронометра. Ничего, конечно, услышать он не мог, так же, как Ричард не мог понять: рад Комов тому, что струговая установка работает долгое время бесперебойно, или чем-то он недоволен. Вполне ведь возможно, что, запарившись, Никита ждет, когда машинист остановит струг и даст людям передохнуть.

— Ну, давай жми! — говорил Комов. — Выжимай из нас соки.

Он уползал, а Ричард, глядя ему вслед, чертыхался: какие, к дьяволу, соки! В шахту спускаются зачем — работать или на боку лежать?

Вскоре он все же остановил струг — сам, без всякого сигнала и, может быть, даже без всякой нужды: просто испугался, что не только люди, но и машина не выдержит такого напряжения. Хронометр хронометром, но есть же какой-то предел! Да и не рекорд же они, в конце концов, ставят, обычная работа идет.

Он так и сказал внезапно появившемуся горному мастеру, когда тот спросил:

— Что случилось?

— Ничего. Это когда рекорд будем делать, тогда… А сейчас… Соки из людей выжимаем…

— Пускай струг! — строго сказал Павел. — Рекорд! Нам до рекорда — как до неба.

Павел, конечно, видел: не привыкли тут к напряжению, чего-то им не хватает. Не могут себя мобилизовать? Или нет такой закалки, как, например, в бригаде Михаила Чиха? Там отдают всё, там счет рабочего времени идет именно на секунды. Удастся ли ему когда-нибудь по-настоящему наладить работу? Порой ему начинало казаться, что лед тронулся, что он все же сумел вдохнуть в людей какую-то свежую струю. Нет-нет да и увидит в глазах Никиты Комова или Семена Васильева что-то похожее на вдохновение. И тогда Павел думал: «Теперь они не сдадут, теперь все пойдет как надо». А потом вдруг кто-нибудь из них — тот же Никита Комов или Семен Васильев — возьмет да и выпалит: «А к чему нам так пыжиться? В небеса лететь собираемся, что ли? Всех все равно не обскачем!» И Павел сразу сникнет, и порой даже отчаяние закрадется в душу, словно неожиданно придавит его кто-то невидимый к самой земле и скажет: «Не по Сеньке шапка. Понял? Силенок не хватит мир перевернуть…»

Сегодня он был настроен по-боевому. Каким-то внутренним чутьем чувствовал: именно сегодня они возьмут разбег и потом уже не остановятся. Именно сегодня люди поверят и в силу машины, и в свои собственные силы. Для Павла это было главным. Он никогда не сомневался в том, что большая вера людей и движет в конечном счете любое дело. Любое! Ученый не может быть большим ученым, если не верит в ту науку, которой отдает жизнь. Композитор вряд ли создаст что-нибудь великое, если не приплюсует к своему таланту веру в свои силы. А разве рабочий, шахтер, например, так уж отличается от ученого или композитора? То же творческое горение должно быть в его душе, тот же накал обостренного чувства своей ответственности должен быть той движущей силой, которая отличает настоящего рабочего от человека, бездушно плетущегося по жизни.

Все это время, с тех пор как он стал горным мастером, Павел пристально приглядывался к шахтерам своего звена, исподволь изучая характер каждого из них. Нельзя сказать, чтобы недружелюбное к нему отношение (он хорошо помнил первую встречу с симкинцами!) не задевало самолюбия Павла. Вначале их протест против его назначения горным мастером даже обескуражил Павла. Однако он все же понял их и, как ни странно, не только не стал платить той же монетой, но со временем даже проникся к ним уважением.

«Это ведь не личная неприязнь, — сказал он самому себе. — Не Павла Селянина они встретили так холодно, а человека, который, по их мнению, «пришел на готовенькое», человека с участка Кирилла Каширова». А о том, что Каширов так бесцеремонно расправился с новой струговой установкой, на шахте знал каждый…

Больше всех по душе Павлу пришелся Никита Комов. Чем-то он напоминал Лесняка. Может быть, своим бунтарским духом, характером, полным неосознанных противоречий. И еще — недюжинной внутренней силой. Он мог перебороть в себе все — свою болезнь, которая его порой изнуряла и к которой он относился с презрением, любую неприязнь к человеку, если человек этот был стоящей личностью и отличался честностью, он мог заставить себя (так по крайней мере казалось Павлу) отрешиться от любого личного блага, если считал, что это идет вразрез с его собственной совестью. Такие люди, думал Павел, в нужную минуту, не раздумывая, совершают подвиги — совершают без позы, без крика, как что-то само собой разумеющееся.

Бригадир Богдан Тарасович Бурый однажды сказал Павлу, оглядываясь по сторонам:

— С Комовым этим, Павел Андреевич, держи ухо востро. У него, говорят, язва желудка, плевать-то он на нее плюет, но и сам язвой стал. Чуть что не по нем — сладу нет. Непокорный, каких свет не видал. Одним словом — язва!

— А вы больше покорных любите, Богдан Тарасович? С ними легче?

— А то! Ты на командной должности без году неделя? Вот повезешь этот возик, пару раз Никиты Комовы прижмут тебя к стенке — узнаешь, какие лучше: покорные или непокорные.

— А я, Богдан Тарасович, тихоньких не очень жалую, — усмехнулся Павел. — Мягкие они, вроде как бестелесные. Скучно с ними. И жить скучно, и работать.

— Так-так-так… — Богдан Тарасович изучающе поглядел на Павла и повторил: — Так-так-так… Ну что ж, тебе видней, голуба. Работай…

Семен Васильев, приятель Никиты Комова, был человеком совсем другого склада. Иногда создавалось впечатление, будто Семен вообще ничего своего не имеет: нет у него ни своих мыслей, ни своих желаний, ни цели, к которой он стремился бы. И если не считать Никиту Комова, то и привязанностей, казалось, у него нет никаких — живет себе человек неизвестно зачем и неизвестно для чего. Просто живет…

И все же этот человек вызывал в Павле искреннее чувство симпатии. Может быть, за его преданность Никите Комову. Редкую преданность, какую не так-то часто и встретишь. Семен в буквальном смысле слова боготворил Никиту. Он готов был оберегать его от всего, что так или иначе могло доставить Никите неприятность, он в любое время готов был подставить свои плечи, чтобы переложить на них Никитину ношу. И все это делал совершенно бескорыстно, по возможности незаметно для самого Комова. Потому что знал: стоит Никите что-то заподозрить — и тут скандала не избежать.

Павел сам недавно был свидетелем такого скандала. Как известно, рабочему очистного забоя на подготовке ниши платят больше, чем на остальных работах: там в основном приходится применять физическую силу и выдерживать подчас огромное напряжение. Никита же не всегда мог это сделать. Не потому, что он вообще был физически слаб: застарелая болезнь желудка порой на время обессиливала его. И хотя он всегда старался скрыть свой недуг, Семена Васильева провести не мог. Тот был постоянно начеку, словно нянька, опекающая капризного ребенка.

На этот раз Семен тоже заметил, что его другу стало хуже. Не долго раздумывая, он при всех заявил:

— Братцы, дайте заработать. Деньги нужны позарез, решил сеструхе помочь кооперативную квартиру купить. Буду вкалывать — дай боже!

И он начал вкалывать. И раз просится на нишу, и второй, и третий, и все в основном вместо Никиты Комова. А тот, ни о чем не догадываясь, даже рад такому счастливому стечению обстоятельств. Правда, нет-нет да и скажет Семену:

— Чего жилы рвешь? У сеструхи твоей законный муж существует, ему что — кооперативная квартира до фонаря? Вместо того чтоб баклуши в Госстрахе бить, на шахту бы вкалывать шел.

Семен отвечал:

— Это точно. Так у него ж брюхо жиром заросло, он в забой не пролезет. А сеструху жалко.

И вот наступил день получки. Никита, расписавшись в ведомости, получил сто шестьдесят два рубля, сунул деньги в карман и совсем было вышел уже на улицу, как вдруг его что-то осенило, он остановился, точно вкопанный, с минуту над чем-то поразмыслил и снова вернулся к кассе. Семену деньги еще не выдавали, но у окошка кассы он стоял теперь третьим — вот-вот его очередь.

Увидав Никиту, он спросил:

— Ты чего вернулся? Три копейки недодали, что ли?

Никита молча стоял рядом с ним, так же молча продвинулся вперед, когда очередной отошел в сторону.

— Гляньте, братцы, добровольная охрана у Семена Васильева появилась, — не очень весело усмехнулся Семен. — Сопровождать домой будешь, чтоб бандюги получку на дороге не отняли?

— Продвигайся, — сказал Никита.

И когда перед Семеном положили ведомость, взглянул на нее и как бы про себя заметил:

— Сто шестьдесят два рубля… Ты, Семен, сказкам веришь?

— Каким сказкам?

— Про белых бычков и про чудеса в решете? Или, к примеру, про то, как Никита-дурачок чуть на гнилую приманку не клюнул?

— На какую приманку? — поняв уже, что Никита разгадал все, и теперь выигрывая время, спросил Семен. — О чем речь, товарищ Комов?

Никита мертвой хваткой вцепился в руку Семена, поволок его в бухгалтерию. И там все окончательно разъяснилось. Оказывается, Семен все это время ловчил: чуть ли не кланяясь в ножки кому следует, упрашивал свою работу на нише писать поровну с Никитой. И тут началось. Никита взорвался так, что его было не узнать. Разъяренный, злой, кричал на Семена:

— Подкармливать Никиту Комова решил? Милостыньку протягиваешь? Я тебе голову за это откручу, благодетелю! Понял? Понял, балда, или нет?

— Понял. — Семен стоял перед ним, словно нашкодивший школьник, на него жалко было смотреть. Он боялся даже глаза поднять на своего друга и только невнятно лепетал: — Понял. Все понял. Больше не буду, Никита, век мне солнца не видать. По дурости это своей, думал, не догадаешься.

— Индюк думал, думал да и сдох! — продолжал Никита. — Выходит, и в твоей голове мозгов не больше, чем у индюка.

За Семена вдруг вступился звеньевой Сергей Чувилов:

— Чего расшумелся, Никита? Человек добра тебе желает, как брат родной, а ты… Постеснялся бы, совесть бы поимел…

— Совесть?! — закричал на него Никита. — Ты, небось, тоже руку к благодетельству приложил? Тоже, как брат родной, добра мне пожелал?

Дело кончилось тем, что Никита твердо заявил: полмесяца буду вкалывать на нише, и все будет писаться Семену. Точка. Если начальство на это не пойдет — ухожу на другой участок. Никиту Комова везде возьмут…

Вот такие это были люди. Все разные, все друг на друга непохожие, подчас строптивые, задиристые, но Павел в каждом из них искал и находил больше хорошего, чем плохого, и цеплялся за это хорошее, хотя вовсе и не собирался закрывать глаза на то, что было в человеке скверным.

3

Два или три раза Ричард все же останавливал струг — без этого, конечно, было нельзя. Но Павел видел: это не только не радовало шахтеров, они теперь и сами уже испытывали досаду на того, кто в той или иной мере был повинен в задержке. Ругаясь, ползли по забою помочь закрепить кровлю, расчистить скребковый конвейер от завала, разбить упавшую рядом с конвейером глыбу антрацита. Когда вдруг сплошняком пошла ложная кровля и Павел в отчаянии подумал, что вот теперь и опустят шахтеры руки, начнутся разговорчики о невезении и все застопорится, взятый темп замедлится, Никита Комов, проползая мимо Павла с поддирой в руках, сказал:

— Ничего-о, Селянин, не такое видывали!

Он оглушительно свистнул, и к нему сразу же устремились и Семен Васильев, и Чувилов, и помощник машиниста струга Григорий Чесноков, бывший моряк, парень с железными мускулами и бычьей шеей, которого, с легкой руки Никиты Комова, все звали «цыпленком». Почему Никита так его окрестил, он и сам не знал, однако бывший моряк был человеком настолько добродушным, что лишь посмеивался и обижаться на это прозвище вовсе не думал…

Ложная кровля — вещь не только неприятная, но и весьма опасная. Она в любую минуту и в любом месте может внезапно обрушиться, и беда шахтеру, если он зазевается или допустит ошибку. Возможно, Александр Семенович Шикулин и преувеличивал, но все же в его словах, когда он говорил: «Шахтер и минер ошибаются только раз», была какая-то доля правды.

Наравне со всеми работая лопатой и поддирой, Павел следил, чтобы шахтеры не «зарывались» — энтузиазм энтузиазмом, но излишне рисковать он позволять не собирался. Особенно надо было следить за Никитой Комовым и Семеном Васильевым. Первый, когда загорался, ни перед чем уже не останавливался, а второй, как правило, шел за ним по пятам.

Никита работал красиво. Сбросив куртку, полуголый, мокрый от пота, он ловко орудовал поддирой, и хотя рядом с Григорием Чесноковым его можно было принять за щуплого подростка, он все равно казался сейчас и сильнее моряка и, пожалуй, мужественнее. У него была необыкновенная реакция, он словно врожденным инстинктом предугадывал грозящую ему опасность, мгновенно уклонялся от нее, принимая какие-то фантастические позы, и все это было похоже на поединок со слепой силой, которую Никита должен был победить.

И он побеждал. Уверенно, смело, как человек мужественный и целеустремленный. А рядом с ним, почти точь-в-точь повторяя его движения, работал Семен Васильев. Обычно скептически настроенный, в минуты, когда он как бы внутренним чутьем ощущал азарт Никиты, Семен и сам преображался. Кажется, он даже и не испытывал особой усталости, хотя у него так же, как и у Никиты, черные струйки пота стекали по лицу. А может быть, он просто забывал о своей усталости или боялся показать ее, потому что ему было бы стыдно перед Никитой.

Как ни странно, но уже через несколько минут вместо досады, охватившей Павла при виде массива ложной кровли, пришло удовлетворение тем, что им довелось с ней изрядно помучиться. Пожалуй, Павел вот только сейчас по-настоящему и поверил в своих людей, вдруг как-то совсем близко узнал каждого из них, и на душе у него стало легко. В конце концов, эта непредвиденная задержка не только никого не расхолодила, а, наоборот, заставила мобилизоваться, притом без принуждения, и это было для Павла весьма важным обстоятельством.

Правда, еще через несколько минут он подумал: «А на чем, собственно, основывался этот порыв? Осознанный он был или нет?» Павел по себе знал: иногда шахтера толкает на такой порыв и чувство озлобления против неожиданной слепой силы. Вот спорится, спорится у шахтера дело, а потом вдруг — пошла порода, ложная кровля, вода, и шахтер сам становится почти слепым от бешенства, готовым на все, лишь бы сбросить с себя груз этого озлобления и в драке с той силой, которая встала на его пути, найти успокоение…

Однако Павел верил (а может, заставил себя поверить), что сейчас людьми руководят совсем другие чувства. Когда Ричард вновь пустил струг, Селянин заметил, с каким удовлетворением Никита Комов и находящийся рядом с ним Чесноков провожали глазами глыбы антрацита, словно уплывающие по конвейеру к штреку. А сверху (его пай был где-то посредине забоя) Семен Васильев закричал:

— Ну, понеслась душа в рай! Теперь жми, Голопузиков, жми до сорокового пота!

Никита подполз к Селянину, полежал с минуту, отдыхая, потом сказал:

— Я как-то на «Майской» был, спустился поглядеть на работу Чиха. Вначале посмеялся: «Работают, как ошалелые! Жил своих не жалко, что ли?» А потом про себя подумал: «А я тоже так смог бы. Выдержал бы». Ты как считаешь, инженер, дотянем мы до бригады Чиха? Не по тому, сколько тонн на-гора́ отправим — у них же пласт в два раза мощнее нашего! — а, так сказать, морально. Дотянем, нет?

— А ты сам как думаешь? — спросил Павел.

— Я? У меня, инженер, помимо всего прочего, есть такая штука, как рабочая гордость. А о чем она говорит человеку? Если ты хуже других — полкопейки цена тебе на старой барахолке.

Сделав ручкой, Никита уполз в темноту забоя, а Павел направился к приводу струга. Кажется, ни разу за последние месяцы у него не было так хорошо на душе, как в эту минуту. Прислушиваясь к знакомым звукам шахты, он мечтал сейчас только об одном: пусть всевозможные неполадки встретятся завтра, пусть какая-нибудь неизбежная беда придет через день, через два, лишь бы сегодня ничто не омрачало его радости…

И в это самое мгновение до него донеслось злое, полное бессильной ярости:

— Цепь! Цепь оборвалась, сволочь!

В забое сразу наступила тишина, и было лишь слышно, как где-то недалеко оседает кровля. То будто тяжело, по-человечески вздохнет, то прогрохочет громом…

4

Павел сказал Никите Комову:

— Будем менять звено в цепи.

— Ничего не выйдет, — ответил Никита. — Уже сто раз меняли, клепали, как говорят, переклепали, остались одни дырки от бубликов.

Он минуту-другую помолчал и вдруг закричал на Павла, словно тот был непосредственным виновником происшествия:

— Такими цепями, как у нас делают, только новогодние елочки украшать! Сколько они кровушки шахтерской испортили, знаешь, инженер?

— Знаю, — коротко ответил Павел. — Знаю, Никита.

Лежа на боку рядом с оборвавшейся цепью, Павел испытывал такое чувство, словно в нем самом что-то вдруг оборвалось и отдалось внутренней болью, которую он не мог заглушить. Ему, конечно, не в чем было себя обвинить — скребковые цепи рвались и до него, и никто этого до сих пор никому в вину не ставил, но он не мог отрешиться от мысли, что эта новая неудача опять выбьет почву из-под его ног и ему придется начинать все сначала.

К нему подполз Лесняк, лег на спину и, закинув руки за голову, сказал:

— Люблю тишину. Вот такую: ни звука, ни шороха. А ты?

Павел ничего не ответил.

— В такой тишине, — продолжал Лесняк будто бы мечтательно, — чувствуешь себя счастливым покойничком. Само слово «покойничек» откуда пошло? От корня «покой». Скажешь, нет? Вот лежим мы тут с тобой, никем и ничем не тревожимые, и наслаждаемся, как настоящие покойнички. Чем не жизнь?

— Да замолчи ты! — крикнул Павел. — Покойничек! Знаешь, сколько теперь лава стоять будет?

— А мы кто — металлурги? — Лесняк тоже закричал, и Павел понял, что и у него, у Лесняка, нервы накручены и что разговорчиками о тишине и покойничках он старается притушить в себе чувство, похожее на ярость. — Мы кто, я спрашиваю, металлурги? Никита правильно говорит: такими цепями, как у нас делают, только новогодние елочки украшать! Кричим, кричим: мы, дескать, скоро весь космос покорим… Это, конечно, здорово!.. Но и дела земные забывать нельзя!.. Приличных цепей не могут сделать, паразиты! Черкнуть вот телеграмму кому следует: сделайте соответствующий втык тем, кто металлургией занимается, да такой втык, чтоб всю жизнь помнил!

— Высказался? — спросил Павел.

— Не высказался. Думаешь, мы не в курсе, как наш Министр с Минтяжмашем воевал? Ну вот, отвоевали свои заводы, а дальше что? Где цепи? Или это дерьмо тоже цепью называется? Чего молчишь? Не согласен? Так я тебе вот что скажу: будь я самым что ни на есть высочайшим начальником, у меня кое-кто поплясал бы. Вызвал бы в свой кабинет главного металлурга и спросил бы: «Ну как, дорогой товарищ, с работой справляетесь?» — «Так точно, высочайший начальник, все в ажуре, стараемся…» — «А что слышно насчет цепей? Не рвутся?» — «Никак нет, таких случаев в нашей практике давно не встречается…» — «Гм-м… Что ж ты, паразит, шарики мне вкручиваешь? Вчера только с шахты «Веснянка» депеша срочная пришла. Устя у них там остановилась из-за твоих дерьмовых цепей… Ну?.. Не рвутся?.. Почему металл такой даешь? Во время войны броню на наших танках никакой снаряд не пробивал, знаешь об этом? Ледоколы наши сейчас под полюсом айсберги крушат — из какого металла они сделаны, знаешь? А скребковые цепи, по-твоему — тьфу? Бери ручку и пиши: «Ввиду моего полного несоответствия прошу разжаловать меня вплоть до третьего помощника сталевара…» А теперь кругом — ар-рш! И чтоб духу твоего тут не было!»

Павел принужденно засмеялся:

— Дай бог, чтоб ты никогда не стал самым наивысочайшим начальником. Были б дровишки…

— Ничего! Без дровишек и простой хибары не выстроишь, не то что… Вон Богдан Тарасович собственной персоной показался, начнется сейчас кинодрама!

Бригадир Бурый внешне был похож на человека, который смотрит на мир глазами философа-созерцателя: копошатся, мол, копошатся людишки на земле и под землей, а для чего копошатся — и сами толком не знают. Шумят, дескать, кричат, выматывают друг из друга нервы, злятся друг на друга, будто и родились кровными врагами, а ведь все можно иначе, все можно по-хорошему, ничего ведь в этом мире все равно не изменится. Вот, мол, поглядите на меня: я человек спокойный, для меня главное в жизни — добрая улыбка, доброе настроение и доброе ко всем и ко всему отношение. Потому и взгляд у меня всегда такой спокойный, будто даже чуточку сонный, потому и движения мои неторопливы и вообще, как видите, я есть не что иное, как образец доброжелательства и полнейшей невозмутимости.

При первом знакомстве с Богданом Тарасовичем впечатление о нем создавалось именно такое: добрейшей души человек, с ним жизнь проживи — и дурного слова ни о себе, ни о ком другом не услышишь. Но потом, когда Богдана Тарасовича по-настоящему раскусишь, впечатление это менялось так, словно ты узнавал совсем другого человека, и хотя он действительно почти всегда улыбался доброй улыбкой и смотрел на тебя полусонными, тоже добрыми глазами, в которых не было ни зла, ни осуждения, ты невольно начинал думать: «А ведь с таким — страшно, такой не пожалеет, даже если тебя горе душить будет…»

Богдан Тарасович приблизился к приводу в то самое время, когда сюда уже приползли и Никита Комов, и Семен Васильев, и звеньевой Сергей Чувилов. Тут же, рядом с Павлом Селяниным, устроились Лесняк и Ричард. «Головки» с касок шахтеры поснимали и, пристроив их на коленях, оставили включенными. Свет широким снопом бил в кровлю и оттуда веером падал вниз — было вокруг светло, точно под солнцем.

Богдан Тарасович тоже снял с каски свою «головку», и хотя в этом не было никакой необходимости, осветил лицо Павла.

— Ну, Павел Андреевич, — негромко спросил он, — как тут у вас?

Павел пожал плечами и ничего не ответил. А Бурый продолжал:

— Я, знаешь, еще когда перешел ты к нам, подумал: «Значит, настоящий шахтер Селянин, если трудностей не испугался. Не всякий ведь на твоем месте решился бы на такое…» Правильно я говорю, товарищи?

И опять молчание. Никто Бурому не ответил. Смотрели на его добрую улыбку и словно в рот воды набрали. Может, потому что недолюбливали Богдана Тарасовича, может, хорошо его зная, ожидали совсем другого разговора.

Наконец Никита Комов сказал:

— Цепь оборвалась, Богдан Тарасович. Видите, стоит лава?

— Конечно, вижу. — Бурый бросил луч света в темноту лавы и повторил: — Конечно, вижу. И слышу даже, как она стоит, бедняжка. Слушаю, как она стоит, и думаю: «Вот же есть какие несчастливые люди на свете. Или, точнее сказать, невезучие. Бывает, вроде ни в чем человек и не виноват, а от него только одни беды. И сам он не рад такому, да поделать-то ничего не может. Невезучий…»

— Значит, выходит, что Селянин — вроде как не виноват? — спросил Лесняк, нажимая на слове «вроде». — А на самом деле виноват?

— Разве ж я это говорю? — улыбнулся Бурый. — Я не такой, чтоб напраслину на безвинного возводить. Я только вот о чем: скребковые цепи в нашей лаве сколько времени не обрывались? Забыли уже, когда в последний раз подобная беда случалась. Правильно? А тут — на тебе… Как раз на смене Селянина… Надо же… А цепей на складе нету, и что теперь будем делать — одному богу известно… Да ты особо не страдай, Павел Андреевич, люди ж все понимают… — Он даже протянул к Павлу руку и погладил его по плечу. — Ну, хотел отличиться, хотел показать себя — чего ж тут плохого? Ты, Павел Андреевич, так Кострову и скажи, он тоже поймет. И Симкин должен понять — человек же он, а не тумба… Вот только с планом как будет?.. Сгорим без огня, всю шахту назад потянем… Это плохо. Злые люди скажут: взяли Селянина для пользы дела, а получилось наоборот… Злых-то людей много, куда их денешь…

И он опять погладил Павла по плечу, словно сочувствуя ему или успокаивая, а Павлу от его прикосновения стало не по себе, как-то уж очень мерзко и противно. Он даже попытался отодвинуться от Богдана Тарасовича, отползти от него подальше, но Никита Комов неожиданно толкнул его в бок и шепнул на ухо:

— Скажи ему пару горячих слов, чего молчишь?

А Павел, честно говоря, и не знал, что сказать Богдану Тарасовичу. Всем существом своим чувствовал он, как много яда в словах Бурого, а возразить ему было нечего. Наверное, все-таки надо было быть осторожнее, а он пошел напролом — и сел в лужу. Нет, у него и в мыслях не было «отличиться», «показать себя», но со стороны-то выглядит именно так. Плохо выглядит. Потому он и молчит, потому и глотает обидные слова Бурого.

И вдруг Никита Комов сказал:

— Поговорка такая существует: «Когда мягко стелят — жестко спать». Слыхали такую поговорку, Богдан Тарасович? Так вот она прямо к вам лично относится. Чего вы всегда добреньким прикидываетесь? Улыбаетесь, по плечу поглаживаете, а камень-то за пазухой — вон он, через робу его видать. Капаете, капаете на мозги человеку, психом от ваших слов стать можно. Форменным психом!

— Да ты о чем? — удивленно, но ничуть внешне не огорчаясь, спросил Богдан Тарасович. — Что-то не пойму я тебя, Комов. О каком камне речь? Я об общем благе пекусь, а ты — камень!.. Цепей-то, повторяю, нету? Значит, стоим и стоять будем? Правильно? На горного мастера гром обрушиться может? Недосмотрел, скажут, не рассчитал свои силы… А?..

— А цепи, между прочим, есть! — неожиданно сказал Лесняк. — У Кирилла Александровича Каширова. В загашничке. Своими глазами видел. Не даст? Как ты думаешь, Павел?

Павел теперь и сам вспомнил: у Кирилла действительно есть в запасе почти новая скребковая цепь. Увидев ее, Павел тогда еще спросил:

— Зачем прячешь ее, Кирилл? На других участках люди бедствуют, а ты…

Кирилл поморщился, окинул Павла критическим взглядом и ответил:

— Если ты мне разрешишь, я сам присмотрю за своим хозяйством. И сам решу, что мне надо, а чего — не надо. Разрешишь? Или все-таки будешь настаивать, чтобы начальник участка инженер Каширов исполнял распоряжения члена шахткома?

Глава пятая

1

Кирилл никак не мог понять: рад он уходу с его участка Павла Селянина или нет? Казалось бы, к этому, хотя и не столь важному, событию он должен был отнестись с чувством удовлетворения. Разве Павел не мозолил ему глаза? Разве мало он в свое время попортил ему крови? Взять хотя бы факт с заметкой в газете… Или тот случай, когда Павел схватил его за руку с липовыми замерами в лаве… Да мало ли их было, мелких и крупных стычек, мешающих им обоим нормально жить и работать! И не сам ли Кирилл Каширов в недалеком прошлом просил Селянина: «Уйди на другую шахту… Или, на худой конец, перейди на другой участок — нам обоим будет лучше…»

И вот Селянин ушел. Гип-гип ура?.. Но почему-то ура Кириллу кричать не хочется. Почему? Он что, вдруг ощутил без Павла Селянина пустоту? Затосковал без своего друга детства? Или, может, его вдруг кольнуло сознание того, что вот и настало время, когда Павел потихоньку-полегоньку начал карабкаться в гору? Черт побери, себе-то Кирилл может откровенно признаться, что Селянин совсем не дурак и что при желании он далеко пойдет. Как далеко — Кирилл еще не знает, но чует: если его ничто не остановит, если он случайно не споткнется — удержать его никто не удержит.

В первое мгновение, когда к Кириллу пришла эта мысль, он постарался отогнать ее прочь: господи боже мой, неужели Кирилл Каширов может испытывать что-то похожее на болезненную ревность к лишь предполагаемой карьере Пашки-неудачника? Неужели он может бояться подобного рода соперничества? Смешно. Смешно до нелепости! Сказать об этом Иве — та искренне удивится: «Как это так, Кирилл? Ты — сильный, всегда уверенный в себе человек — и вдруг такое смятение!..» Или не удивится? Спрячет за безразличием свою тайную радость («Ага, наконец-то ты понял, что Павел — это тоже сила!») и скажет: «Ну ты это зря, Кирилл. Куда уж ему до тебя…»

Павел пришел к нему вечером. Прямо домой. Ива — в скромном домашнем халатике, с еще влажными после душа волосами — открыла дверь и воскликнула:

— Павел? Какими судьбами?

Павел улыбнулся:

— Разве, для того чтобы навестить друзей, нужно вмешательство судьбы? Рока?

— Рок — это всегда что-то злое, — услышал он голос Кирилла из соседней комнаты. — А вот провидение — это совсем другое…

Кирилл вышел и протянул руку:

— Ну, здравствуй, беглец. Беглец — это ведь звучит мягче, чем штрейкбрехер, я правильно понимаю? — Кирилл засмеялся, хлопнул Павла по плечу. — Да ты не морщи свой умный лоб, я шучу… — И — к Иве: — У Павла великолепный нюх: пришел тютелька в тютельку к обеду и будто заранее знал, что́ у меня есть. Сказать ему, Ива, или сюрпризом? Ладно, так и быть — скажу. Настоящую «Столичную», а не какую-нибудь там «Экстру» с весны прошлого года настаивал на почках черной смородины. Помню, шел снег, ветер гнал поземку, за окном — хмурая непогодь, и в это время я открыл свой эликсир. Скажи, Ива, что мы в ту минуту почувствовали?

— Весну, — улыбнулась Ива. — Правда, Павел, весну.

— Слышишь? В комнату будто ворвалась настоящая весна.

— Плагиат! — сказал Павел. — Это же по моему рецепту, Кирилл! А мне он достался по наследству от отца.

— Да ну? Слышишь, Ива, оказывается, я изобрел велосипед. Черт возьми, а я-то все это время думал удивить мир своим великим открытием. Мечтал, что благодарные потомки когда-нибудь скажут: слава Кириллу Каширову, который не много преуспел на поприще инженера-горняка, зато внес неоценимый вклад в дело усовершенствования алкогольных напитков! Слава ему и еще раз слава!

Кирилл был необычно оживлен. Помогая Иве накрывать на стол, он беспрестанно смеялся, балагурил, поминутно останавливался около уютно устроившегося в мягком кресле Павла, о чем-нибудь у него спрашивал и, не давая тому ответить на вопрос, сам же, смеясь, отвечал и снова устремлялся то к буфету, то на кухню. Хорошо зная Кирилла, Павел невольно все больше настораживался. Ива, украдкой поглядывая на мужа, тоже, кажется, испытывала тревогу, хотя и старалась ее не показать.

Наконец они сели за стол. Кирилл разлил по рюмкам свой «эликсир» и, прежде чем выпить, сказал:

— За то, чтобы ты не споткнулся, Павел. Карьера — это как дорога в гору: чем выше взбираешься, тем труднее. И камней больше, и завалов. Не споткнешься?

Павел выпил, на секунду-другую закрыл глаза, помолчал, словно про себя оценивая достоинства настоянной водки, и лишь потом проговорил:

— Великолепно. Ты превзошел учителя, Кирилл. Действительно, ощущаешь весну… Слава тебе и еще раз слава…

Ива тоже выпила.

— В свой предсмертный час, — сказала она, — я попрошу дать мне рюмку такого божественного напитка. Чтобы унести с собой самое лучшее, что есть на земле — запах весны…

— Слишком мрачно, Ива, — заметил Павел. — Смерть — самое мрачное, что есть в жизни.

Кирилл молчал. Держа в одной руке рюмку, пальцами другой он поглаживал иссиня-черные «испанские» усики и поглядывал то на Иву, то на Павла и сдержанно улыбался. Как всегда, улыбку его нелегко было понять: в ней могли быть и едкий сарказм, и насмешка, и сердечное добродушие. И только когда эта улыбка исчезала, сразу становилось ясно, что у Кирилла на уме.

Так произошло и сейчас: Кирилл словно бы стер ее, и лицо его мгновенно изменилось — оно было теперь холодным и совершенно непроницаемым. Он выпил водку и, чуть повысив голос, проговорил:

— Так вот, я о твоей карьере, Павел… Чего ты опять морщишься? Боишься этого слова? Но ведь то, к чему ты стремишься, и есть карьера. Или ты стыдливо предпочитаешь кое-что завуалировать? Так сказать, для успокоения собственной совести…

Павел пожал плечами:

— Я всего лишь горный мастер, Кирилл. Первая ступенька высокой лестницы. Стоит ли сейчас думать о каком-то восхождении…

— А ты считаешь, все зависит от нашего разума? Чудак-человек! Чувства всегда сильнее разума — это старая, как мир, истина. — Кирилл заметно оживился. Снова наполнил рюмку, выпил, мгновение помолчал. И посмотрел на Павла уже не такими отчужденными глазами. — Слушай, Павел, тебе до сих пор не была известна такая штука, как власть. Пусть небольшая, пусть даже не власть, а всего лишь властишка, но ты и представить не можешь, как она захватывает человека. Всего, понимаешь? Схватит, будто за горло, и держит. Мертвой хваткой держит, ни вырваться, ни улизнуть. Тот, кто однажды вкусил от этого плода, — конченый человек! Скажут тебе: иди на покой, тебя обеспечат всем, чего ты пожелаешь, будешь безбедно жить и наслаждаться жизнью, ни забот, ни тревог, вот только… властишки этой тебя лишат, да она и не нужна тебе будет в твоей безмятежной жизни… Думаешь, согласишься? Черта с два! Будешь метаться, страдать, не спать ночами, даже пинки порой получать, но расстаться со своей властишкой уже не сможешь. О-о, нет, не сможешь! Мир сразу станет тусклым и пустым. И внутри тебя все сразу опустеет — не человек, а оболочка… Не веришь мне?

— Значит, — спросил Павел, — человек, стремящийся к своему росту — я имею в виду все ту же лестницу, — стремится главным образом к власти?

— В конечном счете — да! Только он, человек этот, боится даже самому себе признаться, что стремится именно к этому. И начинает темнить: «Меня, мол, прельщает положение в обществе, отношение ко мне со стороны другого человека, почет, уважение…» Но почет и уважение может заслужить и рядовой рабочий. Однако не всем этого хватает. Мне, например, этого мало, тебе — тоже. Вот получил ты власть над десятком-другим человек — и уже стал не тем, кем был…

— Я? — искренне удивился Павел.

— Да, ты. Не замечаешь? А я заметил. Сразу же заметил. Уверенность в себе, твердость, апломб.

Павел непринужденно рассмеялся:

— Ты тоже это заметила, Ива? Я стал не тем, кем был?

— А ты не смейся! — Кирилл стукнул ладонью по столу и повторил: — Ты не смейся. Хочешь, я предскажу, что будет дальше?

— Очень хочу, — сказал Павел. Он взглянул на Иву и не то заговорщически, не то как-то дурашливо ей подмигнул.

Но Ива ему тем же не ответила У нее были непривычно серьезные глаза, и Павел подумал, что она придает словам Кирилла очень важное значение А почему — Павел догадаться не мог. Наверное, решил он, для Ивы эти слова не являются просто словами, и она на себе не раз испытывала, что значит власть Кирилла. Павел повторил:

— Очень хочу. Ты обладаешь даром провидца?

— Я обладаю даром человека, — усмехнулся Кирилл, — который смотрит на мир не через розовые очки и который честен перед самим собой. Так вот… Не пройдет и полгода, как ты начнешь задавать себе вопрос: «А почему, собственно говоря, какой-то там Симкин командует моей персоной? Почему не я над ним, а он надо мной имеет власть? Разве я хуже работаю? Разве я меньше знаю? Черт подери, если бы меня назначили начальником участка, я сумел бы навести тут должный порядок! И как было бы здорово: в подчинении — сотни людей, почти неограниченная над ними власть, любое мое слово для них — закон!..»

Кирилл, теперь уже никому ничего не предлагая, только в свою рюмку плеснул водки и выпил. Павел заметил, что он не стал закусывать, но и ничуть не поморщился. Закурил сигарету, несколько раз глубоко затянулся и ладонью разогнал вокруг себя клуб дыма. Он совсем не опьянел, Павел это ясно видел, и все же глаза у Кирилла были будто хмельными. А потом Павел подумал, что они чем-то сейчас похожи на глаза азартного игрока.

— Ты меня слушаешь? — неожиданно спросил Кирилл. — Или тебе это неинтересно? Какую, мол, несусветную чушь городит Каширов! Бред, мол, какой-то! Я ведь вас знаю, вы всегда стараетесь даже самим себе казаться непорочными, вроде как без единого пятнышка, без соринки… И о таких, как Каширов, вы думаете: «Черт подери, рождаются же на свет люди, у которых уже с самого начала почти все внутри изломано». Будешь возражать?

— Я хочу все понять, — сказал Павел. — По-моему, ты не до конца закончил мысль о власти…

— Закончу… Вначале легкая зависть к этому самому Симкину перерастет у тебя в неприязнь к нему, а потом — не исключено и такое — во вражду. Тебя неотступно будет преследовать одно и то же: «Почему Симкин, а не я? И когда же все-таки восторжествует справедливость? Ведь Симкин в сравнении со мной — бездарь, ничтожество, он мыслит не творчески, а как холодный делец!..» И вот в один прекрасный день справедливость восторжествует — ты становишься начальником участка. «Ну, наконец-то я достиг желанной цели!» — вот о чем ты подумаешь в первое мгновение. И несказанно обрадуешься… Только знаешь что? Все это окажется мифом. Это будет лишь началом. Потому что уже через следующие полгода ты начнешь испытывать неменьшие муки: почему тобой командует Стрельников, инженер безынициативный, ни рыба, как говорят, ни мясо, почему он над тобой, а не ты над ним имеешь власть? Разве там, наверху, не видят, что ты и умнее, и расторопнее, и дело знаешь во сто крат лучше, чем Стрельников…

— Стрельников, по-моему, толковый инженер, — сказал Павел. — Но не это главное. Что по твоей концепции будет потом? Меня не удовлетворит должность главного инженера — и я стану мечтать о директорском кресле? Затем о кресле начальника комбината, Министра?

— Да! — твердо ответил Кирилл, стукнув кулаком по столу. Ива невольно вздрогнула, потянулась, чтобы убрать водку, но Кирилл остановил ее взглядом. — Да! И каждый раз ты будешь чувствовать неудовлетворенность, и каждый раз что-то будет разъедать твою душу…

— И все оттого, что…

— И все оттого, что в человеке с самого его рождения над всеми чувствами преобладает страсть к власти.

— Костров доволен своим положением директора шахты. Насколько мне известно, ему предлагали должность зам. начальника комбината — и он отказался, сославшись на здоровье… Как в этом случае быть с твоей концепцией? Она разрушается на глазах…

— Ни на йоту. Я говорю о сильных людях.

— Тарасову как-то предлагали идти работать в райком партии — он не согласился. А ведь перспектива заманчивая: райком, горком, обком — и все выше, выше… Или он тоже человек слабый?

— Тарасов не в счет. Кто знает, сколько ему осталось жить? Он понимает, что у него просто не хватит силенок тянуть тяжелый воз…

— Хорошо. Тогда я о себе. И совершенно честно, могу в этом поклясться… Ива, налей мне еще рюмку… Спасибо… Только вот что, Кирилл, я буду говорить лишь в одном случае — если ты мне будешь верить. Обещаешь?

— Постараюсь.

— Нет, твердо!

— Буду верить…

— Договорились. Ты знаешь, что я долго не хотел менять должность рядового шахтера на должность инженера. Как думаешь, почему?

— Бравировал. Кокетничал. А может, и нет. Может, считал так: пусть обо мне заговорят… Ведь должны были обратить внимание: глядите, мол, каков Селянин — получил диплом и вкалывает грозом. Честь ему и хвала. А поскольку заговорят — значит, уже человек на виду, уже начало карьеры. Так?

— Нет. Нет, Кирилл, не так. Я, работая грозом, глазами инженера хотел увидеть и познать то, чего не мог познать без определенной подготовки. Для чего? А я был уверен, что рано или поздно мне это станет необходимо.

— То есть, ты знал, что рано или поздно тебе предложат должность инженера? И что ты примешь это предложение? Так?

— Совершенно точно.

— Что ты сказал?

— Я сказал: совершенно точно. Я был уверен, что рано или поздно мне предложат должность инженера и что я приму это предложение…

Кирилл стремительно встал, дважды быстро обошел вокруг стола и, остановившись рядом с Ивой, положил ей руку на плечо.

— Ты слышала? Ты понимаешь, как я его прижал к стенке? Да какой там дьявол прижал — я его наглухо загнал в угол! Скажешь, нет? Я у тебя спрашиваю, Селянин!

— Погоди, Кирилл…

— Нет, ты погоди. И ответь мне еще на один вопрос: думаешь ли ты остановиться на том, что получил — на должности горного мастера? Это ведь самая первая ступенька…

— Еще до сегодняшнего дня, — сказал Павел, — я не смог бы ответить на твой вопрос. А сейчас отвечу: на первой ступеньке я не остановлюсь. И на второй, и на третьей тоже…

— Значит, уже вкусил от плода! — воскликнул Кирилл. — И, словно испытывая удовольствие, потер руки. — Слышишь, Ива? — И опять — к Павлу: — Небось, мечтаешь и меня обогнать? Чтобы в один прекрасный день скомандовать: «Смирно, Кирилл Каширов! Налево кругом — ар-рш!»

Павел достал сигарету и, взглянув на Иву, спросил:

— Можно?

— Кури, конечно, — ответила Ива.

Он закурил и долгим, очень долгим взглядом посмотрел на Кирилла. Тот сидел, небрежно бросив ногу на ногу, и тоже смотрел на Павла. Смотрел не то иронически, не то с неприкрытым чувством пренебрежения или самодовольства — вот, мол, и раскусил я тебя, Селянин, и никакого особого труда для меня это не представляло.

— Наверно, припомнишь мне кое-что из прошлого, а? — все так же едко продолжал Кирилл. — Или будешь великодушным? Власть имущий может позволить себе роскошь быть великодушным.

— Тебе не надо больше пить, — мягко сказала Ива, увидев, как Кирилл снова потянулся к графинчику. — Опять будешь хвататься за печень.

Однако Кирилл не обратил на нее никакого внимания — будто и не видел ее. Спросил у Павла, придвинув к нему свой стул так близко, что колени их теперь почти касались:

— А почему ты сказал, что еще до сегодняшнего дня не смог бы ответить на мой вопрос: остановишься ли ты на первой ступеньке или пойдешь дальше? Почему лишь сейчас тебе все стало ясно? Можешь объяснить?

— Могу. Хотя мне и не по душе такая форма беседы. Ты будто допрашиваешь меня. А я будто в чем-то должен оправдываться. Но все равно я обо всем тебе расскажу. Возможно, в последний раз… Если хочешь знать, я лишь сегодня по-настоящему понял, как много зависит от человека, которому дано то, что ты называешь властишкой. Чертовски много! Встретили меня у Симкина не с распростертыми объятиями, хотя я и сейчас толком не знаю — почему. Говорят, пришел на готовенькое. Хотя готовеньким там и не пахнет. Говорят, пришел примазаться к их славе. Хотя славы там не видно и на горизонте… Но это не главное. Главное в том, что я вдруг понял: даже такие опытные инженеры, как Симкин, до конца не разобрались в самой сути научно-технической революции. Научно-техническая революция — это для Симкина если и не отвлеченное понятие, то по крайней мере что-то такое, что они морально поддерживают, за что голосуют обеими руками и без чего вроде и жить теперь не могут, но… Понимаешь, Кирилл, в НТР надо вдохнуть живую душу, а Симкины этого делать или не хотят, или не могут. Дали, скажем, Симкиным новую машину — вот они и считают, что научно-техническая революция на их маленьком фронте уже совершилась. Работает эта машина — и слава богу, они отдали дань техническому прогрессу, чего же еще от них требовать?

— А что главным считаешь ты? — спросил Кирилл. — В чем заключается та самая «живая душа», о которой ты толкуешь?

Кирилл слушал Павла очень внимательно — Павел это видел по выражению его лица. И по тем едва уловимым признакам, по которым он давно уже научился угадывать внутреннее состояние Кирилла. Стоило Кириллу сосредоточиться, заострить на чем-нибудь свое внимание, как он весь сразу подбирался, плотнее сдвигал брови и кончиками пальцев начинал прикасаться к своим всегда аккуратно подстриженным усикам.

— В чем заключается «живая душа»? — Павел задумчиво посмотрел на молча сидевшую в сторонке Иву, словно в ее глазах надеялся найти точный ответ на вопрос Кирилла. — Конечно, не в одном каком-то факторе, а в сумме многих. Главное, мне кажется, — это люди. У нас — наши грозы. Мы, мы, Кирилл, должны, обязаны сделать так, чтобы каждый шахтер понял: научно-техническая революция — это дело не только инженерно-технических работников, но и его кровное дело. Я, наверное, говорю немножко банально, но что тут скажешь другое? Понимаешь, если наши рабочие — все, все до единого! — не поймут, что наша научно-техническая революция чем-то сродни той, когда на улицах строили баррикады, — ни черта не получится. Битву одними кнопками на пультах мы не выиграем. И одними инженерными знаниями — тоже. Как, как зажечь всех — вот о чем надо думать. Опять банально? Может быть, но я думаю именно об этом. Думаю о том, что каждый рабочий должен искать и в конце концов найти свое место в «живой душе» научно-технической революции. Только тогда она будет по-настоящему «живой душой». И дело тут, как видишь, совсем не в том, буду я обладать властишкой или нет. Я просто набрался смелости сказать самому себе: «Павел, ты смотришь дальше, чем Симкины, поэтому должен идти вперед. А Симкины пусть или потеснятся, или научатся смотреть не только под ноги…»

— Симкины… А Кашировы?

Ива нервно побарабанила пальцами по столу. Она хотела, чтобы Павел еще раз взглянул на нее — надо было предостеречь его, удержать. Здесь, в комнате, давно уже собиралась гроза, никто этого не чувствовал так остро, как Ива. Однако первым на нее взглянул не Павел, а Кирилл. Он быстро к ней обернулся и жестко спросил:

— Ты чего? — И опять — к Павлу: — Ну? Симкины… А Кашировы?

— Ты — лично о себе? — Павел слегка отвернулся в сторону, чтобы не так близко видеть лицо Кирилла. Оно было у него напряженным, до крайности напряженным, и хотя, как всегда, Павел отметил мужественную красоту этого лица, сейчас оно казалось ему страшно неприятным.

— Да, я лично о себе, — сказал Кирилл. — Если ты так думаешь о Симкине, то… Таких, как я, надо гнать в шею?

— Я ведь не начальник отдела кадров, Кирилл. И не директор шахты. Зачем же я буду брать на себя чужие заботы…

— Уходишь? Боишься осложнений?

— Не хочется обижать тебя. Скажу только одно: ты не растешь. Вполне возможно, что тебя когда-то и повысят в должности, но сам-то ты останешься на том же месте. И лишняя властишка тебе ничего не даст. Ни тебе не даст, ни кому другому.

Кирилл встал, отошел на два-три шага от Павла и теперь смотрел на него так, как порой художник издали смотрит на свою картину, критически оценивая ее достоинства и недостатки. Он даже глаза слегка прищурил, словно ему хотелось увидеть Павла в том фокусе, в котором точнее могут проявиться отдельные штрихи этого человека.

— А ты мне начинаешь нравиться, Селянин! — неожиданно воскликнул он. — И знаешь, чем? Нет, не наглостью, этого добра хватает и в других типах, и тут тебе при всем желании переплюнуть всех не удастся. А вот что-то в тебе появляется этакое сугубо личное, хотя и похожее на наглость, но не она… Ага, нашел — наглая самоуверенность! Ты согласна со мной, Ива? Погляди на него: только-только стал маленьким начальничком, и уже понесло его. Симкиных — в отставку, Кашировых — на свалку, а самому — вперед. «На первой ступеньке не остановлюсь, на второй и на третьей — тоже…» Вот это хватка! Бульдожья! Ты, собственно говоря, зачем сюда пришел, товарищ Селянин? Я спрашиваю: зачем ты сюда пришел? Поделиться своими мыслями о непригодности Симкиных и Кашировых как инженеров? Убедить их, что они уже сейчас должны уступить тебе место?

— Кирилл! — Ива тоже поднялась и, подойдя к Кириллу, встала рядом с ним. — Кирилл, ты, как всегда, сгущаешь краски Смешно думать, будто Павел претендует на твое место. Зачем оно ему? Ты же сам говорил, что почти на каждой шахте острая нехватка инженеров… Всем хватит места… Разве не так, Кирилл?..

Кирилл скривил губы и, мельком взглянув на Иву, проговорил, молитвенно сложив руки на груди:

— И будьте милосердны ко всем, и когда вас бьют по правой щеке, подставляйте левую… Так, кажется, в святом писании?.. Какого черта! Что за гнусный спектакль!

Павел молчал. Действительно, какого черта он стал поддерживать этот разговор? Кому он что даст? В сущности Кирилл прав — его действительно занесло. «Куда как скромно — я, я, я! А может, ничего нескромного в этом нет? В конце концов, дело ведь не только в личном. Тут — концепция. Тут — целое кредо. Разве еще в самом начале, когда встал вопрос об НТР, кто-нибудь сомневался, что все пойдет гладко, без драки? Такого в жизни не бывает. Но… Но пришел-то я сейчас сюда не за этим? Лава стоит, люди опустили руки, все планы летят к дьяволу — нет цепей. А у Кирилла они есть. Даст? Мог дать, если бы я был хоть чуть-чуть дипломатом… Наверное, надо немедленно все сглаживать. Давать отбой. И лезть в кусты?..»

— Кирилл, я пришел к тебе с просьбой. Кроме тебя, никто мне сейчас помочь не сможет.

— С просьбой — ко мне? — Кирилл сделал такой вид, будто слова Павла его буквально ошеломили. — С просьбой к человеку, которого собираешься вышвырнуть на свалку? Да-а, ты подаешь надежды. — Он постучал согнутыми пальцами по своей голове и спросил: — У тебя тут все в порядке?

Павел принужденно улыбнулся:

— Пока — да. А что будет дальше — одному богу известно.

— По крайней мере бог тебя нескромностью не обидел, — едко заметил Кирилл.

— Я хочу из нашей Усти выжать все, — словно не придав значения выпаду Кирилла, проговорил Павел. — Все, на что она способна, а если можно — то и больше.

— Желаю удачи, — сказал Кирилл. — На Усте хочешь въехать в рай?

— Но как раз удача-то мне и не сопутствует. Наверное, я и вправду Пашка-неудачник.

Павел хотел засмеяться, но ничего из этого у него не получилось. Гримаса какая-то жалкая, не больше. Он это почувствовал, и ему стало стыдно за самого себя. Кажется, за него стыдно стало и Иве. Она отвернулась и начала смотреть за окно. А Павел подумал: «Лучше бы ей уйти отсюда».

— Ну? — спросил Кирилл. — Чем же я могу тебе помочь? Учитывая, что я всего лишь начальник участка, а не Министр.

— Цепь, — сказал Павел. — Мне нужна скребковая цепь.

— Только и того? — весело воскликнул Кирилл. — Больше ничего тебе не нужно?

И Павел сразу почувствовал: не даст. Можно вставать и уходить — рассчитывать не на что. Но он продолжал сидеть, и ему казалось, что он смотрит сейчас на себя как бы со стороны. На себя и на Кирилла — на обоих — именно со стороны. Пожалуй, интересное зрелище. Жалкое зрелище. Проситель всегда, наверное, выглядит жалко. Униженно. А тот, другой, торжествующе. «Кланяетесь? Спину гнете? Так-так… А ну-ка еще…»

— Мне хочется, чтобы ты меня понял, Кирилл. Я ведь только начинаю. На меня смотрят. Изучают. Может быть, кто-то злорадствует: «Вот и лопнул ваш экспериментик. Как мыльный пузырь…» А дело ведь не только во мне, понимаешь? Страшно, если с самого начала люди не поверят в какую-то идею. Ты меня понимаешь, Кирилл?

— Понимаю. — Он сказал это вроде как сочувствующе. — Конечно, понимаю. Идея — это главное. И если сразу в нее не поверят — крышка. Все тогда можно в тираж. И людей, и машину. Меня ведь тоже однажды чуть-чуть не списали. Помнишь? Хорошо, что я вовремя остановился, а то… Да ты и сам все знаешь не хуже меня.

— Значит, поможешь? — с неожиданно вспыхнувшей надеждой спросил Павел.

Ива быстро обернулась и теперь смотрела на Кирилла так, точно от его ответа зависело очень и очень многое — для нее лично. У нее, пожалуй, тоже вспыхнула надежда, что все закончится хорошо. Не может, не имеет права Кирилл не пойти Павлу навстречу. Не имеет права! Сказать ему об этом? Или не надо? Он ведь и сам все понимает.

— Помочь я тебе не смогу, Павел, — проговорил Кирилл. И, подтверждая свои слова, отрицательно покрутил головой. — Нет у меня такой возможности. Не обессудь.

— На твоем участке есть скребковая цепь, — сказал Павел. — Лежит в резерве.

— Нет у меня цепи. Нет. Какие у тебя основания мне не верить?

— Я знаю точно — есть. Ты лишь разреши, я отыщу.

— С обыском явишься?

— Кирилл! — Это сказала Ива. Она подошла к нему и заглянула в его лицо. — Кирилл…

— Что — Кирилл! Я сказал, что Каширов всего лишь начальник участка и никто больше. И вообще… По-моему, это даже нечестно: пользуясь дружескими чувствами, наступать человеку на горло. Завтра у меня случится такая же беда — и я побегу просить цепь у тебя?.. Ловко! Раньше ты таким не был, Селянин. Раньше ты был скромнее.

Павел медленно, как-то уж очень устало поднялся со стула. И весь он казался сейчас усталым и будто опустошенным. Ива, взглянув на него, вдруг почувствовала необыкновенную жалость, потом перевела взгляд на Кирилла. Он едва заметно улыбался. Нет, улыбки на его губах не было, у него просто чуть-чуть подрагивали ноздри да слегка шевелились дугообразные брови, но Ива-то знала, что это такое. Кирилл сейчас внутренне торжествовал, он был вполне собой доволен.

«Какое самодовольство! — подумала Ива. И еще она подумала: — Господи, ну и черствый же он человек. А еще толкует о каких-то дружеских чувствах…»

Она остановила Павла и сказала:

— А почему ты не обратишься к Кострову? Или к Тарасову? Они…

— Они не такие, как Каширов? — сразу вспыхнул Кирилл. — Именно это ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что Павел просит не золотую цепочку, чтобы украсить свой собственный жилет, а необходимую для дела вещь. И вряд ли у кого-нибудь хватит совести отказать ему в его просьбе.

Ива сказала это резко, и хотя голос ее слегка дрожал, и хотя она сама испугалась и своих слов, и своей резкости, все же ни на мгновение не раскаялась в том, что сделала. Будь что будет! Сейчас вот Павел уйдет, и Кирилл, конечно, сразу же обрушит на нее весь свой гнев, но где-то там, в каком-то тайничке своего сознания, Ива чувствовала удовлетворение человека, который не поступился своей совестью.

Павел между тем прошел мимо Кирилла, даже не взглянув на него. На минуту остановившись возле Ивы, он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал.

— Спасибо, Ива, — мягко сказал он. — До свидания.

— Ах, как трогательно! — хмыкнул Кирилл.

Наверное, ему лучше было бы промолчать. Потому что Павел, уже потянув на себя дверь, неожиданно остановился, резко оглянулся на Кирилла и бросил:

— Ты, конечно, знаешь, что такое собака на сене? И не кажется ли тебе, что ты чем-то смахиваешь на подобное животное? Инжене-ер!

И, хлопнув дверью, громко застучал каблуками по бетонным ступенькам лестницы.

…Как только они остались одни, Кирилл сразу спросил:

— Поговорим?

Ива медленно прошла в угол комнаты, где стояло ее любимое старенькое кресло, обтянутое голубым шелком с бахромой внизу, села в него и как-то по-детски поджала под себя ноги. Потом протянула руку к скамеечке, взяла с нее плед и, набросив его на плечи, зябко поежилась. На Кирилла она не глядела и на вопрос его не ответила. В конце концов, он все равно сейчас начнет, сперва, может быть, более или менее спокойно, а потом обязательно распалится, и Ива, прислушиваясь к интонации его голоса, будет мучительно думать над тем, что для нее лучше: молчать или возражать ему, оправдываться или во всем с ним соглашаться. По сути дела, ей никогда не удавалось найти что-то для себя и для него приемлемое — в любом случае в такие минуты его все раздражало и он не останавливался до тех пор, пока не иссякал весь запал.

Долгое время после того несчастного случая, когда Кирилл, спасая других, сам едва не погиб, он носил в себе чувство, чем-то похожее на умиротворенность. Будто вдруг улеглось в нем все злое, успокоилось, будто он, однажды почувствовав, как пахнуло на него смертью, неожиданно понял, что в этом мире ничего дороже жизни нет и что, любя ее, нельзя смотреть на мир глазами человека, который своими поступками и действиями приносит людям страдания.

Он стал значительно мягче, в его отношениях к людям появилась необычная для него доброжелательность, которая его самого порой удивляла. Особенно разительные перемены произошли в отношении к Иве. Ива не могла узнать мужа. Раньше, бывало, по суткам пропадая на шахте, Кирилл и не вспомнит о ней, ему, наверное, и в голову не приходило, что она может беспокоиться о нем, может, ожидая его, не спать ночами и все думать, думать: что там такое с ним, не случилось ли какого-либо несчастья, не нуждается ли он в ее помощи. А явится домой — побыстрее пообедает, пробежит глазами газету и — спать. Ива тихонько сядет в изголовье и часами глядит в любимое, но почти уже чужое лицо и опять начинает все думать и думать: вот он рядом, а его все равно нет, и придет ли он снова к ней — она не знает…

Когда она привезла Кирилла из больницы домой (а перед этим чисто-чисто убрала в комнатах, повесила на окна новые нейлоновые шторы, покрыла стол белоснежной скатертью и даже где-то достала бутылку любимой Кириллом «Малаги». Да и сама принарядилась, словно на праздник), Кирилл, немного отдохнув, предложил:

— Ну что ж, Ива, выпьем?

Они сели за стол — не друг против друга, как садились обычно, а рядом, тесно сдвинув стулья, — выпили по бокалу вина, и Кирилл неожиданно сказал:

— Разве нам с тобой чего-то не хватает, чтобы быть по-настоящему счастливыми? Или ты меня больше не любишь?

За время болезни он заметно сдал. В уголках глаз легли новые морщинки, на висках забелела изморозь, глаза казались не то утомленными, не то слегка угасшими. И даже в голосе появилось что-то Иве незнакомое: когда Кирилл говорил, казалось, будто он или на что-то жалуется, или просит о помощи.

Она любила его сейчас так, как никогда, наверное, до этого не любила. И если бы он вдруг стал на нее кричать, если бы он вздумал сейчас выгнать ее вон, Ива ни за что от него не ушла бы. Все стерпела бы, все что угодно, но никому бы его не отдала. К глубокому чувству ее любви в эту минуту примешивалось и еще одно, не менее глубокое чувство: испытывая к Кириллу острую жалость, Ива не могла не думать о своей вине перед ним. В чем именно ее вина заключается, она точно не знала, но все то время, пока Кирилл находился в больнице, мучилась угрызениями совести: ведь несчастье с ним произошло как раз в тот вечер, когда они так крупно повздорили, да, как раз в тот вечер. Не будь этой ссоры, и — кто знает? — может быть, ничего с Кириллом и не случилось бы. Почему она тогда не сдержалась, зачем она тогда была с ним так резка и… несправедлива?

— Кирилл, прости меня, слышишь? — сказала Ива.

Он обнял ее, потерся лбом о ее висок.

— Глупышка! Это я должен просить у тебя прощения. Ты столько выстрадала, так измучилась… Боже, какие мы с тобой дурачки! Ну, скажи, почему мы такие?

Было похоже, что мир в их дом пришел навсегда. И не только мир, но и счастье — настоящее, не выдуманное ими в порыве обоюдного раскаяния. Особенно остро все это ощущала Ива — Кирилл ведь раньше никогда не баловал ее ни вниманием, ни нежностью. А тут словно раскрылись в нем не то доселе дремавшие, не то родившиеся только что чувства, и он щедро одаривал ими свою жену.

Оставаясь одна, Ива начинала размышлять над всеми этими необыкновенными переменами в их жизни с Кириллом. И вспоминала, как однажды Павел говорил ей о Клаше: «Она все время чего-то боится. Не может до конца поверить в свое счастье. И от этого тайно страдает…»

Нет, Ива страдать не собиралась. И Клашу она понять не могла. Зачем сомневаться? Есть у тебя радость — бери ее, пользуйся ею, светло в твоем доме — не зови ночь: если судьбе угодно, она и без твоего зова придет, окутает — и зги не увидишь.

Правда, и ее невольно иногда охватывала тревога, и ей иногда казалось, будто есть в этом пришедшем счастье что-то призрачное, но она напрочь гнала от себя эту тревогу и ни о чем плохом не хотела думать. Кирилл — с ней, он отдает ей все, о чем она раньше и не мечтала, а больше ей ничего не нужно…

Вот так и жила она долгое время и даже не заметила, как Кирилл снова начал становиться самим собой — тем Кириллом, которого жизнь уже не могла переделать.

Не заметил, пожалуй, этого и сам Кирилл.

Не заметил потому, что переход из состояния успокоенности и непривычно улегшихся страстей в более близкое его душе и характеру состояние постоянной неудовлетворенности и душевных смятений проходил уж слишком медленно. Не было ни взрывов, ни каких-либо особых потрясений. Так море в часы прилива почти незаметно для глаз затопляет широкие отмели и берега: нет ни бури, ни крутых, с сизыми гребнями, волн, а белые пески и рифы постепенно уходят под воду, и там, где совсем недавно чернели следы птичьих лап, уже спокойно плещется морская гладь.

И все же, если бы Кирилл был честен перед самим собой, он, наверное, не стал бы отрицать, что все-таки порой ощущал, как зрело в нем исподволь подступающее к нему чувство внутреннего разлада. И ему не надо было ломать голову, чтобы определить, в чем кроется первопричина этого чувства. Он хорошо помнил, что говорила ему Ива, когда он впервые пришел в себя после долгого беспамятства: «Когда тебя привезли в больницу, сюда приехал Грибов, начальник комбината. Я слышала, как он говорил Кострову: «Человек, способный на такой шаг, — это человек!»

Грибов… Начальник комбината… Лицо, облеченное огромной властью. Он мог даже не приказать, а лишь намекнуть Кострову: «Не кажется ли вам, что Каширов способен выполнять функции более сложные, чем он выполняет?» И шарманка наверняка закрутилась бы. Может быть, Костров, да и Тарасов тоже, и поворчал бы, а куда денешься! Грибов есть Грибов. По крайней мере Кирилл на первых порах мог бы стать заместителем главного инженера. Стрельников, по мнению Кирилла, звезд с неба не хватает, впоследствии ему пришлось бы и потесниться. «Человек, способный на такой шаг,--это человек!» Не о Стрельникове же сказано!..

Мысленно Каширов прослеживал и другой вариант. Грибов приглашает его на беседу, подробно расспрашивает о том необыкновенном ЧП и как бы вскользь задает вопрос: «Вы довольны своей работой, Кирилл Александрович?» И Каширов скромно ответил бы: «Я люблю шахту!» — «А если конкретнее? Не чувствуете ли в себе сил на большее? Не думаете ли о шаге вперед?» — «Тот не солдат, кто не носит в своем ранце маршальского жезла…» — «Кажется, у вас диплом инженера с отличием?» И опять на губах Кирилла скромная улыбка: «Да. В институте обо мне говорили, как о довольно способном студенте…»

Вот так… В святая святых мозгового центра угольной промышленности области, то бишь в комбинате, неисчислимое множество кабинетов, на дверях которых тускло поблескивают таблички: «Производственный отдел», «Отдел по технике безопасности», «Начальник района» и так далее… Разве Кирилл Каширов не способен занять один из этих кабинетов? Разве все, кто в них сидит, полностью «соответствуют»?

И Кирилл ждал. Он настолько был уверен в реальности своих надежд, что даже в ожидании находил какое-то наслаждение. Ему казалось, будто и все его окружающие люди нисколько не сомневаются в скором изменении его положения и смотрят на него если и не заискивающе, то по крайней мере с таким уважением, с каким на других начальников участков не смотрят. И Кирилл считал это нормальным — иначе ведь и быть не могло.

Однако время шло, а Кирилла никто не беспокоил, никто ему ничего не предлагал. И время, как считал Кирилл, работало не на него: постепенно роль начальника участка Каширова в ЧП забывалась, острота того восприятия, с каким был встречен поступок Кирилла, затушевывалась и угасала. Короче говоря, все приходило в норму. И так же постепенно Кирилл терял душевное равновесие. Недоумение по поводу того, что в его положении ничего не изменялось, перерастало в скрытое недовольство, недовольство — в озлобление. Не умея — да и не очень-то желая — сдерживать свои чувства, Кирилл теперь часто искал отдушину, чтобы «выпустить пары». Ему хотя бы изредка надо было разрядиться и излить перед кем-то все накипевшее. Больше всего, конечно, для этой цели подходила Ива — существо близкое, часто безропотное и уж наверняка такое, которое не станет звонить на стороне о том, что́ в этом доме происходит…

2

— Я спрашиваю — поговорим? — повторил Кирилл.

— Если ты хочешь, — тихо ответила Ива. — Но о чем?

— О чем? Ты не знаешь?

Он уже был на пределе — Ива это видела. И ей становилось страшно. Теперь ей часто становилось страшно, хотя она всегда была уверена, что Кирилл никогда не поднимет на нее руку. Но Ива не могла забыть того вечера, когда он ушел, чтобы не возвращаться. Помнит все до мельчайших подробностей. И как вдруг почувствовала пустоту и в доме и внутри себя, и какая острая тоска ее тогда охватила, и как она выбежав на улицу, кричала не своим голосом: «Кирилл! Кирилл!»

— Я не хотела тебя огорчить, Кирилл, — сказала она. — Это получилось само собой. Если я виновата — прости меня.

— Как у вас все легко и ловко! — крикнул Кирилл. — Нашкодить, измотать человеку нервы, и — простите, пожалуйста… Какого черта ты влезла в наш разговор? Чтоб угодить этому неудачнику? Мало он мне напакостил? У него ведь ни стыда, ни совести. Забыла, как он меня обгадил вместе со своей щелкоперкой? А теперь пришел на поклон: помоги, Кирилл!

— Он ведь не для себя. Я думала, что ты…

— Думала, думала… Подумала бы лучше о другом — почему им там пришло в голову толкать Селянина вперед. И почему им не приходит в голову хотя бы как-то оценить поступок Каширова. Или люди каждый день совершают такие поступки?..

— Ты прав, Кирюша. Я и сама не раз размышляла над этим…

— Над чем?

— Ну, над несправедливостью, о которой ты говоришь. И Костров, и Тарасов уже давно могли что-то для тебя сделать. А тем более Грибов…

Ива явно кривила душой — она никогда не считала, что поступок Кирилла обязательно должен быть чем-то отмечен. И, честно говоря, ей было бы неприятно, если бы Кирилла отметили лишь за его поступок — разве ее муж готов был пожертвовать собой ради корысти? Это был благородный порыв души — вот что это было. Она и теперь уверена: случись и сейчас что-нибудь подобное — Кирилл, не задумываясь, сделал бы то же самое, что сделал тогда. А говорит он о какой-то там несправедливости просто так, потому что в эту минуту очень раздражен.

Да, не в первый раз Ива кривит душой. Чувствует, как наслаивается в ней накипь, знает, что нелегко ее будет потом удалить, а вот заставить себя быть прежней Ивой — прямой и честной — уже не может. Боится. Одиночества боится, тоски, пустоты. Бывает, хочется закричать от бессилия, разорвать эту липкую паутину, которой Кирилл опутал ее волю, но опять вспомнит тот вечер и скажет самой себе: «Помолчи, Ива, потерпи…» И терпит. Может быть, на свою беду…

Она украдкой взглянула на Кирилла. Кажется, начинает остывать. И слава богу. Лишь бы гроза прошла стороной… Вон уже и улыбка появилась на его лице. Правда, странная какая-то улыбка: будто обрадовался Кирилл не тому, что услышал от близкого человека поддержку, а тому, что удалось ему еще раз унизить этого близкого человека, еще раз почувствовать над ним власть… А может, Ива и ошибается. Может, и не стоит так плохо думать о Кирилле — он ведь всегда для нее немножко загадка.

И сразу уцепилась за эту мысль: Кирилл загадка не только для нее самой, его многие не могут понять. Сильный человек всегда сложен, оттого его и трудно понять, оттого ему и жить тяжелее, чем другим.

— Слыхали? Дайте ему цепь! — бросил Кирилл. — Хочет скакать аллюр три креста. Не так быстро, голубчик! Кто быстро скачет — рискует сломать шею. Так говорят умные люди.

— Я вступилась за него лишь потому, что мне его немножко жаль, — сказала Ива. — Будь у него твой опыт и твоя закалка — все, наверное, было бы по-другому.

— Опыт и закалку надо наживать, — поучительно заметил Кирилл. — Только не за счет других. А насчет жалости… Не ты ли когда-то говорила: мужчина, вызывающий в женщине жалость, не достоин носить звание настоящего мужчины?.. Давай-ка лучше еще по одной. За настоящих мужчин. А не просто за мужской пол…

Вот теперь, довольный своими словами, он засмеялся действительно весело и непринужденно. Налил «эликсира» Иве и себе, показал глазами: «Давай, мол» — и тут же выпил. Ива тоже, кажется выпила с такой же быстротой. Но посмотрел бы Кирилл, что у нее сейчас на душе. Будто предала она в эту минуту все, чем долгое время жила: и чувство, дружбы к Павлу, и прошедшие годы, когда мир — ее, Ивин мир — не омрачался ни страхом, ни низостью, и мечты свои о том, что будет она всегда честным и порядочным человеком. Господи, разреветься бы сейчас по-бабьи навзрыд, облегчить сердце… Но Кирилл спросит: «Ты чего?» Хватит ли у нее смелости сказать, «чего» она? Не хватит…

— Давай еще по одной, — сказала Ива. — А потом еще и еще, хорошо? Знаешь, Кирилл, у меня последнее время почему-то появляется желание как следует выпить. Это ведь плохо, правда? Или не очень? Ну, давай выпьем. Давай, Кирилл…

Он опять засмеялся:

— Ну что ж, давай. Не боишься?

— Чего?

— Желания как следует выпить? Я знал женщин, в которых такое желание переросло в необходимость. Вначале — от времени до времени, потом — почти ежедневно. Ты этого не боишься?

Ива не ответила. С какой-то лихостью (было видно, что Кирилл удивился: раньше он такого за ней не замечал!) выпила одну рюмку, за ней сразу вторую, налила и третью, но эту пить не стала. Неожиданно склонила голову на сложенные крест-накрест руки и долго молчала, ощущая приливающий к голове жар и блаженную раскованность мыслей и тела. Вот так-то ей очень хорошо. Будто освобождается она от тяжести, которую давно уже устала носить… И от всех страхов тоже освобождается. Бояться, что желание выпить перерастет в привычку? Чепуха! Кирилл говорит, будто он знал женщин, которые…

Она вдруг вскинула голову и почти весело спросила:

— Ты многих знал женщин, Кирилл? Ты многих любил?

— Тебе довольно пить, — сказал он. — Ты очень быстро пьянеешь.

— И тебе со всеми было хорошо? Ну скажи мне, Кирилл, тебе со всеми было хорошо? Я не обижусь, даю честное слово.

Он протянул руку за ее рюмкой, но она упрямо покрутила головой: «Нет!» Выпила, пососала дольку лимона.

— Чего же ты молчишь, Кирилл? Такой мужчина, как ты, не может не иметь успеха у женщин. Наверное, они летят к тебе, будто мотыльки на свет… А мы и есть мотыльки, ты этого не знал? Глупые, беспомощные мотыльки. Ни о чем не думаем, пока не обожжем крыльев.

— Ты теперь часто бываешь сентиментальной, — ухмыльнулся Кирилл. — Мотыльки, крылышки… Не в тот век живем, дорогая, не тем воздухом дышим.

— А ты все же не ответил на мой вопрос: многих ли ты женщин знал и со всеми ли тебе было хорошо? Ну что тебе стоит хоть один-единственный раз честно во всем признаться? Думаешь, я стану мстить? Дурачок, я ведь однолюбка, мне никто, кроме тебя, не нужен… Ну, смелее в бой, мой храбрый тореадор!

Она действительно быстро хмелела. И это Кирилла тоже в ней раздражало. Он не любил болтливых людей, а Ива, даже слегка захмелев, становилась не в меру разговорчивой и упрямой. Как вот сейчас. Пристала, как банный лист. Простачков, что ли, ищет? Будто Кирилл не знает: однажды признавшись женщине в своих грехах, доверие потеряешь навечно. Старая, как этот трижды грешный мир, истина. Даже если тебя поймают с поличным, ты все должен до конца отрицать: «Ты что, с ума сошла? Да как ты могла обо мне такое подумать! И кто тебе дал право наносить мне незаслуженные оскорбления подобными грязными подозрениями?! Или сейчас же извинись, или…» Банально, конечно, но только так… Женщине в таком случае ничего другого и не надо. Она ведь и сама хочет верить, что ошиблась, — иначе как же ей потом жить?..

Про себя Кирилл это называл «практической философией». В нужную минуту она выручала его, тем более, что он хорошо знал Иву: будет обманывать самое себя, но все равно — верить.

Ива наклонилась к Кириллу, обеими руками охватила его голову и повернула лицом к себе. Кирилл с удивлением подумал, что вот в это мгновение у нее совершенно трезвые глаза, в которых, кажется, что-то мечется. Будто страх.

— Нет, Кирилл, ничего мне не говори! — прошептала она. — Ничего. Ни одного слова. Ни об одной женщине. Иначе я умру. Сразу умру, понимаешь?.. Да ведь ничего никогда и не было, правда? Правда же, Кирилл?

Он показал глазами: «Правда». И сказал, почему-то неожиданно вспомнив о Павле:

— Интересно, как выйдет из положения новоиспеченный инженер?

— Ты о чем? — не поняла Ива.

— О нашем неудачнике. Симкин наверняка вставит ему порядочный фитиль… Хотя, если по-честному, Пашкиной вины и нет…

— Стоит ли сейчас об этом, Кирилл? Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом, — попросила Ива. — Или давай еще по одной. Если бы ты знал, как мне сейчас хорошо! Ну, почему мне так хорошо, скажи? Дай-ка я покрепче тебя обниму. Вот так… Да ты не морщись, не морщись, славный мой тореадор. И посмотри-ка мне прямо в глаза. Скажи, ты сейчас со мной? Или уже нет? Уже куда-то ушел?

Теперь Кирилл удивился другому: откуда у Ивы такое чутье? Он ведь действительно сейчас отключился: не было рядом ни Ивы, ни этой комнаты — ничего, что связывало бы его с настоящим мгновением. Сейчас он видел лишь Павла Селянина — растерянного, жалкого и злого в одно и то же время. Ну что ж, посеешь ветер — пожнешь бурю… Когда-то вот таким же растерянным, жалким и злым выглядел и он сам, Кирилл Каширов. По крайней мере в глазах людей. И каждому дураку было ясно, по чьей вине все это вышло…

— Как аукнется, так и откликнется, — не то сказал, то не подумал Кирилл. И незаметно для Ивы улыбнулся.

3

А дальше события развивались совсем не так, как хотелось бы Павлу Селянину…

Они собрались в нарядной часа за три до пересмены — Лесняк, Семен Васильев, Никита Комов, Ричард Голопузиков и еще трое грозов из звена Чувилова. Договорились об этом еще вчера, и, правду сказать, Лесняк не верил, что все обязательно придут: ночью, скажут, людям положено спать, а не бродить по шахте. Однако вот пришли, и Виктора это очень обрадовало. «Значит, зацепили мы их с Павлом, — решил он. — Значит, не наплевать им на все, что Павлом задумано».

В нарядной, кроме них, никого не было, и Лесняк начал:

— Вселенское вече, посвященное разработке операции «Скребковая цепь», объявлено открытым. Слово предоставляется мне. Отводов нет? Принято единогласно…

Он изложил свой план, кое-что они вместе уточнили, после чего отправились получать «головки» и респираторы. Там у них спросили:

— Чего это вы в такую рань?

Лесняк, не задумываясь, ответил:

— У начальства спросите: считается оно с рабочим классом или ему рабочий класс до лампочки? Пишите в свой страх-талмуд: Лесняк, Комов, Васильев и тэ дэ согласно живой очереди…

И вот они на участке Каширова. Лесняк уже знал, что Федор Исаевич Руденко в шахте, и, спросив, где бригадира разыскать, направился прямо к нему. Федор Исаевич как раз в это время вылез из лавы. Увидев Лесняка, он удивился:

— Назад пришел? Иль с Селяниным не поладил?

— В этом вопросе все в полном ажуре, Федор Исаевич, — ответил Лесняк. — Я вот с этими товарищами в аккурат и пришел к вам по поручению инженера Селянина.

Руденко улыбнулся:

— Звучит. Звучит, говорю, — инженер Селянин. Так что?

— Павел приказал: падайте Федору Исаевичу в ноги и просите выручить. Велел сказать: на Федора Исаевича у меня великая надежда, не верю, что он не поможет.

— Давай короче, — попросил Руденко. — Давай конкретно — в чем нужда? Что в моих силах, Павлу не откажу.

— Спасибо, Федор Исаевич! — Лесняк поймал широкую ладонь бригадира, с чувством ее пожал. — Селянин так и говорил: что в силах Федора Исаевича — не откажет. Даже наоборот… Потому как, говорит, Федор Исаевич человек, который живет для общества, а не для личного блага. А что — не правда? Это каждый знает!

— Ты — Лазарь? — спросил бригадир.

— Я — Лесняк, — ответил Виктор. — Не узнали, Федор Исаевич?

— Узнал. А чего ж ты лазаря мне поешь? Ну?

— Скребковая цепь вот так нужна! — Лесняк ребром ладони провел себе по горлу и повторил: — Вот так! Устя стоит, эксперимент под угрозой срыва, все летит к чертовой бабушке. Все, понимаете, Федор Исаевич? А на складе — ни одной цепи. И ничего не ожидается. Что Селянину делать? Голову под «кумпол» подставлять? Чтоб по черепку — и ваших-наших нет, так?

Федор Исаевич с минуту помолчал, обдумывая, видимо, создавшуюся ситуацию, потом наконец проговорил:

— Да-а, положеньице. И осложняется оно главным образом тем, что в личном моем распоряжении скребковой цепи нет. Как же я могу помочь?

— Так тут только один вопрос, — подхватил Лесняк, — тут бригадир должен сказать: возражает он или не возражает. Начальник участка Каширов, когда к нему Селянин обратился, так и заявил: «Цепь, говорит, на участке есть, помочь я готов, лишь бы Федор Исаевич не возражал. А то, говорит, я лично навстречу тебе, Селянин, пойду, а Руденко потом хай поднимет. И все против меня лично обернется…»

Руденко внимательно посмотрел на Лесняка, даже лицо его для убедительности осветил лучом «головки». И спросил:

— Не врешь? Насчет Каширова — не врешь?

Лесняк с горькой укоризной медленно покачал головой:

— Федор Исаевич! Зачем же вы меня обижаете…

А Никита Комов сказал:

— При всех вот разговор с Кашировым состоялся. В случае чего — все мы свидетели.

Через несколько минут они грузили цепь на ленточный конвейер, решив потом перевалить ее в вагонетку. Михаил Кудинов, помогая Лесняку, шепнул:

— Голову на плаху — словчил ты! Чтоб Каширов помог Селянину — скорей земной шарик пополам лопнет.

— Это точно, — неопределенно ответил Лесняк. — Ты, Миша, как в воду глядишь.

А когда цепь отправили, Федор Исаевич отозвал Лесняка в сторонку и предложил:

— Посидим минуту… Ты мне вот что скажи: Павел о твоем фокусе знает? Знает, что ты вроде как от имени Каширова ко мне пришел?

— Это ж почему — вроде? — возмутился Лесняк. — Я по самой натуре, я…

— И твою натуру я изучил досконально, и Каширова, — заметил Федор Исаевич. — Понятно? Я только об одном — не сделали б худо Селянину. Раскрутит Кирилл Александрович пружину — затрещит все кругом… Понял, нет?

— Понял, — сказал Лесняк. — Ничего Павел не знает. С ребятами так и решили — на себя всю вину возьмем… А вам, Федор Исаевич, спасибо. Вас тоже не подведем. Отпираться не будем…

* * *

Ни о чем не подозревая, Кирилл спустился в шахту лишь к вечеру — весь день был занят какими-то делами и, конечно, не мог даже предположить, что без него тут что-то произошло. Наверное, он и теперь долго оставался бы в неведении, если бы Руденко, чувствуя свою вину и тяготясь ею, сам не начал бы неприятный для себя разговор.

Будто бы оно к слову пришлось, он сказал Кириллу:

— А вообще-то правильно вы, Кирилл Александрович, сделали, что с Селяниным поступили по-товарищески. Кто ж ему и поможет, как не мы. Наш ведь он, мы ведь его в люди выводим. Когда рассказал я обо всем своей бригаде, все как один заявили: так оно и должно быть.

Они в это время вдвоем шли по коренному штреку, направляясь к западному крылу шахты, где для бригады Федора Исаевича нарезали новую лаву. Кажется, Кирилл не сразу-то и понял, о чем ему говорит Руденко. И лишь через минуту, уловив смысл сказанных бригадиром слов и сразу заподозрив что-то неладное, Каширов остановился и попридержал Федора Исаевича за локоть.

— Ты о чем? — жестко спросил он. — О чем ты рассказал своей бригаде?

— Ну, о вашем благородном поступке. Не каждый бы пошел на такую взаимовыручку. Товарищ товарищем, а своя рубашка, как говорят, ближе к телу… Между прочим, Кирилл Александрович, если честно говорить, я поступил бы точно так же.

— Да не юли ты! — крикнул Кирилл. — Говори прямо, что случилось!

— А я прямо и говорю, — стараясь не выдать своего волнения, ответил Федор Исаевич. — Я прямо и говорю: правильно сделали, что отдали Селянину цепь. Оно, конечно, дефицит, но…

— Ты отдал цепь? — Голос Кирилла уже звенел, и хотя Руденко в какой-то мере все же был готов к грозе, сейчас ему стало не по себе.

Он всегда побаивался начальника участка и старался избегать стычек, а уж если избежать их не удавалось, Федор Исаевич прилагал все силы к тому, чтобы как-то смягчить гнев Каширова. Сейчас — Руденко это чувствовал — ни смягчить Кирилла, ни уйти от его гнева ему не удастся. И, ощущая внутренний холодок, он сказал:

— По вашему же распоряжению, Кирилл Александрович. Или вы…

— Приходил сам Селянин?

— Нет. Лесняк… Так, мол, и так, товарищ Каширов сказал, что он ничего не имеет против. Лишь бы, мол, Руденко не возражал…

Кирилл длинно и грубо выругался, хотел было тут же обрушиться на бригадира и заставить его идти хоть к черту на кулички, но цепь немедленно возвратить, однако воздержался и от того и от другого. Руденко даже показалось, будто начальник участка неожиданно улыбнулся. Чему он мог в таком состоянии улыбаться, Федор Исаевич, конечно, не знал, но и от этой улыбки ему тоже легче не стало. Он вдруг представил себе, с какой яростью и беспардонностью Кирилл начнет распекать Селянина на первом же совещании у директора и как Селянину трудно будет от него отбиться. А ведь он, бригадир, может сейчас сказать, что Павел ни в чем не виноват. Взять вот и сказать: «Да, знал я, Кирилл Александрович, что все это делается помимо Селянина. Знал, и все же цепь отдал. Ну и что? Шахта наша — частная лавочка?»

Он уже готов был это сказать, но Кирилл вдруг резко повернулся и быстро, почти бегом направился к уклону, где стояли пассажирские вагонетки.

…Павел спустился в шахту и добрался до своей лавы уже тогда, когда работа подходила почти к концу. Рабочие очистного забоя двух смен, слесари и даже взрывник, каким-то образом здесь оказавшийся, молча, с непонятным постороннему человеку рвением ползали по лаве, укладывая скребковую цепь. Изредка доносился приглушенный голос Виктора Лесняка, с кем-то не то переругивающегося, не то просто по привычке балагурившего.

У входа в лаву стоял с включенной «головкой» Богдан Тарасович Бурый. Он будто ожидал Павла, и, когда тот к нему подошел, бригадир как-то заговорщически, подмигивая и едва заметно улыбаясь, сказал:

— Ты, Селянин, оказывается, человек с инициативой. Приветствую. И от души благодарю. Цепочка новая, нам такая только во сне снилась. Слух идет, будто словчили твои подчиненные, а? Мо-лод-цы! Лишь бы тебе, Селянин, в ответе за это не быть. Оно ведь, знаешь, как случается? Людишки набедокурят, а мы, начальники, шею подставляй…

Павел, ничего Бурому не ответив, скользнул в лаву. И сразу закричал:

— Лесняк!

Кто-то оттуда, из темноты, повторил:

— Лесняка — к горному мастеру!

— Ползу, — послышалось в ответ.

Лесняк полз очень долго — оттягивал время. А Павел, чувствуя, как все в нем кипит от бешенства, заранее искал слова, которыми он встретит своего друга. Он, конечно, уже все понял. И ни на йоту не сомневался, что цепь привезли от Каширова и что вся эта авантюра устроена Лесняком. Он только не знал — стащил Лесняк цепь, подговорив людей из бригады Руденко, или добыл ее каким-то другим путем. Собственно говоря, это не имело значения, потому что любой другой путь все равно не мог быть законным — в этом Павел тоже ни на йоту не сомневался.

Наконец Лесняк показался. Подполз к Павлу, лег рядом с ним на спину и, шумно выдохнув, сказал:

— Через пару часов можно пускать струг. Если черти в аду работают так, как наши ребята, лучше в ад не попадать. Ты новый анекдот про чертей и горнорабочего очистного забоя знаешь? Привели гроза к…

— Где взяли цепь? — почему-то приглушенным шепотом спросил Павел. — Как взяли?

— Цепь? Вот эту? Или какую?

— Не придуряйся! — больше не сдерживаясь, закричал Павел. — Не прикидывайся идиотом. Ты понимаешь, чем все это пахнет? Рассказывай все по порядку.

И Лесняк, справедливо считая, что Павел должен знать все, ничего не утаивая, рассказал ему, как было дело. Закончил он так:

— Вот мы и решили: как только Каширов поднимет вселенский хай — сразу идем к Кострову и ставим вопрос на ребро. Почему некоторые гобсеки зажимают государственные ценности? Что сказал Карл Маркс, знаешь? «Товар — деньги — товар…» То есть скребковая цепь — уголь — деньги — выполнение государственного плана. Это в переложении. Зажмем Каширова так, что и не пикнет… А теперь валяй разноси меня в пух и в прах, я все стерплю ради дела. Валяй!

Он поудобнее устроился и даже прикрыл глаза — так, мол, легче сосредоточить внимание. Павел сказал, не скрывая презрения.

— Товар — деньги — товар… Ты настоящий кретин, понял?

Лесняк ответил:

— Понял. Но не могу с данным определением согласиться… Валяй дальше.

— У амебы больше мозгов, чем у тебя, — не слушая его, продолжал Павел. — Амеба в сравнении с тобой гениальное существо…

— Я гениальнее, — сказал Лесняк. Повернулся на бок, подложил под голову кусок породы и попросил: — Говори, пожалуйста, тише, я подремлю. Когда выдашь все до конца — толкни. Есть?

В сердцах плюнув, Павел направился в глубину лавы. Ричард Голопузиков со своим помощником менял резцы струга. И ворчал:

— Разве это победит? Победит должен быть тверже… Тверже чего, Ваня?

Помощник ответил не задумываясь:

— Тверже лунного камня.

— Ха! Лунный камень — это пыль… Здравствуйте, товарищ инженер! Через пару часов — поехали. На полную катушку. Хлопцы толкуют: а мы-то, дескать, думали, будто новый инженер ни рыба ни мясо. Ха! Я первый сразу понял — будет полный порядок. А? Лесняк тоже — гвоздик-парень! Теперь хлопцы толкуют: с такими не пропадем…

Павел молчал. И сам не мог понять почему, но тяжесть с плеч сползла, и на душе становилось легче. Черт подери, в конце концов, и он сам с такими людьми не пропадет. Ну разделает его Каширов под орех, вряд ли и Костров вступится, да и Тарасов, пожалуй, по головке не погладит. Существенно ли все это? Вроде бы и нехорошо получилось на первых порах, но, с другой стороны, Лесняк по-своему прав: какого дьявола Каширов держит взаперти вещи, без которых другим ни охнуть, ни вздохнуть!.. Главное же даже не в этом. Главное в том, что́ Селянин увидел в людях. Могли ведь махнуть на все рукой, сказать: «Нам это все до фонаря. Пускай головы болят у начальников. А нам ставка идет — и будь здоров. Наша хата с краю…»

Он толкнул Ричарда Голопузикова в бок, почти весело проговорил:

— Анархисты. Жулики! Судить вас всех надо.

— Надо, — согласился Ричард. — По две недели каждому. Советскую улицу подметать. Чистота — залог здоровья…

Снизу позвали:

— Селянина — к телефону. Вызывает диспетчер.

«Началось», — подумал Павел. Но подумал об этом без тревоги и без малейшего ощущения страха. То душевное освобождение от тяжести, которое он давеча почувствовал, уже не исчезало, и Павел теперь знал, что оно не исчезнет до конца. Правда, к нему вдруг пришла мысль: «А не отчаяние ли это обреченного человека? И действительно ли это облегчение, а не иллюзия?» Но он тут же отмахнулся от подобной мысли и сказал самому себе: «Пускай меня казнят другие, а сам себя я казнить не буду — есть дела поважнее».

…Диспетчер спросил:

— Где взяли скребковую цепь?

— Позаимствовали у начальника участка Каширова, — не задумываясь, ответил Павел. — Часа через полтора пустим струг.

— Слушай, Селянин, — громыхнул диспетчер, — ты-понимаешь, на что пошел? Я спрашиваю: ты все понимаешь? Бурый умоет руки, а ты… С тебя ведь шкуру спустят, понимаешь?

— Понимаю, — ответил Павел.

— Вот тип! — проговорил диспетчер. Проговорил, как показалось Павлу, кому-то, кто стоял там рядом с ним. И еще раз повторил: — Вот тип…

Однако в голосе его не было ни угрозы, ни досады. В конце концов, он за действия Павла не нес никакой ответственности. Он, видимо, хотел просто предупредить Селянина: будь готов ко всему. Может быть, он даже сочувствовал Павлу…

4

И все-таки гроза пришла.

Костров собрал начальников участков, бригадиров, свободных от работы горных мастеров. Павел пришел почти последним и сразу же увидел Каширова. Кирилл стоял у дверей приемной и с какой-то жадностью докуривал сигарету. Взглянув на Павла, он скривил губы в усмешке, но не произнес ни слова. Посторонился, пропуская Селянина в дверь, и тут же вошел за ним. Руденко окликнул Павла:

— Иди сюда, Селянин, есть место.

Павел подошел, сел рядом.

В дверях показался Тарасов. Павел с трудом узнал Алексея Даниловича: он был худ, лицо его не то что побледнело, а стало каким-то серым, словно обсыпанным пеплом. И костюм висел на нем мешком, точно с чужого плеча.

Поздоровавшись со всеми, Алексей Данилович сел рядом с Костровым. Тот пристально посмотрел на него, тихо сказал:

— Зачем пришел? Обещал ведь полежать несколько дней. Или без тебя не справимся?..

Руденко в это время говорил Павлу Селянину:

— Советую тебе сказать, что ничего не знал. Лесняк все это затеял, пускай с него и спрашивают. Понял? А с Лесняка какой спрос…

Костров постучал карандашом по столу, строго взглянул на Руденко и Селянина. Взглянул — и тут же отвел глаза в сторону, будто ему неприятно на них смотреть. Кажется, он был зол как черт и только усилием воли сдерживал себя. Сдерживать себя Костров умел. Бывало, лицо его пойдет красными пятнами, а он даже улыбку выдавит, словно ничего у него внутри и не бушует.

Павел, да, наверное, и Кирилл, и Федор Исаевич, и все, кто уже успел узнать об этой злополучной скребковой цепи, предполагали, что Костров и собрал совещание только лишь для того, чтобы учинить Селянину разнос. Однако Николай Иванович начал совсем с другого. С обычного. Попросил о чем-то доложить главного инженера, потом его заместителя, уточнил у бригадира проходчиков Опалина какие-то данные, велел Руденко сделать сообщение о работе бригады за последние сутки. Кирилл — он сидел у противоположной стены, и Павел хорошо видел его лицо — демонстративно глядел в потолок, делая вид, что все эти разговоры мало его интересуют и пришел он сюда совсем не за тем, чтобы в них участвовать. Он даже с каким-то легким презрением посматривал на директора шахты, словно желая сказать: чего, мол, болтать о мелочах, все ведь все равно знают, что главное — впереди…

И вдруг Костров сказал:

— Хотелось бы послушать, как идут дела у горного мастера товарища Селянина. — Несколько секунд помолчал, потом сказал: — Ты готов, Селянин?

Павел встал, хотел было подойти к директорскому столу, но Костров сказал:

— Говори с места.

А он и не знал, с чего ему начинать. Он чувствовал настороженность присутствующих, но не мог понять, чего в этой настороженности больше — враждебности, осуждения или сочувствия. Сказать самому себе, что ему все это безразлично, Павел не мог. Если бы речь шла лишь об одном Кирилле — другое дело. А так…

— Селянин, кажется, не может сосредоточиться, — усмехнулся Кирилл. — Помочь ему? Мы ведь с ним старые друзья…

— Пожалуй, обойдусь без помощи, — сказал, не глядя на Кирилла, Павел. — Помощи обычно просят у настоящих друзей, у тех, кому верят. Эту истину Кириллу Александровичу пора бы уже уяснить.

Кирилл собрался снова сделать какой-то выпад, но в это время Тарасов, взглянув на Павла, мягко, успокаивающе проговорил:

— Ты не волнуйся, Селянин. Нам действительно интересно послушать, с чего ты начал. Но говори о главном, второстепенное от нас не уйдет. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Павел.

— Вот и хорошо. Как у тебя дела с новым комплексом? Какие у тебя трудности? Какие планы? Поделись своими мыслями. Ведь ты, как я слышал, идешь по своей, пока не очень-то проторенной дорожке. Вот обо всем этом и расскажи…

Павел лишь мельком посмотрел на Алексея Даниловича и сразу же отвернулся — не хотел, чтобы кто-нибудь в его глазах увидел ту глубокую благодарность, которую он испытывал в эту минуту к Тарасову. Павлу вдруг показалось, что Тарасов подставил ему свое плечо: держись, мол, крепче держись, я тебя в беде не оставлю… Да, секретарь парткома прав — сейчас надо именно о главном. О том, что Павла все время волнует, о чем он часто и подолгу размышляет. И говорить надо честно, не боясь, что кто-то или неправильно поймет, или подумает, будто он, Селянин, за этим главным хочет укрыться, хочет отвести от себя удар за свою вину. Второстепенное, то есть его вина, действительно никуда не уйдет — он за нее свое получит. А вот не высказать сейчас то, что давно уже созрело в его мыслях, он не имеет права…

— Хорошо, я буду — о главном, — твердо, опять словно опираясь о плечо Алексея Даниловича, начал Павел. — Мне кажется, нет, я совершенно убежден, что струговая установка «УСТ-55» работает до сих пор не на полную мощность лишь потому, что начальник участка Симкин или до конца в нее не поверил, или уж очень скоро в ней разочаровался… Возможно и другое: вольно или невольно, но он поддался настроению Кирилла Александровича Каширова, который…

— Тебя за этим сюда пригласили? — мгновенно вспылил Каширов. — И не кажется ли тебе, что ты уж очень высоко заносишься?

Павел выждал секунду-другую и, словно не слыша реплики Каширова, продолжал:

— …который к вопросу технического прогресса относится, мягко выражаясь, легкомысленно. Но есть еще и третий вариант. Андрей Андреевич Симкин — инженер, безусловно, грамотный и опытный, но случилось то, что в наше время часто случается с еще более грамотными и более опытными инженерами: в его сознании осталось старое представление о машине, как о чуде, которое может свершать все вне зависимости от того, кто этим чудом управляет. Короче говоря, Андрей Андреевич не придал должного значения психологической подготовке людей. Я считаю это большим просчетом, и мне хотелось бы, чтобы эта ошибка была исправлена…

— Куда как скромно! — воскликнул главный инженер Стрельников. — Не кажется ли горному мастеру Селянину, что он сам себя ставит в довольно-таки смешное положение?

— Нет, мне этого не кажется, — почти спокойно ответил Павел. — Возможно, потому, что вещи, о которых я говорю, имеют для меня очень важное значение. Если мне будет позволено, я выскажу свою точку зрения до конца. Мы часто теперь говорим о научно-технической революции, но подразумеваем ли мы в этом случае и революцию в отношениях между человеком и машиной? Недавно я прочитал статью, которая мне хорошо запомнилась. А один абзац я даже выписал. Вот он: «Революция в отношениях между человеком и машиной уже сегодня, сейчас несет в себе коренное изменение места и роли человека не только на производстве, но и во всей системе общественных связей — не придаток к машине, не продолжение ее, а хозяин, творец, наладчик, программист, технолог. Уже один этот момент вынуждает общество… особенно пристально приглядываться к человеку в целом».

— А не сказано ли в этой статье о том, как относиться к человеку, который принуждает своих подчиненных воровать скребковые цепи? — спросил Кирилл. — Или это тоже один из аспектов научно-технической революции?

И тут поднялся Алексей Данилович Тарасов. Оперся обеими руками о стол, словно без этого ему трудно было стоять, и строго, не по-тарасовски, посмотрел на главного инженера. Пауза затянулась слишком надолго. Стрельников, не выдержав взгляда Алексея Даниловича, опустил голову. Костров попытался нарушить паузу, но Тарасов сказал:

— Одну минуточку, Николай Иванович. Я коротко. Мне хотелось бы обратить внимание товарищей Стрельникова, Симкина и Каширова на слова Селянина. О научно-технической революции и революции в душах людей. Да, в душах людей! Товарищ Стрельников пропустил эти слова мимо ушей, даже как будто язвительно усмехнулся, а ведь Селянин выразил очень важную мысль. Более того, в его словах, как мне кажется, заключается сейчас то главное, над чем мы должны работать. Вы с этим не согласны, товарищ Стрельников?

Главный инженер пожал плечами:

— До некоторой степени согласен, Алексей Данилович, но не считаете ли вы, что этим в основном должны заниматься партийные работники? Вопрос же, заданный Кириллом Александровичем Селянину, — вопрос по существу. И вместо того чтобы разводить тут демагогию, Селянин должен дать точный ответ. — Он посмотрел на Кострова, словно ища у него поддержки. Костров кивнул: «Правильно, мол». — Вы слышите, Селянин? Или ваш неблаговидный поступок можно расценивать, как «психологическую подготовку» рабочих?

Кирилл неестественно громко рассмеялся, вслед за ним засмеялись Симкин, Бурый и еще два или три человека. А Стрельников продолжал:

— Позор, Селянин! Создается впечатление, что вы решили заработать авторитет любой ценой. Но цена такому авторитету — грош, а плата за него слишком велика. Каждый инженер является воспитателем рабочих, вы это понимаете? Какие же навыки вы прививаете своим подчиненным?

— Он ведь совершает научно-техническую революцию, — сказал Каширов. — Он — «революционер» нового типа.

И опять — смех. Едкий, обидный, унизительный. Справедливый? Наверное, да. И придется, пожалуй, все проглотить. И не сорваться. Хотя вот как хочется ответить Кириллу такими же едкими и обидными словами. Но Кирилл сейчас на коне. Крепко сидит в седле — его не вышибешь. Может быть, стоит сказать, что он, Селянин, никого ни к чему не принуждал, что он даже не знал о затее Лесняка? А кто этому поверит? Да если и поверят, ничего это ему не даст — так или иначе он в ответе за все…

Кирилл поднялся со своего места, спросил у Кострова:

— Разрешите, Николай Иванович?

— Пожалуйста, — ответил Костров.

— Я понимаю, — начал Кирилл, — скребковая цепь — это, в конечном счете, не главное в нашем разговоре. Главное в том, к каким методам прибегнул молодой инженер Селянин. И еще в том, что он даже не раскаивается. Наоборот, у него хватает смелости в чем-то упрекать таких опытных работников, как Андрей Андреевич Симкин. Запасся какими-то цитатками о научно-технической революции и решил поразить нас своей эрудицией… Понимаете, товарищи, мне нелегко обо всем этом говорить — Селянин для меня не чужой человек, но, наверное, как раз это обстоятельство и заставляет меня быть до конца объективным. Я считаю, Николай Иванович, что руководство шахты допустило ошибку, назначив Селянина горным мастером. Диплом инженера, оказывается, не всегда может служить основанием для того, чтобы доверить человеку какой-либо участок работы…

И понес Кирилл, и понес. Умненько так выворачивал Селянина наизнанку, бил его в самые чувствительные места, в те места, которые Павел не мог защитить. Павел, по словам Кирилла, карьерист первостепенный, он, мол, сам признавался, что мечтает ниспровергнуть и Симкина, и Стрельникова, и всех, кто станет у него на пути Есть, утверждал Кирилл, такие люди, которые используют любую конъюнктуру в личных целях. А сейчас Селянин просто увиливает от ответственности, выставляя себя этаким поборником научно-технической революции. В этом — весь Селянин…

— Прорвало вас, Кирилл Александрович, — угрюмо заметил Федор Исаевич Руденко. — Эко вас прорвало! Ну, а если, скажем, предположить, что Селянин ничего о проделке своих рабочих не знал, не ведал? Могло такое случиться?

— Это не меняет положения дела, — резко сказал Костров. — В конце концов, Селянин все принял как должное. Он, видите ли, «позаимствовал» скребковую цепь у Каширова. Так диспетчеру и сказал. Ну, а если все горные мастера, начальники участков, бригадиры начнут таким же образом «заимствовать» друг у друга все, что им понадобится? Мы не можем, не можем, понимаете, товарищ Руденко, позволить кому бы то ни было насаждать на шахте подобные методы! Нет, не этого мы ожидали от Селянина, не этого! И самое страшное заключается в том, что Селянин даже не чувствует своей вины. По крайней мере, слов осуждения в свой собственный адрес Селянин не произносил. И поэтому нам придется сделать кое-какие выводы.

Он умолк, неприязненно, как всем показалось, взглянул на Селянина, выдержал довольно длинную паузу, потом спросил:

— Вы все понимаете, Селянин?

— Да, — ответил Павел. — В основном я все понимаю. Но только в основном.

— Чего же вы не понимаете в частности?

— Скажите, Николай Иванович, если бы вы были начальником участка, а к вам пришел горный мастер с просьбой дать ему скребковую цепь, которая лежит у вас в бездействии, вы отказали бы ему в просьбе? Зная, что она крайне ему необходима и что без нее лава будет простаивать неизвестно сколько времени…

— Казуистический вопрос! — бросил Стрельников.

— Почему же — казуистический? — продолжал Павел. — Разве каждый из нас должен жить по принципу: мой дом — моя крепость? И разве каждого из нас не должно тревожить то общее, за что мы все несем ответственность? Я понимаю, Николай Иванович: все случившееся достойно осуждения, и нисколько не отрицаю своей вины. Но понимает ли Кирилл Александрович, как мало в его действиях по-настоящему партийного? Ведь он же коммунист!

— В данном случае — плохой коммунист, — негромко заметил Тарасов.

Костров укоризненно взглянул на Алексея Даниловича и, не сдержавшись, пальцами постучал по столу. А Кирилл едко усмехнулся:

— Можно лишь восхищаться объективностью Алексея Даниловича. Все осуждают проступок Селянина, Алексей же Данилович рьяно его защищает. И дабы все выглядело респектабельнее, взваливает вину Селянина на других. Наступление — лучший вид обороны…

— Не зарывайтесь, Каширов, — мрачно сказал Костров. И, видимо, решив прекратить перепалку, добавил: — Все, кроме начальников участков, главного инженера и главного механика, могут быть свободны.

5

Они ожидали его в бытовке — Лесняк, Ричард, Никита Комов, Семен Васильев, звеньевой Сергей Чувилов. Сидели и дымили сигаретами так, что под потолком плавали густые клубы дыма и в двух-трех шагах ничего нельзя было разглядеть. Никто из них, конечно, не знал, что там, на совещании, происходило, но ничего хорошего они от этого совещания, по понятным причинам, не ждали и невольно тревожились. Если бы спросить сейчас у того же Никиты Комова или Семена Васильева, почему они вдруг переменили отношение к новому горному мастеру (ведь поначалу встретили его как чужака, как человека, с которым им каши не сварить), вряд ли они на этот вопрос могли вразумительно ответить. Может быть, Павел покорил их своей простотой, естественностью в обращении с ними, даже обыкновенной человечностью. Никита Комов, например, еще в первый день сказал Семену Васильеву:

— Увидал, как я от боли малость скривился, и тут же говорит: «На нишу не пойдешь. В следующий раз…» Другие почему-то моей боли не замечали. Вроде Никита Комов не человек, а всего-навсего рабочая сила.

— А насчет работы? — спросил Ричард. — Навалились тогда на меня, выслуживаюсь, мол, перед горным мастером. А он дело делает. Для всех… Вот, башку даю на отсечение, с Селяниным рванем так, что сами себя не узнаем. Только поддержать его надо, ясно?

— Ясно, — невесело заметил Лесняк. — Уже поддержали. Хорошо, если придет с ободранной шкурой, а то и вовсе не придет.

Павел пришел точно в воду опущенный. По дороге, правда, думал: «Ни слова не скажу о том, как меня молотили. Отшучусь, сделаю вид, будто маленько пожурили — и всё. Стоит ли людям портить кровь…»

Но то ли сил на это не хватило, то ли уж больно кошки на душе скребли — показать, будто ничего особенного не случилось, он не смог. Сел рядом с Никитой Комовым, закурил сигарету и долго молчал. Наконец Лесняк спросил:

— Измочалили?

Павел невесело улыбнулся:

— Измочалили.

Лесняк с силой ударил кулаком по своему колену:

— Каширову — по башке поддирой! Жмот проклятый! В ЦК напишу! В обком партии!

— О чем? — спросил Павел. — О том, что цепь у Каширова украли?

— Украли? Так там и сказали?

— Так и сказали.

— Значит, Виктор Лесняк — вор? Никита Комов, Семен и Ричард — все воры? В таком случае…

Он вскочил, сорвал уже надетую на голову каску, швырнул ее далеко в сторону. Содрал брезентовую куртку, бросил на пол, потом в ярости подцепил ногой и отбросил к стене. Сел и как ни в чем не бывало, почти спокойно проговорил:

— Работать не буду. Воры должны сидеть в тюрьме, а не ползать в лавах. Милости прошу передать мою точку зрения товарищам Кострову и Каширову… Никита, дай сигарету…

— Некогда! — ответил Никита. — Потерпи.

Он стянул с себя резиновые сапоги, размотал портянки и, аккуратно сложив их и даже пригладив рукой, положил на табуретку. Так же не спеша снял куртку и отнес все в тумбочку.

— К вещам, особенно государственным, надо относиться бережно, — заметил он, укоризненно глядя на Лесняка. — Оно, конечно, вор есть вор, но у него должна быть совесть. Правильно я говорю, Ричард?

— О чем речь, — буркнул Голопузиков. Он уже тоже раздевался.

Павел, вначале будто бы безразлично и даже с угрюмой иронией глядя на этот спектакль, вдруг почувствовал, что и Лесняк, и Ричард, и Комов вовсе не шутят, что они всерьез затеяли такую катавасию, которая может закончиться весьма печально.

— Вы что, обалдели?! — крикнул он, — Забастовку решили устроить?

— Зачем же такие громкие слова? — сказал Никита Комов. — Во-первых, мы каждый сам по себе. Чтоб коллективку нам не пришили. Лично я желаю работать на такой шахте, где доброе имя шахтера не пачкают и не смешивают с грязью. Только и всего. Имею я на это право?

— Имеем мы на это право? — спросил и Лесняк. — Или должны с улыбочкой все проглотить?

— Пускай такое крокодилы глотают, — бросил Васильев. — И Кириллы Кашировы.

— А кто вас ворами называл? Чего вы взбеленились! — Павел бросил потухшую сигарету в урну и закурил новую. — А если и так, вы что — ни в чем не виноватые? Чистенькие? А ну-ка кончайте цирк, время уже в шахту спускаться.

И тогда Виктор Лесняк подошел к Павлу, сел рядом с ним и сказал с решимостью, сомневаться в которой не было никаких оснований:

— Пашка, давай начистоту. И по-дружески, как раньше. Идет? Ты ж кипишь сейчас от обиды не меньше нашего. Чего ж рисуешься? Положение обязывает? А ты плюнь на все, останься настоящим человеком. Ну, взяли мы у Каширова цепь, ладно. Незаконно взяли. Но почему он ее сам не отдал, а? Почему Костров, вместо того чтоб со жмота Каширова шкуру спустить, спускает ее с тебя? Может, скажешь, нас это не касается? Не ваше, мол, свинячье дело решать подобные вопросы? Скажешь так, а?

— Не скажу, — ответил Павел. — Но виноваты-то мы, понимаешь?

— Понимаю. Формально виноваты. А фактически?

— Фактически? Тоже виноваты. Хотя… Я ведь ходил к Каширову. Просил его помочь. Унижался. И получил от ворот поворот…

В раздевалку неожиданно вошел Алексей Данилович Тарасов. Он, оказывается, уже несколько минут стоял за дверью и прислушивался к разговору шахтеров. Странное дело, по существу, Тарасов должен был отнестись к их поступку точно так же, как и Костров, он даже убеждал себя в том, что обязан отнестись именно так, но ничего из этого у него не получалось.

…Давеча Каширов сказал:

— Кажется, мелочь — стащили цепь. Но за этим кроется факт более значительный. Кроется нездоровая тенденция. Что-то от анархии. Вы со мной согласны, Николай Иванович? Будет хорошо, если пресечь подобные явления в корне. Простите, но я действительно не понимаю Алексея Даниловича.

— Но ведь вы не дали Селянину цепь, когда он просил ее! — возмутился Тарасов.

— Селянин приходил ко мне домой. Подчеркиваю: в частном порядке. И в частном же порядке, так, между прочим, попросил, чтобы я дал ему эту злосчастную цепь. Вполне естественно, что я отказал: в конце концов, я не заместитель директора по снабжению, чтобы заботиться о нуждах всей шахты.

— А кто же вы? — спросил Тарасов.

— Я — инженер! — в запальчивости бросил Кирилл. — Я начальник участка — и больше никто. Вы разве об этом не знаете, Алексей Данилович?

— Знаю. Но мне кажется, что вы не только инженер и начальник участка, товарищ Каширов, вы еще и обыватель.

Лицо Тарасова еще больше посерело, он вдруг стал трудно, с хрипотцой дышать, и Костров увидел, как нервно дрожат его худые, почти совсем высохшие пальцы. Он положил руку на его плечо, мягко сказал:

— Не горячись. Ты можешь спокойнее?

— Спокойнее я не могу, — ответил Алексей Данилович. — Не могу потому, что и тебя считаю неправым. Ты уж меня прости. — Он снова посмотрел на Кирилла. — Вы слышали, что говорил Симкин, обвиняя Селянина? Каждый инженер — это еще и воспитатель. Значит, и вы воспитатель, Каширов? Чему же вы учите? Жадности? Эгоизму? Крохоборству? Это, по-вашему, и есть коммунистическое воспитание? Да Селянин тысячу раз прав: в ваших действиях ни на йоту нет ничего партийного!

Кирилл передернулся:

— Может быть, Каширову выговор по партийной линии, а Селянину — награду? Он же герой!

— Селянина я не обеляю, — сказал Тарасов. — Но и избивать его в дальнейшем не позволю — он уже свое получил. Что же касается того, правильно или неправильно назначили Селянина горным мастером, — это решать не вам, товарищ Каширов. Если же хотите знать мое личное мнение, вот оно: Селянин уже сейчас достоин более высокой должности. Чего я не могу сказать о вас, Каширов!

Он тяжело поднялся и медленно вышел из кабинета Кострова.

И вот он один на один с теми, кто заварил всю эту кашу. Еще стоя за дверью и слушая, как разоряется Виктор Лесняк, Алексей Данилович понял, что каша-то получилась довольно крутой. «В сущности, — думал он, — не стоило Кострову поднимать из-за этого бучу. Вызвал бы Селянина и Каширова, прочитал бы добрую нотацию — и точка. В конечном счете и Лесняка, и Никиту Комова, и Ричарда Голопузикова можно понять. Каждый из них мог лечь пузом кверху и загорать, ожидая, когда начальники принесут им все, что нужно для работы… А Павла в обиду я не дам. И не только потому, что люблю его, как сына. У него же светлая голова! Как он здорово связал вопросы научно-технической революции с революцией в душах людей! Ведь Каширов, Симкин, Стрельников до этого дойдут не скоро».

…Он оглядел довольно живописную группу полуголых шахтеров и присел на табуретку рядом с Лесняком.

— Одеваешься? — спросил Алексей Данилович.

— Разделся, — коротко ответил Лесняк.

— Приболел?

— Приболел. Руки отчего-то чешутся, вирус какой-то.

— У тебя тоже вирус? — спросил Тарасов у Никиты Комова. — Или какая другая болезнь?

— Нет, та же самая. Видать, заразная. От одного к другому переходит. Вон и Ричард подхватил…

— Да, болезнь опасная, — спокойно заметил Алексей Данилович. — Но дело небезнадежное, Лесняк. А если серьезно — болезнь-то легко излечимая.

— Лекарство у вас есть такое? — усмехнувшись, спросил Никита.

— Конечно, есть! — засмеялся Тарасов. — Да и не только у меня, оно у всех у вас есть. Сказать, как называется?

— Ну-ка! — Лесняк почти весело взглянул на Тарасова и повторил: — Ну-ка, Алексей Данилович!

— Лекарство это называется совестью. Да-да, ты не удивляйся, Лесняк, и не так широко открывай глаза. Цепь у Каширова стащили по твоей инициативе? Никита Комов, Ричард Голопузиков, Семен Васильев и все остальные помогали тебе? Сработали быстро, ничего не скажешь. Обычно на такие вещи требуется в три-четыре раза времени больше…

— Мы решили бороться за звание ударников коммунистического труда, — хмыкнул Лесняк.

— Не паясничай! — предупредил его Тарасов. — И слушай: Павлу Селянину там, — он кивнул головой в неопределенном направлении, — сладко не было. Погляди на него — весело ему?

— Не шибко, — согласился Лесняк.

— Так какое же вы имеете право бросать его в беде? Одного! Расхлебывай, мол, Павел Андреевич, заваренную нами кашу самостоятельно, а мы — в кусты! На другую шахту, к черту на кулички, а ты — как знаешь…

— Никто так не говорил, — обиженно заметил Никита Комов. — Зачем вы так, Алексей Данилович?

— А как же все это надо понимать? — Тарасов глазами показал на полураздетых Лесняка, Семена Васильева, Ричарда. — Что этот маскарад может означать?

— Ничего особенного, Алексей Данилович, — сказал Павел — Не успели одеться. Маленько задержались в нарядной.

— А вирус?

— Уже и пошутить нельзя! — воскликнул Лесняк. — Чего это вы, Алексей Данилович, в последнее время шутки понимать перестали?

— Раньше вы таким не были, товарищ Тарасов, — подхватил и Комов. — Раньше и сами часто шутили. — Он уже одевался и спрашивал у Семена Васильева: «Куда ты мои портянки засунул?» — А насчет того, чтобы Павла Селянина одного в беде бросить — это вы зря, Алексей Данилович. Мы не из таких. Мы не из тех…

Тарасов улыбнулся:

— Ну и народ! Так я ведь тоже пошутил, Никита. Ты что, шуток не понимаешь?

Глава шестая

1

Он тихонько открыл дверь, бесшумно шагнул в комнату и лишь тогда сказал:

— Танюша!

Никто ему не ответил. В комнате с окнами, завешанными плотными шторами, стоял густой полумрак и висела какая-то гнетущая тишина. Тарасов знал, что Татьяна должна быть дома, и прошел в спальню.

Она лежала на кровати одетая, и было видно, что только-только уснула. Одна рука ее покоилась на груди, в другой Татьяна сжимала платок. Он показался Тарасову влажным, и Алексей Данилович с тревогой стал всматриваться в лицо жены. Конечно, она плакала. Опять плакала. Тарасов уже несколько раз видел следы слез на ее лице, и хотя она всегда старалась скрыть от него все, что творилось в ее душе, Алексей Данилович понимал ее и страдал не меньше, чем она.

Они оба, не договариваясь, избегали говорить о его болезни даже намеками. Татьяна делала вид, что ничего особенного и не происходит, но однажды, вот так же тихонько войдя в квартиру, Алексей Данилович услышал, как жена говорила по телефону матери Павла Анне Федоровне Селяниной:

— Он тает на глазах, Анна Федоровна. Пытается бодриться, но я все вижу. Все. И не знаю, что делать… Если что случится — я не переживу. Я и дня не смогу без него. Он для меня все, понимаете, все! И я просто не захочу без него жить! Какой будет смысл?!

Алексей Данилович хотел было ворваться к ней и отчитать за слабодушие, но, наверное, для этого у него не хватило бы сил. Если честно говорить, он и сам не смог бы без нее ни одного дня. Она тоже была для него всем, и без нее не было бы никакого смысла…

Он тогда так же тихонько вышел из дому и вернулся лишь через четверть часа, дав ей возможность успокоиться. А когда она его увидела, бросилась к нему, обняла и долго от себя не отпускала.

— Алешка, милый, как хорошо, что ты пришел! — Она умела подавлять свою тревогу, и в голосе ее не прозвучало ни одной нотки недавнего страдания. — Я только-только успела приготовить обед, и мы сейчас с тобой начнем пировать. Слышишь? По бокальчику холодного сухого муската, хрустящие свежие огурчики и твой любимый салат… Ну чего же ты стоишь? Идем за стол!

…Сейчас Алексей Данилович осторожно, чтобы не разбудить Татьяну, придвинул к кровати стул и сел. Сколько лет они уже живут вместе, а он не переставал открывать в ней всегда что-то новое для себя. Кажется, ведь знает каждую черточку этого лица, каждую вновь появившуюся преждевременную морщинку, но вот взглянет на жену — и вдруг увидит что-то незнакомое ему, но такое милое, родное.

Татьяна тяжело, с едва уловимым стоном, вздохнула и, как обычно, по-детски всхлипнула. Он ждал, что пройдет еще немного времени, ей станет легче, и она улыбнется. Но на этот раз она не улыбнулась. Наверное, слишком сильно Татьяна измучилась, прежде чем уснуть. И все же была необыкновенно красива.

Тарасов закрыл глаза, откинулся на спинку стула и глубоко задумался. Он знал, что болезнь его имеет необратимый процесс и с каждым днем, с каждым часом приближается конец. Винить в этом некого — во всем виноват он сам. Сколько раз давал себе твердое слово по-серьезному заняться лечением, да все как-то не получалось: то времени не было, то вдруг почувствует себя лучше и вообще забудет о своем недуге, а то и просто отмахнется — дьявол с ней, с болезнью, не так, в конце концов, страшен черт, как его малюют.

И вот наступил день, когда он с ужасающей ясностью понял: теперь уже никто и ничто ему не поможет. Это было примерно полгода назад, Алексей Данилович до сих пор помнит тот день… Помнит, как на какое-то неуловимое мгновение его словно накрыла черная туча, окутала, он задохнулся от удушья и именно в то мгновение до конца осознал, что обречен.

В первую очередь он подумал не о себе, а о Татьяне. Кажется, никогда еще Алексей Данилович не испытывал такого всепоглощающего страха и никогда не испытывал такого внутреннего леденящего холода. Все, что его ожидало в недалеком будущем, он увидел глазами Татьяны — глазами, в которых застыла не только неизбывная тоска, но и отрешенность, похожая на самое смерть, протягивающую руку не к нему, а к Татьяне. И никто Татьяну не мог защитить, никто не мог загородить ее от этой страшной неизбежности, от рока. Он даже во сне слышал голос жены, полный муки и отчаяния: «Я и дня не смогу без него… Я просто не захочу без него жить! Какой будет смысл?!»

Ему надо было немедленно уехать из дому хотя бы на несколько дней — уехать для того, чтобы Татьяна в эти дни его не видела: он был убежден, что по его глазам она все поймет. Особенно теперь, когда ему так тяжело. Да Алексей Данилович и сам не хотел в те дни быть рядом с ней: голос ее, каждое ее прикосновение, брошенный на него заботливый и сочувствующий взгляд причиняли ему нестерпимую боль, заставляли его внутренне метаться, а сил для этого у него не было, и он боялся, что однажды не выдержит и наружу выйдет все, что надо было таить в себе.

Кострову он тогда сказал:

— Хочу съездить в Донбасс, посмотреть, как они там работают. Имею в виду партийную работу. Ты не возражаешь? На недельку…

Николай Иванович не возражал бы, если бы Тарасов уехал даже на месяц. Он знал о болезни Алексея Даниловича не меньше его самого и однажды поставил вопрос перед секретарем райкома партии Антоновым так обнаженно, что и сам испугался своих слов:

— Ему надо уходить с работы. Совсем. На пенсию. Он не может работать спустя рукава, день, как говорят, да ночь — сутки прочь. Ему такое не по нутру… «Тлеть, — говорит, — не хочу и не могу. И ты меня, пожалуйста, не придерживай, не опекай…»

— А ты — тлеешь? — спросил Антонов густым басом. — Ты себя придерживаешь?

— Я — другое дело. Я одной ногой в могиле не стою.

— А он стоит?

— Да! — Костров выкрикнул это в каком-то отчаянии, поразившем и его самого, и Антонова. — Да, Василий Семенович, стоит. Мы с вами не кисейные барышни, чтобы скрывать от самих себя такие вещи. Нам это ни к чему.

— Нам это ни к чему, — задумчиво проговорил секретарь райкома. — Ты прав, Николай Иванович…

Он долго молчал, глядя куда-то в сторону, мимо Кострова, и Николай Иванович вдруг подумал, что мысли Антонова заняты чем-то совсем другим, посторонним, вовсе не относящимся к его тревоге за Тарасова. Густые, точно вымазанные угольной пылью брови секретаря райкома почти вплотную были сдвинуты, и между ними, как трещина в твердой породе, лежала глубокая морщина. «Знаю, забот у тебя немало, — подумал Костров, — но все же так-то вот безразлично нельзя…» Ему стало неприятно смотреть на Антонова, и он уже начал в душе поругивать себя, что явился сюда, но Василий Семенович внезапно проговорил:

— Скажи, Николай Иванович, почему существует такая несправедливость? Живут ведь на грешной земле, и подолгу, людишки, от которых только смрад да копоть, и, заметь, ни болячки к ним не пристают, ни в аварии они не попадают, будто сама судьба таких людишек от всех бед оберегает. А? Живут такие? Какого ж черта судьба эта самая Тарасовых не щадит?! Почему, скажи!

На смуглых его скулах заходили тугие, точно железные, желваки, а в темных глазах сейчас стояла какая-то непривычная для секретаря райкома растерянность. Он склонил голову на руки и опять надолго замолчал, потом глухим, будто говорил издалека, голосом сказал:

— Нельзя Тарасова на пенсию. Никуда с шахты нельзя, Николай Иванович. Понимаешь? Знаю я такую породу людей — коммунистами их зовут. Сжигает их огонь, бьет их жизнь, ломает, а к другой жизни они не приспособлены. Отними у них все это — и конец им. Зачахнут в два счета. И ты вот что: под землю его — ни на миг, прикажи всем своим, чтобы ни под каким предлогом. Головы поснимаю, если узнаю. И вообще… Можешь ты почаще в какие-нибудь легонькие командировки его посылать? Обмен, скажем, опытом партийной работы, изучение наглядной агитации на Донбассе или еще где, подальше, лишь бы развеять его, понимаешь? А завтра я с ним потолкую…

И вот Тарасов сам пришел проситься в командировку. Делая вид, будто не так уж он и рад просьбе своего секретаря парткома, Костров спросил:

— В этом есть крайняя необходимость? Ты уверен, что извлечешь из своей поездки какую-то пользу!

Алексей Данилович пожал плечами:

— Как тебе сказать? Крайней необходимости, конечно, нет, но…

— Да я просто так. — Николай Иванович явно испугался. «Черт меня дернул за язык! — сожалел он. — Чего доброго, раздумает…» — Я просто так спросил, — повторил он. — Конечно, поезжай! Донбасс есть Донбасс, там всегда можно найти чему поучиться. Но почему на недельку? Галопом по Европам мало дает. А мы тут как-нибудь управимся. Давай основательно, понял?

2

Алексей Данилович выехал в тот же день. Он давно никуда не ездил поездом и теперь, уютно, по-домашнему, устроившись в купе мягкого вагона, приказал себе расслабиться, хотя бы на время обо всем забыть и отдохнуть душой и телом. «Не так-то много мне осталось ехать, скоро ведь и конечная остановка, — с щемящей горечью подумал он. — Значит, надо не гнушаться даже маленькими удовольствиями…»

И сразу спохватился — вот и опять все о том же, все о той же конечной остановке. Неужели это будет преследовать до конца? И неужели нельзя никак иначе?

Долгое время он ехал в купе один — в вагоне вообще было мало пассажиров, и вначале его это радовало. Мерное постукивание колес, ни шума, ни суеты, за окном — густые сумерки, изредка рассекаемые светом станционных фонарей, и чистые струйки дождя, извилистыми дорожками стекающие по стеклам, — все приносило в душу умиротворение, отвлекало от надсадных мыслей, освобождало мозг от какого-то горячечного груза.

Однако через два-три часа ему стало тоскливо. Спать не хотелось, читать тоже, и время теперь точно остановилось, а мерное постукивание колес, тишина и извилистые дождевые дорожки на стеклах невольно навевали мысли о небытии: даже когда тебя уже не станет, все равно ничего не изменится. Так же будут на стыках рельсов стучать колеса, так же будут плыть по земле густые сумерки, и тонкие струи дождя будут падать с неба, образуя лужи на станциях и полустанках.

Алексей Данилович встал, прижался лбом к прохладному стеклу и долго смотрел за окно, хотя видеть там ничего не мог. Потом снова сел, оглядел купе и ни с того ни с сего сравнил его с катафалком. «И еду один, как в катафалке, на конечную остановку».

Неожиданно он услышал, как проводница сказала:

— Можете занимать любое место. Хотите, вот здесь, свободное купе.

Другой голос, тоже женский, приятный контральто, чистый какой-то, ответил:

— Нет-нет, пожалуйста, не надо… Я одна боюсь.

— Тогда вот сюда. — Проводница заглянула в купе Тарасова и спросила: — Вы не возражаете, гражданин, против попутчицы?

Пассажирка стояла за спиной проводницы, смотрела на Тарасова и, кажется, внимательно его изучала. Потом, оставшись, видимо, довольной своим осмотром, улыбнулась и смело сказала:

— Возьмете под свое покровительство? Обещаю не докучать вам.

Тарасов без особого энтузиазма ответил:

— Как вам будет угодно. — И, испугавшись своей невежливости, добавил: — Входите, пожалуйста. Буду очень рад.

Женщина — ей, наверное, было лет тридцать, может быть, даже меньше — вошла в купе, села напротив Тарасова и опять пристально взглянула на него. Тарасов засмеялся:

— Вас, как мне кажется, беспокоит одна мысль: что за тип находится рядом? Как с ним себя вести и не сделали ли вы ошибку, напросившись к нему в попутчицы? Угадал я, нет?

— Почти, — сказала она. — Только «тип» — слишком резко По-моему, вы не «тип».

— Пожалуй, — согласился Тарасов. — Я — Алексей Данилович.

— Елена Алексеевна. — Женщина сняла с головы простенькую шляпку, и по ее плечам рассыпались ржаные волосы.

Она по-особенному, едва уловимым движением встряхнула головой, и волосы ее, как показалось Алексею Даниловичу, стали похожи на волны ржаного поля, обеспокоенного легким ветром. Он даже почуял запах этого поля — не резкий, какой-то мягкий, словно колосья только-только проснулись и еще не освободились от капель утренней росы.

— Будем считать, что знакомство состоялось, — сказал Тарасов. — Подробности и детали уточнять не станем.

— Не станем, — согласилась Елена Алексеевна.

Она положила руки на колени и сидела теперь молча, немного смущенная, наверное, оттого, что все начала так бойко, а сейчас вот вдруг вся эта ее бойкость иссякла. Оставшись с глазу на глаз с незнакомым мужчиной, она не знала, как дальше себя вести, и тревожилась, как бы этот незнакомый мужчина не оказался одним из тех «попутчиков», которые всегда несказанно рады любым дорожным приключениям.

Может быть, все это было и не так, и Тарасов ошибался, но на всякий случай, чтобы помочь ей погасить тревогу, Алексей Данилович сказал:

— Ну что ж, Елена Алексеевна, будем укладываться на покой. Погода за окном вполне этому благоприятствует Я отлучусь, а вы тут переодевайтесь…

Однако она ничуть не обрадовалась его предложению, что немало его удивило. Поднеся руку поближе к плафону, Елена Алексеевна взглянула на крохотные часики и даже как-то разочарованно воскликнула:

— На покой? Но еще нет и десяти! Притом я прождала на вокзале около четырех часов и изрядно проголодалась. Может быть, мы вначале поужинаем? У меня кое-что есть, и, если вы не станете возражать, чтобы я взяла на себя роль хозяйки…

Тогда он признался:

— Откровенно говоря, спать я совсем не хочу. И предложил это лишь ради вас. Мне показалось, будто вы чем-то встревожены.

— Это вам не показалось, — заявила она. — Но теперь все это у меня прошло. Как-то сразу, понимаете? У вас очень открытое и честное лицо.

Он что-то смущенно пробормотал, а Елена Алексеевна начала извлекать из сумки разную снедь. Румяно поджаренная курица, сливочное масло в стеклянной банке, брынза с капельками влаги на поверхности — все это она быстро и ловко раскладывала на расстеленные бумажные салфетки, и все это вызывало аппетит, от чего Алексей Данилович давно отвык. Только сейчас он неожиданно ощутил, что зверски голоден, и в то же время ему стало неловко: он никогда не запасался в дорогу съестными припасами, предпочитая вагоны-рестораны, и, следовательно, не мог сейчас ничего предложить. Словно почувствовав его неловкость и ее причину, Елена Алексеевна, весело засмеявшись, сказала:

— А вы не беспокойтесь — нам всего этого хватит на двоих. Утром мы будем уже на месте, и вряд ли мне что-нибудь из всего этого понадобится.

— Хорошо, — согласился Тарасов. — Но все же я не могу просто так, нахлебником…

Он вышел из купе и через несколько минут вернулся с бутылкой коньяку: ничего другого в буфете вагона-ресторана не оказалось. Когда он уже возвращался, в проходе ему повстречалась та самая проводница, которая привела в его купе Елену Алексеевну. Коротко бросив взгляд на бутылку, она ехидненько улыбнулась и даже подмигнула Тарасову — я, мол, все это предвидела, так, дескать, все и должно быть. От этой ее улыбочки и ехидного подмигивания Алексею Даниловичу стало не по себе. Будто его вдруг поймали за руку в то самое время, когда он пытался стащить что-то чужое. Проводница тотчас скрылась, а он остановился, долго стоял у окна и никак не мог избавиться от чувства уличенного в грязных делишках человека. На какое-то мгновение у него даже возникла мысль вышвырнуть бутылку с коньяком к чертовой матери — наверное, это его очистило бы и успокоило. Но вот за окном проплыл мутный плафон полустанка, за ним второй, третий, и все они точно потонули в сырой мгле, а по стеклам извилистыми дорожками текли дождевые струи, и Алексей Данилович, вглядываясь в неуютную ночь за окном вагона, вновь ощутил острый приступ тоски и безысходности. Он с какой-то решимостью отчаяния оторвал себя от окна, от неуютной ночи и, войдя в купе, с такой же решимостью отчаяния в голосе сказал Елене Алексеевне:

— Будем пировать по-настоящему. Вы не против?

— Конечно, нет, — ответила она. — Будем пировать по-настоящему. Представим, что здесь терем-теремок, оторванный от всего мира, и мы — его полные хозяева. Неплохо, Алексей Данилович?

— Неплохо, — согласился Тарасов.

Ему вдруг захотелось понять: кто же она есть, эта незнакомка? Все в ней казалось естественным — и голос, и по-русски медлительные, но ловкие движения, и взгляд спокойных серых глаз, то утомленных, то озорных. Длинные густые ресницы были совсем не накрашены, слегка припухлых губ тоже не касалась помада, и цвет ее лица даже при люминесцентном освещении казался естественным и здоровым. Но как понять ее слова: «Представим, что здесь терем-теремок, оторванный от всего мира, и мы — его полные хозяева?» Что это в ней — романтика детской непосредственности или намек видавшей виды женщины?

По натуре своей человек очень порядочный, Алексей Данилович и в других людях больше всего ценил именно это качество.

Он не считал себя ханжой. Просто женщин, кроме Татьяны, он не замечал. Ему никто другой не был нужен, ни на кого другого свою Татьяну он не променял бы. Сравнивая ее с другими женщинами, Алексей Данилович и в них хотел видеть такую же честность, такую же чистоту и незапятнанность, и если ничего этого не находил, то, хотя и не делал каких-либо крайних выводов и широких обобщений, все же в нем что-то постоянно протестовало.

Елена Алексеевна между тем закончила свои хлопоты и весело проговорила:

— Ну что, Алексей Данилович, начнем?

Он улыбнулся:

— Начнем.

Тарасов давно не пил спиртного и уже после двух-трех рюмок почувствовал, как расслабился и все вокруг приняло необычные оттенки. Ему стало легко — необыкновенно легко после той изнуряющей борьбы с наступающим на него мраком, которую он вел денно и нощно и которая его исподволь опустошала. Черт подери, здесь действительно великолепный теремок, и это замечательно, что за окном вагона такая несусветная мерзость. Пускай себе там хлещет дождь и стынут на холоде лужи, пускай себе сырая мгла окутывает тот, заоконный мир — в теремке тепло и уютно, приятный голос Елены Алексеевны уже не кажется чужим и незнакомым:

— Давайте еще по одной, Алексей Данилович! Вы ведь сами сказали, что будем пировать по-настоящему…

— Давайте, Елена Алексеевна…

Ржаное поле — это далекое, милое детство. До войны, когда еще были живы отец и мать, Алешка с дружками уходил на поля соседнего с городом колхоза. Уходили обычно на ночь — ни отец, ни мать этому не противились: пускай мальчишка почаще бывает в ночном, пускай его душа впитывает все, чем природа богата. И она, душа Алешки, действительно раскрывалась перед удивительной гармонией того мира, в котором ему надлежало занять свое место под солнцем.

Больше всего он любил лежать во ржи, вдыхая ни с чем не сравнимый запах спелых колосьев. Он не променял бы этот запах ни на какой другой, хотя даже себе не мог объяснить — почему. В его представлении ржаное поле было изначальным сотворением всего живого на земле — именно отсюда вышли первые люди, первые звери, из-под спутанных ветром колосьев вылетели первые птицы, выползли первые букашки. Потом, повзрослев, он посмеивался над наивной своей детской фантазией, но до сих пор запах созревшей ржи был для него как далекий, но незабытый сон…

Не совсем отдавая себе отчет в том, что делает, Алексей Данилович неожиданно протянул к Елене Алексеевне руку и, коснувшись ее ржаных волос, не то погладил их, не то лишь пытался погладить, но она резко отклонила голову в сторону и даже подняла руки, словно защищаясь от него, и так же резко, испуганно выкрикнула:

— Не надо! — Потом уже мягче повторила: — Не надо, прошу вас.

И сразу Алексей Данилович увидел и почувствовал, как исчезло ее оживление, и понял, что оно было напускным. Наверное, женщина под этой маской хотела скрыть тяжесть каких-то, одной ей ведомых, чувств или хотела забыться, но стоило ей лишь подумать, что кто-то посягает на ее честь, как все в ней немедленно восстало.

— Я не хотел вас обидеть, Елена Алексеевна, — смущенно проговорил Тарасов. — Поверьте, ничего дурного у меня и в мыслях не было. Если можете, простите меня.

Ему действительно было очень стыдно и перед женщиной, и перед самим собой, он готов был сделать все, что угодно, лишь бы она поверила в его искренность, и Елена Алексеевна, внимательно поглядев в его открытое лицо, улыбнулась:

— Пожалуй, я сама виновата. Напустила на себя бог знает что, вот вы и подумали…

— Нет-нет, ничего я не подумал, — возразил Тарасов. — Если хотите, я уже в первые минуты усомнился в том, что вы такая, какой желали показаться. И, если честно говорить, не усомнись я в этом, вряд ли мне понравилось бы ваше присутствие здесь.

— Это правда? — спросила Елена Алексеевна.

— Это правда, — ответил Тарасов.

Она долго молчала, отвернувшись к окну и глядя в темноту, а Тарасов почему-то подумал, что Елена Алексеевна видит там то же, что видел он: сырую мглу и стынущие омертвелые лужи. И ему стало еще горше оттого, что своей нечаянной неосторожностью он сделал больно человеку, который совсем этого не заслужил.

— Рядом есть свободное купе, — сказал он. — Будет, пожалуй, лучше, если я перейду туда.

Елена Алексеевна обернулась и, доверчиво улыбнувшись, ответила:

— Нет. И не надо терзаться, Алексей Данилович, ничего ведь особенного не произошло… Давайте-ка выпьем еще по рюмочке коньяка. В такую-то непогодь…

— Не много будет? — улыбнулся Тарасов.

— Не много. Иногда хочется, чтобы стало легче на душе.

— У вас тяжело на душе?

— Бывает, — Елена Алексеевна тряхнула головой и налила Тарасову и себе по рюмке коньяку. — А знаете, Алексей Данилович, в вас есть что-то очень доброе, располагающее… Сейчас я почему-то подумала, будто знаю вас давным-давно. И я не могу побороть в себе желания рассказать вам, почему у меня бывает тяжело на душе.

— А разве обязательно подавлять это желание?.. — участливо спросил Тарасов.

3

Они так и не уснули до утра. Сидели друг против друга, и Елена Алексеевна сбивчиво, иногда останавливаясь, словно набираясь душевных сил, иногда торопясь, будто боясь, что у нее не хватит времени, рассказывала Тарасову о своей жизни. Он слушал ее, не прерывая, слушал с таким вниманием, точно ему надо было запомнить каждое ее слово, а сам не мог отрешиться от мысли, что судьба этой женщины может стать судьбой Татьяны — тяжкой судьбой, которая давит человека, как глухая ночь.

…Елене Алексеевне было тридцать два года, ее мужу в этом году исполнилось бы сорок три. Они поженились двенадцать лет назад и через год уехали из Кадиевки в Сибирь: его пригласили туда на должность начальника строительно-монтажного управления — в тайге, в глухомани, в вековой дремучести начиналась большая стройка народнохозяйственного значения. Вначале Федор сомневался: поедет ли с ним в такую несусветную даль, почти на край земли, Елена? Молодая красивая женщина, только-только начинающая самостоятельную жизнь, и вдруг — Сибирь, белые снега, лютые морозы и гнус…

Она, смеясь, сказала:

— А княгиня Волконская? Я — хуже?

— Но ты не княгиня, и меня не ссылают. Все добровольно.

— Тем лучше.

Она боялась лишь одного: зная характер своего Федора, его неуемную страсть к работе («Иногда мне казалось, что работу он любит больше, чем меня. Заглянет, бывало, домой на час-полтора, словно на огонек, перекусит, подремлет — и снова бегом. На прощание скажет: «Не сердись, Ленка, я всегда с тобой!»), она думала, что там он ее совсем забросит. И, к счастью, ошиблась. Именно там Федор раскрылся перед ней как человек необыкновенной души. Господи, таких людей не было, нет и не будет!.. Конечно, он и там работал до одурения. Но вот примчится домой, подхватит Елену на руки, закружит, потом посадит на колени, сидит, молчит и просит ее помолчать. Бегут, бегут минуты, а они сидят, будто завороженные своей любовью.

Через год или полтора на стройку приехал новый прораб — совсем недавно из института, красавец парень, на Есенина чем-то похож: голубые глаза, умный чистый лоб, мягкие льняные волосы. И Есенина читает бесподобно: слушаешь его — и видишь Россию.

Федор как-то сказал:

— Давай-ка пригласим парня поужинать. Один он, с людьми что-то трудно сходится, тоскует, боюсь, как бы не улетел отсюда. А специалист, видно, отменный.

Елена наварила пельменей — фирменное блюдо сибиряков. Подавала их с уксусом, сливочным маслом, перцем. Новый прораб (представился он довольно церемонно — возможно, от смущения: «Михаил Петрович Чудов») вначале был скован, но потом оттаял, с аппетитом ел пельмени, запивая разбавленным спиртом. И все чаще поглядывал на Елену. Нетрудно было угадать, что она произвела на него большое впечатление.

С тех пор Чудов зачастил. Приходил и вместе с Федором, и один, когда Федор был на стройке. Придет, сядет у печки, протянет к огню руки и глядит, глядит на то угасающее, то вновь занимающееся над поленьями пламя. Потом спросит:

— Можно, я Есенина почитаю?

Она любила слушать Чудова так, чтобы видеть и лицо его, и глаза. Тогда ей казалось, будто никакой это не Чудов сидит у огня, а сам великий поэт пришел в ее дом и медленно, чуть хрипловатым голосом читает свои стихи. О своей или чьей-то беспутной жизни, о снедавшей его тоске, о собаке, плачущей по щенкам.

Кто знает, что такое бабья жалость? Некоторые женщины считают, будто она посильнее любви. В них просыпается материнское чувство — острое, жертвенное, сметающее на своем пути и страх, и голос рассудка. Когда Елена смотрела на унылую, точно бы поникшую под бременем горя фигуру Чудова, прислушивалась к его голосу, в ней возникало неистребимое желание сделать для него что-нибудь такое, что увело бы его от тоски и душевного одиночества. Ему не хватает нежности? Она готова дать ему эту нежность, лишь бы человеку стало легче. Он страдает оттого, что некому высказать какие-то затаенные свои мысли? Пусть же говорит, она-то его поймет.

Он говорил:

— Мне не было и трех лет, когда я лишился матери. А отец беспробудно пил. Может быть, потому, что в детстве ко мне не прикасалась женская рука, я все больше замыкался в себе и все больше чувствовал, какой угрюмой становится моя душа…

Он не хотел (Елена была в этом уверена!) казаться несчастным и жалким, он старался — по крайней мере внешне — быть твердым, и это подкупало в нем, это делало его в ее глазах человеком, который молча может перенести все. Ее рука тянулась к его мягким волосам, безвольно падающим на чистый лоб, нежно прикасалась к ним, и Чудов (в знак великой благодарности?) подносил ее к своим губам и целовал. А однажды — это было поздним вечером, вьюжным, холодным (где-то невдалеке слышался волчий вой, в печке ярко горели поленья, и комната освещалась лишь их пламенем) — Чудов, словно забывшись, словно неожиданно поддавшись какому-то наваждению, вдруг уткнулся головой в ее колени (она в это время сидела на стуле, а он — на маленькой скамеечке) и жадно начал целовать их через платье, и это было каким-то неистовством, он, наверное, уже не мог погасить в себе свою страсть и уже не думал о том, как все это воспримет Елена…

Вначале это ее ошеломило — господи, она ничего такого не ожидала, Чудов с ума сошел, обезумел, его надо немедленно поставить на место. Раз и навсегда! Иначе в этом доме ему нечего делать!

Он наконец поднял голову и посмотрел на нее виноватыми глазами — виноватыми, но не кающимися. И глухо проговорил:

— Меня может простить лишь то, что все это случилось только сейчас, а не гораздо раньше. Вы меня понимаете?

Она ничего не ответила. Просто не нашлась, что ему сказать.

Тогда Чудов спросил:

— Мне уйти?

И опять она промолчала.

Чудов стал медленно надевать меховую доху. Вьюга за окном бушевала так, словно пришел конец света. И в страшный гул ее вплетался вой одинокого волка. Жуткий, полный не то отчаяния, не то злобы, не то предсмертной тоски…

— Куда же вы в такую непогодь? — чуть слышно спросила Елена. — Занесет вас, замерзнете…

И он остался.

Потом, позже, Елена спрашивала у самой себя: «А как же Федор? Я ведь по-прежнему люблю только его. И что у меня, кроме жалости, было к Чудову? Что меня в ту ночь заставило уступить ему?»

То была единственная ночь, которая закончилась предательством. На рассвете вьюга утихла, и Елена попросила Чудова уйти. И попросила больше к ней никогда не приходить. Не потому, что боялась, как бы все не повторилось. Нет, этого она не боялась. Это уже не могло повториться. Добрые чувства, которые Елена испытывала к Чудову, вдруг переросли в ненависть к нему, такую острую, что она даже сама поразилась. Ничуть не оправдывая себя за свое предательство, она тем не менее ничего не могла ему простить. Не могла простить того, что должна теперь носить на своих плечах тяжкий груз, раскаиваться, страдать сама и заставлять страдать своего Федора: о том, чтобы скрыть от него вину, Елена и не думала. Какая же это будет жизнь, если от начала до конца, до самой смерти, лгать, лгать и лгать?!

Федор вернулся на четвертый день. Усталый, измученный тяжелой дорогой (он ездил в районный центр на какое-то совещание, и непогода задержала его чуть ли не за сто километров от дома), но, как всегда, счастливый: ему и день казался вечностью без Елены, а тут — целых три. Сбросив шубу и сняв унты, он подхватил жену на руки, закружил ее по комнате и, случайно оступившись, вместе с ней упал на постель. Елена попыталась вырваться, но Федор, не отпуская ее, сказал:

— Нет уж, голубушка, от меня ты не уйдешь. И не делай страшные глаза — я твой законный муж, а не какой-нибудь бродяга…

И вдруг ей стало страшно: вот сейчас, через минуту, может произойти то, что они с Федором полушутя-полусерьезно называли венцом любви, чего никогда не стыдились, потому что считали это чистым, вот сейчас это может произойти, а ведь она, Елена, уже не та, в ней нет уже той, прежней, чистоты, и муж это, наверное, сразу поймет, угадает, почувствует. Какое же она имеет право предавать его еще раз?

— Федор! — закричала она в захлестнувшем ее отчаянии.

Муж посмотрел на нее вначале испуганно, а потом удивленно и, словно отрезвев, сел, держа ее руки в своих, и тревожно спросил:

— Что с тобой?

И тогда Елена все ему рассказала. Она не плакала, но губы у нее вдруг стали совсем сухими, будто ее мучила жажда, лицо пошло пятнами, и она с трудом сдерживала нервную дрожь. Лишь побелевшие пальцы, которые Федор продолжал держать в своих руках, ей совершенно не повиновались: словно маленькие живые существа, они то внезапно замирали, то начинали вздрагивать, и тогда Федор, успокаивая их, сжимал своими ладонями…

Потом он встал с постели, несколько раз прошелся по комнате и опустился на маленькую скамейку у печки. Глаза у него были закрыты, голову он обхватил руками и, кажется, забыл о времени. Прошел, может быть, час, а может, и два, и никто из них не проронил ни слова. Вот так и сидели в трех шагах друг от друга, разделенные предательством, и молчание казалось Елене той роковой чертой, той границей полного отчуждения, за которой для нее уже ничего не будет: ни прежнего счастья, ни любви, ни одного светлого мгновения.

Наконец она сделала над собой усилие, поднялась, вышла в коридор и вернулась с замороженными пельменями Федор на нее ни разу не взглянул — он как бы отключился от всего, что происходило и в этом доме, и в мире вообще. Все ему казалось сейчас нереальным и ненужным, все, кроме его собственных мыслей. Они жгли его, давили, словно череп был туго стянут железным кольцом. Он и не заметил, как жена поставила на стол дымящиеся пельмени, а когда Елена сказала: «Тебе надо поесть», он рассеянно кивнул головой, ответив:

— Да, конечно. Ты тоже сядешь? Налей мне рюмку водки…

Потом наступила ночь. У них была всего одна кровать, и Елена постелила себе на полу, взяв вместо одеяла его шубу. Однако Федор сказал:

— На полу лягу я.

Всю ночь он не спал — так же, как и Елена. Только-только забудется — и тут же очнется, встанет, пошевелит в печке угли и сидит, курит одну папиросу за другой, одну за другой, невидящими глазами глядя на пляшущие огоньки. Всегда подтянутый, всегда жизнерадостный, сейчас он как-то ссутулился и стал похож на старика, которому нечего больше ждать…

И вдруг он услышал сдерживаемые, глухие рыдания. Ему показалось, что жена задыхается от них, стонет, мечется, не в силах с собой совладать.

Он подошел к ней, сел на край кровати и, на ощупь найдя ее руку, осторожно погладил.

— Не надо, — сказал он. И спустя некоторое время повторил: — Не надо, детка.

Лучше бы он кричал, лучше бы ударил ее, оскорбил, обозвал бы самыми грязными словами — ей, наверное, не было бы так тяжело. Но вот это «не надо», вот это осторожное, словно бы заботливое прикосновение к ее руке — это было и непонятным и трудно укладывающимся в ее сознании.

…На другой день, так ничего жене и не сказав, Федор снова уехал по делам на два или три дня. Уже открыв дверь и стоя на пороге, он взглянул на нее и кивнул головой — что-то похожее на прощание. И только закрылась за ним дверь, Елена с лихорадочной поспешностью начала собираться в дорогу. Конечно же, думала она, ей надо немедленно уехать, чтобы больше не видеть ни измученных глаз Федора, ни его ссутулившейся, похожей на старческую, фигуры, не слышать, как он иногда, забывшись, застонет от внутренней боли. Если она не уедет — ей не жить. Она сойдет с ума, а то случится и еще что-нибудь похуже: ведь просила же она в эту ночь какую-то сверхъестественную силу сделать так, чтобы можно было уснуть и уже никогда не проснуться…

Роясь в шкафу, отыскивая там свои платья, она беспрестанно натыкалась на вещи Федора. То под руку ей попадется его старенький галстук — и Елена долго держит его в руках, прижимая к груди, точно это живая частичка самого Федора; то обнаружит вдруг давно брошенную порванную рубашку и, глядя на нее и что-то вспоминая, никак не может с ней расстаться; а то, забывшись, снимет любимый Федором костюм и начинает стряхивать с него невидимые пылинки и опять вспоминает все, что связано было с этим костюмом: тогда-то Федор надевал его в театр, тогда-то ходил в нем к друзьям на свадьбу, тогда-то пришел в нем с чьих-то именин с пятном на лацкане пиджака и, смеясь, говорил Елене: «Ну и растяпа же я…»

Никогда Елена не думала, что вещи близкого человека могут иметь такую притягательную силу. Возвращая на место тот же галстук, ту же рубашку и думая, что никогда этого больше не увидит, она испытывала такое ощущение, словно навечно прощалась с тем прошлым, которое прочно вошло в ее жизнь, — сама хоронила это прошлое и сама его теперь оплакивала. И ей было невыносимо тяжело. Все внутри обрывалось, пустота, какой она еще никогда не чувствовала, ничем не могла быть заполнена, и Елена знала, что так она долго не проживет…

Опустившись на пол перед грудой сваленных в кучу платьев, юбок, блузок, Елена обхватила колени руками и задумалась. Значит, она бежит. Ей тяжело. А Федор? Что с ним будет, когда он вернется в пустой дом? Один. Что он станет делать, как будет жить? Не лучше ли ей остаться? Он приедет, выплеснет перед ней свои гнев и, наверное, вышвырнет ее вон. Это будет заслуженной карой, но сам Федор не станет метаться — возмездие облегчит его боль. И этим она хоть в какой-то мере искупит свою вину…

Прошел день, второй, а Елена так и не могла принять какого-либо определенного решения. Трижды укладывала свои вещи в чемодан и трижды его снова разгружала, бесцельно бродила по комнатам, внезапно словно застывала, потом опять слонялась из угла в угол, точно лунатик.

И вдруг услышала в сенях шум, и сразу поняла, что это вернулся Федор. Она как-то потерянно, мгновенно обессилев, опустилась на скамью и глазами, полными тоски, уставилась на дверь. Сердце, кажется, остановилось, кровь тоже застыла, и лицо Елены покрылось такой мертвенной бледностью, точно она уже давно была неживой.

Он вошел в комнату тихо, поставил снятые в сенях унты под вешалку, повесил шубу, платком вытер растаявшие на лице снежинки и, только тогда взглянув на Елену, сказал, слабо улыбнувшись:

— Что ж так плохо встречаешь мужа-бродягу?

Она даже не пошевелилась. Сидела все в той же позе, положив руки на стол и до боли сцепив пальцы, смотрела на Федора и, кажется, не видела его. Тогда он подошел к ней поближе, придвинул стул и сел рядом. Долго, очень долго смотрел на нее, точно изучая каждую черточку ее лица и многое не узнавая (а ее и действительно нелегко было узнать, так она за эти дни изменилась), потом наклонился к ней и потерся виском о ее висок. Этот жест — до боли знакомый, привычный — эти его глаза, в которых Елена вместо гнева и осуждения увидела сочувствие, все в ней перевернули, она задохнулась и неожиданно — неожиданно даже для самой себя — закричала:

— Нет!

Что было в этом «Нет!» — Федор понял мгновенно, ни о чем ни Елену, ни себя не спрашивая. Так, наверное, кричат осужденные на смерть и уже приготовившиеся к смерти люди, которым вдруг сказали, что их прощают. Они не могут в это поверить, они, исстрадавшись в ожидании, от всего уже отрешились, для них даже проблеск надежды кажется сверхъестественным, чудом…

— Я привез свежей медвежатины, — сказал Федор. — Давай-ка вместе примемся стряпать. А? Ты — шеф-повар, я — твой подручный? Идет?

* * *

Прошло еще три года, и он ни разу ни словом не обмолвился о том, что когда-то произошло. И ни разу Елена не почувствовала даже намека на холодок в его отношении. Больше того, стоило ей лишь попытаться завести разговор о прошлом (даже для того, чтобы попросить у него прощения), как Федор сразу же начинал о другом, давая ей понять, что о  т о м прошлом ничего говорить не надо — все давным-давно забыто…

Время, говорят, великий лекарь. Елена Алексеевна и сама стала потихоньку обо всем забывать, не забывая лишь о душевной щедрости и благородстве Федора. Стараясь не показать ему, какое великое чувство благодарности носит в себе, она дала клятву, что скорее умрет, чем когда-нибудь еще раз сделает Федору больно. Она теперь боготворила его, и если бы ей сказали, что между нею и преданной хозяину собакой нет никакой разницы, Елена Алексеевна тут же с этим согласилась бы…

И вдруг — несчастье. Оно обрушилось на нее внезапно, как чудовищная лавина, сорвавшаяся с кручи, раздавило ее, едва не лишив рассудка, все в ней искромсало, намертво заледенело.

Случилось это под Новый год. Еще накануне, тридцатого декабря, Федор должен был вернуться с одного из отдаленных строительных участков, но, видимо, что-то там его задержало. Он и раньше, бывало, не всегда возвращался вовремя, однако Елена Алексеевна, попривыкнув к этому, не очень волновалась, зная, что причин для таких задержек у Федора хоть отбавляй. А тут словно каждую секунду кто-то нашептывал ей, что случилась беда, что эта беда стоит уже у ее ворот. Стоит и стучится: открывай!

— Дура! — ругала себя Елена Алексеевна. — Ну можно ли так? Глупостью своей и впрямь накличешь беду…

Сама же через каждые четверть часа набрасывала на плечи пуховый платок и выбегала из дому — не идет ли Федор? И через каждый час звонила диспетчеру:

— Где Федор?

Там, в управлении, над ней посмеивались:

— Муж ваш давно уже был бы дома, да срубил в лесу елку и никак ее из чащи не вытащит.

А когда уже совсем стемнело и она опять позвонила, ей ответили:

— Елена Алексеевна, ну чего вы так волнуетесь! Не на лыжах же ходит по тайге ваш муж — на самоходке передвигается. На са-мо-ход-ке! Машина такая есть, на гусеничном ходу, знаете? Вот на ней он и примчится к вам, можете не сомневаться…

Ночь она, конечно, не спала. Прислушивалась, как от лютого мороза потрескивают деревья, и разгоряченное ее воображение рисовало картины одну страшнее другой. Разве самоходка не может сломаться? Разве не может сбиться с пути и завязнуть в многометровом сугробе? Мороз — под сорок, долго ли пройдешь пешком, по пояс погружаясь в рыхлый снег? Упадешь, обессилев, и тут же застынешь, закоченеешь, превратишься в ледышку…

Она и вправду была недалека от истины. С той лишь разницей, что эта самая машина на гусеничном ходу, не доехав километров пятнадцать до управления, провалилась в неглубокую речушку, покрытую льдом и толстым слоем снега. Водитель и Федор, по грудь мокрые, выбрались из кабины и побежали к домику лесничего — по словам водителя, домик этот находился в четырех-пяти километрах от речушки. Уже через несколько минут все на них обледенело, унты превратились в бесформенные глыбы льда, на шубах висели толстые сосульки. Они падали, снова, помогая друг другу, поднимались и то шли, то ползли по сугробам, с каждой минутой теряя силы. Последние метры Федор тащил водителя на себе — тот уже был почти в полном беспамятстве и просил лишь об одном: не трогать его, дать ему поспать, тогда он сам доберется до избушки.

Привезли Федора домой в полдень тридцать первого декабря. Черное лицо, черные руки, во многих местах висит почерневшая содранная кожа. Увидев жену, он слабо улыбнулся и сказал:

— Не горюй, детка, как-нибудь выкарабкаемся.

Но выкарабкаться ему было не суждено. Началось крупозное воспаление легких, такое острое, что уже на третий день он потерял сознание и больше не приходил в себя. Елена Алексеевна, день и ночь сидя у его кровати в областной больнице, сама почернела и лишь чудом сохраняла силы, чтобы выдержать до конца. А когда похоронила его и возвращалась с кладбища, вдруг почувствовала, что и ее жизнь вместе со смертью Федора кончилась и ждать ей в этой жизни больше нечего. Она и сама удивилась, что мысль об этом не вызвала в ней ни отчаяния, ни смятения, ни страха — все было хотя и не совсем естественным, но логичным, на ее взгляд, завершением…

Однако о том, как должно произойти это завершение, Елена Алексеевна вначале не думала. Она просто сказала себе, что жить без Федора не может и не хочет — никакого в этом нет смысла, вот и все. Если бы Федор был другим, если бы она теперь с такой поразительной ясностью не вспоминала тот день, когда Федор сидел у печки и молчал, глядя на языки пламени и с трудом, наверное, осмысливая ее рассказ об измене, а потом, когда она уже решила, что все для нее кончено, вдруг по-отечески мягко сказал «Не надо, детка», — если бы не все это, Елена Алексеевна, пожалуй, не испытывала бы сейчас того чувства полной безысходности, которое к ней пришло. Но как она сможет примириться со смертью  т а к о г о  человека, для чего ей нужна жизнь без него?!

Однажды, сидя в одиночестве перед окном и бездумно глядя на злую поземку, наметающую у деревянных изб длинные сугробы, Елена Алексеевна вдруг почувствовала легкое головокружение и все учащающееся сердцебиение. Вначале она не обратила на это внимания, но когда у нее как-то непривычно зашумело в ушах, обернулась, посмотрела на печную задвижку — и сразу поняла: в рассеянности она слишком плотно прикрыла трубу, и теперь в комнату проникает угарный газ.

Не торопясь, она встала, медленно подошла к печке и долго стояла в неподвижности, словно оцепенев, потом, так же не торопясь, подняла руку к задвижке, но тут же вновь опустила ее и на несколько шагов отошла подальше, почти физически ощущая, какая великая путаница происходит в ее мыслях. Еще минуту назад она ни о чем не думала, и мысли, и чувства ее были притуплены, Елена Алексеевна скорее напоминала сомнамбулу, чем нормального человека, — возможно, такое состояние и защищало ее до сих пор от рокового шага, который она должна была сделать. Но сейчас все изменилось. То, что долгое время в ней подспудно созревало, становилось реальностью: угарный газ, кругом — ни души, все произойдет быстро и, как говорят, не очень болезненно…

И она заметалась. Боясь, что в последний момент ее может остановить страх, Елена Алексеевна действовала с лихорадочной поспешностью. В первую очередь закрыла на ключ двери, потом бросилась к шкафу, отыскала свое траурное платье, в котором хоронила Федора, надела его, нашла в шкатулке подаренный Федором маленький золотой медальончик, хотела надеть на шею, но раздумала, а вместо этого схватила со стола фотографию, где они были сняты вместе с Федором в день свадьбы, и, прижав ее к лицу, заплакала, подумав, что прощается и с ним, и с самой собой. Прощается навсегда. Никогда больше ничего не будет.

Страх все-таки подкарауливал ее на каждом шагу, на каждой мысли. Стоило ей лишь на мгновение вникнуть в это чудовищное слово «никогда», как все в ней вдруг воспротивилось тому, к чему она себя готовила. Почему ей обязательно надо умереть? Почему? Разве смерть не страшнее самой горькой жизни? Сколько людей влачат жалкое существование, но живут же, живут и цепляются за жизнь так, словно она для них — земной рай. Правда, эти люди ничего не знают, они, например, не знают, каким был Федор, а если бы они это знали, то не цеплялись бы… Зачем?..

Угарный газ все плотнее окутывал ее сознание, и Елена Алексеевна временами уже впадала в забытье, потом сознание снова к ней возвращалось, уже, правда, более затуманенное и более вялое, словно это было не ее сознание, а какого-то другого человека, на которого она смотрела не то с состраданием, не то с завистью: сейчас ему, конечно, больно, этому человеку, но зато скоро он обретет долгожданный покой…

4

Все, что было потом, — лучше не вспоминать, и если бы у нее тогда хватило сил, Елена Алексеевна, не задумываясь, все повторила бы. Жизнь, которую ей вернули помимо ее воли, не представляла для нее никакой ценности, даже вызывала отвращение.

…Она лежала с закрытыми глазами, в висках у нее больно стучало, и каждый звук, каждый шорох рядом с ней усиливали эту боль, становившуюся невыносимой. Люди, бог знает как здесь очутившиеся, говорили тихо, приглушенными голосами, а Елене Алексеевне казалось, что они кричат, кричат, и ей хотелось тоже на них закричать, выгнать всех вон, но она молчала, делая вид, что к ней еще не полностью вернулось сознание.

— Соли, соли, баю, пришла попросить у Лексевны, — рассказывала какая-то женщина, не то всхлипывая, не то вздыхая. — Стукну, стукну в сенцы — молчок. Я опять стукну — опять молчок. Потом глядь — окно нараспашку, в хату снег так и валит, так и валит. Просунула туда голову, вижу — на полу Лексеевна-то, ноженьку вот так подвернула, будто споткнулась да и упала. «Лексевна! — кричу. — Лексевна!» А она никак не отвечает, ну никак… «Господи, воля твоя, — думаю, — преставилась голубушка, царствие ей небесное» Я — к Анфиске. Расшурудила ее, заспанную, так, мол, и так, с Лексевной беда…

— А кто ж окно-то распахнул? — спросили у женщины. — Чево оно распахнуто оказалось?

И вдруг чей-то знакомый голос:

— Прошу всех выйти. Оставьте Елену Алексеевну в покое.

Голоса стихли, наступила тишина. Однако Елена Алексеевна ощущала чье-то присутствие рядом — кто-то все же остался здесь, наверное, тот, чей знакомый голос она слышала. Открыв глаза, она увидела сидевшего у изголовья ее кровати Чудова.

Преодолевая приступ вновь подступившей дурноты, Елена Алексеевна спросила:

— Зачем вы здесь?

Чудов приложил палец к губам, словно прося ее помолчать, и улыбнулся. Улыбка его показалась Елене Алексеевне довольно странной: Чудов будто выражал и сочувствие, и участие, и в то же время как бы показывал, что он не только все знает, но и имеет прямое отношение к тому, что могло случиться и чего не случилось. И еще Елене Алексеевне показалось, будто он ждет от нее слов благодарности, хотя, конечно, все это могло быть плодом ее воображения.

— Зачем вы здесь? — снова повторила она свой вопрос.

И тогда Чудов все ей рассказал. По его словам, у него вдруг возникло какое-то болезненное предчувствие. Именно вдруг: он просматривал служебные бумаги, и в это время его словно что-то толкнуло, он даже ощутил боль в сердце. Тупую, щемящую боль, которая не проходила. Откуда ему знать, почему он в эту минуту подумал о Елене Алексеевне и связал с ней свое болезненное предчувствие? Может быть, потому, что все время думает только о ней и только ею одной живет… Но об этом потом, когда Елена Алексеевна поправится… Он бросил свои бумаги и пошел к ней. Побежал, гонимый неосознанным беспокойством…

Оказывается, это Чудов первый увидел лежащую на полу Елену Алексеевну, это он, открыв окно, забрался в комнату и, поняв, что случилось, тем же путем выбрался оттуда и помчался к врачу. Не найдя его, он вернулся назад, но там уже были люди: кто-то взломал дверь, Елену Алексеевну положили на кровать и разослали мальчишек по всему поселку искать врача…

— Опоздай я на несколько минут…

Чудов опять улыбнулся все той же странной улыбкой, взял руку Елены Алексеевны и хотел было поцеловать, но, увидев ее глаза, увидев, как внезапно исказилось ее лицо, словно оцепенел и забормотал что-то невразумительное, невнятное. А Елена Алексеевна, освободив свою руку, тяжело сказала:

— Как я вас ненавижу! Ох, как я вас ненавижу!..

* * *

Недели через две она совсем уехала оттуда. Вернулась в свою Кадиевку и с тех пор живет с матерью, живет, если можно назвать жизнью то, что с ней происходит. Порой ей кажется, будто все остановилось в ту самую минуту, когда она бросила горсть земли в могилу Федора, все тогда кончилось, и круг замкнулся. Порой она хочет вырваться из этого круга, сбросить с себя непосильную ношу, отключиться от прошлого, но как это сделать, если все ей без Федора постыло, все пусто! Умереть бы, но умереть своей смертью, чтобы не повторять все то страшное, что она в свое время пережила.

…Уже рассветало, но донецкая степь — мокрая, почерневшая, тоскливая — едва-едва проглядывалась сквозь мглу, и поезд, казалось, с трудом протискивается сквозь нее, оставляя позади тусклый, размытый свет еще не погасших фонарей полустанков и разъездов. Невдалеке ползли в обратную сторону терриконы, курились, как потухшие вулканы, и дым смешивался с грязными, рваными по краям тучами, придавившими безлюдную землю.

Елена Алексеевна, закончив свой рассказ, долго сидела молча, глядя в мокрое окно на степь, а потом обернулась к Тарасову и спросила:

— Вы, наверное, думаете: зачем я вам обо всем этом поведала? Думаете так?

— Нет, не думаю, — ответил Тарасов. — Человек не может носить в себе свое горе, замкнув его на замок…

— И все же, если бы я не была уверена, что мы больше никогда не увидимся, я не стала бы открывать этот замок. И потом… Что-то в вас есть такое, Алексей Данилович… Хочется сразу вам довериться… Скажите, вы счастливый человек? Почему мне все время кажется, будто и вы носите в себе какое-то горе? Мне это только кажется?

— Да, — улыбнулся Алексей Данилович. Взял ее руку и поцеловал. — Вам это только кажется… И знаете, что? Не могу сказать, откуда у меня такое убеждение, но оно есть, вот здесь: в вашей жизни еще много будет хорошего. Вы только держитесь, не отчаивайтесь. Придет время, и вы встретите человека, который поможет вам забыть…

— Забыть? — Елена Алексеевна взглянула на Тарасова так, словно он и удивил ее, и чем-то разочаровал. — Забыть Федора?

— Нет, — мягко ответил он. — Федора вы, наверное, не забудете. Я говорю о горе…

5

Шахта, куда Алексей Данилович тогда приехал (приехал он именно на эту шахту потому, что здесь секретарем парткома работал его давний приятель Григорий Ильич Зарудный — маленького росточка человек с усами запорожского казака, глазастый, суетной, «наикращей души людына», как о нем отзывались горняки), была одной из тех шахт, побывав в которой, можно было сказать: это и есть будущее угольной промышленности. Все здесь поражало воображение — и вошедшая в обиход, никого уже не удивлявшая электроника, и новейшей конструкции пульты управления, и почти полная, какой Тарасов до сих пор нигде не видел, механизация всех трудоемких процессов, и даже та, не совсем обыкновенная, атмосфера, в которой жили здесь люди: все, казалось, были довольны («Или самодовольны?» — почему-то подумалось Тарасову), но работали хотя и хорошо, однако без увлечения, словно уже всего достигли и искать больше нечего. А если и надо что искать, то за них это сделают другие.

Григорий Ильич Зарудный, не скрывая своей гордости, говорил Тарасову:

— Ты, голуба, гляди-поглядывай да на ус наматывай — не кино перед тобой, не фантастика, а жизнь. Думаешь, небось: так ведь этаких шахт в стране раз-два — и обчелся! Правильно! Правильно, голуба, раз-два — и обчелся! А кто нам мешает построить не один-два подобных уникума, а десятки, сотни? Кто? Тебе государство на технический прогресс деньги дает? Дает. И тебе дает, и всем, кто просит. За чем же дело?

— А все остальное, помимо денег? — улыбаясь, спрашивал Тарасов.

— А все остальное добывать надо. Под лежачий камень вода не течет, знаешь? «Стучитесь — и откроется!» Слыхал такое? Я, голуба, со своим директором на месте не сижу. В министерстве, в ЦК республики, в обкоме — нас везде, как облупленных, знают. Где слезу мощную пустим, где припугнем консерватизмом, где за грудки, кого надо, схватим да встряхнем… А ты как думал? Бывало, приходим в кабинет какого-нибудь важного начальника, спрашиваем у секретарши: «Хозяин дома?» — «Нету говорит, и сегодня не будет». Садимся, ждем. Час, другой. Секретарша — как на иголках. Будто на шилах сидит. А потом и взмолится: не велел, мол, никого принимать. Ну, другое дело: никого, может, и не примет, а насчет товарищей Громенко и Зарудного — позвольте…

Зарудный, похлопывая Алексея Даниловича по плечу и спине, довольно смеялся и поглядывал на него откровенно-вопросительно: одобряет? завидует? восхищается?

Тарасов не одобрял, не завидовал и не восхищался, морщась, будто касторки глотнул, спрашивал:

— Так кем же ты теперь работаешь, Григорий Ильич? Снабженцем? Толкачом? Вымогателем? А я-то думал, что ты по-прежнему секретарь парткома. Тебя что, на вороных прокатили?

— Меня? На вороных? — запорожские усы Зарудного весело вздрагивали, в глазах плясали тоже веселые чертики. — За меня, голуба, весь Донбасс единогласно проголосует, если потребуется. О своих людях не говорю. Дам «добро» — на руках носить будут. Понял? И коммунисты, и беспартийные. Потому что знают: без меня шахта и дня не проживет. Громенко, директор наш, без меня — тоже как без рук… А теперь скажи: плох или хорош секретарь парткома, если шахту называют образцовой и работает она как часы? Премии горнякам — ежемесячно, «Волг» и «Жигулей» дают столько, сколько просим, в каждом доме — полная чаша. Ну? Плох, спрашиваю, или хорош секретарь парткома такой шахты?

— Плох! — вдруг отрезал Тарасов и увидел, с каким искренним удивлением посмотрел на него Зарудный. — Плох, Григорий Ильич. Прости меня, грешного, но успел я уже полюбопытствовать, чем живут твои коммунисты и беспартийные, у которых дом — полная чаша. Простишь?.. У одного проходчика спросил: «Луис Корвалан где сейчас, знаете?» — «Луис Корвалан?.. Это который с баксками в Испании бастовал?» Так, Григорий Ильич, и сказал: «с баксками». У другого спросил: «Много читаете?» Знаешь, что он ответил? «Пушкин пускай читает. А я — гроз, мне уголь ковырять надо… «Жигули» купил, хочу ее сыну подарить, а себе — «Волгу». Чтоб с шиком… Для этого не читать надо, а вкалывать…» Ну, такую беду еще можно исправить. Но вот разговорился я с твоими шахтерами о научно-технической революции. На такой, думаю, шахте, как у тебя, люди бредят ею, в крови она у них…

— И что? — настороженно спросил Зарудный.

— А то. У нас, говорят, революциями занимаются Громенко да Зарудный. А наше дело телячье. Машин на шахте навалом, на весь Донбасс хватит. Кое-где комбайн, к примеру, выйдет из строя, над ним неделями колдуют, восстанавливают. А мы ручки в брючки, поломанный — на-гора́, новенький — в забой. Насчет производительности? Об этом у товарища Зарудного спросите. Мы, по правде, рублики привыкли считать, а не проценты… Новшествами у нас инженеры занимаются, инженеров Зарудный и Громенко подобрали толковых. Нам скажут: делать вот так и вот так — мы и делаем. Остальное нас не касается…

— Сгустил, сгустил! — покачал головой Зарудный. — Да ладно, прощу. От зависти человек чего не наговорит. А у тебя, на «Веснянке», слыхал, не ладится? Или врут?

Алексей Данилович горячо спорил с Зарудным, не стесняясь, называл вещи своими именами.

— Делец ты, Григорий, делец в плохом смысле слова! И какой ты, к черту, воспитатель, когда тебя самого воспитывать надо! «Слезу мощную пустим, припугнем, за грудки схватим!» Понахапал комбайнов, стругов, цепей, даже два комплекса новых на складе лежит… А другим? За счет государства капиталы наживаешь?

Спорил с Зарудным Алексей Данилович, ругался, но, странно, даже в самом пылу, на самой точке кипения вдруг словно кто-то сдавит сердце, и он, ощутив острую боль, на полуслове остановится, будто споткнется, и смотрит на Зарудного так, точно не узнает его. Зарудный спрашивает удивленно: «Ты чего, Алексей?» — «Ничего, — отвечает Тарасов. — Я сейчас…»

…Что же общего между Еленой Алексеевной и Татьяной, почему они теперь вместе приходят и стоят перед ним неразлучными сестрами-близнецами?

Да, лучше бы ему было не встречаться с Еленой Алексеевной. Тарасов старался забыть все, о чем она ему рассказала, но цепкая его память не выпускала ни одной детали, и шаг за шагом перед ним проходила жизнь этой женщины, вплоть до рокового дня, когда она, отравившись угарным газом, упала на пол. И ему казалось, что вместе с ней падает и Татьяна. Он хорошо помнил ее слова: «Если что случится — я не переживу. Я и дня не смогу без него… Я просто не захочу без него жить! Какой будет смысл?!» Бежать, сейчас же надо к ней бежать, распахнуть окно, чтобы она глотнула свежего воздуха!

Зачем он от нее уехал? Как мог оставить ее одну? Только сейчас Алексей Данилович вспомнил, какими глазами она смотрела на него, когда они прощались. Нет, не поверила Татьяна, будто ему действительно надо было уезжать по делам. Все она тогда поняла. И теперь страдала, не зная, что делать.

— Ты чего, Алексей? — уже встревоженно спрашивал Зарудный, видя растекшуюся бледность на лице Тарасова и его отсутствующий взгляд. — Что с тобой, голуба?

— Мне надо возвращаться, — говорит Алексей Данилович. — Сейчас же…

— Возвращаться? Да поживи еще хоть недельку. Съездим с тобой на другие шахты, поглядишь, как там. Куда тебе торопиться?

А он больше не мог и одного дня, и одной минуты. Все для него потеряло интерес, горячие споры с Зарудным казались ему пустыми, никчемными, и сам Григорий Ильич вызывал в нем неприязнь своим самодовольным видом и своими рассуждениями о необходимости «добывать».

К черту все, ему сейчас нужно быть с Татьяной!

* * *

С тех пор прошло немало времени, но и теперь, вглядываясь в лицо Татьяны, Алексей Данилович не может отрешиться от мысли, что оно чем-то схоже с лицом Елены Алексеевны. Не внешне, нет, но в едва приметных морщинках у глаз, в залегших складках у рта таится даже во сне не исчезающая тревога. Сколько надо сил, чтобы постоянно бороться с этой разъедающей душу тревогой, сколько надо воли, чтобы скрывать ее! Сказать Татьяне: «Не надо носить все только в себе — мы оба все хорошо знаем… Зачем же друг перед другом таиться, зачем обманывать друг друга?..»

Он никогда ей об этом не скажет — отнять у нее пусть слабую, пусть даже иллюзорную надежду? Нет, этого он никогда не сделает…

Глава седьмая

1

В дверь осторожно постучали.

— Кто-то явился, — недовольно сказал Тарасов, поднимаясь из-за рабочего стола. — Пойду открою.

Однако недовольство его тут же исчезло, когда он увидел Павла Селянина. Кому-кому, а Павлу Алексей Данилович всегда был рад. Глядя на него, часто полушутя говорил Татьяне: «Не ревнуй к Павлу, Танюша. Не ревнуй, что питаю к нему слабость. И скажу честно: мечтаю, чтобы наш с тобой сын вырос таким же». — «А я и сама об этом мечтаю», — отвечала Татьяна.

— Заходи, соловей-разбойник! — Алексей Данилович обнял Павла за плечи и повел в свою комнату, крикнув жене: — Танюша, это Павел! Сообрази нам чего-нибудь перекусить.

Комната — кабинет Тарасова — была похожа не то на читальный зал в миниатюре, не то на библиотечный коллектор. Вдоль стен — шкафы, заставленные книгами, у окна — письменный стол, на котором в хаотическом беспорядке разбросаны технические журналы, научные и политические брошюры и вырезки из газет, а посредине комнаты — еще два небольших столика с приставленными к ним скамеечками. На этих столиках в таком же беспорядке громоздились стопки брошюр и журналов, исписанные рукой Тарасова листы бумаги и какие-то заметки, чертежи, готовальня, пять или шесть ручек и карандашей.

Как ни удивительно, но Алексей Данилович в этом хаосе находил нужную ему вещь — книгу, журнал, брошюру, вырезку — в мгновение ока, даже не задумываясь, почти не глядя. И боже сохрани, если Татьяна или сын с благими намерениями, желая навести здесь хоть видимость порядка, что-то перекладывали с места на место, что-то передвигали или даже просто к чему-то прикасались. Не обнаружив того, что ему было нужно, Тарасов мрачнел и, хотя ни на кого и не кричал, хотя никогда не устраивал скандалов, спрашивал с таким холодом в голосе, от которого и Татьяне и сыну становилось не по себе:

— Может быть, мне со всем своим имуществом перебраться на чердак? Если я и все вот это, — он глазами указывал на свое «имущество», — здесь мешаем, то… Кому понадобилось устраивать тут подобие свалки? Где, разрешите узнать, я теперь должен искать то, что мне необходимо?

Несмотря на болезнь, Алексей Данилович работал до изнурения. Он не только читал все, что так или иначе касалось его партийной работы и производства, не только интересовался теми проблемами, которые затрагивали его как человека и коммуниста, но и сам, по возможности, вносил свою лепту в решение этих проблем, и сам старался всегда быть в водовороте событий. То напишет в городскую или областную газету острополемическую статью о воспитании молодежи, то поместит гневный фельетон о каком-либо разгильдяе-хозяйственнике, загрязняющем окружающую среду отходами производства, то, тщательно подготовившись, выступит, на партийно-хозяйственном активе с каким-нибудь вопросом, настолько задевающим за живое каждого присутствующего, что нередко этот актив вдруг разбушуется так, словно это вовсе и не актив проходит, а вселенское вече. Секретарь горкома или райкома скажет Тарасову: «Ты, Алексей Данилович, полегче не можешь? В смысле кипения страстей?» На что Тарасов, не стесняясь, ответит: «Без кипения страстей разве лишь прудовая рыба существует…»

Однажды ему показали старого шахтера, ушедшего на пенсию, и спросили:

— Знаешь этого человека?

— Не знаю, — ответил Тарасов. — Знаменит?

— Знамени-ит! Всю войну прошел, хороших детей вырастил — настоящая смена. И сам когда-то гремел. От Алексея Стаханова три или четыре письма получил. В общем, рабочая косточка. На пенсию провожали — воз подарков, все, как говорят, тепло души. Прослезился старик и сказал с трибуны: «Ежели я перестану быть человеком — плюньте мне тогда в глаза…»

Год или два действительно оставался человеком. А потом превратился в сутягу. Идет к директору шахты, канючит: «Выпиши, слышь, шиферу, хату покрыть надо. Текет». — «Помилуй бог, Тимофей Иваныч, я ж тебе месяц назад выписывал, запамятовал ты, что ли?» — «Так то кухню-лестницу перекрывал, а теперь хату».

Ну, жалко обижать старую гвардию, да еще ветерана. «Давай, товарищ Далеченок, заявление, черкну резолюцию». И черкнет. А через час-два секретарша опять докладывает: «Товарищ Далеченок пришел. Сказать, что нету вас?» — «Проси! Для него я всегда есть!»

Заходит. «Пришел поблагодарить за внимание. Только вот насчет оплаты шифера. Дороговато что-то. Нельзя ль по себестоимости? Иль списать на какую поди нито стройку?» — «Вот чего не могу, Тимофей Иванович, того не могу. Закон-то один для всех — бесплатно нельзя». — «И для ветерана труда и ветерана войны тоже нельзя? Я ж вот этими руками тысячи и тысячи тонн угля на-гора́ выдал, я ж вот этими руками фашистов бил, свое государство освобождал! А государство теперь в твоем лице — отказ?» — «Не могу, Тимофей Иваныч, прости меня, пожалуйста». — «Не прощу, нет, дорогой директор, не прощу».

И вот уже в райкоме партии письмо. Так, мол, и так, не думал не гадал, что до такого измывательства над собой доживу. Когда Далеченок был государству нужен — ему почет и всяческое уважение. Отработал свое Далеченок, отдал все свои силы — его теперь отовсюду в шею гонят. Кричат на него: «Крохобор!» Обзывают. Оскорбляют! Прошу разобраться…

Раз разобрались, два, одна инстанция, другая — да и врет же старик, да и наглец же он! Вызвали, поговорили, объяснили вежливо, тактично, все как надо. В том, что можно по закону, обещали помочь. Куда там! Пошли от Тимофея Иваныча письма в обком партии, в ЦК, в народный контроль, писателю с мировым именем! И везде в первых строках одно и то же начало:

«Я, бывший заслуженный шахтер, проработавший под землей всю свою сознательную жизнь, имеющий десятки благодарностей, я, бывший воин нашей Советской Армии, громивший врагов Родины на своей и чужой земле, взываю о справедливости…»

Вот таким он стал, этот человек. Писать научился не хуже классного журналиста, слезу пускать — не хуже юродивого на паперти. И, к несчастью, верят ему. А кто не верит — боится. Сам знаешь, с г… свяжись, не отмоешься, сто лет смердить будет. Кто-то однажды попытался осадить писаку — свету белому не обрадовался: уже через неделю комиссия из обкома явилась. Пошла нервотрепка, еле ноги человек унес. А директор шахты скоро, пожалуй, инвалидом станет, если инфаркт раньше не стукнет Этого бедолагу затаскали по комиссиям. У нас ведь так: все мы добренькими хотим быть, никого не обидеть. Мерзавцы же, наподобие этого Далеченка, того от нас и ждут. И уж коль сядут на шею — не сбросишь…

Тарасов все выслушал, попристальнее пригляделся к бывшему шахтеру, чтобы крепче его запомнить. И вот как-то собирается профсоюзная конференция угольщиков. Далеченка, дабы умилостивить его, приглашают в качестве гостя. Он ходит по залу с высоко поднятой головой, здоровается легким кивком головы — как же, его тут почти все знают, ради него приезжали люди не только из области, но и из Москвы. Посматривая-поглядывая по сторонам, прислушивается к разговорам: не о нем ли толкуют вон в той кучке, а если о нем, то что? Далеченок не огорчается, что при его приближении люди умолкают, наоборот, его распирает от гордости — боятся! Хвосты поджимают! А вот он сейчас подойдет — и сникнут все. И наверняка начнут руки протягивать: «Добрый день, Тимофей Иваныч, как живете-можете, как здоровьице?»

После звонка все пошли занимать места, Далеченок — один из первых. И сел в первом ряду, чтобы председательствующий его сразу увидел. Вдруг забыл внести в список президиума? Вдруг что-то там не сработало? А увидит Далеченка — и все поправится. Не может не поправиться.

Все же сидел, как на иголках. Даже шею вытянул, точно гусь, прислушиваясь к называемым фамилиям. От волнения лицо у него побурело, пальцы пошаливали на коленях. Уже семь или восемь человек назвали, а еще только на «в». Понапихали в список разных Вакуловых, Воропаевых, Водолазских. Подумаешь, личности! А знают ли о ком-нибудь из них в Москве? В ЦК или в народном контроле?

— …Далеченок Тимофей Иванович!

Точно гора с плеч! Вроде и не было никакого внутреннего напряжения и волнения. Расслабился Тимофей Иваныч, сидел, изредка бросая взгляды по сторонам, — все слышали его фамилию? Все? Законное дело: бывший знатный шахтер, ветеран войны и прочее. Правда, таких много, но надо уметь заставить себя уважать. Заставить! Взять, к примеру, его однокашника — Зимовнова Ивана Лукича. Тоже ведь бывший шахтер, тоже ветеран войны. Два ордена Красной Звезды имеет, кучу медалей. Когда-то портрет в областной газете поместили и под портретом — слова «Один из лучших проходчиков треста…» Ну, а дальше. Ушел на пенсию, ходит по школам, беседы проводит, агитирует идти работать на шахты. Оно ему нужно? Оно ему что дает?.. В президиум даже не избирают…

— У кого какие замечания по составу президиума? — спросил председательствующий. — В целом будем голосовать?

— В целом! — крикнул Тимофей Иваныч.

Он сейчас подобрел. Можно было, конечно, дать отвод директору шахты и еще кой-кому, да ладно уж, бог с ними, пускай… Главное, когда скажут: «Просим занять места», не замешкаться, сесть в первом ряду, где-то рядом с секретарем горкома партии Евгеньевым.

Он уже и встать изготовился, чтобы идти на сцену, как вдруг услыхал чей-то негромкий, будто приглушенный голос:

— У меня есть замечание. Разрешите?

Тарасов! Чего это он вздумал? Какие еще там замечания? Обалдел человек? Будто не знает, что все согласовывается где надо…

Странное дело: никогда Тимофей Иванович близко не сталкивался с Тарасовым и знал-то его лишь по разговорам, как говорят, — издали, но вот идет этот самый Тарасов к трибуне со своими замечаниями, Тимофей Иваныч и ведать не ведает, о чем Тарасов скажет, а между тем понемножку то холодеет, то в жар его бросает, и тогда чует, как липкий пот покрывает тело, как опять пошаливают непослушные пальцы. «Чего это я всполошился? — успокаивает себя Далеченок. — Почти полста человек назвали, мало ли к кому претензии могут быть? Да и слыхал наверняка обо мне Тарасов, не осмелится… К чему беду на свою голову кликать станет?..»

Алексей Данилович подошел к трибуне, строгими глазами оглядел зал. Тимофей Иваныч, весь снова напрягшись, опять, точно гусь, вытянув шею, смотрел на Тарасова, и едва заметно улыбался, и кивал головой, будто хотел сказать: «Правильно, товарищ Тарасов, сделай кой-какое замечание, человек ты честный и прямой, уж я-то знаю. Хороший ты человек, как о тебе все говорят, давай говори. Далеченок тебя поддержит, на Далеченка можешь рассчитывать…»

Больше всего Тимофею Иванычу сейчас хотелось, чтобы Тарасов прочитал его мысли, чтобы почувствовал в нем своего единомышленника. И чтобы увидел, как Далеченок благожелательно к нему относится.

— У меня небольшое замечание по составу президиума, — наконец сказал Алексей Данилович. — В президиум избираются люди всеми уважаемые, заслужившие такой почет и своим трудом, и своей общественной деятельностью, и, если хотите, своей моральной чистотой…

— Правильно! — не выдержал, не смог выдержать Далеченок и даже привстал, чтобы Тарасов его увидел. — Правильно, — повторил он. И еще раз: — Правильно!

Кажется, Тарасов остановил на нем свой взгляд. И не то улыбнулся, не то скривил губы в усмешке. Председатель теркома угольщиков постучал карандашом о графин с водой, недовольно сказал:

— Конкретнее, Алексей Данилович.

— Конкретнее? Я имею в виду кандидатуру товарища Далеченка. Человека, который своими неблаговидными поступками сам зачеркнул свое доброе прошлое. Пусть товарищи простят меня за столь острые эпитеты, но о настоящем Далеченке я могу сказать лишь одно: он превратился в кляузника, вымогателя, шантажиста. Уверовав в свою безнаказанность, пользуясь отзывчивостью, добротой, сердечным отношением наших людей к тем, кто в прошлом на своих плечах вынес так много тягот, Далеченок всем этим стал спекулировать, на всем этом стал играть. На каждого, кто в той или иной мере пытался образумить его, он строчит и строчит жалобы, в которых правды — ни на грош. Он обливает честных людей грязью, порочит добрые имена, заставляет людей страдать — и все ему сходит с рук. Потому что никто не хочет с ним связываться. Потому что мы иногда бываем не просто добрыми, а добренькими людьми. И далеченки это знают… Короче говоря, я против того, чтобы Далеченка избрать в президиум!

На минуту-другую в зале повисла тишина — словно бы стыдливая, не такая, как перед грозой. Кто-то опустил голову, кто-то спрятал глаза за газету, кто-то с любопытством разглядывал бурый затылок Далеченка. А Тимофей Иваныч, весь сразу взмокнув, выбивая, словно чечетку, нервную дрожь обеими ногами, усиленно думал над тем, что же ему сейчас надлежит предпринять. И, не найдя ничего лучшего, крикнул сорвавшимся голосом:

— Клевета! За клевету ответишь. За оскорбление личности — тоже. Я напишу. Я воевал — все знают. Все! И еще у меня есть, товарищи, замечание по составу президиума. Тарасова не избирать. Как клеветника!

— Можно мне слово? — спросили с места. И, не дожидаясь разрешения, медленно, по-стариковски шаркая ногами, к трибуне вышел Иван Лукич Зимовнов, тот самый однокашник Далеченка, которого вместе с ним провожали на пенсию. — Я коротко, товарищи, всего несколько слов. Чего ты шумишь, Тимофей Иваныч? Чего орешь? Лучше б вышел вот сюда, на сцену, поклонился бы людям да и сказал бы: «Виноват, дорогие товарищи, правильно тут обо мне насчет кляузника и вымогателя…» Оно, глядишь, мир и простил бы: повинную голову, как толкуют, меч не сечет… А ты… глаза б мои на тебя не глядели, сукин ты сын! Воева-ал! А кто в ту лихую годину на печи сидел? Чего и чем хвалишься?.. Знаешь что, Тимофей Иваныч? Иди домой. Ступай-ступай! И ежели мозги твои еще не совсем высохли, поморокуй обо всем, пока не поздно…

Зимовнова дружно поддержали:

— Правильно! Пускай Далеченок домой идет.

— Очередное сказание сочинять!

— Прикомандировать к нему секретаря-машинистку. На общественных началах. Чтоб производительность труда увеличилась.

Председатель теркома сказал:

— Ставлю вопрос на голосование.

Однако ставить вопрос на голосование не пришлось. Далеченок вдруг поднялся со своего места, обернулся к залу, обвел ряды злыми от гнева глазами и, слегка заикаясь от волнения, сказал:

— Так? Так, значит, с бывшим шахтером и с ветераном? В шею? Вон? Сговорились? Так я вам вот что скажу: писал и писать буду. На все инстанции выйду! Нету законов, чтобы человеку за справедливость бороться запрещали. Ясно? А ты, Тарасов, еще пожалеешь. Ты еще вспомнишь Тимофея Иваныча Далеченка!

По-бычьи нагнув голову, он ни на кого не глядя, пошел к выходу, и Тарасов с чувством удовлетворения отметил, что никто из шахтеров не выразил Далеченку никакого сочувствия. Провожали его суровыми взглядами, а те, кто Далеченка раньше не знал, приподнимались и смотрели на него, как на диковину: смотреть-то на него ради любопытства можно, а знаться с ним — помилуй бог! Еще сам замараешься! И шел Далеченок, будто сквозь строй. И чем ближе к выходу, тем быстрее и быстрее, а в самом конце не выдержал, почти побежал.

А потом у Тарасова был разговор с Евгеньевым. Пряча одобрительную улыбку, секретарь горкома сказал:

— Ну, горячая твоя головушка, ты хотя приблизительно представляешь, что тебя ожидает?

— Представляю, — ответил Алексей Данилович. — Я ведь прежде чем нанести Далеченку удар, подробно с его художествами ознакомился. Подлец из подлецов! А когда-то ведь был не таким. Или и был с гнильцой?

Евгеньев пожал плечами:

— Трудно сказать. Да я сейчас и не о том. Не хотелось бы мне, чтобы доброе твое имя склонять начали. Далеченок-то ни перед чем не остановится…

— Не остановится, — согласился Алексей Данилович. — Только верите, Георгий Дмитриевич? Даже если бы мне дыба грозила, я тоже не остановился бы. Каждой клеткой своей ненавижу подлость! До помутнения в глазах! В любых ее проявлениях…

2

Вот таким люди знали секретаря парткома шахты «Веснянка» Алексея Даниловича Тарасова, таким его знал и Павел Селянин, и каждый раз, когда ему приходилось с ним встречаться, он все более и более проникался к Тарасову глубочайшим чувством уважения. Как-то он откровенно, со всей искренностью сказал:

— Не знаю, Алексей Данилович, прав ли я, нет ли, но само слово «коммунисты» не является для меня чем-то абстрактным, не имеющим определенного лица. Коммунисты — это не масса, а личности, и в каждом коммунисте я хочу видеть личность Алексея Даниловича Тарасова. Если таковой не вижу — разочаровываюсь.

— Но если все коммунисты будут похожи на Тарасова, — засмеялся Алексей Данилович, — это и станет массой. Безликой. Ты сам себе противоречишь.

— Нет, не противоречу. Возможно, я не так сказал. Мне хотелось бы, чтобы в коммунисте я видел черты человека, которого я глубоко за эти черты уважаю. Чтобы честным он был, одержимым, никогда не кривил душой…

Тарасов опять засмеялся:

— Если бы я плохо тебя знал — подумал бы, что ты льстишь. Не берусь говорить лично о себе, но о тебе позволю заметить следующее: задатки всех черт, о которых ты сказал, в тебе присутствуют. И только от тебя зависит, чтобы ты стал настоящим коммунистом.

Павел Селянин хорошо помнил эти слова и часто по ним сверял свои поступки. Поэтому после всей этой истории со злосчастной скребковой цепью он испытывал чувство стыда перед Алексеем Даниловичем. Тот факт, что Тарасов его тогда, на совещании у Кострова, поддержал, говорил, конечно, о многом, однако Павел отлично понимал: поддержал Алексей Данилович для того, чтобы не дать ему упасть, а осуждать-то он его наверняка осуждает…

Они сели за маленький столик, и Алексей Данилович сразу же спросил:

— Как Клаша? Давно ее не видел.

— Все хорошо, — ответил Павел. — Спасибо. В последнее время я и сам ее не часто вижу. То она на работе, то я. Встречаемся накоротке.

— А говоришь — хорошо, — сказал Тарасов. — Плохо это, Павел, очень плохо. Избитая истина, но все же истина: жизнь скоротечна. Не успеешь оглянуться — а она уже к концу подходит. Молодые вы с Клашей, еще не научились ценить то, что есть.

— А вы научились?

Вопрос этот, заданный Павлом не совсем обдуманно, вызвал в Алексее Даниловиче странную реакцию. Он откинул голову назад и, закрыв глаза, долго молчал, то ли собираясь с мыслями, то ли вспоминая о чем-то, связанном с этим вопросом. А Павел, глядя на него, опять подумал (так же, как в ту минуту, когда Тарасов появился в кабинете Кострова), что Алексей Данилович очень плохо выглядит и стал почти совсем неузнаваем. И опять его охватило острое чувство жалости к Тарасову, и ему вдруг захотелось по-сыновьи обнять его и посидеть с ним просто так, как сидят самые близкие люди: ни о чем не разговаривая, отдавшись своим мыслям и каким-то непостижимым образом осознавая, что мысли твои схожи с тем, о чем думает близкий тебе человек…

— Научился ли я? — спросил наконец Тарасов. — И да, и нет… — Он болезненно улыбнулся и посмотрел на Павла. — Дала бы мне судьба еще десяток лет! Всего один десяток… Много это, а, Павел? Молчишь? Так я тебе скажу: это — вечность! Не веришь? А ты посчитай. Больше трех с половиной тысяч дней и ночей! Больше трех с половиной тысяч! Чего бы мы с тобой только не натворили! За десяток-то лет! А, Павел? Помечтаем?

Все то болезненное, что было и в голосе, и в полузакрытых глазах, и в каждой черточке лица Тарасова, внезапно исчезло, и теперь перед Павлом сидел совсем другой человек. Тарасов будто уже получил от судьбы так необходимый ему десяток лет и, от радости еще не точно зная, что он с ними сделает, как ими распорядится, уже отдавался чувству этой радости, как отдается какому-нибудь светлому чувству ребенок.

— Помечтаем? — снова спросил Алексей Данилович. — Ну, встряхнись же, старик! Хочешь, поедем на море? Ты, Клаша, Татьяна и я. Знаю я там чудесный уголок, настоящий земной рай. И живет в этом райском уголке некий дядя Коля, грузин по национальности, колдун по призванию. Настоящий колдун, Павел! Когда ты выпьешь у него рог «изабеллы», вот тогда и узнаешь, что такое настоящая жизнь. И не где-нибудь выпьешь, а в полутемном подвале, пахнущем замшелыми камнями и стариной. Бывало, приходим к нему с Татьяной купить на ужин литр сухого вина, дядя Коля тащит в подвал: «Пойдем попробуем, генацвале. Вино разный есть, вначале пробовать надо, потом покупать». Ну, идем. Садимся на пустые бочки, дядя Коля наливает три кружки, пробуем. Татьяна говорит: «Прелесть. Это берем, дядя Коля…» — «Есть еще больше прелесть, — говорит колдун. — Подожди, дорогая, попробуешь другой сорт, тогда решишь». И опять по кружке, а в третьей бочке — еще «больше прелесть», а в четвертой — вообще ц-ца! Дядя Коля красиво причмокивает и, шатаясь, идет наполнять пустые кружки. Потом мы все трое выходим во двор, звезды над головой пьяно хороводят, дядя Коля запевает, а мы с Татьяной подтягиваем: «Э-э-э, вариаллалле-е…» Прощаемся уже за полночь, Татьяна, уложив в сумку две-три бутылки вина и кучу персиков, пытается расплатиться, но дядя Коля говорит: «Зачем обижаешь старого человека, генацвале? Я к тебе с дорогой душой, а ты как? Приходи завтра, есть еще больше прелесть…» Ну как, Пашка, мчимся?

— Мчимся!

Павел смеется. Ему сейчас хорошо. Хорошо оттого, что перед ним Алексей Данилович тех лет, когда его еще не так подкосила болезнь. А может, он таким и останется? Вдруг произойдет чудо, и болезнь внезапно отступит? Ведь должна же существовать справедливость! Почему именно Тарасов, человек, который должен жить тысячу лет? Вот, например, он, Павел Селянин, — молодой, здоровый, ни разу еще не задумывавшийся над тем, что жизнь скоротечна… Можно ему все поделить пополам с Тарасовым?

— Мчимся, Алексей Данилович, — повторяет он. — Завтра же!

Однако Тарасов уже передумал:

— Нет. Море и колдун дядя Коля — это потом. Это всегда успеется. Мы начнем с другого. Завтра мы спустимся с тобой в шахту и провернем одно дельце, над которым я давно думаю. Сколько времени ты тратишь на подготовку ниш? Ага, молчишь! Знаешь, что тут вопиющая недоработка? Так вот, попробуем кое-что изменить. Дай-ка вон на том столике лист бумаги и карандаш. Сейчас мы с тобой кое-что обсудим…

Павел встал, подошел к соседнему столику, взял чистый лист бумаги, но карандаша здесь не было. Он обернулся, чтобы спросить у Тарасова, и словно окаменел: Алексей Данилович, схватившись руками за грудь, вдруг надрывно закашлял, лицо его побелело и исказилось от боли. Пытаясь не то преодолеть эту боль, не то скрыть ее от Павла, Тарасов хотел подняться, но сил у него не хватило, и он как-то растерянно попросил:

— Дай воды, Павел. И вон тот пузырек…

Потом он, словно извиняясь, сказал:

— Вот видишь… Ты только не смотри на меня такими испуганными глазами. Это у меня не первый раз, к этому я уже начинаю привыкать. Ты еще посидишь со мной? Я немного отдохну, а ты посиди…

Он опять откинул голову назад и прикрыл глаза. Лицо его продолжало оставаться таким же бледным, но уже не искаженным болью — она, наверное, отпустила под действием лекарства. Дышал Тарасов с трудом, будто ему не хватало воздуха, и изредка глотал что-то тягучее. Павел видел, как под нездоровой кожей по-мальчишечьи худой шеи двигается острый кадык.

Прошла минута, другая, и вдруг Алексей Данилович, точно продолжая начатый с самим собой разговор, не меняя позы, сказал:

— Да, человек действительно существо довольно странное. Казалось бы, все ясно, все на своих местах: ты — короткий миг в той вечности, которая не поддается пониманию. Всего лишь миг! Сто лет проживи, двести — все равно миг. А тебе хочется протянуть хотя бы еще десяток лет. Зачем?

Он словно в недоумении, словно сам удивляясь, пожал плечами, снова помолчал, потом, оживившись, проговорил:

— Я скажу тебе, Павел, зачем. Того, что сделаешь ты, лично ты, никто другой уже не сделает. Понимаешь меня? Другие могут сделать больше и лучше, чем ты, но лично твое — это и есть твой след. Лично твое! Если человек не будет об этом думать, жизнь на Земле умрет. Умрет, Павел… Дай мне еще глоток воды… А жизнь не должна умереть, потому что лучше ее на свете ничего нет. Может быть, мы начинаем осознавать эту истину слишком поздно.

Кажется, дышать ему стало легче. И лицо уже не было таким бледным и мученическим — щеки слегка порозовели, заметно разгладились складки на лбу и в уголках глаз. Но он продолжал сидеть, не двигаясь, точно боясь спугнуть пришедшее к нему облегчение.

— Я много о тебе думаю, Павел. Мне хотелось бы, чтобы ты стал настоящим коммунистом. До сих пор я не торопил тебя, но сейчас… Помнишь, мы с тобой говорили, что такое настоящий коммунист? Это не просто хороший человек, понимаешь? Хороших людей много. Добрых, покладистых, старающихся никого никогда не обидеть, никому не сделать больно… Таким на свете жить легко. Нервы — в порядке, из десяти человек девять — друзья и приятели, начальство к таким тоже благоволит — с ними спокойно, нехлопотно. А настоящий коммунист…

Алексей Данилович наклонился к Павлу, внимательно и, кажется, строго заглянул в его глаза.

— Когда-нибудь, — горьковато произнес он, — социологи совместно с медиками займутся вопросом: какая категория людей в нашей стране больше всего погибает от инфарктов? И наверняка в изумлении разведут руками: «Ба! Из десяти семь или восемь — коммунисты! Почему, откуда такое явление, где его первопричина?..» А ларчик открыть просто: ночей недосыпал кто? С волокитой схватывался ежечасно кто? Ни себя, ни других никогда не щадили, работали на износ, компромиссов не знали, с друзьями, если те сворачивали с нашей дороги, расставались, хотя часто испытывали боль и горечь… Вот, Павел, что тебя ожидает. — Тарасов засмеялся. — Сладкая жизнь?

— Завидная жизнь, — коротко ответил Павел.

— Завидная? Правильно. Я двадцать лет такой жизни на сто другой не променяю. — Он встал, подошел к письменному столу, извлек из ящика исписанный лист бумаги, подозвал к себе Павла. — Держи, Павел Андреевич Селянин.

Это была рекомендация. Алексей Данилович Тарасов писал, что он верит Селянину и убежден, что тот никогда не посрамит высокого звания коммуниста. Павел Селянин горяч, порой допускает ошибки, но он честен, он ищет, у него настоящая хватка горного инженера…

Павел читал медленно, точно вникая в смысл каждого слова, и даже слегка шевелил губами, но слова и строчки плыли перед его глазами, и он с трудом их разбирал, потому что глаза застилал густой туман слез, которые он не в силах был сдержать. Ему вдруг представилось, что рекомендация Алексея Даниловича для вступления его, Павла, в партию — это не что иное, как завещание Тарасова, как последняя его воля, последнее его слово. Почему он так сказал: «До сих пор я не торопил тебя, но сейчас…» Почему сейчас? Не потому ли, что Алексей Данилович вдруг почувствовал приближение смерти? «Дала бы мне судьба еще десяток лет!» Он сказал это с какой-то страшной, нет, не надеждой, — с какой-то страшной тоской, точно уже уверовал, что ему больше ничего не дано… И такую же страшную тоску ощущал сейчас и сам Павел, боясь взглянуть на Тарасова, чтобы не выдать себя. Однако Тарасов, наблюдая за ним, все, наверное, понял.

— Брось, Паша, не надо, — сказал он, кладя руку на плечо Павла. — Мы ведь с тобой мужчины…

Сказал просто, не стал Павла ни успокаивать, ни лгать ему, и сам не ожидал ни успокоения, ни лжи. А Павла поразило, что в голосе Алексея Даниловича не было и грана отчаяния, какое бывает у людей, знающих о себе то, чего бы им не следовало знать…

…Ночью Тарасову стало совсем худо, и его увезли в больницу.

3

В ту же ночь, почти не сомкнув глаз, Павел сидел за столом, вновь и вновь пересматривая свои расчеты и графики. Ему вдруг стало ясно, что, как бы он ни бился, с одним своим звеном он ничего путного не добьется — получалось все как бы в миниатюре, все походило на детскую игру. Для того чтобы добиться успеха, чтобы струговый комплекс заработал на полную мощность, надо было подключать всю бригаду — всех до одного.

А вся бригада — это уже начальник участка Симкин, это «тихий змей» Богдан Тарасович Бурый, горные мастера других звеньев. Каждый из них вправе у Павла Селянина спросить: «А кто ты, собственно говоря, такой есть? Чего это ты вздумал нас учить уму-разуму?»

Однако другого выхода не было, потому что действительно получалась какая-то несуразица: звено Павла считало каждую секунду, люди уже втягивались, хотя и с трудом, в заданный Селяниным напряженный ритм, а приходила следующая смена и по старинке раскачивалась, не то что секунды — десятки минут летели впустую, и никого это особенно не трогало, а Богдан Тарасович Бурый, добренько улыбаясь, говорил: «Все в полном порядочке. План бригада потихоньку тянет. Кому этого мало — пускай просится в бригаду Чиха».

Михаилу Чиху, прославленному вожаку бригады рабочих очистного забоя, Герою Социалистического Труда Богдан Тарасович люто завидовал и, понимая, что сам он никогда не сможет работать так, как Чих, не упускал случая каким-либо образом бросить тень на Михаила Павловича. Внешне как будто и похваливая Чиха и даже превознося его, он со своей спокойной, доброжелательной улыбкой говорил:

— Чих — фигура. На всю страну фигура! С Министром — за ручку, с секретарем обкома партии — по рюмашке, первый гость на банкете, первое лицо в президиуме. Жизнь! Слава! Пускай попробует кто-нибудь по семь-восемь, а то и больше тысяч тонн дать в сутки. А Чих дает! Потому и гремит.

Богдан Тарасович оглядывал своих собеседников и так это незаметненько, мягонько вносил поправочку:

— Оно, говорят, и условия. У нас, скажем, лава — семьдесят-восемьдесят сантиметров, у Михаила Павловича — метр сорок. Новейшее оборудование кому? Ему! У него десяток цепей порвется — десяток незамедлительно и заменят. Товарищ Грибов, наш уважаемый начальник комбината, снимет трубочку соответствующего аппарата, вызовет директора шахты товарища Кузнецова и скажет: «Вы, Михаил Петрович, обстановку понимаете? Надо или не надо вам объяснять, что такое есть бригадир Чих во всесоюзном и даже мировом масштабе? Вы знаете, для чего служит и какую пользу приносит знамя? Знаете? Это хорошо. И посему приказываю: бригаду Чиха немедленно всем обеспечить».

— Значит, — спрашивали у Бурого, — слава Чиха не совсем, так сказать, заслуженная? Тянут Чиха?

— Ну-ну-ну! — Богдан Тарасович даже руками замашет. — Я про злые языки говорю. Про язычников. Где их нет, злых язычников? Плетут, плетут… От зависти, конечное дело.

И сам же продолжал плести, делая вид, будто вместе с другими возмущается, что «язычники» бросают тень на честного человека. У него спрашивали:

— А чего бы вам, Богдан Тарасович, не посоревноваться с Михаилом Павловичем? Глядишь, и о вас бы по-доброму заговорили…

Бурый как-то безнадежно взмахивал руками:

— Куда мне, грешному! Я не под той звездой родился! Судьба ведь не всем ласково улыбается…

А ведь знал, что дело вовсе не в судьбе и не в счастливой звезде. Чих отдавал работе всего себя без остатка. Спросить у него: «А когда же, Михаил Павлович, ты для себя живешь, для личного?» Он, пожалуй, даже удивится такому вопросу. А шахта это что — не личная жизнь? Это не для себя? Можно, конечно, и пару часов у телевизора посидеть, и с женой в кино или театр сходить, и интересную книжку почитать, да ведь все равно в это время большей частью о шахте думаешь. Как оно там, все ли в порядке?..

Иногда придет с работы, скажет дома: «Ну, дела отлично идут. Можно отдохнуть покапитальнее…» И начнут с женой планы на вечер строить: в парке часок погулять — раз, приболевшую родственницу навестить — два, на последний сеанс в кино сходить — три… И потом — хорошенько выспаться.

И вот они гуляют в парке. Ходят по аллеям, смеются, что-то там вспоминают о прошлом, спорят, где лучше отпуск провести: на море ли поехать, на Байкал или еще куда…

— Давай посидим на скамье, — просит Михаил Павлович. — Вон там, под кленом.

Садятся. Михаил Павлович нет-нет да и взглянет на часы. Вроде бы так, по привычке. Вроде бы от нечего делать. Но жена подозрительно спрашивает:

— Ты чего? Ты чего засуетился?

— Я? Ничуть. Сидим же… Все нормально…

Но как обманешь человека, с которым прожил десятки лет и который знает тебя, как свои пять пальцев. Жена смотрит ему в лицо и немножко грустно улыбается:

— Вот и погуляли… Выкладывай, что у тебя.

— А и сам не знаю. Беспокойно как-то… Бывает у тебя вот так: будто и причины нет, а беспокойно? Бывает?

— Бывает. У всех оно так бывает…

— Да?

— Да.

— В лаве, понимаешь, когда уходил, порода вдруг пошла… Как оно там сейчас… Михаил Петрович просил: «Наведайся, мол, на всякий случай».

Вот и все. Теперь, когда ему стало «беспокойно как-то», уже ничего не сделаешь. Ничего. Всё от него отдалится, все станет ненужным и неинтересным. И вечер потускнеет, и желание посмотреть новый фильм исчезнет, и сидеть на этой вот скамье под кленом или бесцельно бродить по парку покажется нудным занятием. «Как оно там сейчас?» — вот единственное, что неотступно будет занимать его мысли.

И теперь лучше уж не терзать человека, лучше уж постараться до конца его понять и не носить в душе на него обиду. Не в первый ведь и не в последний раз слышишь от него это слово: «Беспокойно». И знаешь, что по-другому он не может…

Знает об этом и Богдан Тарасович. Да еще как отлично знает! Порой сам себе признается: «Горит человек! Такому не одну, а три Золотых Звезды Героя не жалко!» И все же черная зависть точит и точит Богдана Тарасовича, и ничего поделать он с собой не может. Потому и плетет — хоть немножко, а все-таки легче станет…

«…Да, трудно, трудно будет расшевелить такого человека, как Богдан Тарасович, — думал сейчас Павел. — И рабочей гордости в нем не гора, и честности не море… С Симкиным тоже легче не будет. Особенно после этого совещания у Кострова. Не надо было цеплять Симкина, не надо было настраивать его против себя. Черт меня подери, когда же я научусь быть покладистым человеком?!»

Клаша сидела в другой комнате, готовила какой-то срочный материал для газеты. Посидит-посидит, потом встанет и, как Павел, начинает шагать из угла в угол. Туфли сбросить забыла, стучит каблучками по паркету — то быстро-быстро, то совсем медленно: наверное, вынашивает какую-то мысль. «Не работа, а каторга у этих журналистов, — думает Павел. — Как заведенные. Все у них срочно, все первостепенной важности. Давай-давай! И недоброжелателей у них больше, чем друзей. Недоброжелателей, как говорят, навалом. Чуть-чуть зацепят человека — уже готово. Не то что здороваться перестает — волком глядит!»

Павел тихо вошел в комнату Клаши, остановился у двери, прислонившись плечом к косяку. Клаша, наклонившись над столом, что-то писала. Во всей ее позе — в приопущенных плечах, в безвольном наклоне головы, в ссутулившейся спине — чувствовалась смертельная усталость. Но когда Павел через минуту-другую шагнул к ней, она встрепенулась, словно чего-то испугавшись, и, кажется, прикрыла руками какие-то исписанные листы бумаги.

— Ты что, Клаша? — спросил Павел. — Я напугал тебя?

— Да, напугал, — призналась Клаша.

Он подошел к ней, сел рядом. Клаша продолжала прикрывать исписанные листы руками, и Павел, засмеявшись, сказал:

— Понимаю. Спрячь все это на время в стол. А спрашивать я ни о чем не буду… Десяток минут о том о сем поболтаем для разрядки…

Однако Клаша теперь решила ничего не прятать. Убрав руки, она вдруг проговорила:

— Статья о тебе. О твоей, так сказать, деятельности. Смотри: «Начальник участка шахты «Веснянка» А. Симкин»…

— Цепь? — спросил Павел. — Селянин — жулик? Рецидивист? Пять лет ему в условиях строгого режима?

Клаша покачала головой:

— Пытаешься шутить? А ты не шути, Павел. Все это значительно серьезнее, голубчик. Понял?

— Почему — голубчик? Ты никогда так меня не называла. Зачем так едко?

— Это не я. Это редактор нашей газеты: «Продрать Селянина. Зарвался голубчик… Дайте острее, чем у Симкина. Надо учить их, голубчиков». Что ты теперь скажешь? Смешно? Будешь продолжать шутить?

Такой Клашу Павел ни разу еще не видел. Обычно мягкая, ровная, никогда не скрывающая от Павла свою нежность к нему, сейчас она была непривычно жесткой, словно Павел нанес ей личную обиду, и Клаша не в силах ему этого простить. Даже в глазах ее он видел какую-то непонятную непримиримость к себе, что и удивило Павла, и оскорбило.

— Я пыталась упросить редактора не давать этого материала, — сказала она раздраженно. — Не знаю, не уверена, следовало ли мне это делать. Знаешь, чем все кончилось? «Какого дьявола вы разводите тут антимонию! — заорал на меня редактор. — Вы тут работник редакции, а не жена Селянина! Извольте исполнять свой долг журналиста, а дома можете делать со своим голубчиком все, что вам заблагорассудится. Ясно?»

Она все так же раздраженно отшвырнула от себя статью Симкина и спросила:

— Что я, по-твоему, теперь должна делать? Посоветуй, ты ведь, как я вижу, настроен довольно благодушно.

— Исполнять долг журналиста, — сухо сказал Павел. — Чтобы на тебя не легла тень неблаговидных поступков «голубчика» Селянина. Другого совета я дать тебе не могу.

— Какое рыцарское благородство! — воскликнула Клаша. — Если, конечно, не принимать во внимание такого пустяка, что тень твоих неблаговидных поступков на меня уже легла.

— А ты в послесловии — я говорю о статье Симкина — можешь отметить: так, мол, и так, я, Клавдия Селянина, никакой ответственности за действия своего мужа нести не собираюсь, действия эти категорически осуждаю, посему прошу считать меня чистенькой и ни на йоту к его поступкам непричастной. Разве это не выход? Сразу все станет на свое место…

— Ты не паясничай! — крикнула Клаша. — Лучше постарайся понять меня. Герой!

— Потише! — заметил Павел. — Недавно я проходил медкомиссию, и там никто не нашел меня глухим. Это во-первых. А во-вторых — здесь не базар…

— Базар? Ты думаешь, о чем говоришь? Тебе не стыдно?

Павлу было стыдно. Но он не мог подавить в себе чувства обиды… «Голубчик!..» Плевать ему на редактора, но Клаша… Зачем она повторяет?

Взвинченный до предела, Павел схватил со стола статью Симкина и быстро начал читать. Статья была весьма острой, кое-где рукой Клаши были зачеркнуты особенно сильные слова и вставлены на их место другие, смягчающие, но суть от этого не менялась. Симкин, к его чести, не очень останавливался на эпизоде со скребковой цепью, но упоминал о нем не раз, и Павел понимал, что добивался он того, чтобы стала статья еще острее, чтобы на нее обратили внимание. Главное в статье — это развенчание «теории», его взгляда на тот необходимый поворот в душах людей, который должен происходить в связи с научно-технической революцией.

Симкин, высмеивая Павла и поучая, писал:

«Инженеру Селянину следовало бы понять весьма простую истину: научно-техническая революция совершается в первую очередь не столько в душах людей (кстати, он очень уж часто пользуется этим словом), сколько в научно-исследовательских и проектных институтах. Душа человека — понятие довольно абстрактное, научно-техническая революция — вещь конкретная. Селянин, видимо, этого не понимает. По крайней мере, его философия пока что привела не к тому, к чему он стремится, а к краже скребковой цепи его рабочими. Так что на поприще «переплавки душ» горный мастер успел не много…»

Прочитав статью от начала до конца, Павел долго молчал, забыв, кажется, и о Клаше, и о размолвке с ней. Теперь он уже не сомневался в истинных целях Симкина. Не принимая концепцию о главной роли рабочих в техническом прогрессе, отводя им роль простых исполнителей, начальник участка протаскивал свою линию: ученые, конструкторы, инженеры — вот единственная и реальная сила, которая должна двинуть дело вперед. Остальное — сомнительная философия, пустозвонство. Прямо об этом Симкин не писал, но каждому, кто внимательно прочитал бы его статью, нетрудно было прийти к такому выводу.

— Технократ! — вдруг сказал Павел. — Самый настоящих технократ.

— Что? — спросила Клаша. — О чем ты? Он улыбнулся:

— Прости меня, Клаша. Я и вправду грубиян. Дай я тебя обниму. Вот так… Ты больше не сердишься?

Клаша укоризненно покачала головой.

— Эх ты, Пашка, Пашка… Ну можно ли так? — Она тоже улыбнулась. — Да и я хороша, ничего не скажешь… Но что ж теперь все-таки будет? Статья-то появится, редактор неумолим…

— Появится, — согласился Павел. — И это хорошо, Клаша. Понимаешь?

— Не понимаю. Что в этом может быть хорошего? Не могу даже представить, как завизжат от восторга Кирилл Каширов и ему подобные.

— Я тебе сейчас объясню. Скажи, помнишь ли ты какой-нибудь этап нашего развития, который обошелся без драки? Коллективизация, индустриализация, освоение целинных земель, создание искусственных морей — всегда ведь были не только сторонники, но и противники всего этого. Такова диалектика вещей, ты знаешь это не хуже меня… Ну, а сейчас? Ты понимаешь, что происходит сейчас? Думаешь, научно-техническая революция — это кампания? эпизод? Пошумели-пошумели — и умолкли? Нет, Клаша, это тоже этап нашей истории. Долгий и трудный. И без драки тут не обойтись…

— Ты боец? — спросила Клаша чуть-чуть иронически. — Не слишком ли ты преувеличиваешь свою роль?

— А ты не смейся. Свою роль я не преувеличиваю. Я ведь не говорю, что Павел Селянин — командующий. Но что он боец — можешь не сомневаться. Пусть рядовой, но боец. Насколько мне известно, одни командующие, без бойцов, сражение никогда не выигрывали.

— Это правда…

— Но драться с замаскированным противником всегда сложнее, чем с открытым. Симкин открылся. Надеюсь, ты поняла, о чем он говорит в своей статье?

— Я боялась, что этого не поймешь ты. Ты умница, Пашка.

— Благодарю вас, сударыня. А не видишь ли ты в статье лица Кирилла Каширова? Не кажется ли тебе, что тут тесное соавторство?

— Уверена в этом. И, по правде, мне немножко страшно за тебя. Как бы они не свернули тебе шею.

— Может, отступить? Как-то не очень хочется ходить со свернутой набок шеей.

— Тогда ты будешь не Селяниным, — засмеялась Клаша. — Лучше ходи со свернутой шеей, но оставайся самим собой… Слушай, Павел, а не поговорить ли тебе с Алексеем Даниловичем? Если он убедит нашего редактора… Понимаешь, мы имеем право иногда ограничиваться тем, что сообщаем автору: материал получен, но в настоящее время по таким-то и таким-то причинам опубликовать его не считаем возможным… Или, в крайнем случае, выбросить все, где он рассуждает о научно-технической революции со своих позиций. Рассуждает, на мой взгляд, весьма ограниченно…

— Нет, — твердо сказал Павел. — На это мы с тобой не пойдем!..

4

Павел все же надеялся на поддержку Богдана Тарасовича Бурого. «Тихий змей», правда, смотреть далеко вперед не любил, его вряд ли интересовали проблемы, поднимаемые Павлом, но не мог же бригадир не быть заинтересованным в том, чтобы его бригада добилась наконец заметного успеха! Главное — убедить Бурого в необходимости перестройки работы всей бригады, в необходимости изменить отношение к каждому шахтеру.

Павел понимал, что сделать это будет нелегко. Он помнил, как скептически, почти насмешливо отнесся Богдан Тарасович к его словам: «Революция в отношениях между человеком и машиной уже сегодня, сейчас несет в себе коренное изменение места и роли человека не только на производстве, но и во всей системе общественных связей — не придаток к машине, не продолжение ее, а хозяин, творец, наладчик, программист, технолог…» Павел взглянул тогда на Бурого в тот самый момент, когда произнес слово «творец», и услышал, как Богдан Тарасович хмыкнул. Громко так, чтобы остальные слышали, и даже толкнул соседа в бок — слыхал, мол, как чудит наш новый горный мастер?

Да, убедить Богдана Тарасовича в необходимости многое переосмыслить будет нелегко. Но если это удастся — поддержка бригадира окажется полезной. В конце концов, Симкин от бригады дальше, чем Бурый, притом Бурый — человек упрямый, если уж что решит, то его не остановишь.

Павел явился на шахту задолго до начала смены, однако Богдан Тарасович был уже в нарядной. Сидя в одиночестве за длинным дощатым столом, он, подперев голову одной рукой, о чем-то, кажется, глубоко задумался. В пепельнице еще дымилась почти до конца докуренная сигарета, а во рту бригадира уже торчала другая, он поднес к ней огонек зажигалки, но не прикуривал, словно чего-то выжидая. И на вошедшего в нарядную Павла Бурый не обратил никакого внимания, то ли не замечая его, то ли не желая отвлекаться от своих мыслей.

Павел сел прямо напротив него, положил руки на стол и после целой минуты молчания, во время которой с любопытством смотрел на замершего в неподвижности бригадира, сказал:

— Доброе утро, Богдан Тарасович!

Тот медленно поднял глаза, тоже почти целую минуту молчал, потом наконец ответил:

— Здоров будь, Селянин. — Прикурил сигарету, затянулся дымом, кашлянул. — Чего явился в такую рань? Думки, небось, разные одолевают?

— Одолевают, Богдан Тарасович, — улыбнулся Павел. — А вы?

— Я? Я нормально. Бригадиру сам бог велел приходить раньше других. И бог велел, и начальство… Ты начальство почитаешь, Селянин?

Вопрос был настолько неожиданным, что Павел не сразу нашелся, что ответить. А Бурый, насмешливо глядя на него, переспросил:

— Начальство, спрашиваю, ты почитаешь? Ну, скажем, меня. Начальник я или нет?

— Начальник, конечно, — ответил Павел. — Бригадир — большая сила.

— Вот-вот. Сила… Сила, говоришь? А в чем она? В том, что могу дать заработать людям больше, а могу и меньше? Так? Или нет?

— Не так, Богдан Тарасович. Это не главное. От вас зависит очень многое: и выполнение бригадой плана, и производительность, и настроение людей, отношение их к работе, даже, если хотите, к жизни вообще…

— Чего-чего? От Бурого зависит, как и чем живет Никита Комов? Махну-ул, милый мой! А если б и зависело — мне-то что? Никиты Комовы все одинаковые. Внешне, конечно, разные: у одного холка жирнее, у другого худее, один три пуда через голову швырнет — и не крякнет, другой лопату с антрацитом еле подымет, а нутро одинаковое… Чего улыбаешься? Я же не говорю, будто нутро это гнилое — доброе оно, крепкое, только разницы между Комовым и этим самым Голопузиковым — никакой. И я с ними одинаковый, и ты. Рабочие мы — вот и весь сказ. Понял, Селянин? Слушал я тебя на совещании у директора и удивлялся: малый ты вроде неглупой, а несешь такое, что хоть стой, хоть падай… Революция в душе человека… Какая такая революция? Ты или твой Лесняк умней Батеева? Батеев тебе дал машину — вкалывай на ней до седьмого поту и никому мозги не морочь. Творе-ец! Это Голопузиков, что ли, творец? Смешишь ты людей, Селянин, как клоун, прошу извинения… Хронометрами обзавелся, секунды считаешь, цифирьками разными головы людям забиваешь — да кому оно нужно это, скажи на божью милость? Взбаламутил людей, ходят они, как потерянные. На рабочих перестают похожими быть. Один какую-то хреновину чертит, как бы, дескать, нишу пошибче обработать да меньше сил приложить, другой антрацит на крепость в лабораторию тащит, будто специалистов нету, третий еще чего-нибудь морокует — скажи, шахтерское это дело?..

— Шахтерское, Богдан Тарасович.

— А почему раньше такого не было? Люди дурнее вас были?

— Машины не такие умные были. Проще… А потом еще вот что, Богдан Тарасович: раньше тысячу тонн в сутки на лаву если бы добыли, чуть ли не сказкой считалось бы. А сейчас это в норму входит. Почему? Как раз потому, что шахтеры хронометрами обзавелись, цифирьками не брезгуют, секунды считают, в графики заглядывают…

Бурый досадливо махнул рукой:

— Муть! Муть, говорю, Селянин. — Он подался к Павлу и почти шепотом, хотя никого, кроме них, здесь не было, сказал: — Ты мне честно ответь — куда клонишь? Под кого копаешь? Слыхал я, как Комов говорил Лесняку: «А «тихому змею» властвовать недолго осталось. Он же синус от косинуса отличить не умеет. Спроси у него, в какие доисторические эпохи уголь образовывался, он тебе, знаешь, что ответит? Мне, скажет, ваши эпохи до фонаря, мне уголь давай…» Чья работа, Селянин? Не твоя?

— Зачем же мне под вас копать, Богдан Тарасович?

— А зачем под Кирилла Александровича копал? — зло спросил Бурый у Павла. — Зачем на Андрея Андреевича Симкина тень бросаешь? При честном-то народе такое ляпнуть. Симкин и на новые машины, дескать, начхать хотел, и с рабочими у него не так, как надо, получается, и другое-третье. С Кашировыми да Симкиными тебе тягаться трудненько, так ты теперь за Бурого взялся? Ох, Селянин, сломаешь ты голову, вот те крест, сломаешь. Остановился бы, пока не поздно…

Впервые Павел видел Богдана Тарасовича вот таким открытым, без всякой елейной маски. И странное сейчас чувство он испытывал. С одной стороны, и жалко было этого недалекого человека, потому что уж очень искренен был Бурый в страхе за свое место, и в то же время зрело в Павле чувство протеста, которое он не мог подавить: а зачем же доверять таким недалеким людям ответственные должности, зачем годами держать их там, где они мало приносят пользы?!

Богдан Тарасович встал и молча пошел к выходу. Павел же как сидел за столом, так и оставался сидеть, ничего Бурому не ответив и ни разу на него не оглянувшись. А Бурый, наверное, ждал, что Селянин все же окликнет его и что-нибудь скажет: или подтвердит его, Богдана Тарасовича, предположение, или успокоит. Ничего не дождавшись, он вернулся и сказал:

— Значит, так, Селянин: никаких таких высоких материй мы с тобой решать не будем, оно нам, шахтерам, ни к чему. Надо работать. Вкалывать. По-простому, без заскоков. Так ты своим мудрецам-философам и передай. Дело? И еще передай так: а кому, мол, с Богданом Тарасовичем не с руки — милости просим до другого шалашу. Между прочим, это и к тебе относится. В полном, так сказать, смысле…

5

Андрей Андреевич Симкин был человеком со сложным и весьма противоречивым характером. Как все истые горняки, шахту любил самозабвенно, на другие профессии смотрел если и не пренебрежительно, то, по крайней мере, свысока, в душе своей считая, что нет на свете профессии более мужской, чем профессия шахтера.

И к людям, его окружающим, он тоже относился соответственно: к горнякам — с превеликим, за немногими исключениями, уважением, ко всем остальным — не то что холодно, но и без того душевного тепла, которое он, казалось, все тратит на тех, кто посвятил свою жизнь шахте. Это, однако, не означало, что Андрей Андреевич со своими подчиненными был мягок и добр. Наоборот, он считал, что с шахтерами — будь то рабочий очистного забоя, проходчик, взрывник или горный мастер — надо быть предельно строгим.

Он и Павлу Селянину говорил не раз: «Есть два вида инженеров: один — это инженер-кабинетник, лаборант, чертежник, ученый, в конце концов; другой — руководитель и организатор, рабочая лошадь, человек, который отвечает за все и за всех и которого бьют за всех и за всё. Мы с тобой из последних. Учти, никто нас насильно не принуждал нести свой крест, мы взяли его добровольно. Отсюда вытекает, что мы ни на что не должны жаловаться. А для того чтобы тебя меньше били, выбрось в мусор чувства, которые тебе будут мешать. Я говорю о таких вещах, как добренькое отношение к подчиненным, всякая там жалость, душевное расположение и прочая чепуха. Это не исключает справедливости, зато полностью исключает фальшь во взаимоотношениях. Настоящему инженеру дешевый авторитет не нужен…»

Андрей Андреевич видел: Селянин придерживается совсем другой точки зрения. Не то чтобы он всех своих рабочих считал близкими друзьями, но, явно преувеличивая, по мнению Андрея Андреевича, их роль в общем процессе производства, он тем самым, смазывал свою собственную роль инженера и начальника. Вначале ему даже показалось, будто Селянин делает это с определенной целью: разделить ответственность между собой и рабочими, переложить часть ее на их плечи.

Однако чем больше Андрей Андреевич к Селянину присматривался, тем ему становилось яснее, что горный мастер преследует цель совсем иную. Он действительно видит в каждом рабочем не только исполнителя своей воли, что Симкин считал вполне закономерным явлением, но и человека, который свое мышление и свое сознание должен довести до уровня мышления и сознания инженера. И хотя Андрей Андреевич понимал: речь идет не об инженерных знаниях, а о моральной стороне дела, тем не менее в этом он усматривал чуть ли не авантюристическое начало. Он, конечно, не отрицал того факта, что сегодняшний рабочий совсем не похож на рабочего, скажем, тридцатых годов, но отводить ему такую роль, какую отводит Селянин, — это смешно. А может быть, не так смешно, как печально: до того времени, когда уголь будет добываться лишь посредством кнопок и рычагов на пультах управления, еще далеко, а сейчас нужна физическая сила, нужны  р а б о ч и е  р у к и! Павел же Селянин, явно что-то переоценивая, — явно! — может демобилизовать, расхолодить, дезориентировать людей.

В другое время Андрей Андреевич уже давно не постеснялся бы крупно поговорить с Павлом один на один и даже сделать кое-какие выводы, но, кроме всего прочего, он видел в Павле и задатки, которые не могли его не тронуть. Селянин, конечно, человек до конца честный, прямой, а таких людей не уважать нельзя. Однако главное — у Селянина светлая голова, цепкая хватка, он настоящий инженер, и не надо быть провидцем, чтобы понять: Селянин пойдет далеко. И дай бог, чтобы он не остановился на полпути — такие люди горнякам нужны позарез. Надо только поставить его на место, отрезвить, подвести ближе к реальному положению вещей…

Радовал начальника участка и тот факт, что Павел с таким рвением взялся за Устю. Правда, Андрей Андреевич в душе был убежден: струговый комплекс «УСТ-55»» еще не доведен до нормы, с ним надо бы повозиться не производственникам, а Батееву со своими коллегами, но и останавливать селянинский порыв он не думал. Наоборот, он уже несколько раз и сам собирался подключиться к Усте, но пока на это недоставало времени: в шахте, на участке Андрея Андреевича, нарезали новую лаву, у проходчиков все время что-то не ладилось, а тут еще в другом забое сплошняком пошла ложная кровля, породой завалили всю лаву, и Симкину пришлось вертеться, как белке в колесе…

И вдруг вот это совещание у Кострова, на котором Селянин обвинил его, Симкина, в ограниченности взглядов на процесс научно-технической революции, в недопонимании роли рабочих и так далее и тому подобное. И что более всего обидно, Тарасов Селянина поддержал. Руденко — тоже. А если по-честному, то за исключением Каширова, Бурого и главного инженера шахты, Селянина хотя и молча, но поддержали и все остальные — не почувствовать этого Андрей Андреевич не мог. Как не мог простить Селянину и открытого, по сути дела, грубого выпада.

Придя в тот день домой, Андрей Андреевич в крайнем раздражении сел за обеденный стол, налил себе и отцу, шахтеру-пенсионеру, по рюмке водки, молча выпил, поковырял вилкой мясной салат с любимым своим зеленым горошком, но тут же отодвинул тарелку и, глядя куда-то в пустоту, забарабанил пальцами по клеенке. Отец спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Случилось. Твой сын, оказывается, не инженер, а так, ни то ни се. Дальше своего носа он ничего не видит.

— А если спокойнее, — сказал отец. — Если понятнее?

— Спокойнее? А ты смог бы спокойнее, если бы какой-нибудь мальчишка начал тебя поучать, как рубать в забое уголь?

Андрей Петрович Симкин пожал плечами:

— Если тот мальчишка рубал бы в забое уголь лучше, чем я, можно и у него поучиться. Беда невелика, сынок.

Симкин вскинул глаза на отца, хотел сказать что-то резкое, но промолчал. Отца своего он по-настоящему любил, хотя почти никогда не проявлял по отношению к нему той сыновней нежности, которую обычно проявляют дети к родителям. Да отец вряд ли и нуждался в ней, потому что сам по натуре был человеком весьма сдержанным в своих чувствах. Между ними давно уже установились ровные, взаимно уважительные, похожие на добрые, товарищеские отношения.

— А если бы тот мальчишка, — продолжал Андрей Андреевич, — при всех, на каком-нибудь совещании, взял да и выпалил: шахтер Андрей Петрович Симкин — человек недалекий, ограниченный, чуть ли не консерватор, ты и эту пилюлю проглотил бы молча?

— Давай-ка без загадок, Андрей, — сказал отец. — Что обижен ты кем-то — вижу, а кем и за что — не ведаю. Ну?

Симкин, ничего не преувеличивая и ничего не сгущая, рассказал отцу обо всем, что произошло. Хотел говорить спокойно, даже с оттенком иронии, но часто с этого тона срывался, и отец видел, как остро он переживает случившееся, как больно его задели обвинения Павла Селянина. В то же время старший Симкин не мог про себя не отметить и такой детали: говоря о Селянине, сын не чернит его, не поливает грязью, а прямо признает, несмотря ни на что, — Селянин человек честный, инженер грамотный и шахту любит. Последнее обстоятельство в глазах Андрея Петровича играло особую роль. Что же касается стремления Селянина сделать из рабочих каких-то особых людей — тут надо подумать. Во-первых, каких особых? Сделать из них своих первых помощников?..

— Профессоров! — угрюмо сказал Андрей Андреевич.

— Не горячись, сынок. Думаешь, если я в отставке, то ничего уж и не знаю? Вон, гляди, во всех газетах это есть — научно-техническая революция. Читаю. Думаю, размышляю. О-ох, и завернули дело! Тут одним по́том битву не выиграешь! Головы нужны!

— И ты туда же! — воскликнул Андрей Андреевич. — И ты за профессоров?

— Я? Я — что! Я только говорю, что эта самая научно-техническая революция не одного человека переделает. Душу его заново перекроит. Без этого не обойдется, сынок. По моему разумению, человек не только на работу свою по-другому глядеть начинает, но и на жизнь свою. В общем, так сказать, масштабе. Или нет?

— Ты тоже по-другому начинаешь на жизнь глядеть? — усмехнулся Андрей Андреевич. — Что-то я этого не замечал.

— А это не сразу и заметишь, сынок. Тут не одни глаза нужны. Может, я, правда, на старости лет дитем становлюсь, а дети, сам понимаешь, человеки особо чуткие ко всему, только ж разум мой тоже еще работает, и, значит, я и так и сяк принимаю жизнь. А она, жизнь наша, вон как шурует! Куда ни глянь! Что ни день — то новое. О технике уже не говорю — тут и уму все не постичь. Да вот что удивляет, сынок: техника эта, которая в руках ваших, она-то все вокруг и меняет. Особливо самого человека. Лучше он становится, умнее и, если хочешь, душевнее, чище. Или нет?

Старик с присущей ему лукавинкой взглянул на сына, вздохнул:

— Да чего это я о том о сем… Мы ж с тобой о Селянине и о тебе. Радуюсь я за Павла — в отца характером пошел. Тот тоже так: уж коли начнет с кем драться, так до конца. Никогда от своего не отступится… Может, с таких вот, как отец Павла, и зачиналось оно тогда, все новое, а теперь размах взяло? Или нет?

— За Селянина радуешься, а за сына печалишься? — с обидой спросил Андрей Андреевич. — Поддержа-ал, спасибо.

— А ты не серчай, сынок. Я ж не со зла…

Андрей Андреевич знал: конечно, «не со зла», а все же не мог не почувствовать горечи — вот, оказывается, и отец на стороне Павла. Правда, не исключено, что дело тут в солидарности другого рода: старые шахтеры очень уж свято чтут дружбу своих сверстников, и отец, именно исходя из этого чувства, говорит с такой теплотой о сыне умершего Селянина. Но почему же у него не находится таких теплых слов для собственного сына? Или он действительно разделяет точку зрения Павла?

Отец сказал: «Радуюсь я за Павла — в отца характером пошел. Тот тоже так: уж коли начнет с кем драться, так до конца. Никогда от своего не отступится…» Хорошо. А не думает ли Андрей Петрович Симкин, что его собственный сын тоже умеет драться и тоже от своего никогда не отступится? Он что — плохо знает собственного сына?

После долгих сомнений Андрей Андреевич решил: даже для пользы самого Павла Селянина ему надо дать бой. И в тот же вечер написал статью. Он был убежден в своей правоте, поэтому не кривил душой и совсем не преследовал цели за нанесенную Павлом обиду свести с ним счеты. Но когда уже написал и утром отнес статью в редакцию, его вдруг охватило смятение: а ведь все это и похоже на сведение счетов, никто по-другому и не поймет. Да, в конце концов, не в других дело, а в самом себе.

На душе стало как-то мерзко, будто совершил подлость. Или это и есть подлость? Инженер, начальник участка Симкин сводит мелкие счеты с горным мастером, человеком, который только-только становится на ноги…

* * *

Андрей Андреевич в отличие от многих начальников участков большую часть времени проводил под землей. Конечно, у начальников участков уйма дел и на поверхности, и никто их ни в чем не обвинит, если они часами решают какие-то вопросы в разных отделах шахтоуправления, но Симкин обычно поручал решение таких вопросов своему помощнику, а сам спускался в шахту. Именно здесь, в грохоте струговых установок или комбайнов, в пулеметной дроби отбойных молотков, которыми шахтеры разбивают мощные глыбы антрацита, Андрей Андреевич видел главное место своей жизни.

Приглядываясь к шахтерам, он и в них искал и хотел найти то же, и если тот или иной человек, по мнению Андрея Андреевича, приходил работать на шахту лишь ради высоких заработков, Симкин относился к такому шахтеру с полным равнодушием и пренебрежением, как к человеку пустому, почти неполноценному. Но когда он убеждался, что рабочий очистного забоя, проходчик, электрослесарь, машинист с самозабвением отдается своей профессии, Андрей Андреевич испытывал такое чувство радости, словно в груде породы и штыба вдруг находил алмаз, которому не было цены.

…Подходя в лаве, где работал комплекс «УСТ-55», Симкин вспомнил, что Селянина сейчас здесь быть не может — его смена должна была спуститься в шахту часа через два. По характеру человек прямой и никогда ни перед кем не робеющий, на этот раз Андрей Андреевич и сам удивился тому ощущению невольного облегчения, которое к нему внезапно пришло: сейчас ему Павла видеть не хотелось, сейчас он не был готов к не очень приятной встрече с ним. Лучше потом. Потом, когда в нем что-то уляжется, когда он сам для себя окончательно решит — совершил он что-то недостойное или нет?

Включив «головку», Симкин полез в лаву, к приводу струга. Рядом с ним по рештакам с грохотом полз к конвейерному штреку антрацит, и Андрей Андреевич, глядя на острые, отсвечивающие алмазными блестками глыбы, вдруг подумал: а ведь в том, что он видит — глыбы угля, а не мелочь, перемешанную со штыбом, — есть и заслуга Павла Селянина. Есть заслуга Селянина и в том, что струговая установка работает почти бесперебойно и, пожалуй, действительно скоро возьмет полный разбег…

Правда, он тут же подумал и о другом: «Заслуга Батеева и конструкторов института! При чем тут Селянин? Селянин — исполнитель. Рядовой исполнитель!»

Однако, как ни странно, эта мысль почему-то не успокоила. Даже показалось, будто он ищет оправдания самому себе. И это тоже неприятно кольнуло…

— Здравствуйте, товарищ начальник! — закричал кто-то над самым ухом. — Уголек идет сплошняком, видите? Порядок полный!

Андрей Андреевич повернулся, и луч «головки», укрепленной на каске, осветил покрытое угольной пылью лицо Виктора Лесняка.

— Почему без респиратора? — строго спросил Симкин. — Почему нарушаете?..

Он вдруг умолк, внимательно посмотрел на Лесняка, опять вспомнил, что сейчас работает совсем другая смена, и спросил:

— А почему вы здесь, Лесняк? Кто вам разрешил?

Лесняк, словно не слыша вопроса, сказал:

— Мы тут малость застопорились. Устя не то что закапризничала, а будто начала жаловаться. Чего это вы, мол, хлопцы, плохо за девицей ухаживаете? Совесть у вас есть или вы ее потеряли? Ну, мы вот с Глуховым подумали-погадали, отчего бы это она захныкала, и поняли: зубки у нее что-то разболелись.

— Зубки?

— Зубки… Селянин в таких случаях говорит: «Вы железо грызть можете? Нет? То-то и оно…»

— Не понял, — сказал Симкин.

— Я в лаборатории был, — пояснил Лесняк. — Крепость угля резко изменилась. Не антрацит, а железо. Мы с Глуховым и поняли: надо резцы поменять. Теперь все в порядке, товарищ начальник.

— Это хорошо, что в порядке. Но вы мне не ответили, Лесняк: почему работаете в чужом звене?

— Так я ж не работаю, товарищ начальник, — ответил Лесняк. — Я ж просто, ну, как вам сказать, вроде консультанта. Правильно, Илья?

Машинист струга Глухов вполне серьезно ответил:

— Правильно. У них там, Андрей Андреевич, у селянинцев все по-другому. Не просто «Давай вкалывай!» У них все по-настоящему. Каждый человек — фигура! Во! — Он оторвался от привода и сделал какой-то широкий жест руками, и Симкин понял, что Глухов имеет в виду что-то большое, мощное и, наверное, не совсем обыкновенное. — Просто «Давай вкалывай!» умеет каждый, — продолжал Глухов. — Вкалывать и медведя научить нетрудно… А так, как у Павла Андреевича Селянина…

Он не договорил, снова повернувшись к приводу, но Симкин уловил в его голосе и зависть к тем, кто работает у Селянина, и глубокое уважение к Селянину, и будто бы недовольство тем, что кто-то не может сделать так, чтобы то же самое было везде, а не только у Павла Андреевича. Симкин ничего Глухову не ответил и полез дальше в лаву. Полз по низкому забою, минуя передвижные гидростойки крепления, и вдруг услышал неподалеку от себя чей-то голос и чьи-то слова, тоже немало его поразившие:

— Тимка, заснул, что ли! Чего со своим паем возишься, балда! Секунды считать не умеешь?

Секунды… До Селянина их тут не считали. И хронометрами не пользовались. Идет уголь — и ладно. А сколько его идет — начальнички подсчитают. Они грамотные. В случае чего — подкинут, чтобы план был. И чтоб рабочего человека — шахтера то есть — не шибко ущемлять. А то, гляди, или на другой участок, где начальник попокладистее, или на другую шахту переметнется…

Андрей Андреевич продвинулся метра на два выше, сел, согнувшись и обхватив руками колени, выключил «головку». «Хорошо, — не то вслух сказал, не то подумал. — Хорошо… Селянин действительно внес свежую струю. Молодец. Не зря я, кажется, согласился взять его на свой участок…»

И неожиданно вспомнил: кабинет Кострова, совещание, вся «могучая кучка» в сборе, и Павел Селянин говорит: «…Андрей Андреевич Симкин инженер, безусловно, грамотный и опытный, но случилось то, что в наше время случается с еще более грамотными и более опытными инженерами: в его сознании осталось старое представление о машине, как о чуде… Андрей Андреевич не придал должного значения психологической подготовке людей… Я считаю это большим просчетом…»

«Психологическая подготовка людей… Я не психолог, — тысячу раз повторял самому себе Симкин. — Я инженер. И учили меня инженерному искусству, а не чему-нибудь другому. И научно-техническая революция сейчас во мне и в Батееве нуждается во много раз больше, чем в психологах. Элементарно, как дважды два. Кто станет оспаривать мою — да только ли мою! — точку зрения? Вот скоро появится статья — выстоит ли Павел Селянин? Выстоит или нет? Может, упадет и не встанет? Не все после такого встают… Просто «Давай вкалывай!» умеет каждый… А так, как у Павла Андреевича Селянина… Черти бы побрали этого Павла Андреевича Селянина и меня вместе со статьей! Как это сказал отец? «Техника эта, которая в руках ваших, она-то все вокруг и меняет. Особливо самого человека. Лучше он становится, умнее, и, если хочешь, душевнее, чище. Или нет?»

«Особливо самого человека!» Откуда у старика такая мудрая философия? Как он сумел отыскать такую связь и такую взаимозависимость между душой человека и совершенной машиной?

6

Андрей Андреевич вошел в нарядную в тот самый момент, когда Бурый, сказав «Надо работать, Селянин. Вкалывать. По-простому, без заскоков. Так ты своим мудрецам-философам и передай…», повернулся и, не дав Павлу ответить, направился к выходу. Увидев начальника участка и поняв, что тот слышал, о чем шла речь, Богдан Тарасович улыбнулся, подмигнул ему и, пренебрежительно кивнув в сторону Селянина, проговорил:

— Мы тут с Павлом Андреевичем по душам — насчет разных порядков и беспорядков. Павел Андреевич человек, конечно, умный, схватывает все на лету. И, слава богу, все понимает… Я вам не нужен, Андрей Андреевич?

— Нет! — очень резко, недоброжелательно ответил Симкин, что Бурого немало удивило. — Нет, Богдан Тарасович, вы мне не нужны. Можете идти.

Павел спросил:

— Мне тоже можно идти, Андрей Андреевич?

— Тебя я попросил бы на несколько минут задержаться, Селянин. Ты не возражаешь? Мне хотелось бы с тобой кое о чем поговорить. Прошу садиться.

Павел сел, с любопытством, смешанным с плохо скрытой неприязнью, взглянул на Симкина:

— Я вас слушаю, Андрей Андреевич.

Если любопытства во взгляде Павла Симкин, возможно, и не уловил, то неприязнь его почувствовал сразу. И без всяких околичностей спросил:

— Почему так холодно, Селянин? У тебя нет желания со мной разговаривать?

Павел пожал плечами:

— Я ваш подчиненный. Андрей Андреевич. И по долгу службы обязан выслушивать все, что вы находите нужным мне сказать. — Немного помолчал и добавил: — Все, что касается непосредственно работы…

— Только по долгу службы? А если просто так?

— Простите, Андрей Андреевич, просто так разговаривать с вами особого желания у меня нет. По многим причинам.

— Какая же из них главная? Если, конечно, не секрет…

Павел промолчал. Имеет ли он право сказать, что уже читал статью? Наверное, нет. Клаше может влететь. А что же в таком случае ответить Андрею Андреевичу?

Из затруднения его вывел сам Симкин.

— А темнить-то ты не умеешь, Павел Андреевич, — неожиданно проговорил он. — Вернее, не умеешь кривить душой. Тебя очень обидела моя статья? Ты ведь уже знаешь о ней?

— Знаю. — Павел кивнул и повторил: — Да, знаю.

— Ну вот. Вот и главная причина, — улыбнулся Симкин. — Но плохо получается, Павел Андреевич. Критику можно не любить, но надо, по крайней мере, относиться к ней терпимо.

— Вы относитесь к ней терпимо? — Павел улыбнулся точно так же, как Симкин, — не то иронически, не то с примесью какой-то горечи. — Но главное заключается не в этом, Андрей Андреевич. У нас с вами принципиальные расхождения во взглядах на одни и те же вещи. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Понимаю. Научно-техническая революция — человек — общество… Однако не следует ли нам уважать взгляды друг друга, поскольку они для каждого из нас принципиальны и, возможно, для каждого из нас дороги?

— Короче говоря, никакой борьбы? — жестко спросил Павел. — Примиренчество? Для меня это не подходит, Андрей Андреевич. Сказать — почему?

— Пожалуйста.

— Вы — начальник участка, я — всего лишь горный мастер. Разница, согласитесь, довольно велика. Отсюда можно сделать только один вывод: последнее слово, если я не буду отстаивать свою точку зрения, останется за вами. По субординации. Вы слышали, что заявил Богдан Тарасович Бурый? Кому с Богданом Тарасовичем не с руки — милости просим до другого шалашу. Яснее свою мысль не выразишь…

Симкин, глядя мимо Павла куда-то в сторону, покачал головой:

— Бурый — человек довольно ограниченный, Селянин. Ты полагаешь, что и я могу сказать то же, что Бурый?

— Не знаю, Андрей Андреевич. Но могу вас заверить: отстаивать свою точку зрения я буду до конца. И очень хотелось бы, чтобы ни вы, ни Богдан Тарасович мне не мешали.

— Короче говоря, никакой борьбы? — неожиданно засмеялся Симкин. — Примиренчество? Для тебя это не подходит, а для Симкина? — Он извлек из кармана пачку сигарет, предложил Павлу: — Хочешь?

Павел закурил и теперь уже более внимательно, стараясь хотя бы на время погасить в себе чувство неприязни, посмотрел на начальника участка. И подумал: «А ведь это верно. В конце концов, у него такое же право отстаивать свою позицию, потому что он считает ее правильной».

Осторожно сбросив пепел с сигареты в массивную чугунную пепельницу, Павел сказал:

— Вы правы, Андрей Андреевич: я действительно не должен требовать от вас того, что не приемлю сам. Однако хотелось бы, чтобы в нашем споре главную роль играла логика, а не власть. Чтобы мы оба оставались честными инженерами.

Симкин ничего не ответил.

Встал и, подойдя к окну, долго стоял, глубоко о чем-то задумавшись, и было похоже, что он забыл о Павле Селянине. Наконец, не оборачиваясь, спросил:

— Скажи, Павел Андреевич, тебя не волнует тот факт, что среди старших товарищей не так уж много людей, чье отношение к тебе можно было бы назвать дружеским?.. Смотри: Каширов, Стрельников, Бурый, а теперь, насколько я понимаю, и Симкин — все против Селянина! Тебя это не тревожит? Сможешь ли ты нормально работать без соответствующей поддержки? Ведь один Алексей Данилович Тарасов — это очень мало…

— Но остальные — не враги же мне! — воскликнул Павел. — Если мы пока не находим общего языка, разве это значит, что у нас не может быть нормальных отношений?

Симкин снова подошел к Павлу и сел рядом с ним:

— Отвечу тебе вопросом на вопрос: если я не поддержу тебя во всех твоих начинаниях, а, наоборот, стану везде и всюду доказывать, что твой взгляд на роль рабочих в научно-технической революции ошибочен и даже вреден, будешь ли ты относиться ко мне нормально?

— А вы ведь уже и начали этим заниматься, Андрей Андреевич, — сказал Павел. — Вы ведь и начали уже доказывать, что я чуть ли не авантюрист.

— И как же ты на это думаешь реагировать? Только честно.

— Конечно. Я стану везде и всюду доказывать, что ваш взгляд на роль рабочих в научно-технической революции ошибочен и даже вреден.

— Короче говоря, объявишь мне войну? Как в свое время объявил ее Кириллу Александровичу Каширову, а теперь и Бурому?

— Да.

— Смело, ничего не скажешь, — усмехнулся Симкин.

Павел же заметил:

— Другого выхода у меня нет. Хотелось бы только, чтобы вы поняли, Андрей Андреевич: наживать себе недругов мне ведь несладко. Но… Если бы я не был так уверен в своей правоте…

И опять Симкин надолго замолчал. Затянувшаяся пауза не то что угнетала Павла, но ему было неприятно сидеть под изучающим взглядом начальника участка, лицо которого то хмурилось, то вдруг на нем появлялась какая-то неопределенная, точно блуждающая, улыбка, и Павел никак не мог понять — насмешливая ли она, эта улыбка, безразличная, злая или добрая. У него было желание встать и уйти, так как он считал, что беседа их окончена, однако что-то его все-таки удерживало, и Павел продолжал сидеть, нервно барабаня пальцами по колену.

И вдруг Симкин сказал:

— Ну, что ж, не стану тебя больше задерживать, Павел Андреевич. Передай поклон своей супруге. — Он улыбнулся и добавил: — Она у тебя обаятельная женщина…

Попрощавшись, Павел вышел. И в ту же минуту Андрей Андреевич протянул руку к телефону, снял трубку и попросил телефонистку коммутатора шахты:

— Пожалуйста, соедините меня с редактором городской газеты.

Сейчас у него было такое выражение лица, какое бывает у людей, которые делают что-то такое, чего им делать не хочется, но по-другому они, в силу каких-то причин, поступить не могут.

— Алексей Николаевич? — спросил Андрей Андреевич. — Вас беспокоит Симкин… Да-да, Симкин. Шахта «Веснянка», совершенно точно…

Он чуть отнял трубку от уха — редактор говорил слишком уж громко и буквально оглушал:

— Андрей Андреевич? Можете не волноваться, статья ваша идет в следующем номере. Хорошая статья. Одобряю. Кое-что в ней спорно, но проблема острая, есть о чем и поспорить… А главное, вы хорошо раздеваете некоторых голубчиков. Вот их-то…

— Алексей Николаевич, — прервал редактора Симкин, — я прошу статью не публиковать.

— Что? Что вы сказали? Не понял! Я говорю: статья хорошая! Хор-ро-шая!

— Но я не хочу, чтобы ее публиковали, — повторил Симкин. — По многим причинам. Прошу меня извинить за хлопоты… Через пару часов я зайду в редакцию и все объясню. До свидания, Алексей Николаевич…

Глава восьмая

1

— Слушай, обаятельная женщина, — сказал Павел, — поклон тебе от самого Андрея Андреевича Симкина. «Обаятельная женщина» — это его слова. Мне кажется, что они были сказаны искренне. Как ты сумела его очаровать?

Клаша засмеялась:

— У меня иногда создается впечатление, будто наш грешный мир время от времени становится с ног на голову. И ты перестаешь понимать происходящее вокруг.

— То есть? — спросил Павел. — Давай для ясности пример.

— Пример? Тот же Симкин. Что с ним произошло? Наш редактор говорит: «Симкин — ярко выраженный тип шизофреника». И поясняет: «Это только у шизофреников бывает семь пятниц на неделе». Может, ты скажешь, что случилось?

Павел удивленно посмотрел на Клашу:

— О чем ты? Давай без загадок.

В свою очередь, не меньше, чем Павел, удивилась и Клаша.

— Как? Ты ни о чем не знаешь? Да ведь Симкин позвонил редактору и категорически заявил, что снимает свою статью. Категорически! Посмотрел бы ты на нашего Алексея Николаевича. Вызвал меня и пошел орать: «Это ваши проделки, товарищ Селянина! Это вы все подстроили! Небось, не одну крокодилью слезу пустили, уговаривая Симкина не прочесывать вашего муженька! Позор! Позор для журналиста!» — «Я ничего не знаю, — говорю ему. — Ничего я не подстраивала». Куда там, и слушать не хочет. «Я вас, — кричит, — насквозь вижу, голубчиков! Меня вы не проведете! Вам, голубчики, не журналистикой заниматься, а благотворительностью!» Боже, какими только эпитетами он меня не наградил!

Клаша забралась с ногами в кресло, посидела с минуту молча и вдруг с подозрительностью спросила у Павла:

— По всему видать, что ты заключил с Симкиным мир? Как тебе это удалось?

Павел засмеялся:

— Это допрос? Подсудимому встать? — И уже совсем серьезно: — Убей, ничего не могу понять. Сегодняшнюю нашу беседу с Симкиным даже с большой натяжкой вряд ли можно назвать дружеской. Мне, например, все время казалось, что драки не избежать. И, если по-честному, ты меня огорошила…

— Да, метаморфоза, — на несколько минут задумавшись, сказала Клаша. — А почему, собственно говоря, мы исключаем, что Симкин мог изменить свою позицию? Бывает ведь так: ты, как тебе кажется, в чем-то по-настоящему убежден, но вот внезапный толчок извне — и твоя убежденность начинает колебаться, ты что-то анализируешь, что-то проверяешь, короче говоря — проводишь переоценку ценностей и вдруг видишь те же самые вещи совсем другими глазами.

— Но нужен толчок извне, — сказал Павел. — И, видимо, очень сильный. Что явилось толчком для Симкина? — Он внимательно посмотрел на Клашу, точно она и должна была ответить на его вопрос, и неожиданно закончил: — Я благословил бы свою судьбу, если бы Симкин занял хотя бы нейтральную позицию. Пусть выжидает, пусть наблюдает, анализирует, делает переоценку ценностей, но не мешает. Большего я пока ничего не хочу.

Клаша улыбнулась:

— Не так уж мало ты и хочешь. Если бы нам никто никогда не мешал, мы все обленились бы от спокойной жизни. Хотя, говоря откровенно, иногда уж очень хочется пожить поспокойнее. Совсем немножко — неделю, две, месяц. Чтоб ни-ни… Чтоб никто тебя не дергал, не помыкал тобою, не кричал на тебя: «Я вас, голубчики, насквозь вижу!» — Она тяжело вздохнула и отрицательно покачала головой: — Нет, такого, наверное, наш брат дождется не скоро…

Клаша почти никогда не жаловалась Павлу на те неурядицы, которые были у нее на работе. Спросит, бывало, Павел: «Ну, как там у тебя? Что-то не нравится мне твой вид. Устаешь, нервничаешь?», и Клаша уклончиво ответит: «А кто не устает? Кто не нервничает?»

В последнее время ей действительно приходилось трудно. В отдел, где Клаша работала, пришел новый заведующий — бойкий газетчик с нагловатыми глазами неопределенного цвета, с копной небрежно зачесанных назад черных волос и такими белыми зубами, что казалось, будто они и созданы только для того, чтобы своей белизной слепить окружающих. И он слепил, открывая рот в улыбке даже тогда, когда был зол и распекал кого-нибудь за допущенную ошибку.

В первый же день он, представляясь, сказал:

— Игорь Великович. Двадцать восемь. Холост. Газетчик с шестилетним стажем.

Клаша спросила:

— Простите, ваше отчество?

— Писателей и журналистов среди своих принято называть просто по имени. У меня претензий не будет.

— А все же? — не унималась Клаша. — У нас, даже среди своих, старших принято называть по имени и отчеству.

Великович окинул Клашу изучающим взглядом, чуть-чуть дольше задержав его на полуприкрытых ее коленях, ослепительно улыбнулся:

— Если вам так угодно, пожалуйста: Игорь Ефимович. А вы, кажется, и есть Клаша Селянина?

— Клавдия Алексеевна Селянина, — твердо, строго глядя в нагловатые глаза Великовича, ответила Клаша.

— Вот как! — не то хмыкнул, не то промычал Великович. И добавил: — Оч-чень приятно…

Он не понравился ей с самого начала. Клаша старалась убедить себя, что о человеке нельзя судить по первому впечатлению, что надо к нему повнимательнее присмотреться и получше узнать его, но, помимо воли, неприязнь ее росла, и приходилось прилагать немало усилий, чтобы эту неприязнь не показать. Великович же вел себя с Клашей подчеркнуто любезно, выказывая ей особое внимание, иногда, словно бы в шутку, пытаясь за ней ухаживать и натыкаясь на холодную сдержанность, не сердился, но и не оставлял своих намерений завоевать Клашино расположение.

Однажды он поручил ей написать статью о заводе «Гидропривод» — своего рода уникальном предприятии, только-только набирающем силу, но в перспективе настоящем гиганте, который уже теперь занимал одно из ведущих мест в промышленности города.

— Там тьма-тьмущая беспорядков, текучесть, неразбериха, планы трещат, — напутствовал он Клашу. — Надо дать остро, не щадя никого. Не бойтесь пересолить, это пойдет им лишь на пользу. — И доверительно добавил: — Есть предположение, что кое-кто из вышестоящих работой «Гидропривода» недоволен. Материалу даем зеленую улицу.

Клаша с присущей ей энергией взялась за дело. Великович оказался прав: на заводе действительно была уйма беспорядков, и была текучесть, и план завод еле-еле тянул. Но люди там работали с полной отдачей, с тем увлечением, которое рождается неистребимым желанием сделать для своего детища все, что было в силах. Многое коллективу мешало — задерживались кооперированные поставки материалов и оборудования, не хватало рабочих, подводили с вводом новых мощностей строители…

Нет, не могла Клаша, «никого не щадя», написать разносную статью. В тех недостатках, которые ею были обнаружены, она видела, в первую очередь, болезни роста. И считала их если и не естественными, то, по крайней мере, многое объясняющими. Однако главное, почему она не могла выполнить поручение Великовича, заключалось в другом: обрушиться на людей, думала Клаша, которые уже полюбили свой завод и отдают ему все свои душевные силы, — значит, не только оскорбить их чувства, но и притушить их порыв. Люди наверняка опустят руки — в этом можно не сомневаться. А разве не в обратном должен видеть свою задачу журналист?!

И Клаша пошла по другому пути: написала большой очерк, так его и озаглавив: «Болезни роста». Говоря о трудовых буднях, показывая лучших рабочих и инженеров, она в то же время подвергала критике и те явления, которые мешали работе всего коллектива. У нее не было и тени сомнения, что очерк в редакции будет принят положительно и заслужит одобрение.

Принесла она его после обеденного перерыва — часа в два или три. Великович, не читая, взвесил несколько печатных страниц очерка на руке, заметил:

— Солидно. Солидная работа. Вы, оказывается, весьма добросовестный человек, Клавдия Алексеевна. И это весьма похвально.

Клаша никогда не носила разных там мини-юбок и мини-платьев, но когда сидела на стуле или в кресле, колени ее чуть приоткрывались, на что она обычно не обращала внимания. Но Великович, разговаривая с Клашей, все время, не отрываясь, смотрел на ее колени, и ей казалось, что он вот-вот протянет руку, чтобы до них дотронуться. Ее это крайне раздражало, выводило из себя, но не могла же она или прикрикнуть на него, или даже сделать ему замечание. Это было бы, наверное, смешно…

— Вы, как мне кажется, вообще одна из лучших сотрудниц редакции, — уставившись на ее колени, продолжал Великович. — Я говорю об эрудиции, о культуре да, если хотите, и о тех привлекательных чертах, которые…

— Простите, Игорь Ефимович, — прервала его Клаша, — если вы мне разрешите, я должна на некоторое время отлучиться.

— Пожалуйста, пожалуйста! — с готовностью подхватил Великович. — Я тотчас займусь вашим очерком, а вас прошу заглянуть сюда после рабочего дня. Я сегодня дежурный по номеру, никого, кроме меня, не будет, и никто не станет нам мешать…

Клаша то ли не поняла двусмысленности его предложения, то ли не придала этому никакого значения. Она, да и не только она, и раньше часто приходила в редакцию поздним вечером, засиживаясь там до глубокой ночи, и никто не видел в этом ничего из ряда вон выходящего. Быстро собравшись, она сказала Великовичу, что обязательно будет, и ушла.

…Великович поджидал ее у себя в кабинете. На его столе в хаотическом беспорядке были навалены исписанные разными почерками статьи, заметки, фельетоны, старые гранки, исчерченные разноцветными карандашами.

Очерк Клаши лежал в центре стола, придавленный массивной чернильницей, искусно сделанной из цельного куска антрацита.

Сам Великович удобно расположился на диване, чисто выбритый и почти неуловимо пахнущий тонкими духами, весь какой-то торжественный и в то же время возбужденный, словно приход Клаши должен был ознаменоваться для него событием совершенно необычным.

При появлении Клаши он приподнялся с дивана и, указывая на место рядом с собой, сказал:

— Садитесь, Клавдия Алексеевна. Очень рад, что вы пришли.

Однако Клаша села не на диван, а на стул, приставленный к столу и предназначенный для посетителей. Великович сделал вид, будто даже и не заметил ее нежелания расположиться рядом с ним. Он взял со стола ее рукопись и, листая страницы, начал говорить о том, с каким знанием дела Клаша осветила положение на заводе, как глубоко она вникла в суть вопроса и каким вообще обладает даром глубокого видения проблем, которые не могут не волновать. Правда, есть и замечания. Вот, например, место, где речь идет о кооперированных поставках. Пусть Клавдия Алексеевна посмотрит сама… В частности, на этот абзац…

Он держал очерк в руках, и для того чтобы увидеть этот самый абзац, Клаше все же пришлось встать со стула и пересесть на диван. Великович, словно так ему было удобнее, сразу же придвинулся к ней настолько близко, что Клаша почувствовала, как его нога касается ее бедра. Она сделала какой-то неопределенный, протестующей жест, но Великович, ничего как будто не замечая, сказал:

— Мне хотелось бы, Клавдия Алексеевна, чтобы мы стали с вами друзьями. Нет-нет, я говорю о творческой дружбе. Такая дружба нам, журналистам, крайне необходима. Мы, журналисты, — это особый клан, вы согласны? Далеко не каждый человек может даже приблизительно понять нашу жизнь… Она ведь не из легких, вы это знаете не хуже меня. И если не чувствовать, что рядом есть хороший, надежный товарищ, друг…

Клаша сказала:

— Может быть, мы вначале об очерке, Игорь Ефимович?

Он ответил, слегка обидевшись:

— Разве то, о чем я говорю, вас не волнует? Послушайте, Клаша, не будьте такой замкнутой и… такой черствой. Вы умная женщина и, конечно, не можете не замечать моей к вам расположенности. Женщины чувствуют это очень тонко, я знаю… Вы не должны отвергать моей дружбы…

— Творческой? — Клаша все же отодвинулась от Великовича подальше и теперь смотрела на него явно насмешливо, даже не пытаясь скрыть своей насмешки. — Вы говорите лишь о творческой дружбе, Игорь Ефимович?

— А вам этого будет достаточно? Может быть…

— Ничего другого быть не может, — сказала она твердо. — И я очень прошу вас, Игорь Ефимович, больше никогда не затрагивать эту тему. То, что вы предлагаете, для меня неприемлемо.

— Разве я предлагаю что-нибудь вас недостойное?

— Женщины чувствуют все очень тонко, — съязвила Клаша.

За окном плотно сгустились сумерки, предметы в комнате как бы размылись, приняли неопределенные очертания. Приняло неопределенные очертания и лицо Великовича: сейчас оно казалось Клаше совершенно бесформенным, отталкивающим. Великович неопределенно улыбался, неопределенно покачивал головой, не то недоумевая, не то осуждая Клашу, не то злясь на нее за ее неподатливость. Но смотрел он на ее колени, и Клаша опять подумала, что он вот-вот протянет к ним руку, и тогда ей придется или ударить его по щеке, или закричать на него, потому что ничего другого она сделать не сможет.

Она попыталась встать и зажечь свет, однако Великович перехватил ее руку и почти силой удержал на прежнем месте.

— Чего вы боитесь, Клаша? — приглушенно спросил он. — Я чудовище какое-нибудь?.. Или вы просто стесняетесь? Но мы ведь не дети с вами, мы через многое уже прошли и все понимаем. Зачем лишать себя даже мимолетных, но вполне естественных удовольствий?

Великович будто бы случайно забросил руку на спинку дивана, но в ту же минуту Клаша почувствовала его пальцы на своем плече. Несколько мгновений она сидела неподвижно, думая, какой он все же наглец, этот Великович, и как же он скверно думает о женщинах, какой он вообще примитивный человек. Господи, а она-то сама! Он ведь говорил: «Никого, кроме меня, не будет, и никто не станет нам мешать…» Явилась! И сидит, слушает какой-то бред! «Зачем лишать себя даже мимолетных…»

Ей вдруг стало смешно: «А ведь он ни на минуту не сомневается в успехе!..»

Клаша, сдерживая готовый вырваться смех, притворно вздохнула:

— Возможно, вы правы, Игорь Ефимович. Наверное, не стоит отказываться даже от мимолетных, но естественных удовольствий.

Он, видимо, не уловил в ее голосе ни фальши, ни притворства и с нетерпением потянулся к ней. В этом нетерпении скорее было желание закрепить свой мнимый успех, чем страсть. Клаша подумала об этом лишь мельком и тут же резко встала, стремительно подошла к выключателю и зажгла свет. Великович продолжал сидеть все в той же позе, с запрокинутой на спинку дивана рукой, и все так же неопределенно улыбался, показывая Клаше свои ослепительно белые зубы.

— Что случилось, Клаша? — спросил он. — Я вас чем-нибудь обидел?

— Меня? — Клаша приподняла плечи, точно удивляясь его вопросу. — Отнюдь. Мне просто хочется при свете как следует вас разглядеть, Игорь Ефимович.

Она подошла к нему, поближе и бесцеремонно стала разглядывать его лицо. И не ему, как будто себе сказала:

— Типичный бабник… Наглец… Ничего порядочного… Ничего мужского — ни чести, ни капли уважения к женщине, ни гордости… Такому дай пощечину — он улыбнется… Слушайте, Великович, если вы еще раз позволите себе что-нибудь подобное, эту характеристику я обнародую на одной из планерок… До свидания.

2

Клаша наивно полагала, что на этом все и кончится. Великовичи, думала она, не оскорбляются — для этого они уж очень толстокожи. И тех, кто не идет им навстречу, долго не преследуют — для этого они слишком нетерпеливы и слишком неразборчивы в выборе «объекта»: переменят его — и точка.

Однако уже на следующий день ей пришлось признать, что она ошиблась в своих предположениях. На планерке редактор спросил у Великовича:

— Материал о «Гидроприводе» готов?

Великович сидел напротив Клаши, и когда редактор обратился к нему с вопросом, посмотрел на нее так, словно ему и не хочется ставить ее в щекотливое положение, но ничего другого он сделать не может. На лице его Клаша не увидела ни смущения за вчерашнее, ни чувства неловкости. Он, взглянув на нее, лишь сожалеюще улыбнулся и вздохнул.

— Я у вас спрашиваю, Игорь Ефимович, — повторил редактор, — готов ли материал о «Гидроприводе»?

— Нет, не готов, Алексей Николаевич. Произошло печальное недоразумение.

— То есть?

— Я поручил этот материал подготовить Клавдии Алексеевне Селяниной. У меня не было особых оснований сомневаться в том, что ей под силу такое задание. К моему глубокому сожалению, я ошибся…

Редактор нетерпеливо пристукнул карандашом по столу:

— Вы можете говорить человеческим языком, товарищ Великович? Будьте добры оставить эти «особые основания» и «глубокие сожаления» и докладывайте конкретно. В чем, в конце концов, дело?

— Хорошо, я доложу конкретно, — сказал Великович.

И начал. Клавдия Алексеевна Селянина, оказывается, не понимает самых простых, самых элементарных задач газеты: помогать предприятиям, организациям, людям исправлять свои ошибки, ликвидировать недостатки, бороться за выполнение государственных планов и так далее. Она, видимо, полагает, что острая, принципиальная критика способствует, не исправлению ошибок и ликвидации недостатков, а, наоборот, демобилизации людей, так как, дескать, она унижает человеческое достоинство. Вместо деловой критической статьи, которую ей поручили написать, Селянина принесла сочинение, прославляющее тех, кто должен отвечать за развал работы на заводе. Видимо, Клавдия Алексеевна не может до конца быть объективной, что требуется от каждого честного журналиста, и не может отрешиться от вредных для журналиста симпатий и антипатий.

— Конкретнее! — снова сказал редактор. — В чем заключаются эти симпатии и антипатии?

Великович пожал плечами:

— По-моему, об этом надо спросить у самой Клавдии Алексеевны Селяниной. Насколько мне известно, на «Гидроприводе» работает много ее друзей. О некоторых из них она пишет в своем сочинении. — Великович произнес последнее слово с такой иронией, что даже редактор поморщился. — Вот, например, абзац. — Он извлек из папки очерк Клаши и быстро нашел нужное ему место: — «С Григорием Лебедевым я сидела за одной партой в седьмом и восьмом классах. Это был любознательный, непоседливый мальчишка, математик и механик по призванию, и мы были убеждены, что он далеко пойдет. Сейчас он занимает одну из ведущих должностей среди инженерно-технических работников завода, о нем говорят как о талантливом организаторе…» И так далее… Короче говоря, Алексей Николаевич, материал, подготовленный Селяниной, является образцом необъективности и, если можно так выразиться, беззубости. Я, конечно, не снимаю с себя ответственности, но…

— Вопрос о том, снимать или не снимать с вас ответственность, — резко прервал Великовича редактор, — позвольте решать мне. Вы, голубчик, весьма складно говорите, но не весьма складно работаете. У вас что, раньше не было времени заняться статьей Селяниной?

— Она принесла мне ее только вчера.

— Дайте сюда статью.

Редактор заученным ловким движением бросил на глаза очки в широкой роговой оправе и погрузился в чтение очерка, ни на кого больше не обращая внимания, словно мгновенно отключившись от всего, что его здесь окружало. Читал он долго и ни разу за это время не поднял головы, ни на кого ни разу не взглянул, хотя, конечно, и чувствовал, что все работники редакции, находящиеся на планерке, внимательно за ним наблюдают.

Внимательно наблюдала за ним и Клаша. Внешне она казалась спокойной — даже чересчур спокойной! — но все чувства ее сейчас настолько были обострены, что Клаше лишь с большим трудом удавалось их в себе сдерживать. Нельзя сказать, чтобы она никогда до этого не встречалась с вероломством, однако как-то близко оно ее не касалось, словно благодаря счастливому стечению обстоятельств, проходило мимо нее стороной, особо ее не раня. Может быть, поэтому все так остро и воспринимала она сейчас.

И все же в одном она была уверена: что бы ни случилось, как бы редактор ни прореагировал на ее «сочинение», какой бы уничтожающей критике он его ни подверг, она ни словом не обмолвится о вчерашнем. Ей не позволит это сделать простое чувство стыдливости. Великовичу — что? Он пожмет плечами и неопределенно улыбнется: как хотите, так и понимайте его улыбку. Нравится вам думать, что он действительно добивался Клашиной любви — пожалуйста, думайте. В конце концов, он мужчина. Если вы решите, будто Селянина, оправдываясь, лжет — пусть будет по-вашему… А вообще все это личное, никакого отношения к работе не имеющее, и оставьте, пожалуйста, Великовича в покое.

«Господи, какой же он негодяй! — думала сейчас Клаша. — Какой же он слизняк! И чего он хочет добиться?» Уверен, конечно, что она ни о чем не скажет, ни в чем его не обвинит и, может быть, думает: «Пусть знает, что я ничего не забываю… Пусть знает это на будущее, авось станет сговорчивее…»

Последняя страница рукописи была прочитана, но редактор еще некоторое время продолжал сидеть молча, теперь уже тяжелым взглядом окидывая по очереди то Великовича, то Клашу. Ни для кого не являлось секретом, каким Алексей Николаевич бывает резким, особенно к тем, кто проваливал задание. Потом он мог десять раз принести искренние извинения, мог раскаиваться, но под горячую руку лучше было ему не попадаться.

Сейчас — все это очень хорошо чувствовали — он накалился до предела, и в напряженной тишине пахло настоящей грозой.

— Ну, — наконец произнес он глуховато, обращаясь к Клаше, — что вы имеете сказать, Селянина? Как вы сами оцениваете свою работу?

Клаша встала. Только вот теперь все увидели, что ее внешнее спокойствие не имеет ничего общего с тем состоянием, которое в действительности ею владело. Клаша заметно побледнела, чтобы унять нервную дрожь пальцев, ей пришлось сцепить их, и было видно, как побелели косточки на тыльной стороне рук.

— Вы ставите передо мной трудную задачу, Алексей Николаевич, — вымученно улыбнувшись, ответила Клаша. — Не так-то просто оценивать свою собственную работу. Особенно после такой уничтожающей оценки, какую дал ей Игорь Ефимович.

— Да, не так-то просто, — неожиданно согласился редактор. — И все же каждый журналист должен в первую очередь сам оценивать свой труд. По возможности объективно. Если, конечно, он настоящий журналист.

— Вполне резонное замечание, — вставил Великович.

— А я, между прочим, разговариваю с Селяниной, а не с вами! — жестко бросил редактор. — Вас же попросил бы до поры до времени помолчать. Тем более что свою точку зрения вы уже высказали в довольно пространной и довольно категоричной форме… Я вас слушаю, Клавдия Алексеевна.

— Мне хотелось взглянуть на работу завода не поверхностно, Алексей Николаевич, — сказала Клаша, — а сделать какой-то анализ. Там большие трудности. И я полагала, что если все и всех охаять, если не показать, с каким упорством люди преодолевают эти трудности, как самоотверженно они работают, то это не принесет никакой пользы… Утверждение Игоря Ефимовича, будто я сгладила остроту недостатков на заводе в силу каких-то дружеских привязанностей — от начала до конца неверное. По-моему, для настоящего журналиста нет ничего подлее, как привлекать ложь в качестве аргументов.

— Все? — коротко спросил редактор.

— Нет, не все, — ответила Клаша. — Я хотела бы, Алексей Николаевич, чтобы мне не предлагали переделывать мой очерк, делать его таким, какой хочет иметь редакция. Я не смогу этого сделать…

— А вы твердо знаете, какую статью хочет иметь редакция?.. Да вы садитесь, Клавдия Алексеевна, садитесь. И, пожалуйста, перестаньте так волноваться. — Редактор бросил очки и вдруг засмеялся: — Скажите, вы не помните, откуда подобное изречение: «Журналист — это пробивной… настойчивый, сильный, все знающий, все умеющий, ни перед чем не останавливающийся, умный, хитрый, обаятельный человек! Человек с мгновенной реакцией, политик, практик, дипломат, энциклопедия…» А? Кто дал подобное определение нашему брату журналисту?

Клаша удивленно взглянула на Алексея Николаевича, улыбнулась:

— Дела давно минувших дней. Так говорили у нас в школе.

— Хорошо говорили. Особенно вот это: «Настойчивый, сильный, не останавливающийся». — Он взял со стола Клашину рукопись, протянул ее своему заместителю, твердо сказал: — В номер, Василий Васильевич. Нечего здесь переделывать. Все здесь на месте.

— Можно вопрос? — спросил Великович.

— Вопросы буду задавать я, — сразу изменившимся голосом ответил редактор. — Вы, товарищ Великович, где работаете? В морге?

Тот недоуменно, растерянно посмотрел на редактора:

— Почему — в морге? Не понимаю…

— Потому что в морге имеют дело с мертвыми людьми. С теми, кто уже, к сожалению, ни о чем не имеет возможности думать. В отличие от живых. Вас не устраивает, что каждый из нас способен мыслить? Вы, что же, голубчик, хотите каждого творческого работника превратить в робота? В запрограммированную машину? И если он не желает стать таковым, значит, грош ему цена?

— Позвольте, Алексей Николаевич, вы неправильно меня поняли.

— Неправильно? А «образец необъективности, образец беззубости»? А симпатии и антипатии? Нет уж, молодой человек, мы вас поняли правильно. И настоятельно рекомендуем вам сделать кое-какие выводы, пока их не сделали другие. Вам все ясно?

* * *

После окончания планерки редактор попросил:

— Вас, Клавдия Алексеевна, прошу остаться.

И когда все покинули кабинет, он напрямик спросил:

— Что произошло между вами и Великовичем?

— Ничего особенного, Алексей Николаевич, — избегая смотреть на редактора, ответила Клаша. — Вначале он сказал, что очерк ему нравится, а потом…

— Вначале? А потом? Что было вначале и что было потом?

Клаша заметно смутилась. Взяла со стола огромный, как указка, карандаш, повертела его в руках и снова положила на место. Редактор смотрел на нее явно изучающе, и хотя видел ее смущение, видел, что отчего-то Клаше тяжело, продолжал спрашивать:

— Вы можете объяснить мне причину, почему «вначале и потом»?

— Не могу, Алексей Николаевич! — наконец твердо ответила Клаша. — Не могу! Я и сама не до конца в ней разобралась.

— Неправда… Ну, хорошо… В таком случае вы должны обещать мне следующее: если еще раз повторится «вначале и потом» — я буду обо всем знать. Буду или нет?

— Да…

3

Великович, казалось, вдруг стал совсем другим человеком — строго корректным, деловым, требовательным, даже как будто бы объективным, однако Клаша понимала, что все это лишь показная сторона, а в действительности он таит в себе совсем другие чувства, и рано или поздно она их на себе испытает. Нельзя сказать, чтобы Клаша жила в каком-то постоянном страхе, но в то же время ее не оставляло уже ставшее привычным напряжение, словно она была все время настороже, чего-то ожидая, хотя и сама не знала — чего.

А Великович постепенно, для Клаши вначале почти незаметно, «сдавливал пресс», как он сам, про себя усмехаясь, определил свое отношение к Клаше. Вот Клаша кладет перед ним обычную заметку, или небольшую информацию, или короткую статью. Великович, глазами указывая на стул, предлагает: «Садитесь». Клаша садится, а он, прикрыв глаза руками, углубляется в чтение, изредка вздыхая, хотя ни углубляться, ни вздыхать тут нечего — полсотни слов, никаких проблем, ничего, что могло бы вызвать сомнение. Читает и перечитывает он долго, Клаша начинает изрядно нервничать, но сидит молча.

— Я удивляюсь, Клавдия Алексеевна, — наконец произносит (не то недоумевая, не то осуждая) Великович. — Вас считают опытной журналисткой, кто-то мне даже говорил, будто вы еще в школе подавали необыкновенные надежды, но, простите, как изволите понимать ваши промахи, которые недопустимы даже для семиклассника?

— Что вы имеете в виду? — сдержанно спрашивает Клаша.

— Вот вы пишете: «Это была последняя тысяча тонн угля, поднятая на-гора́ бригадой в счет текущей пятилетки…» Почему — «поднятая на-гора́»? Зачем пользоваться набившими оскомину штампами? Разве не лучше, не яснее, не проще сказать: «Это была последняя тысяча тонн угля, добытая бригадой в счет текущей пятилетки…»?

— Можно сказать и так, — чувствуя, как все в ней закипает, соглашается Клаша.

— Хорошо. А здесь? «Часто казалось, что силы их уже на пределе: еще одно движение, еще один жест…» и так далее… Почему вы говорите «казалось»? Ведь их силы действительно были уже на пределе. Или нет?

— Да! — тихо, чуть слышно отвечает Клаша, незаметно для Великовича стискивая пальцы. — Да, пожалуй, можно и без «казалось».

Великович, конечно, прекрасно понимает ее состояние. Он даже завидует Клашиной выдержке, ее самообладанию, но в то же время его бесит ее кажущаяся неуязвимость. И Клаша понимает, чего от нее хочет Великович. Поучая ее, точно школьницу, он просто издевается над ней. Он знает, что имеет право делать ей любые замечания, как знает и то, что она не вправе на него за это жаловаться. Ее поднимут на смех. Ей скажут: «Ты что, непогрешима? Правят даже известных писателей, ты этого не знаешь?»

Но как-то ее все же прорвало. Она по своей инициативе написала статью об одной из шахт, руководители которой не только не планировали ликвидацию старых терриконов, но и готовили место для новых.

«А старые дымят, ветер разносит по поселку дым и гарь, — писала Клаша, — и благоустроенный, заботливыми руками выстроенный поселок превращается в ад, где скоро не будет и глотка чистого воздуха…»

Прочитав статью, Великович спросил:

— Я надеюсь, Клавдия Алексеевна, вы знаете, откуда эти слова: «Шаровары шириной в Черное море»?

Клаша удивленно взглянула на Великовича:

— Гоголь. Но при чем тут шаровары? При чем тут Гоголь? Не понимаю, что вы хотите сказать?

— Пользуясь подобными гиперболами, великий русский писатель придавал особую окраску и языку, и вещам, и природе. Помните? «Лишь редкая птица долетит до середины Днепра…» Все — величие, все — красота. А у вас? «Ад, где скоро не будет и глотка чистого воздуха…» Тоже, конечно, гипербола, но какая мрачная, какая черная! Ах, Клавдия Алексеевна, Клавдия Алексеевна… Не смею судить, может быть, у вас и вправду имеется какой-то литературный талант, но как газетчик… Право, я затрудняюсь утверждать, что вы не ошиблись в выборе профессии.

— А вы? — спросила Клаша. — Вы убеждены, что ваше место именно здесь, за этим столом?

Великович улыбнулся, приоткрыв белые, точно выточенные из какого-то необыкновенного материала зубы:

— Вы, кажется, теряете самообладание, Клавдия Алексеевна. Я ведь по-дружески, откровенно.

— И я откровенно, Игорь Ефимович. И тоже по-дружески. Вы не замечаете, каким стали человеком? Или вы всегда и были таким?

— Каким?

Он продолжал улыбаться, но Клаша видела, как чуть пониже его левого глаза и раз, и два дернулась тонкая кожа.

— Гаденьким! — вдруг сказала она и встала, почти силой вырвав из его рук свою статью. — Когда в литературе встречаешь подобных вам «героев», не верится, что они могут быть в жизни. Честное слово, не верится! Кажется, что автор прибегает к гиперболе. «Шаровары шириной в Черное море»…

* * *

Вот так все и продолжало тянуться. Клаша крепилась, работой хотела заглушить в себе все, что ее угнетало, но теперь и работа уже не приносила ей ни удовлетворения, ни радости. Шла в редакцию, словно для отбывания тяжелой повинности, работала над статьей или очерком не только не испытывая прежнего подъема, но с чувством, близким к ненависти к каждой фразе, к каждому слову.

Павлу она ничего не говорила. И не только потому, что видела, какими заботами он отягощен, но и потому, что ей самой все это казалось очень уж мелким и мерзким, и сама она удивлялась, почему все это мелкое и мерзкое могло вывести ее из душевного равновесия.

В один из вечеров, когда Великович, как обычно, «улучшал» Клашину статью, в редакцию заглянул Павел. В комнате, где Клаша постоянно работала, ее не оказалось, и Павел пошел по пустынному коридору, приоткрывая двери кабинетов и с любопытством оглядывая заваленные газетами и исписанными листами столы. У него было какое-то удивительное чувство своей причастности к тому необыкновенному, что в этих кабинетах повседневно свершалось, и ему хотелось смотреть на все глазами Клаши и ощущать вес так же, как ощущает Клаша, когда, словно отрешившись от всего окружающего, «колдует» над очередной статьей. Здесь, в редакции, и запахи были незнакомыми и необычными, и Павел, улыбаясь, принюхивался к ним, как охотничья собака принюхивается к найденному следу. Дурачась, он и крался по пустынному коридору, как охотничья собака, осторожно поднимая и опуская ноги, и, приоткрывая дверь и заглядывая в очередную комнату, готовился увидеть застывшую в задумчивости Клашу и вспугнуть ее окриком.

И вдруг услышал ее голос. То, что это был именно ее голос, не вызывало сомнения, но в то же время в нем прорывалось совсем не Клашино: не было привычной для Павла мягкости, душевного покоя, уравновешенности. Клаша не кричала, ничего резкого, грубого Павел не слышал, и все же его поразил сдерживаемый гнев, который он уловил в приглушенности ее голоса.

Уже подойдя к комнате, где находились Клаша и еще кто-то, с кем она разговаривала, и собираясь постучать в неплотно прикрытую дверь, Павел остановился, неожиданно услышав, как этот «кто-то» сказал:

— Вы, наверное, думаете, Клавдия Алексеевна, будто я так придирчиво отношусь к вашим материалам лишь потому, что между мной и вами сложились особые отношения. Я не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, — коротко ответила Клаша.

— Но это глубокое заблуждение! — проговорил Клашин собеседник. — Я по-прежнему питаю к вам искренние симпатии и — не скрою, надеюсь, что рано или поздно вы ответите мне взаимностью. Я терпелив… И все же это не имеет никакого отношения к тому, что я стараюсь, по силе возможности, улучшить ваши материалы… Это мой долг… Скажите, вас очень тяготит сознание того, что я ищу в вас ответного чувства дружбы? И если тяготит, то почему?

— Потому что вы мне противны, — на этот раз совершенно спокойно, не повышая голоса, ответила Клаша. — Вы отравили то, что когда-то для меня было радостью. Этого вам достаточно?

— Ах, Клаша, Клаша… — Человек за дверью вздохнул и повторил: — Ах, Клаша, Клаша… Нет, я все же не верю вашим словам. Не могу я вам быть противным. В вас просто сильно чувство какого-то противоречия и… предрассудков…

Павел стоял, точно оцепенев. Ему и не хотелось втайне подслушивать чужой разговор, и не мог он заставить себя или уйти прочь, или окликнуть Клашу. О каких особых отношениях, сложившихся между ним и Клашей, толкует этот тип? Что это за особые отношения? И почему они вдвоем в такой поздний час в комнате? Работают? Но то, о чем они говорят, с работой не связано…

Кажется, впервые с тех пор, как они стали жить вместе, Павел вдруг испытал чувство ревности. Вначале оно было каким-то глухим, саднящим, но потом, растравленное воображением, становилось все острее, становилось острее с каждым мгновением, и с каждым мгновением Павел все больше терял над собой власть. «Разве я не замечал, что в последнее время Клаша не в себе?.. Он ждет, что рано или поздно Клаша ответит ему взаимностью… Какая самонадеянная сволочь!.. Почему она так сказала: «Вы сумели отравить то, что когда-то для меня было радостью»? Почему Клаша ни разу ни словом не обмолвилась, что там у них происходит?.. Плевать мне на голос рассудка! О голосе рассудка и всяких там пережитках легко говорить тому, кто никого не любит и ничего на знает… Выходит, я не верю Клаше?.. Как же мы тогда будем жить?..»

— Наверное, ваш муж очень ревнив и вы боитесь? — Это голос того, за дверью. — Слушайте, Клаша…

— Уберите руки!

Павел ногой толкнул дверь, одна из створок резко ударилась о стену, и Селянин увидел, как испуганно вскочил со своего места Великович. Правда, он тут же заставил себя принять независимый вид, но страх и растерянность исчезли с его лица не сразу. Клаша же продолжала сидеть на краешке стула, и, казалось, ее мало удивило такое внезапное появление мужа: она, взглянув на него, как-то страдальчески улыбнулась, но нисколько не смутилась, а, похоже, даже обрадовалась.

— Чем обязаны вашему вторжению, молодой человек? — окончательно придя в себя и придав голосу соответствующую жесткость, спросил Великович. — Это редакция газеты, а не кабак, куда можно вваливаться без особого на то приглашения.

Не обращая никакого внимания на Великовича, Павел сказал, глядя на Клашу:

— Я не помешаю? У вас слишком деловой разговор?

— Садись, Павел, — ответила Клаша. — Я рада, что ты пришел… Это мой муж, — сказала она Великовичу. — Павел Андреевич Селянин.

— Ну, тогда я здесь, пожалуй, буду лишним. — Великович взял со стола свою папку и, уже собравшись уходить, с нескрываемым любопытством еще раз посмотрел на Павла. — Прошу прощения за столь нелюбезный прием. Извините, не знал-с… Покидаю…

— Зачем же покидать? — угрюмо бросил Павел. — Можно продолжить интересную беседу и в моем присутствии.

— Нет-нет, дела. Дела, молодой человек. Газетчики не располагают лишним временем. Это может подтвердить вам ваша супруга.

— Сядьте! — требовательно сказал Павел.

— Что?

— Сядьте, говорю! — повторил Павел. — И не суетитесь, га-зет-чик. Задерживать я вас долго не стану.

Великович искренне возмутился:

— Вы что? Что за тон? Вы отдаете себе отчет, где находитесь и с кем разговариваете?.. Клавдия Алексеевна, почему вы молчите?

Он решительно двинулся к выходу, однако Павел бесцеремонно взял его за плечо и грубо подтолкнул к дивану. Великович смотрел на Павла так, как смотрят на помешанного. Теперь он уже не мог скрыть своего страха и даже поглядывал на окно, словно прикидывая, услышат ли его, если он закричит и позовет на помощь. Перехватив его взгляд, Павел усмехнулся:

— Храбрец! — И тут же повернулся к Клаше, словно бы безучастно наблюдавшей за всем, что здесь происходило. — Что случилось, Клаша? Я немного слышал, о чем вы здесь говорили… Кто этот тип? Почему он с тобой так? Ты можешь мне обо всем рассказать?

Клаша закрыла лицо руками и долго сидела в какой-то горестной окаменелости, а Павел вдруг подумал, что все здесь, наверное, очень сложно, что Клаша, может быть, страдает сейчас оттого, что в чем-то перед ним виновата, и ей страшно трудно о своей вине говорить, потому-то она и молчит Зачем же, в таком случае, о чем-либо у нее спрашивать?

Клаша наконец отняла руки от лица, попросила:

— Сядь рядом со мной, Павел… Я обо всем тебе расскажу. При нем. — Она кивнула на Великовича. — Так будет лучше… Честнее, хотя все это мелко и отвратительно… Знаешь, что он однажды сказал? «Мы с вами не дети, мы через многое уже прошли и всё понимаем… Зачем лишать себя даже мимолетных, но вполне естественных удовольствий?..» Вот с этого-то все и началось. С этого, Павел. Я дала ему должный отпор, но надо хорошо знать таких типов, чтобы понять, какими они могут быть мелкими и мстительными. Он и вправду отравляет мне жизнь, и я ничего не могу сделать…

Великович, поняв, что ему вряд ли грозит какая-либо опасность, осмелел. Едко усмехнувшись, он сказал:

— Мелодрама в двух частях. Часть первая: малоодаренная журналистка, от которой требуют тщательной отработки своих материалов и которая не в состоянии самостоятельно, без помощи более опытных товарищей, что-либо сделать, закатывает истерики: так ей легче скрыть свою беспомощность. Дабы придать хоть какую-то возвышенность сложившейся ситуации, она и изобретает версию о домогательстве ее расположения… Часть вторая: на выручку своей драгоценной супруги приходит муж, готовый к самосуду. Эпилог: обо всем, что произошло в кабинете заведующего отделом, становится известным всем работникам редакции.

«Сейчас я его ударю, — сам удивляясь своему спокойствию, думал Павел. — Ударю под подбородок, так, чтоб у него клацнули зубы. Какая сволочь! И как хорошо, что я сюда пришел. «На выручку приходит муж…» А ты как думал, мерзавец! Думал, что никто на выручку не придет?.. Плохо рассчитал… Ударю я его всего один раз, но он надолго это запомнит. На всю жизнь…»

Он встал и медленно, как-то очень грузно, сделал шаг к Великовичу. Тот тоже поднялся с дивана и, прислонившись спиной к стене, смотрел на Павла так напряженно, точно боялся пропустить любое его движение, любой его жест. Потом Павел сделал еще один шаг, и в это время Клаша сказала:

— Не надо, Павел!

Он обернулся, глухо спросил:

— Почему? Почему — не надо?

— Стоит ли о таких мараться?

— От таких ко мне не пристанет, — все так же глухо проговорил Павел.

— Вы не посмеете! — крикнул Великович. — Я подам в суд! За хулиганство!

— Помолчи, молодчик, — сказал Павел. Сказал с таким презрением, будто перед ним находился не человек, а какое-то мерзкое существо, на которое и глядеть-то тошно. — Помолчи, не с тобой говорят. И не смерди…

— Не надо, Павел, — снова повторила Клаша.

— Хорошо, не надо.

Он открыл дверь и сказал Великовичу:

— Уходи!

— Это его кабинет, — заметила Клаша. За все это время она ни разу не взглянула на Великовича, будто того тут и не было: — Пусть остается, а мы уйдем.

Однако Павел совсем остановиться уже не мог. Делает он, конечно, что-то не так, ему это было понятно, и он знал, что после, может быть, сам свои поступки осудит и сам в них потом раскается, но сейчас он просто не в силах был подавить в себе желание каким-то образом отплатить Великовичу за Клашу…

Великович сказал:

— Я вас не задерживаю, товарищ Селянин.

Как ни в чем не бывало, он сел за свой стол и выразительно посмотрел вначале на Павла, потом на открытую дверь. Наверное, этот наглый взгляд и такая же наглая улыбка, искривившая его губы, и подтолкнули Павла на тот поступок, в котором он действительно потом раскаивался. Он даже не помнил, как оказался у кресла Великовича, как обеими руками схватил его за шиворот и, проволочив по кабинету, с силой вышвырнул за дверь. Великович упал, но тут же быстро вскочил на ноги и засеменил, засеменил по пустынному коридору, не произнося ни звука, боясь оглянуться назад и лишь кося глазами по сторонам: видел кто-нибудь или нет все, что произошло, станет ли достоянием гласности его позор или никто о нем не узнает.

…Долго они шли по улице молча. Павел вел Клашу под руку, и ему почему-то все время казалось, будто ее легонько пошатывает. Устала, наверное, думал он. Извел ее этот прохвост. Сказала бы о нем раньше… Чего боялась? Считала, что я не должен был вмешиваться? Все мы так часто считаем. Дома, в обычной обстановке, — пожалуйста, вмешивайтесь, защищайте близких людей. А на работе? Работа что — другой мир? Другая жизнь? Она что — за запретной чертой? Кто-то там над близким человеком издевается, мочалит его, а мы — ни-ни. Не нашего это, мол, ума дело. Семейственность. Не наша зона!..

Он невольно взглянул на свои руки и про себя усмехнулся: нет, не замарал. Не пристало… Будет жаловаться? Плевать! Главное не в этом. Главное в том, что не хватило сил перебороть в себе злого зверька. Сидит, сидит он в тебе, до поры до времени затаившись. А потом вдруг прыг — и выскочил. Зверек этот. И на душе как-то постыло…

— Вот такие дела, Клаша, — сказал, точно обращаясь к самому себе, Павел. — Не ангелы мы. Хорошо это или плохо?

— Не знаю, — вздохнула Клаша. — Наверное, хорошо…

Глава девятая

1

У Андрея Андреевича Симкина было такое ощущение, словно он шел-шел по ровной, хорошо знакомой дорожке, никто его, кажется, не толкал, а он вдруг споткнулся и хотя не упал, но вынужден был остановиться, чтобы оглядеться и подумать: а почему же все-таки он оступился, где та невидимая кочка, о которую он внезапно споткнулся?

Вспоминая свой разговор с Павлом Селяниным, Андрей Андреевич то мысленно отметал его доводы о роли рабочего человека в научно-технической революции, то начинал сомневаться в своих собственных доводах, и тогда, казалось ему, он терял почву под ногами и почва эта колебалась, а вместе с ней колебался и он сам, не зная, за что ухватиться и как вновь обрести уверенность в самом себе.

Нет, конечно, Симкин никогда не был против того, чтобы рабочий — будь то шахтер, токарь или сталевар — обладал максимумом технических знаний, в совершенстве владел бы той техникой, которую ему вручали ученые и конструкторы; он ни в коем случае не был и против того, чтобы расширялся кругозор шахтеров и оттачивался их интеллект. В конце концов, Симкин слегка даже презирал тех рабочих, чей уровень не поднимался выше среднего и чьи привычки оставались теми же, какие были у рабочих двадцатых и тридцатых годов. Тем можно было простить все, думал Андрей Андреевич, они на ноги ставили Советскую власть, поили ее и кормили. Но эти… Этим он не прощал. Не прощал ни грубого, с примесью блатного жаргона, языка, ни нечесаных косм, ни грязных рубашек и засаленных пиджаков.

И все же Андрей Андреевич понимал: его и Павла Селянина взгляды имеют различия более существенные, имеют, пожалуй, другие корни. Технический прогресс начался не сегодня, и рабочий человек не вдруг овладел какой-то суммой знаний — это аксиома. И Селянин тут никакой Америки не открывает. Но одно ли то же — обычный технический прогресс и вот эта лавина научно-технической революции?

Андрей Андреевич как-то спросил у Павла:

— Слушай, Селянин, помнишь, ты у Кострова что-то цитировал по поводу НТР и духовного развития человеческой личности? Откуда это?

Задавая свой вопрос, Симкин явно испытывал что-то похожее на чувство стыдливости или смущения. И тон его был вроде как бы полушутливый: хочу, мол, хоть приблизительно причаститься к разной там чепухе, которую ты взял на вооружение. Однако Селянин видел, что Андрею Андреевичу не до шуток.

На другой день Павел принес ему журнал, и Симкин, не скрывая удивления, воскликнул:

— Литературный журнал? Только и всего?

— Только и всего, — улыбнулся Павел, заметив на лице Симкина полное разочарование. Но тут же погасил улыбку и уже серьезно сказал: — На одной из конференций, Андрей Андреевич, где присутствовали в основном наши инженеры, я услышал от писателя такие слова: «Нам есть чему поучиться друг у друга: мы ведь люди одной профессии — инженеры человеческих душ…» Кто-то тогда подал реплику: «Мы? Вы не ошиблись адресом, товарищ писатель?» Тот, не задумываясь, ответил: «Нет, не ошибся. Уголь, который вы добываете, в конце концов, излучает не только тепло обычное, но и тепло человеческой души ваших рабочих… Или я ошибаюсь?» Надеюсь, вы согласны с такой точкой зрения?

Симкин в ответ лишь пожал плечами, небрежно сунул журнал в карман и ушел. А дома, запершись у себя в комнате, чтобы никто не мешал, начал читать статью, на которую ему указал Павел. Читал с недоверием — что нового может сказать писатель или литературный критик, если он сам, инженер Симкин, долгие годы проработавший рука об руку со своими рабочими, не в силах до конца разобраться в вопросах человеческих взаимоотношений? Чему инженер Симкин может у него поучиться?

И вдруг его взгляд остановился на двух абзацах, словно бы приоткрывших завесу трудных сомнений, в последнее время не дававших ему покоя. Он читал:

«Когда человек поставлен в условия, всемерно способствующие бурному, энергичному раскрытию душевных и интеллектуальных сил, способностей всех и каждого, инициативы, хозяйственной сметки, идейной убежденности, он получает такое удовлетворение от своей деятельности, такую полноту ощущений, что необходимость создавать, искусственно поддерживать иллюзию какой-то личностной исключительности не только отпадает сама собой, но и становится смешной, стыдной, признаком умственной и нравственной неполноценности. К созданию именно таких условий направлены ныне решающие усилия общества.

И наоборот, когда все потенциальное богатство и бесконечное разнообразие человеческих взаимоотношений и общественных связей сводится так или иначе к пресловутому «давай-давай», в основе которого неуважение и недоверие к тому, кто должен давать, тогда мнимая эта исключительность, как это ни странно, становится, как и возможность экономического принуждения, одной из опор такого порядка, дополнительным средством давления; если все на равных, кого и погонять?»

Кажется, Андрей Андреевич не сразу понял, о чем речь. Или ему хотелось дойти до самой сути сказанного в этих абзацах? Немного подумав, как бы переваривая то, что все-таки до него дошло, он снова принялся читать и неожиданно воскликнул:

— Черт подери, а ведь это здорово! И прямо в точку!.. Да, Павел Селянин, конечно, не пророк, но он умеет смотреть дальше других. И глубже. В основе «давай-давай» и «жми» действительно лежит неуважение и недоверие к тому, кто должен давать… А для нас эта формула стала как евангелие для верующих… Верующих во что? В силу своей власти? Селянину и вправду нет необходимости создавать и искусственно поддерживать иллюзию личностной исключительности. Это ему ни к чему: он знает, что делает. Для него главное — не личностная исключительность, а уважающая себя и уважаемая другими личность. Кто заставил Лесняка спускаться в шахту к чужому звену в качестве «консультанта»? А что говорил гроз Глухов? «У Павла Андреевича каждый человек — фигура!» С какой зависимостью он это сказал и с какой гордостью!..

Чуть ли не всю ночь просидел Андрей Андреевич в одиночестве и все думал, думал, то мысленно опять начиная спорить с Селяниным, то вспоминая свой разговор с отцом и встречу в лаве с Лесняком и Глуховым и вдруг загораясь желанием немедленно увидеть Павла и сказать ему, что он, Симкин, во многом теперь с ним согласен и Павел может рассчитывать на его поддержку. Потом так же неожиданно к Андрею Андреевичу приходила мысль совсем другого рода: как это могло случиться, что он, Симкин, опытный инженер, имеющий за своими плечами не один год организаторской работы, съевший с шахтерами не один пуд соли, вынужден теперь что-то пересматривать в своих взглядах, методах, даже привычках, и вынуждает его к этому человек, который не сделал еще и сотой доли того, что сделал сам Симкин. Разве у него, инженера Симкина, нет никакого самолюбия, нет никакого чувства собственного достоинства? Не постыдным ли будет для него вот такой поворот, не станут ли над ним подсмеиваться Каширов, Стрельников и иже с ними?..

2

Руководящие работники шахты часто собирались у Кострова словно бы случайно, без всякого повода. Никто никого к директору не приглашал, не намечалось какое-либо совещание, но приоткрывалась дверь, просовывалась голова или начальника участка, или инженера, или бригадира, и Николай Иванович говорил:

— Заходи-заходи, чего стоишь, как бедный родственник!

Человек входил, поудобнее усаживался на диван или в жесткое кресло, обтянутое парусиновым белым чехлом, а Костров просил:

— Посиди немного молча, я тут в одной бумаге разберусь…

Он знал, что скоро «на огонек» заглянет еще кто-нибудь, потом еще и еще, и тогда он в непринужденной, в совершенно неофициальной беседе с людьми узнает многое из того, что ему нужно было узнать и что он не всегда мог сделать в порядке, так сказать, официальном.

Так случилось и на этот раз. «Заглянули» и уже не ушли главный инженер шахты Федор Семенович Стрельников, Андрей Андреевич Симкин, Богдан Тарасович Бурый, Кирилл Каширов, маркшейдер Арсений Демидович Оленин и Федор Исаевич Руденко.

Разыскивая Симкина, в кабинет Кострова заглянул и Павел. Не переступая порога, негромко позвал:

— Андрей Андреевич, можно вас на минуту?

Симкин хотел было встать и выйти, но Костров сказал, обращаясь к Павлу:

— А ты чего не заходишь, Селянин? Входи, посиди, мы с тобой потом несколько вопросов должны решить.

Ничего ему решать с Павлом было не нужно, но он хотел, чтобы Селянин постепенно привыкал быть своим среди этих людей, чтобы в их кругу он чувствовал себя, как дома.

Павел вошел и, оглядевшись сел рядом с маркшейдером Олениным. Арсений Демидович, поздоровавшись, сказал:

— Слышал твое выступление по радио, Павел Андреевич. Хорошо! От души тебя поздравляю. Все конкретно, все понятно и убедительно. Главное — убедительно. Молодец.

— Спасибо, Арсений Демидович, — ответил Павел.

Несколько дней назад его действительно попросили выступить по местному радио и поделиться мыслями, что нового внесла в его жизнь научно-техническая революция и как он понимает социальное, политическое ее значение.

Хотя Павел и отдавал себе отчет, что задача стоит перед ним не из легких, он с готовностью согласился сказать свое слово. Но уже через несколько минут после того, как дал согласие, начал раскаиваться: его будут слушать тысячи людей, а он ведь ни разу в жизни не держал микрофона, ни разу в жизни не говорил перед такой огромной аудиторией. Вдруг начнет запинаться, вдруг что-то напутает? Если бы читать по написанному — куда ни шло! Но его предупредили: «Лучше всего — своими словами».

Может быть, волнение иссякло в нем за дни, предшествующие выступлению, но когда он начал, сам несказанно удивился, что говорит совершенно спокойно, говорит то, о чем не раз думал, и теперь ему казалось, будто все, кто его слушает, разделяют его точку зрения, потому что она очень простая и очень правильная.

Дома Клаша сказала:

— Отлично! Честно говоря, боялась за тебя. В первый ведь раз. А ты…

Но Клаша — это Клаша. А как другие? И вот — Арсений Демидович:

— Особенно мне понравилась та часть, где ты говоришь о политическом, социальном значении НТР. Хорошо!

— Но так ли уж верно? — вдруг вставил Кирилл. — Я тоже слушал выступление Селянина и, правду сказать, в восторг не пришел. Не обижайся, Павел, но то, о чем ты говорил, во многом, по меньшей мере, наивно.

— А если конкретно? — спросил Арсений Демидович. — Что вам показалось наивным, Кирилл Александрович?

— Конкретно? Селянин утверждает, будто НТР на Западе заставляет капиталистов пересматривать свое отношение к рабочим. По Селянину получается, что капиталисты в эпоху научно-технической революции должны ослаблять гайки — им-де не с руки теперь завинчивать пресс по-прежнему… Значит, они становятся добрее? Смешно! Капиталист всегда останется капиталистом.

— Как акула акулой, — бросил Стрельников. — Или Селянин с этим не согласен?

Павел молчал. Он не ожидал, что именно здесь, у Кострова, будет затеян спор о его выступлении по радио. Он вообще не ожидал, что такой спор может возникнуть. В конце концов, он нисколько не претендовал на какие-то открытия в этой области, но в правоте своей был глубоко убежден: научно-техническая революция имеет свой и социальный, и политический смысл. Одна система является для нее доброй почвой, в другой она хотя и взрастает, но в то же время становится своим антиподом.

— Нельзя ставить вопрос в такой плоскости, Федор Семенович, — взглянув на Стрельникова, сказал Костров. — Что значит — согласен или не согласен Селянин с тем, что капиталист всегда остается капиталистом? Селянин, мне кажется, имел в виду совсем иное…

— А мне кажется, что Селянин имел в виду то самое, о чем говорил Федор Семенович. — Кирилл подошел к открытой форточке, закурил. — Я хорошо запомнил одну его фразу: «Капиталист в условиях развитой научно-технической революции уже не может относиться к своему рабочему, как к рабу…» Правильно я цитирую, Павел Андреевич?

Произнося слово «цитирую», Кирилл сильно нажал на него и усмехнулся: вот, мол, до какой вершины Селянин добрался — его уже цитируют. Однако Павел, не обращая на иронию Кирилла никакого внимания, ответил:

— Совершенно правильно, Кирилл Александрович. Странно только, что и вы, и Федор Семенович не хотите понять или не можете понять этой элементарной истины.

— Что ж поделаешь, — притворно вздохнул Кирилл. — Темные мы с Федором Семеновичем люди, шибко темные. Может, просветишь нас?

Павел пожал плечами:

— Я просто отвечу на ваш вопрос. Капиталист в условиях развитой научно-технической революции действительно не может относиться к своему рабочему так, как относился к нему раньше. И не потому, что он стал либеральнее или добрее, нет. Для того чтобы рабочий стал высококвалифицированным и в совершенстве овладел сложной техникой, какую ему вручили, капиталист затратил на него немало денег. Своих собственных денег, Кирилл Александрович, и ему невыгодно просто так вышвырнуть такого рабочего за ворота. Это одна сторона вопроса. А вот вторая. Капиталист, затрачивая средства на обучение рабочего, в то же время загоняет его в кабалу, привязывает к себе крепкой веревкой. Ведь он обучает его узкой специальности. Вот тебе уникальный станок, осваивай его с помощью моих инструкторов, совершенствуйся, мы из тебя сделаем мастера высочайшего класса. Привлекательная для рабочего перспектива? Еще бы! Но… Но в другой отрасли промышленности, даже на другом заводе, на другой фабрике такого станка нет, там он не нужен, там иной профиль. Значит, уйдешь с завода сам или тебя выгонят за непослушание — кому пригодятся твои знания? И посему лучше всего быть послушным, иначе…

— Любопытно, — проговорил Стрельников. — Любопытно, Павел Андреевич. Видимо, есть ведь и еще какие-то стороны этого многогранника?

— Конечно, — ответил Павел. — Например, нарастающий конфликт между обыкновенным промышленным бизнесом и военно-промышленным комплексом. Разве мы этого не видим? И разве это не политическая сторона вопроса? Благодаря новейшим машинам производительность резко возрастает и резко возрастает выпуск товаров. Вполне естественно, что капиталист заинтересован в развитии международной торговли — иначе куда же ему эти товары девать, если внутренний рынок забит до отказа? Но торговля наилучшим образом развивается в мирное время, без всяких «холодных» и «горячих» войн. Отсюда конфликты…

— Притом конфликты отнюдь не малозначащие, — заметил Оленин. — Боссам военно-промышленного комплекса, тут я с Павлом Андреевичем полностью согласен, все труднее становится выколачивать ассигнования на военные авантюры… Да, я полностью с Павлом Андреевичем согласен…

Павел сказал:

— Но это, Арсений Демидович, не плод моих личных выводов. В последнее время на тему НТР появилась масса литературы. Иногда, правда, противоречивой, но главную суть отыскать нетрудно…

Швырнув в форточку докуренную сигарету, Кирилл подошел к Павлу, сел рядом на свободный стул и неожиданно спросил:

— А ты уверен, что мы, инженеры-практики, должны копаться в этих противоречиях и отыскивать истины? Ты уверен, что мы должны испытывать в этом какую-нибудь необходимость? Я подчеркиваю: мы, инженеры-практики, а не теоретики, не социологи?

— Плохо, что не уверены в этом вы, Кирилл Александрович, — заметил Костров. — Инженер обязан чувствовать эпоху, в которой живет. Иначе он превратится в технократа. Разве не так?

— А мы и есть своего рода технократы, — ответил Кирилл. — И ничего постыдного я в этом не вижу.

— Ну-у, — протянул, усмехнувшись, Симкин. — Это вы перегнули, Кирилл Александрович. Лично я с подобным определением согласиться не могу. И должен вам сказать: позиция Селянина мне ближе.

— С каких пор? — Кирилл быстро взглянул на Симкина и повторил: — С каких пор позиция Селянина стала вам ближе, Андрей Андреевич? Насколько мне не изменяет память, вы придерживались иной точки зрения…

— Учимся жить, дорогой Кирилл Александрович. Потихоньку-полегоньку, но учимся. — Симкин добродушно улыбнулся и по-дружески подмигнул Павлу: — Век, говорят, живи, век учись…

— Смотря чему учиться, — едко заметил Каширов. — И смотря у кого. Например, я предпочитаю черпать свои познания из источников более солидных… Что же касается довольно сомнительной философии инженера Селянина, то смею утверждать, она построена на песке. И опровергнуть некоторые «выводы» под силу даже ученикам седьмых классов.

— А конкретно? — снова спросил Оленин.

— Пожалуйста, Селянин говорит, будто капиталисту теперь невыгодно вышвыривать за ворота своих рабочих, так как он затратил на их обучение немало денег. А откуда же в капиталистическом мире миллионы безработных? Разве это не вышвырнутые за ворота рабочие? Не сходятся концы с концами, товарищ Селянин. Слишком зыбкий песок…

— Да-а, зыбковат, — довольно подтвердил Бурый.

Павел сдержанно улыбнулся:

— Кириллу Александровичу безусловно знакомы такие имена: Виктор Лесняк и Никита Комов. Так вот, Никита Комов как-то спросил у своего друга: «Что ж оно получается? Мы тут у нас — кровь из носа — за научно-техническую революцию, а там у них рабочие страдают от нее. В чем соль?» И Лесняк ответил: «Чудо ты мамино! Капиталист на одного рабочего, скажем, Джона Блэйка, денег не жалеет, учит его, чуть ли не в инженеры выводит, зато десяток других — гуд бай, господа хорошие: «Ваша рабочая сила мне теперь до фонаря. Потому как дали мне ученые новейшую машину и она всех вас заменит. Она и вот этот ваш приятель, Джон Блэйк, которого я выучил…» Понял, в чем соль?»

— Очень уж примитивно! — воскликнул Кирилл.

Он был заметно раздражен и сейчас не хотел этого скрывать. Его раздражали и Костров, и Стрельников, и Оленин, и больше всего Андрей Андреевич Симкин, который вдруг переметнулся на сторону Селянина. Почему он переметнулся — было непонятно, и это еще больше усиливало раздражение Кирилла. Он неожиданно почувствовал, что остается в одиночестве. Бурый в счет не идет: Бурый — не фигура. Правда, Стрельников пока явно не поддерживает Селянина, но это — пока. А что будет дальше? Неужели и Федор Семенович видит в Селянине что-то значительное? Смешно!.. Развесили уши и слушают селянинские байки. Слушают и умиляются…

— Да, все это очень уж примитивно, — повторил он, ни на кого не глядя. — Но меня поражает в Селянине и другое. Настоящий инженер не имеет права быть конъюнктурщиком… Сегодня он поставил на выигрышную лошадку. Почуял, что НТР — это модно, и поставил. А если завтра скажут: «НТР ничего нового собой не представляет, это обыкновенный технический прогресс?» На какую лошадку тогда будет ставить Селянин?

— Я не игрок, Кирилл Александрович!

Павел даже побледнел от необходимости себя сдержать. Правда, у него тут же мелькнула мысль: «А почему я должен проглатывать все, что бросает мне этот человек? Почему?»

Может быть, Павел и сказал бы сейчас Кириллу несколько обидных слов, если бы его не опередил Оленин. Угадав душевное состояние Павла, Арсений Демидович проговорил:

— Простите меня, Кирилл Александрович, но вас трудно понять. Или вы действительно ни во что не верите, или просто закусили удила. Не видеть в НТР ничего нового, даже того, что видят в ней рядовые рабочие, это значит остановиться на месте… И вы остановились… Не замечаете? Тем хуже для вас…

— Да-а, дела! — неопределенно сказал Симкин и обратился к Кострову: — Если вы разрешите, Николай Иванович, я должен дать Селянину кое-какие указания… Прошу вас, Павел Андреевич.

Вскоре он вернулся, а вслед за ним вошел и недавно избранный заместителем секретаря парткома Олег Русланович Демьянов — сутуловатый человек лет сорока пяти с добрыми серыми глазами, с какой-то мягкой проницательностью смотрящего на каждого, с кем ему приходилось разговаривать. Присев неподалеку от Кострова, он некоторое время молчал, потом, устало проведя ладонью по седеющим волосам, сказал:

— Алексей Данилович плох. Бодрится, однако ж видно, как ему тяжело. Ночью, по словам врача, терял сознание. Ненадолго, но опасно…

— Когда вы у него были, Олег Русланович? — спросил Оленин.

— Час назад. Кланялся всем, и еще…

Демьянов не договорил и посмотрел почему-то не на Оленина, спрашивающего у него о Тарасове, а на Кирилла Каширова. Посмотрел с обычной для него мягкостью, но Кирилл невольно отвел глаза в сторону, словно был в чем-то перед Олегом Руслановичем виновен.

— И что еще? — спросил Костров.

— Справлялся о работе Селянина, спрашивал, вижу ли я в нем настоящего инженера-горняка.

— Странная какая-то привязанность, — усмехнулся Кирилл. Теперь он сам взглянул на Олега Руслановича и, нажимая на каждое слово, продолжал: — А мне кажется, что партийный руководитель всегда должен быть выше личных симпатий и антипатий. Объективность для него должна быть святая святых. Вы согласны со мной, Олег Русланович?

У Демьянова была привычка или, вернее, черта: не соглашаясь по какому-нибудь вопросу с собеседником, он будто стыдился того, что своим несогласием причиняет человеку неприятность, будто даже обижает его; он заметно смущался, и казалось, что Олег Русланович уже в следующее мгновение признает свою неправоту и, может быть, даже извинится. Однако Демьянов почти никогда свою точку зрения не менял и мягко, продолжая смущаться, отстаивал ее до конца.

Вот и сейчас, с минуту подумав над вопросом Кирилла Каширова и смущенно улыбнувшись, он ответил:

— Не могу с вами согласиться, Кирилл Александрович, по следующим соображениям: партийный руководитель — обыкновенный человек. Зачем же у него отнимать право на естественные человеческие чувства, такие, например, как привязанность, симпатии и антипатии?

— А все же, Олег Русланович, что вы ответили Тарасову? Видите ли вы сами в Павле Селянине настоящего инженера-горняка? — неожиданно спросил Симкин. — Нам это интересно знать, потому что вы теперь стоите у руля нашего маленького партийного корабля.

— Вижу ли я в Павле Андреевиче настоящего инженера-горняка? — задумчиво, словно спрашивая у самого себя и самому себе отвечая, повторил Олег Русланович. — Да, конечно. Да, конечно! — твердо проговорил он. — Селянин — настоящий инженер-горняк! Более того, я вижу в нем инженера того типа, который сейчас особенно необходим на любом производстве… Об этом я сказал и Алексею Даниловичу Тарасову.

Костров улыбнулся и, как бы между прочим, спросил у Симкина:

— Интересно, а какой точки зрения придерживаетесь вы, Андрей Андреевич?

Андрей Андреевич ответил не сразу. И то, что он так долго молчал, а не тотчас ответил Кострову, Кирилла изрядно задело. Но он еще более поразился, когда Симкин совершенно спокойно и твердо сказал:

— Моя точка зрения полностью совпадает с точкой зрения Олега Руслановича, Николай Иванович. Я ничуть не сомневаюсь, что Селянин уже сейчас достоин занимать должность выше, чем должность горного мастера… Кстати, мой помощник давно хочет перейти на «Аютинскую». Он и живет близко от нее, и начинал свой путь горняка там, да и директор «Аютинской» предлагает ему должность начальника участка. Почему же не пойти человеку навстречу?

— Значит, — сказал Костров, — насколько я понимаю…

— Вы правильно понимаете, Николай Иванович. Если Селянин согласится пойти ко мне помощником, я с удовольствием его возьму. Имея в виду, что через некоторое время, приобретя опыт, он и сам станет начальником участка. Все мы от этого только выиграем.

— Да-а, — протянул молчавший до этого Бурый. — Правильно в писании сказано: «Неисповедимы пути твои, господи…»

Кирилл с явным презрением взглянул на Бурого и встал. Больше, кажется, ему тут оставаться незачем…

А где-то в глубине души он тревожился: пошел, пошел Пашка-неудачник вверх, покарабкался. Недаром же он когда-то пророчествовал: «Я, Кирилл, не остановлюсь…» Сбывается его пророчество. Сбывается быстрее, чем сам Селянин предполагал. Не крикнет ли скоро на Кирилла Каширова: «Руки по швам!..» Потеха!..

— Я здесь не нужен, Николай Иванович? — спросил он у Кострова.

— Да нет, пожалуйста, — ответил Костров. — Это ведь не совещание. Не официально, так сказать…

Кирилл окинул недобрым взглядом Симкина и вышел.

3

Павел воспринял предложение стать помощником начальника участка с двойственным чувством радости и удивления. Радовался он тому, что теперь ему будет легче развернуться, теперь перед ним откроется поле деятельности намного шире, чем прежде. Ему не придется разрываться между желанием вмешаться в работу других звеньев участка и неправомочностью в нее вмешиваться — все складывалось так, что отныне эта проблема решалась сама собой.

Удивлялся он тому, что не кто иной, а именно Андрей Андреевич Симкин, как ему сказали, попросил Кострова назначить Селянина своим помощником. Почему?.. Павел считал: пока что он ничего особенного не сделал, пока что он только готовит почву для настоящего разбега. Так чем же он завоевал доверие Симкина? Может быть, Андрей Андреевич до конца ему поверил и все же увидел в его работе то главное, что сам Павел считал отправной точкой?

Клаша осторожно высказала предположение:

— Ты не усматриваешь в этом какого-нибудь подвоха? Не может ли случиться так, что помощи от Симкина ты никакой не получишь и рано или поздно распишешься в банкротстве? Не может ли быть такого, что как раз этого Симкин, Каширов и иже с ними от тебя и ожидают?

Павел категорически отверг Клашино предположение.

— Симкин — человек весьма порядочный, — сказал он. — Это не Кирилл.

— Тогда поговори с ним начистоту, так тебе будет спокойнее. Да и Симкин, если он человек действительно порядочный, поймет твои сомнения и смятения.

Павел так и сделал. Прежде чем дать Кострову окончательный ответ, он встретился с Андреем Андреевичем и без всяких экивоков спросил:

— Скажите, Андрей Андреевич, это правда, что предложение назначить меня вашим помощником исходит от вас? И если правда, то мне хотелось бы знать мотивы, которыми вы руководствовались… хотя бы в общих чертах.

Симкин засмеялся:

— Ты изъясняешься, как дипломат. Зачем же — в общих чертах? А если прямо? У тебя светлая голова, Селянин, а это для инженера немаловажная вещь. Вот и полный ответ на твой вопрос. Или хочешь еще полнее? Давай попробуем… Ты должен расти, Селянин. Идти в гору. Сегодня — помощник начальника участка, завтра — начальник. Маршальский жезл с собой носишь? Не смущайся, как красная девица… Ты дал Кострову согласие?

— Еще нет, — ответил Павел.

— В чем-то сомневаешься? Говори, в чем? В моей искренности?

— Я считаю вас честным человеком, Андрей Андреевич.

— Спасибо на добром слове. Что же тебя тревожит?

— Да, пожалуй, ничего. Буду работать. Буду вам помогать. Как принято говорить, постараюсь оправдать доверие.

— Не мое доверие оправдывай, Павел, а своих людей. Грозов. Они в тебя верят. Оч-чень верят, Селянин, я знаю. Даже малость завидую тебе. — Симкин как-то грустновато улыбнулся, провел ладонью по лицу, словно стирая давний душевный осадок. — Когда-то и я хотел, чтобы в меня верили вот так же. Почему-то не получилось. Почему — не знаю. Голым технократом стал, что ли? Считался неплохим инженером, организатором, мог, когда было надо, и власть проявить, поднажать, в общем — руководитель… А вот настало время — и вдруг понял: не то! Вернее, не совсем то. Мечталось-то об ином…

Он умолк, внимательно, с неподдельной доброжелательностью посмотрел на Павла и неожиданно признался:

— А знаешь, Селянин, с тобой мне будет легко. Свежее. И как с помощником, и как с человеком. Здоровый ты, Павел. Я о духе твоем говорю… Иди-ка ты, брат, к Кострову, скажи, пускай отдает приказ. Ну?

— Иду, Андрей Андреевич. Мне, наверное, с вами тоже будет легко. Пожалуй, я только сейчас по-настоящему и узнал вас.

Симкин засмеялся:

— Ну вот и объяснились во взаимной любви… Горного мастера на твое место я подыщу. Жаль, твой Лесняк не подойдет, славный парень. Учиться не собирается?

— Собирается… лет уже пять или шесть. А парень действительно славный. И Никита Комов. Отличные шахтеры…

4

Странное дело: все в шахте оставалось таким же, как было всегда, а тем не менее Павлу казалось, будто он видит ее совсем другими глазами. Вот идет он по коренному штреку, оглядывает его — и удивляется, что не замечал до сих пор, как кое-где ослабла затяжка кровли, как скопилось в некоторых местах много черной, уже застоявшейся воды, как прогнили старые доски, по которым он ступает, — черт и тот ногу сломит, не то что человек! Вызвать Бурого и отчитать его? Да ведь неудобно: «Рано, рано голос повышаете, Павел Андреевич, — скажет бригадир. — Рано власть свою начинаете показывать». Дьявол с ним, с Бурым, самому надо порядок навести!

Свернул на людской ходок, споткнулся о старый кабель, выругался: «Ну, разгильдяи, никому, что ли, дела нет до того, сколько хлама валяется под ногами?!» И тут же улыбнулся: а ведь не в первый раз он спотыкается об этот кабель, почему же раньше не возмущался? Значит, и ему самому не было до этого дела?..

И пошел дальше. Рядом с кучей поржавевших анкерных болтов и обрывков скребковых цепей лежал, наполовину погруженный в воду, какой-то насос, и было похоже, будто он, бедолага, честно работал в полную силу своих легких — и вдруг захлебнулся, забился в агонии, задрожал всем своим изнуренным телом и умер, и никто этого не заметил, как многие не замечают смерти чужого человека. Павел вытащил его из воды, осмотрел, недовольно поморщился: а ведь насос еще свое не отжил, он еще поработает…

Где-то вдалеке громыхнул взрыв, по людскому ходку легко, как слабое дуновение ветра, прошла волна. Потом громыхнуло еще и еще, и опять прошли теплые волны. Павел скорее внутренне почувствовал их, чем физически ощутил, настолько они были неосязаемы. Он добрался до неглубокой ниши в стенке ходка, сел, выключил «головку» и долгое время сидел, ни о чем не думая Испытывал какое-то странное чувство, не то неосознанной тревоги, не то смятения. Прислушиваясь к этому своему чувству, он безотчетно поглаживал холодную шершавую породу стенки ниши, и ему казалось, что от этого прикосновения и тревога, и смятение его утихают, а вот откуда они к нему пришли — Павел объяснить не мог. Наверное, он все же до конца не был уверен в своих силах, наверное, он все же в себе сомневался: не слишком ли рано взял на себя такую большую ответственность, не споткнется ли на полдороге?..

— Надо не споткнуться, — сказал он вслух, точно убеждая и подбадривая самого себя. И повторил: — Надо не споткнуться…

Но даже в минуту своих колебаний Павел не хотел и думать о том, что, в конце концов, за его спиной стоит начальник участка Андрей Андреевич Симкин, и главная ответственность за все лежит на нем. Что бы ни случилось, за все спросят с Симкина, а не с Селянина — за ним можно было укрыться, как за стеной, и не стоило ни о чем тревожиться. Однако Павел был не из тех людей, кто перекладывал даже часть своего груза на чужие плечи, — он нес его сам, как бы тяжело ему не было. Даже подумай он иначе, и от его уважения к самому себе ничего не осталось бы…

Лава, в которой работало звено Чувилова, находилась поблизости, и Павел, подходя к ней, уже слышал, как грохочет уголь на рештаках. Он надел респиратор и пополз к приводу. Машинист струга Ричард Голопузиков заметил его не сразу — он в это время смотрел на секундомер, висевший у него на шее на тонкой цепочке «под золото», и губы его шевелились: наверное, Голопузиков что-то высчитывал. Чуть поодаль от Ричарда, у гидродомкрата, в какой-то фантастической позе, в три погибели согнувшись, сидел, зачищая лаву, шахтер Дубилин. Со стороны смотреть — даже непонятно, как Дубилин в подобный позе может работать с такой быстротой и ловкостью. Лопата мелькала у него в руках, словно ничего не весила, а между тем Павел видел, что Дубилин подхватывает на нее огромные куски антрацита и притом все время передвигается с места на место, изредка смахивая ладонью пот со лба.

— Артист, — вслух сказал Павел и улыбнулся. — Артист? Артисту до Дубилина далеко.

Он наконец вплотную приблизился к приводу струга и легонько толкнул Голопузикова:

— Как дела, Ричард?

В первую минуту Голопузиков как будто не понял, о чем новый помощник начальника участка у него спрашивает. Потом ногтем указательного пальца постучал по стеклу секундомера с фосфоресцирующими стрелками и вдруг заговорил быстро, сбиваясь:

— Чудеса, Павел Андреевич! Черти! Люди — черти! Никита Комов на всех орет: «Шевелитесь, подлецы!..» А Лесняк подполз, говорит: «Устю остановишь — на себя пеняй». Семен вон тоже… Прыгает по породе, как обезьяна, шурует… И Чувилов туда же. Раньше похихикивал: «Ты, Голопузиков, кто есть такой? Бегун? Или шахтер? А ежели шахтер, на кой хрен тебе секундомер сдался? Горному мастеру потрафить хочешь?» Вот так. Это раньше. А сегодня гляжу — тоже с секундомером. И с блокнотиком. Чуть чего — чирк-чирк в этот блокнотик. Я у него спрашиваю: «А кто ты есть такой, товарищ Чувилов? Шахтер-звеньевой или рысак-бегун? Ежели шахтер, на кой хрен тебе секундомер сдался? Новому помощнику начальника участка потрафить хочешь?»

— А он? — засмеялся Павел.

— А он? Зырк на меня глазами и режет: «Ты, говорит, Голопузиков, почти два с половиной десятка лет уже прожил, а ума до сих пор не набрался. Пойми, говорит, своей глупой головой, не обушком уголь долбаем — новейшая машина в забое работает! И если ты, говорит, Голопузиков, хоть на ноготь понимаешь, что такое научно-техническая революция, то должен понимать и другое. А другое заключается в том, что каждая новая машина и создается для того, чтобы она, как вот этот секундомер, работала, а не стояла. И чтоб люди, при которых она работает, тоже действовали как часы. Иначе ничего не выйдет».

— Согласен с ним? — спросил Павел.

— Я? Это он со мной согласен, а не я с ним, — вроде даже как обидевшись, ответил машинист. — От меня первого пошло… — Он сделал небольшую паузу и добавил: — Не считая вас, конечно, Павел Андреевич.

Струг в это время дошел до конца лавы, Голопузиков быстро взглянул на секундомер, удовлетворенно заметил:

— Один ноль восемь сотых метра в секунду. Режет как надо. Хорошо режет…

— Хорошо режет, — согласился Павел. — Молодец ты, Ричард…

Он медленно пополз в глубину лавы, кое-где останавливаясь и остукивая кровлю, наблюдая, как рабочие каждый на своем пае возятся с передвижной крепью, приглядывался ко всему и прислушивался, и теперь та тревога, которую он давеча испытывал, совсем исчезла, и Павел понимал, что исчезла она не сама по себе, а благодаря короткому, вроде как бы полушутливому, но очень для него важному разговору с машинистом струга Ричардом Голопузиковым. Хорошо, очень хорошо сказал звеньевой Чувилов: «Каждая новая машина и создается для того, чтобы она работала, как секундомер. И чтоб люди, при которых она работает, тоже действовали как часы…» Значит, доходит до сознания шахтеров самое важное и самое, по глубокому убеждению Павла Селянина, главное: все заключается не столько в машине, какой бы умной она ни была, сколько в людях, «при которых она работает». Ведь не сказал Чувилов: «Люди, которые  п р и  н е й  работают». Наверняка сознательно так не сказал! И Ричард Голопузиков, как Павлу показалось, тоже вполне сознательно подчеркнул эту мысль…

— Павел Андреевич!

Голос донесся до Павла сзади, и он, оглянувшись, увидел Виктора Лесняка. Тот лежал на животе и с усилием подтягивал шланг, зацепившийся за стойку гидродомкрата. Павел протянул руку, отцепил шланг и спросил:

— Как дела, Виктор?

— Дела? Дела идут, Павел Андреевич. Все в порядке.

— А чего это ты такой официальный? Павел Андреевич, Павел Андреевич… Мы ведь одни…

— Одни? Тогда вот что я тебе должен сказать. По-дружески. Ты от нашего звена маленько отцепись. Ясно?

— Не ясно.

— Не очень понятливый у нас помначучастка, — усмехнулся Лесняк. — Ты не горный мастер, это раз. А два будет поважнее. Если только у нас дела будут идти так, как идут, а у других по-иному — толку не будет, сам знаешь. Бурый на наши секундомеры плюет, он тебе не помощник. Заладил одно: у Михаила Чиха пласты чуть ли не по полтора метра, Чиха все равно не перепрыгнешь, нечего, значит, и жилы рвать… Выходит, чтобы Устя по-настоящему рванула, надо тебе самому в других звеньях порядок наводить. А мы тут как-нибудь и без тебя обойдемся. Теперь тебе все понятно?

— Спасибо за совет, — не очень дружелюбно ответил Павел. — Постараюсь им воспользоваться. Еще советов не последует?

— И этого не последовало бы, если б знал, что тебя заденет, — ответил Лесняк. — Забыл я малость, что ты теперь большой начальник.

Он подхватил шланг и потащил его за собой, минуя Павла и больше ни разу на него не взглянув, а Павел, продолжая оставаться все на том же месте и чувствуя раздражение против самого себя, чувствуя, как что-то в нем протестует против его собственного поступка, неожиданно подумал, что сейчас он чем-то стал похож на Кирилла Каширова, которого за подобные выпады не раз осуждал. Чего это он вдруг взъерошился? Задели его самолюбие? Какая чушь! Ведь он и сам все время, каждую минуту думает лишь о том, что поле своей деятельности надо расширять, иначе ничего не получится. И новую должность он принял главным образом для того, чтобы ему легче было добиться своей цели, но что ж плохого в том, что ему лишний раз об этом напомнили?

Он крикнул:

— Виктор!

Струг в это время проходил совсем близко, и грохот падающего на рештаки угля, скрежет зубьев, вгрызающихся в пласт антрацита, заглушили его голос. А может быть, Лесняк и слышал, но не захотел ответить. И правильно сделал, что не захотел…

Павел поглубже надвинул каску и пополз вслед за Виктором. Лесняк обернулся, подчеркнуто вежливо осведомился:

— Какие будут приказания, Павел Андреевич?

— Брось, Виктор, — сказал Павел. — Не надо. Мы ведь с тобой не чужие.

— Не чужие? А я думал…

— Не надо. И не хотел тебя обидеть. Как-то само получилось. Плохо получилось, знаю.

— Плохо, — сказал Лесняк. Передвинул рычаг гидродомкрата, пронаблюдал, как проползла крепь, и еще раз сказал: — Плохо, Пашка. Не мне плохо — тебе. Ну, ладно, забудем…

5

И все же какая-то неподвластная ему сила цепко держала Павла Селянина в этом забое, где каждый человек стал ему особенно близким и понятным и где, как ему казалось, он нашел самого себя. Да, нашел! Будут, конечно, срывы, будет и хорошее, и плохое, но Павел уже знал, что жизнь его, хотя со стороны не каждый это и увидит, круто меняется. И отправная точка такой перемены — забой, где он стал вначале горным мастером, а теперь — помощником начальника участка…

Сейчас у него прибавилось много забот: ему надо было посмотреть, как нарезается новая лава, надо было кого-то подтолкнуть, чтобы вовремя подняли на-гора́ уголь, позаботиться о спуске в шахту конвейерных цепей (об этом просил Андрей Андреевич Симкин), необходимо было увидеться с маркшейдером, а он, то ли на время забыв обо всем, то ли отмахнувшись от всего, ползал по своему забою и не мог заставить себя отсюда уйти.

Вот он оказался рядом с Никитой Комовым, готовящим вместе с Семеном Васильевым нишу. Никита зверски устал, это было заметно даже по тому, с каким трудом он отбрасывал в сторону куски породы, но когда Павел по старой привычке захотел ему помочь, он засмеялся и сказал:

— Да вы что, Павел Андреевич! У помощника начальника участка и других дел хватит. А мы с Семеном через часок закончим… — Помолчал-помолчал, потом вдруг спросил: — Если Устя за смену даст четыреста тонн — хорошо это будет или плохо?

— Неплохо будет, Никита, — ответил Павел. — На первый случай неплохо, — подчеркнул он. — А вообще Устя способна и на большее. Если, конечно, мы настоящие мужчины…

Он засмеялся. Засмеялся и Никита.

— Точно, Павел Андреевич. Только надо, чтобы настоящими не только мы были. У Никитцева в звене пока не шибко шевелятся. Смену у них принимали — фитиль Никитцеву пришлось вставить. Лава не зачищена, «сундук» вывалился — породу не убрали, куда ни глянешь — будто после землетрясения. Чувилов говорит ему: «Так далеко не уедем, товарищ горный мастер. Пора с расхлябанностью кончать. Мы в нашем звене секунды считаем, а вы у нас десятки минут воруете». Ну, взвился Никитцев. «Прошу, — кричит, — не указывать! Я — инженер! Распустил вас Селянин, дальше некуда. Учителя! Будет мне тут каждый мораль читать!..» Мы с Виктором Лесняком тоже ввязались. Лесняк ему говорит: «От имени нашего коллектива авторитетно заявляю: в таком состоянии лаву принимаем в последний раз. Или работайте по совести, или обратимся в партком и в дирекцию». Такие-то дела, Павел Андреевич… Порядок бы там навести…

— Наведем, Никита, — сказал Павел. А сам подумал: «Вот и Никита о том же. Значит, все правильно. Значит, все идет хорошо…»

Он все же не утерпел, схватил лопату и начал отбрасывать породу, помогая Никите Комову. Работа доставляла ему истинное наслаждение, Павел сейчас действительно как бы отключился от всех забот и тревог и ни о чем не думал, ощущая лишь знакомое возбуждение, приходившее к нему каждый раз, когда мышцы его до предела напрягались и он чувствовал, как холодные струйки пота стекают по груди и спине. Кирилл Каширов часто в былые, правда, времена говаривал: «Знаешь, Павел, порой руки чешутся схватить лопату и швырять, швырять ею уголь налево и направо, даже бесцельно, куда-нибудь, лишь бы задрожали от усталости мускулы и заломило спину. Это, наверное, непреодолимый инстинкт предков, добывающих пропитание нечеловеческими усилиями… Зов крови… И если бы ты знал, как трудно сдержаться от подобного искушения…» — «А зачем сдерживаться?» — спрашивал Павел. «Как — зачем?! — искренне удивлялся Кирилл. — Это же могут расценить как подыгрывание рабочим. Рабочие ведь что подумают? «Рубахой-парнем прикидывается инженер. Я, дескать, ничем не гнушаюсь». Понимаешь? А мне претит всякое подыгрывание. Сильный человек в этом не нуждается…»

Работая лопатой и вспоминая слова Кирилла, Павел про себя улыбался. В конце концов, он никогда не ставил перед собой такого вопроса: сильный он или нет. Главное, что требуется от всякого человека, — это всегда оставаться самим собой. И тогда ни у кого не возникает мысли, что ты кому-то подыгрываешь. Черт подери, какое преступление совершает инженер Селянин, ворочая лопатой? Кому от этого вред?

И вдруг он услышал:

— Развлекаетесь, Павел Андреевич?

В двух шагах от него стоял, пригнувшись, Богдан Тарасович Бурый — «тихий змей», стоял и ехидненько усмехался. По этой усмешечке было видно, что ему доставляет удовольствие кольнуть помощника начальника участка, притом кольнуть вроде бы безобидно, просто так, шутливо. Однако Павел и вправду ничуть не обиделся и ответил совершенно спокойно:

— Помогаю, Богдан Тарасович. К тому же захотелось поработать.

— Ну-ну, ну-ну. — Бурый несколько раз кивнул головой, точно одобряя. — Это хорошо. Хорошо, говорю, когда хочется поработать. Для души полезно. Только чтоб польза и для дела была. Чтоб, значит, не распыляться… Устю-то вашу надо бы остановить, Павел Андреевич, а?

— Это почему же? — быстро спросил Павел, бросая лопату. — О чем вы?

— А куда уголь девать? Опрокид-то заклинило, мертвый стоит, ни туда ни сюда. В вагонетках полным-полно, сыпать дальше некуда… Значит, поработать, говорите, захотелось, Павел Андреевич? Ну-ну, ну-ну…

Павел рванулся было из лавы и уже миновал Бурого, невозмутимо за ним наблюдавшего, но вдруг резко повернулся и жестко ему сказал:

— Вы бригадир, Богдан Тарасович, или?.. — Он посмотрел на Никиту Комова и Семена Васильева, прислушивающихся к его разговору с Бурым, и добавил: — Прошу вас следовать за мной, Богдан Тарасович.

Они выбрались из лавы, и Павел, не оглядываясь, быстро пошел впереди бригадира. Семеня за ним, Бурый вполголоса, будто про себя, ворчал:

— Вот так-то… Сосед у меня есть, пьянчужка… Человек, можно сказать, конченый. В неделю раз приходит к нему милиционер, приказывает: «Прошу вас следовать за мной, гражданин…» Так и говорит: «Прошу вас следовать за мной…» Ну, дела!

Павел, не выдержав, бросил через плечо:

— Не стыдно вам быть таким безразличным человеком, Богдан Тарасович? Шахта для вас что — чужой дом?

— Чужой? В чужом доме, Павел Андреевич, по два десятка лет кряду не проживают. К чему вы это?

— К тому, что души у вас нет. «Проживать» — дело несложное. Жить надо! Заклинило опрокид, забили углем все вагонетки, а вы что? «Устю-то вашу надо бы остановить…» «Вашу»! Другого слова не подыскали? Вы работать хотите, Богдан Тарасович? По-новому работать, по-настоящему?

— Так-так-так! — Бурый все же догнал Павла, пошел с ним рядом. — Как разрешите понимать ваши слова, Павел Андреевич? Угроза?

— Предупреждение! — жестко сказал Павел. — Посмотрите, как работают рабочие. Пошире откройте глаза.

— Андрей Андреевич Симкин меня не предупреждал. Между нами кошка не пробегала. Не рано ли за метлу беретесь, Павел Андреевич? А то ненароком самого себя можно вымести…

Павел ничего не ответил. И пошел еще быстрее, опять обогнав Бурого и слыша, как тот, продолжая ворчать, семенит сзади мелкими шажками. «Черт с ним, пускай ворчит, — подумал Павел. — Сейчас главное — привести в порядок опрокид. Устю из-за этого останавливать нельзя. У Ричарда Голопузикова — секундомер. У Чувилова — тоже. Считают секунды. Темп. Четыреста тонн за смену — плохо это или хорошо? Сегодня за смену четыреста тонн будет. И это хорошо. Сегодня хорошо. Только сегодня… Но главное сейчас — привести в порядок опрокид».

У опрокида возился один слесарь. При приближении Павла он засуетился, но было видно, что это для отвода глаз, а на самом деле спешить он не собирался, потому что в одиночку все равно ничего сделать не мог. Он так и сказал Павлу:

— Две руки тут мало, товарищ начальник. Хотя бы еще пару. Иначе до нового потопа опрокид стоять будет.

Павел спросил у Бурого:

— Вы вызвали кого-нибудь, Богдан Тарасович?

Бурый развел руками:

— А кого вызовешь, Павел Андреевич? Пока с материка явятся, новый потоп и вправду начнется…

Бурый всегда употреблял это слово: «материк», имея в виду все, что было там, наверху. Павлу даже нравилось раньше, как Богдан Тарасович его произносит, но сейчас он не на шутку озлился:

— С материка! Материк ваш не за тысячу верст, а телефон — совсем рядом. О чем вы думаете?

Ему было неприятно разговаривать с Бурым таким тоном, он понимал, что бригадир в душе и смеется над ним, и клянет его на чем свет стоит, но сдержать себя не мог. «Черт знает, за что Симкин держит этого лаптя столько лет! — думал Павел. — Ведь ни тпру, ни ну… «Ваша» Устя! Будто прохожий!»

— О чем я думаю, спрашиваете? — едко усмехнулся Богдан Тарасович. — Могу доверительно ответить, Павел Андреевич. Думаю я о том, что как-то нескладно у вас с самого начала получается. Не в обиду будь сказано, конечно. Оно, с одной стороны, понятно: опыт не тот, силенок маловато, желание показать, что я, дескать, начальник теперь и имею право прикрикнуть кой на кого, а с другой стороны — непонятно, куда человеческая скромность девалась? В распыл пошла? И почему, обратно же, гонору столько?.. Вот о чем я думаю, дорогой Павел Андреевич. Не одобряете?

— Одобряю, — сказал Павел. Сказал так жестко, точно видел в Буром своего исконного врага. — Все одобряю, Богдан Тарасович. А теперь давайте с вами поработаем. Поможем парню привести опрокид в порядок. И прошу вас не медлить.

Он сбросил фуфайку, снял мешающую ему каску с прикрепленной к ней «головкой» и спросил у слесаря:

— Нашел, где заклинило?

— Нашел. Вот тут, товарищ начальник. Я сейчас поддиру принесу, эту сторону подважить надо. Вы подважите, а я…

— Давай, — согласился Павел. И Бурому: — Чего ж вы стоите, Богдан Тарасович? Шок у вас?

Бурый молча потоптался на месте, потом не спеша подошел к Павлу, сказал:

— Советую все ж Устю на время остановить, Павел Андреевич. Нескорое это дело — опрокид в порядок привести.

— Нет! — крикнул Павел. — Струг будет работать!

— Вольному воля, — пожал плечами Бурый. — Или, как говорится, начальству виднее.

Через несколько минут прибежал Семен Васильев, сказал:

— На подмогу прибыл, Павел Андреевич. Никита Комов так распорядился. «Иди, говорит, я тут за двоих управлюсь». А Чувилов сказал: «Спроси у Павла Андреевича, если еще кто нужен — пришлю. Лишь бы Устю не останавливать».

К счастью, опрокид заклинило не настолько, чтоб возиться с ним «до нового потопа». Не прошло и часа, как его привели в порядок, и Павел с облегчением сказал Бурому, огромным цветастым платком вытиравшему мокрое от пота лицо:

— Вот видите, Богдан Тарасович… А вы говорили…

Они снова возвращались в лаву. Бурый угрюмо молчал, думая о чем-то своем, Павел же, у которого вся злость к Богдану Тарасовичу внезапно исчезла, старался расшевелить его, понимая, что бригадир чувствует себя неловко.

— Устали, Богдан Тарасович? — спросил он, положив руку на плечо Бурого. — Может, отдохнете?

— Порох у меня еще не отсырел, — ответил Богдан Тарасович. — Или посмеиваетесь, Павел Андреевич? Оно, конечно, можно и посмеяться над пожилым человеком — сдачи-то он не даст… Тем более начальнику…

— Да не посмеиваюсь я, Богдан Тарасович. Правда, если по-честному, удивляет меня одно обстоятельство. Вы ведь потомственный шахтер, всю жизнь свою связали с шахтой, но почему же так и не пришел к вам огонек? Почему, Богдан Тарасович? Не горите вы, а тлеете. И невольно начинаешь думать, что шахта вам чужая…

Бурый ответил не сразу. Долго шел безмолвно, или размышляя над словами Павла, или думая над тем, как ему ответить. А Павел, глядя на Богдана Тарасовича со стороны, на его как-то безвольно опущенные плечи, на сутуловатую спину и устало поникшую голову, вдруг почувствовал угрызения совести за то, что разговаривал с Богданом Тарасовичем так грубо, и даже кричал на него и, конечно, обидел человека, который почти вдвое старше и который, наверное, прожил нелегкую жизнь. Кто знает, почему он такой — не то затаил на кого-то незатухающую обиду и поэтому никому и ничему не верит и никого по-настоящему не любит, не то действительно ко всему равнодушен и работает только для того, чтобы получать деньги. Разве с такими Павел не встречался? Разве таких мало?

Неожиданно Богдан Тарасович остановился, круто повернулся к Павлу и спросил:

— Почему, спрашиваете, не пришел ко мне огонек? Приходил он, мил человек, приходил. Да быстро его люди потушили. Поплевали на него — он и погас. Жизнь ведь наша как строится? Благоденствие свое человек за счет чего добывает? Знаете? А это ж как дважды два: кто посильнее и, пуще того, половчее — тот и хватает, тот и хапает от жизни все благости за счет ближних своих, тех, кому совесть не позволяет локтями других расталкивать. Или не согласны с такой точкой зрения, Павел Андреевич?

Павел пожал плечами:

— Не совсем вас понимаю, Богдан Тарасович! Что вы хотите этим сказать?

— А вот что… Я ведь полтора десятка лет назад кем был, знаете? Начальником шахты! На-чаль-ни-ком! Небольшая, правда, шахтенка была, а все ж я там полновластным хозяином был, ру-ко-во-ди-те-лем. Худо-бедно, однако побольше тыщи людей Богдану Тарасовичу Бурому подчинялись, в рот ему заглядывали, каждое слово его на ходу ловили. Вот тогда-то и огонек в Богдане Тарасовиче горел. Горел, горел, Павел Андреевич! Сутками Бурый не спал, как дьявол, по шахте носился, никому покоя не давал. Ни себе, ни другим. По полтора плана шахта срабатывала, а времечко-то другое было — ни тебе стругов, ни тебе комплексов, все почти вручную, все почти потом да мозолями. Начнет кто хныкать: тяжело, дескать, невмоготу, сильно уж вы пресс, Богдан Тарасович, сдавливаете, а я и отрежу: «Невмоготу? Давай, в таком случае, сторожем на бахчу нанимайся, там легче. Или в балет — ножками-ручками дрыгать: не пыльно там, не душно…» А когда требовалось сверх того, что давали, еще тыщонок пять-шесть антрацита сработать, вызову начальников участков, прикажу: «Изыскать возможности для материального стимулирования, подкинуть шахтерам солидную прибавку, чтоб не хныкали…» Жмотством ни сам не отличался, ни в других его не поощрял. И вкалывали мои шахтерики, как буйволы. И была у Богдана Тарасовича Бурого громкая слава передового начальника шахты, говорили ему приятные слова, на активах в президиум избирали… Горел, горел в человеке огонек, Павел Андреевич, ой как ярко горел!..

Бурый на минуту мечтательно закрыл глаза и весь как-то сразу преобразился: исчезли вдруг и сутуловатость, и усталость, голову он держал сейчас прямо и гордо, даже плечи по-молодецки распрямились и слегка приподнялись, словно Богдан Тарасович сбросил с себя ношу многолетней неудовлетворенности своим существованием. А когда он вновь открыл глаза, Павел и вправду увидел в них особенный огонек и подумал, что такой огонек вряд ли кого, кроме самого Богдана Тарасовича, согревал, вряд ли он кому-нибудь давал тепло. И опять, помимо желания, Павел почувствовал к Бурому неприязнь, но все же спросил:

— А потом? Что случилось потом, Богдан Тарасович? Вас незаслуженно обидели?

— Обидели? Не то слово, Павел Андреевич. Длинная это история, по ней роман написать можно. А если коротко, так вот что: дали мне за все мои старания под зад коленом, а после по этому же заду и погладили. Мы, мол, Богдан Тарасович, твои прошлые заслуги не забудем, но идет, дескать, грядет в угольной промышленности технический прогресс, и, сам понимаешь, нужны руководящие кадры нового типа. Грамотные, мол, кадры нужны, с высочайшим образованием. А у Богдана Тарасовича Бурого за спиной всего горный техникум, посему его — на свалку. За непригодностью… Теперь вы мне, положа руку на сердце, ответьте: у кого на моем месте огонек остался бы гореть, если на него помои вылили? А? Сейчас вот вы, Павел Андреевич, под меня начинаете подкапывать. Научно-техническая, дескать, революция, опять старые кадры тормозят… На свалку хотите Бурого? Мешает он вам? Так я вам вот что скажу: меня сам Министр знает по моему прошлому и связываться со мной я вам не советую. Ничего из вашего подкапывания под меня не получится. Давайте лучше жить мирно, мне до пенсии недалеко, как-нибудь дотянем… Договорились?

Павел принужденно улыбнулся:

— О спокойной жизни мечтаете, Богдан Тарасович?

— А кто о ней не мечтает? Только одни откровенно о ней, о такой жизни, говорят, а другие и себе, и людям пыль в глаза пускают: поглядите, мол, как я горю и гореть добровольно желаю, отметьте мое старание…

— Жаль, очень жаль, — словно самому себе сказал Павел. — Я-то думал, что мы все же сумеем понять друг друга.

— Поймем, — заметил Бурый. — Можете в этом не сомневаться, Павел Андреевич. Ежели без подкопа — поймем. А не поймем — для вас же хуже будет… Вам, Павел Андреевич, вверх идти надо, повыше. И идите себе на здоровье, только других людей с дороги не сталкивайте. А то, гляди, кто-то ненароком зацепит и самого столкнет. Так тоже в жизни бывает…

— Это правда, Богдан Тарасович, так тоже в жизни бывает. Потому что есть у нас люди, но есть и людишки. Правильно я говорю?

— Не понял, — сказал Бурый. — Какие людишки?

— Разные, — ответил Павел.

И, ничего больше не добавив, быстро пошел по штреку.

6

Симкин в шахте почему-то долго не появлялся. А когда Павел позвонил в диспетчерскую и спросил, не знают ли там, где находится Андрей Андреевич, ему ответили: «Вместе с Костровым уехал к начальнику комбината. Просил передать, чтобы вы встретили директора угольного института Батеева. Где он вас найдет?» — «В шахте», — коротко сказал Павел.

Павел искренне обрадовался. Петра Сергеевича Батеева он давно не видел, и встреча с ним сулила ему много хорошего: с кем, как не с Батеевым, можно обо всем поговорить по душам, кому, как не Батееву, можно, не стесняясь, рассказать и о своих тревогах, и о своих надеждах.

Он знал, что Петр Сергеевич долго болел. Несколько раз пытался навестить его, но ему говорили: «Не надо. Петр Сергеевич еще очень слаб». А Павел думал: «Ослабнешь, когда на дороге встречаются такие подлецы, как Бродов. Хорошо еще, что Батеева вовремя поддержал Министр…»

О том, что произошло в министерстве, Павел слышал от Тарасова. Когда Министр вызвал Батеева в Москву, Петр Сергеевич счел нужным зайти в отдел к Бродову, и между ними состоялся весьма интересный, хотя и не очень приятный разговор.

Встретил Арсений Арсентьевич гостя по своему обычаю шумно и сразу же забросал его вопросами, совершенно не относящимися к делу. Как Петр Сергеевич долетел, как он себя чувствует, какая у них там, на юге, погода, не появился ли на ростовском рынке рыбец и т. д. и т. п. Он суетливо ходил вокруг Петра Сергеевича, по-дружески хлопал его по плечу, смеялся, заглядывая ему в глаза, сыпал комплиментами насчет того, что Батеев день ото дня молодеет, но за всем этим чувствовалась какая-то фальшь.

Потом он спросил:

— Чайку, Петр Сергеевич? Или столичного кофейку? А может, по рюмашечке коньячку с дороги? Для бодрости, так сказать, для поднятия духа…

Он открыл сейф, достал бутылку коньяку и, постукивая пальцами по этикетке, восторженно произнес:

— «Камю»! Кое-кто из гурманов предпочитает «Наполеон», но это дилетанты. Настоящий знаток «Камю» ни на что другое не променяет. Мягкость, букет, аромат…

— Спасибо, Арсений Арсентьевич, я пить не стану, — сдержанно ответил Петр Сергеевич. — Через полчаса — на прием к Министру, неудобно как-то…

— Да вы что, батенька мой Батеев! — весело воскликнул Бродов. — Министр наш, чай, не пуританин. И не представитель ГАИ — в трубку дышать не заставит! Нет-нет, по рюмашечке мы с вами все-таки опрокинем, Петр Сергеевич, за старую дружбу…

Он налил две крохотные рюмки, протянул одну Батееву, а сам быстро выпил и причмокнул:

— Вот оно где, солнышко ясное! Тыщу памятников поставить бы тому, кто это ясное солнышко в божественную влагу заключил на радость людям… Да не тяни ты, дружище, — неожиданно перешел он на «ты» и даже легонько подтолкнул Петра Сергеевича под локоть. — Старая ведь дружба не ржавеет, за нее не грех выпить и непьющему.

Однако Батеев осторожно поставил наполненную до краев рюмку на стол, посмотрел на Бродова и все так же сдержанно сказал:

— Дружбы-то между нами никогда, между прочим, не было, Арсений Арсентьевич. Так, деловые отношения, не всегда, как вы хорошо знаете, добрые. Вы уж извините провинцию за невежливость, но куда ж от правды уйдешь!..

— Не всегда, говоришь, добрые? — Кажется, Арсений Арсентьевич не обиделся, а может, опять фальшивил, сейчас этого понять было нельзя. — Что ж, тут, дорогой мой Петр Сергеевич, твоя правда. Да только много ли ты на своем веку добра в деловых отношениях видел? И нужно ли оно, добро это, людям, если они немаловажные для государства вопросы решают? Тут, батенька, две стороны одной медали. Добрым будешь — на голову сядут, почтут за слабохарактерность. А слабохарактерный начальник — это уже не начальник. Согласен? У нас вот с тобой разное было, не всегда обнимались, зато и дело какое сделали! А? Так-то, Петр Сергеевич… Министру как станешь докладывать?

— Как бог на душу положит, — не глядя на Бродова, ответил Петр Сергеевич.

— А бог твой — кто?

— Истина, Арсений Арсентьевич.

— Загадками изъясняешься. Или просто темнишь. Ты вот скажи: кому будет польза, если начнешь на отдел лапти вешать? Не поддержали, мол, вовремя, рогатки ставили и тэ дэ и тэ пэ. Ты — на отдел, отдел — на тебя, а Министр свару не привечает… Нет, не привеча-ает, Петр Сергеевич! А потом еще вот что: ну, устроит Министр разнос отделу, а дальше? К тебе-то лично как отдел станет относиться? Улавливаешь суть?

— Улавливаю. Отдел — это что, Арсений Арсентьевич? Общее понятие или что-то конкретное? У меня ведь не с отделом конфликт был, а с товарищем Бродовым. Вот это и есть суть…

— Та-а-ак! — протянул Бродов. — Значит, решил Бродова в жертву принести? Чтоб самому настоящим героем перед Министром выглядеть? Посмотрите, дескать, на Петра Сергеевича Батеева, оцените его мужество. Кругом — враги, вроде Бродова, кругом — баррикады, а Петр Сергеевич Батеев — на штурм. И победил. Орден ему, на пьедестал почета его, а Бродова — вон! В шею, чтоб под ногами не путался!

Он неожиданно рассмеялся, прошел к своему креслу, сел, развалясь, положил на стол белые, почти по-женски выхоленные руки. Смеялся он громко и, как казалось, весело, у него даже слезы на глазах выступили, и он, подняв руку, тыльной стороной ладони вытер их и все это время неотрывно глядел на Петра Сергеевича Батеева, точно перед ним сидел этакий чудак, над которым не велик грех и посмеяться. А Петр Сергеевич, не показывая своего удивления этим неожиданным взрывом веселья, все же немало удивлялся, никак не догадываясь о его причине.

Наконец Арсений Арсентьевич сказал:

— А ты, Петр Сергеевич, действительно смахиваешь на провинцию. Наивностью своей, понимаешь? Неужели и вправду думаешь, будто Бродова — в шею, а тебя — на пьедестал? А? Честно скажи, я не обижусь, вот те крест святой!

— Так не я же об этом думаю, а вы, Арсений Арсентьевич, — улыбнулся Батеев. — Вы, а не я, такую гипотезу высказали. Я даже не знаю, зачем Министр пригласил меня. Догадываюсь, конечно, но… Откровенно скажу, Арсений Арсентьевич, неприятен мне подобный разговор. И не могу понять, с какой целью вы его затеяли? Хотите все сгладить? Хотите припугнуть? — Он пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, не считая больше нужным находиться в кабинете Бродова и беседовать с ним.

Но Бродов живо вскочил со своего кресла, догнал Петра Сергеевича и, взяв его за локоть, сказал:

— Подожди, Петр Сергеевич. Еще пару слов. Ты, небось, думаешь, что я перед Министром тень на тебя бросал? Поэтому и неприязнь ко мне? Так вот слушай: ни единого худого слова о тебе сказано не было. А струг твой я в глазах Министра поднял до небес. Веришь?

— Я пойду, Арсений Арсентьевич, — сказал Батеев. — Время уже.

* * *

Однако Министр принял их сразу обоих. Был он по какой-то причине хмур, но все же с Батеевым поздоровался тепло и даже, хотя и скупо, улыбнулся и, показывая на стул у своего стола, заметил:

— Давно хотел видеть тебя. Петр Сергеевич, да все недосуг. Как живешь-можешь? Война с нашими горе-технократами не вышибла тебя из седла?

— Он же давно с донскими казаками побратался, — подхватил Бродов, — и сам теперь почти как казак. А их из седла не вышибешь!

Министр взглянул на Арсения Арсентьевича так, словно только сейчас его и приметил. Несколько мгновений молчал, вроде как с удивлением его разглядывал, и вдруг мрачно сказал:

— Некоторые наши работники, товарищ Бродов, любого всадника из седла вышибить могут. Наловчились.

— Это так, это так, это так! — подхватил Бродов, тихонько засмеявшись. — У нас это могут, у нас это могут… Наловчились…

Арсений Арсентьевич стоял рядом с Министром, обхватив руками спинку стула, и Петр Сергеевич видел, как нервно вздрагивают его пальцы. Кажется, видел это и Министр. Поморщившись, он предложил:

— Садитесь, товарищ Бродов. И разрешите выслушать вас несколько позже. Не возражаете?

— Прошу прощения. — Бродов покорно наклонил голову и повторил: — Прошу прощения…

Министр снова обратился к Батееву:

— Так как же, Петр Сергеевич? Вышибли вас наши горе-технократы из седла? Что в постель они вас уложили, об этом я слышал. Или слухи преувеличены?

— Теперь все в порядке, — улыбнулся Батеев. — Все, как принято говорить, в норме. Для нас сейчас главное, товарищ Министр, дать новому струговому комплексу хороший разбег. Мы думаем, что у него большое будущее. Особенно у нас, где угольные пласты остаются все менее мощными.

— А как приняли ваше новое детище шахтеры? В первую очередь я имею в виду рабочих очистных забоев. Судя по тому, как они окрестили машину — Устей, кажется? — она пришлась им по душе?

— Рабочие верят в комплекс, товарищ Министр, — ответил Батеев. — Верят! Как верят и в идею научно-технической революции… Приняли ее как свое кровное.

— Теперь это уже не идея, — заметил Министр. — Это, Петр Сергеевич, уже жизнь… Значит, верят?

— Верят.

— А вы? — Министр резко повернулся к Бродову, и тот от неожиданности вздрогнул, точно его ударили. — А вы, Арсений Арсентьевич, во что верите? Что для вас в вашей работе является святым?

Бродов все же сумел подавить в себе минутное замешательство и, хотя заметно побледнел, ответил более или менее уверенно:

— Я старался оказывать посильную помощь Петру Сергеевичу, товарищ министр. В частности, когда решался вопрос о струговом комплексе «УСТ-55», я предлагал Петру Сергеевичу несколько вариантов конструкции. Он может это подтвердить. Инициатива выехать на место и там с Петром Сергеевичем и другими товарищами разобраться кое в каких вопросах и сообща решить их исходила от меня. Думаю, Петр Сергеевич не станет отрицать, что моя поездка дала положительные результаты… Мы с ним много поработали… Хотя, конечно, не всегда друг с другом соглашались. Не скрою, меня беспокоил факт слишком медленного внедрения комплекса в производство — шахта недодала нескольких тысяч тонн угля. С этим фактом нельзя было не считаться. Были и другие неувязки, но теперь все осталось позади. Я тоже верю в большое будущее детища Петра Сергеевича и собираюсь от души поздравить и товарища Батеева, и его коллег с победой…

Он посмотрел на Петра Сергеевича с такой подкупающей доброжелательностью, точно они всю жизнь были неразлучными друзьями и всю жизнь лишь тем и занимались, что непрестанно друг друга поддерживали и протягивали друг другу руку помощи. И еще Петр Сергеевич увидел в глазах Бродова немую просьбу поддержать его именно сейчас, даже не просьбу, а мольбу, словно от того, что сейчас скажет Петр Сергеевич, зависит судьба Бродова, вся его жизнь. И на губах Арсения Арсентьевича застыла тоже умоляющая улыбка, и весь он в эту минуту казался Петру Сергеевичу очень жалким и беспомощным человеком, у которого земля уходит из-под ног, и видит этот человек пропасть, страшится ее и готов уцепиться за что угодно, лишь бы удержаться и не упасть…

«Нет, не стану бить лежачего, — подумал вдруг Петр Сергеевич. — Не честно это будет. Не по-мужски… В конце концов, он тоже человек, а у кого из людей не найдешь той или иной червоточинки? Есть людишки и похуже Бродова… Этот хоть юлит, скользит, а другой мертвой хваткой вцепится в горло и уже не отпустит. Да и кто знает: может, он и вправду наконец понял свою ошибку? Кто из нас не ошибается?..»

Петр Сергеевич уже собрался было сказать Министру, что Бродов действительно кое в чем ему оказал помощь и никаких претензий у него ни к самому Бродову, ни к отделу, в котором Бродов работает, нет, но тут как раз и вспомнил посещение Арсением Арсентьевичем своего города, вспомнил, с каким упорством тот доказывал необходимость приостановить эксперименты со струговым комплексом, и делал он это из корыстных целей, а не потому, что и вправду его что-то тревожило. И еще вспомнил Петр Сергеевич Павла Селянина, который дрался за Устю с не меньшим запалом, чем он сам, и друзей Павла, сумевших увидеть в Усте то, чего не разглядели в ней даже многие инженеры, и, вспомнив все это, Петр Сергеевич подумал: «А ведь Бродов — не простой инженер, в его руках много власти, такие люди, как он, часто решают судьбу того или иного этапа научно-технической революции. Но имеют ли на это право люди, подобные Бродову? Не лучше ли будет, если они уступят место более честным работникам? И кто назовет меня самого честным человеком, коммунистом, если я проявлю малодушие, если не скажу Министру всей правды?..»

Министр спросил:

— Отдел действительно оказывал вам помощь, Петр Сергеевич? Судя по той информации, весьма, правда, скудной, которой я располагаю, все обстояло не совсем так, как об этом говорит товарищ Бродов. Вы можете внести ясность в этот вопрос?

— Кому же, как не Петру Сергеевичу знать истинное положение вещей, — вставил Арсений Арсентьевич. Хотел, кажется, добавить что-то еще, но Министр строго на него посмотрел, и Бродов умолк.

— Мне не очень приятно об этом говорить, — немного помолчав, ответил Петр Сергеевич, — но думаю, что сказать обо всем крайне необходимо. Арсений Арсентьевич, по сути дела, правильно заметил, что основные неувязки с комплексом остались позади. Да, слава богу, — позади. Но за этой конструкцией последуют другие, более совершенные, ведь процесс технического прогресса необратим… — Петр Сергеевич коротко взглянул на Бродова, с напряженным вниманием прислушивающегося к его словам, и продолжал: — И что тогда? Снова те же неувязки? Снова тормозные колодки под колеса? Снова вместо конкретной помощи навязывание своих идей?

— О чем вы, Петр Сергеевич? — не выдержал Бродов. — О каких тормозных колодках вы говорите, какое навязывание идей вы имеете в виду?

— Я попросил бы вас помолчать, товарищ Бродов! — резко бросил Министр. — У вас еще будет возможность высказаться… Продолжайте, Петр Сергеевич.

Ничего не приукрашивая, стараясь не сгущать красок, Петр Сергеевич подробно доложил Министру обо всем, что было связано с работой над струговым комплексом и о той неблаговидной роли, которую играл Арсений Арсентьевич Бродов. Министр слушал очень внимательно, ни словом не перебивая рассказ Батеева, лишь изредка из-под насупленных бровей поглядывая на Бродова и делая какие-то короткие заметки на листе бумаги.

Бродов же, всем своим видом показывая, что он крайне удивлен, почему Министр не прервет этот бред и не оборвет Батеева, презрительно кривил губы в усмешке и так же презрительно хмыкал, стараясь, правда, чтобы его хмыканье слышал лишь один Батеев. А когда Петр Сергеевич окончил свой рассказ, он как-то по-ученически поднял руку и спросил у Министра:

— Разрешите теперь мне?

Министр ответил не сразу. Продолжая делать заметки все на том же листе бумаги, который был уже почти исписан, он все больше хмурился, и Петр Сергеевич видел, как темнеют его глаза. Наконец Министр сказал:

— Вы уверены, товарищ Бродов, что есть необходимость оправдывать свои действия? Я, например, уверен в необходимости другого рода… Скажите, пожалуйста, у вас хорошая память?

Бродов пожал плечами:

— До сих пор не жаловался…

— Это хорошо. В таком случае вы должны помнить тяжелый крестный путь породопогрузочной машины, проходившей через ваш отдел и непосредственно через ваши руки. Ведь только благодаря вмешательству извне эта машина пробила себе дорогу. Насколько мне не изменяет память, вы клятвенно заверяли, что подобного никогда не произойдет… Вам тоже не изменяет память?

Бродов молчал.

— Теперь снова, — продолжал Министр, — второй, как изъясняются работники ГАИ, прокол. Для водителя автомашины это, кажется, еще не катастрофа, для инженера… Вы меня хорошо понимаете, товарищ Бродов?

Бродов по-прежнему молчал.

Тогда Министр обратился к Батееву:

— Будет неплохо, Петр Сергеевич, если вы изложите ваш устный рассказ в виде докладной записки. Мы рассмотрим это на коллегии и сделаем соответствующие выводы… Скажите, товарищ Бродов, у вас нет желания испробовать свои силы на производстве? Периферийный климат иногда приносит оздоровление всему организму…

— Я — коренной москвич, — упавшим голосом ответил Арсений Арсентьевич. — Вся моя жизнь связана с Москвой.

— Москва и москвичи, — невесело усмехнулся Министр. — Трагедия привязанностей… Вы все же подумайте, Арсений Арсентьевич. Человек должен все время искать себя… До тех пор, пока не найдет.

…Петр Сергеевич уезжал из столицы с двойственным чувством. В какой-то мере его радовал тот факт, что справедливость восторжествовала и теперь в отделе министерства, с которым научно-исследовательские и проектные угольные институты связаны теснейшими узами, обстановка оздоровится. Должна оздоровиться. Тот, кто хорошо знал Министра, никогда не сомневался: Министр мог принести в жертву любого, даже самого ответственного работника, если тот не оправдывал доверия. С Бродовым вопрос был решен окончательно — в этом тоже можно было не сомневаться. И урок наверняка пойдет впрок…

В то же время Петр Сергеевич испытывал и другое чувство. Как бы там ни было, а он выступил в роли некоего ниспровергателя. Вполне возможно, о нем пойдет дурная слава — Бродов это постарается сделать. И сделает так, что Петр Сергеевич будет выглядеть в глазах своих коллег кляузником, нечистоплотным человеком, который пробивает себе дорогу любыми средствами. Недаром, когда они выходили из кабинета Министра, Арсений Арсентьевич сказал: «Такие, как ты, Петр Сергеевич, по трупам пойдут, лишь бы добиться цели. Но имей в виду: обычно тот, кто копает, тоже рано или поздно сваливается в яму…»

Петр Сергеевич ничего ему не ответил, однако, помимо своей воли, почувствовал, как по спине пробежал холодок, точно он прикоснулся к чему-то скользкому. Правда, он тут же нашел в себе силы перебороть вызванное словами Бродова неприятное ощущение, но осадок остался надолго. И, лишь когда на его имя, одна за другой, пришли две телеграммы примерно одинакового содержания («Спасибо за доброе дело. Уверены, это пойдет на пользу всем…») от директоров проектных институтов, Петр Сергеевич с облегчением сказал самому себе: «Значит, все правильно…»

Глава десятая

1

Павел звонил еще несколько раз диспетчеру, спрашивая, не приехал ли на шахту Батеев, но ему коротко отвечали: «Нет, не приезжал».

В середине смены Селянина срочно вызвали наверх. Диспетчер дважды повторил:

— Срочно. Сейчас же!

— Что-нибудь случилось? — спросил Павел. — Я спрашиваю: что-нибудь случилось?

Никто ему ничего не ответил — поспешно нажали на кнопку пульта связи, и связь прервалась. Павел с минуту постоял молча, потом, словно его кто-то подтолкнул, сорвался с места и побежал к вагонеткам.

Первым, кого он увидел, едва выйдя из бытовки, был Андрей Андреевич Симкин. Он сидел на скамье неподалеку от входа в шахтоуправление, жадно курил и настолько, видимо, был погружен в свои мысли, что даже не замечал проходивших мимо него шахтеров, издали негромко его приветствовавших. Он и Павла заметил не сразу, хотя тот совсем близко подошел к нему и, остановившись, спросил:

— Вы меня вызывали, Андрей Андреевич?

Симкин бросил в урну погасшую сигарету, закурил новую и лишь после того, как два-три раза глубоко затянулся, посмотрел на Павла и почему-то смущенно улыбнулся:

— Я тебя вызывал? Нет… Хотя да… Вызывал… Садись, Павел. Курить хочешь? Удивительное дело: в шахте я совершенно забываю о сигаретах, но стоит ступить ногой на землю, как сразу же… выкуриваю две-три штуки подряд — и все мало. Ты тоже так?

Никогда Павел не видел таким Симкина. Словно в Андрее Андреевиче вдруг что-то поломалось, лопнула какая-то пружина. Обмяк Андрей Андреевич, потускнел, и глаза его заметно потускнели.

— Случилось что-нибудь, Андрей Андреевич? — тихо спросил Павел.

— Сейчас Петр Сергеевич Батеев приедет, — неопределенно ответил Симкин. — С минуты на минуту. Поедем туда вместе. Костров и Олег Русланович уже там…

— Где — там? Куда мы должны ехать, Андрей Андреевич?

Он и сам не мог объяснить, зачем об этом спрашивает. Выиграть время, чтобы не сразу услышать горестную весть? Подготовить себя? Ведь из тысячи самых разных предположений одно теперь остается ясным и неопровержимым: что-то с Тарасовым! Никто имени Алексея Даниловича не упоминал, никто о нем не сказал ни слова, но Павел уже не сомневался в этом.

— Он…

Павел хотел спросить: «Он умер?» И не мог произнести этого слова. Ощутив горький ком в горле, опустил голову и долго сидел молча, чувствуя, как все в нем обрывается.

— Нет, — поняв Павла, проговорил Симкин. — Пока нет. Но… Пойдем, вон машина Батеева…

* * *

В приемной больницы, кроме Кострова и Олега Руслановича, сидели, угрюмо потупясь, маркшейдер Арсений Демидович Оленин, Федор Исаевич Руденко, главный инженер шахты Федор Семенович Стрельников и секретарь райкома партии Василий Семенович Антонов. Через завешенное плотной шторой окно в комнату пробивался слабый рассеянный свет, и в полумраке лица людей казались серыми, какими-то безжизненными и застывшими. Гнетущая тишина усиливала впечатление чего-то скорбного, безысходного. Где-то там, за дверью, в одной из палат умирал человек, проживший недолгую, но большую жизнь, и этот человек сейчас казался самым близким существом, без которого что-то должно померкнуть и опустеть. Разве можно было поверить, что через несколько часов Тарасова уже не будет? Как — не будет? А кто же тебя в тяжелую минуту поддержит, кто подбодрит, кто скажет доброе слово, когда у тебя скверно на душе?

Каждый, кто здесь сейчас сидел, вот только теперь по-настоящему и начинал понимать, кем Тарасов был в его жизни. Он словно годами шел все время рядом, и плечо его, плечо друга, ощущалось каждое мгновение. Даже тогда, когда Алексей Данилович находился от тебя далеко, ты чувствовал его присутствие. Сердцем своим чувствовал, душой своей, точно от нее и от души Тарасова были протянуты нервущиеся нити. Память подсказывала встречи с ним, прежде казавшиеся незначительными, просто так, обыкновенные встречи, иногда накоротке, но сейчас они вспоминались с такой поразительной подробностью — каждое его слово, каждый жест, улыбка, глаза, голос, — с такой удивительной отчетливостью, будто это было час или минуту назад. До боли хотелось повторить хотя бы одну такую встречу, тоже хотя бы накоротке, хотя бы на мгновение. Ведь тогда — в последний раз — ты, кажется, был с ним холоден, был к нему не совсем внимателен: то ли торопился куда, то ли тебя одолевали какие-то заботы, то ли вообще тебе не было никакого дела до Алексея Даниловича…

Боже, какой же ты был чурбан! Как ты мог быть холоден с ним, с Тарасовым, с человеком совершенно необыкновенной души! Ты ведь уже знал, что он тяжко болен, ты ведь где-то там, в самом дальнем уголке сознания, уже чувствовал, что с ним в любую минуту может случиться страшная беда. По легкомыслию своему, что ли, думал: «Он крепкий. Духом крепкий. Такие смерть побеждают легко…» Знал, конечно, что врешь самому себе, успокаиваешь себя, оправдываешь свою недостаточную внимательность к нему. Правда, каждый раз ты все же чувствовал угрызения совести и давал себе твердое слово: «В следующий раз буду совсем другим. Так нельзя…»

Эх, если бы сейчас все вернулось! К чертовой матери послал бы все остальное, сел бы с Алексеем Даниловичем где-нибудь в укромном местечке под раскидистым деревцем и говорил бы, говорил бы с ним до поздней ночи. Не о деле, не о работе, нет, просто о жизни. Разве с секретарем парткома надо говорить только о работе? Разве любой партийный работник не такой же человек, как ты сам? А к Тарасову ты шел лишь по служебным вопросам. А если по личным — то по своим. Спросил ли когда-нибудь у него. «А как, Алексей Данилович, живешь ты сам? Что, Алексей Данилович, у тебя на душе? Давай поговорим, давай, дорогой человек, друг другу откроемся, легче обоим будет…»

Вошел Илья Анисимович Разумовский. Хотя он работал не здесь, не в этой больнице, был он по обычаю в своем белом халате, из верхнего кармана которого выглядывали дужки роговых очков. Посмотрев на своего давнего друга Петра Сергеевича Батеева, Разумовский показал глазами: «Выйди».

В коридоре он сказал:

— Никаких надежд. — Помолчал, близоруко глядя в лицо Батеева, и добавил: — Страшно вот что: сознание у него ясное, он все отлично понимает — и то, что у него остались считанные часы или минуты, и то, что нет никаких надежд. Страшно это, Петр, или нет?

Батеев спросил:

— Татьяна с ним?

— Да. Держится, но лучше бы плакала… Алексей Данилович упрашивает врача, чтобы разрешили повидаться с каждым из вас. Тот ему сказал: «Успеется, вам сейчас нельзя волноваться». А Тарасов в ответ: «Во-первых, я не волнуюсь, волнуетесь, по-видимому, вы, а во-вторых, у меня не так много времени. И вы об этом знаете не хуже меня…»

— Так разрешат или не разрешат нам с ним повидаться? — спросил Батеев. — Пойди к главврачу, поговори с ним, ты же здесь свой. Скажи ему, что все равно мы отсюда не уйдем… Скажи, что с нами первый секретарь райкома…

— Хорошо, я пойду… Но ты должен дать мне слово, что и сам будешь сдерживаться. С твоим сердцем…

— Да иди ты к черту с моим сердцем! — неожиданно вспылил Батеев. — При чем тут оно?!

Разумовский ушел, и Батеев снова вернулся в приемную комнату, сел на свое место, даже ни на кого не взглянув. И никто ни о чем у него не спросил, потому что спрашивать, собственно, было не о чем, да и вид Петра Сергеевича говорил сам за себя…

Через несколько минут в комнату заглянула медсестра и сказала Антонову:

— Вы к Алексею Даниловичу?

— Мы все к Алексею Даниловичу, — ответил секретарь райкома.

— Всем сразу нельзя… Прошу вас пройти со мной.

2

А потом позвали и Павла.

Он вошел в палату так тихо, что ни Алексей Данилович, ни его жена ничего не услышали, а Павел, остановившись у двери, словно оцепенел, и не мог сделать больше ни шагу, и не мог оторвать взгляда от лица Тарасова, с трудом узнавая в нем черты человека, которого он считал самым дорогим существом на свете. Было слышно, как трудно, точно на грудь ему положили тяжелый груз, дышит Алексей Данилович, как что-то прерывисто хрипит у него внутри. Одна рука Тарасова лежала поверх одеяла, другую держала в своих ладонях жена Алексея Даниловича, осторожно поглаживая тонкие, ставшие почти совсем прозрачными пальцы.

Наконец Павел приблизился к койке Тарасова и опустился на стул рядом с Татьяной. Алексей Данилович повернул к нему голову, и в его глазах Павел увидел радостную улыбку.

— Вот и ты, — сказал Алексей Данилович. — Наклонись-ка, давай поздороваемся. Расцелуемся по русскому обычаю… Ну-ну, не надо ничего страдальческого, все идет своим чередом… Ты ведь мужчина! Смотри на Танюшу, какая она у меня молодец… Нам бы сейчас чего-нибудь сообразить на троих, чтоб веселее было. Неплохо было бы, а, Павел?

Он, кажется, хотел засмеяться, но неожиданно задохнулся, в груди у него опять захрипело, и по лицу пробежала судорога боли. Павел испуганно взглянул на жену Тарасова, потянувшуюся к тумбочке за лекарством, однако Алексей Данилович приподнял руку и сказал:

— Ничего не надо, Танюша, уже легче…

Легче ему, конечно, не стало, Павел это видел по его глазам, в которых отражалась и телесная, и душевная боль. Проведя рукой по лицу, словно желая стереть даже внешние признаки этой боли, Алексей Данилович спросил:

— Как поживает твоя Клаша? Воюет? Все у нее хорошо?

— Все хорошо, — ответил Павел.

— А ты?

— У меня тоже все хорошо, Алексей Данилович. Даже больше, чем хорошо. С Андреем Андреевичем Симкиным мы почти друзья. Находим общий язык… Он во многом изменился… На участке дела идут хорошо. Люди постепенно привыкают ценить каждую секунду… Через две-три недели добьемся того, что будем давать в сутки больше тысячи тонн…

Павел говорил несвязно, все время думая, что то, о чем он говорит, не имеет сейчас никакого значения, что все это сейчас не нужно, особенно Алексею Даниловичу, который лучше других знает: смерть уже дышит ему в лицо, и она совершенно неотвратима, совершенно неизбежна, и никто не в силах продлить его жизнь даже на несколько часов. Наверное, мысли Алексея Даниловича сейчас очень далеки от тех мелких забот, которыми живут другие люди, думал Павел. Может быть, он уже от всего отрешился или живет сейчас своим прошлым, вспоминая какие-нибудь очень важные его этапы, которые ему пришлось пройти. А может быть, он думает о том, как страшна смерть — ведь за ее порогом ничего нет! Когда-то так писала Клаша в своем школьном сочинении. Слушая ее, Павел испытал тогда настоящий страх, хотя и был еще очень далеко от границы, которую переступает Алексей Данилович. Что же должен испытывать в эту минуту он?!

— Простите меня, Алексей Данилович, — сказал Павел. — Я говорю совсем не то… Простите меня…

Тарасов покачал головой:

— Ты говоришь то, что нужно. Мне это интересно. Мне все интересно. Все! — подчеркнул он. — Расскажи, как ты работаешь? Трудно тебе?

— Нет, мне не трудно, — ответил Павел. И тут же поправился: — Не всегда трудно.

— Всегда легко не бывает, — сказал Алексей Данилович. — Наверное, мы потому и крепкие такие, что через многое прошли.

— Наверное, — согласился Павел.

И подумал: «Он крепкий по-настоящему… А я? Хотя бы чуть-чуть быть похожим на него. Чтобы вот так же открыто смотреть на самую страшную беду…»

— Танюша, — вдруг обратился Тарасов к жене, — принеси мне, пожалуйста, мой блокнотик. Он в пиджаке. Попроси медсестру, она откроет шкаф.

— Полежал бы ты спокойно, Алеша, — вздохнула Татьяна. — Какой еще тебе блокнотик!

Но все же поднялась и вышла из палаты. Пожалуй, она тоже, как и Павел, поняла, что не блокнотик нужен Алексею Даниловичу, а нужно остаться с Павлом наедине, хотя бы на пяток минут. И не успела за Татьяной закрыться дверь, как Алексей Данилович быстро и горячо заговорил:

— Павел, ты, конечно, знаешь, что мне уже не выкарабкаться. Такое не скроешь… И я не боюсь. За себя не боюсь… А вот Таня… За нее мне страшно. Очень страшно… Ты скажи Клаше, чтобы в первые дни не оставляла ее одну… И сам тоже. Она не должна чувствовать одиночества…

— Зачем вы так, Алексей Данилович? — сдавленно проговорил Павел. — Все считают, что вы скоро выйдете из больницы.

— Не надо! — Алексей Данилович поднял руку, прося Павла не продолжать. — Не надо, Павел. Я не ребенок… Таня не слабый человек, но все равно я за нее боюсь. Поэтому и прошу…

Он откинулся на подушку и на короткое время закрыл глаза. Павлу показалось, будто по лицу Алексея Даниловича пробегают какие-то тени. Может быть, тени печальных воспоминаний. Так оно и было. Тарасов неожиданно припомнил свою поездку в Донбасс и ту женщину, которая подсела в его купе на какой-то ночной станции. Мечущаяся душа… Он и тогда, когда эта женщина рассказала ему о смерти мужа, думал о Татьяне. Он видел их рядом — Татьяну и ту женщину. Сестры-близнецы по великому горю. Судьбы разные, горе одно… И боль одна…

— Ей будет тяжело, — не то Павлу, не то самому себе сказал Тарасов. И открыл глаза. Потом протянул к Павлу руку, нашел его похолодевшую ладонь и слабо сжал бессильными пальцами. — Я верю тебе, Павел. И Клаше верю. Вы ведь убережете Татьяну? Алешка еще мальчишка, он многого не понимает…

Вернулась Татьяна. Алексей Данилович сразу же спросил:

— Нашла блокнотик, Таня? Нет? Ну, бог с ним, обойдусь… Мы тут с Павлом обсуждали кое-какие проблемы мирового масштаба. Он утверждает, что на дне океанов есть колоссальные залежи бурых углей, и чтобы их разрабатывать, предлагает океаны выпарить. Как ты на это смотришь, Танюша?

— Я смотрю на это положительно, — улыбнулась Татьяна.

Алексей Данилович попытался было приподняться на локоть, но сил у него не хватило, и он болезненно поморщился.

— Совсем ослаб, — сказал он горестно. — Вот ведь как бывает, Павел: живет да поживает на свете человек и не думает, не гадает, что какая-нибудь мерзостная болезнь ходит за ним след в след и только и ждет, как бы этому человеку подставить ножку да свалить его наземь. Никогда не поддавайся, дружище. Свалит — не встанешь. Беречь себя надо…

— Ты много себя берег? — вздохнула Татьяна.

— Я? У меня должность была особенная, Танюша. Знаешь, что такое должность коммуниста? Это… Это…

Тарасов вдруг уронил голову на подушку и потянулся рукой к груди. Дышать ему стало совсем тяжело, воздух с надрывным хрипом вырывался из легких, и казалось, будто там, внутри, кипит лава, кипит и сжигает живые ткани, превращая их в пепел. Пальцы Алексея Даниловича царапали грудь, метались по ней, а глаза, которыми он с какой-то жадной надеждой глядел на жену, тускнели, и в них уже почти совсем не оставалось мысли, хотя Тарасов и пытался силой своей воли удержать уходящее сознание. На какое-то мгновение ему это удалось сделать, и он, совсем уже задыхаясь, позвал:

— Таня…

Бросив Павлу: «Скорее врача!», она наклонилась к нему, обхватила его голову руками и начала шептать что-то совсем бессвязное, точно потеряв рассудок.

— Алеша, — говорила она, — не надо, Алеша… Не уходи… Я без тебя не смогу, слышишь? Слышишь ты меня или нет?

Она попыталась закричать, но спазмы сдавили ей горло, и она лишь застонала — дико как-то и глухо, словно измученный болью зверек, который не знает, как и куда уйти от боли.

А потом у нее неожиданно начало темнеть в глазах, и она испугалась, что вот-вот потеряет сознание и не увидит больше живых глаз мужа, не успеет с ним проститься. Прижавшись губами к его холодеющим губам, Татьяна уже не отрывалась от них. Она точно по глоткам пила его последнее дыхание, точно хотела вобрать в себя хотя бы маленькую частичку той жизни, которой он еще жил, но которая должна была через мгновение прерваться. Может быть, с этой частичкой ей и удастся как-то просуществовать без Алексея Даниловича вместе с маленьким Алешкой, а если она не сможет, то и уйдет с мыслью, что Алексей Данилович не просто рядом, а в самой душе ее, и он и она — это теперь неразделимое целое…

Татьяна не слышала, как вошел врач, а вслед за ним и Павел, не сознавала, где она теперь находится. Вокруг была ночь, сырая и темная, длинная, как тысяча безрадостных лет, длинная и холодная. Кончится она когда-нибудь, эта страшная ночь, Татьяна не знала, да, пожалуй, и не хотела знать: не все ли теперь равно, что происходит вокруг.

3

Небо еще с ночи заволокло сплошными тучами и по-осеннему заморосило, а далеко на западе полыхали зарницы, как будто оттуда надвигалась гроза. Но сюда она так и не пришла, и утро наступило по-осеннему хмурое, тоскливое, серое. На листьях и ветках деревьев висели, как слезы, прозрачные капли, верхушки терриконов дымились, словно затухающие пожарища, и жидкие полоски дымков уходили за низкие тучи, размывались там, тонули в темноте. Воздух, насыщенный влагой, казался густым, он глушил звуки, и траурная мелодия почти неслышно плыла над людьми, идущими за гробом в скорбном молчании.

Поддерживая Татьяну, Павел ощущал, как она пытается унять нервную дрожь, которая помимо ее воли всю ее временами охватывала. Павел сильнее прижимал руку Татьяны к себе, но она, наверное, этого совсем не чувствовала. Она вообще сейчас ничего, кроме своего великого горя, чувствовать не могла: весь мир, все его печали и радости, тревоги и волнения представлялись ей ничего не значащими в сравнении с этим горем, которое сразу ее опустошило и сделало жизнь ненужной.

Рядом с Клашей Селяниной шел Алешка, Алешка Тарасов. Татьяна изредка вспоминала о нем, протягивала к нему руку, точно ища в нем опоры, но сын, потрясенный не меньше, чем она, наглухо в себе замкнулся и тоже словно отстранился от несправедливого мира, внезапно нанесшего ему такой тяжелый удар. Вот идут люди, много людей, они, наверное, любили отца, его смерть опечалила их, и Алешка Тарасов в душе своей благодарит их за участие, но они все-таки идут, они живые, хотя среди них есть уже и старики, а вот отца нет и не будет. Почему? Почему умер именно отец? Он ведь был лучше всех. Таких людей, как отец, больше не найдешь… Как же так случилось, что теперь Алешка остался без человека, который был ему не только отцом, но и другом?

Клаша сказала:

— Алеша, дай мне свою руку. Будем идти вместе.

— Мы и так идем вместе, — неприветливо ответил он.

Клаша Селянина хорошая женщина, это скажет каждый, но что она может понять в Алешкином несчастье? Думает, небось: вот возьмет Алешку за руку — и ему станет легче. Да не станет ему легче, хоть сто тысяч рук протяните! Одну руку отца он не променяет на миллион рук! Может это Клаша Селянина понять или нет?!

Он все же поднял на Клашу глаза и увидел на ее лице слезы. Клаша смахивала их ладонью, а они снова бежали по щекам, и она опять их смахивала, а губы у Клаши скорбно дрожали, и Алешка вдруг подумал, что Клаша все понимает, потому что она — добрый и чуткий человек. Он приблизился к ней вплотную, не глядя, нашел Клашину руку и обхватил ее ладонь своими маленькими пальцами.

…Гроб стоял на вынутой из могилы сырой земле, и на лицо Алексея Даниловича оседали крохотные капельки дождя, похожие на росинки. Даже мертвое, лицо его не стало строгим и отчужденным, боль, которую он так долго носил в себе, уступила место покою и умиротворенности. А Татьяне казалось, что Алексей Данилович сейчас откроет глаза и спросит: «Танюша, ты здесь?» И станет надрывно кашлять, задыхаясь от удушья, а она будет метаться, не зная, как ему помочь… «Спокойнее, Танюша, — скажет он, улыбаясь, — это сейчас пройдет… Это не страшно…»

Георгий Дмитриевич Евгеньев, когда-то работавший на одной шахте с Алексеем Даниловичем, а теперь первый секретарь горкома партии, говорил, волнуясь:

— Умер человек, носивший высокое звание коммуниста… Умер человек большой русской души и горячего сердца…

На лицо и непокрытую голову Евгеньева тоже оседают капельки дождя, похожие на росинки. Но на его лице нет ни умиротворенности, ни покоя. И кажется, будто та боль, которую носил в себе коммунист Алексей Данилович Тарасов, перешла к коммунисту Евгеньеву.

— …Он, наверное, мог еще долго жить… если бы обладал более холодным сердцем… Но разве жизнь измеряется количеством прожитых лет? Алексей Данилович говорил: «Тот, кто тлеет, а не горит, не может знать, что такое настоящее счастье…»

Да, Алексей Данилович говорил именно так — Павел это хорошо помнил. И еще Алексей Данилович говорил: «По-настоящему счастливым человеком может быть лишь тот человек, который приносит хотя бы крупицу счастья людям…»

Он приносил. Он не тлел. И, конечно, мог бы еще долго жить, если бы у него сердце было похолоднее. «Но разве жизнь измеряется количеством прожитых лет?..»

— …Когда умирают такие люди, это не значит, что они навсегда уходят от нас… — Голос Евгеньева крепнет и теперь будто пробивает плотный, насыщенный влагой воздух.

А Павел думает: «Кто это говорил: «Живые закрывают глаза мертвым, мертвые открывают глаза живым!» Смерть Алексея Даниловича и для меня открыла какую-то истину… Жить я буду так, как жил он. Как жил человек, носящий высокое звание коммуниста…»

Он посмотрел на Татьяну. Слышит ли она, что говорят о ее муже? Могут ли эти слова утишить ее боль?

Нет, она ничего не слышала. Оцепенев, она стояла у гроба и думала лишь об одном: пусть траурный митинг длится бесконечно долго, целую вечность, только бы дали ей возможность еще и еще посмотреть на мужа. Ведь это в последний раз. Больше она его не увидит. Никогда. В это трудно, нет, в это вообще невозможно поверить, но это так. Никогда…

Она со страхом смотрела на человека, который стоял неподалеку с молотком и гвоздями в руках, и хотя человек этот стоял с такой же скорбью на лице, как и все остальные, Татьяне он казался бесчувственным, лишенным всякого участия существом. Скверным, грубым существом. Если он сейчас подойдет к крышке гроба, Татьяна оттолкнет его, потому что он не имеет никакого права лишать ее возможности глядеть и глядеть на мужа. Никто не имеет на это никакого права…

Она не слышала и того, как кто-то сказал: «Траурный митинг окончен… Прошу прощаться с покойным».

Все ждали: она должна прощаться первой. И она действительно стала на колени у гроба, не замечая, что земля сырая и холодная. Но стала на колени не для того, чтобы прощаться, — так Алексей Данилович был ближе, так Татьяна четче видела каждую черточку его лица. Она положила руку на застывший лоб мужа, провела по нему ладонью и с трудом, будто ее губы тоже застыли, выговорила:

— Алеша…

Павел наклонился над ней, мягко сказал:

— Надо прощаться…

Татьяна посмотрела на него отчужденными глазами, словно не узнавая, и ответила довольно громко:

— Нет! Не трогайте меня!

Рядом зарыдала какая-то женщина, потом запричитала, заголосила старуха, а тот человек, который стоял с молотком и гвоздями в руках, медленно стал приближаться к крышке гроба. Теперь Татьяна смотрела только на него. Он казался ей огромным, неуклюжим и все таким же бесчувственным и равнодушным, как давеча, когда его впервые увидела. На нем были резиновые сапоги, и когда он поднимал ногу и опускал ее, земля глубоко вдавливалась, и Татьяне казалось, будто он втаптывает в грязь что-то живое. Кто-то помог ему поднять крышку гроба, и тогда Татьяна обхватила голову мужа руками и закрыла его лицо грудью. Нет, она не позволит этим двоим сделать страшное дело! Кто они такие, чтобы разлучать с миром человека, который так любил этот мир!.. Кто они такие?

Подошел Евгеньев, осторожно обнял ее за плечи, сказал:

— Танюша!..

В сдавленном, глухом голосе Георгия Дмитриевича она почувствовала не только участие, но и такую же боль, какую испытывала сама. И тепло. На миг ей даже почудилось, что это позвал ее Алексей Данилович. Она подняла на Евгеньева глаза, долго, не узнавая, смотрела на него и, наконец, сказала:

— Да, да… Я все понимаю… Надо прощаться… Я вот только еще одну минуту… Еще только одну минуту… Можно, Георгий Дмитриевич?

4

Клаша и Ива Каширова помогали матери Павла — Анне Федоровне, а за поминальным столом рядом с Селяниным сидел с одной стороны Кирилл Каширов, с другой — Андрей Андреевич Симкин. Павел выпил уже три или четыре большие рюмки водки и захмелел, но не настолько, чтобы утратить ощущение давившей его печали. Чувство это временами лишь слегка от него отдалялось, но через несколько мгновений вновь возвращалось с новой, еще более острой силой, и тогда Павел незаметно для других сдавливал ладонями виски и отрешенно глядел на сидевших за столом людей, удивляясь, как они могут думать и говорить о чем-то постороннем, не связанном со смертью Алексея Даниловича.

Правда, ему, наверное, лишь казалось, будто говорят за столом совсем о постороннем. Как часто в таких случаях бывает, люди узкого круга, собравшись вместе, избирают тему для разговора никому не чуждую, каждому близкую, а здесь и собрались именно те, кто долгие годы почти повседневно соприкасался и друг с другом, и с Алексеем Даниловичем. Все так или иначе было связано с ним. Даже если его имя и не всегда упоминалось, Алексей Данилович незримо присутствовал рядом. Тем не менее Павла все это тяготило. Больше всего ему сейчас хотелось остаться одному…

Тяготило его и близкое соседство с Кириллом. Кирилл угрюмо молчал, сидел какой-то потерянный, ни на кого не смотрел, наглухо в себе замкнувшись. Изредка украдкой на него поглядывая, Павел невольно думал: что привело Каширова в этот дом? Каким чувством руководствовался он, идя сюда? Побоялся, что о нем плохо подумают, осудят, назовут равнодушным? Или его привело сюда то же, что и других: разделить большое общее горе и помянуть добрым словом хорошего человека?

Но, насколько Павел знал, Кирилл никогда не любил Алексея Даниловича. Если на то пошло, они были антиподами и не скрывали своих антипатий по отношению друг к другу… Лучше бы, думал Павел, Кириллу Каширову в этот дом не приходить. Это было бы честнее.

И вдруг Кирилл, тронув Павла за локоть и показав на его рюмку с водкой, сказал:

— Давай, Павел. Только вдвоем… Пускай земля ему будет пухом…

Павел кивнул:

— Давай. Пускай земля ему будет пухом.

Однако Кирилл выпил не сразу. Долго опять молчал, и Павел видел, как тугие желваки ходят у него на скулах. Ему, наверное, трудно было говорить, он не хотел показывать Павлу своего крайнего волнения, и Павел, поняв его и неожиданно проникнувшись к нему сочувствием, не прерывал этого напряженного молчания.

— Для нас с тобой он был человеком, который… Я знаю, кем он был для тебя. А кем он был для меня, ты не знаешь… Хочешь скажу?

— Хочу, — ответил Павел.

— Моей совестью!

Кирилл сказал это дрогнувшим голосом и тут же одним глотком выпил рюмку водки. Понюхав корочку хлеба, он отложил ее в сторону и опять надолго замолчал. Нет, теперь Павел уже почему-то не сомневался, что Кирилл искренне переживает случившееся несчастье. Что-то в Кирилле надломилось — он и не хотел, чтобы это увидели, но не увидеть этого было нельзя. Странно, никогда Каширов не тянулся к Тарасову, никогда не испытывал нужды в общении с ним, а вот не стало Алексея Даниловича, и Кирилл вдруг почувствовал, как ему не хватает его. Почему он это почувствовал, Кирилл объяснить не мог, не мог даже понять этого, а Павел как-то интуитивно его понял. Несмотря на огромную разницу в характерах этих двух людей, было в них что-то общее. Неуловимое, далекое, простому глазу невидимое, но было, было! Может быть, внутренняя сила, которую они по-разному направляли. Может быть, беспокойные их души, каждая из которых по-своему искала своего места в жизни: одна — для себя, другая — для всех. Они ничем не были связаны, эти беспокойные, мечущиеся души, между ними порой пролегала пропасть, но все же им очень тесно никогда не было…

— Да, моей совестью, — угрюмо повторил Кирилл. — Это нелегко объяснить, но это так. Хотелось, чтобы ты меня понял.

— Я постараюсь, — сказал Павел.

— Постарайся. Хотя не знаю, для чего мне это нужно… Я ведь Тарасова не любил… Наверное, так о покойниках нельзя? Но и лгать, притворяться — тоже нельзя. Да я и не умею. И незачем. А знаешь, за что я главным образом его не любил? Как раз вот за то, что он всегда был моей совестью. Я ведь отлично понимал: он честнее меня, цельнее, чище. И сильнее. Внутренне сильнее… И как-то так всегда получалось, что мне невольно приходилось в своих поступках оглядываться на него… Ты не удивляешься, зачем это я перед тобой разоткровенничался? Мы ведь с тобой тоже не ахти какие друзья…

— Тебе, наверное, тяжело? — ответил Павел. — Ты слышал такие слова: «Живые закрывают глаза мертвым, мертвые открывают глаза живым»?

— Нет, не слышал. Мертвые открывают глаза живым?

Кирилл задумчиво покачал головой.

— Да, это правильно. Пожалуй, здесь вся суть… Ну, вот. Что бы я ни сделал, меня словно толкали под руку: «А как Тарасов? Как он на это посмотрит?» Иногда меня душила злость: «Почему я должен на него оглядываться? Кто он такой есть, чтобы быть моим судьей?» Ты меня слушаешь?

— Да.

— А теперь Тарасова не стало… Нет и не будет судьи…

Он снова налил себе водки, выпил, помолчал несколько мгновений и добавил, глотнув вязкий ком:

— Вот и всё. Ты, наверное, думаешь: «Ну и сволочь же Кирилл Каширов». Думай что хочешь, мне наплевать. Мне лишь бы душу свою чем-нибудь остудить… Обе руки отдал бы, если бы Тарасов воскрес… Веришь? Можешь не верить, дело твое. Да мне и безразлично — поверишь ты или нет. Я это говорю для себя… Вон, смотри — Шикулин. Как вы его там называли — Саня Пшик? Он был вместе с Тарасовым в санатории. Видишь, плачет? Пьяные слезы?

— Не думаю, — сказал Павел. — Шикулин любил Алексея Даниловича. Как мы все.

— Как вы все… Вам, пожалуй, легче.

— Почему?

Кирилл не ответил. Привстав, он отодвинул от Павла свой стул, так, чтобы между ними оказалось еще одно свободное место. И окликнул Шикулина. Тот подошел, поставил табуретку, сел и сказал:

— Я малость выпил. Ничего?

— Ничего, — заметил Кирилл. — Все мы малость выпили.

— А вы за что выпили, Кирилл Александрович? — неожиданно спросил Шикулин.

Пожалуй, Кириллу не следовало ему отвечать. Шикулин был далеко не трезв, а в таком состоянии он никогда не отличался сдержанностью. И все же Кирилл ответил:

— Здесь все добрым словом вспоминают Тарасова…

Шикулин, подумав, сказал:

— Это правильно, Кирилл Александрович. Очень правильно. А вот у меня друг-приятель есть, Сидорцев ему фамилия, так он всегда говорит: «Знаешь, Саня, ты про меня давай рассказывай хорошее, пока я живой. Оно, конечное дело, и после смерти человеку приятно, ежели о нем идут добрые слова, но при жизни все ж приятней. Как сему сем, говорит, сорок девять. А то получается такой фильм-спектакль: ходит человек по грешной земле, ну и пускай, мол, ходит, это его личное дело. Скубсти его — пожалуйста, выговора ему разные — давай-давай, стерпит, дескать, не загнется, и вообще на человека смотрят, как на неживое существо. Обругают его часом — и прощения не спросят. А потом беда — помер человек. И тут начинается. Хороший он был, мол, человек этот, мало мы его оценили при жизни, мало ему воздали по делам его, заслугам. Давайте, дескать, теперь исправим ошибки…» Правильно мой друг-приятель толкует, а, Кирилл Александрович?

— Ты это к чему? — мрачно спросил Кирилл.

— А к тому. Вы вот лично, товарищ начальник участка, говорите: все здесь добрым словом вспоминают Алексея Даниловича. А чего ж вы добрые слова о нем до сих пор приберегали? Чего при жизни его скупились на них? Не слыхал я от вас добрых слов про Алексея Даниловича. Не слыхал, извиняйте. Может, плохо вы Алексея Даниловича знали? Так у Александра Шикулина спросили бы. Он бы вам сказал, что это за человек был.

— А ты сейчас скажи.

— Могу и сейчас. Увидал я его в санатории, позлорадствовал, грешным делом. Упек, мол, товарищ Тарасов Шикулина в это заведение, а теперь и сам сюда — пожалста бриться. Вместе теперь и беду тащить веселее будет. Вот так, по-честному, было в самом начале. А потом… Он, Алексей Данилович, уже тогда одной ногой был там. — Шикулин глазами показал вниз и тяжко вздохнул. — И, голову на отсечение даю, знал об этом, чуял. Сердцем своим чуял, я это по его глазам видал. Так нет же, Кирилл Александрович, не о своей собственной персоне товарищ Тарасов в тот бедолажный для себя час думал, а в первую голову о машинисте угольного комбайна Александре Семеновиче Шикулине. Кто для него Шикулин? Брат родной? Че-ло-век для него Шикулин, вот она соль земли какая! К врачам побег, все разузнал и говорит поникшей душе машиниста угольного комбайна: «Слово коммуниста даю тебе, Александр Семенович, что никакого силикоза у тебя нет, подработался ты маленько — и больше ничего». Никому я не верил, а Алексею Даниловичу поверил, потому как слово такого коммуниста есть самый наикрепчайший антрацит. И жить мне стало вот оно как легче!.. Все теперь вам понятно, Кирилл Александрович? Выходит, не знали вы товарища Тарасова, Кирилл Александрович! А если знали, да вот так с ним, по-холодному, то чего ж про вас хорошего можно сказать?

— А про себя что скажешь? — Кирилл угрюмо взглянул на Шикулина и переспросил: — Про себя что скажешь, Шикулин? Ты ведь и сам…

— Правильно, я ведь и сам поначалу сволочью был, — перебил его Шикулин. — Казнюсь теперь, а его нет… Налей-ка мне, Паша, водки, выпью я за то, чтоб прощение мне было от Алексея Даниловича…

5

Павел и сам не предполагал, что смерть Тарасова может настолько его потрясти и настолько выбить из колеи. Он вдруг почувствовал, что уже не может работать так, как прежде. Спускался в шахту, ползал по лавам, давал рабочим какие-то указания, следил, чтобы Устя работала с максимальной нагрузкой, в общем, делал все, что должен был делать раньше, а сам думал: «Суета сует… Муравьи тоже трудятся и тоже умирают. Конец уготован для всех один… Для всех живых существ… Алексей Данилович — человек необыкновенный, не жил, а горел, точно на костре, но вот и его не стало. Сегодня Алексея Даниловича помнят все, через год будут помнить единицы, а когда не станет нас, его близких, память о нем вообще исчезнет… Для чего же он горел? Евгеньев правильно сказал:«Он мог бы еще жить и жить, если бы сердце у него было холоднее…»

Мысли были нудными, точно зубная боль. Павел гнал их прочь, а они вновь возвращались, и появлялось такое ощущение, будто он слабеет не только духом, но и телом. С каждым днем все сильнее возникало желание подольше полежать в постели, просто так, ничего не делая, всем своим существом отдавшись сладкой лени, с каждым днем все труднее становилось заставлять себя окунаться в атмосферу напряженности, к которой он давно привык: многое из того, что раньше казалось самым существенным, теперь вдруг теряло свой смысл и уже не было чем-то важным и необходимым. «Смешно думать, — размышлял Павел, — будто я являюсь какой-то особенной личностью, будто я могу делать то, чего не могут другие. А если так, то зачем же это стремление идти впереди других? Тщеславие? Честолюбие? Или что-то другое? Тогда что?»

Все сходилось к тому, что незачем жить по-сумасшедшему суматошно, что многое надо пересмотреть, переоценить, в конце концов, и ему, Павлу, не чужды покой и жизнь без излишних встрясок…

В одно из воскресений (накануне Костров сказал, что выходного не будет: кончался месяц, шахта не вытягивала план, и надо было наверстать упущенное), когда Клаша начала ворчать, что он долго не встает, Павел недовольно буркнул:

— Я плохо себя чувствую. Пожалуй, на работу сегодня не пойду.

Она присела к нему на кровать, обняла за плечи:

— Это тебе лишь кажется, будто ты плохо себя чувствуешь. У меня тоже так бывает. А ты встряхнись — все и пройдет.

— Что пройдет? — спросил он.

— Апатия твоя. Ты вроде оцепенел. Это опасно.

Павел продолжал лежать, бездумно глядя в окно, за которым серел рассвет. Было слышно, как там посвистывает ветер и, словно трещотки, тарахтят листья нависший ветки клена. «Скоро уже осень, — с внезапно подкравшейся тоской подумал Павел. — Скоро эти листья опадут, и клен станет похожим на скелет… Странно, есть люди, которые любят осеннюю пору. А что в ней хорошего? Мерзость…»

Неожиданно он вспомнил, что в конвейерном штреке, неподалеку от лавы, скопилось много воды. Целая лужа. Грязная и черная от угля лужа. Тоже мерзость. В шахте вообще всегда по-осеннему сумрачно: сырость, ни одного светлого пятна. Недаром в прежние времена лошади в шахте непременно слепли. Ослепнешь, если не знаешь, что такое солнце и синее небо…

Впервые за всю жизнь Павел вдруг ощутил отвращение и к своей работе, и к шахте. Это ощущение было очень сильным, в иное время он, наверное, испугался бы того, что вот так внезапно былые его привязанности мгновенно уступают место совсем противоположному чувству, но сейчас это его не тронуло. А почему, собственно, он должен любить свою шахту или шахты вообще? За что? Романтика ведь давно улетучилась, поэзия тоже. Осталась жалкая проза, настолько жалкая, что навевает тоску…

Клаша продолжала мягко, будто в чем-то убеждая ребенка:

— А может быть, это депрессия. От потрясения. Ты должен взять себя в руки, Павел. Ты ведь сильный. Нельзя плыть по течению. Это тоже опасно.

— Я же говорил, что плохо себя чувствую, — все более раздражаясь, сказал Павел. — Или я не имею права плохо себя чувствовать? Дай мне спокойно полежать. И как следует выспаться. Я уже забыл, когда по-настоящему высыпался. И оставь свое «опасно, опасно». Пугаешь, что ли?

— Нет, не пугаю. — Кажется, Клашино терпение начинает истощаться. — Разве тебя теперь чем-нибудь напугаешь? Ты стал ко всему безразличен, тебя ничто не трогает. Поплыл, поплыл…

— Это дело мое. И не надо нравоучений: я не маленький.

Она отошла от кровати, села на кушетку и уже оттуда обидно бросила:

— А может быть, это и не депрессия, а самая обыкновенная лень?

Он ничего не ответил. Может, не слышал, думая о своем, а может, и это ему было безразлично. Будто речь шла вовсе не о нем.

Клаша спросила:

— Ты меня слышишь?

— Да, слышу. Продолжай в том же духе.

— Буду продолжать. Знаешь, о чем я сейчас думаю? Я ведь всегда считала тебя действительно сильным человеком. В моих глазах ты был…

— Героем? — усмехнулся Павел. — Суперменом?

— Мне тебя по-настоящему жаль, Павел. — Клаша сказала это вроде с неподдельной грустью, но Павел уловил и еще что-то другое. Не то разочарование, не то досаду. — А что хорошего в том, когда женщина жалеет мужчину? Лично я, будь на твоем месте, испытала бы обиду.

— А ты не жалей, — сказал Павел. — Я в твоей жалости не ахти как нуждаюсь. И вообще тебе пора на работу. Иначе кое-кто там начнет беспокоиться. И переживать. Кое-кто ведь и часу, наверное, не может жить без того, чтобы не взглянуть не тебя обожающими глазами…

— О чем ты, Павел?

— Не о чем, а о ком! И не делай вид, будто не знаешь, кого я имею в виду. Твой вздыхатель Великович…

— Перестань! — оборвала его Клаша. — Не унижай себя.

— Я говорю то, о чем думаю. Ясно? Если на то пошло, мне все это насточертело! Приходишь-то ты ночью, а что вы там с этим дебилом делаете до поздней ночи — один аллах знает. По крайней мере, то, что я видел, радости мне не принесло. И успокоения тоже. Газетчики! Журналисты! Честненькие и принципиальненькие люди…

С ним теперь такое происходило нередко. Ни с того ни с сего все перевернет вверх ногами, сомнет важный для Клаши разговор, уцепится за другой, никакого отношения к предыдущему не имеющий, и пойдет буянить. «Павел это или не Павел? — думает Клаша. — Зачем он так? Хочет заглушить в себе боль, вызванную смертью Алексея Даниловича? Мечется в поисках выхода из какого-то замкнутого круга? И как ему помочь, какие найти слова, чтобы успокоить его, что надо сделать, чтобы он снова стал самим собой?..»

Она, как ей казалось, делала для этого все. Успокаивала, корила, больно задевала его самолюбие, надеясь на взрывную силу его характера. Должно же что-то Павла встряхнуть, должно же что-то подсказать ему — так не может продолжаться долго.

Клаша вновь подошла к его кровати, присела и сказала:

— С Великовичем, между прочим, покончено. Он оказался мерзавцем в еще большей степени, чем мы предполагали.

— Ну и черт с ним, с вашим Великовичем, — сказал Павел. — Плевать мне на него. Он не стоит и двух граммов паршивого штыба. Не хочу о нем говорить.

— А ты не говори, ты слушай, — улыбнулась Клаша. — Неплохо знать, до какой низости может дойти человек… Неделю назад Великович уехал в командировку в Ростов, в областную газету. А через три дня нашему редактору понадобился какой-то материал для статьи, которую надо было срочно давать в номере. Материал этот находился в письменном столе Великовича, а ящик закрыт на ключ. Ну, заметался наш редактор, разбушевался — гром и молния! «Взломать, — приказывает, — замок, извлечь из ящика нужные бумаги!» Вызвали слесаря, взломали. И знаешь, что у Великовича обнаружили? Мне даже стыдно об этом говорить…

Павел приподнялся на локоть, потянулся к тумбочке, взял сигарету и закурил. Клаша подала ему пепельницу, попросила:

— Осторожно, не прожги одеяло. И так уже оно стало, как решето… Дыра на дыре от твоих сигарет…

— Так что ж там обнаружили? — спросил Павел. — Мину замедленного действия? Часовой механизм со взрывателем?..

— Перестань, — остановила его Клаша. — Ты знаешь Леонтия Аркадьевича Безушко?

— Старый танкист?

— Да. Полковник в отставке. Через полмесяца ему исполняется семьдесят лет. Редактор поручил Великовичу написать о Безушко очерк. Как о ветеране войны, как о человеке, который освобождал наш город от фашистов, Великович немедленно отправился к полковнику, а тот тяжко болен, лежит в постели, не встает уже больше месяца. В больницу не хочет. «Моя, говорит, песенка спета, умру дома…»

Великовичу о себе он рассказывать не стал. Только спросил у него:

— Не ты ли писал о командире Тэ-тридцатьчетверки лейтенанте Сергееве?

— Я, — ответил Великович. — Вам понравилось?

— Ну и тип же ты! — вдруг отрезал полковник. — Какое ж ты имел право облить грязью погибшего человека? Вот, вот что ты тут настрочил…

Он взял с тумбочки старую газету со статьей Великовича и вслух прочитал отчеркнутые красным карандашом строки:

«В последнюю минуту Сергеев не выдержал, дрогнул и, развернув свою машину, попытался вывести ее из боя. Это его и погубило…»

— Так мне рассказывали, — проговорил Великович.

— Рассказывали? А ты проверил? Ты факты, факты собрал? Сергеев дрался до конца! И погиб как герой. А ты…

Он замолчал, потом крикнул жене:

— Маша, проводи этого человека! Сейчас же проводи, сию минуту…

— Всё это мы узнали позже, — сказала Клаша. — А тогда…

Она взяла руку Павла, сжала ее, несколько раз провела своей ладонью по его ладони.

— Ты говоришь: «Газетчики, журналисты… Честненькие и принципиальные люди…» Не надо так о нас обо всех. Не надо, Павел. Мы — обыкновенные люди, как все. И, как у всех, у нас встречаются уроды.

— Что ж с Великовичем?

— В одной из папок обнаружили статью Великовича о Безушко. Большую статью, посвященную памяти полковника в отставке. «Жизнь этого человека должна стать примером для подрастающего поколения. Это даже не жизнь, а горение яркого факела, огонь которого напоминает кровь, пролитую за свободу нашей Отчизны. Ветеран войны, он до конца оставался солдатом Родины…» И все в том же духе… Великович писал, что ему довелось беседовать с Безушко незадолго до его смерти, и тот много ему поведал о себе и своих танкистах. Несколько боевых эпизодов было описано в этой же статье…

Павел, затушил сигарету, встал и сказал Клаше:

— Я хорошо знал Леонтия Аркадьевича. Помню, я еще учился в школе, он приходил к нам в класс и рассказывал об упорных боях под городом. Мы слушали, как завороженные. Редкого обаяния человек… Когда он умер?

— Он не умер, — ответила Клаша. — Это Великович думал, что полковник не сегодня-завтра умрет. И поэтому написал статью, так сказать, посмертную…

Павел долго смотрел на Клашу не совсем понимающими глазами. Наверное, все это не укладывалось в его сознании. Или не верилось? Подлость ведь тоже имеет какие-то границы. Или не имеет?

— Сволочь! — вдруг крикнул он и забегал по комнате, продолжая выкрикивать ругательства.

Клаша, наблюдая за ним, уже жалела, что затеяла этот разговор.

— Что же потом с Великовичем? — наконец остановился Павел.

Клаша подробно рассказала.

Редактор вызвал Великовича из командировки телеграммой и приказал: «Когда этот щелкопер появится — немедленно его ко мне. И чтобы он в свою комнату не заглядывал». Так и сделали. Лишь только он появился в редакции, ему предложили зайти к редактору. Тот усадил его за стол напротив себя и, копаясь в бумагах, сказал: «Посидите пару минут». А сам отдал распоряжение вызвать к себе всех работников. Всех до одного…

И вот все пришли. Вежливо раскланялись с Великовичем, сели, ждут. Наконец редактор у него спросил:

— Вы подготовили очерк о Безушко?

— Нет, — ответил тот. — Ведь еще не время…

— Чему — не время?

— Давать очерк. Юбилей Безушко через неделю.

— А вы с ним встречались?

— Как же иначе? — улыбнулся Великович. — Я с ним беседовал не меньше двух часов. Очень интересный человек. О таких писать — одно удовольствие. Словно сам приобщаешься к чему-то великому, необычному… Жизнь, достойная подражания…

— Но пока вы о нем ничего не написали? — не глядя на Великовича, спросил редактор.

— О нем?

— Не обо мне же! — бросил редактор. — Я говорю о полковнике в отставке Безушко!

— Я вас не совсем понимаю. — Великович зачем-то встал, пожал плечами и оглядел сотрудников редакции, словно призывая разделить его недоумение. — Почему такой тон? Почему такие странные вопросы?

Вот тогда-то редактор и показал Великовичу его очерк, уже отпечатанный на машинке, и даже подписанный им, аккуратненько так подписанный, с завитушкой в конце. Показал и спросил:

— Может быть, вы потрудитесь объяснить всем нам, что это такое? Вот это, смотрите сюда!

Тот протянул было руку к очерку, но редактор сказал:

— Осторожно, этим можно обжечься… Так что же это такое? Мы ждем вашего объяснения.

Впервые за то время, что Великович работал в редакции, он по-настоящему растерялся и испугался. Обычно самоуверенный, наглый, над всеми едко-иронически посмеивающийся, старающийся всех незаметно унизить, сейчас он представлял собой жалкое зрелище. Стоял, забыв опустить протянутую к очерку руку, бледный, жалко хлопал глазами и переминался с ноги на ногу. Кажется, Великович все-таки хотел что-то сказать, но голос у него пропал, и он лишь шевелил губами. А редактор гремел, багровея с каждым мгновением:

— Вы что, проглотили язык? Может быть, вы все же расскажете нам, где вас учили подобной подлости? И кто вы, собственно, есть, Великович? Журналист или, или… — Он так и не смог подобрать подходящего слова и на секунду-другую умолк, потом, точно обессилев, опустил голову и закрыл лицо руками.

Великович попятился было от его стола, однако редактор, неожиданно резко отбросив руки от лица, сказал:

— Одну минуту. Прошу вас положить на стол удостоверение. Вы больше не работник газеты. Ну?

Великович безропотно подчинился.

— А теперь уходите, — сказал редактор. — Очень надеюсь, что в другом месте вы положите на стол и свой партийный билет. В том, что я помогу вам это сделать, можете не сомневаться. Уходите.

* * *

— Сколько же среди нас еще есть дряни! — воскликнул Павел, когда Клаша закончила рассказывать. — И самое обидное, что среди этой дряни порой встречаются те, кто носит партийный билет. И живут, не подыхают.

— Они не живут, — заметила Клаша. — Это не жизнь.

— Но ходят же по земле, дышат тем же воздухом, каким дышал и Алексей Данилович. А какое у них на это право?

Клаша не ожидала, что ее рассказ о Великовиче произведет на Павла такое впечатление. Его действительно словно кто-то встряхнул и вывел из того оцепенения, которое овладело им в последнее время. Правда, он и сейчас все как-то связал с Алексеем Даниловичем, и сейчас в первую очередь вспомнил о нем. Ему почему-то казалось, что если бы Алексей Данилович был жив, то великовичей было бы значительно меньше, и уж можно смело сказать, что Тарасов не позволил бы им носить в карманах партийные билеты. Уж Тарасов вытряхнул бы из них душу по-настоящему, потому что для него звание коммуниста было святая святых. Недаром Алексей Данилович как-то говорил — Павел до сих пор хорошо помнил его слова: «Когда-нибудь социологи совместно с медиками займутся вопросом: какая категория людей в нашей стране больше всего погибает от инфарктов? И наверняка в изумлении разведут руками: «Ба! Из десяти семь или восемь — коммунисты! Почему? А вот почему: ночей недосыпал — кто? С волокитой ежечасно схватывался — кто? Ни себя, ни других никогда не щадили, работали на износ, компромиссов не знали, с друзьями, если те сворачивали с нашей дороги, расставались, хотя часто испытывали и боль, и горечь… Вот, Павел, что тебя ожидает… Сладкая жизнь?»

Павел помнит и то, как он тогда ответил Алексею Даниловичу. Он сказал тогда: «Завидная жизнь!» Сказал искренне, потому что всегда по-светлому завидовал тому, как живет Тарасов. И сколько раз клятвенно себе обещал: «Буду жить так же!»

Теперь Тарасова нет. Кирилл Каширов сказал: «Нет и не будет больше судьи». «Выходит, коль нет и не будет больше судьи, значит, живи теперь, как хочешь? Дайте мне покой, я тоже хочу вкусить от всех земных благ, хватит с меня бессонных ночей, хватит с меня суматошных дней. Ой, какая завидная жизнь! А великовичи пускай ходят по земле во весь рост — наша хата с краю, мы ничего не знаем. Кто — мы? Людишки, подобные Павлу Селянину…»

У него был старенький, сохранившийся со школьной скамьи портфельчик — подарок отца, дорогая реликвия, — в котором он держал свои документы: свидетельство о рождении, аттестат зрелости, диплом инженера, брачное свидетельство. И последний — самый ценный из всех документов — рекомендация Тарасова для вступления его, Павла, в Коммунистическую партию. Это было как духовное завещание Алексея Даниловича. Разглядывая строки, написанные рукой Тарасова, Павел испытывал такое чувство, словно он вновь, после разлуки, встретился с ним, и вот они сидят вдвоем за столом, и Тарасов говорит: «Я хочу, Павел, чтобы ты был настоящим коммунистом…»

Строки расплываются в глазах, и сквозь них Павел видит измученное болью лицо Алексея Даниловича, лицо человека, который оставил в его душе такой неизгладимый след. Что-то в чертах этого лица есть от Андрея Ивановича Селянина, отца Павла. Может быть, упрямые складки между бровями, может быть, свет добра в глазах… Или еще что-то? У них ведь одинаковая судьба: оба ушли из жизни, как настоящие солдаты…

Строки расплываются, и за ними Павел видит могилу, склонившуюся над гробом жену Алексея Даниловича, и, точно издалека, слышит голос Евгеньева: «Умер человек, носивший высокое звание коммуниста… Он мог бы еще жить и жить, если бы сердце у него было холоднее…»

— Не надо! — самому себе говорит Павел. — Не надо, чтобы сердце было холоднее…

Глава одиннадцатая

1

В лаве, где работала струговая установка УСТ-55, вдруг было обнаружено резкое утонение пласта: до двадцати пяти — тридцати сантиметров. Богдан Тарасович Бурый приказал прекратить работу и по телефону вызвал Павла Селянина, который в это время находился в шахтоуправлении. А рабочим сказал: «Такой пласт брать — себе в убыток. Процентов семьдесят породы пойдет, не меньше. И план полетит к черту. Начнут склонять во всех падежах — света белого невзвидишь, да и заработаете вы тут меньше студенческой стипендии…»

Павел спустился в шахту тотчас же и полез в лаву. Там стояла небольшая тишина, лишь кое-где раздавались приглушенные голоса рабочих. Приближаясь к замершему, точно споткнувшемуся на полпути стругу, Павел ясно различил голос Лесняка:

— Напрасно паникуем, Богдан Тарасович. Пласт наверняка выправится, и все войдет в норму. Не бросать же из-за этого всю лаву.

— А твое дело, между прочим, маленькое, — грубо ответил бригадир. — Твое дело помалкивать, а что дальше с лавой — решать будут другие.

Богдан Тарасович редко выходил из себя и почти никогда никому не грубил, предпочитая этому едкие подковырочки, сказанные тихим и даже ласковым голосом. Наверное, сейчас он был зол, как черт, и не в его силах оказалось сдержать крайнее раздражение. Может быть, на этом он и остановился бы, если бы Никита Комов не подал реплику:

— Твое дело, товарищ Лесняк, сопеть и не совать нос туда, где его не желают видеть. Все ясно?

— Между прочим, твое дело тоже сопеть, — огрызнулся Бурый на Никиту. — Шибко все грамотные стали.

— А вам какие грозы нужны? — бросил Никита. — Чтоб в лаптях ходили и «деда-баба» по складам читали? Кстати сказать, я с Лесняком согласен, надо продолжать работать. Щедрые какие дяди: бросайте коту под хвост сотни тонн угля, обойдемся и без него. Уголь-то чей? Мистера-Твистера? Или наш?

Бурый ничего Никите не ответил. Решил, наверное, что дискуссия все равно ни к чему не приведет, так как последнее слово в таких случаях принадлежит руководству шахты. А может, обиделся. В конце концов, он же и о рабочих печется. Ведь если дадут команду продолжать выбирать этот пласт, заработки действительно упадут. Они что, эти типы, миллионеры?..

Павел внимательно стал разглядывать пласт. Мощность и вправду падала резко — таких внезапных геологических нарушений он никогда раньше не наблюдал. Уже в трех-четырех метрах от начала утонения пласт сужался почти наполовину и чем дальше, тем больше, а над ним — ложная кровля, порода, которую, если пласт придется разрабатывать, надо будет выбирать вместе с антрацитом, иначе тут не пройдет никакой струг Павел из опыта знал: в подобных случаях лаву часто бросали — работа в ней становилась нерентабельной. Себестоимость угля резко возрастала, производительность падала, на обогатительной фабрике поднимали шум: что даете — породу или уголь?

Таким образом, тревогу Богдана Тарасовича Бурого Павел понимал. Но он не понимал того, с какой легкостью бригадир решал вопрос. Будь его воля, он наверняка приказал бы немедленно бросить лаву и поставить на этом точку. А то, что здесь остались бы лежать сотни, а может, и тысячи тонн антрацита, его, видимо, не беспокоило. И это — бригадир! Никита Комов молодчага: «Уголь-то чей? Мистера-Твистера?..»

Павел подполз к стругу, где собралось почти все звено, и сказал Бурому:

— Придется вызывать маркшейдера. Надо точно знать, где снова начнется рабочий пласт. Мне кажется, метров через пятьдесят все войдет в норму. Не может быть, чтобы по всему залеганию…

— А почему не может быть, Павел Андреевич? — прервал его Бурый. — Тут на чутье рассчитывать не приходится… Ну, а если и пятьдесят метров? Погорим же мы, Павел Андреевич? И Костров на это не пойдет. Был бы на шахте Симкин, он тоже на это не пошел бы. Я Андрея Андреевича знаю. И вы знаете. Опыт! Голова!

Павел про себя усмехнулся: хитер Богдан Тарасович, хитер! С ходу хочет посеять сомнения. А может, и запугать хочет: ответ-то, дескать, перед Андреем Андреевичем держать придется. Что, товарищ Селянин, ответишь? Бригадир-то тебя предупреждал!

Андрей Андреевич Симкин три дня назад ушел в отпуск. Уходя, сказал Павлу:

— Бери все на себя. Взваливай! И главное — все решай смело. Кто знает, что будет дальше? Вдруг тебе так и придется остаться начальником участка… Краем уха слышал, будто хотят меня перевести на «Западную» главным инженером. Не точно это, но…

Павел тоже об этом слышал. И не удивлялся. При всех его недостатках, Симкин был опытным, способным инженером. Так что его повышение вполне реально…

Бурый между тем забрасывал удочку и с другого конца.

— Вон как у нас хорошо все шло! — сказал он Павлу. — От Усти нашей и не ожидали такого. Ваша ведь это заслуга, Павел Андреевич, все об этом только и толкуют. И вдруг — задний ход! Кому оно нужно? Кому докажешь, что ты не верблюд? А прикроют эту лаву, дадут новую — рванем с новыми силами.

— Рванем в рай верхом на подмоченной совести, — сказал молчавший до этого Лесняк. — Или ничего, Богдан Тарасович? Чихнем на свою совесть?

— Помолчал бы ты, — бросил Бурый. — Совесть, между прочим, такая штука, которую, как честь, смолоду беречь надо. Ты берег? Говорят, в милицейских протоколах…

— Не надо, Богдан Тарасович! — резко сказал Павел. — Прекратите. Ничего в милицейских протоколах нет и не было!

— Эхма! — громко вздохнул Никита Комов. — Человек человеку брат и друг. Понимаешь, что это такое, Лесняк? Если не понимаешь — обратись к нашему бригадиру, он разъяснит.

В глубине лавы кто-то громко чертыхнулся, луч «головки» на миг рассек темноту и снова погас. А через минуту-другую к стругу подползли звеньевой Чувилов и помощник машиниста струга Григорий Чесноков.

Чувилов сказал:

— Хана! По лаве можно петь отходную.

— Мы же-ертво-о-о-ю па-али, — густым басом затянул Чесноков, но тут же сам пресек свое пение и пудовым кулаком стукнул по глыбе антрацита. — Надо ж такому случиться! Устя работала, как часы, на тыщу двести тонн выходили, не меньше! А теперь…

— Что — теперь? — бросил Никита. — Чего заскулили?

— А того, — Чувилов поближе подполз к Павлу, сказал: — Всей бригадой надо челом Кострову бить, чтоб закрыли лаву. Иначе пропадем…

Павел понимал: неожиданное утонение угольного пласта и все, что с этим будет связано, не только нарушит ритм работы, но и вызовет довольно острый конфликт, и конфликт этот может повлечь за собой серьезный разлад во взаимоотношениях между людьми. Собственно говоря, фактически он уже начался, и теперь вряд ли его можно погасить. А дальше он будет разрастаться, как снежный ком, и ничего хорошего ждать от этого не следует.

Правда, многое зависит от того, что скажет маркшейдер. И что скажет Костров. Однако Павел каким-то внутренним чутьем чувствовал: налицо именно тот случай, когда решение должно приниматься исходя не только из соображений рентабельности, выгодности или невыгодности дальнейшей эксплуатации лавы, но, главным образом, исходя из того, как люди, коим придется решать этот вопрос, относятся к проблеме высшего порядка. А проблема, по мнению Павла, заключалась в том, что никто не имеет права оставлять под землей сотни и тысячи тонн угля, если их можно оттуда взять. Выгодно или невыгодно — это вопрос другой. Но брать надо. Иначе это ничем другим не назовешь, как расточительством. Именно так думает Павел Селянин. И сейчас у него родилось особенно теплое чувство к Никите Комову и Виктору Лесняку, которые думают так же, как и он. Но что скажет Костров? Что скажет главный инженер Стрельников? К какому заключению придет маркшейдер?

А ведь как все шло хорошо! Струговая установка изо дня в день увеличивала производительность и за сутки давала уже тысячу тонн угля. Костров был доволен, на планерках говорил о Павле как об инженере с недюжинными способностями и, поглядывая то на Кирилла Каширова, то на Андрея Андреевича Симкина, добавлял: «Многим нашим опытным инженерам есть чему поучиться у Селянина. — Постукивал пальцами по циферблату настольных часов и заключал: — Если бы все наши инженеры научили людей считать время так, как это сделал Селянин, мы ушли бы далеко вперед. Но Селянин учит людей не только этому. Он учит их глубокому пониманию сущности научно-технической революции — именно здесь и кроется залог его успехов!»

Павлу было не совсем приятно, когда его начали слишком уж расхваливать. Цену он себе знал, излишнюю скромность считал кокетством, однако в то же время полагал, что сделано им еще немного и куда больше предстоит сделать. Ему надо было еще месяца три-четыре вот такой работы, и они выжмут из Усти все до конца… И вдруг это утонение пласта… Черт знает, как не повезло!

Был бы еще на шахте маркшейдер Оленин. Арсений Демидович умный человек, он не только помог бы разобраться в такой сложной обстановке, но наверняка и поддержал бы. Однако Оленин в какой-то длительной командировке, и пришлют сюда Горюнова, эту «божью коровку», человека безвольного, бесхарактерного — с ним будет труднее…

2

Семен Петрович Горюнов спустился в шахту вместе с геологом Дудиным, о котором Павел знал лишь понаслышке. Говорили, что Дудин когда-то открыл на востоке страны богатые залежи магнитной руды и ждал за это высокой награды, но его почему-то обошли, и он, разочарованный и озлобленный, бросил свою изыскательскую деятельность и пришел на шахту. Может быть, все это было досужим домыслом, но геолог действительно был человеком злым и недоброжелательным. Не успев еще как следует разобраться в деталях, он неопределенно бросил:

— Ну?!

Что он подразумевал под этим «Ну?!» — сказать было трудно, но Павел все же попытался определить свою точку зрения.

— Я думаю, — начал он, — что утонение пласта идет не по всей лаве…

— Думать положено кабинетным ученым, молодой человек, — отрезал геолог, — а нам положено смотреть и делать практические заключения.

— Вот-вот, — подхватил Бурый. — Правильно.

Заметив, что у Дудина нет респиратора, он снял свой, услужливо предложив его геологу. И хотя в лаве сейчас не было угольной пыли и никакой нужды в респираторе не ощущалось, Дудин, кажется, оценил эту услужливость. Обратившись не к Павлу, а к бригадиру, он сказал:

— Можете не сомневаться, Богдан Тарасович, мы постараемся не затянуть с выводами. Если придем к заключению, что лаву можно продолжать эксплуатировать…

— Какая уж там эксплуатация! — воскликнул Бурый. — Горе одно будет, Михаил Алексеич. Сто граммов антрацита — тонна породы. Правильно наши рабочие говорят — отходную по лаве петь надо. Так, Чувилов? Вон и Чесноков тоже… «Мы жертвою пали…» И смех и грех…

— Чувилов и Чесноков — это вся бригада? — Лесняк включил свою «головку», и ее луч словно выстрелил в лицо Бурого. — Чего заранее настраиваете геолога? Лаву бросать нельзя — вот слово бригады!

— Выходит, что ты — бригада? — нехорошо усмехнулся Дудин. — Ну и ну… У вас что тут, все начальники? Все распорядители?

— У нас тут все — люди, — бросил Лесняк. Хотел еще что-то добавить, но, заметив предостерегающий жест Павла, умолк.

* * *

…Как Павел и предполагал, утонение пласта заканчивалось метров через пятьдесят, а потом он снова выравнивался и мощность его подходила к норме. У Кострова — в присутствии Стрельникова, Олега Руслановича Демьянова и Павла — Дудин сказал:

— Лава становится нерентабельной. Товарищ Селянин с нашими выводами, кажется, не согласен, но это его личное дело. Если смотреть с государственной точки зрения — лаву следует демонтировать.

— Разве товарищ Селянин смотрит с личной, а не с государственной точки зрения? — спросил секретарь парткома. — Он что, преследует какие-либо корыстные цели?

— Я этого не сказал. Селянин по своей неопытности многого не понимает. Поэтому может заблуждаться.

Павел, заранее предвидя заключение Дудина и Горюнова и подготовившись к трудному разговору у Кострова, вытащил из кармана несколько листков, испещренных цифрами, и спросил:

— Разрешите, Николай Иванович?

— Да, — кивнул Костров.

— Я действительно не согласен с выводами геолога и маркшейдера. На какое-то время лава станет нерентабельной, но, во-первых, по моим расчетам, — вот они, Николай Иванович, посмотрите — на демонтаж придется затратить уйму денег. И уйму времени. Всего лишь немногим меньше того, что мы потеряем, если продолжим эксплуатацию нашей лавы. Но главное в другом. Если смотреть на вопрос именно с государственной точки зрения, мы не имеем права бросать под землей тысячи тонн угля. Мне кажется, это будет преступлением.

— Не слишком ли громко? — сказал Костров. — Не слишком ли преувеличенно?

— Известно ли Селянину, какими запасами угля, только разведанными, располагает наша страна? — спросил Дудин. — Миллиарды и миллиарды тонн! И еще: известно ли Селянину, что стране нужен уголь каждый день? Нужен сегодня! Пусть Селянин заглянет в углесбыт, поговорит с товарищем Андреевым — он знает такого товарища? Андреев ему кое-что покажет. Например, десятки телеграмм от директоров заводов, теплоэлектростанций и других предприятий. И в каждой телеграмме — просьба немедленно, срочно, безотлагательно отгрузить тысячу, пять, десять тысяч тонн, иначе предприятие остановится… Так вот я хочу у Селянина спросить: что Андреев будет отгружать? Породу, которая пойдет из его лавы?

— Вполне резонный вопрос, — заметил Стрельников. — И вполне понятна та тревога, которую испытывает Дудин. Именно об этом самом они, вероятно, и думали, когда вместе с Семеном Петровичем Горюновым готовили материал.

— Да-да, да-да, — закивал Горюнов. — Мы постарались учесть все.

Павел посмотрел на Кострова. Тот угрюмо молчал и, не поднимая головы от лежащего перед ним листа бумаги, негромко постукивал по столу массивным карандашом. Казалось даже, что он, напряженно думая о своем, не слышит, о чем тут говорят. Но вот Костров каким-то нервным жестом бросил карандаш на стол и взглянул на Павла:

— Ты говоришь, что оставлять под землей тысячи тонн угля — это преступление. А не выполнять государственный план — это не преступление? Коллектив шахты отдает все силы, он живет до крайности напряженной жизнью, люди считают каждую добытую тонну угля — ты ведь это знаешь, Селянин… Разве тебе не дорога честь шахты?

Такого оборота Павел не ожидал. В глубине души он все же надеялся: Костров его поддержит. Не может Костров решать вопрос так узко — это ж не в его правилах. Конечно, главную ответственность за выполнение плана шахтой несет он, однако есть ведь ответственность и перед своей совестью.

Тихо, но довольно твердо Павел сказал:

— Не могу согласиться с такой постановкой вопроса, Николай Иванович. Честь шахты мне дорога, вы знаете. Но есть вещи выше этого… Хотелось бы, чтобы вы меня поняли…

И уж совсем Павел не ожидал того, что затем последовало. Костров вдруг приподнялся, с силой ударил ладонью по столу:

— Ты забываешься, Селянин! Забываешься, слышишь?.. «Не могу согласиться…» Думаешь, твое согласие или несогласие всегда и всем необходимо?

Эта неожиданная вспышка Кострова крайне поразила Павла. Да, наверное, и не его одного: обычно Костров умел сдерживать свои чувства, как бы ни рвались они наружу. Бывало, даже побледнеет, до боли прикусит губу, но голос его всегда остается спокойным, словно в нем и не бушует какая-то буря… А сейчас она в нем бушевала с особой силой. Всего лишь час-полтора назад, как он приехал от Зиновия Дмитриевича Грибова — начальника комбината, или, по-новому, генерального директора объединения, где состоялось обширное совещание. Грибов, обращаясь к тому или иному директору шахты, коротко спрашивал:

— Сколько вы обещаете — нет, гарантируете! — дать угля до конца месяца?

Директор вставал с места и, не совсем уверенно называя слегка завышенную цифру, снова садился. А Грибов, секунду-другую помолчав, снова спрашивал:

— И это все? — У него от нервного напряжения подергивалась левая щека, и он, чтобы этого никто не видел, прикрывал ее ладонью. — И это все? — резко повторял свой вопрос Зиновий Дмитриевич, не сводя глаз с директора шахты. — Вы что, совсем не понимаете сложившейся обстановки?

Обстановка с выполнением плана действительно складывалась не совсем благополучно, все это понимали, но шахты работали с полной нагрузкой, и называть нереальную цифру лишь для того, чтобы успокоить Грибова, никто не решался. А Грибов все более терял самообладание, все сильнее нервничал, и когда Костров сказал, что сверх взятых уже повышенных обязательств шахта не сможет дать ни одной тонны, Зиновий Дмитриевич вспылил:

— Не сможете? — Голос его напряженно звенел, и казалось, что Грибов вот-вот закричит. Однако он повторил совсем тихо, почти шепотом: — Не сможете? Вы отдаете отчет в своих словах?

— Отдаю, Зиновий Дмитриевич. Все рассчитано до последней тонны. Назвать цифру более высокую — это значит солгать.

На этот раз Грибов молчал дольше обычного. Молчал, буквально сверля взглядом Кострова, который стоял в какой-то неудобной позе и бессознательно то разжимал, то снова сжимал пальцы обеих рук. А потом Зиновий Дмитриевич так же тихо сказал:

— Я вас не стану больше задерживать, Николай Иванович. Езжайте на шахту — и работайте… Но… Если вам самому не под силу будет справиться с дополнительным заданием, прошу вас поставить меня в известность. Я постараюсь приехать и помочь.

…И вот теперь Селянин со своей лавой. Селянин, видите ли, один все понимает, один печется о государственных делах…

Долгое время никто не произносил ни слова. Геолог Дудин, украдкой поглядывая то на Селянина, то на Кострова, чему-то про себя усмехался. Горюнов, точно защищаясь от удара, втянул голову в плечи и застыл, боясь шевельнуться, а Олег Русланович Демьянов, с явным неодобрением глядя на Кострова, осуждающе покачивал головой.

Костров снова сел и, проведя ладонью по глазам, уже спокойнее сказал:

— Лаву придется бросить. Другого выхода у нас нет. Если, конечно, мы не хотим, чтобы шахта завалила план и на нас указывали пальцами… Надеюсь, Селянин этого тоже не хочет. Надеюсь также, что он в кратчайший срок выполнит распоряжение о демонтаже лавы… Главный инженер за этим проследит…

Павел встал. Встал тяжело, как старик. И совсем не своим, глухим голосом проговорил:

— Такого распоряжения я выполнять не буду. Это против моей совести… Извините, Николай Иванович, но тут я ничем помочь не могу…

— Вот как?! — Костров заметно побелел, однако продолжал себя сдерживать, и эта его вынужденная сдержанность пугала еще больше. — Ты отказываешься выполнять распоряжение? И ты хорошо подумал о последствиях?

— Да.

Наступила тяжелая пауза. Теперь Костров смотрел на Павла с непонятным для присутствующих здесь людей любопытством, словно силясь уяснить, кто же есть тот человек, который осмелился разговаривать с ним подобным образом. И похож ли этот человек на того Павла Селянина, которого он так хорошо знал?.. Годы, долгие годы он, Костров, все присматривался, приглядывался к Селянину и, точно был его родным отцом, по-доброму радовался: а ведь шагает в жизнь замечательный человек, истинный горняк! Все, все у него есть для того, чтобы занять видное место среди когорты шахтеров: светлая голова, большая, искренняя любовь к работе, широкий взгляд на жизнь. Правда, иногда ему мешает взрывная сила характера, но разве сам Костров не был таким же? Да он и не любил тихоньких и покорненьких — не верил им, считал, что такие люди на многое не способны. Тихонькие и покорненькие предпочитают жить в безветренных заводях, любая буря их загоняет в тараканьи щели… Нет, таких Костров не жаловал…

В то же время он не жаловал и тех, кто ради дела не мог переступить через «не могу и не хочу». «В конце концов, мы все солдаты своей Родины, — часто думал Николай Иванович. — Без шинелей с погонами, но солдаты. И когда нам приказывают те, кто имеет право приказывать, мы должны безоговорочно подчиняться…» То же самое не раз говорил и Алексей Данилович Тарасов. Добавляя, правда, сквозь светлую свою улыбку: «В принципе, безоговорочно, Николай брат Иванович, если это не противоречит твоей партийной совести. И если это не в ущерб нашим общим интересам…»

«Да-а, сложно все, ой как сложно, — думает сейчас Костров, продолжая смотреть на сразу осунувшееся и, кажется, постаревшее, но такое упрямое лицо Павла Селянина. Упрямое до дерзости. — Значит, все же ошибся я в нем? Не настоящий он, выходит, солдат? И на этого нельзя положиться? Он, видите ли, не будет выполнять распоряжение! А я вот возьму сейчас и скажу тебе: «Не будешь? Ну и убирайся к чертовой бабушке, обойдемся без тебя!»

Но гнев Кострова постепенно гаснет, и он вдруг начинает испытывать к Павлу совсем другое чувство — более теплое, более человечное. Почему — Костров и сам не знает. Может быть, вдруг вспомнил отца Павла, шахтера, хорошего русского солдата, и вот непостижным образом отец и сын слились в единое целое — те же черты характера, та же воля. Надо было Андрею Ивановичу отдать жизнь за все, что он любил на этом свете, — за свою Советскую власть, за эти вот копры, которые высятся за окном, за каждую травинку, по утрам пахнущую росой, — и он отдал ее, и если будет надо, Павел сделает то же, что когда-то сделал отец… Сделает, тут уж сомневаться не приходится…

А может, предстал перед Костровым образ Алексея Даниловича Тарасова, который тоже ушел из жизни, как солдат, и который был для Павла дорог так же, как отец. «Верю я в Павла, Николай Иванович, всей душой верю, — не раз говорил Тарасов. — Настоящим коммунистом будет, ты уж тоже в это поверь…»

«А разве ненастоящий коммунист стал бы сейчас заботиться о тысячах тонн антрацита, которые могут остаться под землей? — думает Костров. — Будь здесь Тарасов, он наверняка стал бы на сторону Павла, как и Демьянов… А как же я?..»

У Павла под глазами темные тени, на лбу обозначились ранние морщинки, кожа на скулах натянута — ну и исхудал же он за последнее время, а в самих глазах… Вроде бы стыдно ему за Кострова: «Как же, мол, так случилось, Николай Иванович, что ты не понимаешь всей сути дела?!»

— А ты садись, Селянин, — хрипловато, точно запершило в горле, сказал Костров. — Садись, Павел, чего стоишь?

— Удивительно, — точно про себя, проговорил Дудин.

— Что — удивительно? — негромко спросил Демьянов. — Что вам кажется удивительным, Михаил Алексеевич?

— Удивительно, что мы продолжаем дискутировать по уже решенному вопросу. Если Селянин не желает выполнять распоряжение…

— Вы очень холодный человек, Михаил Алексеевич, — сказал Демьянов. — Очень холодный… Когда вы стали таким? И почему? Геолог Дудин искал под землей все, что нужно стране. А теперь он же с необыкновенной легкостью советует бросать там уже найденное. Странно все это. Странно и недоступно пониманию…

Костров, о чем-то задумавшись, некоторое время сидел молча, потом встал и вышел из-за стола.

— Я вместе с Селяниным спущусь в шахту, Федор Семенович, — сказал он Стрельникову. — Вместе с Селяниным и Олегом Руслановичем. Вы не против, Олег Русланович?

3

Лесняка было не узнать — его словно подменили. Правда, он не очень-то приглаживал свои слова, не очень-то выбирал выражения, но Костров не переставал удивляться, с какой горячностью шахтер говорит о том, что, казалось, не так уж близко его могло и затрагивать. И ничего в словах Лесняка не было фальшивого, наигранного, показного — так мог говорить лишь человек, который до конца убежден в правоте своей истины, открытой не вдруг и не случайно. Может быть, Костров вот только теперь с особой ясностью и почувствовал, как мало он знает людей, только теперь и понял, какие глубокие изменения произошли в их духовном мире.

Лесняк говорил:

— Наш бригадир заявляет: «Такой пласт брать — себе в убыток». Кому — себе? Кому, Богдан Тарасович? И для кого убыток? Мы не тюльпанчиками тут торгуем, не цветочками. А если кто думает, что мы барышники, тому я могу прямо сказать: ни хрена вы нас не знаете! Правильно, Никита Комов не откажется заработать лишнюю сотню рублей, Лесняк — тоже. Так разве ж только в этом дело? Заработать можно и на толкучке. А пойдут туда Никита Комов или Лесняк?

— По-твоему, я пойду? — мрачно бросил Бурый.

— А этого я не знаю, Богдан Тарасович, вы уж меня извините. Про «себе в убыток» не я сказал… Да суть и не в том, кто там что сказал, а в том, у кого какая совесть. Деньги — это одно, Богдан Тарасович, а совесть — совсем другое. Лично мне, например, начихать, если я ту лишнюю сотню не заработаю. Зато я спать спокойно буду. И не приснится мне, будто я закапываю в землю уголь, который вот как государству нужен, а мне за это деньги платят… Иудины деньги… От такого сна копыточки можно отбросить, а Лесняк еще жить хочет… Вот такие дела, Богдан Тарасович…

— Завел шарманку. — Бригадир зло посмотрел на Лесняка и повторил: — Завел шарманку, не остановится. Один Лесняк, выходит, честный человек, а остальные… Вон звеньевой Чувилов не то же говорил, что и я? А Чесноков? Геолог правильно тебе заметил: ты — не вся бригада. Не зарывайся. И за всех не расписывайся.

— А я, между прочим, изменил свою позицию, — неожиданно сказал Чувилов. — Подумал-подумал — и решил: не с руки нам лаву бросать. Уголь не чужой.

— Чужого и то жалко было бы, — вставил Никита Комов. — Уголь же, не порода.

— Это точно, — подтвердил и Чесноков. — Уголь же человека греет. А мы его… Нельзя.

Бурый вскинулся:

— Нельзя? И тебя, значит, обработали? Посмеяться над бригадиром задумали? Бурый вам кто — мальчишка?

— Никто над вами не смеется, Богдан Тарасович, — спокойно возразил Павел. — И никто никого не обрабатывал. Каждый сам до этого дошел…

В штреке, у входа в лаву, где вокруг Кострова и Демьянова собрались шахтеры, было полутемно, тени падали на лица рабочих, и от этого они казались до крайности утомленными, почти изможденными. И утомленными казались их фигуры — в этой полутьме все было обманчиво и как бы нереально. Реальными были лишь голоса — твердые, не приглушаемые ни сводами штрека, ни колеблющимися струями воздуха, нагнетаемого мощными вентиляторами. И Костров, чтобы избавиться от чувства какой-то мешавшей ему раздвоенности, изредка закрывал глаза и слушал, ничего и никого не видя.

Так ему было лучше. Лучше размышлять над тем, что он слышал. У него уже не оставалось сомнений: лаву надо продолжать эксплуатировать. Даже для того, чтобы не загасить в душе каждого из этих людей хорошего чувства. Черт с ними, с убытками. Их потом можно возместить, но как возместить то, что утратят эти люди, если он примет другое решение?

Он взглянул на Селянина. Хлопотно с ним, ой как хлопотно. А что будет дальше? Покоя он не даст никому — вот так и будет наступать со своими идеями и драться за них, драться с каждым, кто станет у него на дороге…

«А вы не становитесь, — усмехнулся про себя Костров. — Не мешайте ему. Он ведь все равно не остановится — не из того теста слеплен…»

— Ну что ж, — сказал он Олегу Руслановичу, — они ведь правы. Слышал? Уголь человека греет… А ведь намылят нам с тобой шею, комиссар, ежели план завалим. Не говоря уже о дополнительном задании. Намылят?

— Намылят, — с готовностью согласился Олег Русланович.

— А может, не завалим?

— Это от них зависит, от них. Как работать будут…

4

Пожалуй, так они еще никогда не работали.

Ложная кровля рушилась беспрестанно, порода шла сплошным потоком, просачивались черные струи воды, и казалось, что всему этому не будет конца.

Бурый тоже работал. Неуклюже ползал по лаве с лопатой или поддирой в руках, весь мокрый от пота и черный от угольной пыли, с остервенением бросал на рештаки штыб и куски породы и ворчал, ворчал:

— Министры… Государственные деятели… Потомки, слышь, добрым их словом вспомнят — пять килограммов антрацита для них сберегли…

Лесняк посмеивался:

— Говорят, проект монумента уже есть, Богдан Тарасович. Во весь рост с поддирой в руках стоит бригадир товарищ Бурый, а вокруг него — мелочишка: Никита Комов, Ричард Голопузиков, Лесняк и прочие. Надпись такая: «Незабываемым предкам от благодарных потомков». Ничего?

— Ничего. Придет получка, я погляжу, какую песню тогда запоете, монументы. Или и вправду тебе начихать на сотню рублей?

Богдан Тарасович даже работать на какое-то время перестал, чтобы повнимательнее разглядеть Лесняка. Павла Селянина он хотя и с трудом, но понимал: человек не от мира сего. Голова забита разными идеями, летает Селянин высоко и — хочешь не хочешь — полетит еще выше. Ко всему прочему — влияние Тарасова. На того Бурый хоть и ворчал, но душевно к нему был расположен: таких людей не уважать нельзя. А Павел Андреевич идет по его стопам…

Но то — Селянин! А Лесняк? Ведь пройдоха же, балагур, в голове ветер свистит. Или тоже идеи? Не верится Богдану Тарасовичу, чтобы Лесняк на лишнюю сотню плюнул из-за того, что под землей уголь останется. Какое ему дело до этого угля? Да и мало ли его под землей? И детям, и внукам хватит…

Лесняк тоже приостановился, положил рядом с собой лопату и неудобно сел на гладкую плитку породы:

— Откровенно, Богдан Тарасович?

— Да уж если можешь. А если откровенно не можешь, лучше совсем не отвечай.

— Могу. Вообще на сотню рублей мне не наплевать. По-честному, деньги я люблю. Такая дурацкая у меня натура шик люблю. Чтоб говорили обо мне и завидовали. Лесняк, мол, не крохобор, у Лесняка размах. Не доем, не допью, но костюм — чтоб люкс-класс, рубашка и галстук — блеск, туфли — не хуже, чем у французского посла по особым поручениям… Значит, с этим вопросом мы выяснили. Теперь с другим…

Он покопался в кармане фуфайки, вытащил огрызок сигары, пососал ее, прикрыв на минуту глаза от удовольствия, и снова сунул назад.

— С другим вопросом дело обстоит так. Года три-четыре назад поехал я к тетке в Сибирь. Погостить маленько и по тайге побродить. В ноябре это было, под праздник… Ну, иду на лыжах, дышу во все легкие, глазам от зелени больно — тысячи тысяч елей вокруг меня, стоят, небо верхушками подпирают… Вдруг слышу — стук топора. Я, конечно, туда. И вижу: стоит в снегу мужик и рубит под корень дерево. Ель. Взмахнет топором — и выдохнет: «Уух!» А ель-красавица по-другому: «Ой!» Будто стонет. Я — к мужику: «Ты что, гад, делаешь! По какому праву?» Он на меня глядит, как баран на новые ворота, ничего понять не может. «О чем ты, паря? — спрашивает. — Насчет чего ругаешься?» — «Да ты ж, — говорю, — природу-матушку губишь, ты ж, говорю, зло причиняешь. В тюрьму тебя, паразита, надо за это загубленное дерево».

Вот так, Богдан Тарасович. Целую неделю вся эта сибирская деревня, где тетка живет, надо мной, как над дурачком, смеялась. И тетка тоже. «Да у нас, говорит, в Сибири-то, елей этих, ежели подсчитать, триллион триллионов! Тыщу лет руби — и не вырубишь. Понял?» — «Понял, — отвечаю. — А через тыщу лет что останется? Пеньки?» Она хохочет: «Тебе-то какое дело, что через тыщу лет будет? И ты, и внуки-правнуки твои в земле к тому времени сгниют, тлена не останется…» — «А жизнь, спрашиваю, останется?» Опять хохочет: «Чья жизнь? Тебе-то что?»

— Ну? — Богдан Тарасович снял каску, зачем-то взъерошил волосы и снова надел ее. — Ну? А дальше?

— Дальше? Все в порядке: «Темнота ты беспросветная, — сказал племянник своей тетушке. — И не голова у тебя на плечах, а дремучая тайга. Цари и то не все природу в трубу пускали, о будущем беспокоились. Как же мы, советские люди, поступать должны?» Как, Богдан Тарасович?

— Чего — как?

— Я — о природе. О достоянии, как сказал мой друг Никита Комов. В трубу? Все равно, мол, к тому времени, когда угля под землей не останется, и тлена от наших внуков-правнуков в помине не будет. А сейчас сотню рублей на бочку — и трава после нас не расти. Так?

— Ты работай давай! — неожиданно резко сказал бригадир. — Философ! Кто тебе сказал, что в трубу? Я тебе такие слова говорил?

— Ни боже мой! Вы с нами заодно, это каждый подтвердит. Дудин, геолог, другое дело. А вы… Товарищ Селянин прямо заявил: «За Богдана Тарасовича Бурого я ручаюсь. Он всегда с нами».

— Ну и трепач ты, Виктор Лесняк! — сказал Бурый. Сказал, как показалось Лесняку, весело и почти по-дружески. — Давай-ка работать, а не лясы точить…

* * *

Что-то в Буром переломилось, что-то в нем оттаяло. Редко кто когда раньше видел, чтобы бригадир утруждал себя необходимостью набивать на ладонях мозоли и работать наравне со своими подчиненными. А тут вдруг проснулась в нем жажда деятельности, и ничего показного в этом никто не усматривал, а сам Богдан Тарасович даже как будто слегка стыдился того, что он, бригадир, занимается делом, которым ему вроде бы и не положено было заниматься. И чтобы как-то скрыть от всех свое смущение, Бурый нет-нет да и покрикивал на рабочих:

— Взялись за гуж, так тянуть надо! Чем скорее до ровного пласта доберемся, тем чести нам больше будет.

С Павлом он был не то что подчеркнуто внимателен, но отношение к нему, хотя и не совсем заметно, все же изменил. Наверное, лучше понимать его стал. И уже без всякой иронии думал о нем, как о человеке, у которого взгляд на жизнь куда шире, чем, скажем, у Дудина или Кирилла Александровича Каширова. Не-ет, не одним сегодняшним днем живет Селянин, не одним. Да и других за собой вести умеет…

Так же, хотя и не совсем заметно, но рабочие тоже постепенно изменяли свое отношение к Бурому. Теперь он уже не слышал за спиной этих обидных, ранящих его сердце словечек: «тихий змей». Вначале тоненькая, но все же протянулась между Богданом Тарасовичем и рабочими соединяющая их ниточка, и с каждым днем она крепла, становилась прочнее.

Вчера, поднявшись из шахты, Бурый сказал Павлу:

— Не знаю, как вы, Павел Андреевич, а я попросил бы наших хлопцев завтра поработать. Выходной выходным, но… Измотались они, правда, измаялись, так ведь ситуация… Попробуем?

— Попробуем, Богдан Тарасович, — ответил Павел. — На себя возьмете или мне вести переговоры?

— Да уж лучше я сам. А вы с руководством уладьте.

Павел и удивился такому решению Бурого, и обрадовался. Раньше, если возникала необходимость просить рабочих пожертвовать выходным днем, Богдан Тарасович всеми возможными способами старался переложить переговоры с ними на кого угодно, лишь бы не вести их самому.

«Волками на тебя глядят, — говорил он, — будто ты кровный им враг… Да и понятно это…»

Собрал он бригаду во время пересмены, долго ходил вокруг да около, никак не решаясь сказать о главном. А рабочие наверняка уже обо всем догадывались, но молчали, чего-то выжидая. И тихо-тихо посмеивались, но не зло, как бывало прежде, а добродушно, по-дружески.

Лесняк говорил:

— Если б мы были сознательными людьми, нам бы заявить надо: «Выходной отдаем на алтарь прогресса, и никаких гвоздей». Пласт, товарищи горняки, уже почти нормальный, через день-два Устя наша снова загремит на всю катушку.

— А кто сказал, что вы не сознательные люди? — с радостью уцепился за эту веревочку Бурый. — Кто так говорил?

— А я сам знаю, — отрезал Лесняк. — Какая ж тут сознательность, Богдан Тарасович, если вся бригада категорически заявила: с сегодняшнего дня начинаем усиленно заполнять пробелы в культурном образовании. И ввиду этого все без исключения выходные посвящаем не техническому, а культурному прогрессу. Завтра, например, отправляемся в спецлекторий. С девяти ноль-ноль до семнадцати тридцати. Первая тема занятий — роль творчества Жоржа Сименона в воспитании Ричарда Голопузикова.

Бурый засмеялся:

— Тема стоящая. А ежели занятия перенести? Скажем, на следующее воскресенье?

Никита Комов сказал:

— Срывать такое мероприятие нежелательно. Но если бригадир просит…

— Прошу! Очень прошу! — Бурый даже руки прижал к груди, показывая, как горячо он просит. — И Павел Андреевич — тоже.

— Вопросов нет, — сказал Никита. — Придется Ричарду Голопузикову потерпеть…

Вот так все просто и получилось. Сейчас, наблюдая за работой шахтеров, Богдан Тарасович почему-то думал, что иначе получиться и не могло. Они, правда, действительно за эти дни изрядно измотались, но Бурый ни от кого из них ни разу не услышал и слова жалобы или недовольства. Будто всех их захватил тот порыв, когда уже никого до конца не остановишь, когда люди забывают обо всем на свете, кроме стремления достичь поставленной цели.

Странно, но тот же порыв постепенно увлек и самого Богдана Тарасовича, и он не переставал этому удивляться. Ему ведь казалось, что он давно уже не способен на какие-то поступки, которые вывели бы его из равновесия, а тут вот захватило и понесло, и будто сбросил с себя бригадир добрых полтора десятка лет — откуда и сила берется, и порох! Швыряет не рештаки глыбы угля и породы, орудует поддирой, помогает готовить нишу и, чувствуя, как ноет от усталости спина, как гудят руки, радуется этому чувству, словно оно наполняет его жизнь чем-то новым и очень нужным.

Несколько раз к нему приближался Павел Селянин, уговаривал:

— Отдохнули бы, Богдан Тарасович. Присмотрели бы за работой людей.

— А чего за ними присматривать! — отговаривался Бурый. — Они и без меня знают, что делать. Да и сами вы, Павел Андреевич, не шибко часто отдыхаете.

Как раз в это время в лаву нагрянул инженер по технике безопасности — человек уже довольно пожилой, но, словно ртуть, подвижный, даже какой-то вертлявый, ни минуты не находящийся в спокойном состоянии, словно его каждое мгновение покалывали в какое-нибудь место сапожным шилом. Только-только присядет Петр Тимофеевич на секунду, как тут же снова вскакивает и куда-то уже торопится, кого-то ищет, а найдет — начнет о чем-то оживленно рассказывать, жестикулируя так, что собеседник его невольно подальше отстраняется: чего доброго, и зацепит или по лицу, или по голове.

Мечтал когда-то Петр Тимофеевич стать моряком дальнего плавания, мечтал до самозабвения, но однажды, следуя на теплоходе в качестве пассажира из Ростова в Феодосию, попал в страшный шторм, свалила его морская болезнь, и в конечном пункте сняли Петра Тимофеевича с теплохода совершенно зеленым, почти без признаков жизни и без всяких признаков оставшейся в желудке пищи. С тех пор не только моря, тихой речки Кундрючки не мог видеть несостоявшийся моряк дальнего плавания, однако в честь угасшей мечты ничего другого, кроме тельняшки, под рубашку не надевал, а многих своих друзей и знакомых называл не иначе, как «братишка».

Ползая с Павлом в лаве, наблюдая, как там и сям рушится ложная кровля, Петр Тимофеевич восклицал с искренним удивлением:

— Братишка! Да ты понимаешь, чем все это грозит? Ты понимаешь, какую ответственность на себя взваливаешь?

— Мы осторожно, Петр Тимофеевич, — говорил Павел. — Мы максимум сделаем… для безопасности.

Инженер бесстрашно устремлялся вперед, взмахивая поддирой, и, когда кровля падала, кричал:

— Видишь? Этот твой максимум может раздавить человека в лепешку! Я категорически против! Категорически запрещаю!

Павел начинал просить:

— Петр Тимофеевич, спокойно, умоляю вас. Посмотрите, как самоотверженно работают люди. Разве можно гасить такой порыв?

— Самоотверженно? Вот-вот, самоотверженно. Ты что, на войне? Пушки рядом громыхают?

Неизвестно откуда появившийся Лесняк сказал:

— Хотя и не рядом, а громыхают. Вы прислушайтесь, Петр Тимофеевич.

Инженер по технике безопасности удивленно посмотрел на Лесняка:

— Где громыхают?

— В мире, — коротко ответил Лесняк. — На планете Земля.

— Ты мне брось, ты мне брось, братишка! — замахал руками Петр Тимофеевич. — Видали мы таких воинов… Сейчас же буду писать докладную. Полное нарушение техники безопасности! Полное! Я удивляюсь, Павел Андреевич, удивляюсь твоей беспечности. В тюрьму, что ли, захотел? Ведь случись несчастье — сидеть тебе за решеткой. И мне, если я на все это закрою глаза, тоже сидеть. А я не хочу. Не желаю. У меня уже внуки есть. Все понял?

— Все.

— Отлично! — Петр Тимофеевич расстегнул брезентовую куртку, распахнул борта, и Павел увидел на нем тельняшку. — Отлично, Павел Андреевич! Сейчас мы с тобой совместно все оформим, потребуем прикрыть эту лавочку и будем спать спокойно. Есть?

— Не есть, — улыбнулся Павел. — «Лавочка» будет продолжать действовать. Мы примем необходимые меры. Я все беру на себя. А вы пишите докладную, Петр Тимофеевич. Обезопасьте и себя, и внуков… Прошу извинить, я должен отлучиться…

Видимо, инженер по технике безопасности все же что-то смягчил в своей докладной. Может быть, потому, что проникся и к Павлу, и к людям, работавшим действительно самоотверженно, тем уважением, которое приходит помимо воли человека и которое часто становится сильнее соображений личного характера. Так или иначе, но Костров не спешил дать ход докладной записке и составленному Петром Тимофеевичем акту, и работа в лаве продолжалась.

…И вот наступил час, когда все осталось позади: пласт снова выровнялся, и по конвейеру пошел антрацит.

Случайно или не случайно, но в тот же самый час в шахту спустились Костров, главный инженер Стрельников и геолог Дудин. Остановившись у входа в лаву, долго стояли молча, наблюдая, как на ленточный конвейер падают, матово отсвечивая острыми алмазными гранями, глыбы антрацита. Падают и точно уплывают вдаль, скрываясь в глубине штрека. Костров улыбался невидимой улыбкой, Дудин делал вид, будто зрелище это не производит на него никакого впечатления, Стрельников, кажется, был смущен. Наконец, обращаясь сразу к обоим своим спутникам, Костров проговорил:

— А ведь могло быть и по-другому… Могло… Остались бы лежать под землей тысячи тонн вот такого богатства, и мы с вами… Мучились бы мы с вами совестью, Михаил Алексеевич? Или нет? У главного инженера не спрашиваю, потому что вижу: переживает он.

— Такого богатства под нашей землей несметное количество, — ответил геолог. — Дай бог через три сотки лет его оттуда всё извлечь.

— А вот Селянин думает по-другому, — жестко сказал Костров. — По-другому, Михаил Алексеевич. По-государственному. И нам с вами не мешало бы у Селянина кое-чему поучиться. Или вы считаете это ненужным?

Дудин пожал плечами:

— Я этого не говорю…

Глава двенадцатая

1

Они еще затемно выехали на Дон — Павел, Клаша и Виктор Лесняк. Идея принадлежала Клаше. «Провожать осень, — сказала она, — надо не в городе. В городе нет настоящей природы, и здесь мы ничего не увидим. А увидеть хочется многое…»

Выехали они на собственной машине Лесняка — темно-шоколадного цвета «Жигулях». Приобрел машину Лесняк всего неделю назад и водить ее по-настоящему еще не научился. Когда трогал с места или переключал скорость, машина у него резво, рывком, прыгала вперед, и Клаша, сдерживая смех, говорила Павлу:

— Сильный мотор! С ходу берет…

Павел соглашался:

— У меня даже сердце замирает.

Лесняк молчал. Поглядывал в зеркальце на своих пассажиров, устроившихся на заднем сиденье, и молчал. Типы! Вместо благодарности языками чешут.

Впереди, сразу за мостиком, начинался подъем. Лесняк плавно выжал муфту сцепления, переключил на вторую скорость, но вместо того чтобы нажать на газ, нажал на педаль тормоза. Правда, ошибку он тут же исправил, но машина, вначале резко остановившись, с такой силой дернулась вперед, что Клашу и Павла вдавило в спинку сиденья. Клаша громко икнула, а Павел, шепелявя, сказал:

— Яжик прикушил. Шильно прыгает. Мотор — жверь!

— Как на скачках, — заметила Клаша. — Прыг, скок. Мотор и вправду зверь. Наверное, тыща лошадиных сил.

Лесняк съехал на обочину, молча вылез из машины и, открыв заднюю дверцу, мрачно предложил:

— Вытряхивайтесь.

— Куда? — спросила Клаша.

— К чертям собачьим. На скачки. Кому не нравится машина, могут топать пешком. Ясно? Или, может, кого-то не устраивает водитель?

— Что ты, Витенька! — горячо воскликнула Клаша. — При чем же тут водитель? Водишь ты классно. Это конструкция такая. Все «Лады» прыгают, как звери. У любого спроси. Скажи ему, Павел.

— Прыгают, — подтвердил Павел. — Новая модель, говорят, появилась, у нее рекордный прыжок — три метра. Тоже с места берет…

— Тоже с места? — Виктор схватил Павла за руку, потянул из машины. — Давай вытряхивайся, прыгун. И ты, «конструкция».

— Я не пойду, — сказала Клаша. — Холодно. Можно замерзнуть. Насмерть. Потом тебя же и обвинят. Виктор Лесняк, скажут, убийца. Бандит. А я не хочу, чтоб о тебе так говорили, Витенька. Я же горячо тебя люблю.

— Я тоже горячо тебя люблю, — улыбнулся Павел. — Давай лучше ехать.

— Ну и типы! — сказал Лесняк. — Разных типов видал, но таких… Я вам это припомню.

Они подъехали к Дону и вылезли из машины в тот момент, когда солнце только-только всходило из-за поймы. Еще не совсем опавшие листья кленов и дубов горели, словно охваченные пожаром. По окоему тянулась белая нитка — след реактивного самолета, — медленно размывалась, розовела, становилась похожей на тонкое кружево, связанное искусными руками. Розовело и одинокое облако, плывущее из-за излучины вдоль еще не проснувшейся реки. Оттуда же, из-за излучины, слышались приглушенные утробные звуки… «Клех, клех, клех» — рыбак стучал по воде квоквой, приманивая сома. Звуки эти тонули в глубине реки, потом будто вновь поднимались со дна: «Клех, клех…» — и опять тонули…

Дон заметно обмелел: последние дни беспрерывно дул верховой ветер, гоня и гоня уже потемневшую воду к морю. Обнажившиеся корни наклонившихся к реке деревьев стыли в холодном, с первыми утренними заморозками воздухе, сохли, отмирали, и деревья, точно обреченные живые существа, печально, с предсмертной тоской и тревогой глядели в помутневшее зеркало Дона. Вот нежданно-негаданно еще раз вырвется из-за холмов ураганный ветер, вздыбит крутые волны, черной бурей просвистит над берегом, и — кто знает? — удастся ли выстоять этим деревьям, хватит ли у них жизненных сил удержаться и не погибнуть?

— Тяжко им, бедолагам, — ни к кому не обращаясь, сказал Павел. — Люди-человеки не шибко помогают природе. Любоваться ее красотой — это мы пожалуйста, болтать языками — тоже, а побольше делать для нее — рук не хватает.

— Не ждите милостей от природы, люди-человеки, вы столько ей напакостили, что стали ее врагами, — проговорил, усмехаясь, Лесняк. — Так сказал мой друг Никита Комов в минуту откровенности.

— Сгущает твой друг, — заметила Клаша. — Павел тоже сгущает. Человек не может быть врагом природы. Иначе он погибнет вместе с ней.

— Вот-вот, — возразил Павел. — Занимаемся самоутешением. Самообманом. А по мне, надо драться за каждое гибнущее дерево, за каждый кустик, за каждую травинку. Драться, Клавдия Алексеевна Селянина! И работать. Помнишь, мы ездили с тобой на «ракете» по Дону? Помнишь, сколько видели упавших в воду таких гигантов? Сотни и тысячи! От края до края нашей великой реки. Будто скелеты, сброшенные с обрывов. Усохли, сгнили когда-то могучие корни — и смотришь теперь на них, будто тянут они к тебе худые руки. Сгущаю? У тебя не болит душа?

— Болит.

— Ну и то слава богу. Значит, ты еще человек.

— Спасибо за комплимент…

— Ладно, ботаники, давайте лучше разжигать костер, — сказал Лесняк. — И любоваться тем, что еще осталось в двадцатом веке. В двадцать первом этого уже может не быть…

Сушняка для костра было в избытке. Сухие ветки, выброшенные на берег просмоленные доски от разбитых рыбачьих каюков, камыш с пожухлыми метелками, старый бурьян. Они натащили всего этого огромную кучу, Лесняк хотел ее поджечь, но Павел не разрешил — рядом стояли не совсем старые деревья, которые можно было повредить. Он соорудил небольшой костерок, но и от него было достаточно тепла и хватало огня, чтобы сварить казачий кулеш — любимую Павлом похлебку. Клаша специально привезла для этого вместительный котелок, старое, пожелтевшее сало, пшено, картошку и лук. Когда от котелка начал подниматься пар, Павел, вдохнув его, заметил:

— Даже боги на Олимпе не ели ничего вкуснее. А уж они, наверное, знали толк в хорошей еде…

— Знали, — подтвердил Лесняк. — Но вот такой штуки с названием «экстра» они и не нюхали. Говорят, будто штуку эту делают теперь из нашего антрацита. И черную икру тоже. Понимаешь, Клаша, какие мы мастера? Пройдет наш Ричард Голопузиков — Львиное Сердце лаву на своей Усте, поднимут на-гора́ двести тонн угля, а там его, этот уголек, вжжик — на местную кулинарную фабрику. Через пару часов оттуда звонок: «Срочно на провод Павла Андреевича Селянина! Это вы, товарищ помощник начальника участка? Чем вы, простите, занимаетесь? Мы вот тут паюсную икорку из вашего антрацита сработали, а она по кондиции не тянет и на третий сорт. Блестеть блестит, по вкусовым качествам вроде тоже от севрюжьей не отличается, но где же жирность? И почему на зубах трещит, будто штыбом ее посыпали? Нехорошо, товарищ Селянин, оч-чень нехорошо с таким невниманием относиться к нашим потребителям!»

— Потребитель — это ты? — засмеялась Клаша.

— И я тоже, — ответил Лесняк, откупоривая бутылку. — Я — ты — он, мы — вы — они. За матушку-природу, за нас, потребителей ее несметных богатств. Вздрогнули.

Он выпил пиво первым, поморщился и сказал:

— Да-а, коленкор не тот, которым отличается настоящее пиво. Пьешь, а душа остается холодной, будто заключена она не в теле человека, а бродит по пыльным тропинкам неуютного, насквозь промороженного космоса. Отчего это, Клаша, а?

— От неустроенности жизни, Витя, — ответила Клаша. — Душа твоя и вправду бродит по пыльным тропинкам. Долго она будет бродить в одиночестве? Когда и где найдет себе пристанище?

— Когда и где? — Виктор развел руками, невесело усмехнулся: — Сколько раз я мечтал: вот стукнет моего друга Павла Селянина вывалившийся «сундук» по черепной коробке, тихо скончается мой незабвенный друг — и предложу я тогда сердце и руку красавице Клаше. Разве плохо? Но судьба мне не улыбается.

— Мрачно шутишь, — бросил Павел. — Я хоть и несуеверный, а таких шуточек не люблю.

— Я тоже, — сказала Клаша. — Поплюй, нечистая сила.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — Лесняк трижды сплюнул через плечо, поворошил костер. — Приношу миллион извинений. Живи, Пашка, тыщу лет, как-нибудь перебьюсь я и без Клашки-маклашки.

— Надеюсь, и она без тебя перебьется, — сказал Павел. — Как, Клаша?

— Перебьюсь. Хотя и жаль мне этого неприкаянного мытаря.

— Спасибо, Клаша, за сочувствие. — Лесняк действительно искренне взглянул на Клашу и приложил руку к сердцу. Но тут же сказал: — А если всерьез — Клаша мне не подходит. Ну, какой толк от обыкновенной журналистки? Оклад — сто рублев в месяц и фунт прованского масла. Мне богатая невеста нужна. Чтоб со своим домом, с усадьбой, чтоб ковры под ногами и каждое утро коньяк «камю» с лимончиком на закуску. Вот это жизнь! А Клаша что? Шубу ей купи, кримплену разного принеси, портнихе заплати… Не жена, а сплошной убыток.

— Опять мрачно шутишь, — сказала Клаша. — Между прочим, как муж ты мне тоже не подошел бы. Я люблю таких, которые умеют драться. И за доброе дело вообще, и за личное счастье в частности. А ты слаб духом, Витенька. Понимаешь, о чем я говорю?

— Не понимаю.

— Наталья Одинцова — человек на перепутье. Может пойти в одну сторону, может пойти и в другую. Почему ты не повел ее туда, куда нужно? Почему бросил человека в трясине? Сил не хватило вытащить ее?

— Наталья Одинцова — человек конченый, — как-то сразу потускнев, ответил Лесняк. Тень не то горечи, не то досады пробежала по его лицу, и он, отвернувшись от Клаши, обугленной веткой стал задумчиво ворошить костер. — Наталья Одинцова — не тот человек. Ее, видать, своим теплом не согреешь. Таких деньги греют…

Говорил Лесняк будто зло, но в голосе его — Клаша это хорошо чувствовала — было и что-то другое. Тоска? Может быть. А может, все та же горечь? Не нашел Виктор Лесняк свое счастье — вот и ходит один по пыльным тропинкам. Тысячу раз говорил самому себе: «Наталья — пшик, плевать мне на ее красоту, она и любовь свою продаст за рублик, видеть ее в упор не желаю!» — и тысячу раз ловил себя на мысли, что не может ее забыть, не может отсечь от себя свои чувства. Чего, казалось бы, проще: поставь крест, найди другую, которая тебе по душе, и делу конец. На Наталье Одинцовой свет, что ли, клином сошелся? Мир велик, в нем есть не только Натальи Одинцовы…

А свет все-таки сошелся клином на Наталье Одинцовой. Только на ней одной.

— Ты за что полюбила Павла? — вдруг спросил он у Клаши. — Просто так? А Павел за что полюбил тебя? Тоже просто так?

— Просто так ничего не бывает, — вместо Клаши ответил Павел. — Просто так даже огонь не горит. Не подбросишь дровишек — потухнет.

— Вот-вот. Дровишки. А где их возьмет Одинцова? Рубликами заменит? Так от рубликов тепла не будет. Гарь одна. Правильно я говорю, Клаша?

— Не совсем. Ты сперва согрей ее своими дровишками. Потом и она своих принесет.

— Ха! Принесет! Где она их возьмет? В теплице? Чудишь ты, Клаша… Налей-ка лучше похлебки богов Олимпа, а Наталья Одинцова — гори она синим огнем. Думать о ней не желаю.

— Врешь, Витя.

— Может, и вру… Сам не знаю.

— Давно ее видел?

— Сто лет назад. И дай бог еще сто лет не видеть.

* * *

Он видел ее всего три дня назад.

В театре.

Он шел тогда посмотреть какой-то югославский фильм и вдруг увидел афишу: «Маринин. Скрипка». И перечень вещей, которые должен был играть скрипач.

«Пойду послушаю», — решил Лесняк.

И пошел.

Он сидел где-то в седьмом или восьмом ряду и, полузакрыв глаза, слушал. Скрипка надрывно о чем-то пела. О чем — Виктор не знал, но ему казалось, будто голос ее обращен к нему. Лично к нему. А к кому же еще? У кого может быть так скверно на душе? Все как будто у него хорошо: и друзья есть такие, что готовы за тобой в огонь и в воду, и по работе все нормально, и машину купил (когда-то думал: «Посажу любую Клашку-маклашку — и фьють на Черное море, к кипарисам. Посторонись, гроз Лесняк мчится в синюю зарю!»), а в душе пусто почему-то и тоска. Да еще какая! Смеется Виктор Лесняк, шумит, кричит, и вдруг словно ударит его кто-то под самое сердце, оцепенеет он на мгновение и прислушается: что там такое совершается, в душе человека? Почему там так леденеет? Оглянется по сторонам — ничего нет. И никого. Натки Одинцовой тоже… А если бы была?

Кто-то из опоздавших на концерт осторожно пробирался по ряду и вполголоса говорил: «Простите, пожалуйста. Извините, пожалуйста». Виктор посмотрел — Наталья Одинцова. И все ближе, ближе. Слева от Виктора — два свободных места. Через три кресла направо — тоже никого нет. Где она сядет?

Она наклонилась и, в темноте не сразу узнав его, прошептала: «Извините, пожалуйста… Я…» И не договорила, растерялась и продолжала стоять, не зная, что ей делать. На нее зашикали: «Садитесь быстрее!» Виктор тоже коротко бросил: «Садись!»

И она села. Он чувствовал, как Наталья напряжена, как скована. Она глядела на сцену и делала вид, что поглощена звуками, оттуда льющимися, но лицо ее было точно окаменевшим, и Виктор Лесняк понимал: ничего она не видит и ничего не слышит.

Он тоже теперь ничего не видел и ничего не слышал. И думал лишь об одном: случайно Наталья оказалась рядом или все подстроила? Что-то все это мало похоже на случайность. Следила, небось, за ним, наблюдала, и стоило ему отойти от кассы, как она сразу же — туда: «Еще один билетик. Чтоб рядом с предыдущим молодым человеком». А потом притворилась, будто не тотчас узнала. Ха! Виктор Лесняк на такую приманку не клюет… Слишком уж она дешевенькая! Или все это не так? Может, и вправду нечаянно?

Объявили антракт. Зрители вставали и шли в фойе: кто в буфет, кто курить, а кто просто поразмяться. Наталья продолжала сидеть все так же скованно и напряженно. И Лесняк продолжал сидеть, не зная, что ему делать: то ли заговорить с Натальей, то ли пригласить в буфет, то ли встать и, ни слова не говоря, уйти отсюда совсем.

Она как будто постарела за это время. Осунулась. Похудела. Цвет лица не такой уже свежий, как прежде. И одета по-иному. Ни шика, ни крика. Темное платье с длинными рукавами, маленькая скромная брошь на груди — и больше никаких украшений. В глазах знакомая Виктору горечь. Почему? Тяжело ей? Тоскливо? Она лишь раз взглянула на него и тут же отвернулась. Не заносчиво отвернулась, нет, просто ей было, наверное, трудно…

— Ну что ж, так и будем молчать? — спросил Виктор, слегка прикоснувшись к ее руке. — Знакомые мы с тобой люди или нет?

— Когда-то были не только знакомые, — вполголоса ответила она. — Да то ведь когда-то… А с тех пор, как разошлись наши пути-дорожки, — сто лет прошло. Забылось все.

— Наглухо забылось?

Наталья, не глядя на него, пожала плечами:

— Наглухо или не наглухо, а забылось. Чего ворошить? И зачем? Что разбилось — не склеишь.

— Разбилось… А кто разбил?

— Он еще спрашивает! — Теперь она взглянула на него, и Лесняк увидел, как недобро вспыхнули ее глаза. — Не помнишь? Душу мне всю измотал! До встречи с тобой человеком была, жила — горя не знала. А ты… С матерью родной живем, как чужие. Кто эту смуту посеял? Ты. Ты! Сам посеял, сам и в кусты… Ненавижу тебя! Всех таких чистеньких-приглаженьких ненавижу!.. Пусти, уйду я…

Он положил руку на спинку стоящего впереди кресла, загородил проход. И попросил:

— Подожди.

Зачем попросил — и сам не знал. Еще несколько минут поглядеть на нее? Или послушать ее голос? «Что разбилось — не склеишь». А почему? Не та ведь она стала, разве не видно? Если бы все в ней было по-прежнему — не металась бы ее душа. И не жили бы они с матерью, как чужие…

— За что ж ты меня так ненавидишь? — тихо, чувствуя, как непреоборимая сила тянет его к Наталье, спросил Лесняк. — Я не зла тебе желал, а добра.

— Добра? — Она невесело усмехнулась. — Не смеши. Видела я таких добреньких. До сих пор простить себе не могу, как унижалась перед тобой. Чуть ли не на шею вешалась: «Витенька, останься со мной». А Витенька нос кверху, ультиматумы выдвигает: «Или мать, или я. Выбирай, дескать». А последнюю нашу встречу помнишь?.. Если б любил, все по-другому было бы. Тебе главное — верх взять. Чтоб все по-твоему. Чтоб все так, как ты желаешь. Это, милый мой, не любовь!

— Не любовь? А ты ее как понимаешь? — резко спросил Лесняк. — Корзинку с вашими тюльпанами на плечо — и на рынок?» «Граждане, навались, рублик штучка!» Кино-о!

Наталья ничего не ответила. Встала, отбросила его руку со спинки кресла и быстро пошла по почти пустому залу, ни разу не оглянувшись. А он продолжал сидеть, точно окаменев, борясь с желанием броситься вслед за Натальей, окликнуть ее и сказать, что ему трудно без нее ходить по белу свету и что он на многое готов, лишь бы она к нему пришла. Пусть придет даже такой, какая есть, а дальше они вместе решат, что им делать, — жизнь ведь кончается не сегодня и не завтра, впереди много дней и многое может измениться. Им бы только получше понять друг друга — это ведь самое главное, тогда они постараются помочь друг другу отсечь все то, что станет мешать их любви.

Антракт уже окончился, и люди густой толпой повалили в зал. Виктор приподнялся, чтобы пропустить какого-то толстяка, с трудом пробиравшегося к своему месту, и вдруг быстро направился к выходу, расталкивая, рассекая встречное течение.

Натальи в фойе не было. Виктор побежал к раздевалке, взял пальто и выскочил на улицу. И все, что он увидел, это захлопнувшаяся за Натальей дверца такси. Он закричал:

— Натка!

Но она его не услышала.

2

Солнце подымалось медленно, спокойно, торжественно. И торжественно загоралась река. Золотые блестки плыли вдоль правого берега, минуя уснувшие до весны камыши и стебли чакана, качались на невидимых волнах, то угасая, то вновь разгораясь. Тяжелая, по самую ватерлинию нагруженная баржа неторопливо прошла вверх по течению, запрыгали на бурунах красные и белые бакены, громада воды выплеснулась на отмель, забурлила воронками и схлынула, унося с собой прибитую к берегу заплаву. И опять Дон надолго затих, лишь бакены, точно большие птицы, на волнах продолжали покачиваться.

Придонская пойма отсюда, с правого берега, казалась бескрайней степью, до самого горизонта желтевшей схваченной утренними заморозками травой. Такая же ровная, как степь, — ни буерака, ни овражка, ни холмика — она словно в задумчивости лежала под синим небом, и что-то грустное было и в этой ее задумчивости, и в ее безмолвии. Точно растратила она в летнем буйстве цветов и красок свои силы и теперь замерла, тоскуя о прошедших веселых деньках…

Костер догорал. Угли, покрытые пеплом, еще тлели, но уже и язычки пламени не выбивались наружу, и дымок от них не поднимался кверху. А теплое марево висело над угасающим костром, как легкий прозрачный туманец, и дрожало, готовое вот-вот исчезнуть, размывшись в сухом воздухе.

Клаша, Павел и Виктор сидели молча, не в силах оторвать глаз от тлеющих углей. Что-то в этом медленном умирании к себе притягивало, навевало какие-то необычные чувства и мысли, которые не всегда выразишь словами. Они глубоко в душе, в ее скрытых тайниках, открывающихся лишь в минуту раздумий о сути жизни. И нельзя в такую минуту спрашивать у человека, о чем он думает, что его тревожит или что радует: он все равно не ответит, потому что не найдет слов и потому что в эту минуту в нем происходит великий процесс духовного сближения с самим собой. Сближения или разлада — и в том, и в другом случае человек погружен в самого себя до конца…

— Думы, думы, — ни к кому не обращаясь, вдруг сказал Павел. — Вечные наши спутники…

И опять замолчал. Но сам уже не вернулся к тому, что только минуту назад лежало вне обычного и, может быть, даже нереального. Житейское стало теперь ближе, и ему самому понятнее. Собственно говоря, он никогда не любил чего-то отвлеченного, не имеющего прочных корней. И если поддавался подобному «наваждению», как он называл свои раздумья «вообще», то лишь на короткое время, стараясь поскорее вернуться к действительности. Клаша по этому поводу говорила: «Ты не философ. Философского начала в тебе ни на гран». Павел соглашался: «Совершенно точно — я не философ. И никогда им не буду». — «Но человеку присуща самоуглубленность, — возражала Клаша. — Без этого ему трудно познать и самого себя и окружающий мир». — «Не отрицаю, — опять соглашался Павел. — Но для познания мира и самопознания не обязательно быть философом…»

Нет, ему всегда была ближе реальная действительность. Он, например, очень любил природу, не мог не восхищаться ее красотой, но восхищался ею не просто созерцательно, не просто охал и ахал, глядя на причудливые, изрезанные течением и обвалившиеся берега Дона или на склонившиеся к реке деревья с обнаженными корнями, — это было красиво, но в красоте этой уже была заложена гибель и деревьев, и берегов, и Павел смотрел на это с болью в душе, а подчас и с гневом: «Неужели никому нет дела до того, что происходит? Кто-то же ведь должен думать о том, как все это сохранить?! Или мы живем только сегодняшним днем? А что о нас скажут те, кто будет жить после нас?»

Он, конечно, понимал: государство тратит на сохранение природы миллиарды рублей, тратит столько, сколько не тратит ни одно другое государство в мире, но все же ему казалось, что этого мало. Однажды он даже написал в Москву письмо и приложил к нему десяток фотографий: «Рушатся берега, гибнут деревья, мельчает Дон, исчезают ценные породы рыб, надо немедленно принимать меры». Отправил свою «грамоту», как окрестила его старания Клаша, и тут же подумал: «Высмеют! Не твоего ума, скажут, дело!»

Месяца через полтора-два ему ответили. Нет, никто над ним не смеялся. Ответ был серьезным и обстоятельным. Даже с кое-какими расчетами. Чтобы укрепить один километр берега, требуется столько-то материалов и столько-то денег (сумма называлась огромная, Павел искренне ужаснулся). А общая протяженность Дона — около двух тысяч километров. Но есть еще Волга, Кама, Ока, Енисей, Лена… К тому же автору письма, несомненно, известно, какие колоссальные средства тратятся государством на строительство жилого фонда, на социальные нужды трудящихся, на стройки пятилеток…

— Да, — сказал Павел наблюдавшей за ним Клаше, — чертовски это сложно. И все же…

— Что — все же? — спросила тогда Клаша. — Может, переучишься на волшебника? Махнешь палочкой — и оденутся берега в гранит и мрамор?

— Можно обойтись и без волшебной палочки, — ответил он. — Взгляни на наши терриконы. Миллионы тонн породы. Неужели не найдется ни одной светлой головы, которая задумалась бы над тем, чтобы из этой породы сделать прочный материал? Сотни и сотни тысяч метров плит — и проблема частично разрешилась бы.

— Вот ты и задумайся, — сказала Клаша. — У тебя ведь тоже светлая голова.

— Придет время — задумаюсь, — коротко проговорил Павел.

* * *

Совсем неожиданно Лесняк спросил у Клаши:

— Клаша, а каких ты любишь людей? Каким должен быть мужчина, чтобы ты его полюбила? Только не говори: «Таким, как мой Павел». Это само собой. Я спрашиваю вообще.

Клаша улыбнулась:

— Вообще? Вообще не бывает. Бывает только в частности. Правильно я говорю, Павел?

— Почему же? — ответил Павел. — Есть ведь какие-то общие черты в каждом человеке, за которые можно или любить, или ненавидеть?

— Но в каждом человеке именно свои черты, — сказала Клаша.

— Ты просто увиливаешь, — бросил Лесняк. — Ты давай отвечай конкретно.

— Ну хорошо, конкретно, — согласилась Клаша. — Главное, чем должен обладать человек, — это, по-моему, чистота его. Во всем. В любви, в отношении к людям, к деревьям, к собакам. Даже в ненависти. Человек должен и ненавидеть как-то чисто, открыто. Тому, кого он ненавидит, такой человек не станет улыбаться.

— Тому, кого ненавидят, никто не улыбается, — заметил Павел.

— О-о! Еще как улыбаются! Преданно, почти по-собачьи, глядят в глаза, двумя пальчиками снимают с пиджаков пылинки, а отвернутся — и захлебываются в злобе… Ты не встречал таких?

— А еще? — спросил Лесняк. — Что еще?

— Тебе этого мало? Настоящий мужчина — по крайней мере, в моем понимании настоящий — не бросил бы, например, Наталью Одинцову на полдороге…

— Ха! — воскликнул Лесняк. — Вот ее настоящий человек и возненавидел бы.

— Тогда не полюбил бы. Нельзя сразу и любить, и ненавидеть. Или то, или другое. До конца…

— До конца, — сказал Лесняк. И подумал: «Это она о Павле… Он и есть такой, Пашка Селянин. Настоящий…»

3

А Павел вдруг вспомнил вчерашний день. Даже не день, а тот час, когда они все — все, кто ставил Устю на ноги, — поднялись из шахты и неожиданно увидели группу людей, стоявших чуть поодаль и о чем-то оживленно беседовавших.

— Ого! — воскликнул Богдан Тарасович Бурый. — Гляди-ка, Павел Андреевич, кого на нашу «Веснянку» занесло! Андрей Тихонович Гаценко с «Южной», Михаил Павлович Чих, Уваров с «Аютинской» и Василь Васильич Ямнов… А вон, рядом с Костровым, кто это? Кажется, Андрей Васильевич Белов с «Нежданной»? Чего это они к нам?

— Семинар какой-нибудь, — предложил Лесняк. — Обмен опытом…

— При таком-то параде? — усомнился Бурый.

Они действительно были в парадной форме, при всех орденах и медалях, и что-то в этом было необычное, что-то торжественное. Четверо из них — Чих, Ямнов, Гаценко и Белов — Герои Социалистического Труда, пятый — Анатолий Ефимович Уваров — тоже знатный горняк, и всех их Павел хорошо знал и не переставал удивляться их поразительной скромности и той простоте, с которой они относились к людям.

Про себя Павел называл их полководцами. Называл так без тени зависти, даже с какой-то гордостью и, часто думая об их славе, старался понять, что есть в каждом из них, кроме сгустка воли и того огромного опыта, которым они всегда щедро делились? Что?

Вот к ним подошел Кирилл Каширов, и Павел увидел, как Уваров первым протянул Кириллу руку. Первым, хотя…

Хотя однажды Кирилл ни за что ни про что обидел этого человека. На «Аютинской» проходил митинг, и Грибов сказал:

— Анатолий Ефимович Уваров добился со своей бригадой наивысшей производительности труда — тысячу двести тонн угля на одного человека в месяц. Это, товарищи, большая победа, это, если хотите, еще одна славная страница, вписанная в историю развития нашей угольной промышленности!

Уварова все поздравляли, а когда они вышли из Дворца культуры, Кирилл, взяв его под руку, вроде бы доверительно заметил:

— В наше время только так и можно: или до конца закручивать пресс, или всю жизнь оставаться в тени.

Уваров остановился, спросил:

— Что ты имеешь в виду? О каком прессе речь?

— А разве ты не выжимаешь соки из рабочих своей бригады? Тысяча двести тонн в месяц на живую душу — это что?.. Да ты не сердись, я тебя не осуждаю. И тоже искренне поздравляю…

Слово в слово слышавший этот разговор, один из рабочих бригады Уварова вдруг спросил у своей супруги:

— У тебя в сумочке есть зеркальце? Дай.

Взял это зеркальце, подошел к Кириллу и предложил:

— Поглядите на себя, товарищ Каширов.

Ничего не подозревавший, Кирилл взглянул на себя и спросил:

— А что?

— Больно уж лицо у вас почернело. Отчего бы это? Может, от зависти?

Вряд ли Уваров напрочь забыл обиду — такое забывается не сразу. И все же вот первым протянул Кириллу руку, словно ничего между ними и не было. Почему?

«Значит, — думает сейчас Павел, — Уваров выше того, чем порой живет Кирилл? Умеет заставить себя быть выше?»

И вдруг вся эта группа людей направилась к ним — к Павлу Селянину и его друзьям. И Павел понял: они пришли, чтобы поздравить их с первой победой. Ведь еще когда они заканчивали последнюю смену, там, наверху, уже знали: за сутки их лава дала тысячу двести семьдесят тонн антрацита. Да, конечно, они пришли поздравить. Бросили все — и пришли, хотя у них на счету каждая минута. Полководцы. Люди, у которых учись и учись! Люди, которые действительно вписывают новые страницы в историю угольной промышленности. И в книгу славы своей Родины.

Павел негромко сказал:

— Они к нам. Пришли поздравить.

— А мы все чумазые, — сказал Лесняк, — как черти из ада.

— Не на танцульках же мы были, — вытирая полой брезентовой куртки лицо и еще больше размазывая угольную пыль, заметил Никита Комов. — Они всё понимают.

И вот они подошли. Михаил Чих обнял Павла:

— Спасибо, Павел Андреевич. Выходит, старой гвардии беспокоиться нечего: смена есть… Вот за это и спасибо. Ну-ну, не смущайся — не боги же тебя поздравляют, а люди.

Василий Васильевич Ямнов, пожимая шахтерам руки, вдруг воскликнул:

— А это кто? Не Лесняк ли Виктор? А ну-ка шагни сюда, бродяга!

Весь какой-то душевно распахнутый, по-детски непосредственный и доброжелательный, он, кажется, никогда и не думал о своей славе, и всегда оставался таким же простым человеком, как и прежде. В живых его глазах сейчас не отражалось никаких других чувств, кроме искренней радости за этих вот уставших после трудной работы людей, немного смущенных и растерянных.

— Ты же работал на участке Кирилла Александровича, — продолжал Ямнов, — чего же переметнулся? Небось, к старому корешу потянуло, к Никите Комову?

— Потянуло, — ответил Лесняк. — А может, и не только это…

Кирилл стоял немного в стороне — не то чем-то крайне озабоченный, как показалось Павлу, не то печальный. Стоял и с едва заметной улыбкой смотрел на Павла, дымя сигаретой. Что означала его улыбка, понять было трудно. Возможно, он воспринимал всю эту встречу с иронией, возможно, на душе у него было что-то совсем другое. Павел подошел к нему, протянул руку:

— Здравствуй, Кирилл.

— Здравствуй, Павел. Я тоже пришел тебя поздравить.

— Искренне?

— Зачем ты всегда ищешь во мне только плохое? Или Каширов конченый человек?

— Я этого не говорю. И никогда не говорил. И никогда о тебе так не думал.

— Спасибо… А я ведь уезжаю, Павел, надолго.

— Куда, если не секрет?

— Предложили поработать в Иране. Там много наших угольщиков.

— Ты согласился с радостью?

— Пожалуй, да. И Ива тоже…

Он бросил на землю докуренную сигарету, закурил новую.

— Не так уж я стар, чтобы еще раз не попытаться себя найти.

— Ты и здесь не всего себя потерял, — негромко сказал Павел.

— Не надо. О себе я знаю все… Будем уезжать — позвоню. Придешь проводить? Вместе с Клашей…

— Зачем ты об этом спрашиваешь, Кирилл?

* * *

…Костер совсем догорал.

Лесняк, сидя на корточках, обугленной палкой ворошил угасшие головешки. От кусочка нагретой земли веяло теплом, но ветер уже подхватывал холодный пепел и уносил в сторону реки.

— Надо собираться, — сказала Клаша.

Павел встал и направился к берегу. Опершись спиной о ствол слегка наклонившегося тополя, он долго смотрел на потемневшее Задонье. Сизые тучи эшелонами надвигались с востока, и мутные, взбаламученные порывом ветра волны вздымались все выше, накатывались на берег, оставляя на нем клочья грязной пены, и снова уходили к середине реки.

От нее хлынуло на Павла стынью, и такая же стынь стекала теперь с холмов правобережья.

Эшелоны туч приближались, порывы ветра усилились. Почуяв что-то неладное в природе, всполошенно заметались грачи, ища старые свои гнездовья, которые разметала недавняя буря. Кружились, кружились над высокими вербами, подняв невообразимый гвалт, потом, резко спикировав, проносились над самым Доном и скрывались за холмами.

Тополь, к которому прислонился Павел, кренился от ветра, и было слышно, как дерево издает какие-то звуки. Нет, не стон, тополь был молодым и сильным, и вряд ли он боялся надвигающегося ненастья. Может быть, дерево бросает приближающейся буре вызов?

Он засмеялся: «Дерево ни о чем думать не может. Оно просто живет… Но живет же! И все у него, как у человека: рождение, юность, старость и смерть. Кто знает, что оно чувствует, когда умирает? Не страшно ли ему, не больно ли расставаться с жизнью?»

Совсем незаметно к Павлу подкралась тоска. Осень — это все-таки с чем-то прощание, что-то от тебя уходит, чего-то ты больше не увидишь. Вот на этом самом месте все так же будет стоять тополь, но он станет уже другим — другие листья будут шуметь по весне, другие ветви склонятся к земле. И река потечет или быстрее, или медленнее, и трава вырастет совсем другая… Все закономерно, все как будто правильно, но как ко всему этому привыкнуть? Каждую секунду на свет рождаются люди, но кто из них, из тысяч и тысяч, заменит Алексея Даниловича Тарасова, кто из них так близко напомнит отца?.. Кажется, это сказал великий Гейне: «Каждый человек есть вселенная, которая с ним родилась и с ним умирает; под каждым надгробным камнем погребена целая всемирная история…»

Клаша спорит: «Гейне сгущает. То, что родилось с человеком, не может исчезнуть. Твой отец оставил тебя — и ты есть его и твоя вселенная. Потом у тебя появится сын и это будет вселенная твоего отца, твоя, моя и нашего сына. Разве не так? А под каждым надгробным камнем погребен лишь прах, но не память…»

Клаша, наверное, права: то, что родилось с человеком, не может исчезнуть. Иначе не стоило бы жить… Алексей Данилович Тарасов незадолго до смерти как-то сказал: «Понимаешь, Павел, как страшно было бы жить, если бы человек после себя ничего не оставлял? Зачем тогда она, жизнь? Ради чего? Если бы мы после себя ничего не оставляли, то, кроме звериных шкур, пещер и каменных топоров, у нас ничего и не было бы. В том, что мы с тобой сейчас видим и слышим — вот этот сад, эту музыку, эту книгу, — во всем этом есть крупица жизни самых дальних наших предков…»

Алексей Данилович Тарасов… Нет, не та болезнь его унесла, о которой говорили врачи. Взорвалось его сердце на полдороге, и лучше всех об этом знал он сам. Знал, но торопился, ни разу себя не пощадив. Такой уж он человек. И если бы удалось прожить так, как прожил он, — ничего другого и не надо бы. Пусть тоже на полдороге, но только так…

Небо сплошь затянуло, и теперь оно стало похоже на калмыцкую юрту, укрытую темной кошмой, — ни окоемов вдали, ни просветов.

Ветер еще больше озлился. Срывал с волн грязную пену, швырял ее почти под самые тучи, и над рекой повисла мутная пелена. Совсем скрылась с глаз задонская пойма, даже верхушки высоких верб едва проглядывались на левом берегу.

Над холодной землей, тоскливо шурша, летели почерневшие, уже мертвые листья. Один из них, лист стоявшего поодаль старого клена, ударился Павлу в грудь, и Павел вдруг подумал, что вот так, наверное, падают убитые на лету птицы. Он взял его и долго смотрел на тонкие, тоже уже черные, омертвелые прожилки, потом разжал пальцы, и, подхваченный ветром, лист полетел, кружась и кружась в стынущем воздухе.

— Павел! — позвала Клаша.

— Иду.

На землю упали первые капли осеннего дождя.

Примечания

1

Берма — нависшая над выходом из лавы порода.

2

Сковорода. Ноги. Суп (искаженное англ.).

3

Название английского журнала.

4

Горнорабочий очистного забоя.

Content

Черные листья

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания