Хрущева Нина Львовна

Пропавший сын Хрущёва или когда ГУЛАГ в головах

Пропавший сын Хрущёва,

или когда ГУЛАГ в головах

Посвящается моей маме Юлии Леонидовне Хрущёвой

Ассоциация исследователей российского общества АИРО-XXІ

Партнерская программа

СЕРИЯ «АИРО — ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ В РОССИИ»

под редакцией Г. А. Бордюгова

Международный совет издательских программ и научных проектов АИРО

Геннадий БОРДЮГОВ Руководитель

Андрей МАКАРОВ Генеральный директор

Сергей ЩЕРБИНА Арт-директор

Рурский университет в Бохуме

Рязанский государственный университет им. С. А. Есенина МГУ имени М. В. Ломоносова Тюбингенский университет Печский университет

Высшая школа по социальным наукам, Париж Фонд японских историков Интернет-журнал «Гефтер»

Институт российской истории РАН Фонд Потомак

Центр «Восток-Запад» Кассельского университета Университет Неаполя

Центр развития информационного общества (РИО-Центр) Бирмингемский университет РИА «Новости»

Принстонский, Нью-Йоркский университеты

Нижегородский государственный университет им. Н. И. Лобачевского

Лидский университет

Южно-Уральский государственный университет Стэнфордский университет Университет Северной Каролины на Чапел Хилл Международный центр торговли (Москва)

Русский ПЕН-центр Сейкей университет, Токио

Институт востоковедения РАН и Институт российской истории Рурский университет в Бохуме

Москва

2019

СЕРИЯ «АИРО — ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ В РОССИИ» ОСНОВАНА В 1995 ГОДУ

Дизайн и вёрстка: Сергей Щербина

Хрущёва Нина.

Пропавший сын Хрущёва, или когда ГУЛАГ в головах. — М.: АИРО-XXІ, 2019. - 208 с.: илл. — (АИРО — Первая публикация в России).

ISBN 978-5-91022-418-0

ISBN 978-5-91022-418-0

© Хрущёва Нина, 2019 © АИРО-XXI, 2019

Впервые публикуется полная история о Леониде Хрущёве, старшем сыне первого секретаря Коммунистической партии Советского Союза Никиты Сергеевича Хрущёва и деде автора этой книги. Частично мемуары, частично историческое расследование, книга описывает непростые отношения между сыном и отцом Хрущёвыми, повествует о жизни и смерти Леонида и разоблачает мифологию, окружающую его имя. Расследование автора — это не просто восстановление событий жизни младшего Хрущёва, это и анализ того, почему негативный образ Хрущёвых долго и упорно держится в русском сознании. Нина Хрущёва эмоционально и откровенно излагает историю борьбы своей семьи за развенчание «версии» о предательстве Леонида во время Великой Отечественной войны — от случайной детской встречи с бывшим сталинским наркомом Молотовым до Страсбургского суда по правам человека — и показывает, как «Гулаг в головах» до сих пор влияет на образ мыслей и ценностный выбор россиян.

РИПОЛ КЛАССИК

Партнерская программа

К русскому читателю

Эта книга была изначально написана по-английски, «The Lost Khrushchev: A Journey into the Gulag of the Russian Mind», и впервые опубликована в Америке в 2014-м году. В это же время Крым был присоединен к России по результатам референдума, оспоренного большинством государств. В центре споров о принадлежности полуострова оказался Никита Сергеевич Хрущёв, мой дед-прадед, которого обвиняли в том, что в своё время он разбазарил российскую собственность, лишил Великую Русь её христианского места рождения.

На самом деле, Хрущёв был только частью советского руководства, которое приняло решение передать Крым из-под контроля Москвы под контроль Киева, в основном по управленческим причинам. Страна была едина, и, по мнению советского руководства, было неважно, в чьем административном подчинении он находится. У полуострова, где в ту пору шло строительство Северокрымского канала, не было наземной границы с Россией. Руководить строительством было удобнее из Киева, нежели из далекой Москвы. Это не было, как утверждают некоторые, подарком Хрущёва жене — Нине Петровне Кухарчук. Хотя она была украинкой и гордилась этим, её, как и большинство украинцев, Крым тогда не волновал. Эта полемика вокруг принадлежности Крыма возникла позднее. А тогда передачу формально увязали с 300-летием Переяславской Рады, днем воссоединения Украины с Россией, и то лишь потому, что события у нас любят приурочивать к памятным датам.

Например, русская публикация этой книги в апреле 2019 года совпала с 125-летием со дня рождения Хрущёва, хотя специально это не планировалось, однако 125 лет — век с четвертью — дата круглая и значительная, и её, безусловно, стоит отметить.

В 1953 году моя тётя Рада ездила вместе с дедом в Крым и, по её воспоминаниям, там в ту пору царила бедность и разруха. Она также подтверждала, что, хотя Хрущёв был сторонником передачи Крыма, это не было его единоличное решение. Он был руководителем Коммунистической партии, а председателем правительства был тогда Георгий Маленков, и именно он инициировал формальное постановление о передаче, которое 19 января 1954 года подписал председатель Президиума Верховного Совета СССР маршал Климент Ворошилов.

На самом деле одной из причин, по которой Хрущёв поддержал этот акт, было его стремление уже тогда рассредоточить власть, контроль Кремля над всем и вся. Уже тогда он пытался демократизировать этот сталинский монолит, раскачать эту вертикаль власти, которую мы можем наблюдать и сегодня.

Моя книга на английском языке вышла «крымской», весной, но мало кого заинтересовала в той её части, которая была связана с пропавшим сыном Хрущёва. Все хотели знать, что думал Хрущёв про Крым, и его сын Леонид Хрущёв, пропавший без вести во время Великой Отечественной Войны, остался на втором плане.

Я рада, что сегодня книга выходит на русском. Может быть, Леонид наконец-то будет оценен по справедливости. Молодой человек, который из-за позиции своего отца, своей антисталинской репутации пал жертвой политических махинаций и пропаганды — совсем как история с Крымом. И мне захотелось реабилитировать его жизнь, очистить от сталинистских измышлений.

Идея пришла ко мне лет десять назад, когда восстановленный интерьер станции метро «Курская» в Москве украсился надписью: «Нас вырастил Сталин — на верность народу». Строка из советского гимна 1944 года авторства Сергея Михалкова золотым нимбом воспарила над круглым вестибюлем. Вскоре после этого школьное пособие для учителей истории выступило с оправданием репрессивной политики Сталина как якобы единственно возможного способа защитить нашу страну от враждебного империалистического окружения. ГУЛАГ, принудительный труд в нем были представлены как насущная необходимость в решении задач индустриализации.

На глазах происходило оправдание Сталина и преступлений сталинизма. А история Леонида, его правда, с каждым днем выглядела всё менее правдивой. Мама, родная дочь Леонида, удочерённая старшими Хрущёвыми после его гибели, постоянно твердила: «Хочу, чтобы они оставили отца [она имела ввиду Никиту] в покое. Если ничего хорошего не могут сказать, пусть ничего не говорят, как при Брежневе».

― Так не бывает, — сказала я. — Тебе надо написать книгу, расставить все точки над «і».

― Я не могу, сил нет бороться. Ты давай.

И я это сделала. За неё. За Леонида. За дедушку Никиту. За всех нас.

Я всегда была любопытным ребенком, а потом любопытным взрослым. Годами я слушала и запоминала истории, которые окружавшие меня люди рассказывали о прошлом, о своём советском прошлом. Когда в 1991 году я оказалась в Америке, там в моде как раз были гендерные исследования. (Но сначала поясню для тех, кому интересно: я не эмигрировала и не отправилась на учёбу по воле богатеньких родителей, как дети нынешних прокремлёвских олигархов. Просто во время перестройки в конце 1980-х годов Михаил Горбачёв сказал, что СССР стремится к тому, чтобы быть свободной страной, и его граждане должны быть свободны в своём выборе. Вот я и выбрала: поехала получать докторскую степень в Принстонском университете. Я хотела посмотреть, как это — жить своей жизнью, жить свободно, где хочешь и как хочешь.) Вдохновленная примером и, одновременно, вызовом вышедшей в 1993 году книги Ларисы Васильевой «Кремлёвские жены» — основанной на слухах и полной измышлений и неточностей — я захотела написать свою собственную историю кремлёвских жен. Я собрала массу материала (в основном в форме женских рассказов) о сталинизме, оттепели, Хрущёвых и т. д., но затем мой интерес переключился на другие предметы — в частности, Владимира Набокова — и идея сошла на нет. Вернее, оказалась забыта до середины 2000-х годов, когда в публичном пространстве России вдруг вновь замелькало имя Сталина, и моя мама оказалась втянута в судебную тяжбу с телевизионными продюсерами и издателями, начавшими в открытую поливать грязью имя Леонида Хрущёва.

Моя книга о мужчине и мужчинах. Она посвящена старому, как мир, конфликту отцов и сыновей. Но это история, рассказанная в основном женщинами, и, значит, и о них тоже. О том, какой огромной силой обладают женщины в русском обществе, зачастую силой без власти, но при этом именно ею движется история.

Таковы две Ксении: Ксения Ивановна, мать Никиты Хрущёва и бабка Леонида, оказавшая огромное влияние на становление его характера, и моя сестра Ксения, которая помогла мне завершить это семейное расследование. Вместе с нею в 2011 году мы обнаружили в маленьком городке Жиздра Калужской области братскую могилу Леонида, развенчав таким образом клеветнические измышления сталинистов о его предательстве и казни. Ксения умерла от рака в 2016 году, но в этой книге она навсегда останется моим «ведомым» в борьбе за доброе имя всех Хрущёвых.

Моя мама, Юлия Леонидовна, которой посвящена эта книга, тоже уже ушла. Через полгода после смерти Ксении её сбил на полном ходу поезд недалеко от нашей дачи в Переделкино. «Пропавший сын Хрущёва» я написала в основном из-за неё. Как большинство людей её поколения, она боялась сталинизма, боялась его потенциального возвращения и всё же нашла в себе мужество выступить против сталинистов в защиту правды о Хрущёве. Пускай ей не удалось ничего доказать в суде, но позиция Хрущёвых была отныне официально обозначена: Леонид не был предателем, Сталин не казнил его, и Хрущёв разоблачил Сталина не из мести за сына. Мама очень надеялась, что даже если мы не найдем правды в суде, я не оставлю попыток отстоять справедливость и реабилитировать обоих Хрущёвых, Никиту и Леонида. Она была бы счастлива узнать, что эта книга выходит теперь и на русском языке.

Не менее важным персонажем является бабушка Нина — Нина Петровна Хрущёва, которая хоть и не приходилась мне роднёй по крови, была для меня любимой бабушкой во всех смыслах этого слова. Всю мою жизнь она тихо вдохновляет меня хранить верность истине. И, хотя мне не довелось в полной мере представить её мощный и сложный характер в книге о кремлёвских женах, я попыталась частично сделать это в этой, воздав должное её взглядам и цельности натуры.

Моя родная бабушка Люба, Любовь Сизых, которая считается бабушкой только номинально, по крови, тоже была вдохновляющим началом для этой книги, но совсем в ином смысле. Её склонность к геройству, её фантастическое упорство в выживании были отражением коммунистических лозунгов эпохи. В другом, более мягком и менее требовательном, политическом окружении она могла бы достичь значительных высот и ей не пришлось бы врать до конца, скрывая подлинную историю своей личной жизни. Она умерла, когда я заканчивала свою книгу, в 2013 году на сто втором году жизни.

Готовя эту книгу, мне повезло беседовать, помимо членов семьи, с людьми, которые знали Леонида лично, а также с исследователями и бенефициарами хрущёвской оттепели. Среди них — Степан Анастасович Микоян и Александр Александрович Щербаков, оба военные лётчики и сыновья высокопоставленных советских руководителей; Мария Васильевна Будённая, подруга бабушки и жена маршала Семёна Михайловича Будённого, и их дочь Нина, подруга моей мамы с десятилетнего возраста. Невозможно не упомянуть Роя Александровича Медведева, советского историка-диссидента и исследователя кремлёвской власти, без которого мои политические взгляды никогда не сформировались бы и не наполнились тем содержанием, что они имеют сейчас. Из-за работ о Юрии Андропове и других деятелях советской госбезопасности Роя Александровича часто называют апологетом КГБ, но мы знали его как убеждённого антисталиниста, и таковым он остается для меня по сей день.

Я благодарна АИРО-XXІ и лично Геннадию Бордюгову за интерес и энтузиазм, который они проявили к изданию книги о сыне Хрущёва в России, и Ирине Давидян, чей замечательный перевод заставил этот текст звучать и читаться по-русски.

Предисловие

― Это Нина, старшая дочь Юлии, — произнес мой двоюродный брат. Была весна 1981 года, конец брежневской эпохи, я стояла в тени двух гигантских сосен, а мой двоюродный брат Никита представлял меня лысоватому старику в очках. Старик молча посмотрел на меня.

―Внучка Леонида? — уточнил он. — В КГБ недавно раскопали версию о том, что твой дед был предателем, сотрудничал с фашистами.

Меня передернуло. Предателем? Я в то время мало знала о Леониде Хрущёве, но что я знала точно, так это то, что Сталин наградил его двумя орденами за воинскую доблесть, а это подразумевало героизм, но никак не предательство.

И вдруг я поняла, кто это: Вячеслав Молотов, всемогущий сталинский нарком иностранных дел, человек, которого в своё время считали не менее страшным и безжалостным, чем сам генералиссимус. Возможно, из-за того что именем Молотова назвали пресловутый «коктейль», самодельную взрывчатку, я всегда представляла себе, что его голос должен быть грубым и зловещим. А он оказался на удивление тихим, приглушенным, хотя в глубине его я ощутила нечто острое и грозное, как сверкнувшее острие кинжала.

― Не волнуйся, — сказал Молотов. — Это ерунда. Все знают, что Леонид погиб, когда его самолет сбили в 1943 году.

Если это ерунда, подумала я, зачем тогда вообще упоминать об этом? Как человек, выросший в СССР, я не читала Джорджа Оруэлла и ничего не знала о «двоеречии» (doublespeak).

Волею судьбы Молотов проживал меньше чем в километре от дома моей бабушки, Нины Петровны Кухарчук, вдовы его соперника и преемника Сталина на посту главы Советского государства Никиты Сергеевича Хрущёва. Строго говоря, формально Нина Петровна и Никита Сергеевич приходились мне прабабушкой и прадедушкой. Но поскольку после смерти сына Леонида они удочерили его дочь Юлию — свою внучку и мою мать — и растили как родную дочь, я считала бабушкой и дедушкой[1].

Моя бабушка и Молотов были соседями по даче в Жуковке — привилегированном поселке для бывших партийных аппаратчиков в двадцати километрах к западу от Москвы. Бабушка звала его «Вдовьей деревней», поскольку большинство его обитателей были женами представителей советской номенклатуры, пережившими своих высокопоставленных мужей. Почётный советский пенсионер, Молотов к тому времени уже лет тридцать как утратил свой пост и своё величие, после того как Хрущёв освободил его от должности после смерти Сталина в 1953 году. Сам вдовец, Молотов доживал свою жизнь среди чужих вдов.

По советским меркам Жуковка была необычным поселением. Серый забор ограждал комплекс из пятидесяти или около того домов, построенных довольно кучно, но растущие вокруг серых коттеджей сосны и березы придавали каждому из них определённую степень приватности. Единообразие, как можно было ожидать, было правилом в СССР, поэтому каждая двухэтажная постройка имела одинаковую «начинку»: кухня, гостиная, три спальни и стол для пикника снаружи, — которую делили между собой две бывшие кремлёвские семьи. В Жуковке также имелся свой магазин, своя столовая и свой кинотеатр. В совокупности всё это напоминало какой-нибудь идиллический американский городок.

Моя бабушка занимала одну такую серую половину дома. Другая такая же, неподалеку, принадлежала Молотову — человеку, чья подпись под мирным договором с нацистской Германией в 1939 году по сути позволила Третьему рейху захватить Европу. Однако в начале 1980-х годов бывший советский эмиссар был милым сморщенным старичком-пенсионером, открывшим в себе на старости лет мастерство резьбы по дереву; его огромные миски и бесформенные табуреты можно было встретить в Жуковке повсюду.

Эту свою страсть к резьбе по дереву Молотов делил с моим двоюродным братом Никитой, названным так в честь деда. В юности Никита (в ту пору — студент Московского университета) был 1 необыкновенной личностью: его живой, любознательный ум наградил его безграничной коммуникабельностью и поразительной способностью превращать политических врагов семьи в друзей. Я такой способностью не обладала. Меня не обманул скромный и непритязательный внешний вид Молотова: ореол белого пуха вокруг лысины и старый серый фланелевый костюм, сшитый, скорее всего, на заказ в кремлёвском ателье для одной из его дипломатических поездок в 1940-е годы. Я всё равно видела перед собой того, кем он был: бывшего министра, заклятого врага моего деда, — и чувствовала себя некомфортно, даже беспокойно в его присутствии.

Когда смысл сказанного Молотовым полностью дошел до меня, я поглядела на двоюродного брата, но он, похоже, уже не слушал. В типичной для себя манере Никита был полностью поглощен процессом полировки соснового стола. Дело было задолго до появления мобильных телефонов, поэтому, как только Молотов вернулся к своему скульптурному занятию, я тут же, прыгая по весенним лужам, припустила к дому бабушки позвонить маме.

Задыхаясь от бега, я перетащила большой черный телефонный аппарат из прихожей в пустую комнату за лестницей и попыталась закрыть дверь, но толстый телефонный шнур не давал это сделать. Я хотела рассказать матери о том, что сказал этот страшный человек, и спросить у неё, может ли это быть правдой. Меня так трясло, что я то и дело ошибалась номером и роняла трубку. Когда мама наконец ответила, она, не вдаваясь в разъяснения, наотрез отказалась обсуждать эту тему.

― Зачем ты слушаешь Молотова? — спросила она. — Хватит того, что твой двоюродный брат вечно крутится возле него, а тебе уж точно ни к чему.

И она повесила трубку.

Рассказать бабушке о разговоре я побоялась. С братом Никитой я тогда тоже не стала это обсуждать, хотя, как я позже узнала, он этот разговор не забыл и изложил мне своё видение, как только я созрела, чтобы его выслушать. Но тогда, в пору моего либерального подросткового идеализма, мамино раздражение ещё больше ухудшило моё впечатление от разговора с Молотовым, и я принципиально избегала его всякий раз, когда приезжала в Жуковку. Его слова задели меня; я восприняла их как нечто большее, чем просто грубую сталинистскую клевету на моего деда и его сына. Но я не была уверена. Я чувствовала, что должна как-то ответить, отреагировать.

Мне было шестнадцать, я была полна протеста. В этом возрасте все советские граждане получали паспорт, но для меня этот обряд посвящения во взрослую жизнь означал ещё возможность сменить мою отцовскую фамилию Петрова на материнскую Хрущёва.

Мой отец Лев Петров до моего рождения был журналистом-международником и работал в Вашингтоне и Нью-Йорке. Как многие советские люди, которым было позволено выезжать или работать за рубежом, он был также неофициальным шпионом и был обязан собирать информацию о том, что происходит внутри американского государства — главного противника СССР в холодной войне. Наряду с обычными статьями мой отец также регулярно направлял аналитические секретные доклады в соответствующий отдел своего новостного агентства, АПН. Отец умер, когда мне было всего семь лет, и это была огромная утрата. Но когда я думала о словах Молотова, о том, что это значит, я поняла, что хочу расстаться со своей девичьей фамилией. Памяти отца ничто не угрожало — в отличие от деда[2] [3].

Конечно, я всегда знала, что наследие Хрущёва неоднозначно, что это не просто история победы демократического добра над тоталитарным злом. Верный приспешник Сталина в течение двух десятков лет, он в глазах некоторых и сам был деспотом^3. Но для многих других он был реформатором, заслужившим свою репутацию благодаря секретному докладу — четырехчасовому выступлению на XX съезде партии в 1956 году. Хрущёв представил свой доклад ночью перед ограниченной аудиторией в сотню человек, дабы помешать сторонникам жесткой линии в Кремле устроить просталинский переворот. Он стал первым лидером, публично выступившим против сталинского наследия — террора и тоталитаризма — убившего в процессе индустриализации, голода, войны, арестов и казней около 30 миллионов человек, а по некоторым оценкам — в два раз больше[4].

Эти разоблачения явились для многих в стране как гром среди ясного неба; одни плакали, другие теряли сознание. Кто-то — как Александр Фадеев, глава Союза писателей — не в силах вынести ужас потрясения, кончали с собой. В СССР Сталин был богом, «отцом народа», человеком, который для многих был ближе, чем члены семьи. Хрущёв не только показал советским людям, что их бог не существует — он разоблачил его дьявольскую сущность.

После речи Хрущёва миллионы сталинских жертв были отпущены на свободу или посмертно реабилитированы[5], но в то же время многие группы «врагов»: кулаки, Николай Бухарин, Лев Троцкий и их сторонники, — ещё несколько десятилетий оставались в политическом забвении. По приказу Хрущёва был закрыт ГУЛАГ — главное управление кремлёвской лагерной системы, хотя отдельные лагеря продолжали функционировать[6]. Реформы моего деда вызвали к жизни оттепель — период, когда правительство ослабило цензуру, предоставив советским людям большую политическую, личную и художественную свободу. К 1961 году этот процесс казался настолько бесповоротным, что через восемь лет после смерти Сталина, его тело было вынесено из Мавзолея Ленина на Красной площади и похоронено в нескольких метрах от него у Кремлёвской стены, где остается по сей день. О возможности реставрации сталинских порядков один советский писатель оттепельной поры выразился тогда так: «единственная пока против этого гарантия — сам Хрущёв»[7].

В Соединённых Штатах, однако, взгляд на моего деда был совсем другим. В 1960-е годы американские школьники ныряли под парты всякий раз, когда предполагалось, что грозный Хрущёв, или «ураган Никита», как его называли, производил запуск ядерной ракеты. Центральное место в американском публичном сознании занимали рассказы о том, как он стучал ботинком по трибуне в ООН в 1960 году или посылал ракеты на Кубу в 1962-м. Они же были источником вдохновения для деятелей Голливуда — Дона Сигела с его «Вторжением похитителей тел» (1956) и Стенли Кубрика с фильмом «Доктор Стрейнджлав» (1964), где Хрущёв был выведен в образе чудаковатого советского премьер-министра Дмитрия Кисова.

Впрочем, и в Советском Союзе Хрущёв вскоре начал представлять угрозу. Так же быстро, как мой дед развенчал Сталина, приспешники поверженного коммунистического бога, в свою очередь, развенчали его самого, отправив в отставку. 14 октября 1964 года во главе Советского Союза встал Леонид Брежнев. Как однажды заметил мой мимолетный детский знакомый Молотов, до последнего вздоха оставшийся твердолобым сталинистом, «[у] Сталина… равнялись на крепкую руку. Как только ослабла рука, запели своим голосом». «Он [Никита] дал возможность вырваться наружу такому зверю, который сейчас… наносит большой вред обществу». Его «называют демократией… гуманизмом… а на деле мещанство»[8]. Хрущёв — правы были либеральные интеллигенты — был «единственной гарантией» от реставрации сталинизма, а при Брежневе его имя было немедленно вымарано из учебников истории и из официальных документов.

В начальной школе на престижном Кутузовском проспекте, в которой я училась вместе с другими детьми партийной элиты, наши учителя даже не упоминали о его правлении. Всё, что произошло в стране в период между Сталиным и Брежневым, они описывали просто как деятельность коммунистической партии. Словно и не было Хрущёва, никогда не существовало. Он превратился в призрака, живущего практически в изоляции на пенсии в своём загородном доме к западу от Москвы под пристальным надзором сотрудников КГБ, фиксирующих всех визитеров и все нечастые отлучки опального хозяина.

* * *

Та моя встреча с Молотовым, случившаяся почти двадцать лет спустя после отставки деда, научила меня понимать, какая сила может содержаться в имени. Имя ведь не просто опознавательный знак личности — оно определяет личность[9]. Мой милейший двоюродный брат Никита всю свою жизнь старался быть похожим на нашего знаменитого деда. «Тяжело быть дублёром Никиты Сергеевича Хрущёва», — однажды признался он. Я понимала, о чём он. Названная в честь бабушки, бывшей советской «первой леди», я тоже не избежала этого бремени; от меня всё время ждали, что я буду вести себя в точности, как она. Но в шестнадцать лет я была идеалисткой. Официально взять фамилию Хрущёва было для меня способом заявить миру, как много значил мой дед — даже если его историю стерли со скрижалей.

Мама была довольна моим решением, а вот тётя Рада, старшая дочь Никиты Сергеевича и Нины Петровны, была категорически против. «Я боюсь, что это создаст лишнюю шумиху вокруг нашей фамилии, — писала она в письме моей маме. — Если Нина возьмет её, выгоды она не получит, зато в практическом плане у неё будет много проблем». Однако мама была непреклонна: Хрущёв заслуживал всяческой поддержки, какая бы она ни была. «Твой выбор вдохновил меня», — сказала она мне. Она решила вернуть себе девичью фамилию, Хрущёва, хотя позже признала, что Рада, возможно, была права.

Подобно большинству советских людей, моя мама была кухонным диссидентом, то есть человеком, не согласным с властью, но не высказывающим свою позицию публично. Причина была очевидной: ГУЛАГ. Она опасалась, что мой дерзкий юношеский демарш может плохо кончиться, что система в конце концов поглотит меня и переварит со всеми моими мечтами и порывами, как это произошло с ней. В 1969 году мемуары моего деда оказались на Западе, в распоряжении журнала «Тайм», и в следующем году журнал анонсировал публикацию отрывков из них. Хрущёв был так расстроен утечкой, что у него произошел сердечный приступ, и годом позже он скончался. В мемуарах он выражал несогласие с линией партии и высказывал откровенное, часто критическое мнение по поводу советской политики, включая свою собственную. Когда в 1970 году сокращенная версия книги была опубликована, многие — в том числе бабушка Нина Петровна — обвинили в утечке моего отца. Мама знала, что её муж невиновен: в своё время он помог Хрущёву с задумкой этой книги, но затем много лет не имел к ней отношения. В 1968 году он начал страдать от почечной недостаточности; когда книга вышла на Западе, он уже умер и не мог ничего сказать в своё оправдание. КГБ учинил обыск у нас дома, и хотя они ничего не нашли, мама ещё долгие годы жила в страхе. Она боялась, что, высказываясь публично и пытаясь защитить своего покойного мужа, она только всё испортит. Молчание, считала она, её единственное спасение. Со временем брежневское государство забудет, и жизнь пойдет своим чередом.

Жизнь действительно шла своим чередом, но кое-что изменилось. Мемуары бросили тень подозрения на нашу семью. Вскоре после того как отрывки из них увидели свет, моя мама, работавшая тогда журналистом, написала заметку о вручении дипломов в одной из театральных школ Москвы. Статья должна была появиться в «Правде» под её тогдашней фамилией по мужу — Петрова. Но так и не появилась. Позже редактор признался маме, что в КГБ сочли нежелательной связь, которую читатели могли усмотреть между ней, моим отцом и бывшим советским первым лицом. Больше как журналист она не написала ни строчки.

Однако, вернув себе десять лет спустя свою девичью фамилию и подарив её мне, она доказала, что никогда полностью не сдавалась. Самая младшая в семье — ей было только тринадцать, когда умер Сталин — она сохранила в себе источник непокорства, до которого не добрался деспотизм. Как и большинство советских людей, мама обожала читать и часто распространяла антисталинскую литературу в среде своих друзей, московских интеллектуалов. Десятилетиями она хранила эти книги у себя в шкафу, в ящике, под коллекцией разноцветных шелковых платков. Она даже деда подвигла к чтению нелегальных книг, например, таких, как «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург (1967) и «В круге первом» Александра Солженицына (1968), которые она получила тайком от историка-диссидента Роя Медведева.

Почти двадцать лет Медведев, автор разоблачительного труда по истории сталинизма «К суду истории» (1972), доставлял эти произведения самиздата и тамиздата к нам домой, и его частые визиты всегда напоминали мне шпионский триллер эпохи холодной войны. Высокий седовласый мужчина среднего возраста с респектабельной профессорской внешностью, Медведев часами кружил по Москве с целью отделаться от «хвоста» и всегда приходил в разные дни и в разное время, чтобы не привлекать лишнего внимания «парней с Лубянки».

Явившись, Медведев неизменно устраивался в кресле в бывшем кабинете моего отца, который после его смерти стал моей комнатой. Внешне в нём всё осталось, как было при отце: книги по стенам, темно-синий диван и стеклянный бар, в котором я хранила свои детские ценности, дневники, альбомы с вырезками и самую вожделенную капиталистическую роскошь — случайно перепавшую пачку жвачки. Во время визитов Медведева мама обычно сидела на синем диване, а я — за столом. Попивая крепкий черный чай с медом, историк часами был готов обсуждать будущее России, диссидентское движение, права человека и сталинизм. Я была настолько заворожена этими беседами, что даже неудобный деревянный стул не мог отвлечь моего внимания. Порой мне очень хотелось спросить его о Молотове, о судьбе Леонида и «версии» КГБ, но присутствие матери гасило моё любопытство. Я не хотела расстраивать её или нарушать динамику этих бесед, которые касались серьёзных политических вопросов — куда там какая-то мелкая семейная история, как я это тогда понимала.

Для моей матери эти встречи с Медведевым были определённой формой протеста, но не переворота. Напротив, она рассматривала свои усилия как попытку реформирования системы. Я всегда ценила её смелость, но для меня разговоры с Медведевым были чем-то совершенно иным: «моими университетами», — необходимым для становления личности образованием, укреплявшим меня в мысли о том, что советская система прогнила до самого основания. Насмотревшись на его ужасы, я никогда не верила в СССР. Я никогда не испытывала ни особых надежд, ни воодушевления по поводу реформ деда и, в отличие от матери, не боялась открыто глумиться над страной — может быть, именно поэтому я не отказалась от своей затеи сохранить жизнь фамилии Хрущёва.

Собственно только после 1985 года, после прихода к власти Михаила Горбачёва, я поняла, что хочу оставить взятую мной фамилию и вернуться к той, что была дана мне при рождении. В ту пору Москва полнилась слухами и предположениями. По сравнению со своими предшественниками, Горбачёв был относительно молодым, ему было всего пятьдесят четыре, он был из поколения оттепели и с дипломом юрфака Московского университета. Однако, чего можно ожидать от нового генсека, до поры до времени было неясно.

Во время одного из тайных посещений нашего дома Медведев настаивал, что в условиях, когда КГБ следит за каждым его шагом, Горбачёв просто не может начать сразу править как либерал. «Так же, как Никита Сергеевич, — пояснил он. — С такими влиятельными фигурами на стороне Сталина, как Молотов и шеф госбезопасности Лаврентий Берия, Хрущёв был наименее вероятным кремлёвским преемником и уж точно тем, от кого меньше всего ждали развенчания Сталина. Горбачёв точно такой же». Однако мама думала, что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой; мысль о том, что спустя двадцать лет Хрущёв может занять надлежащее ему место в истории, казалась ей недостижимой мечтой.

Я была более оптимистична. Ночью после ухода Медведева мне приснился сон. Мне снилось, что вся наша семья собралась в гостиной вокруг старинного обеденного стола красного дерева. Бабушка Нина, которая умерла за год до этого, во сне сидела на недавно отреставрированной, ещё дореволюционной, ореховой софе, держа голову деда у себя на коленях, а остальное его тело покоилось, вытянутое на софе. Я, помнится, ещё подумала, почему его труп лежит на нашей «аристократической кушетке», как мы в шутку её называли. Тут он резко сел, оглянулся и чихнул. От этого чиха я проснулась.

Наша няня Маша, Мария Вертикова, как большинство простых русских женщин, была специалистом по разгадыванию снов — незаменимый навык в тяжелой и иррациональной деревенской жизни. Когда я рассказала Маше про свой сон, она меня обнадежила: «Чихание — это хороший знак. Никита Сергеевич возвращается». Живя в деспотическом обществе, всегда ищешь проблески надежды, поэтому тем же утром моя такая рациональная мама села за телефон и начала обзванивать всех московских знакомых, радостно сообщая им, что система вот-вот изменится к лучшему.

А несколько месяцев спустя случилось невообразимое. В сентябре 1985 года, давая интервью журналу «Тайм», Горбачёв прервал 21-летнее молчание вокруг имени моего деда. «Я вспоминаю ещё раньше, в 1961 году, встречу Хрущёва и президента Кеннеди в Вене, — сказал он. — Был Карибский кризис, но в 1963 году мы всё же увидели договор о частичном запрете ядерных испытаний. Хотя, повторяю, это было время кризиса, две страны и их лидеры проявили достаточно мудрости и смелости, чтобы принять некоторые очень важные решения»[10].

Упоминание Горбачёвым «мудрости» моего деда заставило многих взглянуть на его наследие в более позитивном свете. И хотя две главные советские газеты, «Правда» и «Известия», сначала напечатали это интервью, вырезав из него под давлением КГБ имя Хрущёва, горбачёвское видение возобладало: он явно считал себя учеником бывшего советского лидера[11].

Начатая Горбачёвым политика гласности и перестройки знаменовала собой первую открытую дискуссию о путях реформирования государственного управления и экономики страны — и всё это вживую и без заготовленных текстов транслировалось по телевидению. Внезапно оказалось, что мой дед больше не нуждается в защите. Ему вернули его место в истории страны, и имя Нины Хрущёвой стало скорее роскошью, чем необходимостью. Впрочем, меня в ту пору куда больше заботило, что делать с новообретенной свободой, чем то, какую подпись я буду ставить на проездных документах — это стало неожиданно возможным, когда советское государство разрешило своим гражданам выезжать за рубеж. С намерением посмотреть мир и заодно получить степень по литературе в Принстонском университете, я в августе 1991 года отправилась в США. (Но даже тогда тень разговора с Молотовым всё ещё преследовала меня.)

За дальнейшими событиями я следила уже из Америки. Я видела, как ГКЧП пытался отстранить от власти Горбачёва и как путч провалился; как люди вышли на улицы, а Борис Ельцин, в ту пору президент РСФСР, возглавил их движение. Я видела, как распался Союз и как граждане России приветствовали рыночную экономику; видела, как обернулась анархией посеянная Ельциным мечта, а он сам из партийного аппаратчика превратился в царя-самодура. И из Америки я наблюдала за приходом к власти олигархов — людей, которые, благодаря своим связям, получили жирные куски от пирога приватизированных национальных ресурсов, в то время как сбережения моей семьи и других простых людей растаяли у них на глазах.

Вновь в Москве у матери я оказалась в канун Нового, 1999 года, в тот самый день, когда Ельцин — больной и немощный, превратившийся в объект всеобщего презрения — объявил о своей отставке. Был холодный зимний день, шёл снег. Когда я переступила порог нашей московской квартиры[12], мама смотрела по телевизору выступление Владимира Путина, в котором новый президент обещал бороться с олигархией, соблюдать верховенство закона и не занимать свой пост ни на день дольше разрешенных Конституцией двух четырехлетних сроков.

― Он производит впечатление умного и достойного человека, разве нет? — сказала мама.

― Он в прошлом полковник КГБ, — ответила я. — А бывших агентов не бывает.

― Нет, он же из Санкт-Петербурга, нашего окна в Европу. Он молодой, всего сорок восемь лет, да и вообще, кто угодно лучше, чем Ельцин, — привела мама аргумент сторонников традиционного русского верования, что следующий царь непременно будет лучше предыдущего.

Я помотала головой.

― Ельцин, конечно, был продажным и даже очень, я уверена[13]. Он пил и как президент недостойно вёл себя, но при нем были свободные выборы, свобода слова. Вот увидишь, Путин будет вторым Брежневым, если не Сталиным. Его неограниченная власть породит неограниченную коррупцию.

Тогда я так не сказала, но у меня было предчувствие, что путинское пребывание у власти не сулит ничего хорошего нашей семье и наследию деда.

Мой прогноз вскоре подтвердился. Данное президентом при вступлении в должность обещание вернуть россиянам самоуважение после анархии ельцинской эпохи, похоже, было тревожным звонком из нашего деспотичного прошлого — от его «вертикали власти» до контроля над СМИ и выборами. И что ещё хуже, две трети граждан страны, пережив невозможный переходный период, были уверены, что посткоммунистические реформы принесли России больше вреда, чем пользы[14]. Приученные считать государственные интересы выше личных, половина населения страны жаждали возврата к твердому, сталинскому, типу руководства и скорбели по утраченному «статусу великой мировой державы»[15]. Они словно бы говорили: «Да, нас расстреливали и сажали миллионами, зато какими грандиозными были наши победы и военные парады!» Многие добровольно отказались от свободы в обмен на путинские гарантии «стабильности и порядка», что уже тогда я воспринимала как новую форму ГУЛАГ а — не место с колючей проволокой и охранниками на вышках, а ГУЛАГ русского сознания, невидимую тюрьму внутри всех нас.

Беспокоясь за наше демократическое будущее, я начала публиковать синдицированную колонку, где обращала внимание на параллели между путинским стилем руководства и стилем руководства Брежнева и Сталина. Одна моя статья появилась и в московской либеральной газете «Коммерсант», в рубрике 'No Comment'.

Я была польщена признанием и гордилась собой — в отличие от моей мамы. Она позвонила мне из Москвы и недовольно заявила:

― Перевод ужасный. И на последней странице. Теперь, когда вокруг растет публичное одобрение сталинских методов правления, все ненавидят Хрущёва.

― Газета не виновата, — ответила я. — Ты придираешься. У переводчиков вечно цейтнот. 'No Comment' всегда бывает на последней странице. А Хрущёв у меня в статье даже не упомянут.

― Ещё как упомянут! — воскликнула мама. — Над ней его фамилия!

Она имела в виду строку в начале статьи с указанием имени автора. Но после двадцати лет, что я её носила, это была уже не только его, но и моя фамилия. До этой книги я редко писала о дедушке. При этом большинство читателей воспринимали мои статьи, как если бы сам Хрущёв говорил с ними из могилы, и в моей критике Сталина они увидели своеобразное дежавю его секретного доклада.

Однако просталинская реакция публики на мои статьи бледнеет в сравнении с тем, что было уготовано наследию Хрущёва. В 2000 году бывший советский министр обороны, маршал Дмитрий Язов — один из участников ГКЧП — опубликовал книгу мемуаров «Удары судьбы». В ней министр, чья репутация была полностью восстановлена при Путине, передает «неприглядную историю из жизни… сына главного докладчика на XX съезде КПСС»[16]. «Как известно, — пишет Язов, — Леонид активно сотрудничал в плену с фашистами».

За последние 20 лет, по мере усиления ностальгии по сталинскому времени[17], Леонид Хрущёв превратился в Бенедикта Арнольда современной России. (Напомню, что американский генерал Бенедикт Арнольд (1741–1801) был участником войны за независимость Соединенных Штатов от Великобритании и прославился сначала как герой (в том числе в битве при Саратоге, где был ранен в ногу), а затем как предатель, передавший англичанам военные планы повстанцев. В США его имя стало фактически нарицательным, символом предательства). Истории о предполагаемом предательстве Леонида тиражировались в фильмах, книгах и газетных публикациях. В некоторых из них утверждалось, что Сталин, узнав о предательстве Леонида, приказал его выкрасть и казнить, и что Хрущёв якобы на коленях умолял его пощадить сына, но безрезультатно. Многие шли ещё дальше, заявляя, что дед выступил с разоблачением сталинского «культа личности и его последствий», потому что Сталин убил его сына, и, следовательно, никакой особой доблести в его попытке — пусть и незавершенной — направить советское общество в сторону большей открытости и меньшего произвола не было. Как нация, мы совершили полный цикл, вернувшись к сталинскому мышлению. Поскольку обвинения не прекращались, я поняла, что не могу больше писать только о кремлёвской политике и делать вид, что моя фамилия никак не влияет на мои взгляды. Всё равно публика думала иначе, так что я, в конце концов, решила, что готова сказать открыто: наследие Хрущёва имеет значение, так же, как честное имя его сына. И если никто не выступит в их защиту, они окажутся искажёнными, запятнанными, вырванными из реальной истории в путинском государстве, которое толкает нас назад к автократии.

Почти сорок лет минуло с моей встречи с Молотовым в 1981 году. Сегодня я жалею о том, что она оказалась такой краткой, что я не воспользовалась шансом поговорить с ним, расспросить его. В этой своей книге я задаюсь целью ответить на вопросы, поднятые тогда в нашей беседе: Что же на самом деле случилось с Леонидом, Лёней Хрущёвым, безвестно сгинувшим двадцати пяти лет от роду? Мог ли он действительно быть предателем родины? Или он, как я всегда думала, был героем-лётчиком и, как миллионы других, погиб в бою?

За последние десять лет я многое узнала о судьбе Леонида. Я выяснила, что у него были очень непростые отношения с другими членами семьи, что старший Хрущёв был почти всегда недоволен и разочарован своим сыном. Внутренний бунтовщик, не веривший в дело коммунизма, Леонид получал удовольствие, постоянно переча своему отцу, одному из коммунистических лидеров, и тем самым получая возможность тыкать пальцем во все важные фигуры советской власти. Именно этот дух бунтарства привёл многих к мысли: а что если он отступился не только от своего отца, но и родины?

Будучи в первую очередь портретом семьи, эта книга обращается также к наследию моего деда — как 1940-х годов, когда он был подручным Сталина, так и периода его правления страной (1953–1964 гг.), когда он принял решение разоблачить бывшего Хозяина. С этой целью я тщательно изучила письма, записки, дневники и фотографии из нашего семейного архива. В моём распоряжении также были почти тридцать лет личных бесед с родственниками, друзьями семьи, а также политическими оппонентами и идейными сторонниками Хрущёва.

Во многом это больше история моей матери, чем моя. Это она, в конце концов, осталась без отца, это её удочерили и воспитали бабушка с дедом — Никита и Нина Хрущёвы. Учитывая степень близости, связывавшую мою мать с приёмными родителями, я временами досадовала на неё, даже злилась, что она не хочет сама рассказать историю семьи. Теперь-то я понимаю, что просто обстоятельства всякий раз складывались так, что она не могла этого сделать. Она слишком устала от качелей русской истории — от диктатуры к демократии и обратно. Как большинство русских людей, она думала: ну что это изменит? Я ничего не могу поделать.

Её ощущение бессилия было в той же степени продуктом нашего советского прошлого, как и нашего российского настоящего. В середине нулевых, когда режим Путина набирал силу, мама попыталась прибегнуть к закону в борьбе с системой: она подала ряд исков к разным лицам, которые распространяли версию о предательстве Леонида и мести Никиты в книгах и фильмах. Но российские суды отвергли все её жалобы — все двадцать пять — рассудив, что писатели и публицисты имеют право высказывать любые суждения об исторических фигурах. Разуверившись в российском правосудии, мама направила свои жалобы в Европейский суд по правам человека в Страсбурге, где её дело «Хрущёва против России» всё ещё ждёт своего рассмотрения. Она была настолько измучена и разочарована этим процессом, что я была просто обязана вмешаться, рассказав историю нашей семьи и сагу её отношений с клеветой и сталинизмом.

Но в других, более важных отношениях, это вовсе не история моей матери; это часть более широкого повествования о нашей стране, о современной России, о народе, который до сих пор слишком легко поддается обаянию сильной руки. Популярность Сталина не падает, он по прежнему занимает «первое место в рейтинге выдающихся личностей в истории»[18]. Бывший германский министр иностранных дел Йошка Фишер как-то сказал мне: «Я — дитя холодной войны. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь переживу крушение Берлинской стены в 1989 году. Больше двадцати лет прошло, а всё ещё кажется нереальным».

Таким же нереальным и куда более удручающим кажется нынешний политический регресс России и то, с какой легкостью она отказывается в последнее время от демократии, свободы печати, прав человека и современности вообще в пользу своего сталинского прошлого: авторитаризма и изоляции, репрессий и пропаганды. Так что эта книга — это ещё и попытка понять мою страну, где ГУЛАГ — всё ещё состояние ума, а не только физическая реальность.

Глава 1

Советские сверхлюди

Лето 1943 года моя мама, Юлия Леонидовна Хрущёва, запомнила как время, когда вокруг неё было слишком много народу. Все они возвышались над ней, толстенькой трехлетней девочкой, вынуждая её постоянно задирать голову и смотреть вверх. Она не очень понимала, кто все эти люди; знала только, что они — часть чего-то, что называется «семья», и что внутри этой семьи есть два человека, которые стоят особняком, которые более важны, чем другие: бабушка и дедушка.

Маме не нравилась шумная суета, царившая в доме бабушки и дедушки. Она хотела к себе домой, к привычным видам и звукам: к чайнику, громко кипевшему по утрам, и к солнечному свету, лившемуся сквозь занавески в её комнату. Её тети и дядя (вскоре ставшие её сестрами и братом) позже рассказывали ей, что у неё в глазах была тоска — тоска ребенка, мечтающего посидеть на коленях у отца или обхватить руками мать.

Её отец пропал в прошлом году. Вместе с матерью они оставили квартиру в Москве и уехали далеко-далеко, чтобы жить со всей семьей, но потом её мать тоже внезапно исчезла. Всё, что маленькая Юля знала, это то, что была какая-то «война», и из-за этой «войны» её мама и папа пропали.

В новом доме о ней хорошо заботились. Бабушка Нина укладывала её спать, утром поила молоком и настойчиво пыталась завязать её светлые волосы в хвостики. Но девочка так упорно сопротивлялась, что бабушка в результате обрила её налысо; бабушка была очень строгая. От неё пахло не так, как от мамы — [19] цветами, а так, как обычно пахнут почтенные домохозяйки — чистым, свежевыстиранным бельем. Завладеть полностью бабушкиным вниманием казалось невозможным. Она постоянно была занята другими, её собственными детьми: серьёзной Радой, молчаливой Леной и хмурым Сергеем, который вечно болел[20]. Моя мама им всем завидовала.

Она спала в одной комнате с Леной и каждую ночь беспокойно вертелась в своей кроватке, тараща глаза в темноту и изо всех сил пытаясь не заснуть. Она надеялась, что её родители скоро вернутся. Что, если они приедут ночью? Она ни за что не хотела пропустить их приезд. Но, как бы она ни старалась, веки её тяжелели, глаза закрывались, и она засыпала. А утром, когда её будил звук открываемой входной двери, она в восторге вскакивала, надеясь вот-вот увидеть мать. Но это обычно оказывалась сиделка Сергея.

А однажды она узнала, что домой с войны (слово «война» так часто звучало в доме, что, казалось, эхом отражалось от белых стен) приезжает дедушка. Целыми днями маленькая Юля бродила по дому, топая маленькими ножками по деревянному полу длиннющих и высоченных коридоров. Она не очень хорошо помнила дедушку, но он казался ей важным. Если кто-то и мог вернуть ей маму и папу, то это был он. Ей хотелось первой добраться до него, прежде чем набросятся, соревнуясь за его внимание, остальные дети, как это бывало с бабушкой. Каждый день до темноты она ждала у окна, теребя подол своего пестрого летнего платьица, а дедушка всё не приезжал.

Как-то вечером к дому подъехала черная машина. Она подумала, что это, должно быть, дедушка. Она заняла позицию рядом с вешалкой у входной двери, где он непременно должен был пройти. Но остальные дети тоже ждали его. Они слышали, как во дворе остановилась машина, и выбежали из своих комнат, чтобы встретить его. В этой радостной суматохе мою маму отпихнули, и она утратила свой форпост у двери. Потерпев поражение, она отступила и осталась стоять у двери в свою комнату.

Дедушка вошёл, одетый в военную форму, обутый в такие же блестящие черные кожаные сапоги, как у её папы на фотографии, которую она держала рядом с кроваткой. Он не такой красивый, как папа, подумала она. Слишком старый и лысый. Её папа был выше, и улыбка у него была более широкая.

Дедушка обнял бабушку и остальных детей, но его маленькая внучка упорно не желала принимать участия в семейном приветствии. А потом она услышала из коридора перекрывающий радостный гвалт дедушкин голос: «А ты что там стоишь? Иди сюда». Она сразу поняла, что он обращается к ней. Спотыкаясь, она подошла к дедушке и обняла его ногу. Он поднял её на руки, и у неё перехватило горло. В этот момент мама поняла, что её родителей больше нет, что они не вернутся. Она сдержала слезы — бабушка не разрешала плакать — и уткнулась лицом в дедушкино плечо, вдыхая запах кожи, который так напоминал ей об отце. Увидит ли она его когда-нибудь снова?

* * *

Мама (которая из пухленькой трехлетней девочки превратилась в высокую красивую блондинку) впервые рассказала мне эту историю вскоре после того, как я начала собирать сведения о том, что случилось с её биологическим отцом, Леонидом, чей самолет был сбит в 1943 году немцами. Что произошло с её биологической матерью, Любовью Сизых, которую все считали женой Леонида, особой загадки не представляло: в том же году НКВД арестовал её по довольно распространенному обвинению в «связях с иностранцами» и отправил в лагерь в Мордовии. Моя мама была слишком мала, чтобы помнить всё о том дне, когда она поняла, что её родители больше не вернутся. То, что не смогла припомнить она, я узнала от тёти Рады. Несколько лет я вела с ними обеими беседы по телефону из Нью-Йорка и лично, когда приезжала в Москву.

Когда я вплотную занялась историей семьи, мне сразу стало ясно, что если я хочу узнать правду о Леониде, мне придется залатать пробелы между моими личными воспоминаниями о дедушке и бабушке и их публичной советской жизнью. Поэтому параллельно с расспросами членов семьи и друзей я также начала читать книги по истории моей страны, поглощая их с такой же жадностью, как в своё время диссидентскую поэзию, найденную мной в недрах маминого шкафа.

Конечно, официальный образ бывшего советского лидера — влиятельного человека, который, в зависимости от точки зрения, либо положил конец сталинскому деспотизму, либо нанес непоправимый вред величию сталинского СССР — не совпадает с тем, каким я запомнила моего деда. К моменту моего рождения в середине 1960-х он уже был в отставке и постоянно проживал на закрытой правительственной даче в Петрове-Дальнем — поселке, расположенном к западу от Москвы примерно в часе езды от Кремля. По меркам российской истории, в ссылке Хрущёва не было ничего трагического — и всё благодаря десталинизации. В России первые лица обычно расставались с властью одним из трёх способов: убийство, тюрьма, естественная смерть. Дед был первым, кто действительно оставил свой пост, о чём он с гордостью заявил своим противникам в Кремле в последний день пребывания в должности: «Моё самое большое достижение — это то, что меня отправили в отставку простым голосованием».

Однако у сравнительно безобидной отставки Хрущёва (остался в живых и формально на свободе) была и оборотная сторона. Всё, что он мог делать, это размышлять над результатами своего правления и допущенными просчетами. Живя в комфорте, на щедрую государственную пенсию и под заботливым присмотром врачей, он был не больше, чем политическим трупом. Его падение, хотя и без фатальных последствий, пагубно сказалось на всей нашей семье: моя мать больше не могла публиковаться даже под мужниной фамилией; муж Рады, главный редактор ведущей советской газеты «Известия» Алексей Аджубей был смещен с должности и был вынужден сочинять подписи к фотографиям. Ну и, конечно, Леонид, который к тому времени был мертв уже более двадцати лет, он больше всех пострадал от дедушкиной отставки.

Хрущёв, между тем, дабы не предаваться грустным мыслям, не позволял себе в отставке ни минуты покоя. Будучи реформатором даже на пенсии, он немедленно принялся превращать усадьбу Петрово-Дальнее в образцовое хозяйство, наполненное помидорными плантациями, тыквенными грядками и пчелиными ульями. Мама вспоминала, как дед, у которого теперь полно было свободного времени, загорелся идеей создать новую технику выращивания помидоров. В 1968 году он вырастил лучшие помидоры в округе: огромные — «с великаний кулак», хвастал он, — с тёмно-красной кожицей. Каждое утро он выходил в огород полюбоваться своей работой. Помидоры были такие красивые, что он никак не мог себя заставить собрать урожай. В тот год в сентябре случились ранние заморозки, и однажды, проснувшись, он обнаружил, что все его хваленые помидоры почернели и скукожились на кустах. Мама говорит, что дед был безутешен; он выглядел даже более сокрушенным, чем в день своей отставки.

«Плохой год во всём — и в погоде, и в политике», — говорил он детям, имея в виду ввод советских танков в Чехословакию месяцем ранее. Антикоммунистическая «Пражская весна» отцвела, не принеся плодов; Брежнев подавил её точно так же, как за десятилетие до этого Хрущёв подавил восстание в Венгрии. Теперь, на пенсии, Хрущёв сожалел о том своём решении. «За двенадцать лет мы так ничему и не научились», — сказал он, спотыкаясь о погибшие помидорные грядки на пути домой. В то время я не могла осознать в полной мере, какова связь между помидорами и танками, но смутно понимала, что то, что происходит в нашей частной жизни, так или иначе неотделимо от политики.

Вскоре выяснилось, что справляться с сельскохозяйственными проблемами куда проще, чем с политическими печалями, и Хрущёв всей душой прикипел к своей даче[21]. То, что она была государственная, не имело значения; для него — и для других — это было место, где он мог укрыться от всевидящего ока власти. Дом с тремя спальными комнатами — большой, по меркам СССР 1960-х годов — стоял в лесу и был огорожен высоким забором. Забор, как правило, означал привилегированность участка. В дедовом случае он означал ещё и ссылку.

Долгие годы Петрово-Дальнее было для моей семьи воскресным домом. Во время наших визитов действовало негласное правило: мы должны были поддерживать деда, скрашивать его одиночество. Из моих дачных ощущений той поры больше всего мне помнится именно это чувство долга, а ещё — трагедии, черным облаком нависшей над дедом Никитой.

Я также помню, что даже простая прогулка могла обернуться государственным делом. Однажды в конце лета 1970 года мы с двоюродным братом Никитой и дедушкой гуляли в окрестностях Петрова-Дальнего. Дед настоял, чтобы мы прогулялись подальше, проверить состояние большого пшеничного поля. «Самое время собирать урожай, она совсем перезрела», — сказал он, и мы принялись искать кого-нибудь, чтобы спросить, почему не собирают пшеницу. Когда мы, наконец, нашли одного колхозника, то он в ответ на требование Хрущёва, объяснившего, что, мол, радеет о народном хлебе, рассмеялся: «Ты нам больше не начальник. Иди к черту со своими указами!»

Вскоре к нам подоспели охранники из Петрова-Дальнего, чтобы вернуть своего «узника» и его внуков на вверенную им территорию. С кагэбэшниками позади, мы возвращались на дачу в полном молчании. Дед то и дело снимал свою новую шляпу — недавний подарок, он любил, когда ему дарили шляпы — и вытирал пот с бровей. Был прохладный августовский день, и я не могла понять, отчего ему так жарко. Оглядываясь назад, я думаю, что он тогда должен был почувствовать себя уязвленным. Он, столько лет посвятивший служению СССР, не мог не ощутить острую обиду, может быть, даже более острую, чем от своей принудительной отставки. Однако его преданность советскому государству была непоколебимой. Когда мы сели ужинать, он только и говорил о том, что нужно будет утром позвонить председателю колхоза и напомнить, что эта пшеница не его собственность.

Не знаю, позвонил он тогда или нет, но я до сих пор неуютно себя чувствую в окружении деревьев и зелени. Я тут же вспоминаю те неприятные эмоции и начинаю паниковать. Я даже дыни не люблю: они были навалены горой на веранде, и их сладкий, резкий аромат всегда будет ассоциироваться у меня с чувством обреченности и смертной тоски.

Однако дед никогда не поддавался унынию. Временами он проявлял склонность к шалости, к восхитительной непосредственности. Даже если взрослые решительно пресекали баловство на даче и заставляли нас вести себя как образцовые советские дети, дед всегда позволял нам подурачиться.

Помню, как однажды мы с младшей сестрой Ксенией спрятались в библиотеке, чтобы избежать работы в саду. Дед считал, что даже самым маленьким детям необходимо «трудовое воспитание», поэтому мы регулярно должны были собирать клубнику или помидоры. Но это было грязное и утомительное занятие, и мне вовсе не хотелось так проводить выходной день. Зато библиотека с её монументальным письменным столом и книжными полками во всю стену казалась мне, пяти-шестилетней, величественным, почти священным местом. Полки были заставлены книгами всех цветов и размеров, а также сувенирами кремлёвской эпохи: памятными подарками от глав государств и организаций, с которыми дед имел дело. Тут же стояла кушетка, обитая желтокрасной парчой, под которой явственно чувствовались пружины.

Я, как вечная заводила, подначила Ксению опробовать их на «прыгучесть». Мы прыгали и скакали, вопили от восторга, пока в комнату не вошла мама и не застыла в ужасе. Как посмели мы вести себя так безответственно в этом доме?!

Мама ругалась так громко, что в библиотеку, привлеченный шумом, вошёл дед. Плотный мужчина, одетый в традиционную белую рубашку и мешковатые серые брюки, он имел своеобразную походку: двигался быстро и плавно, широкими шагами, словно бы скользил по полу. И вот он стоял в дверях и обозревал сцену: наши с сестрой испуганные мордашки, повернутые к нему, и возмущенное лицо матери. Дед от души расхохотался и сказал маме: «Да ладно, они же дети! Конечно, им хочется попрыгать. Я бы и сам с удовольствием попрыгал, да боюсь, пружины не выдержат. Так что они это делают за меня». Мы, довольные, захихикали.

Дедово добродушное легкомыслие не исчерпывалось только этим эпизодом. Помню, как-то мы все собрались за длинным обеденным столом в огромной, обшитой казенными деревянными панелями столовой. Обеды на даче были для меня всегда до слез утомительным испытанием. Мы, дети, должны были сидеть молча в течение всего этого очень взрослого мероприятия. И вот, чтобы как-то развлечься, я начала хлюпать — шумно всасывать лапшу из супа. Мама увидела — и услышала — и её лицо побледнело. Я в очередной раз опозорила её. Хрущёвы, красноречиво говорил её взгляд, не должны себя так вести. Она велела мне сейчас же перестать, а я из чувства противоречия ответила, что перестану, только если мне позволят выйти из-за стола. Мама настаивала, что я должна сначала доесть суп. Наше препирательство зашло в тупик, и внезапно мы оказались в центре скандала.

Все разом замолчали и посмотрели на нас. Я продолжала шумно есть суп, и моё протестное хлюпанье эхом отражались от стен столовой. Я и хотела бы перестать, да не могла, пригвожденная всеобщим вниманием. Наконец дед нарушил молчание: «Что ж, Нина, ты думаешь, что у тебя хорошо получается, но я могу хлюпать громче. Давай поспорим. Если я хлюпну громче, ты прекратишь. Если ты громче, мы все порадуемся, и ты продолжишь». Я согласилась. Он наклонился к тарелке, зачерпнул суп и, поднеся ложку ко рту, со знанием дела тоже хлюпнул. Звук, который он произвёл, был несравнимо громче моего. Я проиграла честно, и все вокруг рассмеялись. Это было то, что мне нравилось в дедушке: он не стеснялся вести себя глупо перед гостями; он был готов слезть с пьедестала, чтобы помочь внукам выйти из неловкой ситуации. Эта отзывчивость была свойством его натуры, и, как я позже узнала, многое объясняла и в его политике, и в его абсолютной преданности делу коммунизма, и в его человеческом отношении к людям, лишенном обычного советского чванства и советской же жесткой субординации. Но я также выяснила, что это его понимание и терпимость никогда не распространялись на его старшего сына.

В то время, однако, я ничего не знала про Леонида и помню только, что позже в тот же день бабушка взяла меня с собой в теплицу, в теплом, влажном воздухе которой круглый год росли и благоденствовали клубника, разные цветы и дыни. Расположенное в нескольких шагах от дома, строение это было дедушкиной гордостью: он сам его соорудил из деревянных реек и целлофановой пленки. Я же терпеть не могла туда ходить, потому что там трудно дышалось. Бабушка сказала, что ей якобы нужна моя помощь с кабачками, но на самом деле она хотела поговорить со мной с глазу на глаз. Она заявила, что если я и дальше буду плохо вести себя, мама больше никогда не возьмет меня на дачу.

― Ну и ладно, останусь дома, — выпалила я, подумав с облегчением, что больше не придется терпеть диктат строгих манер. Но бабушка с готовностью парировала:

― Дедушка расстроится, если не увидит тебя в следующее воскресенье. И я тоже.

В этом была вся Нина Петровна: сдержанная, строгая и справедливая, неизменно желавшая видеть лучшее в людях. Даже политический крах её мужа не поколебал её большевистских убеждений. Мы все должны были, в её разумении, придерживаться некоего набора безупречных стандартов. «Наши поступки всегда имеют значение», — часто повторяла она. Мама говорит, что это был её способ уберечься от хаоса, который, она боялась, непременно наступит, если все будут вести себя так же импульсивно, как дед, который, несмотря на карьеру советского аппаратчика, никогда не был привержен ригористическому стилю советского руководства. Бабушка не только свято верила в учение Карла Маркса о диалектическом материализме — в то, что материальный, то есть физический, мир первичен, а человеческое сознание вторично, — она применяла это учение в повседневной жизни.

Я всегда думала, что эти мои ранние воспоминания не имеют большого значения, что они лишь часть моего детства. Бабушка в моём детском представлении была серьёзная, а дед с причудами, но, главное, они были оба любящими и заботливыми. И хотя мама часто говорила мне, что они были строгими родителями, только начав копаться в истории семьи, я осознала, что со своими детьми они были совсем другими; что политические изменения в стране — от большевиков до Брежнева — изменили их тоже, сделали менее требовательными. Хрущёв, которого я знала, был человеком, пережившим унизительный крах своей карьеры и оставшимся не у дел. «Я теперь пенсионер», — часто повторял он, как бы смирившись и одновременно не веря в это. Но, чем больше я узнавала о прошлом моих бабушки и деда, о том, как они росли и как встретились, тем отчетливее я понимала, насколько суровый революционный дух ранней советской эпохи сказался на воспитании их старшего сына Леонида.

* * *

Родившийся в крестьянской семье в деревне Калиновка Курской губернии, что на границе России и Украины, мой дед ребенком пас овец. Его отец, Сергей Хрущёв, отслужил в царской армии и был, как говорили, рукастым мужиком. В поисках заработка и лучшего применения своим рукам он в 1908 году решил сменить русскую деревню на украинские шахты. Никита, которому тогда было четырнадцать, не желая всю жизнь оставаться деревенским пастушком, последовал за ним. Отец и сын поселились в Юзовке на Донбассе и принялись обучаться навыкам своих новых рабочих профессий. Свободное от работы на фабрике время Никита проводил, подрабатывая слесарем-механиком. Однажды из найденных им на свалке сломанных деталей он самостоятельно собрал примитивный, но работающий велосипед с мотором и гордо разъезжал на нём по улицам Юзовки, привлекая внимание прохожих громким ревом.

Работая на фабрике, двадцатиоднолетний Никита был освобождён от призыва в русскую армию во время Первой мировой войны. В это время он начал ухаживать за своей будущей первой женой, Ефросиньей Писаревой, которую встретил однажды на молодёжной вечеринке. Фрося, как называли её друзья, была на два года младше Никиты. У неё были ярко-рыжие волосы, белая кожа, мягкие черты лица и тонкая талия. Она была из образованной семьи; и сама она, и четыре её младшие сестры, которых она помогала растить, — все посещали местную гимназию, образовательное учреждение для благородных девиц. Никита, квалифицированный рабочий с приличным заработком, был выгодной партией, и вскоре после знакомства в 1914 году они поженились. Через год у пары родилась дочь Юлия (моя двоюродная бабушка, впоследствии тётя), а в 1917 году — сын Леонид.

Как-то, будучи старшеклассницей, я случайно наткнулась на семейные фотографии того периода, которые моя мама, болезненно воспринимавшая прошлое, хранила сложенными без разбора в обувных коробках под кроватью. На снимках, сделанных примерно в 1916 году, привлекательная пара в своих лучших воскресных нарядах позирует на камеру: Ефросинья в белой блузке, Никита в темном пиджаке и галстуке-бабочке. Он — худой и стройный, но ниже её ростом и уже начинающий лысеть. Мне нравились эти снимки, нравилось, что я могу заглянуть в прошлое моего деда, пусть всего на мгновение, запечатленное фотокамерой. Меня поражал респектабельный, почти буржуазный вид дореволюционных Хрущёвых, совершенно не похожих на грязных рабочих или замученных крестьян царской поры, фотографиями которых обычно иллюстрировали советские учебники истории.

Между тем, в стране нарастало коммунистическое движение, и мой дед — сын крестьянина, ставшего шахтёром — был тем, кому, в соответствии с «Коммунистическим манифестом» Маркса, «нечего терять, кроме своих цепей». В пролетарскую борьбу Хрущёв активно включился незадолго до революции 1917 года. В 1918 году, в разгар боёв белых и красных за контроль над Украиной, он официально вступил в партию большевиков[22]. В 1919 году в возрасте двадцати пяти лет он уже был младшим комиссаром в рядах Красной Армии. В 1921 году, после окончания гражданской войны, он вернулся домой в Юзовку и узнал, что его красавица жена и мать его детей Фрося умерла от тифа — типичная судьба в сельской России в постреволюционные годы. Её смерть явилась для него страшным потрясением: революция, за которую он сражался, казалось, должна была нести благо всем и каждому, а не горе.

Несмотря на трагическую потерю, молодой большевик Хрущёв продолжал двигаться по партийной лестнице, пытаясь достичь верхушки коммунистического пантеона. Отсутствие надлежащего образования — он лишь несколько лет проучился в деревенской церковно-приходской школе — было преимуществом в Советском государстве, которое взяло курс на коммунизм всего через пятьдесят лет после отмены крепостного права в России. К началу XX века страна была населена преимущественно сельскими жителями — крестьянским большинством и помещичьим меньшинством; следовательно, демократизирующее влияние нового порядка, «диктатуры пролетариата» (признанной впоследствии жестокой и кровавой, унесшей девять миллионов жизней в результате войны, голода и болезней, не считая двух миллионов, эмигрировавших из страны)[23], создало массу возможностей для выходцев из низов.

Для кого-то из них тектонический сдвиг, вызванный революцией, обернулся реальным осуществлением обещанного «Интернационалом» (коммунистическим гимном): «кто был ничем, то станет всем». Этот новый род людской, официально провозгласивший себя «государством рабочих и крестьян» (последние — в статусе колхозников), изначально дал всем равные возможности. Ожидалось, что люди получат образование, и это приведет к возникновению «рая на земле», что, по мысли Троцкого, и есть «raison d’etre коммунистического движения»[24]. И Хрущёв был готов следовать призыву Троцкого: «протянуть провода воли в подспудное и подпольное и тем самым поднять себя на новую ступень — создать более высокий общественно-биологический тип… сверхчеловека»[25].

Борьба с безграмотностью стала одним из главных способов, которыми новые кремлёвские лидеры надеялись достичь цели просвещения нации. Создание на фабриках социально сознательных коллективов самореализующихся пролетариев — советских «сверхлюдей» — привело бы к дальнейшему прославлению идеалов коммунизма. Во всяком случае, такова была теория.

В отношении моего деда эта теория сработала. Он не мог дождаться, когда сможет приступить к самореализации посредством учёбы. Не желая быть просто солдатом революции, он всерьез воспринял обещание Ленина «научить каждую кухарку управлять государством»[26]. И, как та самая целеустремленная кухарка, в 1921 году поступил на рабфак техникума в Юзовке, где вместе с другими жаждущими знаний рабочими изучал математику, литературу, физику и идеологию. Очень скоро он выбился в политические лидеры студенческого коллектива и был назначен секретарём партийного комитета техникума. А ещё привлек внимание преподавателя истории Нины Кухарчук, которая влюбилась в выдающегося студента, как ранее влюбилась в большевизм. Вскоре она стала для него не только учителем.

* * *

Я впервые узнала эти подробности из жизни моих бабушки и деда летом 1981 года, сразу после того, как сменила фамилию. В то время я готовилась к вступительным экзаменам в Московский государственный университет, но особенно не усердствовала. Я наслаждалась свободой и независимостью и хотела больше общаться с друзьями и мальчиками. Если честно, я тогда была по уши влюблена и собиралась замуж.

Мама не знала, что со мной, напрочь отбившейся от рук, делать, и обратилась за помощью к бабушке. Было решено, что я поживу пару месяцев в Жуковке. В конце концов, бабушка была профессиональным учителем строгой советской закалки, и мама ещё помнила свою нелегкую жизнь в старших классах школы. «Как-то, — рассказывала она, — мой класс в полном составе прогулял химию, а поймали только меня. Учительница позвонила Нине Петровне, и мне досталось по полной программе. Ты Хрущёва, выговаривала она, ты должна подавать пример, а не нарушать дисциплину вместе со всеми. После этого она еженедельно созванивалась с учителями, и они держали её в курсе всех моих дел».

Мама позже признавалась мне, что, с учётом этой истории, решение послать меня к бабушке было довольно суровым. Наше с сестрой воспитание не было таким строгим, как у неё. После смерти отца, с матерью, вечно занятой на работе — она работала заведующей литчастью в театре имени Вахтангова — мы были предоставлены себе и нашей няне Маше. В СССР все состоятельные семьи имели платную прислугу; в нашем же случае Маша была полноценным членом семьи, и более заботливого и надежного человека было просто не найти. Маша приехала из бедной деревни в Орловской области и была страшно суеверной: верила в то, что полнолуние помогает вылечить ячмень, и что ехать куда-то в понедельник — дурная примета. И хотя, с одной стороны, присутствие Маши как-то очеловечивало наше преимущественно интеллектуальное воспитание, её воспитательные стандарты не дотягивали до бабушкиных. А в этом случае, мама чувствовала, мои мозги нуждаются в более строгом контроле, хотя и понимала, что я могу счесть ссылку во «Вдовью деревню» посягательством на мою свободу и воспринять её как личный Гулаг.

Бабушка беспокоилась обо мне ещё больше. По словам Маши, она говорила моей маме, что я, возможно, буду, как Леонид. Маша не знала, что это значит — разве что, родись я мальчиком, меня назвали бы его именем. Я тоже не знала, что это значит, но, приученная не задавать лишних вопросов о семье, просто подчинилась, мрачно думая о том, что осень никогда не наступит.

Несмотря на мой изначальный протест, это лето оказалось одним из лучших в моей жизни. Я придумала, как обходить бабушкины правила, и очень гордилась собой. Частенько около полуночи я вылезала из окна — предварительно оставив вместо себя в постели куклу — садилась в электричку и уже через полчаса была в Москве, где встречалась со своим будущим (теперь уже бывшим) мужем. Дмитрию Марголису было восемнадцать, он был студентом, футболистом и красавчиком с темными усами — «как молодой Ален Делон»[27], с завистью говорили мои подружки.

Я была ещё школьницей, поэтому мне, естественно, льстило его внимание, и я изо всех сил стремилась удержать его интерес. Когда он приезжал в Жуковку, я всё бросала, чтобы увидеться с ним. Бабушке при этом я объясняла, что хочу в одиночестве позаниматься историей под соснами на другом конце деревни или что мне позарез нужно купить бутылку молока (магазин был в пяти минутах ходьбы, но я ходила «за молоком» часа два).

Позже бабушка говорила мне, что мои тайные отлучки не укрылись от неё, но моей матери она ничего не сказала. Она много раз могла поймать меня, но предпочла делать вид, что всё нормально, предоставив мне самой разбираться со своей любовью и личной жизнью. Недавно, когда мы с мамой наконец начали обсуждать историю семьи, она сказала, что Нина Петровна со мной была словно другим человеком. «От меня, а тем более от Леонида, она никогда бы не потерпела такой вольницы, какую позволяла тебе», — удивлялась она. Правильно говорят: суровые со своими детьми, родители превращаются в воск с внуками.

В моём случае бабушкина необычайная терпимость была ещё и следствием того кульбита, который совершила наша семья: из небожителей мы превратились в политических изгоев. Бабушка, очевидно, почувствовала, что ей отныне придется соразмерять свою тягу к совершенству с нуждами повседневной жизни, в которой человеческие взаимоотношения были важнее чистоты коммунистических идеалов. Тем не менее, режим у меня был очень строгий: завтрак, затем мировая литература, обед, история и английский язык. Благодаря её решительным усилиям, мне удалось поступить на филологический факультет МГУ.

Часто после обеда, когда я делала перерыв в занятиях, а бабушка заканчивала читать многочисленные литературные журналы, мы с ней садились попить чаю и поговорить в её комнате. Помимо деревянного обеденного стола, в ней были старинный радиоприемник, проигрыватель, телевизор, кушетка и несколько простых стульев. Эти предметы были центром её уединенного существования. На столе громоздились аккуратные пачки газет и журналов с торчащими из них закладками, ожидающие «проработки». Иногда я думала: «Вот, что осталось от великой Советской власти». Меня подмывало спросить её о Молотовской «версии КГБ»; я хотела знать больше о судьбе Леонида. Почему это было плохо для меня оказаться такой же, как её приёмный сын? Но я, как обычно, промолчала и лишь наблюдала, как бабушка в её простом ситцевом платье и тёмной шерстяной кофте, наброшенной на плечи для тепла, ловко орудует ножницами. Рассказывая мне историю своей жизни, она вырезала из газет и журналов понравившиеся ей статьи и всякие полезные сведения и рассылала их родным и друзьям. Моя мама до сих пор хранит эти вырезки.

* * *

Нина Петровна родилась в 1900 году на Западной Украине в крестьянской семье Петра и Екатерины Кухарчук, живших в деревне Васильево близ города Холм (ныне Хелм) Люблинской губернии, входящей сегодня в состав Польши[28]. Кухарчуки имели свой дом, надел земли и даже лошадь. «Мы жили получше Хрущёвых в России», — бывало, говорила она с выражением шутливого превосходства. Она также гордилась тем, что всегда очень хорошо училась — дидактический кивок в мою сторону — настолько хорошо, что местный пастор убедил её отца, что она должна продолжить образование. Так Нина оказалась в Одессе — крупном черноморском порте и четвертом по величине городе Российской империи, именуемом «восточным Рио-де-Жанейро» за теплый климат и красивую архитектуру. Успешно окончив курсы при элитной Мариинской женской гимназии, Нина осталась в Одессе учить науке и манерам юных девушек.

Когда бабушка рассказывала мне свою историю, я как раз читала Шарлотту Бронте к экзаменам, и подивилась сходству её судьбы с судьбой Джейн Эйр. «Моя любимая книга, лучший образец упорства и настойчивости в достижении цели, — пояснила Нина Петровна. — Когда твоя мама была маленькой, я читала ей её на ночь». Конечно, бабушка, которая всегда с готовностью превозносила преимущества коммунизма над капитализмом, не преминула подчеркнуть различие: в буржуазной викторианской Англии возможности женщины были ограничены желанием выйти замуж. Она с гордостью рассказывала мне, как, откликнувшись на революционный призыв, вступила в подпольную организацию большевиков. Я подумала, что боги революции, должно быть, имели чувство юмора: бабушкина фамилия Кухарчук по-русски и по-украински значит «кухарка». Но пошутить вслух я не осмелилась, поскольку в тот момент она как раз описывала, как начала культивировать идеальный образ ленинской «кухарки».

Во время гражданской войны она, благодаря своему знанию польского языка (помимо украинского и русского), оказалась на Западном фронте. Там она возглавила местную женскую ячейку, призванную объяснять крестьянам окрестных деревень преимущества советской власти. Затем, после года учёбы на высших пропагандистских курсах в Москве, бабушка получила новое революционное назначение: преподавать историю компартии и теорию марксизма в районных партшколах Донбасса. В 1922 году она приступила к работе в Юзовке.

В том же году она встретила моего юного амбициозного деда. При том, что оба они были простого происхождения, она была умнее его и более образованна, что, возможно, компенсировало тот факт, что она, в отличие от первой жены Никиты, не была красавицей, в общепринятом смысле. У Нины было простое лицо с носом-пуговкой и соломенного цвета волосы. Она была среднего роста и довольно плотного телосложения. А ещё у неё были такие большие ноги, что они с дедом носили обувь одного размера.

Но, несмотря на заурядную внешность, для шахтёра из Юзовки она была завидной партией. История их знакомства и ухаживания была тем редким случаем, когда учительница сумела изменить своего ученика на всю оставшуюся жизнь. И, вдобавок к сильному характеру, она была родом из Украины, к которой Никита Сергеевич всегда питал теплые чувства из-за своего шахтёрского прошлого. Бабушка рассказывала, что всякий раз, когда её муж настойчиво пытался говорить «на сносном, но не родном ему украинском языке, как будто он украинец», ей было так стыдно, что она готова была «провалиться сквозь пол».

Бабушка и дедушка никогда не были официально женаты. Как верные ленинцы, они полностью разделяли позицию советского руководства, согласно которой, брак — это «буржуазный институт»[29], призванный держать женщину в домашнем рабстве. Изданный в 1918 году советский Кодекс законов о браке и семье в первое постреволюционное десятилетие стал «самым прогрессивным семейным законодательством в мире»[30]; он покончил с многовековым патриархальным рабством и выдвинул новую доктрину «гражданского союза», основанного на равенстве полов. «Узы брака» отныне считались «пережитком прошлого», на смену семье должны были прийти радикальные социальные отношения. Свободный союз моих бабушки и дедушки, хранивших верность друг другу на протяжении пятидесяти лет, с 1922 г. до смерти деда в 1971 году, — как раз тот случай.

Несмотря на отсутствие у пары официального брачного свидетельства, мать Никиты, Ксения Худякова, была рада, что сын нашёл новую жену. Хрущёв был занят построением коммунизма и нуждался в женщине, которая могла бы позаботиться о его детях, семилетней Юлии и пятилетнем Леониде. Ксения Ивановна и Сергей Никанорович были уже старыми. С появлением Нины — сначала как учительницы Никиты, а затем его спутницы жизни — семья, в традиционном русском понимании, вновь стала полной. Проблема была в том, что Нина, первоклассный советский пропагандист, тоже работала и была вынуждена полагаться на школу, детский сад и помощь свекрови, что всегда возмущало Ксению Ивановну, считавшую, что у деревенской женщины не должно быть другой работы, кроме заботы о детях.

Так за десятилетия до того, как бабушка взялась укрощать меня — на тот момент самого непослушного ребенка в семье — она попыталась укротить своих падчерицу и пасынка, Юлю большую (как её называли дома, чтобы отличать от Юли маленькой, моей мамы) и Лёню.

Но дети, как я вскоре узнала, с трудом привыкали к Нининой идейной жесткости, особенно мальчик.

Глава 2

Блудный сын коммунизма

В октябре 1961 года Анастас Микоян, первый заместитель главы советского правительства, наслаждался утренней прогулкой в парке Ливадийского дворца, когда столкнулся с моим дедом, тогда — главой правительства. Бывшая царская собственность в Крыму, роскошный белый дворец на берегу Черного моря, был теперь народным санаторием. В теплом южном климате круглый год зеленели пальмы, цвели магнолии, беседки и каменные ограждения были увиты белой глицинией. Ежегодно советская номенклатура прибывала на отдых на южный берег Крыма, останавливаясь неподалеку, в Мухалатке, в доме отдыха Политбюро на холме, откуда открывался захватывающий вид на море. Так же, как в своё время царская камарилья, большевики копировали привычки и стиль отдыха своих руководителей. Сначала Сталин, затем Хрущёв всё лето и осень держали штат советников на закрытой вилле в Ореанде, в нескольких километрах по побережью от дома отдыха Политбюро.

Дед любил подолгу гулять после раннего завтрака, часто таская с собой на эти прогулки всех членов семьи. Но в тот солнечный октябрьский день, когда он встретился в парке со своим политическим союзником, соратником по антисталинистской борьбе Микояном, он был один. Микоян прогуливался со своим старшим сыном Степаном, лётчиком-испытателем, заехавшим навестить отца. Трое мужчин поздоровались, обменялись любезностями, а затем Степан обратился к Хрущёву:

― Мы с вашим сыном Леонидом были друзьями во время войны. А у меня все эти годы всё как-то не было возможности сказать вам, как я сожалею о его гибели.

Дед помолчал, затем взглянул на Степана.

― Эх, — сказал он, качая головой. — Непутёвый был.

Развернулся и пошел прочь, в сторону дома.

Степан явно коснулся больного места.

* * *

Я познакомилась со Степаном Микояном в 2005 году, когда моя мама привела меня к нему поговорить о Леониде. Мы устроились в гостиной его скромной квартиры на Павелецкой, и я стала с нетерпением ждать его рассказа. В свои восемьдесят три Степан Анастасович был маленький, худой и подтянутый мужчина, с копной волнистых седых волос и героическими усами. Он был похож скорее на бывшего профессионального жокея, всю жизнь объезжавшего норовистых лошадей, чем на лётчика-испытателя истребителей. За десятилетия летной службы он заслужил немало государственных наград, включая высшую награду СССР — звание Героя Советского Союза, о чём упомянул с игривой улыбкой, словно был моложе лет на сорок. О Леониде он отзывался тепло и по-дружески («Лёня был замечательный, настоящий друг»), хотя в его рассказе о погибшем друге и сквозило чувство превосходства выжившего. Но даже Степан, по его словам, был поражен откровенно негативной оценкой, данной Хрущёвым своему сыну.

Никита Сергеевич говорил о Леониде как о каком-то преступнике, а не близком человеке. Тогда я впервые подумала: Не способствовала ли суровая дедушкина оценка складыванию мифологии вокруг судьбы его сына? Я тоже выросла в СССР с фамилией Хрущёва и слишком хорошо знала семейные требования к совершенству. Тем не менее, рассказ Степана меня поразил. Что такого мог натворить Леонид, что отец не простил его даже через двадцать лет после гибели?

* * *

Леонид, выросший на Украине в 1920-е годы, всегда был окружен друзьями. В компании сыновей рабочих и ремесленников он был заводилой. Мне он представляется эдаким Томом Сойером: прирожденным хвастуном и выдумщиком с непререкаемым авторитетом и неиссякаемым запасом фантастических идей в мальчишеской голове. И, как Том Сойер, он постоянно попадал в неприятности. Его старшая сестра, моя тётя Юлия, считала, что он был слишком беспечным. Она постоянно ругала его за его авантюры.

Однажды, когда Леониду было десять лет, а Юлии двенадцать, они вдвоем отправились ловить рыбу на левом, диком, берегу Днепра в Киеве. Клёв был не очень, и Леонид предложил переночевать в лодке, чтобы дождаться рассвета, когда клёв будет лучше. Он планировал сбегать домой, тайком проскользнуть в комнату, положить подушки под одеяла на их кроватях так, чтобы выглядело, будто это они спят, и бегом вернуться на берег к лодке. Он был в восторге от своей идеи, от опасности и дерзости плана; он знал, что если их поймают, мачеха Нина запрёт их дома на неделю. Но сестра тоже была против ночевки на Днепре в чужой лодке. Она настояла на том, чтобы они вернулись ночевать домой.

Вечером, когда стемнело, они тронулись в обратный путь. Леонид, который в маленьком ведерке нес их скудный улов, сказал, что собирается раздать его друзьям. Юлия разозлилась: они проторчали на реке весь день, — но Леонид сказал, что «только рассветное в счёт», всё остальное не имеет значения. Сестра продолжала протестовать, и другие мальчишки стали дразнить её жадиной.

Юлия разозлилась ещё больше. Она почти не помнила их родную мать. Отец был вечно на работе, и в детстве ей пришлось выполнять взрослые обязанности, в том числе быть «матерью» для Леонида — наряду с бабушкой Ксенией. А тот, в свою очередь, возмущался, отказываясь признавать авторитет сестры, и когда в доме появилась Нина, он, шестилетний мальчик, уже твердо решил, что никогда не позволит ни одной женщине командовать собой.

Чтобы доказать свою независимость, Леонид настаивал на полной и безусловной свободе, и в этом был корень большинства его проблем с женщинами в доме. Они следили за ним, как орлицы: лез ли он в чужой сад воровать яблоки и арбузы, раздаривал во внезапном порыве всю свою одежду или прогуливал школу, чтобы поиграть с друзьями на улице, — одна из них непременно оказывалась рядом, готовая отчитать или наказать.

Никаких официальных свидетельств о его школьных годах не осталось, но все в семье говорят, что Лёня учился плохо — в отличие от сестры Юли, которая всегда была отличницей и образцовой, хотя и не очень активной, пионеркой. Сегодня его сочли бы классическим примером ребенка с чересчур активным и импульсивным поведением, на которое легко можно было бы махнуть рукой: мальчишки есть мальчишки. В восемь лет Лёня разбил окно, играя в футбол; в десять он скатился на велосипеде по школьной лестнице, разбив велик и повредив парадную дверь школы. У него в голове вечно зрели какие-то планы, грандиозные авантюры — лишь бы избежать скуки и монотонности существования в школе и дома.

Когда Лёне исполнилось двенадцать, он решил, что больше не хочет жить с мачехой. Стащив отцовское ружье, он надумал поехать в Африку на охоту — сафари, о котором он читал в школьных книжках. Он мечтал увидеть джунгли, поглядеть в прицел на львов, тигров и слонов. Но сестра Юля, всегда бывшая настороже замыслов брата, каким-то образом узнала о его планах и рассказала мачехе. Нина немедленно заперла Лёню в его комнате, предварительно отобрав у него брюки и ружье[31]. Но на него это особенно не подействовало, он даже упрекнул её: «Лучше б ты забрала штаны, когда мне нужно будет идти в школу».

Несмотря на частые конфликты с женской частью семьи, была одна женщина, с которой Леонид всегда ладил: его бабушка. В глазах Ксении Ивановны внук был маленьким принцем, не способным ни на что дурное. Она его так сильно любила, что за обедом, когда была курица — и это было предметом шуток в семье — обсасывала оставленные Лёней куриные кости (её крестьянская душа не терпела, когда выбрасывали недоеденное). Своим патриархальным умом она понимала, что её внучка Юля не пропадет, о ней Нина позаботится, а вот Лёня, которому не хватает мужской руки, будет страдать, и потому нуждается в большей опеке.

Действительно, Никиты в жизни Леонида по большей части не было, если не считать тех редких случаев, когда он рассказывал детям об идеальном советском человеке — «сверхчеловеке» Троцкого. Хрущёв бил белых и строил молодое большевистское государство. В 1925 году его избрали секретарём партийной организации одного из районов Юзовки, а чуть позже делегатом без права голоса на XIV съезд партии в Москве — огромная честь для провинциала. В течение следующих четырёх лет Хрущёв без устали трудился на ниве партийного строительства Украины в Юзовке, Харькове и Киеве, а в 1929 году был послан в Москву, в Промышленную академию, получать высшее образование в сфере металлургии. В 1932 году, однако, он был вынужден прервать учёбу, так как получил должность второго секретаря московского комитета партии. Высокий пост обеспечил Хрущёву квартиру в престижном Замоскворецком районе столицы с видом на красные кремлёвские звезды. В распоряжении семьи теперь были пять просторных комнат на пятом этаже «Дома на набережной» — пугающего вида серого одиннадцатиэтажного здания, где проживала советская политическая элита.

В Москве глава семьи был ещё больше занят государственными делами, так что на воспитание своевольного сына у него совсем не оставалось времени. Что касается дедушки, Сергея Никаноровича, то он был слишком болен — заработал туберкулез, работая в угольных шахтах — чтобы быть примером для детей. Тщедушный телом и кроткий нравом, он всегда был под пятой у жены. Ксения Ивановна называла его «мой дурак» и говорила при случае, что амбициозный Никита, возможно, не его сын[32].

В России, особенно в советское время, мужчины был мифическими фигурами, супергероями, самозабвенно и одержимо строившими утопическое общество на обломках самовластья. Дома же, в их отсутствие, всем заправляли женщины. Именно на них лежала обязанность блюсти и кормить семью, пока мужчины были недоступны для своих домашних и порой даже казались нереальными.

Чтобы компенсировать бесхарактерность мужа и отсутствие сына, Ксения Ивановна поощряла бунтарство внука, вконец портя его. Она почему-то считала, что он не только вправе раздаривать свои игрушки, одежду, еду, но и — теперь, когда семья жила в достатке — просто обязан был это делать. Нина была против подобной расточительности и пыталась как-то повлиять на пасынка. «Я отказываюсь шить тебе новые рубашки каждые несколько месяцев, только потому что ты раздарил все старые», — возмущалась она. Она очень не любила, когда Лёня и его друзья собирались у них в квартире и устраивали бесчинства: шумели, вопили и поглощали всё съестное. «Они прямо как саранча», — бывало, жаловалась Нина. Ну, а Ксения Ивановна, желая позлить невестку, внушала Леониду, что он должен вести себя так, как ему подсказывает сердце. Так что, прозвище «ураган», закрепившееся за Никитой Хрущёвым после его выступления в штаб-квартире ООН, за долгие годы до того уже принадлежало его сыну.

Противостояние Нины и Ксении Ивановны в деле воспитания Леонида только усугубило его непокорство. В конце концов, он решил последовать совету бабушки. Едва окончив школу в 1935 году, он безумно влюбился и был готов жениться — настолько, что в семнадцать лет стал отцом.

Высокий и худощавый, с привлекательной внешностью, унаследованной от матери, и неукротимым нравом, он познакомился с Эсфирь Эттингер у общих друзей. Она работала техником и была на пять лет его старше. После рождения их сына Юрия молодая женщина надеялась, что Леонид остепенится. Её отец тоже настаивал на женитьбе. Леонид не отказывался, хотя ему ещё не было восемнадцати лет — возраста, в котором в СССР разрешено было вступать в брак. Однако старший Хрущёв был непреклонен: его сын слишком молод, чтобы иметь семью. Конечно, он был готов дать новорожденному свою фамилию и поддержать его материально, но ни о каких официальных отношениях не могло быть и речи. Молодые люди так и не поженились. Под давлением отца Леонид разорвал эту связь[33].

* * *

В 1935 году, как раз тогда, когда родился Юрий (и незадолго до появления на свет собственного сына Сергея), Хрущёв получил высокую должность: стал первым секретарём объединенного партийного комитета Москвы и Московской области — по сути, губернатором. При его новой позиции безрассудное поведение старшего сына стало его ещё больше беспокоить.

Желая сделать отцу приятное, Леонид поступил в одно из московских фабрично-заводских училищ (ФЗУ). Выбрав эту форму образования, позволявшую ему получить рабочую специальность, он, таким образом, шёл по пролетарским стопам отца. Но для сына высокопоставленного партийного руководителя — даже учитывая отсутствие у него интереса к партийной карьере — пойти учиться в непрестижное ФЗУ было нетипичным шагом. Хрущёв, всегда гордившийся своим рабочим прошлым, был тронут до глубины души. Пускай его сын не будет, как отец, чинить трактора и шахтное оборудование, он, по крайней мере, освоит специальность авиатехника. Для младшего Хрущёва это был шаг к его мечте — стать лётчиком. В СССР 1930-х годов царил культ воздухоплавания, и не было для молодых людей более желанной и героической профессии.

Летать — это было здорово, это было ново и соблазнительно. Покорить небо значило доказать превосходство коммунистического строя. В то время Европа и Америка вовсю соревновались между собой за право доминировать в небе, и Советский Союз, недавно вышедший из гражданской войны, явно отставал. Перед Сталиным стояла задача включиться в гонку и создать авиацию страны в кратчайшие сроки. В рамках развернутой агитационной кампании, улицы советских городов от Ленинграда до Владивостока покрылись плакатами: «Молодёжь, на самолеты!», «Комсомол, овладевай авиационной техникой» и «От моделей к планерам, от планеров к аэропланам». СССР был молодой страной, и именно молодёжи предстояло построить общество на зависть миру. Эти лозунги звучали в роскошных залах недавно возведённых Дворцов культуры — Сталин ведь строил новую, коммунистическую, империю, и в ней на смену царским дворцам должны были прийти дворцы народные[34]. А на комсомольских собраниях молодёжные лидеры призывали создавать новых советских героев — сверхмужчин и сверхженщин — и основывать любительские авиаклубы наряду с профессиональными летными школами.

Окончив в 1936 году ФЗУ, Леонид поступил в Третью объединенную школу пилотов и авиационных техников в городе Балашове Саратовской области. Школа, однако, оказалась слишком далеко расположенной от Москвы и его любимых московских вечеринок, а учёба в ней не такой увлекательной, как он ожидал: вместо свободного парения в небесах, положенного, в его представлении, советскому сверхчеловеку, в расписании было слишком много идеологических дисциплин. За год учёбы курсант Хрущёв три раза был на грани отчисления[35]. Судя по его аттестату, оценок «хорошо» и «отлично» у него было мало, преобладали «тройки». Но что особенно возмущало его преподавателей, помимо уровня знаний «ниже среднего», он демонстрировал полное отсутствие интереса к политике и теоретическим дисциплинам, таким как история партии и марксизм-ленинизм.

Один из них, инструктор Алексеев, засыпал администрацию школы жалобами на курсанта Хрущёва. Непосредственные командиры Леонида — командир звена сержант Морозов и командир отряда лейтенант Гундарев — и другие офицеры настаивали, что в какую бы часть Леонида ни переводили, он тут же начинал вести себя своевольно и проявлять неуважение к командованию. Другие жалобы касались как его пьянства и неуставной прически, так и «связей с троцкистами в 1935 и в 1937 годах».

Преподаватели и инструкторы постоянно следили за его поведением и фиксировали даже малейшие нарушения правил. Но, как ни странно, его главным прегрешением в летной школе считался не троцкизм, как можно было подумать, учитывая серьёзность этого обвинения в ту эпоху[36], а упорная привычка Леонида нарушать форму. Фасоня, он носил матросскую тельняшку под лётной курткой — непростительная вольность для настоящего лётчика, и сдвигал фуражку набекрень, что стоило ему большинства его наказаний. Впрочем иногда его наказывали более строго — сажали на гауптвахту — за неприличное поведение, не достойное коммуниста. Это обвинение относилось к его привычке шикать на выступающих на трибуне. Он всегда вёл себя развязно на политических собраниях, выкрикивая с места и громко комментируя выступления ораторов, что рассматривалось как неуважение к коммунистической партии и срыв текущей политической дискуссии.

В СССР эти действия немедленно снискали Хрущёву-младшему репутацию мальчиша-плохиша. «Сегодня смешение формы, завтра — предательство Родины», — написал в июне 1937 года сержант Морозов. У этого «начинающего троцкиста, худшего курсанта школы» не было будущего, его следовало исключить, поскольку его безобразное поведение не только портило показатели школы, но и «оказывало деморализующее влияние» на других учащихся.

Полная «Характеристика на курсанта 12 гр. 1 отр. 1-й эск. Хрущёва Леонида Никитовича» выглядит так:

Хрущёв Л. Н., рожд. 1915 г., происхождение рабочий, беспартийный, не член профсоюза. Во время нахождения в школе показал себя как явно недисциплинированного курсанта. В 1935 году и 1937 году имел большую связь с троцкистами преподавателями В. Овчинниковым и Меликесовым. Имел с ними часто выпивки, совместные гулянки. Часто был в самовольных отлучках и ночевал у вышеуказанных. В 1936 году… Овчинникова послали в командировку в Москву, а он сделал так, что Хрущёв должен ехать тоже с ним… Хрущёв с Овчинниковым не поехал и не являлся в общежитие под видом командировки 10 дней. За это он получил 10 суток ареста. Имеет вообще много самовольных отлучек, выпивок, симулирование с занятий, неисполнение приказаний и проч. За смешение формы имеет трое суток ареста. За самовольную отлучку и смешение формы имеет пять суток ареста и неограниченное количество нарядов, неотлучек, выговоров и отстранений от полетов. За свою недисциплинированность был исключен из ВЛКСМ и профсоюза. Политически развит слабо. В общественной жизни не участвует, несмотря на ряд даваемых ему нагрузок, он их не выполнял. Любит ходить в город, любит женщин. Имеет большое знакомство в городе и даже одно время имел за собой с братом Овчинникова снятую квартиру. Товарищеские отношения плохие, с товарищами груб. На собраниях невыдержан. Имеются частые выкрики и реплики. Теоретическими и военными дисциплинами не интересуется, хотя и слаб по этим дисциплинам. Любит подчинять под своё влияние более слабых курсантов… По слухам, Хрущёв в каникулярных отпусках вёл очень распутную и пьяную жизнь…

Инструктор Алексеев. / С характеристикой инструктора Алексеева вполне согласен: командир звена Морозов. / С характеристикой инструктора Алексеева согласен: командир первого отряда Гундарев. / С характеристикой согласен. Ходатайствую отчислить: командир 1-й эскадрильи Ирза. 22/VII-37.

Эту ужасную характеристику моя мама впервые увидела в 1955 году, за год до секретного доклада. Она полезла в верхний ящик дедова стола в поисках собственного школьного аттестата и наткнулась на летное дело Леонида в темно-синей картонной папке с серпом и молотом. Она открыла папку, прочла первую попавшуюся страницу и, увидев слово «троцкизм», едва не потеряла сознание. Испуганная, она убрала документы и больше никогда о них не спрашивала. Тётя Рада позже призналась ей, что бабушка хотела сжечь Лёнин аттестат. «Все дети Хрущёвых всегда были отличниками, а Лёня — досадное исключение», — жаловалась Нина Петровна.

Тётя Рада отговорила бабушку уничтожать компромат, и в 1990-е годы, после распада Союза, передала папку на хранение моей матери. Не желая думать о прошлом, мама убрала её под кровать вместе со всем прочим семейным архивом. «У меня от одного прикосновения к ней дрожат руки», — сказала она, отдавая мне папку лет десять назад.

Она хотела, чтобы я лучше поняла, что за человек был Леонид, но я знаю, что и она, и тётя Рада не хотели, чтобы я включала эти сведения в свою книгу. Учитывая секретность, которой всегда была окутана история кремлёвской власти, частью которой они некогда были, они неизбежно сочли бы это выставлением напоказ семейного грязного белья. Они до сих пор пугаются, если правда оказывается не в пользу деда, не в пользу нашего клана.

И без того не образец совершенства, Леонид умудрился подвести своих командиров, даже когда ему дали шанс на исправление. Поначалу он вроде бы послушался, даже записался в хор (он хорошо играл на аккордеоне), но потом заскучал и вернулся к своему обычному непредсказуемому поведению.

Испорченные дети бывают в любой культуре, но некоторые претензии к курсанту Хрущёву становятся понятны только в контексте большевистского кодекса поведения. СССР был страной торжествующего пролетарского единства, но Леонид не хотел видеть себя безликим членом советского общества. Как утверждалось в одной из его школьных характеристик, он был «индивидуалист, глубоко равнодушный к делу коммунизма и интересам коллектива», и потому представлял «самую серьёзную угрозу для советского коллективизма». Индивидуализм был грехом, а отсутствие интереса к учению Ленина-Сталина уже само по себе тянуло на преступление. В 1930-е годы люди отправлялись в Гулаг и за меньшие прегрешения, чем слабая политическая подготовка.

Ещё одним частым обвинением в характеристиках была его «любовь к женщинам», однако руководство школы многого не знало. Те выходные дни, когда он не ночевал в казармах в Балашово, он проводил не в соседнем Борисоглебске и даже не в областном Саратове, до которого было двести километров. Он отправлялся за семьсот километров в Москву, чтобы развлекаться с актрисами Большого театра. По словам его друга Микояна, Леонид всегда питал слабость к актрисам и балеринам.

В 1937 году Леонид скоропалительно женился на Розе Тревис, никому не известной, но привлекательной актрисе, на несколько лет старше него. Никита Сергеевич не знал, чему больше огорчаться: плохим оценкам сына, его неуважению к коммунизму или его развратному поведению. По семейным преданиям (открыто в семье многочисленные любовные истории Леонида не обсуждались), когда в сентябре 1937 года старший сын Хрущёва попытался представить Розу родственникам, его отец выхватил у него из рук свидетельство о браке и разорвал на глазах у всех, а ему велел на следующий же день пойти и расторгнуть брак[37].

Ариша — Ирина Сергеевна, младшая сестра Никиты — вспоминала, что таким рассерженным она брата никогда не видела.

После той семейной ссоры у Леонида состоялся разговор с отцом, который тётя Рада вспоминает как «тяжёлый и напряжённый». В одной из наших многочисленных бесед тётя объяснила мне, почему, по её мнению, дед был так расстроен плохим поведением Леонида[38]. Его старший сын, сказала она, «больше, чем кто-либо из нас, унаследовал отцовское непринужденное обаяние». Я понимала, что она имеет в виду: спонтанность и легкость, которые я так любила в дедушке в детстве. Но дело было в экзистенциальном разногласии между ними по поводу того, как использовать это качество. Дед полагал, что любые личные качества, включая любовь к женщинам, должны иметь политическую сообразность. Тётя Рада напомнила мне, как во время государственного визита в Америку в 1959 году в рамках продвижения политики оттепели — коммунизма с человеческим лицом — Хрущёв приплясывал вместе с юной Ширли Маклейн и кокетничал в компании с Мэрилин Монро. Но для Леонида, советского нонконформиста середины 1930-х годов, понятия «коммунизм» и «человеческий» были из разных словарей.

Это был 1937 год, год «Большого террора», когда люди, обвиненные в чудовищных преступлениях против государства, исчезали повсюду, в том числе в их окружении. Поэтому старший и младший Хрущёвы говорили не только о флирте, но и о куда более серьёзных вещах: о Гулаге, который, по мысли Хрущёва-старшего, непременно станет новым домом его сына, если тот продолжит вести себя так же безответственно. Никита Сергеевич, без сомнения, знал, чего опасаться. Как он писал в своих мемуарах:

Некоторые лица были просто шарлатанами, которые избрали для себя профессией разоблачение врагов народа. Они терроризировали всех, бесцеремонно заявляя в глаза: «Вот этот — враг народа». Прикипало к человеку это обвинение, привлекало внимание, органы НКВД начинали разбираться. Следствие, конечно, велось тайно, к человеку приставляли агентуру, а потом доказывали, что этот — действительно враг народа[39].

По настоянию отца 19 сентября 1937 года Леонид написал заявление с просьбой предоставить ему длительную отсрочку от учёбы «по личным обстоятельствам», для решения его «дела» в ЦК ВЛКСМ (несколькими месяцами ранее он был отчислен из организации за нарушение Устава). В тот же день он написал объяснительную записку руководству школы, обещая исправиться, если ему дадут ещё один шанс. Руководство, по-видимому, ему поверило, поскольку, в конце концов, он получил документ об окончании школы.

Действительно ли Леонид исправился, опасаясь возможного ареста? Как ему удалось избежать обвинения в троцкизме? Невозможно представить, чтобы Никита Сергеевич напрямую вмешивался в судьбу сына: в нашей семье категорическое неприятие блата былом делом принципа. В другом разговоре со мной тётя Рада утверждала: «Тянуть детей, создавать для них привилегии было против родительских правил. Отец считал, что для детей любой труд должен быть почетным, и, к примеру, Лёнино ФЗУ было с радостью принято. К тому же, он пошел в летную школу в провинции, а не поступил в престижную военную академию, как дети других политических руководителей».

В то же время в русской культуре настолько сильны всегда были традиции фаворитизма, что порой от них непросто отмахнуться. Старший Хрущёв мог сам не просить за своего сына, но советская система была устроена так, что в ней отлично знали, как помочь важным людям и их родственникам. Мне рассказали, как после войны дядя Сергей, который всегда был отличником, поступил в киевскую мужскую школу № 24 и, получив свою первую пятерку, поспешил сообщить об этом родителям. Его мать тут же спросила, была ли эта оценка заслуженной, и Сергей честно признался, что не совсем. На следующий день Нина Петровна пошла к директору школы и попросила впредь оценивать её детей только за реальные достижения. Точно так же московское начальство могло посоветовать руководству авиашколы выдать Леониду диплом, чтобы не огорчать его влиятельного отца.

Совсем другое дело — дружба Леонида с троцкистами в школе. Просто удивительно, что он не был арестован. Имя Хрущёва здесь бы ему не помогло; Никита Сергеевич прекрасно знал, что с людьми с Лубянки лучше не связываться. Даже более близкие к Сталину люди, такие как маршал Семён Будённый, глава московской партийной организации до Хрущёва Лазарь Каганович и даже Вячеслав Молотов, не заступились и не могли заступиться за членов своих семей[40]. Сестра жены самого Сталина, Анна Аллилуева-Реденс, была обвинена в шпионаже и шесть лет провела в Гулаге.

В своих мемуарах Хрущёв вспоминал, каким испытанием для него стал внезапный арест его помощников в Москве и Киеве в 1938 году:

Такая тогда сложилась обстановка… Люди тонули бесследно, как в океане. Когда начались аресты руководителей партии, профсоюзов, военных товарищей, директоров заводов и фабрик, у меня лично были арестованы два моих помощника… Оба — исключительно честные и порядочные люди… Но на всех, кого арестовывали, давались «фактические материалы», и я не имел возможности их опровергнуть, а только сам себя тогда ругал за то, что дал себя одурачить: близкие мне люди оказались врагами народа![41]

В последних словах деда нет скрытого сарказма. Как и большинство советских людей тогда (да и сейчас), он знал, что существует разница между той истиной, которую нам внушают, и той, которую мы сами знаем. Такова мифология нашей великой нации: мы верим государству больше, чем себе самим. Стойкие лоялисты, такие как мой дед, объясняли возникновение нескончаемой череды подрывных элементов — классовых врагов, империалистических агентов и прочих — ошибками самого государства. И к середине 1930-х годов охота на этих предполагаемых врагов стала государственной политикой, охватившей всю страну. Как объясняет историк Ричард Пайпс: «На пике Большого террора Политбюро спускало “квоты” для органов внутренних дел с указанием, какое количество населения в их районе подлежит расстрелу и какое — высылке в лагеря. Например, 2 июня 1937 года оно установило для Москвы и Московской области “квоту” в 35000 “репрессированных”, из них 5000 подлежали расстрелу»[42].

Как глава московской партийной организации, Хрущёв также послушно запрашивал квоты на арест и расстрел «антисоветских преступников»[43]. Более того, боясь рано или поздно оказаться одним из них, он признался своему наставнику Кагановичу, что сам когда-то был поклонником Троцкого. Каганович посоветовал рассказать обо всём Сталину. Сталин, как ни странно, проявил понимание. «Лучше расскажите [об этом на партийной конференции], потому что если вы не расскажете, то кто-нибудь может привязаться, и потом завалят вас вопросами, а нас заявлениями»[44], - якобы сказал Сталин. Сегодня это выглядит чудом, что оба Хрущёва сумели избежать страшной судьбы троцкистов.

* * *

Чем больше я узнавала о моём деде и его блудном сыне, тем сильнее я убеждалась в том, что несчастья Леонида были прямым следствием деспотизма коммунистической системы. Я начала видеть в нем ещё одну жертву советской тирании. Его вызывающее поведение часто выходило за рамки простительного, но хрущёвское требование абсолютной безупречности от детей, особенно от старшего сына, только усугубляло ситуацию. В бесчеловечном коммунистическом обществе, которое выжимало из своих граждан все соки ради спасения человечества, но было равнодушно к жизни отдельного человека; в стране, где индивидуальность вызывала страх и подозрения, быть человеком очень часто значило обречь себя на тяжёлые последствия. Советские «сверхлюди» не имели права жить своей собственной жизнью, от них требовалось трудиться на благо коллектива. В других, более гуманных и ориентированных на личность, обществах поведение Леонида было бы нормальным, отнюдь не вопиющим. Сегодня ему легко могли бы поставить диагноз СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности. Или сочли бы «адреналиновым наркоманом» — отсюда его пьянящая страсть к скорости, от велосипедов в детстве до самых скоростных машин его времени, аэропланов.

Но в СССР 1930-х годов его считали опасным. Он не просто был элементом, портившим статистику; он был угрозой, антигероем режима — бунтовщиком против общего дела. До времен, когда оппозиция советской системе приобрела романтический ореол, было ещё далеко. Леонид не был Веничкой — философом-алкоголиком и диссидентом, псевдоавтобиографическим героем повести Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки», который бросал вызов брежневскому режиму, напиваясь до бессознательного состояния в пригородной электричке. Не был он и академиком Сахаровым — изобретателем советской водородной бомбы, ставшим борцом за права человека и Нобелевским лауреатом. Скорее он был советским Джеймсом Дином — «бунтарем без причины», нарушающим все правила и опрокидывающим все социальные нормы[45].

После окончания в 1938 году Третьей авиационной школы двадцатиоднолетний бунтарь вместе с семьей переехал в Киев, где продолжал создавать проблемы. Его тётя Ариша вспоминала, что в доме велись жаркие споры по поводу переезда, потому что Леонид хотел остаться в Москве и считал себя достаточно взрослым, чтобы жить самостоятельно. В итоге, он был вынужден подчиниться мнению Нины Петровны, которая считала, что ей будет легче держать под присмотром непутевого пасынка, если он будет жить с ними под одной крышей.

Виктор Гонтарь, муж Юлии большой, с интересом наблюдавший за жизнью семьи Хрущёвых, оставил дневники, в которых задокументировал нескончаемое бунтарство Леонида. Пять тетрадок в разноцветных виниловых обложках я обнаружила вместе с другими документами и семейными фотографиями под маминой кроватью. Гонтарь писал не сухим и казённым, как передовицы «Правды», а, напротив, живым и даже цветистым языком — возможно, оттого что был директором различных киевских театров и привык общаться с актерами. Его комментарии по поводу разных событий в жизни семьи отличаются яркостью и точностью. Он писал, со слов жены, что родители постоянно беспокоились, что Леонид может вывернуться из-под контроля, чтобы только доказать свою независимость. «Лёне требовалось дополнительное внимание, — писал Гонтарь. — За год он разбил два мотоцикла, лодку и автомобиль. Его отец был в ярости».

Разрушительный характер Леонида проявлялся в том числе и напрямую — в уничтожении государственной собственности. У высших руководителей партии их квартиры, машины, дачи, мебель и другие предметы пользования были государственными, данными им как бы взаймы. «Взаймы от народа», — говорил Хрущёв и любил напоминать сыну, что в его возрасте он сам собрал мотоцикл из лома и, чтобы не повредить, на руках переносил его через лужи. Но Леонид, по свидетельству Гонтаря, не желал ничего слушать и отвечал на всё: «Ну и что». Много лет спустя, в редкую минуту откровения по поводу своего пасынка, Нина Петровна призналась моей маме: «Столько, сколько мне твой отец попортил крови, мне никто из родных детей не испортил».

* * *

У старшего Хрущёва не было ни времени, ни терпения разбираться с выходками сына. В Киеве на деда свалилась масса обязанностей. Как он сам вспоминал: «В 1938 году вызывает меня Сталин и говорит: “Мы хотим послать Вас на Украину, чтобы Вы возглавили там партийную организацию… Я стал отказываться, так как знал Украину и считал, что не справлюсь”»[46].

Руководство парторганизацией Украины было непростым делом. В Москве в подчинении деда было 3.8 млн чел., а теперь в десять раз больше[47]. Но самое важное, для чего он понадобился Сталину — успокоить республику после голодомора, большого голода начала 1930-х годов, случившегося после того как власти принудили крестьян отдать свои земли и хлеб государству[48]. Долгие годы голодомор был государственной тайной, объяснявшей большой разброс в цифрах погибших: от 2.6 млн до 10 млн человек, включая жертв каннибализма. Но есть и беспристрастная статистика: в январе 1932 года, когда начался голод, население Украины составляло 32.7 млн человек[49]. В 1937 году, за год до назначения Хрущёва, перепись насчитала чуть более 28 млн украинцев[50]. Убыль составила более десяти процентов — буквальная децимация.

Среди проблем, беспокоивших Политбюро, не последнее место занимало международное возмущение по поводу голода[51]. Но куда больше общественного мнения Сталина волновала проблема восстановления урожайности украинских пшеничных полей, необходимых для обеспечения хлебом всей остальной советской империи.

Такой страстный энтузиаст, как Хрущёв, был, по-видимому, идеальной кандидатурой для этой работы, и, хотя историки часто не говорят об этом, очевидно, что Сталин послал моего деда на Украину, чтобы спасти страну от голода. Хрущёв к тому времени уже добился значительных успехов, в частности, в деле организации системы общественного транспорта Москвы, включая строительство метрополитена. Югославский политик и диссидент Милован Джилас, ставший известным благодаря своей книге «Беседы со Сталиным», писал: «В советских верхах он [Хрущёв] считался довольно ловким практиком, с большим талантом в экономических и организационных делах… Он вникал… он узнавал и исправлял, в то время как другие отдавали распоряжения из кабинетов, в которых принимали и отчёты»[52].

Неудивительно, что такой человек понадобился Сталину, чтобы уделить больше внимания сельскому хозяйству, «потому что для Советского Союза сельское хозяйство Украины имеет огромное значение»[53]. Мог ли дед не знать, для чего Сталин командирует его в Киев? Как и многие, он тогда не верил в голод, приписывал слухи о нём западной пропаганде[54]. Но даже он не мог скрыть своё изумление от того, с какой скоростью голод охватил Украину в начале 1930-х: «Я же просто не представлял себе, как может быть в 1932 году голодно на Украине. Когда я уезжал в 1929 году, Украина находилась в приличном состоянии по обеспеченности продуктами питания… И вдруг — голод!»

Впрочем, Хрущёв в то время стойко придерживался большевистской линии: коммунисты не убивают крестьян, они им помогают. Неважно, что люди исчезали и умирали от голода и тяжкого труда, его самообман был для него реальнее истины. «Я в то время, — вспоминал дед, — смотрел на вещи идеалистически: если человек с партийным билетом и настоящий коммунист, то это мой брат и даже больше, чем брат. Я считал, что всех нас связывают невидимые нити идейной борьбы, идей строительства коммунизма, нечто возвышенное и святое».

Поэтому он активно взялся за дело, чтобы конкретными результатами подтвердить сталинские патриотические заявления о том, что Советский Союз рождает своих героев труда[55]. Украина, вторая после РСФСР крупнейшая советская республика, с её плодородными землями и квалифицированными рабочими кадрами, должна была стать в этом смысле образцом для всего советского народа — и всего мира. Выросший в крестьянской семье и знавший толк в крестьянском труде, Хрущёв ратовал за использование различных видов сельскохозяйственной техники — в отличие от колхозного универсализма. По свидетельству Джиласа, он лично «ездил… в колхоз… осмотрел парники, заглянул в свинарник и начал обсуждать практические вопросы», и всё с характерным для него многословием и живым чувством юмора[56].

Глядя на то, с какой преданностью делу старший Хрущёв взялся перестраивать Украину, Леонид, похоже, решил совершить ещё одну попытку взяться за ум. В 1938 году он устроился на Киевский аэродром инструктором Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству (ОСОАВИАХИМ). Эта добровольная общественная организация обучала всех желающих лётному делу, и ей требовались опытные пилоты-инструкторы, независимо от качества их дипломов.

Была ли это хорошая работа для сына Хрущёва? В записках Гонтаря я нашла свидетельство о том, что Леонид считал себя московским денди и «космополитом», и это в ту пору, когда слово «космополитизм» было ругательством и даже преступлением, так как подразумевало отсутствие советского патриотизма. Конечно, ему не хотелось превратиться в какого-то провинциального бонвивана, дающего скучные уроки новичкам-энтузиастам лётного дела. Однажды я задала этот вопрос Микояну, а тот ответил, что для его друга должность, титул мало что значили. Он был лётчиком, и это главное; это была популярная профессия, и Леонид — высокий, обаятельный, уверенный в себе и неотразимый в своей лётной форме — был рад похвастать своими профессиональными навыками.

Не заставила себя долго ждать и новая любовь. Как-то в апреле 1938 года он приехал на аэродром и зашел к директору подписать бумаги о своей новой должности. Директор поднялся с места, чтобы поприветствовать нового пилота, но тут взгляд Леонида упал на ещё одного посетителя: красивую миниатюрную женщину с короткой стрижкой в кожаном пальто. Она всё время накручивала телефонный диск, безуспешно пытаясь вызвать машину, которая отвезла бы её в город. Леонид подписал бумаги и получил своё месячное расписание полётов. Он видел, что женщина расстроена, и предложил подвезти её на своём новеньком немецком мотоцикле. Как оказалось, они жили на одной улице — Левашовской (ныне Шелковичная). Она согласилась и представилась: Любовь Сизых. С того вечера Люба — тогда пилот-ученик — и Леонид уже не разлучались. И судьба моей семьи была решена.

* * *

Я вела с Любой беседы о её прошлом на протяжении десяти лет. Каждое лето я навещала её в её тесной однокомнатной квартирке в типовой многоэтажке на проспекте Победы в Киеве. Она переехала в неё в 1960-х годах, и обстановка была ещё старой советской: темный полированный буфет, письменный стол, диван-кровать, два простых кресла и несколько полок на одной из стен, оклеенных желтыми цветастыми обоями.

Мои визиты всегда проходили одинаково. Утреннее летнее солнце било в окно, но если опустить дешевые вьетнамские соломенные жалюзи, в комнате становилось темно и прохладно. Детали Любиных историй всё время менялись, но суть их оставалась неизменной: она была советская героиня, её все любили. Всё, конец истории.

Дочь русского и немки, Люба выросла в Киеве в религиозной семье. Её мать умерла очень рано, и отец, в поисках духовной опоры, обратился к Богу. Он часами простаивал в церкви и заставлял Любу, младшую из четырёх его детей, сопровождать его. Она говорит, что это были худшие моменты её жизни: мрачное пространство, бабушки в чёрных платках, кладущие поклоны, и отец на коленях, держит её за руку. Вдыхая тяжёлый запах ладана, она уносилась в мир фантазий, представляя себя бесстрашной сказочной принцессой.

Когда Люба стала достаточно взрослой, чтобы осознать большевистский лозунг «Религия есть опиум народа», её фантазии с принцесс переключились на пролетариат. Она представляла себе своё будущее очень отчетливо: она, с короткой стрижкой, с длинной сигаретой в руке и в красной косынке — не то что эти чёрные платки, которые носили бабушки в церкви. У неё будет длинное кожаное пальто, как у первого руководителя ВЧК Феликса Дзержинского. После окончания школы она получит смелую мужскую профессию и достигнет в ней совершенства. Она была уверена, что её ждёт судьба советского героя — как в гимне «Интернационал», который они с энтузиазмом распевали в школе: «Кто был ничем, тот станет всем».

После школы юная энтузиастка закончила годичные курсы при Киевском геологоразведочном техникуме и в 1931 году присоединилась к геологической партии, работавшей в окрестностях Киева. Выбрав такую неженскую профессию, в экспедиции она предсказуемо оказалась единственной девушкой и очень скоро вышла замуж за её начальника Ефима Белоненко. Брак, однако, продлился недолго, и вскоре двадцатиоднолетняя Люба вернулась в украинскую столицу с восьмимесячным сыном Толей на руках.

Энтузиазм в первые советские десятилетия бил через край, но даже на этом фоне Люба выделялась своей неуёмной энергией, что помогло ей получить престижную (но не очень высокую) должность в секретариате Совета народных комиссаров Украины. Её низкое происхождение: мать — посудомойка, отец — мелкий банковский служащий, — было положительным активом в пролетарском государстве, и она его использовала, чтобы подняться по коммунистической лестнице к успеху.

Впрочем, даже для Любы карьерное продвижение внутри советской бюрократии оказалось трудным без помощи мужа. Коммунизм позволил женщинам работать, а не только довольствоваться ролью домохозяйки, и, к чести Любы, она попыталась добиться успеха собственными силами, бросив вызов превосходству мужчин. Но, хотя на словах советское общество отринуло своё патриархальное прошлое, сказать это было проще, чем сделать. Сколько бы ни призывала к женской независимости Надежда Крупская, Советский Союз так и не стал местом, где женщины могли бы свободно строить карьеру, не оглядываясь на свой семейный статус; социальные стереотипы по поводу необходимости брака и семьи сводили на нет лозунги эгалитаризма.

Любины амбиции — насчет карьеры и будущего мужа — привели её в любительскую авиашколу в Киеве и, в конечном счёте, к инструктору Леониду Хрущёву. Однажды во время тренировочного задания Люба сидела впереди, а Леонид на заднем сидении самолета У-2. Следуя его инструкциям, она последовательно выполнила переворот, бочку, мертвую петлю и поворот на 360 градусов. Всякий раз, когда она направляла самолет вверх или вниз, она слышала, как он хохочет над её прилежными, но не слишком мастерскими маневрами. Позднее он озвучил своё мнение: «Девушки летать не могут». Ленинский лозунг насчет кухарки, которая может управлять государством, полностью разделяемый его родителями, прошёл мимо их политически не подкованного сына.

Возможно, новая пассия Леонида не была столь же талантливым пилотом, как он — по словам Любы, «всё, что Лёня делал, он делал блестяще» — зато она была молодым коммунистом. И в ОСОАВИАХИМе, и в Секретариате СНК она была комсомольским лидером, и это позволило ей занять важное место в политической жизни аэродрома. Выражаясь языком того времени, она была «идейным авангардом», и именно отношения с ней, а не его мастерство пилота помогли улучшить Лёнин идейно-политический образ.

В отличие от других женщин в жизни Леонида, Люба вызвала интерес Никиты Сергеевича. Он мечтал с нею познакомиться, надеясь, что её любовь сможет направить его неприкаянного сына в нужном направлении. В то время Леонид, который всегда следовал модным тенденциям, увлекся фотографией. Наряду с авиацией, это было ещё одно популярное увлечение эпохи. Вся его комната в доме на Левашовской в Киеве была завалена катушками фотопленки и пачками отпечатанных снимков. Хрущёв, как-то зайдя в комнату сына, заметил множество лежащих повсюду фотографий одной и той же женщины.

― Кто это? — спросил Никита Сергеевич.

― Моя подруга Люба, пилот с киевского аэродрома.

― Полагаю, мне пора познакомиться с этой Любой. Она такая, какой должна быть советская женщина.

По воспоминаниям тёти Рады, которой тогда было почти десять лет и её очень интересовала жизнь её взрослого брата, накануне визита его новой подружки в доме был ажиотаж. Молодая женщина пришла, одетая в лётную униформу, намереваясь произвести серьёзное впечатление на главу украинских коммунистов. Особняк Хрущёвых поразил Любу: французские занавески, лепнина, медальоны на потолке, — всё сверкало белизной. Эти роскошные дома, построенные в 1912 году по заказу и в соответствии со вкусами разбогатевшей торговой буржуазии царской России, после революции перешли советской номенклатуре. Ужин был запланирован на восемь часов вечера, но Никита Сергеевич позвонил и с извинениями сообщил, что задерживается. Отсрочка позволила Любе перевести дыхание и успокоиться. Пока они сидели и ждали, в столовую вошла Нина Петровна, молча взяла что-то из буфета и, не представившись, вышла. Люба считала, что будущую свекровь не пригласили на ужин-знакомство, потому что Леонид так и не признал её матерью. Но я думаю, бабушка сама не захотела знакомиться с очередной Лёниной пассией.

Хрущёв появился только в одиннадцать, и все трое наконец сели за стол. «Никите Сергеевичу я сразу понравилась», — вспоминала Люба:

Я рассказала ему о своей работе в Секретариате, и на него это произвёло впечатление. Мы также поговорили о том, как это важно, покорять небо. Я сказала, что его сын — лучший инструктор школы, и он просиял. А потом я сказала ему, что вызвала Лёню на социалистическое соревнование: кто налетает больше часов в неделю, — а он отказался. Никита Сергеевич расстроился. «Ты что, боишься проиграть?» — спросил он. Лёня проиграть не боялся, но, как сказал мне позже, он не хотел впускать советскую идеологию в жизнь, которую любил, в то, что умел делать. Хрущёв давил на Лёню, чтобы он принял вызов, но его сын только отмахнулся от нас. После неловкой паузы беседа потекла снова. Весь остаток вечера Никита Сергеевич был очень заботлив, настаивал, чтобы я поела: «Ешь, Люба, а то мы завернем тебе это всё с собой». Было уже поздно, я так поздно не ем, но я не могла ему это сказать.

В декабре 1938 года Люба впервые побывала в Москве. Пара встречала Новый год в столице вместе с друзьями. Старший Хрущёв, уезжая в Киев, оставил за собой квартиру в «Доме на набережной», который называли «городом в городе»: там были своя почта, своя школа, свой магазин, парикмахерская, ресторан и даже кинотеатр. Леониду не терпелось показать все эти прелести жизни своей новой возлюбленной. У Любы до сих пор сохранилось фото с той вечеринки. На нем группа молодых людей, счастливых и беззаботных: один с сигаретой, другой с бокалом вина, Люба, в центре, обнимает бутылку шампанского.

Вскоре после этого, по словам Любы, они с Леонидом расписались в Москве, без свидетелей и свадебной церемонии, а затем вернулись в Киев и сообщили родителям. Это выглядело логично: после двух предыдущих попыток брака Леонид не хотел ничего говорить заранее, опасаясь, что ему опять не позволят. Проще было поставить семью перед фактом. Тётя Рада вспоминала: «Когда Люба и Лёня в конце января 1939 года вернулись в Киев, все просто стали считать их мужем и женой». Это подтверждает и автобиография Леонида, написанная им 22 мая 1940 года:

Я родился в Донбассе (Сталино) 10 ноября 1917 года в рабочей семье. Мой отец до революции работал механиком на шахтах и на заводе… Родственников за границей не имею. Женат. Жена — пилот авиаотряда лётного клуба в Москве. Отец жены — рабочий. Брат жены — служащий ВВС в Одессе. Сестра — домохозяйка… Жена никогда не была за границей…

Хрущёв-старший просто не мог нарадоваться. Наконец-то его беспутный сын сделал правильный выбор, связал свою жизнь с идейной комсомолкой, хотя в том, что они поженились тайком, и было что-то подозрительное.

Были у Хрущёва и другие претензии. В феврале 1939 года пара насовсем переехала в Москву, и однажды, по словам Любы, вернувшись поздно вечером домой, она застала свекра, приехавшего из Киева по делам. Он сидел в столовой, держа в руке фотографию.

― Что это, Люба? — спросил он.

― Фотография, Никита Сергеевич, с празднования Нового года. Шутка, больше ничего.

― Шутка? Как ты могла? Ты — секретарь комсомольской организации, должна быть примером, а ты здесь позируешь с бутылкой шампанского. Это так буржуазно. Не ожидал от тебя такого легкомыслия.

Но, несмотря на этот инцидент, Люба и старший Хрущёв были заодно в своих попытках сделать из Леонида образцового советского человека. Они убедили его перейти из гражданской авиации в военную и поступить в престижную и статусную Академию имени Жуковского, где получали образование командиры Красной Армии, военно-авиационные инженеры, а позднее — советские космонавты. Я поинтересовалась у тёти Рады, был ли этот шаг Леонида признаком проснувшихся амбиций, а она сказала, что скорее это было «очень положительным» влиянием Любы. Профессиональная военная карьера более соответствовала Лёниному неуёмному характеру, чем простое обучение новичков. А Люба, тем временем, закончив обучение и получив удостоверение инструктора, сама начала тренировать волонтеров на базе Бауманского районного авиаклуба на востоке Москвы.

Каждое утро она шла пешком по узким замоскворецким улочкам через Большой Каменный мост, с которого открывался захватывающий вид на Кремль, к недавно построенной станции метро «Площадь Свердлова» (ныне Театральная). Метро было новым московским аттракционом. Отделанные мрамором и бронзой, украшенные монументальными статуями и звездами с серпами и молотами, вестибюли подземки напоминали дворцы, призванные подчеркнуть заботу государства о нуждах и удобстве своих граждан-трудящихся. Вместе с другими пассажирами, заполнявшими новые, только сошедшие с конвейера, вагоны метро с надписями «Сделано в СССР», Люба ехала на аэродром на работу. В Любином сознании эти ежедневные поездки были символом растущей мощи советского государства. Даже сегодня она с восторгом говорит о том времени: «Это было потрясающе, чувствовать себя частью великой страны, и ещё я знала, что это Никита Сергеевич построил метро».

Но если у Любы метро вызывало чувство коммунистической гордости, для Леонида детище его отца было поводом для издевки. «Как сельди в банке», — хмыкал он, отвергая вагонный коллективизм и предпочитая перемещаться по городу в одиночку в своём дорогом черном автомобиле (к его счастью, у него был такой выбор).

К тому же, скоро выяснилось, что Академия Жуковского не подходит сыну Хрущёва. Там требовалось знать много теории; учебное заведение готовило элиту Советской армии — «сталинских соколов», как их называли, — и все слушатели обязаны были иметь отличную политическую подготовку. Предполагалось, что выпускники Академии, наряду с авиационными специальностями, будут профессионально подкованы в марксизме — ленинизме — сталинизме. Но для Леонида тратить время на историю партии значило ограничивать себя в более предпочтительных занятиях. Поэтому на сей раз он не стал дожидаться, пока его исключат по идеологическим причинам, а сам подал заявление на отчисление уже через полгода после начала учёбы. Старший Хрущёв был вновь расстроен и разочарован: похоже, Леонид просто не в состоянии довести что-то до конца.

Оставив Академию Жуковского, молодой человек снова пустился в вольное плавание. Он устроился пилотом-инструктором в один из московских авиаклубов, но проводил больше времени в Большом театре, чем на работе. В отличие от него, Люба решила всерьез заняться авиацией, сделать карьеру лётчицы. Она поступила на курсы при районном ОСАВИАХИМе, готовившие профессиональных бомбардировщиков, но её учёба продлилась недолго.

21 января 1940 года у пары родилась дочка, и Люба быстро отказалась от своих амбиций стать пилотом. В то время молодые уже жили в собственной просторной квартире в центре Москвы, с большим балконом и биде в ванной, которую они получили стараниями высокопоставленного отца Леонида. Их дом был удобно расположен на Большой Полянке, всего в квартале от «Дома на набережной». Из других привилегий, положенных членам семей членов Политбюро, у них были высококачественное медицинское обслуживание и особое продовольственное снабжение, не доступное прочим советским гражданам: свежее мясо, колбаса, конфеты и изысканные грузинские вина. Все последующие годы Люба с ностальгией вспоминала прелести той жизни.

Я никогда не могла понять, почему Люба со всем её советским энтузиазмом решила осесть дома с ребенком, ограничиться статусом мамы. Это, разумеется, не было обусловлено экономической необходимостью: будучи замужем за сыном первого секретаря Украинской компартии, она не имела недостатка в домашней прислуге, будь то няня или кухарка. В СССР девяносто процентов женщин были работающими — большевистский призыв сработал если не качественно, то количественно. Но даже такая активистка, как Люба, не могла устоять перед соблазном привилегированного существования. «Жизнь в Москве была сплошным праздником, — часто повторяла она мечтательно. — Одна большая вечеринка, самое счастливое время».

Леонид, по её словам, был чудесным мужем и отцом. Когда родилась Юлия, он не делал различий между ней и сыном Любы, семилетним Анатолием. Однажды он даже предложил мальчику называть его папой. «Один ребенок называет, значит, и другой должен», — якобы сказал он. Но Толя не стал, потому что Люба сама не поддержала этого предложения. И это тоже было непонятно. Долгие годы я не понимала двух вещей: её отказа от полетов и её нежелания, чтобы Леонид усыновил её сына.

Истина открылась мне лишь потом.

* * *

Накануне войны решительная Люба, сама довольствуясь ролью матери, настояла, чтобы отец её ребенка реализовал свой талант воздушного аса. Леонид, которому тогда уже было двадцать два года, послушался и поступил в 14-ю школу военных лётчиков в г. Энгельсе Саратовской области. Там готовили не гражданских пилотов (слишком скучная работа для Леонида) и не военных командиров (слишком политическая), а военных бомбардировщиков. Это было как раз то, что было нужно Леониду с его отношением к жизни как к своего рода детской игре: в конце концов, бомбить цели с воздуха или разбивать мотоциклы на земле — занятия чем-то схожие. Энгельсская школа обеспечивала серьёзную подготовку курсантов, съехавшихся в город на Волге со всей страны. «И не элитная, — с гордостью говорил старший Хрущёв, которого, по воспоминаниям Любы, особенно радовало это обстоятельство. — Наконец-то он стал настоящим советским человеком».

Возможно, оттого что школа была далеко от Москвы и большую часть недели Леонид был лишен столичных соблазнов, он как никогда раньше сосредоточился на учёбе. Его аттестат в кои-то веки был отличным. В перечне из двадцати двух дисциплин, оценивающих «элементы полета», у него были лишь три «четвёрки», остальные «пятерки»[57]. И никаких выговоров — напротив, инструктора хвалили его исключительные качества пилота: инициативность, изобретательность, преданность делу. После выпуска в июне 1940 года в чине лейтенанта младший пилот Хрущёв поступил на службу в 134-й полк скоростной бомбардировочной авиации, расквартированный в Подольске, в тридцати километрах к югу от Москвы.

Блудный сын нашёл наконец своё призвание.

Глава 3

Великая Отечественная Война

Вернувшись в Москву после нескольких месяцев пребывания на фронте, кинооператор Леонид Дульцев решился наконец написать письмо отцу своего друга. Слова не находились, и он потратил целый час, чтобы набросать всего несколько строк:

Многоуважаемый Никита Сергеевич! Разрешите преподнести Вам фотографии Вашего сына — моего хорошего, незабываемого друга, друга большой сердечности, человека высокого духовного величия. Дорогой Никита Сергеевич, остаюсь неизменно с надеждой и верой увидеть снова Лёню и покрыть его в объятьях. Прошу принять от всей души мои Вам наилучшие пожелания.

Глубоко уважающий Вас,

Леонид Дульцев.

17 июля 1944 года.

Это письмо и ещё пятнадцать похожих от друзей Леонида бабушка Нина сохранила после смерти пасынка. В 1960-е годы их, наряду с другими документами, унаследовала моя мама и, естественно, убрала с глаз подальше, чтобы поскорее забыть об их существовании. Около десяти лет назад я раскопала эти записи в надежде, что они помогут мне разобраться с тайной смерти младшего Хрущёва. Взглянув на Леонида глазами его друзей, я увидела непростого молодого человека, но вовсе не «непутёвого», как назвал его однажды отец. Эти пожелтевшие и истершиеся по краям рукописные письма местами размыты пятнами то ли воды, то ли пота (а может, слёз). Некоторые из них состоят всего из одного листка бумаги, свернутого треугольником — отсюда их советское название — так, чтобы текст письма был внутри, а адрес снаружи. Но эти одностраничные послания складываются в нечто большее, чем типичное военное повествование; они рисуют портрет верного друга и отважного лётчика, мужественно сражавшегося за родину. Вчитываясь в этот антикварный эпистолярий сегодня, в эпоху клипов и 140-знаковых твитов, можно удивляться их старосветской многословности, местами — выспренности, подтрунивать над их наивностью и даже гомоэротизмом. Но всё это не может заслонить главного — того, что эти солдаты воевали с нацистами, героически гибли и испытывали лишения, которые нам порой даже трудно себе представить.

* * *

Субботним вечером 21 июня 1941 года Леонид вернулся домой после представления в Большом (давали «Лебединое озеро») как раз к застолью, которое они с Любой обычно устраивали по субботам для близких друзей. От Москвы-реки через открытое окно веяло прохладой, а за столом мужчины — все лётчики — делились профессиональными секретами, как лучше выполнить пикирование по спирали или обратный штопор. Когда все поели, Люба принялась убирать со стола и мыть посуду. Стемнело, но темнота не продержалась и часа — июньские ночи в Москве коротки. Компания продолжила пить далеко за полночь.

Было уже 4 часа утра, когда они услышали новость. Рассветы в тот год, по наблюдению Любы, были какие-то особенно ранние. Гости как раз собрались расходиться и прощались, когда зазвонил телефон. Люба взяла трубку и услышала Аришин крик: «Война! С Германией! Конец!» Леонид закатил глаза: его тётя всегда была склонна к драматизму. Будучи аполитичным человеком, он, конечно, мог не заметить признаков надвигающейся войны, но его командиры, они-то должны были быть в курсе. Разве они отпустили бы их на выходные из казарм? Он включил радио и услышал низкий скорбный голос, объявляющий, что германские танки прорвали советскую границу в районе белорусского города Брест.

Германское вторжение застало СССР врасплох. Страна была не готова к войне. Опасаясь нападения со стороны капиталистических Англии и Франции, Сталин слишком понадеялся на Договор о ненападении с Германией — Пакт Риббентропа-Молотова 1939 года. Но Леонид в эти первые часы войны не испытывал сомнений: его дело — сражаться за родину. Не дожидаясь телефонного звонка из полка, он снял свой синий выходной костюм и надел темно-зеленую полевую форму, сапоги и портупею. Толя, разбуженный шумом и глазевший из своей комнаты со страхом и любопытством, обхватил отчима за колени. Леонид обнял его, затем взял на руки сонную шестнадцатимесячную Юлию и поцеловал на прощание. Это было одно из последних отцовских объятий для моей мамы.

Лейтенант Леонид Хрущёв встретил войну в должности командира звена 134-го скоростного бомбардировочного авиаполка в составе 46-й авиадивизии Московского военного округа. Полк базировался в Подольске, небольшом городке недалеко от Москвы. Как командир звена (группы из трёх самолетов), он также нес ответственность перед тремя другими звеньями, составлявшими его эскадрилью. По мнению его одиннадцати подчиненных, Леонид был знающим и заботливым командиром.

Где-то через месяц после начала войны, 26 июля 1941 года, он был ранен в воздушном бою на Западном фронте. Совершая свой тридцать первый боевой вылет за четыре недели, самолет Хрущёва был атакован и вынужден совершить аварийную посадку на брюхо. От удара о землю стойки шасси были серьёзно повреждены, а Леонид получил перелом обеих берцовых костей левой ноги; кость даже проткнула изнутри его сапог. По свидетельству его товарищей, в течение часа, пока он ждал, свесившись вниз головой, пока его достанут из разбитого самолета, он развлекал экипаж шутками и непристойными частушками^1. После этого Леонид оказался в крупном военном госпитале в Ржеве, где, по его собственному свидетельству, угрожал оружием полевому хирургу, который предложил ампутировать ему ногу выше колена. В результате тяжелейшей операции без анестезии ногу удалось спасти, и Хрущёва в гипсе доставили для реабилитации в подмосковный санаторий «Барвиха», предназначенный для номенклатурных пациентов.

В той аварии пострадали и другие члены экипажа Хрущёва: второй пилот лейтенант Владимир Елинов получил множественные травмы, а стрелок-радист младший сержант Николай Новиков серьёзно повредил спину. Блинов оказался в итоге в одном из [58] московских военных госпиталей, но в хаосе боевых действий его поначалу сочли погибшим, и этот миф до сих пор активно муссируется[59].

Это были первые месяцы Великой Отечественной войны, период поражений и неразберихи, сопровождавшихся отсутствием слаженного стратегического командования. Письма Лёниных друзей отражают это состояние шока и беспорядка, охватившего всю страну. Но одновременно они передают и настроение твердой решимости во что бы то ни стало сокрушить врага. Летом 1941 года главным лозунгом страны стал призыв «Ни шагу назад!», часто звучавший на поле боя наряду с другим: «За Родину, за Сталина!» Выполнение этих требований дорого обошлось Красной Армии. За период июня — декабря 1941 года погибли восемь миллионов советских людей, из них три миллиона как военнопленные на оккупированной немцами советской территории. Потери германской армии оцениваются в 831 тысячу человек. То же касается и потерь техники: 20 тысяч советских танков и 10 тысяч самолетов против 4 тысяч танков и 4,5 тысяч самолетов у немцев[60].

По законам современной войны, нападающий обычно несет большие потери, но Россия нарушила эти законы. Военное искусство Красной Армии не развивалось, командиров продолжали учить стратегии ещё царских времен, несмотря на быстрый прогресс технологий и связанное с ним кардинальное изменение характера войны. Новые советские комиссары действовали по старинке, надеясь победить врага числом, а не умением.

В Советском Союзе, с его зацикленностью на героизме и подвигах и населением, превышающим 150 миллионов человек, вопрос о количестве жертв никогда не стоял на повестке дня; массовые потери считались само собой разумеющейся частью цены победы[61]. Более того, в сталинском СССР, распростершемся от Финляндии до Японии, люди из страха репрессий боялись докладывать начальству о чём-то плохом. Придавленные тоталитарным гнетом, они не решались мыслить независимо, полагая (не без основания), что инициатива наказуема. На первых катастрофических этапах войны Сталин винил в поражениях руководство на местах, его непатриотическое поведение. Не мог же он признать, что всему виной просчеты неопытных командиров и чистки в Красной Армии, которые буквально накануне войны вымыли из неё весь квалифицированный руководящий состав, включая маршалов Тухачевского и Блюхера. А рассекреченные с тех пор архивные документы недвусмысленно свидетельствуют о некомпетентном руководстве и самого «великого вождя»[62].

Вот, к примеру, сталинская телеграмма, адресованная моему деду, который попытался было довести до босса подлинное положение дел и спасти солдатские жизни:

Киев, т. Хрущёву

Получены достоверные сведения, что Вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного Совета, настроены панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра. Предупреждаю Вас, что если Вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы уров [укрепрайонов] на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара, как трусов и дезертиров.

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин

11/VII-41[63]

Напуганные возможными последствиями, Хрущёв, бывший в то время политическим комиссаром Юго-Западного фронта, и командующий фронтом Михаил Кирпонос отказались от попытки сберечь людские силы. Войска остались на правом берегу Днепра, и в сентябре все четыре юго-западные армии были окружены и уничтожены. Это была одна из самых больших военных катастроф в истории Великой Отечественной войны. Сталин, естественно, обвинил в ней не себя, а местные власти.

Николай Новиков, стрелок-радист экипажа Леонида, в письме от 13 января 1942 года поделился с ним, что не может поверить, как советское командование оказалось таким беспомощным. «Наш лучший бомбардир Вандыка перешел в другой батальон, — писал он. — Ужасно, что случилось с ним, вся его дивизия уничтожена». При обороне Ржева и других городов, служивших щитом советской столицы, пилотов и их самолеты буквально пустили в расход, использовали как пушечное мясо. Новиков писал, что к середине войны всё же многое изменилось: «Лёня, мы теперь воюем не как в прошлом году. Мы больше не летаем на задание без прикрытия истребителей».

Восемь писем Новикова, написанные им за год, начиная с августа 1941 года, показывают удивительную преданность стрелка своему командиру. Так, в ноябре 1941 года он писал, что скучает по тому особому братству, которое установилось между ними в трудные первые дни войны:

Лёничка, здравствуй.

Пишу тебе письмо из ада человеческого. Нахожусь сейчас в Казани, в батальоне переменного состава, народу столько, что ты себе представить не можешь. Лёня, как идут твои дела, как нога, был ли на комиссии? Я всё ещё питаю надежду работать с тобой, но не знаю, удастся ли это. Лёня! Наш экипаж награждён Орденом Красного Знамени… Лёня, если тебе разрешат летать, то ты постарайся меня забрать к себе.

Шесть месяцев спустя, в марте 1942 года, радист продолжил атаковать Леонида просьбами:

Ты извини, что я тебе так надоедаю своими письмами, но у меня нет кроме тебя никого близких, с которыми я бы мог поделиться хорошим и плохим. Я тебе написал днями письмо, что нахожусь в Казани в батальоне переменного состава, из которого очень мало шансов попасть в авиацию… Лёня! Как ты себя чувствуешь? Разрешили ли тебе летать, если разрешили, то, Лёничка, прошу тебя, возьми меня к себе, а то здесь просидишь до конца войны и будешь только ходить в караул и чистить общественные места. А в авиации я принесу ещё много пользы по разгрому фрицев… Ну, живу я сейчас скверно, так что и описывать не буду. Думаю, ты не забудешь в случае чего своего старого радиста. Крепко целую, Николай.

Почти ежемесячно Новиков слал Леониду подобные просьбы. В феврале 1942 года преданный сержант был по-прежнему решительно настроен вернуться под командование Хрущёва в их лётный экипаж:

Сегодня получил от тебя письмо, которому я очень обрадовался, что хоть с одним близким человеком, с которым делили хорошие и плохие деньки нашей боевой жизни, имею связь. Лёня! Живу я пока в Калинине [ныне Тверь], но, наверное, завтра или послезавтра уезжаем куда-то под Москву. Мы сейчас безлошадники и нам придется переучиваться. Живем в Мигалово [транспортный аэродром в окрестностях Твери], но ты бы, Лёня, сейчас его не узнал[64]. Всё погорело, разбито, везде следы «немецкой культуры», ангары почти все взорваны… Жизнь идёт скучная, работы нет никакой, всё время скитались…

Лёня! Как ужасно хочется обратно летать прежним экипажем, [сейчас] у меня нет никакого экипажа… Очень жаль, что твоя нога плохо поправляется и оттягивает нашу встречу для боевых работ… Не могу дождаться того дня, когда ты и я и Елинов полетим вместе… Лёня, я думаю, ты постарайся опять взять меня в свой экипаж, в какой поступишь, и я по-прежнему и даже лучше буду защищать жизнь своего любимого командира и громить отступающие полчища на их территории.

Лёня, наши боевые вылеты я постарался воскресить и взял справки… о количестве вылетов, они могут пригодиться, когда мы возобновим действия экипажа 11-ой голубой. Эх, это был бы счастливый день в моей жизни и был бы горем для фашистов… Крепко целую, твой друг и радист Николай.

В тяжелую годину люди тянутся друг к другу, возникают крепкие товарищества — чем сильнее беда, тем крепче эмоциональные узы — и близкие отношения, сложившиеся в компании Леонида, есть ещё одно свидетельство того, что младший Хрущёв умел дружить. Как в 3-й авиационной школе, где он навлек на себя подозрения в троцкизме лишь за то, что не донес на своих друзей-инструкторов, так и в 134-м летном полку. Все его сослуживцы знали Любу, бывали в их квартире на Большой Полянке, и оператор Дульцев был непременным участником их субботних дружеских вечеринок.

Одним из таких друзей-сослуживцев был Жорж Иванов, такой же денди, как Леонид. Они часто бывали вместе на балетных представлениях в Большом, и домашних сборищ у Хрущёва Жорж никогда не пропускал. Раненому другу он прислал два трогательных письма. Одно из них, датированное 15 августа 1941 года, было написано всего за неделю до его собственной гибели в бою под Смоленском:

Здравствуй, милый друг Леонид!

Шлют тебе [привет] твои боевые товарищи, а особенный привет от меня, Володи [Голованова], Феди [Иванова], Виктора. Леонид, я на первое письмо твоё… сразу дал ответ тебе во Ржев. Повидимому, оно тебя не застало. Было письмо тебе из Киева. Я их отдал лично пилоту, который доставил вас с места аварии. Одновременно с ним был выслан денежный аттестат… Вещи ваши все собрали и связали и отдали на хранение…

Эх, Леонид, как жалко, что мы не вместе. Поверь мне, дружище, я по тебе скучаю, как влюбленный по девушке. Это кроме всякого смеха. Ты понимаешь, некому сейчас выложить души. Только и поделишься с Федей и Володей, но и тот сейчас уезжает. Остались мы с папашей. Очень скучаю по «музычке»… Ну, это всё потом, как ты всегда говорил.

Недавно я привез первый осколочек. В общем, настроение у всех прекрасное и полно решимости для разгрома фашистской гадины. Тебе пожелаем быстрого выздоровления. Володя тебе напишет письмо отдельно с нового места, я ему дал адрес. Посылаю тебе письмо от Любы из Куйбышева. Оно только что сегодня пришло… Пиши обязательно. С ответом, будь уверен, не задержусь. Крепко целую, твой друг Жорж.

«Папаша» Фёдор Иванов, однофамилец Жоржа, был старшим другом и наставником молодых пилотов. Когда за год до войны Леонид и Жорж пришли в 134-й полк, он, как опытный пилот, взял над новичками шефство. Они называли его «папашей», а он их «сынами». В своих письмах к Леониду он вспоминает, как тихо у них стало после его отъезда: меньше шуток, меньше смеха, а музыки не стало вовсе. Вместо них поселились скорбь и печаль, неизбежные спутники войны и гибели товарищей:

Здравствуй дорогой друг, сын Лёня.

Вчера получил твоё письмо, за которое большое спасибо, оно как раз пришло, когда хочется поделиться мыслями с другом, который был вместе с нами… громил фашистских извергов, напавших на нашу родину. Лёня, 23 августа при исполнении и защите нашей родины погиб наш горячо любимый сын, друг Жорж. Он отдал свою молодую жизнь… как преданный и верный воин и сын родины. Бой был неравный, нас пять… а фашистских шакал тринадцать штук, из которых мы сбили четыре, и истребители пять шакал. Но мы задачу выполнили, уничтожив крупное скопление артиллерии и живую силу, смешали всё с землей, чтобы им не было повадно впредь. Я пришёл к себе, но ноги были перебиты, и пришлось сесть на пузо.

Лёня, слезы не давали мне жить, как было жаль сына. Он пытался посадить [самолет], в чём сделал ошибку, а если бы прыгнул, то был бы жив, как его штурман и другие… Они славно работали по разгрому фашизма, и прежде чем умереть, разгромили не одну тысячу танков, артиллерии, автомашин и людей, мудаков, которые [пошли] на нас… и их, как верных сынов родины, мы, друзья, никогда не забудем.

Лёня, пиши мне. Желаю тебе благополучно выздороветь и встать в те же ряды, в которых ты был. Привет [тебе передают] и жмут руки… и другие и желают тебе быстрого выздоровления. Жму руку и по-отцовски целую, твой Фёдор.

Два месяца спустя Фёдор Иванов пропал без вести, предположительно погиб в бою на Центральном фронте. Новиков упомянул об этом в письме к Леониду в феврале 1942 года: «Лёня, у меня для тебя плохая новость о Фёдоре, который не вернулся с задания. Уже два месяца о нём ничего не слышно».

А ещё через два месяца Иванов нашёлся в полевом госпитале вдали от линии фронта. Он затем вернулся в авиацию, но его карьера застопорилась: краткосрочное пребывание в статусе «пропавшего без вести в бою» сделало его «неблагонадежным» на всю оставшуюся жизнь. В августе 1964 года отставной лётчик написал письмо в газету «Красная звезда»[65], в котором наряду с рассказом о своей службе упомянул и своих «приёмных сынов, павших героев войны» Жоржа Иванова и Леонида Хрущёва. Письмо так и не было опубликовано. В октябре сняли старшего Хрущёва, и никому не было дела до воинской доблести его сына. Иванов также живописал свою послевоенную судьбу изгоя, которому однажды не повезло оказаться в списках пропавших без вести в бою. Он так и не сумел подняться в звании выше старшего лейтенанта и работал сантехником в маленьком казахском городе Балхаше.

Согласно советскому приказу военного времени, подписанному Сталиным, советские военнослужащие не имели права сдаваться в плен, они должны были сражаться до последней капли крови. Те же, кто были вынуждены сдаться, автоматически исключались из рядов советских граждан[66] [67]. Все пропавшие без вести и попавшие в плен к немцам советские солдаты считались предателями по определению. Никакого доказательства вины не требовалось. Согласно опубликованной в постсоветское время статистике, пропавшими без вести в годы войны числились 4,5 миллиона человек, чьи тела так и не были найдены^10, включая тех, кто погиб, прорываясь через линию фронта к своим. В любой другой военной культуре они стали бы героями, а в СССР они оказались жертвами бесчеловечной сталинской политики. Не стал исключением даже сын Сталина, Яков Джугашвили, попавший в плен в 1941 году в боях за Витебск. Когда немцы предложили его всемогущему отцу сделку: обменять фельдмаршала Фридриха Паулюса на артиллерийского офицера Джугашвили, — Сталин отказался. «Мы солдат на генералов не меняем», — якобы произнес он.

Жизнь в Советском Союзе никогда не была легкой, но после 1941 года она стала невыносимой, особенно для людей, которые успели стать такими близкими друзьями. Из мартовского (1942 г.) письма Новикова Леонид узнал, что его товарищ по экипажу Владимир Голованов и их командир, капитан Солоденко, в госпитале. Капитан получил сильные ожоги, в основном лица и шеи. У Голованова обгорели руки. Их самолет был подбит, и капитан совершил аварийную посадку. Все выскочили, а Голованов забыл отстегнуть правый ремень и запутался. Пока он выбирался, взорвались топливные баки.

Голованов был другом Леонида ещё из Москвы. В отличие от Солоденко, который потерял зрение и был вынужден перевестись начальником полигона на Кавказ, Голованов вскоре излечился от ран и поступил в престижную Академию Жуковского, ту самую, которую Леонид за два года до этого покинул. Дальнейшая судьба Голованова неизвестна. Погиб ли он, как миллионы других, или дожил до Дня Победы 9 мая? Письма, которые он послал Леониду в августе и сентябре 1941 года, рисуют его как человека, не чуждого развлечениям, но при этом амбициозного. В одном из них он писал:

Не знаю, милейший, скоро или долго будет война, но я имею возможность не дождаться на перерыв, поехать в Москву и встретиться с тобой и повеселиться… Последнее время я всё с Жорой [Ивановым] часто вспоминали тебя, что ты не с нами. Ещё имею возможность тебе сообщить, что я тоже переживал радость и гордость за тебя, когда твой папаша прислал телеграмму на твоё имя. Я подумал, наконец Лёнька доказал, что он и его друзья способны не только веселиться, но и работать, отдавая всё без лишних слов и шумихи.

Новую машину я уже изучил, мне она, конечно, нравится, но ещё не пробовал её в деле. В ближайшие дни буду пробовать. У нас нового радостного нет ничего… Лёня, поправляйся, дорогой, побыстрей и, надеюсь, ты опять будешь у нас. Ваше отсутствие в боевых рядах на меня очень сказывается. С кем, как не с Вами, я делился всем, что лежало у меня на сердце.

Ещё есть просьба. Если можешь, пришли приятельскую «посылку». Если… не хватает денег, я пришлю… я учитываю, что у тебя близко Москва, а мне денег девать некуда.

P.S. Я думаю, что я тебя дождусь, и ты ещё не один совершишь «поход» со мной… Как поправишься, не теряй времени, приезжай…

В этом письме друг Леонида упомянул телеграмму Никиты Сергеевича, которая пришла в конце июля, когда лейтенант Хрущёв лежал на операционном столе в госпитале во Ржеве. Хрущёв узнал о храбрых и решительных действиях своего сына во время наступательной операции по освобождению района Полоцка в середине июля 1941 года, за которые он был награжден орденом Боевого Красного знамени. Личная инициатива — это было то, чего так остро не хватало в первый период войны. Военные успехи были катастрофически редки, и, чтобы поднять боевой дух народа, о событии написали несколько советских газет.

В маминых архивных залежах я нашла три статьи о подвиге экипажа Леонида Хрущёва. Одна появилась в «Комсомольской правде» под названием «Леонид Хрущёв и его экипаж»:

Командир комсомольского экипажа скоростного бомбардировщика лейтенант Хрущёв проявил в это утро тот трезвый тактический расчёт, который в сочетании с храбростью и отвагой рождает подлинный героизм. В самом деле: если бы он стал раньше бомбить мост и переправы, вражеские колонны, предупрежденные грохотом взрывов, имели бы время рассеяться и изготовиться к обороне. Он же внезапным налётом смял врага, сделав невозможной всякую оборону… Растут записи в тетради боевых вылетов эскадрильи капитана Солоденко. Много вражеских танков превратила она в груды металлического лома… Была ещё и у самого Хрущёва стычка с 13-ю немецкими истребителями, во время которой он сбил три из них. Но и теперь, когда капитана Солоденко просят рассказать о его эскадрилье, он, по обыкновению, поразмыслив, начинает свой рассказ с операции в районе реки Д., которую провел лейтенант Хрущёв со своим комсомольским экипажем. В этой неизменности сказывается гордость боевого учителя за своего лучшего ученика, для которого эта операция оказалась замечательным почином[68].

Известия о доблести Леонида были одобрительно встречены в окружении старшего Хрущёва, среди членов высшего командо- 11 вания, и когда очередная статья в «Правде»[69] похвалила его сына как полноценного члена коммунистического общества, он, похоже, решил, что проблемы, связанные с ним, остались в прошлом. И хотя телеграмма составлена довольно формально, она подписана по-семейному «твой отец», а не его военным званием «генерал-лейтенант»:

Лейтенанту Л. Н. Хрущёву.

Рад за тебя и твоих боевых товарищей. Молодцы, поздравляю с боевыми успехами. Бейте и дальше фашистскую сволочь, громите их днем и ночью. Твой отец Н. Хрущёв.

Напряженные отношения в семье не были секретом для друзей Леонида, которые считали, что старший Хрущёв несправедлив к сыну. Возможно, лейтенант не был образцовым советским человеком, и коммунистические «сверхчеловеческие» ценности ему были чужды, зато он был хорошим солдатом. Он был готов рисковать своей жизнью, пусть и на безыдейной основе. Чем больше я думаю об этом, тем больше соглашаюсь с тётей Радой: Никита Сергеевич и Леонид были схожи характерами, отсюда во многом их противостояние. Оба открытые и общительные, оба вечно полны замыслов и идей. И у обоих было в личности нечто неизъяснимое — харизма, которая так привлекала к ним людей. Никита Сергеевич был недоволен своим сыном, потому что думал, что тот живет, не используя в полной мере свой потенциал. А потенциал этот принадлежал, по его мнению, коммунистической партии. Только коммунизм мог дать людям образование, цель и смысл жизни — всё, что нужно, чтобы улучшить человеческую природу. А Леонид, похоже, напротив, думал, что для того чтобы сохранить человеческую природу, нужно держаться подальше от коммунистической партии. На первый взгляд, банальный конфликт отцов и детей, но в нашей семье он обернулся политической драмой, не только омрачившей прошлое, но и дожившей до настоящего времени.

В советской России невозможно было иметь таланты, вернее, они вам не принадлежали. Всё было поставлено на службу государству, и не могло быть любви к родине без любви к Ленину, Сталину и компартии. Но фронтовым начальникам Леонида нужны были солдаты, а не пропагандисты, и они сумели воспользоваться его сильными сторонами, закрыв глаза на пробелы в идеологии. Пока лейтенант Хрущёв успешно бил врага, они не видели проблемы в том, что он переиначил популярный лозунг, с которым советские солдаты шли в бой: «За Родину, за Сталина». По свидетельству Виктора Фомина, механика его полка, Хрущёв часто произносил: «За Родину, за дружбу», опуская имя Сталина.

Фомин никогда не писал писем Леониду: субординация; во всех армиях существует дистанция между офицерами и «обслуживающим персоналом». Но в 1998 году он прислал Юрию, сводному брату моей матери (сыну Леонида от Эсфирь Эттингер), десять страниц рукописных заметок с описанием «настоящего Хрущёва»:

Хрущёв быстро вписался в наш коллектив, был он общительным, дружелюбным к своим подчиненным и всему личному составу авиаэскадрильи… незаносчивым. При этом чувствовалась требовательность, смелость и решительность, присущие настоящим лётчикам… Матчасть самолета знал хорошо… Узнав о том, что я руководил художественной самодеятельностью в полку… лично играю на баяне и пою, мы ещё больше сблизились.

Я, как и другие… ждали, как себя покажет Леонид в летном деле… Он проявил себя с лучшей стороны и стал одним из ведущих командиров звеньев полка. В нашем гарнизоне… он редко ночевал, жил в Москве… Обычно он приезжал на легковом автомобиле, чем также вызывал определённый интерес и уважение, в связи с умением управлять этим видом транспорта[70].

Фомин вспоминал, что лейтенант всегда оставался денди — и в мирное, и в военное время. Верный своей традиции «оригинальности», он изобрел новую «моду». Из-за высокого роста голова Леонида возвышалась над бронированным сидением летной кабины. Чтобы защититься от осколков, он надевал поверх летного шлема пехотную солдатскую каску. Поначалу все смеялись, многие не одобряли, считая это нарушением устава. А Леонид со смехом парировал: «Да ладно. Если они [власти] не могут защитить вас, сделайте это сами». Вскоре вся эскадрилья, а затем и полк последовали новой моде. И даже после того как Хрущёв покинул полк, они продолжали носить этот комбинированный головной убор до конца войны, называя его «Лёнин шлем».

* * *

В то время как нацистские войска стремительно приближались к Москве, большая часть хрущёвской семьи, включая Любу с двумя детьми, эвакуировалась в Куйбышев, на два года, начиная с октября 1941 года, ставший дублером советской столицы. Наряду с министерствами и иностранными дипмиссиями, в город были перебазированы предприятия и учреждения, имеющие решающее значение для советской обороны — авиационные и другие военные заводы, учебные заведения, например, Московский госуниверситет. Переехали в Куйбышев и культурные учреждения, считавшиеся незаменимыми с точки зрения пропаганды советского строя: Радиокомитет, Большой театр, Московская консерватория. На берегу Волги был даже выстроен специальный бункер для Сталина, но он всю войну оставался в Москве.

Бабушка Нина, привыкшая видеть хорошее во всём большевистском, вспоминала Куйбышев с воодушевлением: мол, это был «плавильный котел», для которого СССР пожертвовал самым лучшим. Жилья, однако, на всех не хватало, и большинство эвакуированных — рядовых инженеров, учёных, артистов — ютились в тесных квартирах в этой временной советской столице. Чего не скажешь о членах номенклатуры. Бабушка говорила мне, что её мучило чувство вины за то, что Хрущёвы вольготно разместились в двух просторных квартирах в доме 2а по Вилоновской улице — большом доме, где жили также семьи других политических деятелей, и от которого было рукой подать до живописного берега Волги.

Люба вспоминала с некоторым неудовольствием, что Нина Петровна и её дети вчетвером жили в пяти комнатах. Поначалу предполагалось, что вместе с ними будет жить Ксения Ивановна, мать Хрущёва, но она предпочла поселиться вместе с дочерью Ириной и двумя дочками Ирины, Ирмой и Роной, в трёхкомнатной квартире Любы.

Конечно, положение советской элиты в годы войны не шло ни в какое сравнение с тяготами, выпавшими на долю рядовых граждан. Моя няня Маша часто вспоминала, как в её бедной орловской деревне все мужчины ушли на фронт, и всю их работу делали женщины, в том числе пахали и сеяли. При этом весь собранный хлеб они были обязаны сдавать государству, себе не оставляя ничего. Десятилетняя Маша собирала полынь и одуванчики на суп и пекла оладьи из картофельных очисток на второе — если удавалось найти картошку.

А для номенклатуры существовали спецпайки, в два раза превышающие среднюю норму. Всё работающее население страны было поделено на пять категорий, в зависимости от важности их труда: партийные руководители, рабочие оборонных заводов, учёные относились к первой и второй категории; врачи и учителя — к третьей и четвертой; рабочие необоронных предприятий и служащие — к пятой. Так, если в продпаёк для первой категории входило 2 кг мяса, то для пятой — 1 кг[71]. Впрочем, для категорий с третьей по пятую эти нормативы оставались только на бумаге: мяса в магазинах не бывало.

Мои бабушка и дедушка с отцовской стороны умерли очень давно. Но я помню, как бабушка, Татьяна Блюмина — московский зубной врач (категория 4) из состоятельной еврейской семьи — рассказывала Маше, что в войну получала, в лучшем случае, 400 г хлеба в день. Её муж, мой дедушка, Сергей Петров, был профессором медицины (категория 3). Он говорил, что иногда им удавалось получить яйца вместо мяса (16 штук за 1 кг), но за всю войну они ни разу не видели масла. Зато в Куйбышеве, по словам Любы, у них в доме масло было всегда. Она могла бы жить ещё лучше, если бы Леонид, по настоянию мачехи, не посылал часть своего офицерского пайка Юрию и Эсфирь Эттингер, которые остались в Москве и очень бедствовали.

Люба не любила обсуждать этот аспект щедрости Леонида: она ревностно относилась ко всему в его жизни, что не касалось её. Впрочем, ревновала не она одна: в Куйбышеве в отношениях между членами семьи не всё было гладко. По свидетельству тёти Рады, сестра Никиты Сергеевича Ариша была постоянно недовольна Ниной Петровной из-за того, что та «помогает кому попало». Она и к брату своему имела претензии: мол, он там, высоко, у него всё есть, он понятия не имеет, как трудно приходится нам, простым людям. Но, конечно, она жила не как простые люди. Как и все другие родственники, она пользовалась теми привилегиями, которые давала позиция Хрущёва[72].

«Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Эту начальную строку из «Анны Карениной» любила цитировать моя начитанная бабушка, задумчиво добавляя к ней собственное умозаключение: «Война переворачивает всё с ног на голову и испытывает людей на прочность, даже когда нет ежедневных трудностей».

Поначалу я думала, это она о том, как вызволяла своих родителей из Западной Украины накануне нацистской оккупации. Для того чтобы без проблем миновать военные кордоны, ей посоветовали надеть советскую военную форму. «Всё прошло хорошо, — сказала бабушка. — Но когда дед узнал, как я использовала форму, он очень рассердился. Сейчас я не понимаю, как могла быть тогда столь беспечна. Но семья прежде всего, особенно во время войны. Впрочем, там, вблизи линии фронта, я пожалела, что больше не работаю пропагандистом. Я могла бы принести большую пользу армии». Теперь я понимаю, что она добавила это нарочно, чтобы смягчить получившееся противопоставление: она, с её семейным долгом, и Люба, с отсутствием такового.

Первой, кто подтвердил мои подозрения, оказалась Ирма, старшая дочь Ариши, бывшая нашей соседкой в доме на Кутузовском. В 1990-е годы, когда я собиралась писать книгу о бабушке Нине и других женах первых советских лиц, я спросила Ирму о том, как ей запомнилась семья и отношения в ней в военный период. Она сказала, что уже в 1942 году больше всего нареканий в семье вызывала Люба: «Лёня был тяжело ранен, почти не мог ходить и в октябре 1941 года прибыл долечиваться в Куйбышев. Поначалу она ходила к нему в госпиталь, а потом перестала, и Нина Петровна ходила вместо неё».

* * *

После месяца лечения в Ржевском госпитале и ещё одного в Барвихе лейтенант Хрущёв был отправлен в Куйбышев для реабилитации. Раны его почти зажили, но сломанная нога ещё была в гипсе и доставляла беспокойство. Леонид хотел летать, однако врачи настаивали на третьей операции и осторожно советовали ему подумать о мирной специальности — осторожно, потому что лейтенант обещал пристрелить любого, кто усомнится в его способности к воинской службе.

Степан Микоян (который, волей случая, дружил и с Леонидом, и с Василием Сталиным, с которым они вместе учились в престижной Качинской авиашколе) в это же время сам восстанавливался в Куйбышеве после ранения и был свидетелем шумных выходок младшего Хрущёва. При всей неопределенности, связанной с его здоровьем и будущей профессиональной карьерой — нога заживала очень плохо, лечение заняло больше года — Леонид, по свидетельству Микояна, ничуть не унывал. Чтобы повеселить себя и других пациентов, он постоянно устраивал розыгрыши, жертвой которых чаще всего становилась его мачеха. «Просто она очень легкая мишень», — оправдывался он.

Будучи ответственным человеком, Нина Петровна навещала пасынка почти каждый день. Ровно в 16:00 она входила в приёмный покой госпиталя и оказывалась «под огнем» его шуточек. Едва оправившись после очередной операции, он пытался шокировать мачеху: ходил без костылей, балансировал на одной ноге, вскакивал на подоконник, однажды даже встретил её, прыгая вверх и вниз по ступеням. Его приятели хохотали до упаду, а Нина Петровна, возмущенная его поведением, в гневе покидала больницу.

В феврале 1942 года Леонид, всё ещё зависимый от костылей, уже не мог терпеть бездействие. С начала зимы они со Степаном периодически сбегали из госпиталя на ближайший аэродром. Леонид, когда-то работавший пилотом-инструктором ОСОАВИАХИМа в Киеве и Москве, обнаружил некоторых из своих бывших учеников в учебном авиацентре в пригородном Киржаче. «Лёня знал всех. У него повсюду находились старые друзья», — вспоминал Микоян:

Хотя с его травмами ему нельзя было куда-то ходить, его бывшие ученики всегда были рады помочь и позволяли нам брать учебные самолеты, чтобы полетать. Иногда мы летали в город. Он был хвастун. Я был лётчиком-истребителем, это более престижная профессия, чем бомбардировщик, но я только-только закончил школу. И он показывал мне, какой он классный пилот.

Однажды мы поспорили, кто сможет пролететь ниже над землей.

Леонид был не просто бесстрашным — мы все были — он был рисковым, летел на бреющем над домами, почти касаясь крыш, особенно дома на Вилоновской, где жили наши семьи.

Ту же самую историю рассказывала моей маме тётя Ариша. Во время этих показушных рейдов Леонида весь дом содрогался от рева его самолета, и бабушка Ксения потрясала палкой и кричала в потолок: «Лёнька, хулиган, слезай! Я знаю, что это ты!»

Степан также припомнил, как однажды они с Леонидом оказались во дворе их куйбышевского дома, и Леонид указал ему на маленькую толстощекую девочку в песочнице. «Моя дочь», — с гордостью сказал он.

Я спросила Степана, знал ли он, что Леонид женат.

Микоян покачал головой и признался: «Конечно, я предположил, что раз есть дочь, должна быть и жена. Но, между нами, Лёня тогда был влюблен в другую». Как написал Степан в своих мемуарах 2006 года, в их компании бывали «две молодые танцовщицы из Большого театра — Валя Петрова и Лиза Остроградская, с которыми мы познакомились и подружились… Эти встречи приобщили меня к балету… Я и сейчас к нему неравнодушен…»[73]

Валя была девушкой Степана, а Лиза — Леонида, хотя, говоря мне об этом, Микоян тут же уточнил (возможно, потому что в тот момент в комнату вошла его жена Элеонора): «У меня с Петровой были платонические отношения, а у Лёни с Лизой, конечно, нет». Тут Степан подмигнул мне: «Он не верил в дружбу между мужчиной и женщиной».

Обе девушки танцевали в кордебалете. Лет десять спустя, уже в Москве бабушка Нина как-то повела двух Юль, «большую» и «маленькую», на представление в Большой театр. Они сидели близко к сцене, в левой боковой ложе, и в какой-то момент моя мама услышала, как Юля большая шепотом спросила у бабушки: «Это не Остроградская там, Лёнина бывшая зазноба?»

Бабушка навела на сцену бинокль, чтобы убедиться, и подтвердила: «Несомненно, она».

Ранней весной 1942 года Степан, в отличие от Леонида, полностью поправился, и друзья расстались. В медицинской карте Хрущёва из Центрального архива Министерства обороны в Подольске содержится отчёт о послеоперационном обследовании от 18 февраля 1942 года, в котором говорится, что лейтенант «физически негоден к военной службе»[74].

Ради этого обследования Леонид специально летал в Москву. По воспоминаниям тёти Рады, которой тогда было тринадцать, ходил он ещё с трудом, но запретил всем спрашивать о его самочувствии. За время войны Рада несколько раз летала с Ниной Петровной в Москву повидать отца, Никиту Сергеевича, и тогда в феврале их визит совпал с поездкой Леонида. Все трое остановились в новой квартире Хрущёва на улице Грановского, 3 (теперь это Романов переулок — самый центр, до Кремля рукой подать), на верхнем этаже тёмно-красного пятиэтажного здания с многочисленными пристройками и внушительным внутренним двором. Квартира была просторная, с блестящим паркетом, огромными окнами и сводчатыми потолками, обрамленными лепным карнизом. В том же доме проживали и другие представители советской политической элиты, в том числе военные, к примеру, маршалы Будённый и Тимошенко. Сегодня стены этого здания сплошь увешаны памятными табличками с именами выдающихся жильцов, только Хрущёва среди них нет.

В январе 1942 года, после того как немецкие войска были отброшены за Наро-Фоминск (город в семидесяти километрах к западу от столицы), заводы, театры и правительственные учреждения начали возвращаться в Москву. В городе царила праздничная атмосфера. Красно-золотые ложи и партер Большого театра заполнились зелёными гимнастерками. Отовсюду веяло надеждой: если Москва устояла, значит, и страна выдержит. Рада вспоминала, как гордилась, когда шла куда-то с Леонидом — старшим братом, героем войны.

Среди личных документов Леонида, включающих письма товарищей, телеграмму отца, военное удостоверение, записную книжку с московскими телефонами, военные награды с наградными листами — всего, что так бережно сохранила бабушка, есть ещё одно медицинское заключение, датированное 21 июля 1942 года, т. е. через пять месяцев после первого. На листке, вырванном из клётчатой школьной тетради, стоит грубый оттиск медицинской справки и выцветшими синими чернилами написано: «Хрущёв может продолжить службу без ограничений в 134-м скоростном бомбардировочном авиаполку или другом полку, согласно военному предписанию». Кого он сумел очаровать, чтобы получить это разрешение, мне выяснить не удалось.

В добавок к проблемам со здоровьем, Леонид — частично под влиянием Микояна — решил сменить летную специальность и вернуться на фронт не в бомбардировочную, а в истребительную авиацию. Лётчики-истребители были королями неба, и Леонид очень хотел обрести этот королевский статус. Степан рассказал мне, через какую изматывающую процедуру ему пришлось пройти — все эти письма в различные инстанции — чтобы получить разрешение на переподготовку. Но Хрущёв был настроен решительно: он летал уже семь лет, у него должно получиться.

Переподготовка, дополнительное обучение были обычным делом в годы войны, например, его сослуживец Голованов поступил в Академию Жуковского. И Леонид, стремясь во что бы то ни стало добиться желаемого, направил девять запросов с объяснениями, зачем ему необходима переподготовка. Черновик одного из них сохранился в его бумагах:

Командованию ВВС 22-ой армии

Я, лейтенант Леонид Хрущёв, почтительно прошу уведомить меня насчет возможности повышения моей квалификации военного лётчика. Как пилот бомбардировщика, я совершил 31 боевой вылет. Вместе с товарищами я мстил за страдания нашей родины так, чтобы враг запомнил, что значит идти против Сталинских соколов. Как истребитель, я нанесу ещё больше вреда фашистам. У нас, Сталинских соколов, стальная кровь, и фашистам не уйти от нас. Став лётчиком-истребителем, я не только буду громить врага, я буду это делать на передовой, согласно призыву нашего вождя и командующего, отца Сталина.

Выражение «отец Сталин» было нетипично для Леонида. Перечитав ещё раз это заявление, я обнаружила, что большинство словесных оборотов в нем взяты из одного из писем «папаши» Фёдора Иванова, изобиловавшего жаргонизмами эпохи. Сам молодой Хрущёв был не силен в советской пропагандистской лексике (хотя и имел мачеху — профессионального пропагандиста), поэтому, чтобы не мучиться, позаимствовал необходимый пафос у своего старшего наставника[75].

Настойчивость Леонида достигла цели. Той же весной молодой пилот, недавно произведённый в чин старшего лейтенанта, получил направление в 3-й объединенный учебный авиаполк в Сасово под Рязанью, в двухстах километрах от Москвы, где тренировался летать на истребителе Як-7Б. А 19 декабря 1942 года он был зачислен командиром звена в 18-й гвардейский истребительный авиационный (позднее — Витебский) полк в составе 1-й воздушной армии Западного фронта. Официальные документы, сохранившиеся в личном деле Хрущёва в архиве Министерства обороны в Подольске, показывают, что это назначение могло прийти раньше, но застопорилось сначала из-за того, что Леонид хотел попасть в свой старый 134-й бомбардировочный полк, а затем из-за некоего предложения занять должность в генштабе в Москве[76]. Но Леонид больше всего хотел попасть на фронт и продолжал посылать ходатайства о назначении в подразделение истребительной авиации[77].

Официальные летные предписания, полученные Хрущёвым в 18-м полку и сохранившиеся в домашнем архиве, показывают, что в первые два месяца 1943 года он был занят в основном тем, что перегонял самолеты из Химок и Калуги на базу своего полка, аэродром Хатёнки, в Козельском районе Смоленской (ныне Калужской) области. Некоторые из этих командировок предусматривали остановки в столице. Гонтарь, муж Юлии большой, записал в своём дневнике: «Поездки в Москву скрашивали его [Леонида] бездействие. Мы с ним встречались раза два, когда я тоже оказывался в Москве по театральным делам. Он рвался воевать, но в Москве хотя бы можно было отвлечься».

Этим «отвлечением», как я узнала, был ещё один любовный интерес. Как-то в середине 1950-х годов моя мама вместе с подружкой и соседкой Ниной, дочерью маршала Будённого, оказалась в гостях в квартире маршала Тимошенко, на втором этаже их элитного дома на улице Грановского. Когда Ольга, дочь Тимошенко, увидела мою маму, она тут же выпалила: «Боже, как ты похожа на Леонида. У тебя его лицо, и в комнату ты вошла, как он, и села там, где он обычно сидел. Ты знаешь, он был влюблен в мою сестру Катю, но после его смерти она вышла замуж за Василия Сталина в 1944 году».

Достоверно неизвестно, насколько интимными были отношения Леонида с Катей, но, по свидетельству Ольги, её сестра была очень опечалена, когда Леонид не вернулся из боя. Она даже пыталась предпринять собственное расследование подробностей его гибели, но её родные скоро разубедили её. В то, что их отношения не были только платоническими, меня заставляет поверить тот факт, что СССР вовсе не был пуританским государством, и секс с разными партнерами не считался в нем чем-то из ряда вон выходящим.

Мария Будённая, мать Нины, была соседкой Хрущёвых не только в Москве, но и в Куйбышеве. До её смерти в 2006 году я не раз подолгу беседовала с ней о моей семье. Однажды она сказала, что её всегда чрезвычайно беспокоило соперничество Хрущёва и Сталина по поводу Кати. С тех самых пор, как все трое встретились в Куйбышеве — Леонид с ранением в госпитале, Катя Тимошенко с семьей в эвакуации и Василий, приехавший навестить свою первую жену, Галину Бурдонскую, только что родившую сына Александра, — Мария Будённая считала их дружбу неподобающей. Она регулярно наблюдала за этой троицей из окна своей квартиры на Вилоновской:

Все знали, что оба парня ухаживают за Катей. Они сидели на зеленой скамейке у входа, курили и поджидали, когда она выйдет. Она выходила, вся надушенная, в модной шляпке и всё такое. Лёнина черная машина уже стояла наготове, но у Васи был не просто лимузин, а лимузин с шофером. И это при том, что у Васи только что родился ребенок — какой скандал! Но он считал, что для него закон не писан. И Лёня туда же! Еле ходил с палкой, но хотел соревноваться с Василием.

А всего за несколько месяцев до этого Леонид так же бесстыдно ухаживал за Лизой, балериной. Мария Будённая волновалась за бабушку, которую всегда уважала за твёрдый и принципиальный характер. Нина Петровна переживала, видя развратное поведение пасынка, и опасалась, что оно может навредить репутации семьи.

― А Люба? — спросила я. — Она-то как относилась к тому, что он меняет женщин, как перчатки? Это же унизительно, быть в глазах всего мира брошенной женой.

На это обычно откровенная Будённая уклончиво ответила:

― Лучше спроси её.

Я так и сделала.

* * *

В свои сто лет Люба никогда не ест до полудня. «Я только пью воду с лимоном. От этого кожа лучше выглядит, да и поправляться не хочу», — пояснила она во время моего последнего визита в Киев в 2013 году. Уже много десятилетий она начинает утро с тридцатиминутной гимнастики: 1100 месяцев, 4350 недель. «Ни одного утра не пропустила», — сказала она, неодобрительно глядя, как я допиваю третью чашку кофе.

Каждый год, когда я приезжаю, мы сидим с ней в её комнате и просматриваем старые фотографии, тщательно рассортированные в двух огромных фотоальбомах. На фоне всех тех испытаний, которые выпали на её долю, эти альбомы с глянцевыми обложками, украшенными изображением пляжных сцен, кажутся неуместно яркими. Люба с удовольствием делится подробностями своего прошлого, которые раз от раза только множатся. «Что ещё тебе рассказать?» — спрашивает она, воспринимая меня как своего личного биографа, единственного хроникера её «блестящей» жизни, в которой Никита Сергеевич и Нина Петровна, Леонид и моя мама играли роль кордебалета, лишь усиливающего впечатление от её великолепной сольной партии.

При этом попытка воссоздать историю Любиной жизни выглядит нелегким делом. Не потому что информация недоступна, как в случае с Леонидом: его жизнь была короткой, поведение небезупречным, и его родители старались, как могли, избежать огласки его приключений. В Любином случае информация даже слишком доступна. Родившаяся раньше СССР и пережившая его на пару десятилетий, она до сих пор полна жизненной энергии и оптимизма. Она словно бы заморозилась, застыла во времени в образе примерного коммуниста 1930-х годов. Её жизнерадостный характер — как воплощение старых советских плакатов, пропагандирующих фальшивый энтузиазм того же рода, что и знаменитое сталинское «Жить стало лучше, жить стало веселее»[78].

Большинство Любиных рассказов представляют её в двух равновесных ипостасях: святой девы Марии, с одной стороны, и покорительницы мужских сердец, своего рода Марии Магдалины, с другой[79]. Другие аспекты её жизни тонут в разночтениях и непоследовательности, хотя в последние годы она и постаралась «причесать» своё жизнеописание, убрав из него «лишние» детали. В детстве я знала, что у Любы был один брак до Леонида и один после. Теперь же она утверждает, что Леонид был её единственным мужем, и пишет об этом в газеты в ответ на их публикации о сыне Хрущёва[80]. Если кто-то начинает говорить о других женщинах Леонида, она неизменно возражает, что была единственной женщиной, которую он любил: «У него была только одна официальная жена — я, единственная, кого приняла его семья».

Однако несколько лет назад я узнала, что это не так. У меня в Нью-Йорке было два часа ночи, когда позвонил телефон. Как у большинства людей сегодня, мой мобильный лежит рядом с подушкой. Увидев, что звонит мама, я разволновалась: что-то случилось в Москве? Или она просто забыла о разнице во времени? Я взяла трубку:

― Что такое? Люба умерла? У меня глубокая ночь!

В ответ мама только тяжело дышала, не в силах подобрать слова. Как многие русские, она склонна поддаваться эмоциям — однажды расплакалась, когда я сказала ей, что больше не люблю поэзию — поэтому я не ожидала услышать что-то действительно серьёзное.

― Так в чём дело? — снова спросила я.

― Представляешь, — прорыдала она. — Брака не было!

― Не может быть! — я сразу поняла, что она имеет в виду Любу и Леонида и чуть не расплакалась сама.

Мама продолжала дышать в трубку, и у меня упало сердце. Мы все незаконные: как я могу писать о Хрущёвых? Я даже не знала, кто мы после этого. Продолжая слушать мамины вздохи, я встала, включила свет и начала ходить по квартире. Наконец, успокоившись, она попыталась оправдать Любу:

― В конце концов, мать и отец тоже никогда не были женаты. Но не вступить в брак после революции было совсем не то же, что остаться неженатыми в 1930-х, в разгар сталинизма, с его возвратом к традиционным семейным ценностям. Не желая с ней спорить и расстраивать ещё больше, я молча её выслушала:

Василий Сталин многих женщин считал своими женами. И его сестра Светлана называла свои отношения с Браджешем Сингхом [индийским дипломатом] замужеством. Анастас [Микоян] рассказывал мне, что в 1964 году Светлана хотела заключить официальный брак, но в СССР даже дочь Сталина не могла себе позволить брак с иностранцем. Поэтому он посоветовал ей просто вести себя так, как будто они женаты, жить вместе и всё такое. Если это было неважно тогда, то в наши дни и в нашем возрасте и подавно.

― Ты права, — сказала я в конце.

Однако для меня вопрос был не в том, что Люба и Леонид на самом деле не были женаты, а в том, что она больше семидесяти лет жила во лжи, намеренной и последовательной. «Всё во имя дочери», — объяснила она мне в нашем очередном разговоре. Моя мама никогда не обсуждала брак своих биологических родителей, для неё это была просто данность. Я же, напротив, расспрашивая Любу для этой книги, всё время пыталась у неё выведать детали их свадьбы. А она, всякий раз делая вид, что вопрос неуместный, отмахивалась: «Я не помню», — и лгала мне в лицо снова и снова.

Это был самый вопиющий пример Любиной нечестности — или, лучше сказать, самообмана — но, определённо, не первый. Известно, что у Леонида были многочисленные любовные связи, но и про Любу, несмотря на её образ девы Марии, ходили слухи, что у неё были интрижки на стороне, самая заметная из которых — с французским военным атташе по имени Раймон Шмитляйн. Эта связь с иностранцем в разгар войны, по сути, и стала причиной её будущих несчастий, а также на долгие годы легла тенью на всю нашу семью.

Люба всегда отрицала, что это была любовная связь, и я понимаю, почему. Интрига со Шмитляйном сразу после гибели Леонида навредила бы её имиджу безутешной вдовы. Так, Уильям Таубман в своей биографии Хрущёва написал только: «После того как Лёня вернулся на фронт, Люба однажды позволила себе сходить в театр с французским военным атташе (по её воспоминаниям, “необыкновенно привлекательным мужчиной”)»[81].

Однако лет десять назад мне довелось услышать кое-что другое. «Раймон был неотразим, и он не мог устоять перед моими чарами. Нам уготован был страстный роман», — сказала Люба. Это было интервью для задуманной мной книги о бабушке Нине в роли советской «первой леди», поэтому у меня был включен диктофон. Несмотря на откровенность признания, больше Люба ничего подобного не говорила.

«В Куйбышеве, — недавно вспомнила она, когда мы листали её фотоальбом, — у меня не было друзей. Когда Лёню отпустили из госпиталя домой зимой 1942 года, он захотел познакомить меня “с прекрасными людьми”, как он сказал. Так я встретилась с Верой Чернецкой, женой французского журналиста Жана Но».

Продолжая листать альбом, Люба задержалась на одном развороте. С одной стороны была фотография, запечатлевшая их с Леонидом на пляже Москвы-реки летом 1940 года. Она, в легком белом шифоновом платье, стоит на большом камне, самоуверенно подбоченясь и возвышаясь над Леонидом. А он, худощавый и похожий на мальчишку, поёживается, словно бы слегка замерз в своих черных сатиновых трусах. На противоположной странице был ещё один пляжный снимок. На нем одна Люба в черном обтягивающем купальном костюме на волжском пляже летом 1942 года строит глазки в камеру. «Это Шмитляйн сфотографировал», — сказала она кокетливо. Иногда, мне кажется, она просто не может удержаться.

«Мы пришли в роскошный Верин номер в фешенебельной гостинице “Бристоль”, в нескольких кварталах от нашего дома на Вилоновской. Это было как напоминание о той чудесной, веселой жизни, которую мы вели в Москве, — продолжала Люба. — Вечеринка была в честь лётчиков “Нормандии-Неман”, французской эскадрильи, воевавшей на советском Западном фронте. Лёню, как отличившегося пилота, попросили приветствовать их».

Люба была в восторге от общения с новыми французскими друзьями. Эти люди служили ей отдушиной в её сложной семейной жизни с человеком, который предпочитал своих друзей и свои вечеринки, не спешил жениться и вообще вскоре уехал из Куйбышева.

Большинство французов в компании не говорили по-русски, но Шмитляйн знал русский. Симпатичный атташе был очень внимателен и тут же пригласил её в театр, на балет Большого «Бахчисарайский фонтан». По свидетельству французского исследователя Корин Дефранс, Шмитляйн в 1942 году был представителем организации Шарля де Голля «Свободная Франция» и отвечал за отношения с советскими военными и прессой[82], и у него действительно была интрижка в Куйбышеве с молодой советской женщиной.

В 2009 году я встретилась с Корин в Париже, в симпатичном бистро в районе Марэ, и за кофе мы сравнили наши заметки о Шмитляйне, Любе и Леониде. «Эти трое были созданы друг для друга, — сказала Корин. — Шмитляйн был из тех, у кого, как говорится, подружка в каждом порту». Перед войной он работал в Литве и был женат на немке. Из СССР он в 1943 году уехал в Алжир, и там у него была ещё одна женщина, Ирен Жирон, британка с немецкими корнями.

Немецкие симпатии француза породили подозрения, что он шпион, только непонятно, какой страны. «Его позиция была неясной, — сказала Корин. — Франция ненавидела Германию, а он бегло говорил по-немецки, будучи родом из Эльзаса, имел немецкую фамилию и немку-жену. Возможно, он заинтересовался Любой, которая по матери тоже была наполовину немкой, потому что думал, что она может предоставить ему ценную информацию изнутри Политбюро. Если же он был шпионом, может быть, он хотел завербовать её, превратить в русскую Мату Хари».

Несмотря на слухи, Шмитляйн был способным дипломатом и оттого востребованным военным правительством де Голля[83]. Для Любы было бы чрезвычайно заманчиво поймать такого в сети. Если бы к тому времени он уже не был женат.

Любина связь с французом — заметный пробел в её жизнеописании, перекочевавший в исторические тексты биографов Хрущёва и ставший академическим фактом (взять того же Уильяма Таубмана). Однако в маленьком Куйбышеве об этой связи знали. Жан Катала, военный представитель «Альянс Франсез», которого Люба не смогла вспомнить, в своих мемуарах «Без цветов и винтовок» написал, как Шмитляйн однажды показал ему военное удостоверение Леонида Хрущёва. «Его жена провела ночь со мной», — пояснил Шмитляйн[84]. Более того, Ирма, дочь Ариши, настаивала, что «с Любой всё было ещё хуже»: у неё был не только этот француз, но и ещё один, журналист Жан Но — муж Веры Чернецкой, а также дирижер Московской консерватории.

И хотя подтверждений последней любовной интриги я не нашла, возмущение Ирмы вполне объяснимо с точки зрения советской логики. Освобождение женщин было существенной частью словаря эпохи, но на деле советский мир продолжал оставаться мужским миром. Мужчины могли иметь жен и многочисленных любовниц на стороне, но женщин за подобное поведение строго судили. В этом мире, где тесно сплелись патриархальность и прогресс, у Любы не было шансов победить. Она была женщиной и индивидуалисткой (эгоисткой, по мнению Ирмы) в стране, которая не признавала индивидуализма и индивидуальных интересов в деле решения грандиозных задач, будь то диктатура пролетариата, война с Германией или мировой коммунизм.

К 1942 году положение члена семьи Хрущёвых перестало радовать Любу, и с этим надо было что-то делать. Леонид уехал на переподготовку, а она, одинокая и незамужняя, осталась среди людей, которые так и не стали ей родными. Между тем, галантный француз рассказывал ей о волшебной жизни, которую она могла бы вести в модном Париже, будь у неё подходящее образование и способности. Так Шмитляйн, пояснила мне Люба, повлиял на её решение поступить в Военный институт иностранных языков Красной Армии, который готовил преимущественно офицеров советской военной разведки[85].

Изучавший историю женского шпионажа отставной агент МИ-6 Э. Кукридж (также известный как автор популярных книг о шпионаже Эдвард Спиро) написал в 1959 году книгу «Сёстры Далилы: Истории известных женщин-шпионов». В ней он, в частности, пояснял: «Наградой в глазах большинства женщин-шпионов была… капитуляция мужчин… Женщины-агенты, которых я встречал, признавали, что не могли устоять перед жизнью, в которой их главная задача — покорять мужчин, само положение которых обязывает их быть неподвластными женским чарам и соблазнам»[86]. Это описание как нельзя лучше соответствует репутации Любы — «женщины-вамп», как любит называть её моя сестра Ксения — с её страстным желанием властвовать над мужчинами. Изучение иностранного языка было её шансом добиться такой власти и начать новую романтическую карьеру в секретной службе. Но для этого ей нужно было оставить детей.

Когда Нина Петровна узнала о решении невестки ехать поступать в институт иностранных языков в соседнем Ставрополе-на-Волге (ныне Тольятти), она попыталась отговорить её: «Люба, ты не можешь оставить детей в такое время. Неизвестно, что может случиться с ними, с тобой, с нами…» Это говорила женщина, которая вывезла в эвакуацию всех, кого смогла, из своей родни — чуть не двадцать человек — и заботилась о них всю войну.

Но Люба не сдавалась. «Я свободный человек. Не лезьте в мою жизнь, — сказала она Нине Петровне. — Мой муж на войне, и я не уверена в будущем моих детей. Мне нужно получить образование, чтобы я могла о них позаботиться. Лётчик это не вариант, а моя геологическая работа банальна».

Понятно, что её старые специальности больше не казались ей блестящими. Непонятной была её логика: уехать от детей, чтобы быть им лучшей матерью. Зачем? Хрущёвы поддержали бы её в любом случае, при живом или мертвом Леониде, ведь для всех она была женой их сына. Теперь-то я знаю, что уезжала Люба не потому, что нуждалась в работе или боялась потерять мужа; она не знала, будет ли он вообще её мужем. Изучение французского давало ей шанс достичь успеха, к которому она всегда стремилась. Если её мужчины (Шмитляйн женат, Леонид воюет и крутит романы на стороне) не могут ей в этом помочь, она позаботится о себе сама.

Старая ложь о браке, который они с Леонидом три года назад якобы заключили в Москве, догнала Любу в Куйбышеве. Возможно, лучшим выходом было бы всё рассказать Нине Петровне, которая наверняка проявила бы понимание, поскольку сама была не расписана. Скорее всего, она обвинила бы Леонида: после двух осечек с браками он вполне мог солгать. Но гордая и сердитая Люба предпочла месть, которую она облекла в форму любовной интриги с французом. Для жены советского офицера и невестки политического комиссара Красной Армии это был гарантированный скандал.

Скандал вышел ещё более некрасивый из-за того, что она бросила детей. Моя мама, которой тогда было два года, осталась с остальными детьми Хрущёвых. «Ей будет лучше с вами», — сказала Люба Нине Петровне. А девятилетний Толя остался с Аришей. Толя никогда не называл Леонида папой: Люба не разрешала, раз они формально не были расписаны, — но Ариша ничего этого не знала и была счастлива помочь «жене» племянника. Однако уже через полгода она умоляла Любу забрать сына в Ставрополь, потому что на него жаловались соседи. По свидетельству Марии Будённой, его поведение вызывало беспокойство многих родителей: он пугал девочек, спуская штаны, и мочился в общественном месте. Пришлось его забрать из школы и учить на дому. «Иногда Толя очень напоминал Леонида, только не был таким обаятельным», — сказала Будённая.

До Ставрополя, где располагался институт, было всего шестьдесят километров, но для Любы это был переезд в другую жизнь.

Уезжая из Куйбышева, она думала, что порывает со всем хрущёвским. Лет пять назад она рассказала мне о своём отъезде. «Было раннее сентябрьское утро, погода была чудесная. Я попрощалась со всеми и уже вовсю мечтала о новой жизни. За мной приехала машина, и пока мы выезжали со двора, я видела, как Юлочка бежала за машиной. Ей было только два, она ещё плохо ходила и несколько раз упала по дороге. И она кричала изо всех сил: “Мама, мама, не уезжай!” Этот крик до сих пор стоит у меня в ушах».

Я спросила её, не жалеет ли она о том, что уехала тогда — на фоне того, что вскоре погиб Леонид, и всего прочего, что потом случилось. «Я ни о чём не жалею, — возмутилась она. — Я хотела стать профессиональным переводчиком». Конечно, а всего несколькими годами ранее она так же мечтала стать профессиональным пилотом. При этом воспоминание о маленькой дочери, бегущей за автомобилем и умоляющей её не уезжать, вызывает у неё не угрызение совести, а гордость. «Эта девочка меня так любила, что не хотела отпускать», — сказала Люба, и её лицо просияло от умиления дочерней преданностью.

Своё первое письмо дочери — моей матери — Люба написала лишь семь месяцев спустя после отъезда, когда Леонид уже был объявлен пропавшим без вести. Само письмо не сохранилось, но у бабушки сохранился ответ, написанный тётей Радой 13 апреля 1943 года. Она писала, как счастлива была маленькая Юля получить мамино письмо, как она заставляла всех читать ей его вслух до тех пор, пока она не выучила его наизусть, какой непоседой она стала и как смешно она произносит взрослые слова, путая «р» и «л». Завершая письмо, Рада просила Любу написать Юле отдельно: это так много значило для девочки. Но следующее письмо Люба написала дочери только через тринадцать лет — в 1956 году, после XX съезда партии.

Летом 1943 года, примерно тогда, когда Юля маленькая обняла дедов сапог в знак признания его, деда, своей единственной семьей, НКВД устроил обыск в скромной комнате Любы в общежитии Военного института иностранных языков на предмет поиска свидетельств её связей с иностранцами. Программка спектакля «Бахчисарайский фонтан», на который она ходила вместе с французским атташе, стала обвинительной уликой, и Люба была арестована за шпионаж. Комендант дома на Вилоновской Владимир Божко написал рапорт в НКВД о том, что Люба общается с иностранцами, в то время как её муж героически сражается с фашистами. Обвинение усугублялось тем фактом, что мать Любы была урожденной немкой, так же, как отец Шмитляйна. И, поскольку французский дипломат подозревался в шпионаже, желание Любы изучать французский язык в Институте военных переводчиков Красной Армии было воспринято как ещё одно доказательство вины. Статья 58, пункт 16 Уголовного кодекса СССР, принятого в 1934 году, незадолго до «больших чисток», объявляла незаконными контакты с иностранцами «с контрреволюционными целями» и предусматривала «высшую меру уголовного наказания — расстрел с конфискацией имущества»[87]. То есть, любой, вступивший в контакт с иностранцем, мог быть обвинён в предательстве родины.

Неудивительно, что в своей автобиографии 1940 года Леонид особо подчеркнул, что «жена никогда не была за границей». «Заграница» — это всегда было подозрительно. Несмотря на провозглашенную политику интернационализма, СССР никогда не одобрял контакты своих граждан с представителями других стран, особенно капиталистических. В предельно идеологизированной, зацикленной на себе диктаторской системе власти боялись открытого соревнования с Западом и отказывались предоставить своим гражданам базовые свободы, в том числе свободу выбора друзей не по паспорту[88].

Долгие годы Любин арест служил оправданием всего, что случилось в её жизни. Он позволял ей считать, что она не виновата в том, что бросила дочь. «Я была в тюрьме, а Юлочка осталась жить в семье бабушки и дедушки и называла Никиту Сергеевича папой»[89]. Однако в своих разговорах и интервью Люба регулярно забывает упомянуть тот факт, что оставила Юлочку с бабушкой и дедушкой задолго до ареста.

Поскольку Люба никогда особенно не распространялась насчет своего романа со Шмитляйном, журналисты и историки предпочли уцепиться за более объяснимую версию. Якобы её арест был в русле политики Сталина по отношению к своим ближайшим сподвижникам: наказывая родственников, держать своё окружение на поводке, — а Никита Сергеевич просто побоялся заступиться за неё. Не важно, что в 1943 году Хрущёв не входил в число ближайших сподвижников Сталина и что подобных храбрецов и в ближайшем окружении диктатора не наблюдалось. Дело было сделано: акцент был перенесен с личности Любы на позицию Хрущёва[90].

В своих заметках 1980-х годов (включенных в полное, трехтомное, издание мемуаров Н. С. Хрущёва, изданных дядей Сергеем в 2005–2007 годах) бабушка Нина тоже отзывалась о Любе как о жертве. «Юлочка… выросла с нами. Её мама… была незаконно репрессирована в 1942 году и оставалась в сталинских лагерях до середины 1950-х годов»[91]. Оберегая семью от скандалов, больше ни о чём бабушка не упомянула. Реальное прошлое Любы и Леонида оказалось скрыто — о мёртвых и жертвах Гулага или хорошо, или ничего — и загадка Любиного адюльтера и ареста осталась без объяснений. Тётя Рада говорила, что такое было время, все подчинялись «идеологии молчания», и она знала, что по поводу ареста Любы лучше ничего не спрашивать. Но теперь, спустя годы, это бабушкино молчание аукнулось. Вместо того чтобы защитить нашу семью от слухов, оно породило новые.

В тюрьме на Лубянке, где Люба провела десять месяцев, её допрашивал лично Виктор Абакумов, безжалостный глава контрразведки НКВД (СМЕРШа). Однако Любе он даже понравился: «представительный и привлекательный мужчина, несмотря на его оскорбительные вопросы. И бонвиван, одет с иголочки, каждый день в новом костюме». По её словам, он сидел на столе и, приблизившись, «игриво» спрашивал её, делились ли они со Шмитляйном, «оба немцы», какими-нибудь документами или секретами. А затем, апеллируя к её женской гордости, угрожал, что она может потерять свои «красивые белые зубки».

В результате, зубы Любе удалось каким-то образом сохранить. Может, она соблазнила грозного энкавэдэшника, как раньше Шмитляйна? Во всяком случае, вместо положенной ей по «контрреволюционной» статье высшей меры она получила пять лет лагерей. Срок она отбывала на лесоповале в Мордовии, в Темлаге. Условия были ужасные: зеки работали по восемнадцать часов, многие умирали от болезней и истощения. Оскорбления и изнасилования были обычным делом, особенно в женских бригадах.

Хотя Люба утверждала, что «никто никого не насиловал в ГУЛАГе»[92]. Её версия лагерной жизни, рассказанная мне, выглядела просто сказочной: «Охранники были ужасно милые. Валить лес было тяжело, а мы были молодые девчонки. Всю первую неделю стоял холод, так они жгли костер для нас, чтобы мы за день не замерзли до смерти. Кипятили нам чай, давали еду. Мы были неопытные, заначек не имели — ни еды, ни одежды — как другие, бывалые зеки»[93].

Я хотела знать, что произошло потом, но эта первая неделя в лагере была единственным воспоминанием, которым Люба была готова поделиться. «Вскоре я заболела воспалением легких, а когда поправилась, меня оставили медсестрой в туберкулезном отделении больницы, и там я проработала до конца срока».

Люба рассказала, что когда она лежала в больнице с пневмонией, измотанная высокой температурой и лихорадкой, похудевшая чуть не до тридцати килограмм, у неё случилось видение: «Я лечу в облаках верхом на белом лебеде и вдруг слышу голос Никиты Сергеевича: “Освободите Любу!” Я проснулась и подумала: “Я выживу, что бы ни произошло”». Действительно она увидела Хрущёва во сне или позже это придумала, чтобы напомнить о своём родстве и добавить себе значительности, неизвестно.

Так или иначе, она выжила, хотя мы никогда и не узнаем, через что ей довелось пройти.

* * *

Бывая в Москве во время своих командировок, Леонид останавливался не в своей квартире на Полянке, а в квартире отца на улице Грановского, чтобы быть поближе к своей новой любви, Кате Тимошенко. Собственная квартира, в которой до войны он жил с Любой, перестала служить ему домом. Как сообщается в одном из писем стрелка-радиста Новикова, Леонид просто отдал её кинооператору Дульцеву, у которого были свои личные проблемы, и он жил в ней, когда возвращался из фронтовых поездок. В феврале 1943 года Леонид начал испытывать беспокойство, даже тревогу, по поводу своих ничтожных служебных обязанностей: он потратил столько сил, чтобы стать истребителем, а занимается тем, что перегоняет самолеты, то есть, по сути, только заводит двигатель.

Судя по его переписке с сослуживцами, задержки с перераспределением были обычным делом во время войны. Но в случае с Леонидом, по версии Степана Микояна, дело было в особом приказе сверху. В конце войны друг Степана Василий Сталин поведал ему, что в начале 1943 года, когда советские потери существенно возросли, особенно после чудовищной битвы за Сталинград[94], Сталин сделал негласное распоряжение поберечь детей членов Политбюро[95]. Смерть сводного брата Василия Якова Джугашвили в нацистском лагере, наряду со смертями других заметных фигур, заставила Генералиссимуса побеспокоиться об оставшихся. Сам Степан после Сталинграда, где без вести пропал его младший брат Владимир, тоже лётчик-истребитель[96], был переведён в более безопасный 12-й полк, базировавшийся в столице.

Иван Павлов, механик Леонида в 18-м истребительном полку, свидетельствовал о «расстройстве» своего командира из-за того, что его не пускают сражаться:

Леонид Хрущёв был недоволен тем, что его, боевого лётчика, командир полка не допускает к полетам. Вместо того, чтобы постоянно летать на боевые задания, старший лейтенант Хрущёв вынужден был «утюжить» воздух над собственным аэродромом со своим напарником под благовидным предлогом его охраны. «Что же он держит меня, как тепличное растение? — возмущался Хрущёв. — Или я не такой же гражданин своей страны, как и другие? Почему я должен сидеть на аэродроме и смотреть на других лётчиков, которые, вернувшись с боевого задания, проходят мимо, не замечают меня?»

Голос Хрущёва дрожал, он нервничал. Мы в это время сидели в разных кабинах самолета Як-7Б, и я не видел его глаза, но чувствовал, что он готов даже заплакать. Хрущёв тогда твёрдо заявил, что будет жаловаться на командира полка командиру дивизии или командующему армией, что его не пускают в бой[97].

По свидетельству Павлова, Леонид был готов летать на задания рядовым лётчиком, если командование не верит в его способности возглавить звено, лишь бы не оставаться на земле. «Так дальше жить нельзя!» — всё время твердил он.

В марте, когда в полк с инспекцией прибыло высшее командование, Леонид обратился к генералам Худякову и Захарову, командующему 1-й воздушной армией и командиру 303-й авиационной дивизии, соответственно. После этого разговора ему было позволено летать на задания в качестве рядового лётчика в паре со старшим лейтенантом Замориным — асом полка и командиром второй эскадрильи. После этого, вспоминал Павлов, «поведение его [Хрущёва] резко изменилось. Он выглядел бодрым и более оживленным. Появилась и улыбка на лице… 11 марта 1943 года… он с хорошим настроением сел в кабину самолета и вместе с Замориным они вылетели на задание».

День начался для старшего лейтенанта Хрущёва как нельзя лучше. Ярко светило солнце и плавило на земле последние сугробы. Получив приказ вылететь на задание вместе с десятью другими членами звена Заморина, Леонид в семь часов утра уже сидел в своём одноместном Як-7Б. Самый «необлетанный» в своей группе — это был его первый боевой вылет в качестве пилота-истребителя — Хрущёв в двух первых утренних битвах (в небе над Брянской областью) едва успевал держаться за своим ведущим Замориным. Другие лётчики тоже присматривали за ним в воздухе. Леонид был сыном члена Политбюро, никто не хотел отвечать за его гибель. В какой-то момент Заморин просигналил своему ведомому, чтобы он добил уже поврежденный самолет противника, но Хрущёв не сумел, и немец ускользнул на свой аэродром.

Когда Леонид вернулся на базу в Хатёнки, он, по воспоминаниям очевидцев, был радостно возбужден и, жестикулируя, показывал, как «гнал фрица». Окружающие не могли сдержать улыбки[98]. Степан Микоян рассказал мне, что Заморин не был в восторге от идеи нянчиться с Леонидом, и всё его подразделение считало, что он будет тянуть их назад. «Но, знаешь, — добавил с улыбкой Степан, — все любили Лёню. Он всегда получал то, что хотел. И они все были вынуждены страховать новичка».

Уже ближе к вечеру, когда солнце клонилось к закату, истребители неожиданно получили ещё одну команду на взлет. Бой произошел в туманном небе над городком Жиздра на границе Калужской и Орловской областей, районом, тогда оккупированном нацистами. Условия были тяжёлые, видимость плохая, и каждый из лётчиков был вынужден сражаться один на один со своим фрицем, не имея возможности приглядывать за новичком. Часть группы погнала противника в сторону Орла и Брянска, кто-то даже до Смоленска. Заморин и Хрущёв отделились от всех. Бой был жаркий, немцы давили численным превосходством, советские лётчики не видели друг друга в дыму и тумане.

Затем Заморин якобы полетел на запад один и подбил два немецких самолета, а когда вернулся в район Жиздры, не застал ни своего ведомого, ни самолетов противника. Уже в полной темноте он вернулся в расположение полка, и с тех пор Хрущёва больше не видел.

Согласно предельно подробному описанию Заморина, в свой последний день старший лейтенант Хрущёв был одет следующим образом:

Чёрный кожаный шлемофон, тёмно-коричневая кожаная куртка с серым каракулевым воротником, высокие ботинки на молнии (сломанная нога не позволяла ему носить обычные сапоги) и тёмно-коричневые перчатки с мехом. На нём была защитная гимнастерка со стоячим воротником, карманами и погонами старшего лейтенанта. На левой груди Орден Красного Знамени, на правой — гвардейский значок. Брюки того же цвета, что и гимнастерка. Вместо нижней рубахи Леонид всегда носил матросскую тельняшку. Ремень с офицерской звездой и «вальтером» в кобуре; на плечевом ремне ещё один пистолет, «маузер». На запястье часы, предположительно марки «Лонжин». При себе у него был серебряный портсигар с охотничьей собакой и надписью на крышке «В день рождения от жены».

Люба отрицает, что когда-либо дарила ему такой портсигар. Может, это был подарок от Розы Тревис, его предыдущей жены, очень недолго побывшей ею? Я не знаю.

Глава 4

Удары судьбы

В 1987 году, примерно через два года после интервью Горбачёва журналу «Тайм», в котором он упомянул Н. С. Хрущёва, имя Леонида снова всплыло в публичном дискурсе. Но, в отличие от отца, его репутация немедленно вызвала вопросы. В октябре, в тридцатую годовщину запуска первого спутника, мы с мамой сидели в её комнате и смотрели по телевизору программу, посвящённую этому знаменательному событию. Запуск в 1957 году первого искусственного спутника Земли считался одним из главных достижений деда: это был прорыв в развитии науки, который дал старт ожесточённой космической гонке двух сверхдержав[99]. Мама включила эту программу, чтобы услышать похвалу в адрес Никиты Сергеевича. Но вместе с ней с экрана прозвучали обвинительные намеки в адрес его сына: о том, что Леонид был членом известной в Киеве банды, что во время войны он по пьянке убил человека и, хуже всего, что он сотрудничал с нацистами.

Мама была в ужасе. До неё доходили смутные слухи о пьяном инциденте, распространяемые, как она думала, из-за косвенного упоминания в романе Солженицына «Архипелаг Гулаг»[100]. Но услышать об этом по официальному советскому телевидению, да ещё в горбачёвскую эпоху — это было за гранью её понимания.

― Гласность есть гласность, — попыталась я успокоить её. — После полной закрытости должна последовать полная открытость. Наружу выйдет всё — и хорошее, и плохое.

Я напомнила ей о нашем разговоре шестилетней давности про Молотова и его «версию КГБ». Тогда она отмахнулась от меня, и с тех пор никто из нас не заговаривал на эту тему. Молчание было важным компонентом советского общества, и наша семья всегда жила в страхе сказать что-то не то, что-то, что ещё больше навредит нашей репутации. Любые негативные ремарки в адрес деда или его политики были строго запрещены. Впрочем, после телешоу о спутнике у меня появилась надежда, что что-то изменится, и я наконец узнаю правду об обстоятельствах смерти Леонида. Но мама снова отказалась со мной говорить. Вместо этого она позвонила тёте Раде, и, прикрыв за собой дверь, целый час о чём-то с ней шепталась. Тётя Рада, как я потом узнала, была не в курсе слухов и встретила их с недоверием: «Леонид был авантюрист, бунтарь. Но предатель? Бандит? Убийца? Нет, такого не может быть».

Расстроенные, мои мама и тётя отправились к Степану Микояну в надежде, что он опровергнет слухи, озвученные в телепередаче. Микоян с возмущением отверг любые намеки на возможное участие в банде или предательство. Но, к ужасу моих родственниц, подтвердил, что знает об эпизоде со стрельбой. Да, сказал он, Леонид случайно застрелил человека. Позже я прочитала эту историю в воспоминаниях Степана, опубликованных в 2006 году:

В один из последних месяцев 1942 года Леонид неожиданно появился в Москве, и мы с ним увиделись. Не долечив ногу, он ехал на фронт… Через некоторое время я встретился с Петром, приятелем Леонида, и он рассказал мне о происшедшей осенью в Куйбышеве трагедии. Однажды в компании оказался какой-то моряк с фронта. Когда все были сильно «под градусом», в разговоре кто-то сказал, что Леонид очень меткий стрелок. На спор моряк предложил Леониду сбить выстрелом бутылку с его головы. Леонид долго отказывался, но потом всё-таки выстрелил и отбил у бутылки горлышко. Моряк счел это недостаточным — сказал, что нужно разбить саму бутылку. Леонид снова выстрелил и теперь попал моряку в голову. Леонида осудили на восемь лет с отбытием на фронте (во время войны существовала такая форма отбытия уголовного наказания военными). Поэтому он и уехал на фронт с ещё не совсем зажившей раной. При нашей встрече в Москве он об этой истории умолчал. [101]

* * *

В середине 1990-х годов, после распада СССР и моего отъезда на учёбу в Америку, нехорошие слухи о младшем Хрущёве начали циркулировать снова, отчасти благодаря тому, что после краха коммунизма все стремились задокументировать успехи и провалы советского прошлого. В 1994 году Серго Лаврентьевич Берия, сын бывшего главы НКВД, опубликовал комплиментарную в отношении отца книгу, в которой заявил, что Леонид Хрущёв в 1935–1937 годах оказался в Киеве «в сомнительной компании… его друзьями оказались преступники, промышлявшие грабежами и убийствами». Когда их поймали, Никита Сергеевич якобы обратился к Берии с просьбой освободить Леонида. Но, пишет сын последнего, дело уже «получило огласку… совершены тягчайшие преступления, о которых уже знают тысячи людей… И хотя Хрущёв настаивал на своём, следствие было доведено до конца и состоялся суд. Большинство участников преступной группы… приговорили к высшей мере наказания и расстреляли. Сын Никиты Сергеевича отделался десятью годами лишения свободы» [102].

В следующем году собственную книгу довольно невнятных воспоминаний под названием «Москва. Кремль. Охрана» представил бывший генерал КГБ Михаил Докучаев[103]. Осудив Хрущёва за сына-предателя, Докучаев представил дело так, что Леонид сдался нацистам только для того, чтобы быть захваченным советскими войсками. Рисуя историю якобы глазами очевидца, Докучаев описал, как старший Хрущёв обнимал колени Сталина, умоляя его простить сына. Справедливый и мудрый (каким его всегда рисовала советская пропаганда), Сталин возразил: «А что я скажу другим отцам, чьи сыновья погибли как герои?» И приказал расстрелять младшего Хрущёва[104].

Обе книги читаются как плохие детективы, и немногие восприняли их серьёзно в своё время. А те, кто воспринял — например, сотрудники Главной военной прокуратуры России — быстро выяснили, что версии, изложенные в них, далеки от действительности. В 1999 году ведомство выступило с заявлением о том, что по результатам собственного расследования «сведениями о совершении каких-либо преступлений старшим лейтенантом Л. Н. Хрущёвым не располагает»[105]. И если инцидент со стрельбой по бутылке ещё мог приниматься на веру в частных разговорах (в основном, благодаря свидетельству Микояна), то обвинения в предательстве и бандитизме были отвергнуты широкой публикой, углядевшей в них сведение счетов КГБ с Хрущёвым.

Однако с приходом Путина к власти байки о предательстве Леонида вдруг вновь заполнили публичное пространство. И одним из авторитетных источников этой версии, безусловно, стал Молотов. То моё давнее подозрение было верным, подумала я. Сказав, что Леонид невиновен, Молотов просто играл со мной, намеренно подпустил двусмысленности, чтобы заставить меня усомниться в репутации Хрущёва.

В 2000 году, много лет спустя после смерти Молотова, поэт-сталинист Феликс Чуев опубликовал сборник интервью, записанных, по его словам, в 1980-е годы, который он озаглавил «Молотов: Полудержавный властелин». В одном из интервью Молотов якобы сказал поэту: «Хрущёв в душе… [чувствовал] озлобление на Сталина за то, что его сын попал в такое положение, что его расстреляли… После такого озлобления он на всё идёт, только бы запачкать имя Сталина… У него сын был вроде изменника… Хорош политический деятель, у которого даже и сын и тот..»[106].

Но это было ещё не самое худшее. Самым растиражированной оказалась версия предательства Хрущёва, подробно изложенная в книге воспоминаний советского маршала Язова «Удары судьбы». Вскоре её уже наперебой цитировали авторы других публикаций, фильмов и телепередач — словно шлюзы открылись. Среди этих авторов было много бывших советских историков, сделавшихся сталинистами, которые намеренно рисовали Леонида эдаким суперменом, только отрицательным, мифически мощной фигурой, противостоявшей НКВД. Например, в одной из чуть более ранних и менее известных версий предательства Леонида бывший генерал КГБ Вадим Удилов написал, что Хрущёв, после того как намеренно разбил свой самолет, якобы протащил его на веревке за собой через лес по глубокому снегу, чтобы сдать немцам[107].

Позже, в 2002 году, известный поклонник Сталина писатель Владимир Карпов опубликовал свой монументальный бестселлер «Генералиссимус», впервые после смерти Сталина вновь водрузив диктатора на пьедестал. Сославшись на Удилова, Карпов объявил факт измены Леонида доказанным. Затем в 2004 году Иван Пстыго, маршал авиации в отставке, в интервью поведал публике ещё более шокирующие подробности этого эпизода:

На фронте его самолет подбили, Леонид выпрыгнул из машины, попал к немцам и стал с ними сотрудничать, ходил с эсэсовской повязкой. Сталин пригласил командира партизанской бригады, приказал поймать Хрущёва-младшего и доставить в мешке. Помня, что Лёнька бугай здоровый, партизаны сшили двойной мешок и в нем доставили предателя в Москву. Трибунал приговорил его к расстрелу… Хрущёв на колени перед товарищами по партии, в слёзы… Всё безрезультатно — расстреляли[108].

В другом интервью Пстыго заявил, что Иван Кожедуб, легендарный советский лётчик, трижды Герой Советского Союза, якобы признался на смертном одре, что лично участвовал в расстреле Леонида[109].

Прочитав всё это, я подумала: Вокруг Леонида всегда существовал такой заговор молчания, такой вакуум, вызванный чувством стыда за его человеческое несовершенство. Неудивительно, что сегодня этот вакуум так легко заполнился клеветой. Так всегда: если ты не выкладываешь факты, найдутся те, кто сделает это за тебя. А сегодня, после стольких лет, кто осмелится поспорить с маститыми, увешанными орденами военачальниками, утверждающими, что они были очевидцами позора Хрущёва?

И это при том, что я всю жизнь знала обратное. Доказательство доблести Леонида всегда было у меня перед глазами: ордена, которые висели на стене в комнате моей матери. Они были среди немногих реликвий, которые она хранила на виду, словно бы знала, предчувствовала, что доказательство ляжет тяжким бременем на нашу семью. Леонид был представлен к награждению Орденом Отечественной войны первой степени 18 апреля 1943 года, и награду посмертно вручили его отцу 25 июня 1945 года вместе с сопроводительным письмом: «В соответствии с статутом ордена Отечественной войны, орден вручается Вам на память о дорогом Вашем сыне, геройски погибшем в боях с немецкими захватчиками. Военный Совет Военно-Воздушных Сил Красной Армии разделяет с Вами тяжелую утрату и желает Вам доброго здоровья и успехов в Вашей плодотворной деятельности на благо и процветание нашей Родины»[110].

Я никак не могла понять: Если Генералиссимус Сталин объявил Леонида героем, то как он мог одновременно быть предателем, как утверждают сталинисты? Почему эта история оказалась такой живучей?

* * *

В 1990-е годы, последовавшие за беззаконием советской эпохи, русские буквально помешались на всем том, чего ранее были лишены. Наряду с модой на суши, охватившей Москву, огромной популярностью стали пользоваться суды, потому что всё больше людей хотели приобщиться не только к экзотической японской пище, но и к этому достижению демократии. Не столько потому, что было, за что судиться, сколько потому, что теперь могли. Но так же, как качество суши в России тогда оставляло желать лучшего, то же можно сказать о судах.

Когда предательство Леонида стало фактом, в который поверила широкая публика, сводный брат моей матери Юрий последовал примеру соотечественников и в 2000 году подал в суд на публициста Николая Добрюху за передергивание фактов в статье о молодом Хрущёве, опубликованной в журнале «Версия»[111]. Юрий решил, что обвинение в таком серьёзном преступлении, как измена Родине, требует доказательств. Суд не стал оспаривать невиновность Леонида — всё-таки заявление Главной военной прокуратуры 1999 года не оставляло сомнений в этом вопросе. Но решение, тем не менее, было вынесено не в пользу Юрия. Суд счел, что поскольку Добрюха узнал о «преступлениях» Леонида из разговора со знакомым журналистом, он может быть освобожден от ответственности за распространение информации и причинение вреда чести и достоинству граждан, если эта информация состоит из точных цитат из других источников[112]. Естественно, в статье Добрюхи нет прямого цитирования.

Судебная неудача Юрия очень расстроила мою маму. Она всегда была очень чувствительна к критике в адрес Хрущёвых, а нынешний поток обвинений её просто подкосил. Она чувствовала себя отброшенной назад, в брежневскую эпоху, когда дед был в опале. В глубине души она хотела бороться, дать отпор, но годы, прожитые в советской диктатуре, убеждали её в том, что это бессмысленно. Она хорошо помнила, как во времена опалы они подолгу гуляли с дедом в окрестностях Петрова-Дальнего, и он ворчал по поводу сталинских показательных процессов. На этих процессах судьи выносили приговоры прежде, чем были выдвинуты обвинения. И публика, сотни правоверных коммунистов, включая самого Хрущёва, осуждали так называемые преступления. Она помнила, как осенью 1969 года, собирая кленовые листья для нас с сестрой, бывший первый секретарь признался ей:

Нужно было не просто уничтожить поколение старых большевиков, которые представляли потенциальную угрозу сталинской власти. Они знали Ленина, знали ленинизм. Но Сталин цинично хотел показать, что в СССР с обвиняемыми обращаются справедливо. Самым серьёзным было обвинение в сговоре с Троцким — который был тогда в ссылке — с целью убить Сталина. Это было, а ещё шпионаж в пользу Запада и саботаж экономики, надуманное обвинение, в котором Бухарин сознался в 1937 году[113]. Показательные процессы не выявили ничьей вины. В 1956 году я должен был реабилитировать всю старую гвардию. Но меня просили не ставить в неловкое положение другие коммунистические партии. Французы с Морисом Торезом, итальянцы с Пальмиро Тольятти на коленях стояли — все они, как и я, были участниками сталинских «процессов».

В том разговоре моя мама впервые в жизни услышала имя Николая Бухарина — любимца партии, эрудита, главного редактора газеты «Правда», которого одно время считали наследником Ленина. Думая о сожалениях деда и о долгой истории российского беззакония, она наконец решила перейти в наступление. В 2004 году российский веб-сайт Khronograph.ru опубликовал статью, в которой говорилось, что Рада Никитична подтвердила правдивостъ истории с бутылкой. (Рада утверждала, что никогда не разговаривала с «Хронографом».) В том же году Путин наградил маршала Язова — одного из руководителей ГКЧП, двадцать лет назад признанного преступником, — престижной государственной наградой за «высокие достижения»[114], чем повысил общественный статус бывшего министра обороны и обеспечил переиздание его мемуаров. Поскольку поток публикаций не прекращался, мама начала перебирать свои архивные залежи, пытаясь привести в порядок все эти мятые и пожелтевшие статьи и письма, годами пылившиеся у неё под кроватью вместе с призраками прошлого. В какой-то момент от расстройства из-за всей этой истории она даже заболела. Её грудь и руки покрылись язвами, и никто из врачей не мог объяснить, почему. Они только сказали, что похожей таинственной хворью страдали британские монархи Генрих IV и Георг III.

Последней каплей, подтолкнувшей маму к тому, чтобы сделать решающий шаг, стала «Энциклопедия людей и событий сталинской эпохи», выпущенная Владимиром Суходеевым в том же 2004 году. Энциклопедия, как известно, жанр, претендующий на историческую достоверность, но эта книга, изданная одним из крупнейших российских издательств — «Эксмо», не имела ссылок на источники. Из шести страниц, посвящённых Хрущёву, только три описывали его сорокапятилетнюю политическую карьеру; другие три представляли «факты», касающиеся непатриотического поведения и позорной судьбы его сына Леонида[115].

Утверждения Суходеева заставили маму отбросить сомнения, которые вызвала у неё неудачная судебная тяжба Юрия. Его гибель в автомобильной аварии в 2003 году утвердила её в невеселой мысли, что ей придется взять дело в свои руки. И она обратилась в суд с требованием, чтобы система правосудия пресекла публикацию этих фальшивых обвинений в печати или эфире и, возможно, обязала издателей отозвать уже выпущенные книги. Она надеялась, что если она тщательно соберет все необходимые документы и предоставит бесспорные доказательства честной военной службы Леонида, суд непременно решит дело в её пользу.

Примерно тогда же, когда она начала собирать материал для процесса, на одной вечеринке она столкнулась с Борисом Кузнецовым. В начале 2000-х годов Кузнецов был одним из самых известных — или, скорее, скандально известных — адвокатов в России. Самоуверенный, он считал, что может выиграть любой процесс, не зависимо от расклада сил и имеющейся доказательной базы. Его успех был отчасти результатом его эксцентричности: он носил бороду а-ля Хемингуэй, тельняшку, курил капитанскую трубку и жил в роскошном доме-корабле посреди леса в окрестностях Москвы. Однако растущий список именитых клиентов упрочил его профессиональную репутацию и не без причины. В то время Кузнецов был одним из законных представителей семей моряков с подлодки «Курск», предъявивших иск Российскому государству за задержку организации спасательной операции, приведшую к гибели экипажа в 2000 году[116].

В июне 2004 года мама попросила меня поехать с ней на встречу с Кузнецовым к нему домой. Его дом, расположенный в шестидесяти километрах от Москвы, стоял в лесу в окружении домов других знаменитостей и тех, кто хотел к ним приблизиться. Дом был помпезный, но прямо рядом с ним была канава, в которой валялась старая покрышка, а неподалеку под березой ржавели старые «Жигули». В типично русской манере Кузнецов не замечал ни шину, ни ржавый автомобиль, зато с гордостью, попыхивая трубкой, показывал нам свои богатые владения. Он явно пытался произвести впечатление на маму с её громкой фамилией, потому что в подробностях рассказывал нам о своём шикарном отпуске во Франции и Италии. За несколько часов беседы он убедил маму потребовать миллион рублей (тогда 30 тысяч долларов) в качестве финансовой компенсации, предвидя, что процесс будет тяжёлый.

После этого визита я сразу же позвонила сестре и рассказала об адвокате и его чудном доме-корабле. «Мама думает, что он нам поможет, — сказала я. — Но в России судебная система как журналистика, специализирующаяся на жизни звезд: справедливость — ничто, имя — всё. Хрущёв — публичная фигура, как Кеннеди или Никсон в Америке, а о них пишут что угодно и все кому не лень. Здесь, в России, ситуация, может, и похуже, но наш случай всё равно не уникален». Сестра согласилась, но считала, что попробовать стоит, так как это было бы полезно для мамы — противостоять прошлому. «Тебе легко говорить, — ответила я. — Делать-то придется мне». Сестра действительно не могла этим заниматься: у неё семья, двое детей-школьников, работа (будучи сотрудником организации, известной как Фонд Сороса, она редко бывала дома). И потом, меня всегда больше, чем её, интересовала история семьи, возможно, из-за той моей давней встречи с Молотовым.

* * *

До того момента, как моя мама наняла адвоката Кузнецова, у меня не было планов защищать официально честь семьи Хрущёвых[117]. Всё равно ничего не изменится, думала я. Мама сдастся, это лишь вопрос времени.

Её до сих пор мучают воспоминания о том, что случилось с нашей семьей после публикации воспоминаний деда. Это мой отец, Лев Петров, вдохновил тестя написать эту книгу. Будучи журналистом (и неофициальным шпионом), он жил на Западе и понимал, как важно оставить что-то после себя для потомков. Он знал, что Хрущёв корил себя за то, что мало сделал для борьбы со сталинизмом. Дед боялся, что его неправильно поймут, и очень хотел объяснить, что его секретный доклад не был ни попыткой прикрыть собственное участие в репрессиях, ни заговором с целью отомстить бывшему хозяину, ни искажением коммунизма, как это представляли при Брежневе. Он просто хотел, чтобы в партии было больше открытости: более свободный обмен мнениями, более доступное общение с зарубежными странами. Он не видел стыда в признании, что и коммунистические лидеры могут ошибаться, и сожалел, что, будучи у власти, не отменил цензуру и не открыл советские границы. Он чувствовал своим моральным долгом рассчитаться по всем статьям со сталинской тиранией — убийствами, чистками, фальшивыми признаниями, выбитыми под пыткой. Он был настолько уверен, что не делает ничего плохого или неправильного, что в 1966 году сообщил ЦК, что работает над мемуарами и попросил, чтобы ему прислали официальную машинистку. Просьба была отклонена.

Поэтому мой отец вручил деду немецкий диктофон марки Uher, на который он мог надиктовывать свои мысли. Никита Сергеевич начал с размышлений о советской истории — от Сталина до начала 1960-х годов.

Первые расшифровки записей делал мой отец: превращал бюрократический язык Хрущёва в ясную и легко читаемую прозу. Поклонник Эрнеста Хемингуэя (отец был одним из первых переводчиков его книг на русский), он писал короткими повествовательными предложениями, стремясь к тому, чтобы мысли бывшего главы государства были предельно понятны. Но, прочитав первые записи, Хрущёв остался недоволен: язык будущей книги не был похож на тот многословный и многосложный советский язык, к которому он привык. Поэтому в 1967 году он попросил своего сына Сергея взяться за расшифровку, и с этого момента воспоминания Хрущёва переносились на бумагу почти дословно.

В 1970 году, когда корпорация «Тайм» объявила, что в её распоряжении оказались мемуары Хрущёва, и она намерена опубликовать выдержки из них в журнале «Лайф», дед, по словам мамы, был потрясен. Настолько потрясен, что у него случился сердечный приступ. Его быстро госпитализировали и спасли, но поправлялся он медленно, а меж тем разразился скандал.

По свидетельству мамы, члены Политбюро были крайне возмущены «непатриотической акцией», каковой они посчитали написание книги. Когда Хрущёв почувствовал себя лучше, на него с критикой обрушился Андрей Кириленко, один из ближайших соратников Брежнева. Но Хрущёв не испугался и храбро парировал:

Что вам не нравится? Я просил вас о помощи, но вы мне её не дали. Если бы вы мне помогли, не было бы проблемы. Я не собирался вас обманывать. Как гражданин СССР, я имею право писать мемуары, и не в вашей власти запретить мне это делать. Мои записи предназначены Центральному Комитету, партии, всему советскому народу. Я хотел, чтобы то, о чём я пишу, было полезно людям, полезно народу. События, которым я был свидетелем, должны послужить нам уроком на будущее.

Возмущенный Кириленко пригрозил:

― Хорошо живешь! Пенсия, дача!

— А что вы мне сделаете? — ответил Хрущёв. — Заберёте дом — я пойду по стране в лохмотьях с протянутой рукой. И мне подадут. А тебе — не подадут.

Это было опасное предложение: а вдруг народ действительно поддержит творца оттепели? В конце концов, Кириленко смягчился и отпустил Хрущёва всего лишь с предупреждением. Но как рассказал мне десять лет назад Горбачёв, тот разговор в КГБ не забыли. Уже в 1980-е годы тогдашний глава ведомства Виктор Чебриков предупреждал Горбачёва об опасности «возвращения Никиты народу»: это нужно было делать постепенно, чтобы «избежать возможных беспорядков». Страна, сказал Чебриков, может захотеть новую оттепель. «Его нелепый страх перед либерализмом, — сказал Горбачёв, — подтолкнул меня начать мою собственную перестройку».

Боязнь критики просто превратилась в закрытой советской системе в болезненную привычку, наследие деспотического прошлого. Воспоминания Хрущёва, хотя и наносили удар по попыткам брежневского руководства возродить сталинизм, не содержали ничего антибрежневского и, тем более, антикоммунистического. При том, что взгляды деда часто противоречили официальной советской политике, он выражал исключительно своё личное мнение и не раскрыл ни одного государственного секрета[118].

Бабушка Нина, которая с самого начала была против этого проекта, всегда знала, что стресс и волнение, связанные с выпуском книги, если и не убьют её мужа, то уж точно сократят ему жизнь. Поэтому, когда 11 сентября 1971 года он скончался в больнице[119], верная себе, своему коммунистическому естеству, она не обвинила в его смерти государство — нет, она обвинила моего отца, которого считала виновником утечки. В семье Хрущёвых моего отца никогда не считали полностью за своего. Высокий, темноволосый, по-мужски красивый, да ещё наполовину еврей, он был на восемнадцать лет старше моей матери, и это был его третий брак. Возможно, бабушке и деду не нравилась аналогия с многочисленными романами Леонида, или их пугало то, что отец долго жил за рубежом, и Запад так или иначе его испортил. И уж, конечно, они не могли и не хотели подозревать собственного сына Сергея в заварухе с мемуарами.

Не только бабушка Нина подозревала моего отца; в 1971 году целый ряд западных изданий распространили спекулятивные материалы о предполагаемом участии моего отца в этой истории[120]. Сам он к тому времени уже умер от болезни почек, но КГБ всё равно устроил обыск в нашей квартире. Ничего не нашли, но мама была очень напугана и не решилась вступиться за репутацию покойного мужа. Ни к чему поднимать шум, будет только хуже, полагала она. Настрадавшись от публичной опалы деда, она беспокоилась о нас с сестрой (нам было семь и шесть лет), о том, что с нами будет, если она выступит в защиту отца, хотя и была уверена, что он ни при чем. В 1969 году он был уже настолько болен, что почти не выходил из дома.

Сегодня уже известно, что это дядя Сергей передал мемуары Виктору Луи, загадочному русскому журналисту, корреспонденту британского издания «Ивнинг Ньюс»[121], который действительно был знакомым моего отца. Строуб Тэлбот, бывший в ту пору аспирантом Оксфордского университета (а впоследствии сделавший блестящую карьеру, в том числе как помощник госсекретаря Соединенных Штатов при президенте Билле Клинтоне), занимался сверкой и переводом рукописи для первого издания книги на английском языке. Делал он это по просьбе Джерролда Шектера, шефа Московского бюро журнала «Тайм», к которому оригинал попал от Луи. Как и мой отец, Луи был тайным советским шпионом. Но, в отличие от моего отца, он был действующим сотрудником КГБ, который иногда организовывал утечки информации, чтобы минимизировать ущерб или проверить реакцию Запада. По свидетельству моей матери, Луи, к примеру, первым разузнал и выдал сенсацию об отставке Хрущёва в 1964 году. В 1967 году он опубликовал, без разрешения автора, «Двадцать писем к другу» Светланы Аллилуевой. Та же судьба постигла роман Солженицына «Раковый корпус».

Из-за своей близости к Комитету Луи, несомненно, представлял интерес для Запада, но никто так и не сумел доказать, что он был двойным агентом, хотя слухи об этом ходят по сей день.

О пленках с записями хрущёвских воспоминаний Луи впервые узнал от моего отца. Можно предположить, что, как сотрудник КГБ, он заинтересовался ими с целью дискредитации, в надежде, что они выставят Хрущёва в негативном свете. Но в итоге в негативном свете вышел Сталин, не Хрущёв. Такова была постоттепельная реальность: часто даже те, кто служил режиму, оказывались против его монолитного единства. Как рассказал мне историк Рой Медведев, в доскональности изучивший работу КГБ, Луи принадлежал к той фракции внутри ведомства, которая не хотела полного возврата к сталинизму. Большинство из этих людей не были ни либералами, ни сторонниками Хрущёва. Но они — и Луи в том числе — боялись, что Брежнев зайдет слишком далеко.

Деньги тоже играли не последнюю роль. Работа агента, несомненно, неплохо оплачивалась, да и позиция корреспондента иностранной газеты (имевшего, к тому же, британскую жену) имела свои преимущества в СССР. Трехэтажный дом Луи мог похвастать такими немыслимыми для советского человека роскошествами, как собственный бассейн, теннисный корт, безупречный газон и гараж с коллекцией автомобилей самого престижного класса, включая «бентли» и «мерседес»-кабриолет. По свидетельству Шектера, за мемуары Хрущёва Луи получил несколько сотен тысяч долларов, а изначально запросил ещё больше[122].

Часть этой суммы, как пояснил Шектеру Луи, якобы предназначалась семейству Хрущёвых, но моя мама уверяет, что ни она, ни старшие Хрущёвы не получили ни рубля из этих денег. Луи также потребовал от издателей гарантии, что для советских властей ни автор — Никита Сергеевич, ни его дети, ни сам Луи не будут иметь никакого отношения к изданию. Я полагаю, именно поэтому мой покойный отец оказался таким удобным козлом отпущения: он же не был Хрущёвым.

В 1960-е годы «Тайм», конечно, имел дело только с Луи и ничего не знал о ситуации внутри хрущёвской семьи. Главной целью, которую «Тайм» преследовал, публикуя мемуары, было раскрытие внутренних механизмов работы Кремля. Оттепель уже многое изменила в восприятии. Сталин был властью абсолютной и непогрешимой, но секретный доклад деда показал, что коммунистические лидеры могут ошибаться и что обитатели Кремля не обязательно должны быть небожителями. Переиздание мемуаров четырнадцать лет спустя помогло обнажить и другие недостатки коммунистической системы, что, возможно, приблизило её крах. Другой целью «Тайм» было соблюдение священного принципа журналистики — защита источника информации, что и было достигнуто.

Однако побочным, никем не предусмотренным следствием этой дерзкой операции эпохи холодной войны стало то, что она упрочила поселившееся в моей маме чувство бесполезности борьбы за справедливость. Ощущая своё бессилие, она ни разу не высказала никаких претензий Луи и даже продолжала с ним осторожно дружить. Она и сегодня опасается возможных последствий, с неохотой говорит о Луи и не хочет, чтобы я о нём много писала. Может быть, потому что он оказался не чужд сочувствия и был очень добр с нами после смерти папы. Разумеется, я уверена, не из чувства вины, что запятнал его имя. Но что бы там ни чувствовал Виктор Луи лично, в политике и шпионаже, особенно в годы холодной войны, этика, мораль и прочее вещи отходили на задний план. На первом были результаты.

Я запомнила Виктора, который был нашим соседом по даче, высоким и обаятельным мужчиной — в ту пору я считала, что все шпионы красавцы — хотя и не таким высоким и обаятельным, как мой папа, по которому я очень скучала. Луи и его жена пускали нас с сестрой поплавать у них в бассейне. Это была фантастика; мы всякий раз чувствовали, будто побывали за границей. А ещё Виктор иногда привозил нам из зарубежных поездок красивые платья и жвачку.

Оглядываясь назад, я понимаю, что вина отца состояла, по крайней мере, в одном: он — по-видимому, из карьерных соображений — представил Виктора Луи деду и дяде Сергею. В 1966 году отец и Виктор Суходрев, бывший переводчик Хрущёва, привезли Луи в Петрово-Дальнее познакомить с Никитой Сергеевичем. Отец уже начал работать с Хрущёвым над его воспоминаниями, но тот визит, по всей видимости, не имел к этому отношения. Луи просто хотел познакомиться с бывшим советским лидером. Сегодня я думаю, что отец должен был осознавать, к чему эта встреча могла привести. Суходрев уже работал переводчиком у Брежнева, но сохранил теплые чувства к прежнему боссу, а Луи, его друг (и возможный контакт в КГБ), радовался возможности лицезреть живую историю — бывшего руководителя Советского государства на пенсии, шагающего по тыквенным грядкам и гуляющего по лесным тропинкам в окрестностях его дачи. Отец фотографировал, а Луи снимал всё на кинокамеру — как он сказал, для себя, для личного пользования.

К ужасу моей матери, отснятый материал появился вскоре в документальном фильме NBC «Хрущёв в ссылке. Его мысли и откровения» (1967). В фильме не было ничего предосудительного, но поскольку запрета на контакты с иностранцами никто не отменял, уже сам заголовок и время выхода фильма стали достаточным основанием для беспокойства властей. Они немедленно сменили одного из охранников хрущёвской дачи на более сурового и бдительного. Мама тоже приняла меры: с тех пор всякий раз, когда дед приезжал навестить нас в Переделкино, она никогда не приглашала Луи, хоть он и жил по соседству.

Как бы то ни было, но в течение многих лет после выхода книги Виктор Луи и дядя Сергей не делали ничего, чтобы пресечь слухи вокруг моего отца. Только в 1990 году, когда публикация мемуаров на Западе уже рассматривалась не как акт предательства, а как некий героический поступок, дядя Сергей наконец признал, что Лев Петров не имел к этому отношения. В своей книге «Хрущёв о Хрущёве», опубликованной в Америке, он написал, что именно он передал мемуары «коллегам» (то есть, Луи).

Когда книга Сергея готовилась к печати, он как-то поздно вечером заехал к нам, забрал маму и отвез к себе домой, где прочел ей отрывки о передаче мемуаров, чтобы проверить её реакцию:

Издатель беспокоился, не подсовываем ли мы ему фальшивку… Мы не могли им написать сами, это было бы слишком опасно. Наши коллеги нашли решение в виде использования фотокамеры. Отец получил из Вены две широкополые шляпы, одну ярко-красную и одну черную. Чтобы убедиться, что они имеют дело с нами, а не с какими-то самозванцами, издатель попросил нас прислать фотографии отца в этих шляпах… [Отец] получил большое удовольствие от этой ситуации… он любил остроумных людей[123].

Мама была потрясена и подавлена.

― Ты же знаешь, что это неправда, — сказала она Сергею. — Отец бы никогда не одобрил передачи. А эта глупость со шляпами? Тоже мне умник нашёлся! Отец был известен своими шляпами, и все знали, что он любит получать их в подарок. Так что нетрудно было состряпать такую историю и приложить к ней фотокарточку.

― Лев был болен, — возразил Сергей. — Ты нечасто бывала в Петрово-Дальнем, так что не можешь знать. И потом, какая разница — Льва и отца давно нет.

Но моя мама знала, о чём говорит. Хрущёв хотел, чтобы его воспоминания прочитали в Советском Союзе, но он никогда бы не передал их добровольно за рубеж[124]. Он принимал непосредственное участие в несчастной судьбе Бориса Пастернака и его романа «Доктор Живаго» (1957). После того как роман был опубликован в Италии и запрещен в СССР, разразился скандал, и Пастернак был вынужден отказаться от Нобелевской премии 1958 года по литературе. Хрущёв, остававшийся коммунистом до последнего вздоха, ни за что не согласился бы добровольно опубликовать свои мемуары на Западе и повторить судьбу Пастернака. Это было бы сродни эмиграции, крайней степени измены родине — тому, что как раз сделал дядя Сергей, переехав в 1991 году на постоянное место жительства в США. Он сам признавал, что отец был бы в шоке, узнай он об этом[125].

«Долгие годы ты хотел, чтобы виноват был мой муж. Теперь ты хочешь, чтобы виноват был ещё и наш отец», — подумала тогда мама. Но, не в силах противостоять брату, как всегда, промолчала в надежде, что всё пройдет.

* * *

По мере того как порочащие Леонида публикации множились, моя мама — к моему удивлению и к её чести — всё больше утверждалась в решимости дать им отпор, даже несмотря на свою болезнь. Это было то самое зерно протеста, которое проявилось, когда она распространяла диссидентскую литературу в Москве в 1960-70-е годы. «Мы не можем это так оставить», — сказала она. Это была позиция дяди Сергея. Несмотря на былые разногласия, она всегда считалась с его мнением, а он с одобрением отнесся к её попытке пойти в суд.

Однако я понимала, что при всей своей решимости мама одна не справится. Я просто обязана была ей помочь. Я и так чувствовала себя виноватой за то, что оставила её и приезжала в Москву только раз в год. А тут речь шла о защите честного имени семьи. Поэтому осенью 2004 года, отложив почти дописанную книгу о связях между романами Набокова и российской политикой, я вплотную занялась перипетиями семейной истории и обвинений против Леонида. Начатое мною расследование легло в основу данной книги.

Тогда я и помыслить не могла, насколько травмирующим окажется этот опыт. Мои руки тоже покрылись какой-то странной сыпью, я часто не могла заснуть ночами, мучаясь в догадках, почему русские всем нутром ненавидят Хрущёва — небезупречного, но вменяемого лидера, во всяком случае, в контексте своего времени — и продолжают любить Сталина, одного из самых жестоких диктаторов в мировой истории. Подстегиваемая этой загадкой нашего национального характера не меньше, чем желанием помочь матери, я всё больше углублялась в работу, читая всё, что только могла прочесть, и назначая интервью со всеми, кто мог дать мне хоть какую-то зацепку. Очень скоро вопрос, на который я искала ответ, изменился. Меня уже интересовало не столько, «мог ли Леонид быть советской версией Бенедикта Арнольда?», сколько, «что лежало в основе обвинений в измене, кто стоял за ними и почему они распространились так быстро?»

Как всегда, ценную подсказку я получила от Роя Медведева, который объяснил, что слухи эти родом из того времени, когда сместили деда:

Хрущёв пытался провести демилитаризацию страны. Уже тогда он проделал щель в накрепко запечатанных советских границах, пригласив в 1957 году иностранцев на Фестиваль молодёжи и студентов в Москве. В 1959 году он устроил первую Американскую выставку, где москвичи могли попробовать «буржуазную» пепси-колу и настоящую американскую кухню. Из своей поездки в Штаты в 1959 году он привез стиральную машину, а в 1960 году объявил о значительном сокращении наземных вооружённых сил, перенаправив деньги из обороны в народное хозяйство. Это вызвало предсказуемый протест людей в погонах, которые начали строить интриги и фабриковать «отвлекающую» легенду с целью дискредитировать Никиту Сергеевича. Имя Леонида всплыло на поверхность только тогда, когда до нас стали доходить эти глухие истории, в конце 1960-х годов. Брежнев готовился отметить девяностую годовщину со дня рождения Сталина (1968) и предпринял ряд реабилитационных усилий. Политическим заказом дня была дискредитация секретного доклада. После отставки Хрущёва службе внутренней безопасности было поручено разоблачить «его позорную антипартийную деятельность по обличению Сталина». Одним из элементов этой клеветнической кампании была история его сына — от преступной банды до фашистского плена: «яблочко от яблони недалеко падает», как говорили сталинисты.

После 1964 года имя деда было вычеркнуто из списка публичных имен. В то же время КГБ запустил кампанию по распространению слухов, смыслом которой было противопоставить «храбрость» сына Сталина «трусости» сына Хрущёва. В 1943 году Яков Джугашвили был убит при попытке бегства из нацистского лагеря, и КГБ использовал его смерть для грубой сравнительной версии: «Известно, что сын Сталина категорически отказался сотрудничать с врагом. А вот сын Хрущёва, который чувствовал себя обиженным на Советскую власть, пошел служить нацистам»[126].

Противопоставить Сталина и Хрущёва было банальной идеей, но поскольку приказы о распространении слухов не отдавались в письменном виде, никаких записей, подтверждающих факт намеренной клеветы, не существует. Высокопоставленные товарищи просто ездили по стране, рассказывали о политике партии, холодной войне, Варшавском договоре, международном сотрудничестве и как бы невзначай упоминали о версии предательства Хрущёва.

Некоторые из этих слухов касались и других членов семьи. Дочь Ариши как-то рассказала мне, что на собрании в нашем доме на Кутузовском проспекте услышала однажды об «антисоветском, буржуазном» поведении своей двоюродной сестры Рады Хрущёвой, которая якобы дважды в месяц летала в Париж делать прическу. Тот, кто распространял этот слух, явно не был знаком с Радой, которая была просто образцом скромности. Она всю жизнь проработала заместителем главного редактора журнала «Наука и жизнь» и со студенческих лет носила одну и ту же прическу.

Несмотря на глупость этих слухов, задумка КГБ удалась. Советский Союз был закрытым обществом, людям в нем остро не хватало информации. Выйдя на свет из мрака коммунизма, общество вдруг открыло для себя правду о голоде 1930-х годов и ложь о людях, якобы совершивших преступления против Кремля. Когда русские люди узнали, сколько информации было сфабриковано советскими властями с целью поддержания правящей идеологии, они стали глубоко циничными. Побочным продуктом гласности оказалось стремление людей верить всему, что говорится об официальных лицах, руководителях государства, и чем абсурднее была информация, тем больше интереса она вызывала. Сенсации — хлеб средств массовой информации, так было всегда и везде, но в посткоммунистической России это оказалось особенно заметно. Семьдесят пять лет единственным источником «правды» в стране были передовицы одноименной газеты, и вот теперь у людей появилась возможность иметь свою «правду», ту, какую они хотят слышать, и им плевать на объективные свидетельства.

Постсоветский цинизм достиг своей высшей точки при Ельцине, когда повсюду царили хаос и коррупция. Поначалу, вдохновленные антикоммунистическим порывом Ельцина, россияне приветствовали крах плановой экономики и открывшийся доступ к разнообразным товарам. Но уже через несколько лет эти возможности их больше не радовали; люди быстро устали от разгула ельцинской демократии и первобытного капитализма.

Не имевший реального контроля над страной и правивший в основном с помощью указов, этот бывший партийный аппаратчик распродал богатые национальные ресурсы по минимальной цене кучке близких к правительству лиц, объяснив это как уступку меньшему из зол, гарантию от возвращения коммунизма[127]. Эта поспешная и ненужная распродажа создала впечатление — вполне, на мой взгляд, обоснованное — что на смену прогнившему и циничному коммунистическому режиму пришёл ещё более гнилой и циничный капиталистический.

В годы правления Ельцина более 50 процентов россиян — рабочих, врачей, учителей, учёных — столкнулись с ситуацией, когда качество их жизни упало, а былые льготы испарились[128]. Миллионы людей, включая мою маму, потеряли свои сбережения в различных финансовых пирамидах и прочих скандальных схемах, и были вынуждены продавать свои квартиры и другое имущество тем, кто разбогател на приватизации.

Очень скоро многие русские стали видеть выход в проверенном средстве — уповании на «сильную руку», которая, согласно мифу, наведет порядок и предотвратит дальнейший хаос. В атмосфере неуверенности, вызванной унизительным крахом страны — когда жертвы коллективизации и индустриализации или советские победы в космосе уже не имели былого значения — только одно событие минувшего века было способно возбудить чувство национальной гордости россиян: Великая Отечественная война, которая у большинства ассоциировалась с фигурой Сталина.

Когда в 2000 году Ельцина сменил бывший офицер КГБ Путин, многие увидели в нем воплощение чаяний, ту самую заветную «сильную руку»[129]. Придя в Кремль вместе когортой силовиков — бывших руководителей силовых структур, возглавивших крупнейшие нефтяные, энергетические и прочие корпорации, — он, под предлогом борьбы с коррупцией и наведения порядка во власти, установил полный контроль над богатейшими природными ресурсами России[130]. Взяв курс на восстановление «военно-промышленного комплекса»[131] — советской макроструктуры, подразумевавшей тесные связи между правительством, вооружёнными силами и промышленным бизнесом — новая администрация нуждалась в козле отпущения, дабы объяснить причины ослабления российского государства.

Одной из главных мишеней стал Хрущёв (и, по ассоциации, Леонид). Он был обвинен в «разрушительном буржуазном влиянии» на Россию, о чём ещё в начале перестройки заявлял Молотов[132]. А избавить страну от этого влияния можно было только одним способом — возродить Сталина, вернуть его на пьедестал как создателя и защитника нашего славного прошлого. Так мой дед стал ответственным за чуть ли не всё «постсоветское зло» — даже в большей степени, чем Ельцин или Горбачёв, под чьим руководством страна распалась. В 2003 году автор Елена Прудникова сокрушалась, что по вине Хрущёва в стране «стало не стыдно… рекламировать по телевидению прокладки, не стыдно… быть проституткой или гомосексуалистом»[133]. «Если бы не хрущёвская экзекуция [совершенная над Сталиным в секретном докладе], - пишет Прудникова, — то не дошли бы мы… до жизни такой, при которой каждый заезжий иностранец учит нас жить… Страна, лишенная высокого идеала, за несколько десятилетий сгнила на корню».

Националистическая газета «Отчизна» оценила хрущёвский вклад в нынешнее состояние страны в ещё более жёстких выражениях:

О том, кто такой Хрущёв, стало ясно особенно после того, что продолжатели его дела, тоже «реформаторы», сотворили со страной и нашим народом в конце 80-90-х годов… «Разоблачая» Сталина, Хрущёв руководствовался не интересами дела, а тщеславным стремлением Герострата, мстительным желанием втоптать в грязь вождя-титана, по сравнению с которым он — уродливый пигмей… Сталинская казарма, выстроенная для того чтобы спасти страну и народ от фашистского нашествия, отмерла бы со временем. Но это Сталин заложил прочный фундамент для всех последующих достижений СССР… На этом фундаменте можно было построить процветающее и справедливое общество. Те, кто пришёл после него, начиная с Никиты Кукурузника, этого сделать не сумели. Гниль в Хрущёве какая-то была. Поэтому и дети его оказались предателями[134].

Сторонники Сталина неожиданно получили шанс сменить свои скорбные повязки на самострельных ранах на геройские. А рядовые россияне сумели найти объяснение новой, неуютной капиталистической действительности, сведя всю свою сложную историю до простого противопоставления добра и зла, своих и чужих. Теперь, когда Хрущёву прочно приписали вину за крах СССР, недостаток доказательств в работах так называемых историков-ревизионистов стали объяснять «секретностью». Но разве двадцать пять лет назад, когда архивы КГБ были открыты, обнажив мрачную сторону деятельности ведомства, правда о Леониде не выплыла бы на свет? Зачем понадобилось прибегать к инсинуациям, если у них на руках были документальные свидетельства? Ответ, как я теперь абсолютно убеждена, в том, что никаких свидетельств не было.

Взять, к примеру, утверждение Берии-младшего о том, что Леонид был членом киевской преступной банды. Без каких бы то ни было доказательств сын сталинского наркома внутренних дел пишет, что «тысячи людей» знали о преступлениях этой банды и Леонида. Но кто эти люди? Где их показания? И какие конкретно преступления совершил Леонид? По данным военной прокуратуры, никаких преступлений не было. Более того, когда я изучила хронологию, я поняла, что его участие в банде было не только невероятным, но и невозможным физически.

В 1935–1937 годах, когда якобы были совершены эти преступления, Леонид жил в России, а не на Украине. Он был курсантом Третьей школы пилотов гражданской авиации в далеком от Киева Балашове, где его инструкторы так или иначе фиксировали все его проступки и правонарушения, и связей с бандой среди них не было. И, наконец, Берия-старший стал шефом НКВД только в 1938 году. Он не мог принимать участия в предполагаемом следствии по делу киевской банды, поскольку в тот момент находился в Тбилиси, руководил компартией Грузии. Самым очевидным объяснением происхождения этих обвинений может быть многолетняя обида сына Берии на моего деда, приказавшего казнить его отца по обвинению в «антигосударственной деятельности»[135].

Разобраться с эпизодом со стрельбой по бутылке оказалось значительно сложнее. Ссылаясь на рассказ Микояна как источник (причём полученный не из первых уст, а из книги Сергея Хрущёва «Никита Хрущёв. Рождение сверхдержавы», вышедшей на Западе в 2000 году), биограф деда Уильям Таубман дал ход этой байке в собственной интерпретации: «Его отдали под суд, но в штрафбат не отправили, а разрешили пройти обучение на пилота-истребителя»[136]. В качестве подтверждения Таубман ссылается на Любу: «То же рассказывает и Любовь Сизых».

За время моего общения с Любой я слышала от неё, по крайней мере, три версии истории с бутылкой. Сначала она утверждала, что не присутствовала во время этого конкретного эпизода, но видела этот трюк не раз до того. «Упражнения в меткости стрельбы были в офицерской среде обычным делом, — рассказывала она. — По выходным они, бывало, до утра практиковались, изображая из себя Вильгельма Телля». В другой раз Люба сказала, что Леонид признался ей, что застрелил человека, перед самым своим отъездом из Куйбышева на переподготовку. А недавно она снова изменила версию, сказав, что разговора об этом у неё с Леонидом никогда не было, а узнала она об инциденте от Ариши. Была ли это уловка с целью утаить реальную историю? И какова была реальная история?

Не только Люба путается в показаниях. Рассказ Степана Микояна тоже звучит по-разному. В английской версии его «Воспоминаний военного лётчика-испытателя», вышедшей в 1999 году, он не упомянул ни об эпизоде с бутылкой, ни о последовавшем наказании. Вместо этого там можно прочитать: «Не дожидаясь, пока заживет нога, Леонид уехал на фронт и прошёл переподготовку, чтобы летать на истребителе Як-7. Мы с ним встретились накоротке в Москве, где он был проездом»[137]. Примерно в то же время Степан рассказал Николаю Андрееву, что узнал об эпизоде со стрельбой «от подруги балерины»[138], Валентины Петровой, а вовсе не от Лёниного друга Петра, как он написал семь лет спустя в русском издании своей книги.

Сама Петрова тоже давала интервью — все писателю-сталинисту Добрюхе, с которым в своё время судился Юрий Хрущёв — в которых рассказала о своём романе с Микояном, о романе Лизы Остроградской с Леонидом и об инциденте со стрельбой. Согласно её рассказу, Лиза тогда уехала в Москву, а Леонид с горя связался с какой-то циркачкой: «После такого поворота событий мы с Лёней, конечно, уже не встречались… И вдруг прибегает ко мне Петя (друг Лёни) и говорит: “Беда!.. Произошел жуткий случай… Лёню окружили эти циркачи. Они его постоянно спаивали… И вот у них вышел спор — собьет ли Лёня из пистолета бутылку с головы какого-то товарища. Ну, Лёня сбил, но только горлышко бутылки. Сказали: не считается! Поставили другую. Лёня выстрелил и попал в этого человека. Он убил его… ”»[139]

Версия Петровой якобы основана на информации, полученной от того же неуловимого Петра, но она существенно отличается от версии Микояна. Петрова умерла в середине 2000-х годов, и я не успела с ней встретиться, но зато я познакомилась с её бывшим мужем, Александром Щербаковым, и до его смерти в ноябре 2013 года имела с ним несколько продолжительных бесед. Ветеран войны, лётчик-испытатель, удостоенный множества наград, в том числе высшей — звания Героя Советского Союза, которое он получил в 1971 году, Щербаков совсем не походил на героя, когда мы с ним познакомились. В непритязательной обстановке своей московской квартиры он выглядел скорее как пожилой профессор. Говорил он медленно, как будто обдумывал каждое слово. В отличие от детей других высших партийных руководителей, вроде Берии, Щербаков-младший старался говорить правду о моей семье, несмотря на откровенную неприязнь Хрущёва к его отцу, Александру Щербакову-старшему, бывшему в годы войны начальником Главного политического управления Красной Армии[140]. «Судьба Леонида, — сказал мне Щербаков, — была воплощением войны — трагическая, сумбурная и запутанная».

В 1943 году юный Александр, который был моложе Леонида почти на десять лет, жил в том же доме в Куйбышеве, что и Хрущёвы с Микоянами. На бывшей девушке Степана Валентине Петровой он женился после войны и был абсолютно уверен, что она на самом деле мало что знала об инциденте со стрельбой, что бы она сама ни говорила. Сам Щербаков тогда тоже слышал об этой истории, но его версия, опять же, отличается от версий Петровой и Микояна:

Леонид, скорее всего, выдумал историю с бутылкой. Я спрашивал отца, который должен был знать, но он счел это глупой шуткой. Впервые об инциденте с бутылкой я услышал от друга Льва Булганина [сына члена Государственного Комитета Обороны Николая Булганина], который узнал о нём от самого Леонида. Мы с Лёвой тогда заканчивали школу, оба собирались пойти в авиацию. Лёня был классный, легенда среди пацанов: лётчик-бомбардировщик, старший лейтенант, первым в полку получил орден Красного Знамени. Он никогда не упускал случая произвести впечатление на юного Булганина; однажды учил его, как отделаться от слишком прилипчивой подружки. Лиза Остроградская мечтала о более серьёзных отношениях, а Леонид не хотел её обижать, вот и придумал историю, что случайно застрелил офицера и потому должен срочно уехать на фронт. Чтобы история выглядела более правдоподобной, Лёня присочинил, что будто бы ходил в госпиталь навестить раненого, но офицер ночью скончался, и он забрал на память его простреленную фуражку.

Самым очевидным фактом, говорящим против версии обвинителей Леонида, является несоответствие наказания преступлению. Как объяснял Павлов, механик Леонида в 18-м истребительном авиаполку:

Они [клеветники] голословно утверждали, что Леонид Хрущёв, находясь после ранения в госпитале в г. Самаре [Куйбышев] и будучи в нетрезвом состоянии, якобы застрелил из пистолета человека. За это, мол, был осужден военным трибуналом и отправлен на фронт. Но это ложь от начала до конца. Осужденных судом военного трибунала во время войны отправляли не просто на фронт, а в штрафные батальоны. Лётчиков же посылали в простейшие авиационные части. А Леонида Хрущёва, как известно, направили после лечения в самый лучший на всем Западном фронте 18-й гвардейский истребительный авиаполк, да к тому же ещё и с повышением, на должность командира звена. К тому же, ещё в госпитале он был награжден орденом Красного Знамени и ему было присвоено воинское звание — старший лейтенант. Кроме того, существовало правило, что у граждан, осужденных за убийство человека с применением оружия, пистолет или автомат изымали как вещественное доказательство. А Хрущёв прибыл в полк не с одним, а с двумя пистолетами.

Щербаков был согласен: «Никого не наказывали переводом в лётчики-истребители. Не могли после военного трибунала дать человеку престижную должность, да ещё в военное время. Это исторически невероятно». Щербаков критиковал Микояна, который, разумеется, «знает обо всём этом, но продолжает говорить о трибунале. Это не потому, что он хочет дискредитировать павшего товарища, конечно, нет. Но повторять то, что когда-то услышал, лишь бы показать, что ты в курсе, безответственно».

Согласно официальным документам, которые я разыскала дома и в архиве в Подольске, Леонид уехал из Куйбышева в конце весны 1942 года, а не осенью, как вначале заявлял Степан. Поэтому он никак не мог застрелить там человека в сентябре, как следует из рассказа Микояна. Дело в том, что 24 сентября Леонид прислал Любе из Сасово письмо (довольно прохладное), из которого я узнала, что он к тому времени уже почти закончил четырехмесячный курс переподготовки пилотов:

Люба, здравствуй, Извиняюсь за столь долгое молчание, но оно было вызвано уважительными причинами. Что нового, как Юлка, если можешь, вышли её фото, как Толя? Нахожусь сравнительно далеко от фронта, но через несколько дней буду там. Если выберу время, вернее, будет возможность, заеду в Москву, а эта возможность будет наверняка, т. к. придется, наверно, ехать поездом. Очень прошу, не откладывай в долгий ящик, перешли мне воротник, подстежку и бурки, если есть носовые платки и носки, перешли тоже, [ещё] папирос и спичек. Убедительно прошу не задерживать с отправкой, т. к. обмундирования я не получил и не знаю, получу ли… Уеду отсюда через несколько дней. Я несколько месяцев проходил здесь переподготовку, но уже почти закончил. Скорее всего, попаду в другую авиационную часть. Целуй Юлку и Толю. С приветом, Леонид.

В 2004 году моя мама попросила своего друга Михаила Швыдкого, бывшего тогда министром культуры, узнать побольше информации о результатах расследования, проведённого военной прокуратурой в 1999 году. Официальное письмо, полученное ею за подписью главного военного прокурора Российской Федерации, однозначно опровергало и историю с бутылкой, и другие криминальные обвинения: «… Каких-либо данных о привлечении старшего лейтенанта Хрущёва Л. Н. к уголовной ответственности не имеется»[141].

Когда я показала это письмо Степану, а заодно указала на противоречия в его собственных свидетельствах на этот счёт, он был потрясен. Он попытался вспомнить, от кого узнал о восьми годах штрафбата, к которым якобы приговорили Леонида, и не смог: «Кажется, я всегда знал об этом». Уезжая от него, я подумала, что Щербаков был прав и насчет банды, и насчет эпизода с бутылкой: «Если историю рассказывать слишком часто, она превращается в миф. А затем миф становится реальностью».

* * *

Чем дальше я продвигалась в своём расследовании, тем становилось яснее, что мифология, связанная с предательством Леонида, сгустилась настолько, что образовала параллельную реальность. Хотя военный прокурор чётко заявил, что старший лейтенант Хрущёв не совершил никаких преступлений, слухи не умолкали. Разочарованная и расстроенная, я обратилась к двоюродному брату Никите, который был у нас кем-то вроде семейного архивариуса. К тому же, двадцать лет спустя после встречи с Молотовым, я наконец была готова услышать его мнение по поводу версии последнего, ставшей первичным источником для размножившихся историй о предательстве Леонида. Может, это была просто игра, оруэлловское «двоеречие»? Тогда почему они противоречат тому, что сказал нам верный соратник Сталина?

Как-то летом в середине 2000-х мы с Никитой встретились в парке в центре Москвы. Мы сидели на скамейке, и он почти целый час делился со мной своими мыслями. «Как бы мы ни относились к Молотову-политику, — сказал брат, — он не был мелким. Старый большевик, стопроцентно веривший в коммунизм. Он сказал тебе тогда то, что хотел сказать, потому что его вера настолько сильна, что ему не было надобности пачкать наше имя, чтобы подкрепить свои идеалы. А другие цепляются сегодня за его статус патриарха сталинизма, чтобы оправдать свои собственные разногласия с нашим дедом. И приписывают Молотову то, что он, по их мнению, должен был думать. Ему бы это не понравилось. Помнишь, ты не могла понять все эти годы, почему я тянулся к нему. Потому что он был честен в своих взглядах, и он не любил КГБ».

Это был наш последний долгий разговор с Никитой. Ещё пара лет, и я бы так и не узнала его мнения по поводу Молотовской головоломки: в 2007 году мой двоюродный брат скончался от болезни сердца.

Так или иначе, Никита дал мне понять, что новые российские злодеи могут быть даже хуже прежних. А когда истории о «предательстве» Леонида достигли более широкой зарубежной аудитории, я с удивлением обнаружила, что западные авторы принялись распространять их с ещё большим энтузиазмом, чем российские. Кто бы ни запустил в обиход эту версию, он должен был быть доволен; автобиографиям сталинских генералов поверили бы немногие, а вот когда слухи о Хрущёве подхватили серьёзные и

претендующие на объективность зарубежные историки, умышленно искажённая информация вдруг стала признанным фактом. Некоторые из них отличались благими намерениями и этическим подходом, как, например, Таубман, чья книга, в общем и целом, является ценным описанием жизни моего деда. Чего, к сожалению, нельзя сказать о других, таких как британский автор Саймон Себаг Монтефиоре, который в своей захватывающей биографии сталинских соратников «Двор красного царя» часто демонстрирует откровенное пренебрежение и к фактам, и к журналистской этике. Он не только повторяет выдумки о том, что Хрущёв разоблачил Сталина из-за предательства Леонида, но и приписывает их моей маме, что не только ложно, но и до смешного абсурдно[142]. Среди несуразностей и новый поворот в истории Любиного ареста в 1943 году: «Ходили слухи, что [Леонид] оказался предателем, что в условиях сталинского режима бросало тень подозрения на его жену»[143]. Не говоря о том, что «предательство» стало «фактом» только при Путине, Монтефиоре заодно снабдил Любу ещё одной версией, освобождающей её от ответственности за своё поведение.

Был, впрочем, среди множества элементов этой головоломки один, который поражал не столько сюрреализмом, сколько запутанностью: свидетельство старшего лейтенанта Ивана Заморина, ведущего Леонида, который последним видел его в живых. Через два дня после того задания, с которого Хрущёв не вернулся, Заморин написал свой первый рапорт по этому поводу. Официально подписанный командиром 18-го авиаполка майором Голубевым, рапорт этот хранится в архиве Министерства обороны:

Два наших самолета, ведущий гвардии старший лейтенант Заморин и ведомый гвардии старший лейтенант Хрущёв, были атакованы двумя Фокке-Вульф-190, в результате завязался воздушный бой пары на пару… Сам воздушный бой происходил следующим образом: гвардии старший лейтенант Заморин производил атаку одного ФВ-190 и с дистанции 50–70 м открыл огонь и сбил самолет противника. Хрущёв шёл с правой стороны… Заморин сбил самолет противника и увидел, что к хвосту машины Хрущёва пристроился один ФВ-190 и вёл по нему огонь. Заморин открыл огонь по самолету противника под углом, немецкий лётчик, видя своё невыгодное положение, отвалил от Хрущёва и с пикирования пошел на юг, Заморин продолжал атаковать. В момент, когда истребитель противника отвалил от Хрущёва, Хрущёв с переворотом под углом 65–70 градусов пошел к земле. Когда Заморин возвратился, то Хрущёва не нашёл и считает, что сбитым он не может быть, так как снаряды рвались далеко в хвосте, а перетянул ручку и сорвался в штопор…

Неубедительность этого свидетельства Заморина, возможно, была причиной того, что и год с лишним спустя, в июле 1944 г., кинооператор Дульцев в письме Никите Сергеевичу выразил надежду и уверенность когда-нибудь снова увидеть Леонида. Есть здесь и другие спорные моменты. Вопросы вызывает не только сам факт боя — некоторые считают, что никакого боя не было — но и организация поисков сбитого или упавшего самолета Хрущёва[144].

В письме на имя моего деда, полученном им в апреле 1943 года, командующий Первой воздушной армией генерал-лейтенант Худяков написал, что предпринятые им меры по поиску самолета с воздуха положительных результатов не дали. «В течение месяца мы не теряли надежды на возвращение Вашего сына, но обстоятельства, при которых он не возвратился, и прошедший с того времени срок заставляют нас сделать скорбный вывод, что Ваш сын пал смертью храбрых в бою».

Однако все лётчики, с которыми я говорила, утверждали, что посылать разведывательные самолеты на оккупированную территорию было бы неоправданным риском. Скорее всего, командиры, которым это было поручено, сказали, что организовали поиск, просто, чтобы прикрыть свои спины; открыто отказаться искать сына члена Политбюро, при всей рискованности этого предприятия, они не могли из страха быть обвиненными в измене.

Армейские явно предприняли согласованные усилия, чтобы показать, что они сделали всё возможное. Вторая версия свидетельства Заморина, пройдя по инстанциям, была включена в апрельское письмо командующего Худякова Хрущёву-старшему. В ней утверждалось, что ведущий во время боя не выпускал из виду своего подопечного, что он видел, как тот подвергся атаке, и развернул свой самолет навстречу Фокке-Вульфу, чтобы помочь Леониду уйти. Вернувшись на место боя после преследования немца, Заморин не увидел своего ведомого и подумал, что тот невредимый вернулся на аэродром.

Третья версия явилась на свет шестнадцать лет спустя, 23 ноября 1960 года, когда Хрущёв был на вершине власти. Письмо было написано лично гвардии полковником Замориным, и в нем, в частности, говорилось: «… Ещё один вражеский самолет атаковал меня, и пулемётная очередь зацепила мою машину. Пришлось резким снижением уходить от дальнейших атак фашиста. В это же время я и потерял из виду машину моего ведомого Леонида Хрущёва… Я решил вернуться на свой аэродром. Что стало с моим ведомым, понятия не имею…»

В том же году Хрущёв отдал распоряжение возобновить поиски останков своего сына. Однако поисковая операция, за которую отвечал маршал авиации Владимир Судец, оказалась безуспешной.

Я не знала, как относиться к меняющимся версиям Заморина, но знала, что ни одна из них не указывает на факт предательства. И всё же мне было интересно, почему ведущий менял свои показания?

* * *

С самого начала судебная тяжба моей мамы стала напоминать «Процесс» Франца Кафки — умопомрачительное повествование о человеке, которого арестовывает непонятно кто и судят непонятно за что.

Одним из первых документов, который понадобился ей для упрочения своей позиции истицы, было свидетельство о смерти Леонида. Но, чтобы получить его, необходимо было свидетельство о рождении, а его как раз и не было, потерялось в ходе бурных событий XX века. Проявив упорство и настойчивость, мама сумела раздобыть церковно-приходскую ведомость из города Донецка с записью о рождении Леонида[145]. Потребовалось множество телефонных звонков, утомительный двухчасовой полет в Донецк и полдня, проведённые в муниципальной конторе, но зато в результате у неё в руках был заветный листок с выпиской из приходской книги, гласившей, что Леонид Хрущёв родился 10 ноября 1917 года.

В Москве, однако, судебные власти усмотрели (или создали) другие проблемы: в церковной записи фамилия Леонида была записана в украинском варианте — Хрущов, через «о», а не через «ё». Кроме того, отец Леонида был записан как Микита, а не Никита.

Судья сочла, что эти языковые разночтения позволяют усомниться в том, что добытые мамой документы принадлежат действительно Леониду. Мама попросила специалистов из Института русского языка Академии наук РФ подтвердить, что усмотренное различие чисто лингвистическое и не означает разницы имен. Заслушав однозначное мнение экспертов, судья, тем не менее, отклонила его, сославшись на техническую деталь. Хотя Академия наук является федеральной государственной структурой, она автономна и не обязана иметь государственный герб на своей печати. Судья сочла экспертизу академического Института неприемлемой из-за отсутствия гербовой печати. Зато она согласилась заслушать свидетельства о жизни Леонида тех, кто знал его лично — родственников и друзей. «В надежде, — прокомментировала мама, — что таковых не осталось».

Несмотря на свой вклад в слухи об инциденте с бутылкой — совершенный без злого умысла, скорее для красного словца — Степан Микоян остался нашим добрым другом. Осенью 2006 года он пришёл в суд и выступил там вместе с тётей Радой как свидетель. Благодаря их заявлениям, судья согласилась признать, что донецкое свидетельство о рождении относится именно к Леониду Хрущёву, а не к какому-то украинцу Хрущову. Леонид был официально признан сыном Никиты Сергеевича Хрущёва. И, поскольку суд признал факт его рождения, он должен был теперь засвидетельствовать факт его смерти, и таким образом долгожданный документ, подтверждающий, что Л. Н. Хрущёв умер 11 марта 1943 года, был нами получен.

Теперь, наряду с документами военной прокуратуры 1999 и 2004 годов, у мамы на руках было официальное свидетельство о смерти — неопровержимое доказательство того, что сын Хрущёва не мог сотрудничать с фашистами после своего последнего полета. Всё это должно было послужить весомым аргументом против доводов хулителей Леонида, не имевших ни подтверждающих документов, ни показаний свидетелей. Вооружённая этими записями, мама пошла в наступление на писателей-сталинистов: маршала Язова, авторов энциклопедии «Эпоха Сталина» и других, — обвинив их в клевете на основании статьи 152 Гражданского кодекса РФ «Защита чести, достоинства и деловой репутации граждан».

В то же время свою лепту в пропаганду версии о предательстве внесло российское телевидение с его огромными прибылями и охватом аудитории. В 2005 году самый популярный и влиятельный в России Первый канал показал абсурдный и просталинский художественно-документальный мини-сериал под названием «Звезда эпохи», посвящённый отношениям знаменитой советской актрисы Валентины Серовой и её мужа, не менее знаменитого поэта и военного корреспондента Константина Симонова[146].

Конечно, такая знаменитость, как Симонов, заслуживает биографического фильма. Бывший некогда поклонником Сталина, он горячо поддержал хрущёвскую оттепель, а позже громко выступал против попыток обелить образ «вождя народов». Настолько громко, что его родственники и родственники Серовой запретили продюсеру сериала Юрию Каре использовать в фильме их настоящие фамилии. В результате, Симонов фигурирует в сериале как «поэт Семёнов», а Серова как «актриса Седова»[147].

Моя мама надеялась, что суд вынесет аналогичное решение и в её случае и запретит Каре использовать имя Леонида Хрущёва в фильме. Но нет, тщетно. И хотя Симонов и младший Хрущёв никогда не встречались в реальной жизни, продюсер Кара посвятил предполагаемому предательству Леонида, его последующему пленению советскими войсками и смертному приговору две серии из восьми. Он даже показал, как старший Хрущёв рыдает и колотит сына за предательство. Хрущёв (под своей фамилией) предстает в псевдодокументальном сериале Кары воплощением истерика, «достойным» отцом своего сына, чьё предательство подано как бесспорный факт. Единственным источником для этих серий послужила лишенная источников энциклопедия «Эпоха Сталина».

Прочие судебные баталии моей мамы оказались такими же безуспешными. Несмотря на самоуверенность и браваду адвоката Кузнецова, он проиграл все слушания. Кроме того, в 2007 году его самого обвинили в измене за расследование дела подлодки «Курск», и он был вынужден бежать в США, где получил политическое убежище. Без Кузнецова судебное дело родственников моряков исчезло из публичной сферы, как и все прочие дела опального адвоката, что вполне устраивало российское правительство. За десять лет, минувших с того момента, когда колоритный адвокат впервые обрел известность, многое изменилось. Россия после Ельцина стала более технократической. Укрепились формы судопроизводства: буква закона соблюдалась — реестры, документы, слушания — всё как полагается. Но процессы становились всё более политическими, закон принадлежал Кремлю.

Мама как в воду глядела: ещё в 2006 году она наняла другого адвоката, Виталия Галкина. Недавний выпускник юридического вуза, он был честен, педантичен и неизменно одет в официальный темный костюм — идеальный образец юриста путинской эпохи, полная противоположность Кузнецову. Впрочем, как и его предшественник, Галкин был убежден, что доказывать что-то в суде — дело ответчиков, поскольку, пояснил он, с 2004 года, когда Кузнецов впервые попытался привлечь к закону издателей «Эпохи Сталина» и других книг, наша семья предоставила суду неоспоримые доказательства невиновности Леонида Хрущёва. Поэтому любые последующие упоминания о его измене должны прекратиться.

Опасаясь, что репутация Кузнецова могла затормозить наше дело, новый адвокат в 2007 году подал новый иск против издательства «Эксмо» в один из московских районных судов с обоснованием, что «издание, которое публикует факты, не может прикрываться вымышленными трактовками». Ещё один иск — против создателей фильма «Звезда эпохи» и Первого канала — он подал в другой районный суд.

Чтобы подкрепить свою позицию в суде общественным мнением, мама организовала публикацию в газете «Известия» свидетельства о смерти Леонида. Публикацию документа сопровождала статья Александра Щербакова «Чёрные пятна на чистом небе»[148], в которой он заклеймил военных, порочивших честное имя Леонида. Комментарии к статье дал Владимир Лукин, российский уполномоченный по правам человека. Он объяснил, что свидетельство о смерти — это юридический документ, который никто не может оспорить, даже президент.

Тем не менее, месяц спустя московская газета «Аргументы и факты» опубликовала очередное «разоблачение» Добрюхи — «Почему Никита Сергеевич разоблачил Сталина» — повторив старые слухи и домыслы о стрельбе по бутылке, о Никите Сергеевиче, обнимающем колени Сталина и т. д.[149]

С каждой новой публикацией мама расстраивалась всё больше. Её кожная сыпь не проходила; вдобавок появились приступы ипохондрии: случайное сердцебиение или бессонную ночь она трактовала как признаки серьёзного заболевания. Не имея возможности думать о чём-то другом, кроме нашей семейной истории и судебных дел, я начала писать статьи, в которых пыталась дать отпор клеветникам и очистить от грязи имена Никиты и Леонида Хрущёвых. Чем дальше, тем больше эта задача становилась сродни подвигу Геракла: на каждое клеветническое измышление, которое мы старались отразить, возникали два новых, как головы Гидры. Однако наш адвокат Галкин не терял оптимизма и был уверен в том, что мы просто не можем проиграть.

Но, несмотря на заверения адвоката, дела становились всё хуже. Один судья рассудил, что «как исторические фигуры Хрущёвы должны допускать творческую интерпретацию их биографий», потому что «по закону, упоминание известной личности в произведении искусства не требует согласия родственников»[150]. Иными словами, законно использовать публичные и политические фигуры в качестве основы для художественного вымысла в документальных произведениях, например, в журналистике. Кафка в чистом виде[151].

Другой судья сравнил нашу семью со Стюартами, королевской династией, правившей Шотландией и Великобританией в XIV–XVIII веках. Но Стюарты были у власти несколько веков, а мой дед всего неполных одиннадцать лет и не в средневековой стране, а в той, что считается вполне современной, с правовыми институтами, нормами гражданского права и законами о защите частной жизни. «То-то у меня королевская кожная болезнь», — попыталась пошутить мама при озвучивании вердикта.

А если серьёзно, то когда я поделилась нашими судебными злоключениями с подругой-юристом из Нью-Йорка, она рассмеялась. «Это так примитивно, — сказала она, — то, как они выкручивают закон. Во-первых, все эти свидетельства — это слухи, показания с чужих слов, которые не принимаются судом к рассмотрению. Потом, то, что совершили эти “документалисты”, это клевета (то есть, заведомо ложная, порочащая информация, распространяемая в печати или эфире — опубликованная), потому что они выдумали «факты», чтобы подкрепить свои выводы. И династия Стюартов не имеет никакого отношения к наследственным правам Леонида, потому что вы прямые потомки, которым нанесен прямой ущерб необоснованными обвинениями в его измене. В системе американского правосудия это было бы более чем основательное исковое заявление».

За шесть лет наш адвокат направил двадцать пять исковых заявлений о защите «чести, достоинства и репутации Леонида Хрущёва» в различные московские суды. Все они были отклонены или проигнорированы. Не добившись справедливости в России, Галкин в 2008 году подал иск в Европейский суд по правам человека в Страсбурге. Кузнецов также подал иск в Страсбург по поводу собственного преследования. Иными словами, мы пока ничего не добились. Ждем.

* * *

― Жалко, что я не в Америке, — как-то обронила мама, когда я в очередной раз приехала её навестить в Москву. Дело было в конце 2008 года, Барака Обаму только что избрали президентом, и я, как новоиспеченный гражданин США, гордилась, что за него проголосовала. Мы, как всегда, смотрели с мамой телевизор, только на сей раз не российскую программу, а американскую: мы смотрели, как известный сатирик Джон Стюарт в эфире CNN насмехается над попытками противников Обамы обвинить избранного президента в иностранном происхождении.

― Так же, как американские консерваторы не могут смириться с тем, что у них в Белом доме черный президент и потому выдумывают нелепые слухи, — сказала мама, — сталинисты не могут простить Хрущёву его секретный доклад. Тебе повезло, что ты живешь в стране, где нелепые слухи отметают, превращая просто в шутку.

Мама была в чём-то права. Несмотря на существующие неопровержимые доказательства, в Америке часть людей продолжают верить, что Обама родился не на территории США[152]. Но если бы они приехали в Россию, они бы увидели, что всё может быть гораздо хуже.

― У нас законы неотделимы от идеологии, — продолжала мама. — Как и во времена диктатуры, наши правовые институты до сих пор зависят от прихотей властей.

― В немалой степени потому, — ответила я, — что дед в своём докладе не сказал всей правды. Он не реабилитировал Бухарина и Троцкого, когда имел возможность. И ГУЛАГ не ликвидировал полностью.

Выпалив это, я тут же пожалела о сказанном и ожидала, что она начнет, по обыкновению, возражать, защищать оттепель. Она всегда была абсолютно уверена в том, что дедово наследие имеет позитивный баланс, что смелость секретного доклада, прозвучавшего на излете сталинизма, перевешивает все прочие ошибки Хрущёва. Я согласна, но я также считаю, что чем откровеннее мы будем говорить об ошибках Хрущёва, тем больше у нас будет оснований в глазах других хвалить его заслуги.

К моему удивлению, на сей раз мама не возразила. Она неподвижно сидела на диване и, печально глядя перед собой, процитировала слова деда о стране, которой ему однажды выпало руководить:

― Россия как квашня с тестом. Ткнешь в неё, рука пройдет до самого дна, а вынешь — глядь, опять затянулось.

Глава 5

«Его дьявол утащил»

7 ноября 1964 года, три недели спустя после внезапной отставки деда, вся семья собралась на правительственной даче Хрущёва на Ленинских горах отметить день Октябрьской революции. Все годы, что дед был у власти, этот праздник всегда был в семье особым событием. Съезжалось множество именитых гостей — иностранные дипломаты, советские функционеры, представители интеллигенции. В этот раз, однако, торжество было скромным и не слишком веселым: не больше десятка гостей собрались на двухэтажной желтой вилле, служившей членам семьи Хрущёва домом, пока он исполнял обязанности главы Советского государства. Когда все расселись за огромным деревянным столом в просторной и торжественной столовой, в воздухе невидимым туманом повисло чувство тщетности происходящего: повсюду виднелись предназначенные к переезду коробки, некоторые из которых уже были заполнены домашним скарбом.

Сидевший во главе стола Никита Сергеевич встал и произнес тост. Он старался выглядеть бодрым и оптимистичным. Он не хотел, чтобы политическое поражение испортило его любимый праздник. Моя мама, которой тогда было двадцать четыре года, сидела рядом с ним и, пока он говорил, сердце у неё сжималось от боли. «Сегодня важный день для меня ещё и потому, что когда я сражался за освобождение рабочих от эксплуатации, я получил известие о том, что у меня родился сын, Леонид! Это был лучший день моей жизни. Лёня, мой мальчик — я думал, что он подхватит революционный факел и понесет его после меня. А он погиб, так бездумно…»

Тогда моя мама впервые услышала о своём биологическом отце из уст Никиты Сергеевича — человека, который её вырастил, единственного отца, которого она знала. Она начала плакать. Он взглянул на неё и попытался успокоить, нежно положив руку ей

на плечо. «Не плачь, — сказал он. — Хотел я его похоронить, не успел. Надеюсь, тебе не придется краснеть за меня. Да, у меня были ошибки, но не ошибается тот, кто ничего не делает, кто не пытается. Лёня тоже делал ошибки, глупые ошибки, а ведь мог сделать так много. Нам его сегодня здесь не хватает».

Слезы у мамы продолжали литься, и дед глубоко вздохнул. Теперь ему нужно было как-то справляться с двумя большими утратами. В его глазах рождение Советского государства и рождение старшего сына были равнозначными событиями, и потеря власти была для него такой же трагедией, как потеря ребенка.

* * *

Я думала об этой истории, которую мама недавно мне рассказала, сидя на пассажирском сидении черного «Пежо» моей сестры Ксении. Дело происходило в ноябре 2011 года, почти семьдесят лет спустя после гибели Леонида. Было семь утра, и за окном была непроглядная темень, когда мы выехали из Москвы в Жиздру, маленький городок в четырёх часах езды к юго-западу от российской столицы. Мы хотели посетить место, где в последний раз видели самолет Леонида, поговорить с жителями и найти людей, которые хоть что-то знали о том, что произошло в тот день. С неба летели снежные хлопья, дорога была свободной, и только шум мотора нашего автомобиля нарушал тишину.

Наша поездка была особой, и не только из-за особой миссии, которую мы на себя взяли — узнать больше о судьбе Леонида. В детстве мы с Ксенией были как близнецы, хотя были очень разные: я любила книги, а она кукол и сказки, я предпочитала неброские цвета, а она много лет одевалась только в розовое. Мы даже внешне выглядим по-разному: она высокая блондинка, а я невысокая брюнетка. Сблизили нас трудности — не только безвременная смерть отца, но и беспрестанное воспитательное давление матери, требовавшей от нас, внучек Хрущёва, совершенства всегда и во всём.

В последние пятнадцать лет наши пути с Ксенией разошлись. Я уехала в Америку, а она вышла замуж, родила детей. Я живу в Нью-Йорке, а она в нашем семейном загородном доме в Переделкино, и мы редко видимся. Так что поездка в Жиздру была для нас возможностью снова сблизиться — пообщаться, побыть сестрами, побыть собой, не боясь выглядеть по-дурацки и не трудясь заканчивать фразу, зная, что тебя всё равно поймут.

В начале осени, когда я только предложила поехать в Жиздру, Ксения не была уверена, что сможет. Она боялась, что не справится с дальней поездкой по плохим российским дорогам, да ещё накануне зимы. Но, в конце концов, она сдалась из любви ко мне: сказала, что не может оставить меня одну перед лицом испытания правдой.

Чем дальше мы отъезжали от столицы, тем хуже становилась дорога; асфальт был весь в ямах и рытвинах. «Верный признак того, что Путин поднял Россию с колен», — шутили мы. За пятнадцать лет его пребывания у власти — президент, премьер, снова президент — внимание Кремля было сосредоточено на нефти и обороне. Российские провинции, лишённые природных богатств, были вынуждены заботиться о себе сами. В результате, за последние тринадцать лет в России одиннадцать тысяч деревень и почти три сотни городов были брошены и стоят ныне заросшие бурьяном и кустарником. В зимние месяцы эти западные области страны погружаются во тьму. Естественное освещение длится не более шести часов в день, рождая чувство тоски и беспросветного уныния[153].

До упадка, впрочем, никому нет дела, жизнь в провинции мало кого интересует. Сталинская коллективизация лишила крестьян не только земли, но и гордости за свой крестьянский труд. Устав от вечной бедности и серых будней, жители провинции сегодня стремятся сбежать от них в большие города, преимущественно Москву и Санкт-Петербург — эпицентры политики и культуры.

По дороге я рассказала Ксении, как была удивлена, что Жиздра и её послевоенная история никак не связаны со всеми теми слухами, которые вертятся сегодня вокруг судьбы Леонида. С высокомерием российской элиты, привыкшей полностью игнорировать провинцию, относиться к ней как к другому государству, мы даже не подумали поискать ответы на волнующие нас вопросы в Жиздре. Но, поскольку я уже двадцать лет живу в Америке и на многие вещи смотрю по-другому, то этим летом, за несколько месяцев до поездки, решила просмотреть местные публикации в надежде найти какой-то новый поворот в нашем деле. Просто погуглив в Интернете «Хрущёв Жиздра», я оказалась сполна вознаграждена. Выскочившие тут же два сайта, «Жиздра Новости» и «Жиздра Гостевая книга», открыли мне, что пока в Москве печать и телевидение перепевают на разный лад фальшивые истории о «предательстве», здесь каждый год в день гибели Леонида появляются статьи, не согласные с таким положением дел.

Автор одной статьи, которую я нашла на «Жиздра Новости», методично доказывал, что Леонид был герой, используя в качестве свидетельств среди прочего воспоминания местных жителей. «В алфавитной карточке, хранящейся в ЦАМО РФ, значится: гвардии старший лейтенант Хрущёв Леонид Никитович погиб 11 марта 1943 года. И мифы, даже экранизированные, не дают повода усомниться в достоверности записи»[154].

Когда я это читала — в кои-то веки встретить что-то здравомыслящее, написанное о Леониде, и где — на провинциальном веб-сайте! — сердце у меня колотилось. Похоже, я была на пороге великого открытия. Пролистав он-лайн страницы, я с изумлением обнаружила фотографию братской могилы с памятником, увенчанным фигурой солдата — то ли лётчика, то ли партизана — выкрашенного серебряной краской. Внизу, на постаменте, были прикреплены четыре мраморные плиты с именами двадцати двух погибших рядовых, сержантов и лейтенантов Советской Армии, в том числе «Ст. л-т Хрущёв Л. Н.».

Я не могла поверить. Я почти не сомневалась, что обвинения в адрес Леонида не более чем грязные выдумки, но здесь было конкретное свидетельство. Оно было прямо у нас под носом, но никто в моей семье не удосужился поискать его. Я немедленно позвонила маме и спросила, почему. Она была потрясена не меньше моего, и предположила, что дед, должно быть, знал о памятнике и почести, оказанной его сыну. В своё время он организовывал поиск останков Леонида, но ничего не было найдено. А после своей вынужденной отставки, будучи в опале, он почти не говорил о своём старшем сыне, и о памятнике, видимо, забыли.

«Это всё твой американизм, — сделала мне комплимент мама, — желание докопаться до правды во что бы то ни стало, не довольствуясь тем, что есть под рукой». О себе же она сказала, что она так близко связана с трагедией, что боится сомневаться в том, что ей говорят.

Закончив разговор с мамой, я нашла и набрала телефон городской администрации Жиздры. Непривычно вежливый молодой чиновник по имени Николай подарил мне ещё большую надежду: он сказал, что памятник был поставлен в 1949 году, то есть ещё при Сталине. Николай знал об обвинениях в предательстве и выразил возмущение наглой ложью. Напоследок он дал мне телефон местного деревенского жителя, утверждавшего, что он своими глазами видел, как разбился молодой Хрущёв. Я была поражена, с какой убеждённостью Николай говорил о Леониде. «Война была самым главным испытанием в нашей жизни, — сказал он. — Своих предателей мы знали, и Хрущёва не было среди них».

Памятник в Жиздре был не единственным свидетельством, укрывшимся от нашего внимания, будучи у нас под носом. Были и другие вещи, о которых мама забыла или выпустила из виду, потому что убедила себя в том, что ничто, кроме найденных останков Леонида, не сможет подтвердить его невиновность. Но я, в своей новой американской сущности, верила, что даже малая толика информации имеет значение. Поэтому ещё до поездки в Жиздру я ещё раз проштудировала все известные источники в надежде отыскать что-то новое, что поможет опровергнуть клевету. В частности, я решила перечитать одну из книг дяди Сергея об отце. Переехав в 1991 году в США, он оставил профессию ученого-ракетчика (важную и престижную в 1950-60-е годы) и стал преподавать советскую историю в Университете Брауна. Он хотел писать книги, чтобы объяснить и оправдать политику своего отца, и в начале 2000-х выпустил полное собрание мемуаров Хрущёва — три огромных тома, в которых было собрано практически каждое слово, сказанное бывшим советским премьером своему сыну.

Читая книгу Сергея Хрущёва, я вспомнила, что в 1981 году, десять лет спустя после смерти деда, ведущий Хрущёва Заморин прислал тогдашнему министру обороны маршалу Дмитрию Устинову ещё одну версию того, что случилось в их последнем совместном бою:

Командование моего полка было крайне заинтересовано в том, чтобы принять мою версию за чистую монету. Ведь оно также напрямую разделяло ответственность за гибель лётчика, сына члена Политбюро. Я струсил и пошел на сделку со своей совестью, сфальсифицировав факты. В рапорте я умолчал о том, что когда ФВ-190 кинулся на мою машину в атаку, зайдя мне снизу под правое крыло, Лёня Хрущёв, чтобы спасти меня от смерти, бросил свой самолет наперерез огненному залпу «Фоккера»… После бронебойного удара самолет Хрущёва буквально рассыпался у меня на глазах! Вот почему на земле невозможно было найти какие-либо следы этой катастрофы. Тем более, что искать начальство приказало не сразу… Ведь наш бой проходил над территорией, оккупированной немцами[155].

Письмо это потом неоднократно цитировалось и абсолютно вписывалось в исторический контекст. С учётом принятого Сталиным после Сталинграда решения поберечь детей высокопоставленных функционеров, для начальства Леонида безопаснее было признать его пропавшим без вести, нежели погибшим — даже если он погиб, спасая боевого товарища. В конце концов, Заморин не был сыном члена Политбюро.

Более того, даже путинское министерство обороны официально признало это последнее письмо Заморина в качестве свидетельства невиновности Леонида и разместило эту информацию на своём веб-сайте[156]. Похоже, что, в отличие от старой сталинской гвардии, для которой идеология была важнее правды, среди нынешних военных немало людей, склонных считать своего павшего товарища героем, а не клеймить его как предателя.

Желая узнать больше, я обратилась к генерал-майору Александру Кирилину, начальнику Управления Министерства обороны по увековечению памяти павших при защите Отечества[157]. Ки

рилин обратил моё внимание на ещё одну выдумку в слухах о Леониде: человеком, который якобы лично выкрал его у немцев, был Павел Судоплатов, бывший глава советской военной разведки, стоявший за убийством Троцкого в 1940 году. Сам Судоплатов неоднократно опровергал эту версию, наиболее убедительно — в своих мемуарах «Спецоперации: Лубянка и Кремль», написанных в целом с просталинских позиций. В этой книге он пишет, что вынужден ещё раз «прокомментировать… историю со слухами о судьбе сына Н. С. Хрущёва Леонида — старшего лейтенанта, лётчика, пропавшего без вести весной 1943 года. С подачи ряда журналистов и некоторых ветеранов органов безопасности мне приписывается мифическая операция по захвату Леонида Хрущёва в немецком тылу и его ликвидация “за измену Родине”. В действительности ничего подобного не имело места» [158].

* * *

Постепенно рассвело, и небо из чёрного сделалось матово-серым, но снег продолжал идти, падая на избитое шоссе липкими хлопьями. По обочинам нам стали попадаться странные биллборды: «Опасайтесь зон паранормальной активности! Двадцать человек погибли в ДТП только за одну неделю». Это было ещё одно из моих интернет-открытий: оказывается, мы были не единственными, кого интересовала судьба пропавшего самолета Леонида. Уже много лет эти леса в поисках инопланетян и летающих тарелок прочёсывали уфологи из группы «Космопоиск». Их привлекли сюда заявления местных жителей, которые якобы давно наблюдали в этих местах паранормальные явления: автомобили, едущие в гору без водителя, люди, исчезающие в деревьях, странные голоса, звуки и свечение[159].

В мае 1998 года, занимаясь поиском следов инопланетян в таинственных лесах Смоленской, Брянской и Калужской областей, активисты «Космопоиска» наткнулись на обломки истребителя Як-7Б. Хотя подобные находки в этих местах, где во время войны шли ожесточённые бои, не были редкостью, этот случай стал сенсацией, благодаря личному интересу главы «Космопоиска» Вадима Черноброва. Знавший и о столичных слухах вокруг судьбы Леонида, и о местных мифах, он был заинтригован фактом исчезновения самолета Хрущёва и склонен объяснять его космическим вмешательством.

В сентябре 2011 года я узнала о необычном интересе уфолога и позвонила ему. «Внучка Хрущёва? — переспросил Чернобров. — Я ждал, что Вы позвоните». У меня по спине пробежал холодок. Он сказал, что мечтает разгадать загадку Хрущёва, эту «земную легенду», как он выразился, хочет стать первым, кто даст ей «научное объяснение». В 1998 году он связался с сыном Леонида Юрием, чтобы помочь ему распутать тайну смерти отца. Однако результат их усилий оказался неубедительным. Известный российский генетик Павел Иванов, идентифицировавший останки царской семьи, посмотрев найденные «Космопоиском» пробы, не нашёл совпадений с ДНК Юрия. Юрий умер в 2003 году, но и после его смерти, сказал Чернобров, «Космопоиск» не оставил поиски самолета Леонида. Последняя по времени экспедиция была в 2004 году, они нашли ещё один похожий самолет, но материала для идентификации оказалось недостаточно. Чернобров также пожаловался, что в последние годы «искать стало трудно. В 1998 году была открытая поддержка властей: вы делаете благое дело. А в 2000-е стали вставлять палки в колеса: вы знаете, кого вы ищете? Сынка партаппаратчика, пьяницу и скандалиста».

О своём разговоре с руководителем «Космопоиска» я со смехом рассказала Ксении, пока мы ехали мимо «паранормальных» биллбордов. Мы не собирались встречаться с ним в Жиздре, но в том разговоре он упомянул о старике — местном жителе, который утверждал, что ему кое-что известно о смерти Леонида. Я уже второй раз слышала об этой местной достопримечательности, и мне было любопытно узнать, что он скажет. С другой стороны, я не слишком обольщалась, так как Чернобров, при всем его энтузиазме и благих намерениях, был чересчур увлечен своей космической чепухой.

― А в космической идее, возможно, что-то есть, — сказала вдруг Ксения. — Вот ты вечно спрашиваешь: что такого знал дед про Леонида, что не мог простить сына даже после смерти? Если Леонид не был предателем, что тогда не устраивало деда? Его женщины? Слухи о связи с бандой? Эпизод со стрельбой?

― Должно быть, всё сразу, — ответила я, — все эти «глупые ошибки» Леонида.

Пресловутый конфликт «отцов и детей»? Молодой талантливый Хрущёв должен был стать советским героем, гордостью своего отца, а вместо этого угробил себя. Как обронил однажды Степан Микоян, если бы Леонид остался бомбардировщиком, он мог бы по сей день жить. Может, дед злился из-за этого? Его сын был отличным бомбардировщиком. Зачем было так резко всё менять? Чтобы, став истребителем, бесславно сгинуть и ещё больше разочаровать отца?

Хрущёв хотел только, чтобы Леонид пошел по его стопам, но не хотел, чтобы тот унаследовал его импульсивную натуру. За свои ошибки, вызванные необдуманными решениями, Хрущёв-старший заплатил сполна. В 1957 году он провозгласил задачу за двадцать лет обогнать Америку в сельском хозяйстве, однако неповоротливой плановой экономике этот гераклов подвиг оказался не под силу. А в 1959 году, после поездки в Америку, он был так впечатлен питательными свойствами кукурузы, что бездумно велел сажать её повсюду, даже в Сибири. Тот колхозник из Петрова-Дальнего, который сорок лет назад послал деда к черту с его указами, был на самом деле в чём-то прав. Хрущёвская привычка постоянно менять политику, хвататься то за одно, то за другое, не думая о последствиях, стала напряжением для страны.

― В каком-то космическом смысле, — сказала моя сестра, — обе их посмертные сущности сейчас в лимбе.

В этот момент мы проехали ещё один предостерегающий биллборд, и Ксения испуганно замолчала, словно убоявшись своей готовности признать существование паранормальной реальности. Через пятнадцать минут мы въехали на территорию Жиздры, и наше странно начавшееся путешествие приобрело ещё более сюрреалистичные черты.

* * *

― Его дьявол утащил.

Низкий голос старика звучал властно и категорически. Было 11:30 утра, и мы с сестрой ёжились от холода в своих слишком городских пальто, приветствуя пожилого деревенского жителя, который сидел на скамье перед своей избой и курил одну за другой самокрутки. Его звали Павел Уборятов, ему было восемьдесят лет. По-крестьянски жилистый, с заскорузлыми, скрюченными пальцами, которыми то и дело проводил по своим седым, жидким волосам, оставляя бороздки, он словно вспахивал свои мысли.

Сидеть на скамейке рядом с домом Павла в маленькой деревеньке Васьково в окрестностях Жиздры было как очутиться в «Записках охотника» Ивана Тургенева; я чувствовала, что вокруг нас на сотни километров леса и леса. Большинство домов в деревеньке были развалюхи, но дом Павла выглядел на удивление крепким. «Сам перестроил, а то всё медведи ободрали, — сказал он, глубоко затягиваясь. — Вся жизнь моя здесь прошла, деды и прадеды сотни лет крестьянствовали. Это и определило характер».

А закалила этот характер Великая Отечественная война, в которой жители Жиздры очень сильно пострадали. К августу 1943 года, когда Красная Армия освободила город, множество домов были разрушены бомбардировками или сожжены нацистами — методично, улица за улицей. За два с небольшим года оккупации треть жиздринцев погибли, попали в плен или были депортированы в Германию. К концу войны из тридцати тысяч населения Жиздры осталось только три тысячи. Центр города превратился в кучи мусора и битого кирпича. Местная легенда гласит, что райцентр планировалось перенести в соседнее село Зикеево, но Сталин, демонстрируя государственную заботу, отказался дать добро на перенос. Своим привычным синим карандашом, которым он подписал так много смертных приговоров, он спас город, начертав на документе: «Война не должна стирать с лица Земли наши города»[160].

Русские часто одержимы своей военной историей. Да и как не быть, если во время Второй мировой войны мы потеряли больше народу, чем любая другая нация, включая Германию. Здесь в Жиздре, где вовсю полыхала партизанская война и осталось множество братских могил, даже через два-три поколения люди не могут забыть об этом.

В послевоенное время жиздринцы отстроили свой город; восстановление шло рука об руку с возданием почестей ветеранам, в том числе героям советского Западного фронта. В окрестностях Васьково находятся четыре братские могилы, отмеченные традиционными обелисками с черными мемориальными плитами: «Здесь покоятся неизвестные партизаны и солдаты Советской Армии, героически погибшие за Родину в 1942–1943 годах»[161]. Плита с именем Леонида размещена на монументе в центральном городском саду, позади обшарпанной статуи Ленина. Надпись на ней гласит: «Воины 413-й стрелковой дивизии, павшие в боях за освобождение Жиздры». Не все бойцы, чья память там увековечена, были военнослужащими этой дивизии, во всяком случае, старший лейтенант Хрущёв не был, да и реально в земле лежат не все из упомянутых на четырёх плитах. Но, как пояснил муниципальный служащий Николай, местные жители гордятся всеми, кто отдал свою жизнь за освобождение их города от фашистов.

Возможно, эти обелиски и памятники, высящиеся в провинциальном городке и его окрестностях, говорят о том, что память о пережитых страданиях — единственное, чем эти люди могут гордиться, единственное, что у них осталось после военной разрухи и послевоенного небрежения со стороны государства. Отстраивать заново после 1945 года пришлось не только Жиздру, но и окрестные деревни и села — как то же Васьково. Пережившее и коммунистическую коллективизацию, и постсоветскую безысходность, Васьково до сих пор сохраняет признаки жизни, но его немногие обитатели вынуждены иметь дело с раскисшими дорогами, перебоями электричества, отсутствием горячей воды и современных удобств. Жизнь Павла Уборятова — живой пример этой картины упадка. Его жена умерла много лет назад, дети разъехались по городам в поисках работы и лучшей жизни, а он остался жить один-одинешенек в своём родном лесу, коротая время с призраками прошлого.

После короткого обмена любезностями на холоде Павел пригласил нас в дом и усадил за стол, стоящий посреди комнаты рядом с русской печкой. Печь эта, сохранявшая зимой тепло, а летом прохладу, служила ему местом для сна. Павел угостил нас чаем из самовара и чёрствыми печеньями. Нашим вкладом в небогатое застолье стала коробка зефира в шоколаде, которую мы с Ксенией привезли из Москвы.

Наслаждаясь сладостью, старик говорил о величии и славе России, о том, что добро, по его убеждению, всегда побеждает зло. «С помощью этих вот волшебных лесов сильная духом русская земля всегда отражала нашествие врагов, — сказал он. — Наши партизаны вместе с Красной Армией похоронили честолюбивые замыслы немцев. Мы противостоим злу, которое всегда приходит к нам с Запада. С четырнадцатого века — сначала тевтонские рыцари, потом фашисты, теперь вот Америка хочет нас захватить. И мы благодарны Путину за то, что он даёт отпор иностранному империализму»[162].

При этом он строго взглянул на меня, хотя я не говорила, что живу в Нью-Йорке.

* * *

Пятьсот лет люди, живущие в Смоленской, Калужской, Брянской областях, уверены, что в их лесах обитает нечистая сила. Кровь, пролитая здесь за несколько веков, сделала эти места объектом легенд, наподобие Шервудского леса Робина Гуда. В пятнадцатом веке, когда Россия стала царством, претендующим на роль павшей Византии в качестве оплота православного мира, её правители отвели этим землям роль форпоста на пути возможного вторжения польско-литовских армий.

В начале семнадцатого века католическая Польша ненадолго захватила эти территории, и, словно в отместку за это, триста лет спустя «проклятые» леса стали свидетелями катынского расстрела. В самом начале Второй мировой войны советские войска взяли в плен десятки тысяч польских офицеров и католических священников, держали их в лагере в Козельске (90 км к северо-востоку от Жиздры), а затем расстреляли в Катынском лесу, всего в двадцати километрах к западу от Смоленска[163].

Возможно, эта многовековая история насилия привела к тому, что многие жители этих мест до сих пор верят, что в их лесах поселилось зло и не хочет уходить. Сталин, всегда умевший чутко уловить настроения народа, безжалостно эксплуатировал это суеверие в целях пропаганды, особенно в годы Великой Отечественной войны. Выступая в роли советского пророка, Сталин предупреждал своих соотечественников о грозящей им духовной опасности — наступлении темной силы, от которой Советский Союз должен защитить себя. «Братья и сестры, — говорил он. — Враг жесток и неумолим… Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности… свободных народов Советского Союза, их онемечивание, их превращение в рабов немецких князей и баронов» [164].

Если Русь была святая по определению, то всё иностранное было злом, хитрым и коварным. Возможно, самым популярным выражением этого взгляда стала песня «Священная война», написанная по приказу Сталина как гимн защиты Отечества от фашистского нашествия:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,

Идёт война народная,

Священная война[165].

Моя няня Маша была родом из Королькова, маленького городка в Орловской области (соседней с Брянской и Калужской), на месте которого ныне шумит лес. Сколько я себя помню, она ассоциировала свою малую родину с немцами и с тем мистическим злом, которое они несли с собой. Ко всему иностранному она относилась с подозрением.

Даже топографические названия в этих краях — типа Чёртово Городище или река Чертовская — являются отражением местных суеверий. Няня Маша, любимым писателем которой был Тургенев — «поэт крестьянской жизни», как говорила она — не раз рассказывала мне о «Ведьмином тупике», месте сборища ведьм. Долгие годы жизни в агностицизме советской столицы не поколебали её веру в сверхъестественное, что уж говорить о жителях провинции, чьи жизненные устои и убеждения мало изменились с петровских времен.

Американский историк Тим Макдэниел в своей превосходной книге «Агония русской идеи» объяснил, почему диалектический материализм Маркса — западный и рациональный — не сумел побороть наш традиционный способ мышления. В 1917 году большевики провозгласили свободу и равенство в стране, которая ещё несколько десятилетий назад была глубоко религиозным феодально-крепостническим государством. После кровавого слома старой системы новые власти двинулись вперёд семимильными шагами в надежде создать утопию равенства и социальной справедливости, но перемены происходили так быстро, что страна не поспевала за ними, и эту дисфункцию Россия так и не смогла преодолеть на протяжении почти всего двадцатого века. Современный русский характер сформировал не марксизм, а «противоречивое сочетание деспотизма государственной власти, ускоренной модернизации»[166], а также враждебность к Западу, пишет Макдэниел. В результате СССР оказался выстроен не на «западном рационализме или атеизме… он очень быстро пал жертвой русских традиций деспотизма и обскурантизма… В основе сталинской коллективизации сельского хозяйства лежал не марксизм, а социальная и морально-психологическая традиция крепостничества».

* * *

Пока мы пили чай, Павел рассказал нам, что в этих краях гибель Леонида стала сюжетом для легенд и сказок. Ему в 1943 году было одиннадцать лет, и он своими глазами видел, как чёрный немецкий истребитель гнался за шустрым советским «ястребком» и выпустил по нему две пулемётные очереди:

С парашютом никто не выпрыгнул. Мы видели, как самолет разбился, и побежали по снегу к месту падения. Мы нашли там три пальца лётчика, часть авиамотора с номерами «яка» и какие — то обгорелые документы. Мы не могли долго копаться в обломках, так как становилось темно, и внезапно появились немцы. Они подъехали на мотоцикле, в своей форме со свастикой и большими электрическими фонарями. Подсвечивая себе, они исследовали свежую воронку, но я спрятал документы и пальцы за пояс.

В своё время похожие легенды рассказывали очевидцы и в других окрестных деревнях, но сегодня большинство из них умерли, сказал Павел. В его голосе звучало удовлетворение от того, что он остался единственным источником этой истории.

Моя двоюродная сестра Анна тоже утверждала, что нашла самолет Леонида Хрущёва в своей деревне Ясенки, там ещё немцы захватили документы лётчика. Но это неправда. Мы с друзьями похоронили пальцы за домом, а документы спрятали в подполе. После освобождения моя мать отдала их советским офицерам.

Они сначала нас похвалили, а когда увидели на бумагах имя Хрущёва, строго приказали никому не говорить о том, что мы видели. Я рассказал нашему учителю истории на День победы, а мать узнала и выпорола меня, чтобы не разбалтывал государственные секреты.

Павел говорил торопливо, спеша поделиться с нами своим сокровенным знанием после стольких лет, а наша с сестрой фамилия делала его рассказ ещё более значительным. Старик клялся, что много раз сообщал о деталях гибели Леонида в разные инстанции, даже писал письма в Кремль нашему деду. «Вы не знаете, дошли тогда до вашего дедушки документы? — спросил он. — Получил Никита Сергеевич их?»

Если бы я знала. Неизвестно, получил дед эти письма или нет — пока он был у власти, многие утверждали, что им что-то известно о его сыне — но в 1960 году он поручил маршалу авиации Владимиру Судцу найти могилу Леонида.

Павел говорит, что помнит, как летом 1960 года подчиненные маршала несколько раз посещали его деревню, но, в конечном итоге, уехали ни с чем:

Они искали слишком много где и слушали слишком много кого, мою двоюродную сестру и так далее. Кроме того, я им сказал, что сына Хрущёва забрал дьявол и что это ведьмин промысел. Вот почему они не могут установить, тот ли это самолет, или найти тело. Послевоенная братская могила с именем старшего лейтенанта их не устроила. «Никита Сергеевич хочет похоронить своего сына», — сказали московские представители.

В середине 2000 годов, когда я только-только начала интересоваться семейной историей и задолго до встречи с Павлом, мы с мамой были в гостях у дочери маршала, Галины Судец. Её дом с пышным садом был недалеко от нашего дома в Переделкино, и однажды воскресным днем мы заехали к ней на чай с дыней. Запах дынь и зелени вокруг был такой сильный, что мне было трудно сосредоточиться, а мама, смеясь, вспомнила давнюю реплику Юлии большой насчет Леонида: «Городской мальчик, Лёня терпеть не мог природу».

Галина любезно пригласила нас в дом, и, когда мы наконец расселись, у нас состоялся длинный разговор. Галина очень короткое время была замужем за сводным братом моей мамы, и от этого брака у неё была дочь Екатерина, которую я никогда не видела, хоть она и приходилась мне двоюродной сестрой. Екатерина так ненавидела своего отца, который бросил их, и всё хрущёвское, что отказалась общаться с ним и взяла материнскую фамилию Судец. Но у Галины с моей матерью сохранились хорошие отношения, и она была рада поделиться тем, что знала. Она рассказала, что её отец упоминал какие-то документы, которые, по утверждению местных жителей, в 1943 году якобы забрали в Москву. Но он их сам не нашёл и не знал, существовали ли они вообще. Поэтому в 1960 году, по её словам, маршал не торопился ухватиться за темную историю с обнаруженными пальцами. Коммунист и атеист, он не верил в проделки дьявола. Он просто доложил Хрущёву, что найти самолет среди непроходимых лесов и болот, покрывающих эту местность, не представляется возможным. Если этого не смогли сделать сразу после освобождения города, через пять месяцев после катастрофы, то два десятка лет спустя, когда места возможного падения покрылись густыми зарослями, эта задача ещё более усложнилась.

* * *

― А как насчет других пропавших в этих местах лётчиков? — спросила я, чувствуя, что поддаюсь воцарившейся атмосфере. — Их тоже унес дьявол?

Ксения повернулась и посмотрела на меня со страхом и недоверием. С первой минуты нашего знакомства с Павлом на лице моей сестры застыла тревожная улыбка, словно то предчувствие сверхъестественного, посетившее её по дороге, вызвало у неё паралич.

― Тоже, — ответил старик буднично. — Пока Хрущёв не стал царем, все были воинами, кто погиб, защищая нашу святую землю от нашествия. Мы с тех пор немало тел нашли, но приходили и спрашивали только об одном, о сыне руководителя.

Он помолчал, затем добавил:

― Никита не должен был ездить в Америку. Сталин никогда не ездил.

Павел сказал, что он вообще-то не имеет ничего против Хрущёва, но думает, что тем своим миротворческим визитом в США в 1959 году он предал Россию — и Бога.

― Вся эта неразбериха вокруг судьбы бедного парня, — сказал он, — от того, что Бог отказал ему в упокоении из-за отца-атеиста.

У меня голова пошла кругом. Я затеяла эту поездку, чтобы выяснить, что же на самом деле произошло с Леонидом. Мы нашли больше информации, опровергающей обвинения в предательстве, но у нас до сих пор не было ни тела, ни самолета. И мы никогда не узнаем, действительно ли Павел видел крушение самолета Леонида в 1943 году. Зато мы выяснили точно, что здесь, далеко от Москвы, в этих калужских лесах, деда по-прежнему считают неправым.

* * *

Во второй половине дня мы с Ксенией наконец добрались до городского сада Жиздры. Мы хотели своими глазами увидеть мемориальную плиту с именем Леонида — хоть что-то, напоминающее его могилу. В засыпанном снегом саду было холодно и неуютно. На голых ветвях деревьев сидели черные вороны, в пустом небе плыли серые облака. Позади нас высилась статуя Ленина с простертой в коммунистическое будущее рукой — будущее, так и не осуществившееся, несмотря на искреннее заверение деда, что оно наступит в 1980 году. Начинало смеркаться; мы положили красные гвоздики — коммунистические цветы — к подножию монумента. Мы надеялись, что, посетив могилу, сможем как бы поставить точку, оставить прошлое позади и сказать последнее «прощай» Леониду — нашему дедушке, которого мы никогда не знали. Но ощутить конец истории не получилось, всё, что мы чувствовали, это грусть. Тот факт, что тело не было найдено, оставил неопределенность, если не в головах, то в наших душах точно.

Несмотря на все наши усилия, непутёвая жизнь молодого Хрущёва так и не получила путёвого завершения. Могила без погребенного в ней тела — душевная боль для любого родителя. Но если в обычных семьях люди могут плакать, делиться горем с друзьями, консультироваться с психологами, то в семье коммунистического лидера, где общественное всегда было выше личного, открыто горевать было не принято. Не было ни слез, ни времени — всего того, что лечит. Тётя Рада вспоминала: «Больно было не упоминать о Лёне, больно было видеть, как мать [Нина Петровна] молча переживает ещё одну военную потерю — смерть её любимого племянника Васи».

Когда мы вечером уезжали из Жиздры, я всё время думала о горьких словах деда, сказанных им пятьдесят лет назад: «Я хотел похоронить его». Хрущёв любил поэта Александра Твардовского,

особенно строчки из его стихотворения 1945 года «Я убит подо Ржевом»:

Я убит подо Ржевом,

В безымянном болоте,

В пятой роте, на левом,

При жестоком налете.

Я не слышал разрыва

И не видел той вспышки —

Точно в пропасть с обрыва —

И ни дна, ни покрышки.

И во всём этом мире

До конца его дней —

Ни петлички, ни лычки

С гимнастерки моей.

Я — где корни слепые

Ищут корма во тьме;

Я — где с облаком пыли

Ходит рожь на холме.

[…]

Где — травинку к травинке —

Речка травы прядет,

Там, куда на поминки

Даже мать не придёт.

[…]

Летом, в сорок втором,

Я зарыт без могилы.

Всем, что было потом,

Меня смерть обделила[167].

Когда мне было семь лет, я часто слышала, как дед читает наизусть это стихотворение. Хотя в ту пору я ещё ничего не знала о судьбе Леонида, строчки «И во всём этом мире до конца его дней — ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей» всегда вызывали у меня грустное чувство.

Сегодня, когда я знаю так много, моё сердце разрывается.

Эпилог

ГУЛАГ в головах

День 14 октября 1964 года, когда ЦК КПСС объявил деду об отставке, был холодным и пасмурным. Ещё вчера бывший одним из самых влиятельных людей мира, семидесятилетний экс-премьер вышел из машины у ворот своего дома и увидел мою маму, поджидавшую его в сумерках. Она хотела первой поговорить с ним, раньше прочих. Он сделал несколько шагов навстречу, и их глаза встретились.

«Пройдемся», — предложил он, и они медленно пошли по белой, вымощенной мрамором садовой дорожке. Обойдя дом, он остановился и повернулся к ней. «Ну вот, — сказал он, — теперь я пенсионер». Он произнес это ровно и буднично, как чиновник, зачитывающий цифры роста сельскохозяйственного производства. Мама в слезах молча обняла его — совсем как тогда в Куйбышеве двадцать лет назад, когда ребенком она прижалась к деду, осознав, что кроме него у неё никого нет. Только в этот раз она сумела ощутить ещё и радость — как ни печальна была новость, которую он сообщил — оттого, что он жив. Мало кому из советских лидеров так повезло.

«Всё в порядке, — сказал он, пытаясь пошутить. — Зато теперь у меня будет время читать, чтобы сравняться с твоими умными друзьями». Она улыбнулась, а затем снова заплакала.

Ещё час они гуляли вокруг дома, и дед читал вслух стихи своего любимого поэта Некрасова. Читал монотонно, почти без выражения, одно за другим. Читал, пока не стемнело и вокруг не осталось ничего, кроме черноты и его бубнящего голоса:

Бесконечно унылы и жалки

Эти пастбища, нивы, луга,

Эти мокрые, сонные галки,

Что сидят на вершине стога,

Эта кляча с крестьянином пьяным,

Через силу бегущая вскачь

В даль, сокрытую синим туманом,

Это мутное небо… Хоть плачь!

Хрущёв бы никогда не заплакал, во всяком случае, открыто. Но в душе он был сокрушен. Он чувствовал, что его детищу, оттепели, теперь придет конец, и что он должен был позаботиться о своём наследии, о стране, которую оставляет.

Придя к власти сразу после Сталина, мой дед попытался порвать с деспотизмом, но часто проигрывал, вновь и вновь увязая в этом болоте. Оценивая его политическое наследие, трудно отрешиться от мысли, что он и сам внес определённый вклад в русскую национальную «шизофрению» — постоянное балансирование между либеральными реформами и автократией. В течение тридцати лет Хрущёв был верным союзником диктатора и, как многие другие члены руководства компартии, преследовал «врагов народа» и навязывал стране коллективизацию и другие форсированные меры. Он лично принимал участие в позорных показательных судебных процессах 1930-х годов, в том числе против своего кумира, Николая Бухарина.

Правление самого Хрущёва началось с похожего процесса против Берии, абсурдно обвиненного в иностранном шпионаже, как будто бывшего всесильного руководителя НКВД больше не в чём было обвинить. В своей политике Хрущёв был непостоянен, дергал то вперёд, то назад. Так, в 1956 году он проявил себя одновременно как реформатор, представивший съезду партии свой секретный доклад о десталинизации, и как деспот, подавивший танками венгерское восстание, вызванное, кстати, во многом идеями его доклада[168]. В этом проявилась извечная слабость российской власти — оправдывать высокими целями жестокость средств для их достижения — и Хрущёв пал её жертвой.

Импульсивная натура моего деда, которую я так ценила в детстве, часто приводила его к поспешным, необдуманным решениям в политике. И, если в Америке его боялись за обещание «похоронить» Америку[169], то дома критиковали за бурные столкновения с интеллигенцией, например, с Андреем Сахаровым, отказавшимся принимать участие в советской ядерной программе, или Эрнстом Неизвестным и другими художниками, с которыми премьер схлестнулся на выставке в Манеже, взявшись доказывать преимущество соцреализма над авангардом [170].

При всех своих ошибках, однако, дед никогда не был заложником ГУЛАГа в мозгах, внутренней несвободы, вынуждающей наших лидеров покрывать исторические огрехи, вместо того чтобы говорить о них честно и открыто — и всё ради пресловутой великодержавности, отжившего образа национального величия, основанного в основном на размерах страны, простершейся через одиннадцать часовых поясов от Германии до Японии. Известны слова Хрущёва, сказанные им другу моей матери, писателю Михаилу Шатрову: «У меня руки по локоть в крови. Но я делал всё, что и другие делали. Я участвовал в репрессиях, потому что верил, что только полное уничтожение врагов обеспечит светлое будущее мирового коммунизма».

Он не пытался оправдаться. Вместо этого он, как объяснял мне историк Рой Медведев, «открыто признавал свои ошибки. Он переосмыслил свою политику, он извинился перед всеми, кого обидел. Так и Россия, признав свои ошибки прошлого, сможет найти выход из своих качаний маятника — от диктатуры к демократии и обратно».

В отличие от многих других российских лидеров, Хрущёв был «человечным человеком», что было редкостью среди партийных деятелей постсталинской эпохи. Как бы безжалостно он ни критиковал своего свободолюбивого сына Леонида, он ценил свободу и хотел освободить партию от лагерей и охранников.

По словам моей мамы, Хрущёв терпеть не мог ходить под охраной вне стен Кремля. Он стремился преодолеть традиционный барьер между российской элитой и массами, хотел непосредственно общаться с народом. Будучи у власти, дед частенько в обеденный перерыв выходил из кремлёвского кабинета прогуляться, чтобы просто, как говорила мама, «ощутить пульс страны — посидеть на скамейке в парке, поглядеть на прохожих, поболтать с рабочими об их жизни и нуждах».

Я подумала об этой его привычке несколько лет назад, когда в дождливый летний день мы с Ксенией предприняли очередную поездку по памятным местам нашей семьи. Для начала мы поехали в Жуковку, где некогда соседствовали бабушка и Молотов. Сегодня на смену серым советским коттеджам пришли роскошные особняки с высокими заборами и вооружёнными охранниками, стерегущими покой российской финансовой элиты. Мы умоляли охранников пустить нас посмотреть на бабушкин дом, но они только рассмеялись нам в лицо. «Какой такой Хрущёв?» — спросил один из них.

Развернувшись, мы проехали ещё километров двадцать на запад до деревни Усово, в окрестностях которой ранее располагалась госдача деда. Сегодня здесь живет Путин, но местные жители редко его видят. Всё, что они видят, это шестиметровые заборы, вооружённых до зубов охранников и, если повезет, тень промелькнувшего по шоссе черного лимузина президента с тонированными стеклами.

Гуляя по деревенским улочкам, мы встретили пожилую местную жительницу по имени Анна, которая до сих пор живет в этом краю особняков в своей голубой деревянной избушке, как из русской сказки. Как большинство провинциальных русских, бабушка Аня оказалась доброй и гостеприимной. Когда она узнала, кто мы, она пригласила нас в дом на чай с крыжовниковым вареньем и с радостью поделилась своими воспоминаниями о нашем деде:

Он был не такой, как другие руководители. После напряжённого рабочего дня в Кремле он часто с Радой и внуками навещал соседей. Он был простой. Он любил животных и всегда спрашивал, можно ли его внукам посмотреть нашу скотину. Наша коза была с норовом и однажды попыталась сбежать, так Хрущёв сам её поймал. Все в Усово любили его. Бывало, мужики шли с работы, с фермы, а он тут как тут, приветствует их, жмёт руки. Крестьяне стеснялись, говорили: «Никита Сергеевич, у нас руки грязные». А он всегда отвечал: «Ваши руки не грязные, это настоящие рабочие руки».

Эта открытость и доступность, которую дед проявлял к простым людям, будучи у власти и после неё, объясняет, почему ему наверняка полюбилась бы горбачёвская гласность и перестройка. Ему и сам Горбачёв бы понравился: он был воплощением тех либеральных перемен, которые поколение оттепели привнесло в советскую политику.

А вот Путин, продукт противоположного хода российского маятника, вызвал бы у него разочарование. Хрущёв не был идеальным реформатором, но он мечтал вывести страну из изоляции. При всем его недовольстве Леонидом, он уважал жертву, которую его сын принес в годы Великой Отечественной войны. Он никогда не ожидал чего-то хорошего от КГБ, но он и представить себе не мог, что сорок лет спустя Кремль будут использовать смерть Леонида как политический инструмент для развенчания оттепели и возрождения «славы» сталинизма. Через полвека после смерти диктатора это выглядело невероятно по-сталински.

* * *

Бабушка Нина тоже никогда бы не поверила, узнай она о посмертной судьбе Леонида, но совсем по другим причинам. В тот день, когда сместили Хрущёва, бабушка была в Чехословакии, отдыхала вместе с женой Брежнева в Карловых Варах. Две пожилые дамы наслаждались минеральными водами, долгими прогулками на природе и отсутствием номенклатурных обязанностей. 14 октября они вместе пили чай в просторном холле партийного пансионата. Виктория Петровна отлучилась куда-то на минуту, а к Нине Петровне подошел служащий и позвал к телефону. Звонил Михаил Зимянин, советский посол в Чехословакии. Бабушка взяла трубку и услышала: Никита больше не у дел, его отстранили, стране больше не придется терпеть его идиотскую политику. Последовала мучительно неловкая пауза, и Зимянин понял, что ошибся, что он разговаривает не с товарищем Брежневой, как обычно, а с товарищем Хрущёвой. Но бабушка, несгибаемый коммунист, даже не вздрогнула. Это было решение партии, всегда говорила она, партии видней. Она молча повесила трубку. Когда вернулась Виктория Петровна, бабушка взглянула на неё и улыбнулась: «Теперь ты будешь приглашать меня на кремлёвские обеды и государственные приёмы».

Такова была Нина Петровна. В отличие от своего мужа, советского царя (хоть и поневоле), она верила, что партия это Бог. Я помню, как в конце лета 1969 года мама взяла меня с собой в Петрово-Дальнее. Ей нужно было срочно забрать книги, «Крутой маршрут» Гинзбург и «В круге первом» Солженицына, которые привезли из-за рубежа Рою Медведеву, и он на неделю оставил почитать деду и бабушке. «Клиенты» Роя по всей Москве с нетерпением ждали своей очереди.

Поскольку мы очень спешили, мы не стали заходить в дом, а встретились с дедом у веранды. Ему книги очень понравились, он был просто в восторге. «Как же я был прав», — сказал, имея в виду свой секретный доклад. А затем, понизив голос, добавил: «Только не обижайся, но твоей матери они не понравились». Вскоре на веранду вышла бабушка, неся в руках запрещенные книги — слегка на отлёте, словно это было что-то грязное или зловонное, например, дохлая мышь.

― Я не дочитала, — сказала она, вручая книги моей маме.

― Рой может позволить тебе подержать ещё.

― Ни к чему, — сказала бабушка, махнув рукой. — Это всё ложь. Если бы это было правдой, как вышло, что мы до сих пор живы?

Когда дед разоблачил Сталина, бабушка поверила каждому его слову, но не потому что он был её мужем, а потому что он был главой партии и, следовательно, абсолютным авторитетом для неё. Если партия так сказала, значит, так оно и есть, считала она и никогда не оспаривала антисталинские высказывания Хрущёва. Но, столкнувшись с художественным воспроизведением ужасов ГУЛАГа, бабушка, профессиональный пропагандист, увидела в этих двух книгах чуть больше, чем просто зловредные попытки подорвать основы Советского государства. Когда через много лет я спросила её об этих книгах, она ответила с тем же негодованием: «Нам пришлось многим пожертвовать ради большевизма, но мы не должны выплескивать наши трудности на бумагу и выставлять их на всеобщее обозрение». Мемуары Хрущёва были уже в работе, и мама сказала, что Нина Петровна страшно боялась, что даже если в них нет критики брежневского режима, в проект вовлечены слишком много людей, и он сам по себе, своей новизной может как-то задеть партию или нанести ей вред.

Бабушки не стало в 1984 году. Она не дожила несколько лет до краха социализма, краха её грандиозных иллюзий. И ей не дано было, слава богу, узнать, как используют Леонида, чтобы опорочить её мужа и его реформы. Но я всё время себя спрашиваю: если бы ей довелось дожить до этого времени, как бы она повела себя? Сумела бы она найти какое-то оправдание для линии партии, для этой колоссальной лжи? И, как соперник Хрущёва Молотов, возложила бы вину за крах Советского Союза на «реформаторов» (то есть Хрущёва, своего мужа), выпустивших на волю зверя по имени демократия? Всю свою жизнь бабушка видела в Октябрьской революции только чистое, беспримесное добро, а в капитализме — чистое, беспримесное зло. В плену этих иллюзий она оставалась до самого последнего дня и письма к друзьям неизменно подписывала: «С коммунистическим приветом, товарищ Нина Кухарчук». Отказаться от этих иллюзий значило для неё признать своё поражение, признать, что дело всей её жизни, которое она так активно пропагандировала, оказалось неспособно сделать нашу страну лучше.

* * *

Если бабушка Нина представляет одну разновидность синдрома ГУЛАГа: убеждение, что охранники в принципе не могут делать ничего плохого, — то Люба и её жизнь являют собой пример другой, ещё более тревожной, разновидности. Для неё охранники милые и доброжелательные, а сам ГУЛАГ — вещь полезная для её имиджа, так как добавляет ей значительности и героизма.

Даже физический ГУЛАГ не смог ничего поделать с этой женщиной. После освобождения в 1949 году из мордовского лагеря она была сослана в Кушмурун, маленький городок в Казахстане, где сразу же вышла замуж за Исая Григермана, геолога и политического ссыльного. Она с радостью разделила с ним и ссылку, и профессиональную деятельность, связанную с поиском полезных ископаемых.

По словам Любы, её твердая коммунистическая позиция произвёла впечатление даже на местных энкавэдэшников. Они сразу же предложили ей стать информатором, и она, после недолгих колебаний, согласилась. Сегодня она говорит, что никогда ни на кого не доносила. Возможно, это просто совпадение, что сестра её нового мужа Вера Григерман в 1952 году была арестована за то, что употребила в разговоре слово «дрянь» применительно к советской жизни. Она исчезла в подвалах НКВД, и никто о ней больше никогда не слышал. Впрочем, однажды (дело было летом 2004 года, я записывала её рассказ на пленку) она обмолвилась, что после ареста Веры на неё всё больше давили, требуя сообщать о ещё более антисоветских высказываниях. Разумеется, штатный информатор не мог пять лет подряд игнорировать квоты на количество доносов, не рискуя снова угодить в лагерь за недостаточную бдительность.

В марте 1954 года Люба, якобы устав от давления, решила покончить с деятельностью информатора. Очень удобно, подумала я. Сталин уже год как мертв, люди начали возвращаться из лагерей, и, хотя до официальной реабилитации было ещё два года, время было уже другое. Однако она настаивала, что не знала ни о каких переменах, а была вдохновлена книгой, которую в тот момент читала — «Поджигатели» Николая Шпанова. В этом национальном бестселлере о деятельности международной разведки героиня отказывается работать на нацистов и бесстрашно идёт на расстрел. «Я чувствовала себя в точности, как она», — сказала Люба.

Из-за связи с французом в годы войны шпионская деятельность приобрела в её глазах романтический ореол, и, в конце концов, ей довелось воплотить в жизнь свои фантазии. Она вспоминала, как твердо заявила своему куратору из НКВД, что отказывается продолжать работу, невзирая на последствия. Она ждала крика, скандала, но офицер с безразличным видом просто предложил ей заполнить заявление на реабилитацию.

Вот так буднично кончился сталинизм.

Миллионам бывших узников по всей огромной стране предстояло заново научиться жить нормальной жизнью: есть, спать, общаться с близкими. Светлана Аллилуева писала о своей тёте, Анне Аллилуевой-Реденс: освободившись из ГУЛАГа, она была равнодушна ко всему, от еды до собственных детей. Подобное чувство апатии было присуще и многим другим бывшим гула- говцам[171].

Но только не Любе. По её словам, она тут же вернулась к той жизни, какой должна была жить. Никто не видел её грустной или задумчивой. Она по-прежнему живо интересовалась московскими и киевскими новинками моды, театральными премьерами и слухами обеих столиц. Жаловаться или плакать она, казалось, была не в состоянии и ни разу не выразила ни малейшего сожаления по поводу тяжелого периода своей жизни. Она словно блокировала всё, что мешало ей видеть себя мужественной женщиной, преодолевающей все преграды.

Рано оставшаяся без матери, с отцом, посвятившим себя богу, Люба не получила в детстве необходимого ей внимания. Чтобы компенсировать это, она начала воображать себя совершенной во всём и всеми любимой девочкой, а затем женщиной. Как предположил знакомый нью-йоркский психиатр, у неё могло быть нарциссическое расстройство личности, которое постепенно усилилось под воздействием запроса советского государства на решительные и сильные образы.

Используя ГУЛАГ и годы, проведённые в нем, как оправдание всех своих былых прегрешений, Люба начала писать письма Нине Петровне в надежде увидеть дочь и восстановить свои родительские права. Поскольку её отношения с Леонидом практически прекратились к тому моменту, когда она в 1942 году добровольно оставила маленькую Юлю, её права на ребенка были утрачены. Но как вдова сына Хрущёва она могла претендовать на свидания с дочерью и, тем самым, получить доступ к семье первого лица Советского Союза. Собственно, поэтому она, видимо, и продолжала лгать насчет своего брака с Леонидом. Несмотря на возражения деда, бабушка Нина разрешила Любе видеться с дочерью и стать частью её жизни. В семье всё решала именно бабушка, хоть дед и был руководителем страны.

Как-то сентябрьским утром 1956 года бабушка усадила мою маму на стул и тоном, не терпящим возражений, заявила: «Люба была в лагере. Она пролила море слёз. Ты должна с ней увидеться. Она всё объяснит. Она остановилась у Ариши». Моя шестнадцатилетняя мама уставилась на неё в немом изумлении. Долгие годы она была уверена, что Люба, как и Леонид, умерла в 1943 году, поскольку её имя не звучало дома. И вот, оказалось, она жива.

В тот же день, заинтригованная, мама отправилась к Арише в Карманицкий переулок. Она едва успела коснуться кнопки звонка, как дверь распахнулась, и моложавая сорокачетырехлетняя женщина в обтягивающем белом платье бросилась ей на шею с криком: «Дочь! Она так похожа на Лёню! Я так по ней соскучилась!» Слова горохом сыпались с языка незнакомки, и мама почувствовала себя неуютно в объятиях этой чужой женщины, которая почему-то норовила говорить о ней в третьем лице.

Вскоре они сидели и вместе листали большой фотоальбом. Там были снимки Любы в лётной форме и Леонида с маленькой девочкой — моей мамой — на руках. Был ещё снимок Любы, сидящей на скамейке с молодым человеком в иностранной военной форме. «А это кто?» — спросила мама, перебивая Любины восторженные восклицания. «Так, один друг, француз», — неловко осекшись, ответила Люба.

Юлия теребила свои светлые косы, пытаясь осознать, как это, иметь двух матерей, которым она обязана своим существованием. У неё в тот день было ещё много вопросов, но она так и не сумела их задать своей чересчур энергичной биологической матери. С того момента хорошо отрепетированная версия Любиного безупречного прошлого стала той скрепкой, на которой держались их отношения. И, хотя в дальнейшем она плотно присутствовала в жизни моей мамы (а позже и моей) и настойчиво добивалась, чтобы её считали матерью (и бабушкой, хотя я никогда её так не называла), настоящей близости между ними так и не возникло.

А вот её попытка воссоединиться с семьей Хрущёвых полностью провалилась. Она написала Никите Сергеевичу два письма с просьбами о каких-то льготах и привилегиях после лагеря. Хрущёв лично не ответил, но помог с квартирой в её родном Киеве, где Люба окончательно и поселилась.

Их первая встреча после войны произошла в июне 1969 года на нашей даче в Переделкино, на дне рождения моей сестры. Дед вошёл в сад через заднюю калитку, оставив своих охранников из госбезопасности ждать в машине за забором, и двинулся к дому по тропинке под яблонями, когда навстречу ему вышла Люба. Видимо, она хотела заранее проверить его реакцию, чтобы избежать конфуза перед гостями. «Здравствуй, Люба», — холодно поприветствовал он её и пошел дальше. Больше в своей жизни он не сказал ей ни слова.

Для деда она была не только предательницей его сына — она была предательницей родины. Мало того, что Леонид, по мерке Хрущёва, был плохим коммунистом. Но как он мог простить Любу за её шашни с французом, за то, что она бросила детей в разгар войны? И всё же, видимо, потому что дед ни разу открыто не оспорил версию о лагере, разрушившем её семейное счастье, Люба во всех своих рассказах продолжает утверждать, что Никита Сергеевич любил её. И вся семья любила её. Хотя я догадываюсь, что бабушка Нина впустила Любу обратно в нашу жизнь лишь потому, что пыталась таким образом компенсировать ей несчастную судьбу её старшего сына Толи. После ареста Любы в 1943 году он попал в детский дом, и Нина Петровна, вероятно, считала, что должна вернуть Любе хоть толику материнства[172].

До конца жизни столетняя Люба ощущала себя придуманной в детстве героиней, той девушкой с плаката в кожаной куртке и в красной косынке. Отмечая 25 декабря 2012 года свой столетний юбилей, она радостно приветствовала гостей, собравшихся в её киевской квартирке на очередной парад её жизни. Там были родственники, несколько престарелых соседей и я — по «скайпу». Сидя в своей нью-йоркской квартире, я два часа наблюдала, как она принимает поздравления и комплименты. Любин ум, острый, как всегда, сразу сосредоточился на ключевой посылке: её семейной роли как любимой жены, затем вдовы Леонида и любимой невестки Никиты Сергеевича. «Весь город праздновал», — похвасталась она потом моей маме по телефону.

Комментируя, мама фыркнула: «Люба как те сталинские генералы с их “предательством” Леонида. Все знают, что это неправда, а они всё равно продолжают врать».

В Любиной жизни не было ни секретного доклада, ни гласности. Продукт и жертва коммунистического строя, она была зеркалом эпохи, и её личная ложь была отражением лжи Кремля, который устраивал грандиозные парады, пока советские люди страдали и голодали. Но самую злую шутку система сыграла с моей бабушкой-пропагандистом: ожидая от людей безупречности, в соответствии с коммунистическими принципами, система только усиливала их пороки, и судьба Любы с Леонидом не стала исключением.

Но, если Леонид был коммунистом-нонконформистом — редкое явление в 1930-е годы, — то Люба была крайним выражением советского конформизма, человеком, который всегда «за», который колеблется вместе с линией партии. Не было ни одного советского лозунга, который бы она не поддержала, и ни одной героической профессии, которую бы она не примерила на себя. Убеждённый коммунист и атеист в своё время, после 1991 года она верила в капитализм и церковь — в точности, как предписывает государство.

Как многие русские, она верила в царей, а не крестьян, и ненавидела тех правителей, которые казались недостаточно героическими: Хрущёва, размахивающего кулаками, Горбачёва, готового исправлять ошибки прошлого. «Настоящие» русские сильные и ни у кого не просят прощения. Вот почему, возможно, она любила сильную власть и тяготела к тем лидерам, которые её демонстрировали: Сталину, насадившему «порядок» (пусть и посадившему её в лагерь), Путину, у которого есть «мощь», и Ельцину — этому в основном за то, что он был «привлекательный мужчина».

* * *

Моя мама тоже продукт ГУЛАГа. Все страны страдают от политических заблуждений, но Россия успешно существует в условиях уникальной, парадоксальной формы тирании. Люди вынуждены в ней жить, постоянно колеблясь между двумя крайностями: тотальной несвободой во время диктатуры, на одном конце, и беспорядочной свободой во время реформ, на другом, — что делает невозможным компромисс и, в конечном счёте, тормозит поступательное развитие страны.

В борьбе за наследие своего отца, «коммунизм с человеческим лицом», как его называли во время оттепели, моя мама с готовностью выступала против сталинизма. Но её мировоззрение осталось зажатым между двумя противоположными позициями, которые в её жизни воплотили две «матери»: Нина Петровна с её верой в мировую революцию и диктатуру пролетариата и Люба с верой в индивидуализм и значимость личных достижений.

Нормализующим фактором в её жизни был Никита Сергеевич. Она была его внучкой, ставшей затем дочкой, сиротой, нуждающейся в любви и заботе. Она знала, что он переживал из-за того, что Люба оказалась карьеристкой, а не настоящей советской женщиной, как он считал. Она знала, что он, возможно, даже ощущал вину за свою суровость в обращении с Леонидом.

Но, несмотря на любовь деда, она так и не перестала чувствовать себя, как та маленькая девочка в Куйбышеве: дома и одновременно не дома, вечно в ожидании того, что вернутся настоящие родители, и в страхе, что её отпихнут, не заметят. Вот почему она все годы думала, что ничего не выйдет, не изменится, и, чтобы не расстраиваться, лучше закрыть глаза и уши и ничего не видеть и не слышать. Вот почему она никогда не читала ни воспоминаний Хрущёва, ни книг дяди Сергея. Правда для неё слишком неприятна.

Конечно, в этом много личного, но есть и то, что отражает образ мысли других россиян, тех, кто привык к тому, что решения за них всегда принимают лидеры. Например, как бы мама, наряду с другими шестидесятниками, ни мечтала о свободе, она не обрадовалась краху СССР. Она долго скорбела о временах несвободы, когда всё было пропитано смыслом, когда они могли вволю ругать власть на своих кухнях, но никогда не выходили на улицу, объясняя своё летаргическое бездействие страхом ГУЛАГа. На самом деле, русские — и это обусловлено их историческим опытом — больше всего боятся перемен, особенно перемены власти. Мы готовы мириться с худшими проявлениями деспотизма, но не готовы принять индивидуализм и свободу личности. Опросы показывают, что многие россияне предпочитают государственный капитализм в его либеральной версии и даже требуют от Кремля ужесточения контроля: введения цензуры для поддержания моральных устоев и ограничения прав человека для поддержания порядка[173]. Как говорится, знакомое зло лучше незнакомого.

И всё-таки мама не оставила своих попыток потягаться с властью, защищая честь семьи через суд. А когда российская судебная система не оправдала её надежд, то, вдохновленная моей поездкой в Жиздру, она преодолела своё желание успокоиться на достигнутом и осенью 2012 года поехала в Страсбург — посмотреть, поможет ли ей европейское правосудие.

Утро выдалось теплым и солнечным, когда она шла в потоке пригородных пассажиров через залитый светом стеклянный вестибюль железнодорожного вокзала. Она оглядывалась по сторонам и то и дело останавливалась поправить шарф-пашмину на плечах бежевой замшевой куртки или коснуться ладонью элегантной прически.

Она слышала, что в выходные в Страсбурге были забастовки, но в день её приезда в городе было спокойно. Хороший знак, подумала она, и подозвав такси, на ломаном французском попросила водителя отвезти её к Дворцу прав человека на окраине города. Вскоре такси остановилось возле высокого круглого стеклянного здания — Европейского суда по правам человека. Перед автоматическими дверями не было очереди, а за ними не было грубо рявкающих охранников и раздражающего личного досмотра. Всё было воплощением прозрачности, современности и законности — полная противоположность российским офисным зданиям. Всё начало вставать на свои места, и где-то глубоко внутри она почувствовала, как в ней растет уверенность. Она попыталась подавить в себе излишек оптимизма, но не сумела справиться с охватившей её надеждой. Пять лет мама ждала решения Европейского суда и, не дождавшись, попросила назначить ей собеседование, чтобы поговорить с кем-нибудь о её деле. Умом она понимала, что дело это гиблое, что они никогда не заставят российское правительство принять меры против очернителей Леонида. Но в душе… в душе ей хотелось, чтобы было по-другому.

Лифт и чувство оптимизма подняли её на шестой этаж. Двери распахнулись, и молодая служащая в отличном тёмно-синем костюме приветственно спросила: «Госпожа Хрущёва?»

Мама кивнула, стараясь сдержать улыбку.

― Ваше дело № 32680-07, «Хрущёва против России», готово для консультации.

Они уселись за конференц-стол прямо там же, у лифтов, и мамин оптимизм тут же улетучился.

― Решения о формальном расследовании Вашего дела нет, — сказала служащая по-английски. — Нет ещё даже решения о слушании. Вы могли узнать об этом через адвоката.

― Я должна была приехать, — сказала мама тихо. — Мне нужно знать, что когда-нибудь это дело разрешится.

― Но на фоне всех этих дел, которые идут из России, Ваше дело…

Приветливая служащая не хотела её обескураживать и, забирая папку, ободряюще сказала: «Когда-нибудь…»

На вокзал мама вернулась пешком. Она пересекла реку по мосту Белой Розы и два часа бродила по чистым улочкам эльзасской столицы. Деревья уже сбросили листву, но если в Москве уже выпал первый снег, зима здесь, в Страсбурге, казалась далекой, как сон, который забываешь в минуту пробуждения. Когда она наконец добралась до вокзала, она чувствовала себя смертельно уставшей и подавленной. Послеобеденное солнце уже спряталось за облаками, и в стеклянном вестибюле было пусто и холодно. Информационное табло мигало зеленым, показывая, что поезд на Париж отправляется, и она поспешила на перрон.

Тем же вечером мама позвонила мне с упреками: это всё ты, сказала она, ты подтолкнула меня ввязаться в борьбу, а я всегда знала, что ничего не выйдет, нам никогда не добиться справедливости. Помолчав, она пробормотала, возможно, из чувства вины: «Только пообещай мне, что ты закончишь свою книгу».

Голос её звучал спокойно, но я ощутила в её словах ноту горечи и обиды из-за поражения. И я знала, что ещё больше эмоций кроется в словах невысказанных, комком застрявших у неё в горле. Наверное, так же чувствовал себя дед в день своей отставки или в тот день, когда он узнал о гибели Леонида, своего старшего сына. В нашей семье всегда так: все потери и поражения политические, все переплетены между собой, и все проявляются в том, что осталось невысказанным.

* * *

Иногда, сидя в тишине и покое в своей нью-йоркской квартире, я подумываю, не сменить ли мне фамилию опять на Петрову. Иногда я даже подумываю вернуться в Россию. Не из-за идиллических российских березок, поскольку воспоминания об играх на тыквенных грядках дедовой госдачи навсегда отбили у меня любовь к природе. Скорее из-за извечной эмигрантской «тоски по дому», как выразился Набоков, из-за того что все мы, в той или иной степени, испытываем близорукое чувство ностальгии по прошлому, по местам, откуда мы родом. Обычно я сразу же гоню от себя эти мысли, зная, что мне сейчас куда лучше в Нью-Йорке, чем когда-нибудь будет в Москве, даже если это означает, что между мной и семьей всегда будет океан. В конце концов, это только девять часов полета, думаю я, и пока возможность возвращения существует, я предпочитаю оставаться там, где я есть.

Но несколько лет назад я столкнулась с ситуацией, когда я отчетливо поняла, что значит отсутствие такой возможности. Дело было летом 2007 года, в России заканчивался второй срок президентства Путина. Цены на нефть росли с космической скоростью, и Путин, пользуясь ситуацией, вкачивал миллиарды в военную сферу, демонстрировал восстановление власти и влияния российского государства и превращение России в великую энергетическую державу. То, что в обновление рассыпающейся инфраструктуры, в поддержание и развитие нефтегазовой сферы, в модернизацию образования и технологий вкладывались крохи, было неважно — важно было тратить резервы и богатеть сейчас, а не откладывать на будущее.

Но для многих бывший полковник КГБ на президентском посту был обожаемой фигурой, лидером, вернувшим стране её место на мировой арене. Вокруг Путина, как когда-то вокруг Сталина, немедленно сложился культ личности. Появились кружки и календари с его изображением, татуировки и вышитые коврики. Дошло до того, что техно-поп-дуэт «Поющие вместе» мгновенно стал сенсацией, исполнив хит «Хочу такого, как Путин»[174].

Возможно, для кого-то эта песня прозвучала как шутка, бьющая в яблочко пародия на абсурд диктатуры. Но в ней отразился ещё и политический гений Путина, догадавшегося использовать затаенное чувство недовольства большой страны, враз оставшейся не у дел. Полтора десятка лет спустя после краха Советского Союза россиянам было важнее, чтобы их воспринимали как великую державу, нежели действительно быть ею. Путину не нужно было модернизировать страну, чтобы она могла реально конкурировать с другими державами; достаточно было выпятить грудь — как на растиражированной СМИ его фотографии с голым торсом — чтобы люди подумали, что Россия снова на коне. Всегда готовый продемонстрировать, как он храбро служит нации, Путин управляет подводными лодками, летает на истребителях и водит трактора, а подконтрольное Кремлю телевидение послушно распространяет и расхваливает президентский образ «человека из народа». Эти пиаровские трюки идут рука об руку с финансируемой тем же Кремлем исторической пропагандой, в рамках которой и всплыли старые слухи о «предательстве» Леонида и «позоре» его отца.

Да и без Кремля, если Сталин считается главным историческим персонажем, то всё связанное с Хрущёвым будет оцениваться отрицательно. В 2007 году я специально приехала в Москву оценить ползущий, как плющ, сталинизм.

Тогда мозаично-мраморный вестибюль станции Курская, бывший у всех на устах. Отреставрированный в своём первозданном облике 1950-х годов, он обзавелся золотой гравированной надписью — цитатой из гимна СССР военного времени: «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил». Я не помню оттепели — я родилась после неё, но я также не припомню имени Сталина на публичных монументах. Брежнев свернул хрущёвские реформы, протаскивал сталинизм в латентной форме, но только в последние десятилетия имени Сталина вернули былое величие[175].

Говоря о Хрущёве, мама часто вспоминала его слова: «Я коснулся поверхности квашни с тестом. Другие придут и завершат работу». Она права. Шестьдесят лет спустя после оттепели её поколение уже не несет ответственности за наш сегодняшний деспотизм, хотя, к её чести будь сказано, она ходит на все демонстрации оппозиции в Москве. Но уже и после краха СССР прошло больше двадцати лет, и это делает моё поколение — тех, кому сейчас сорок и пятьдесят, и, тем более, двадцати-тридцатилетних — ответственными за те изменения, которые мы увидим в будущем.

Проблема в том, что русское политическое сознание слишком раздвоенное.

Россияне, которые в пору путинского нефтяного благополучия успели привыкнуть к образу жизни среднего класса и ещё несколько лет назад славили своего сильного лидера, после пенсионной реформы 2019 года ощутили себя преданными, так как обещания президента во время выборов 2018 о социальных поддержках остались не выполненными[176]. Сегодня публика требует большей ответственности от Кремля. Разумное требование, если бы не одна нелепость. Половина страны одновременно одобряет Сталина за его эгалитаризм и умение поддержать порядок в стране[177].

Леонид конечно принадлежал бы к другой половине. Поэтому он не только главный персонаж этой книги, но ещё и мой любимый герой. При всех своих недостатках, он отказался надевать смирительную рубашку коммунизма, даже если это грозило возможной смертью. В этом смысле, он был первым советским диссидентом. Он геройски погиб в бою и говорил правду, невзирая на последствия, что нечасто встречается в нашей истории.

Семейный глоссарий

(члены семьи, упомянутые в книге)

Никита Сергеевич Хрущёв (1894–1971) — мой прадед (в книге — дед). Первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964), председатель Совета министров СССР (1958–1964). В 1964 г. был отстранен от руководства за «волюнтаризм» и многочисленные «политические ошибки». Ранее занимал посты второго (1932–1934) и первого секретаря Московского городского (1934 и 1949–1953) и областного (1935–1937 и 1949–1953) комитета коммунистической партии, первого секретаря компартии Украины (1938–1941 и 1943–1949), политического комиссара разных фронтов Великой Отечественной войны (1941–1943).

Ксения Ивановна Худякова (1872–1945) — мать Никиты Сергеевича, крестьянка деревни Калиновка Курской губернии.

Сергей Никанорович Хрущёв (1870–1937) — отец Никиты Сергеевича, крестьянин деревни Калиновка Курской губернии, затем шахтёр на шахтах Донбасса.

Ирина Сергеевна Хрущёва (1896–1959) — младшая сестра Никиты, известная в семье как Ариша. Была замужем за Абрамом Мироновичем Кобяком, инженером, от которого имела двух дочерей, Ирму (1920–1996) и Рону (1924-?).

Ефросинья Ивановна Писарева (1896–1919) — первая жена Никиты, родившая ему двух детей, Юлию и Леонида, и умершая от тифа во время гражданской войны.

Нина Петровна Кухарчук (1900–1984) — моя приёмная прабабушка (в книге — бабушка), вторая (гражданская) жена Никиты, преподаватель общественных дисциплин и пропагандист по профессии. Хотя официально они не были расписаны, про- жили вместе почти пятьдесят лет, с 1922 г. до смерти Никиты в 1971 г. У них было трое детей: Рада (1929–2016), Сергей (род. 1935) и Елена (1937–1975).

Юлия Никитична Хрущёва (1915–1973) — старшая дочь Никиты от первого брака, в семье — Юлия большая. Была замужем за директором Киевского оперного театра Виктором Петровичем Гонтарём (1902–1986). Почти всю жизнь прожила в Киеве.

Леонид Никитич Хрущёв (1917–1943) — старший сын Никиты от первого брака, военный лётчик, погиб во время Великой Отечественной войны в 1943 г.

Любовь Илларионовна Сизых (1912–2014) — жена Леонида с 1939 по 1943 год, родила ему дочь Юлию, мою маму. Правда, в 2011 г. выяснилось, что официально они не были женаты. Арестованная в 1943 г. за связи с иностранцами, провела десять лет в Гулаге. От первого брака с Ефимом Белоненко имела сына Анатолия Лежненко (1933–2000), военного инженера. Последние пятьдесят лет своей жизни прожила в Киеве.

Юлия Леонидовна Хрущёва (1940–2017) — моя мама, дочь Леонида и Любы, внучка Никиты; в семье — Юла или Юлия маленькая. После гибели Леонида и ареста Любы была удочерена Никитой Сергеевичем и Ниной Петровной, которых всю жизнь звала мамой и папой. Работала журналистом, затем заведующей литературной частью в театре имени Вахтангова.

Лев Сергеевич Петров (1922–1970) — мой отец, муж Юлии, ветеран Великой Отечественной войны. Закончил Военный институт иностранных языков, работал журналистом-

международником Агентства печати «Новости» (АПН) в Европе, Канаде и США.

Ксения Львовна Хрущёва (1964–2016) — моя младшая сестра. Закончила филологический факультет МГУ, затем аспирантуру по социологии. Работала в сфере защиты прав человека в различных западных фондах и неправительственных организациях.

Мария Ивановна Вертикова (1930–1992) — наша няня Маша, проработавшая в нашей семье около тридцати лет (с 1964 года).

Юрий Леонидович Хрущёв (1935–2003) — сын Леонида и Эсфирь Эттингер, с которой Леонид недолго встречался в середине 1930-х годов. Пойдя по стопам отца, Юрий стал военным лётчиком. Короткое время был женат на Галине Судец, родившей ему дочь Екатерину.

Рада Никитична Аджубей (Хрущёва) (1929–2016) — старшая дочь Никиты Сергеевича и Нины Петровны. Получив журналистское образование, большую часть жизни проработала редактором советского журнала «Наука и жизнь». Была замужем за Алексеем Ивановичем Аджубеем (1924–1993), главным редактором газет «Комсомольская правда» и «Известия» и неофициальным политическим советником Никиты Хрущёва. У них было трое детей: Никита (1953–2007), Алексей (род. 1956) и Иван (род. 1960).

Сергей Никитич Хрущёв (род. 1935) — сын Никиты Сергеевича и Нины Петровны, ученый-ракетчик. После переезда в 1991 г. в США стал историком-советологом в Университете Брауна, автор многих книг о своём отце.

Никита Сергеевич Хрущёв (1959–2007) — старший сын Сергея, внук Никиты Хрущёва. Закончил психологический факультет МГУ, работал в системе Академии наук СССР, затем в газете «Московские новости».

Избранная библиография

Книги

Adler, Nanci D. Victims of Soviet Terror. The Story of the Memorial Movement. - Greenwood Publishing, 1993.

Аджубей Алексей. Те десять лет. — М.: Советская Россия, 1989.

Alliluyeva, Svetlana. Twenty Letters to a Friend — Harper & Row, 1967.

Андреев Николай. Трагические судьбы. — М.: Олма-Пресс, 2001.

Applebaum, Ann. Gulag: A History. - Doubleday, 2003.

Реабилитация: как это было. Под ред. А. Аристова, И. Шевчука, В. Хлопова. — М.: Демократия, 2000.

Bacon, Edwin, and Mark Sandle. Brezhnev Reconsidered — Palgrave Macmillan, 2002.

Берия Серго. Мой отец — Лаврентий Берия. — М.: Современник, 1994.

Brackman, Roman. The Secret File of Joseph Stalin: A Hidden Life. - Frank Cass, 2000.

Carey, John M., and Matthew Soberg Shugart. Executive Decree Authority. - Cambridge University Press, 1998.

Cathala, Jean. Sans Fleur ni Fusil. - A. Michel, 1981.

Chamberlin, William Henry. The Ukraine: A Submerged Nation. - New York: Macmillan, 1944.

Чернобров В. А. Энциклопедия загадочных мест Калужской области. — Космопоиск, 2008.

Чуев Феликс. Полудержавный властелин. — М.: Олма-Пресс, 2000.

Cienciala, Аппа М., Natalia S. Lebedeva, and Wojciech Materski, eds.

Katyn: A Crime Without Punishment. - Yale University Press, 2008.

Cohen, Stephen. Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography, 1888–1938. - Oxford University Press, 1980.

Дедков Игорь. Дневник 1953–1994. - M.: Прогресс-Плеяда, 2005.

Djilas, Milovan. Conversations with Stalin. Trans, by Michael B. Petrovich. - New York: Harcourt, Brace & World, Inc., 1962.

Докучаев Михаил. Москва. Кремль. Охрана. — М.: Бизнес-Пресс, 1995.

Erickson, John. Hitler Versus Stalin. - Carlton Books, 2002.

Филиппов A. B. Новейшая история России 1945–2006: Книга для учителя. — М.: Просвещение, 2007.

Ginzburg, Eugenia. Journey Into the Whirlwind. Translated by Stevenson, Paul, and Max Hayward. Harcourt, 1967.

Goldman, Wendy. Women, the State and Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917–1936. - Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Gorbachev, Mikhail. Gorbachev: On My Country and the World. Translated by George Shriver. - New York: Columbia University Press, 2000.

Hellbeck, Jochen. Revolution on My Mind: Writing a Diary Under Stalin. - Cambridge and London: Harvard University Press, 2006.

Hill, Fiona, and Clifford G. Gaddy. Mr. Putin: Operative in the Kremlin. - Washington, DC: Brookings Institution Press, 2013.

Ibárruri, Dolores. Pasionaria: la lucha у la vida [Struggle and Life]. - Planeta, 1985.

Kennedy, David M., ed. The Library of Congress World War II Companion. - Simon&Schuster, 2007.

Халанский Сергей. Крещёные адом. — Магадан: Дикий Север, 2003.

Khrushchev, Nikita. Memoirs of Nikita Khrushchev: Volume 1, Commissar, 1918–1945. Edited by Sergei Khrushchev. - Pennsylvania State University Press, 2005.

Memoirs: Volume 2, Reformer, 1945–1964. Edited by Sergei

Khrushchev. - Pennsylvania State University Press, 2006.

Memoirs: Volume 3, Statesman, 1953–1964. Edited by Sergei

Khrushchev. - Pennsylvania State University Press, 2007.

Khrushchev, Nikita. Khrushchev Remembers. With an Introduction, Commentary and Notes by Edward Crankshaw. Translated and edited by Strobe Talbott. - Little Brown and Co., 1970.

Khrushchev, Sergei. Khrushchev on Khrushchev. - Little, Brown & Co, 1990.

Хрущёв Сергей. Хрущёв. — M.: Вагриус, 2001.

Koop, Volker. In Hitlers Hand: Sonder- und Ehrenhäftlinge der SS [In Hitler’s Hands: Special and Honorable Detainees of SS]. - Böhlau Köln, 2010.

Krasikov, Sergei Vozle vozhdei [Near the Leaders]. - Moscow: Sovremennik, 1997.

Lenin, VI. Collected Works in 80 Volumes. - Moscow: Progress Publishers, 1972.

Лотман Юрий. Культура и взрыв. — М.: Гнозис, 1992.

Löwen, Alexander. Narcissism: Denial of the True Self. - New York: Touchstone, 2004.

McDaniel, Tim. The Agony of the Russian Idea. - Princeton University Press, 1996.

Medvedev, Roy. Let History Judge: The Origin and Consequences of Stalinism. - New York: Alfred A. Knopf, 1972.

Medvedev, Roy, with Zhores Medvedev. Khrushchev: The Years in Power. - Columbia University Press, 1976.

Медведев [Рой] о Путине. — М.: Трибуна, 2011.

Микоян А. И. Так было. — М.: Вагриус, 1999.

Микоян С. А. Мы — дети войны. — М.: Эксмо, 2006.

Montefiore, Simon Sebag. Stalin: The Court of the Red Tsar. - Alfred A. Knopf, 2004.

Young Stalin. - Alfred A. Knopf, 2007.

Moskoff, William. The Bread of Affliction: The Food Supply in the USSR During World War IL–Cambridge University Press, 2002.

Pipes, Richard. A Concise History of the Russian Revolution. - New York: Vintage, 1996.

Communism: A History. - New York: Modern Library, 2001.

Pistrak, Lazar. The Grand Tactician: Khrushchev’s Rise to Power. - London: Thames Hudson, 1961.

Прудникова Елена. Сталин: Второе убийство. — СПб.: Нева, 2003.

Пстыго Иван. На боевом курсе. — М.: Воениздат, 1989.

Roberts, Geoffrey. Stalin’s Wars: From World War to Cold War, 1939–1953. - Yale University Press, 2007.

Rybakov, Anatoli. Children of the Arbat. Translated by Harold Shukman. - Little, Brown and Company, 1988.

Сахаров А. Д. Воспоминания. — M., 1996.

Schecter, Jerrold L., and Leona P. Schecter. Sacred Secrets: How Soviet Intelligence Operations Changed American History. - Potomac Books, 2003.

Scholl, Susanne. Reise nach Karaganda [Journey After Karaganda]. - Wien Molden, 2006.

Solzhenitsyn, Alexander. The Gulag Archipelago 1918–1956: An Experiment in Literary Investigation Volume 1–2. Translated by Thomas P. Whitney. - Harper & Row, 1973, 1975.

Cancer Ward. - Random House, 2011.

First Circle. - Random House, 2011.

Стаднюк И. Ф. Война. — M.: Воениздат, 1987.

Stalin, J. V. Problems of Leninism. - Peking: Foreign Language Press, 1976.

Судоплатов Павел. Спецоперации: Лубянка и Кремль, 1930–1950. — М.: Олма-Пресс, 2003.

Эпоха Сталина: события и люди. Энциклопедия. Под ред. В. Суходеева. — М.: Эксмо, 2004.

Сухотин Яков. Сын Сталина: Жизнь и гибель Якова Джугашвили. — Ленинград: Лениздат, 1990.

Taubman, William. Khrushchev: The Man and His Era. - New York: W. W. Norton & Co., 2003.

Tertz, Abram (Andrei Sinyavsky). A Voice from the Chorus. Translated by Fitzlyon, Kyril, and Max Hayward. - New York: Farrar, Straus, and Giroux, 1976.

Торчинов B. A., Леонтюк A. M. Вокруг Сталина. — СПб., 2000.

Trotsky, Leon. Literature and Revolution. Edited by William Keach. - Chicago: Haymarket Books, 2005.

Твардовский Александр. Россия — Родина моя. — М.: Художественная литература, 1967.

Tucker, Robert. Stalin as Revolutionary: 1879–1929. - W. W. Norton & Co., 1973.

Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928–1941. -

W. W. Norton & Co., 1992

Vasilieva, Larissa. Kremlin Wives: The Secret Lives of the Women Behind the Kremlin Walls — From Lenin to Gorbachev. - Arcade Publishing, 1994.

Ulam, Adam. Stalin: The Man and His Era. - Beacon Press, 1973.

Язов Дмитрий. Удары судьбы: Воспоминания солдата и маршала. — М.: Книга и бизнес, 2000.

Зенкович Николай. Тайны ушедшего века. — М.: Олма-Пресс, 2004.

Zinoviev, Alexander. The Radiant Future. Translated by Gordon Clough. - New York: Random House, 1980.

Статьи и публикации

Альбац Евгения. Чисто конкретный кандидат // The New Times. 2012. 27 февраля.

Интервью с Михаилом Горбачёвым // Time. 1985. September 9.

Архипов Андрей. Речь Хрущёва на XX съезде КПСС до сих пор засекречена // Отчизна. 2006. 11 марта.

Arutunyan, Anna. Thousands protest sentence for Putin critic // USA Today. 2013. July 18.

Ascherson, Neal. Oo, Oo! // London Review of Books 25/16. 2003. August 21.

Баринов Алексей. Бард сталинской эпохи // Аргументы и факты. 2003, 8 августа.

Bigg, Claire. Russia: Putin Delivers Annual State-Of-The-Nation Address // RFERL. 2007. April 26.

Бондоренко Станислав. Интервью с Радой Хрущёвой // Khronograph.ru. 2004, 6 февраля.

Born in the U. S. A. The truth about Obama’s birth certificate // FactCheck.org. 2008. August 21.

Bush, Jason. Oil: What’s Russia Really Sitting On? // Business Week. 2004. November 22.

Chamberlin, William Henry. The Issue of U. S. Prestige // The Wall Street Journal. 1960. November 1.

Davies, Emily. Vladimir Putin’s spokesman earns double the President’s salary // Daily Mail. 2013. April 13.

Defrance, Corine. Raymond Schmittlein (1904–1974): mediateur entre la France et la Lituanie // Cahiers Lituaniens. 2008.

Драбкин А. Интервью с Николаем Цибиковым // I Remember: Soviet WWII-veteran Memoirs. 2011, 4 февраля.

Дудин Валентин, Поросков Николай. Выполняя приказ, мы не останавливались ни перед чем // Время новостей. 2004, 7 мая.

Гудков Лев. Время и история в сознании россиян // Вестник общественного мнения. № 2. Апрель-июнь 2010.

Holmes, Stephen. Simulations of Power in Putin’s Russia // Carnegie Endowment for International Peace (Washington, D.C.). 2001. October 1.

Игнатов Андрей. Поражения Красной армии в первые месяцы Великой Отечественной войны // История. 2002. № 32.

Isachenkov, Vladimir. Russian sub had nukes during December fire // AP. 2012. February 13.

Конрадова Наталия. Московские школьники обсуждают СССР // Сноб. 2011, 12 апреля.

Левада Юрий, Шейнис Виктор. 1953–1964: Почему тогда не получилось // Московские новости. 1988, 1 мая.

Лисниченко Ирина. Любовь Сизых: После моего ареста моя дочь осталась в семье Хрущёвых и Никиту Сергеевича называла папой // Факты и комментарии. 2009, 25 сентября.

Логинов В. Мой Сталин // Шпион. 1993. № 2.

Качанов А. М. Герой // Дуэль. 1999, 27 июля.

Калашников М. На фронтах отечественной войны // Правда. 1941, 26 июля.

Хрущёва Нина. За что сталинисты мстят Хрущёву // Независимая газета. 1998, 4 апреля.

Khrushcheva, Nina. Cultural Contradiction of Post-Communism: Why Liberal Reforms Did Not Succeed in Russia // New York: Council of Foreign Relations Paper, 2000.

Khrushcheva, Nina L. Russia’s New Inspector General // International Herald Tribune. 2007. August 10.

Кинематографисты публично извинились за «Внука Гагарина» // Lenta.ru. 2007, 23 октября.

Колесник А. Леонид Хрущёв // Аргументы и факты. 1989. 18–24 ноября.

Кончаловский Андрон. Ужаснись сам себе // Коммерсант-Власть. 2012. 27 февраля.

Kulish, Nicholas. Polish President Dies in Jet Crash in Russia // The New York Times. 2010. April 10.

Над (Добрюха) Николай. Предатель или герой? // Версия. 2000. 20–26 июня.

Он же. Хрущёв полз за ним на коленях… Почему Никита Сергеевич разоблачил Сталина? // Аргументы и факты. 2007. 21 ноября.

Он же. У предателей не было шанса выжить // Комсомольская правда. 2013. 16 января.

Он же. Последние дни Хрущёва // Комсомольская правда. 2013. 23 января.

Nysten-Haarala, Soili. Russian Property Rights in Transition // Interim Report IR-01-006. International Institute for Applied Systems Analysis, Laxenburg, Austria, 2001.

Орлова Анна. Скандал вокруг сериала «Звезда эпохи» // Московский комсомолец. 2005. 26 апреля.

Пестов Б. Е. Погиб? Пропал без вест? Жив? // Военно-исторический журнал. 1990. № 4.

Поболь Николай, Полян Павел. Сталин и Хрущёв // Новая газета. 2009. 2 февраля.

Поросков Николай. Герой и мифы // Время новостей. 2009. 22 мая.

Putin’s Russia ‘now a mafia state’ // ВВС. 2012. February 29.

Пьянов Володимир. Хрущёв — сын магната? // Литературна Украина. 2006. 20 июля.

Savodnik, Peter. The trial of Leonid K. // The National. 2009. May 8.

Shapiro, Henry. Nikita’s Favorite Son-in-law May Have Peddled His Notes // The Pittsburgh Press. 1971. January 3.

Щербаков Александр, Лукин Владимир. Черные пятна на чистом небе // Известия. 2007. 11 октября.

Shevtsova, Lilia. Yeltsin and the Evolution of Electoral Monarchy in Russia // Current History. October 2000.

Сколько стоила победа? Великая Отечественная война в цифрах // РИА «Новости». 2005. 23 марта.

Соколов Борис. Как победила Россия // Новая газета. 2010. 24 апреля.

Солодарь Цезарь. Леонид Хрущёв и его экипаж // Комсомольская правда [б. д.]

Сонгарова Татьяна. Как закалялась сталь Любови Сизых // Камуфляж. 2003. 21–23 марта.

Сталин: Террор по первой категории // Московский комсомолец. 2007. 5 августа.

Сталина поддерживают 50 % россиян // NIKA-Media.ru. 2013. 22 мая. Сухомлинов Андрей. Без вести пропавши // Совершенно секретно. Март 2000.

Сухотин Яков. За что Сталин казнил сына Хрущёва? // Дуэль. 1999. 27 июля.

Taubman, William. Did Не Bang it? Nikita Khrushchev And the Shoe // The New York Times. 2003. July 26.

Teplyakov, Yury. Stalin’s War Against His Own Troops: The Tragic Fate of Soviet Prisoners of War in German Captivity // Moscow News. 1990. № 19.

Удилов Вадим. За что Хрущёв отомстил Сталину // Независимая газета. 1998. 17 февраля.

Уварова Т. Б. Женщины, государство и революция // Социологические исследования. 1994. № 8–9.

Weitz, Richard. Reforming Russia’s Military Industrial Complex // Project Syndicate. 2007. May 30.

Welles, Benjamin. Khrushchev Bangs His Shoe on Desk // The New York Times. 1960. October 13.

What’s News // The Wall Street Journal. 1960. October 13.

Wheelwrigth, Julie. Poisoned Honey: the Myth of Women in Espionage // Queen’s Quarterly 100/2 (Summer 1993).

Яблоков Анатолий. Виновным назначен Берия // Новая газета. 2009. 22 апреля.

Ельцин и его семья // Compromat.ru. 2001. 16 мая.

Жоли Елена. Степан Микоян: Сталин несет ответственность за очень многие ошибки, приведшие к громадным человеческим жертвам // Комсомольская правда. 2010. 6 мая.

Общественное мнение. Ежегодник 2011. Под ред. Н. Зоркой. — М.: Левада-Центр, 2012.

Веб-ресурсы

Associated Press (АР), http://www.ap.org

British Broadcasting Corporation (ВВС), http://www.bbc.co.uk

Compromat.ru. http://www.compromat.ru

Эхо Москвы, http://www.echo.msk.ru

FactCheck.org. http://www.factcheck.org

Гостевая книга Жиздры. http://a.mod-site.net/gb/u/ZHIZD-l/p/35.html History Today, http://www.historytoday.com

1 Remember: Soviet WWII-veteran Memoirs http://iremember.ru/ Khronograph-Narod. http://hronograph.narod.ru Lenta.ru. http://lenta.ru/news/2007/10/23/vnuk/

Levada-Center, http://www.levada.ru/

Ложь и правда о Леониде Хрущёве, http://trizna.ru/forum/viewtopic.

php?f=27&t=42477&start=80 Marxists Internet Archive, http://www.marxists.org/

Radio Free Europe / Radio Liberty (RFERL)

РИА Новости, http://en.rian.ru NIKA-Media. http://nika-media.ru/

PBS. http://www.pbs.org

Победа Витебск, http://www.pobeda.witebsk.by/sky/epizode/hruschev/ Project Syndicate, http://www.project-syndicate.org Министерство обороны РФ.

http://encyclopedia.mil.ru/warriors_calendar.htm?month=3&day= 11 &val ue(dayMonth)=0311&cond(dayMonth)==

Soviet-History, http://soviet-history.com/

The Washington Post, http://www.washingtonpost.com World War II Memorial, http://www.obd-memorial.ru/

Zhizdra News, http://www.zhizdra.ru/news/

Архивные источники и официальные документы

Аресты и наказания с 1921 по 1953 год. Справка особого отдела МВД СССР, Il декабря 1953 года, http://soviet-history.com/doc/ prison/1953 12 11_spravka_mvd.php.

Личное дело Леонида Хрущёва, курсанта 3-ей объединенной школы гражданских пилотов и авиатехников, май-сентябрь 1937 г. — Семейный архив.

Военное дело Леонида Хрущёва (копия от 17 сентября 1960 г.). — Центральный архив Министерства обороны РФ (ЦАМО, г. Подольск). Ф. 290. Оп. 32631с. Д. 4. Л. 44–47.

Военная характеристика на лейтенанта 134 скоростного бомбардировочного полка Леонида Никитовича Хрущёва от 9 января 1942 г. — ЦАМО. Ф. 292. Оп. 32634. Д. 4. Л. 11.

Письмо члену Военного Совета Воронежского фронта генерал-лейтенанту Хрущёву от командующего 1-й авиационной армией генерал-майора Худякова [б. д.] — ЦАМО. Ф. 290. Оп. 32631с. Д. 4. Л. 44–47.

Письмо Ю. Л. Хрущёвой от заместителя Генерального прокурора РФ — Главного военного прокурора А. Н. Савенкова от 6 июня 2004 г. № 7уа-122/04. — Семейный архив.

Потери 303-й авиадивизии, март 10–20, 1943. — ЦАМО. Ф. 58. Оп. 18001. Д. 1404.

Отказ в рассмотрении уголовного дела Юрия Хрущёва от Замышляевой В. В., Прокурора по надзору за соблюдением федеральной безопасности, 23 октября 2000 г. — Семейный архив.

Справка по реабилитации Любови Илларионовны Сизых (копия № 13/3-4472-92 от 28 сентября 1992 г.). — Семейный архив.

Письма из семейного архива

Аджубей (Хрущёва) Рада — Любови Сизых, 13 апреля 1943 г.

Дульцев Леонид — Никите Хрущёву, 17 июля 1944 г.

Блинов Владимир — Леониду Хрущёву, 8 сентября 1941 г.

Голованов Владимир — Леониду Хрущёву, 17 августа и 9 сентября 1941 г. Иванов Фёдор — Леониду Хрущёву, 4 августа и 1 сентября 1941 г.

Иванов Жорж — Леониду Хрущёву, 4 и 15 августа 1941 г.

Хрущёв Леонид — Любови Сизых, 24 сентября 1942 г.

Новиков Николай — Леониду Хрущёву, 5 августа и 8 сентября 1941 г.; 13 января, 12 февраля, 29 марта, 8 мая, 3 августа и 12 октября 1942 г.

Солоденко В. — Леониду Хрущёву, 8 сентября 1941 г.

Дневники и мемуары

Алфеева Галина. Записки для Рады. Киев, 30 октября 1993 г. Семейный архив.

Брежнев Алексей. Заметки для Никиты Хрущёва. 1961 г. Семейный архив.

Фомин Виктор. Личные мемуары Виктора Андреевича Фомина о Леониде Хрущёве и его военной службе в 3-ей эскадрилье 134 полка с 1939 по 1941 год. 5 февраля 1998 г. Семейный архив.

Гонтаръ Виктор. Дневники 1955–1980. Семейный архив.

Иванов Фёдор. Заметки полковнику С. Ковалёву, редактору «Красной звезды». 7 марта 1964 г. Семейный архив.

Павлов Иван. Воспоминания о Леониде Хрущёве: Предатель или герой? Веб-сайт Pobeda. Witebsk.by, 9 июня 2010 г.

Беседы и интервью

Аджубей (Хрущёва) Рада. Неоднократно, 1994–2013, Москва. Будённая Мария. Неоднократно, 1993–2002, Москва.

Будённая Нина. Неоднократно, 2003–2013, Москва.

Чернобров Вадим. Октябрь-ноябрь 2011, Москва.

Гинзбург Евгения. Неоднократно, 1974–1977, Переделкино.

Горбачёв Михаил. Неоднократно, 1994–2008, Нью-Йорк и Москва. Хрущёв Никита (двоюродный брат). Неоднократно, до 2006, Москва. Хрущёв Сергей. Неоднократно, Москва и Провиденс (США)

Хуциев Марлен. Август 2010, Москва.

Кирилин Александр. Декабрь 2011 (по телефону), Москва Кобяк Ирма. Август 1994, октябрь 1995, Москва.

Колчинская Ася. Неоднократно, 1994–1996, Москва.

Логинов Владлен. Неоднократно, 1994–2010, Москва.

Лукин Владимир. Неоднократно, 2002–2006, Москва и Нью-Йорк. Малиновская Раиса. Неоднократно, 1994–1995, Москва.

Медведев Рой. Неоднократно, 1975–2013, Москва, Переделкино. Микоян Степан. Неоднократно, 2004–2007, Москва.

Молотов Вячеслав. Апрель 1981, Жуковка.

Неизвестный Эрнст. Июнь 1998, октябрь 2004, Нью-Йорк.

Примаков Евгений. Неоднократно, 2002–2004, Москва и Нью-Йорк. Рыбаков Анатолий. Неоднократно, 1988–1998, Переделкино, Нью-Йорк. Шектер Джерролд. Июнь 2013 (по телефону), Вашингтон.

Шатров Михаил. Неоднократно, 1994–2005, Москва и Нью-Йорк. Щербаков Александр. Неоднократно, 2004–2011, Москва.

Сизых Любовь. Неоднократно, 1994–2013, Киев, Москва. Смелянский Анатолий. Июнь 2010, Москва.

Судец Галина. Июнь 2006, Перхушково (Московская обл.)

Тэлбот Строуб. Июнь 2013 (по телефону), Вашингтон.

Уборятов Павел. Ноябрь 2011, д. Васьково (в окрестностях Жиздры).

Издания АИРО в 2019 г

Невежин В. А. Застолья Иосифа Сталина. Книга первая. Большие кремлевские приемы 1930-х — 1940-х годов. — М: АИРО-XXІ, 2019. - 560 с.

Малъкевич В. Л. Революция 1917 года. СОВЕТСКИЙ ПРОЕКТ: НАЧАЛО. В 3-х книгах. Книга 1. Революция 1917 года: взгляд спустя столетие / Предисловие академика РАН Александра Дынкина. — М.: АИРО-XXІ, 2019. - 472 с.: илл.

Malkevich V. L. Russia and the United States: Fated to be Together? Russia and the United States: Fated to be Together? — Moscow: AIRO-XXI, 2019. - 408 p, illustrated.

Фирсов, Фридрих. Коминтерн: погоня за призраком. Переосмысление. — М.: АИРО-XXІ, 2019. - 672 с. — (АИРО — Монография»).

Историография новой и новейшей истории России. Сб. ст. — М.: АИРО-XXІ. 2019.-272 с.

С этими и другими изданиями вы можете подробнее ознакомиться на нашем сайте

www.airo-xxi.ru

ХРУЩЁВА Нина

ПРОПАВШИЙ СЫН ХРУЩЁВА, или когда ГУЛАГ в головах

Компьютерная вёрстка и техническое редактирование — С. П. Щербина.

ISBN 591022418-2

Налоговая льгота -

Общероссийский классификатор продукции

ОК-005-93, том 2;

953000 — книги, брошюры

Научно-исследовательский центр АИРО-XXІ

E-mail: andmak@airo-xxi.ru

www.airo-xxi.ru

Подписано в печать с оригинал-макета 26.03.2019

Формат 60x90/16. Усл. изд. л. 13.0

Тираж 500 экз. Зак.

РИПОЛ

Партнерская программа

Примечания

1

Хотя моим биологическим дедом был Леонид, в этой книге, когда я говорю о бабушке и дедушке, я имею в виду именно Нину Петровну Кухарчук и Никиту Сергеевича Хрущёва, с которыми я выросла. Моя мама считала Хрущёвых своими настоящими родителями и называла их матерью и отцом.

2

В память об отце, печатаясь в Америке, я всегда использую средний инициал «Л» — от отчества «Львовна».

3

Конечно, мой дед был советским автократом, но даже такой бескомпромиссный американский историк, как Уильям Таубман, получивший Пулитцеровскую премию за биографию Хрущёва, писал в своей книге, что не будущий преемник диктатора «начал репрессии и не он их контролировал… Хрущёв не входил в ближний круг Сталина вплоть до конца десятилетия [1940-х]». - Taubman William. Khrushchev: The Man and His Era. - New York: W. W. Norton & Co., 2003. P. 74.

4

См.: Adler Nanci. Victims of Soviet Terror. The Story of the Memorial Movement. Westport: Greenwood Publishing, 1993; Solzhenitsyn Alexander. The Gulag Archipelago 1918–1956. Volume 2. - New York: Harper & Row, 1975. P. 10.

5

Только в 1954–1956 годах число «политзаключенных» сократилось с 467 до 114 тысяч, то есть на 75 %, а всего в местах заключения оставались менее миллиона человек. — Реабилитация: Как это было. 1953–1956 гг. Под ред. Аристов А., Шевчук И. Н., Хлопов В. Г. и др. — М.: Демократия, 2000. С. 104.

6

Главное управление исправительно-трудовых лагерей и колоний (акроним — Гулаг), в ведении которого с 1930 по 1956 год находилась вся система лагерей и колоний в СССР, включало в себя около 200 крупных территориальных подразделений и множество более мелких. За 26 лет через эти лагеря прошли 20 миллионов человек; не менее миллиона умерли в заключении. В 1960 году мой дед официально распустил эту систему, но отдельные лагеря существуют и по сей день. — См., напр.: Халанский Сергей. Крещёные адом. — Магадан: Дикий Север, 2003.

7

Дедков Игорь. Дневник 1953–1994. — М.: Прогресс-Плеяда, 2005. С. 65.

8

Цит. по: Чуев Феликс. Молотов: Полудержавный властелин. — М.: Олма-Пресс, 2000. С. 422–423, 433.

9

Дочь Сталина Светлана никогда не отказывалась от своего отца, но предпочла носить фамилию матери — Аллилуева. После переезда в США в 1967 году она ещё больше дистанцировалась от советского прошлого, став Ланой Питерс (имя, которое она носила до смерти в 2011 году), несмотря на то, что её брак с американским архитектором Уильямом Уэсли Питерсом продлился всего несколько лет.

10

An Interview with Mikhail Gorbachev // Time, September 9, 1985.

11

См. Левада Юрий, Шейнис Виктор. 1953–1964: Почему тогда не получилось? // Московские новости. 1988. 1 мая.

12

К тому времени мы переехали с престижного Кутузовского проспекта в более скромную квартиру в районе не элитной Новослободской.

13

Когда в 2000 году Ельцин оставил Кремль, тайное состояние его и его семьи оценивалось, как минимум, в 15 миллионов долларов. — Compromat.ru. 2001. 16 мая.

14

Гудков Лев. Время и история в сознании россиян // Вестник общественного мнения. № 2 (104). Апрель-июнь 2010. С. 30.

15

Эта и следующая цитата взяты из книги: Общественное мнение: Ежегодник. Под ред. Н. Зоркой. — М.: Левада-центр, 2012. С. 101.

16

Эта и следующая цитаты взяты из книги: Язов Дмитрий. Удары судьбы: Воспоминания солдата и маршала. — М.: Книга и бизнес, 2000. С. 43–44.

17

Емельяненко Владимир. Почему в обществе растет популярность Сталина // Российская Газета. 25.07.2017 https://rg.ru/2017/07/25/pochemu-v-obshchestve-rastet-populiarnost-stalina.html

18

Ibid.

19

После начала Великой Отечественной войны в июне 1941 года, когда гитлеровские войска стремительно приближались к Москве, все правительственные учреждения и другие жизненно важные институты вместе с семьями руководителей были эвакуированы в Куйбышев (до революции и после 1991 года — Самара), город на Волге в 1000 км от столицы.

20

В детстве Сергей страдал от костного туберкулеза.

21

Русские, как известно, любят природу. В советское время для простых людей их дозволенные государством шесть соток были местом отдыха и ухода от реальности. Вообще, дачная культура в России берет начало в семнадцатом веке, когда в пышных поместьях петровских аристократов крепостным давали крошечные клочки земли, где они могли выращивать собственные капусту и картофель.

22

В начале XX века в Российской социал-демократической рабочей партии, боровшейся против царского режима, существовали две фракции — большевиков и меньшевиков. Возглавлявший большевистскую фракцию Владимир Ленин выступал за социалистическую революцию, которая должна была смести монархию и поддерживающие её силы. Меньшевики отстаивали постепенный подход к изменению строя и были против ленинской централизованной партийной модели, опиравшейся только на рабочих. Они хотели сотрудничать с буржуазией и создать в России капиталистическую демократию. Но большевики, руководствуясь ленинской установкой на немедленный мир в войне с Германией, на его обещание хлеба и земли всем подданным Российской империи, сумели взять власть в октябре 1917 года, что знаменовало победу большевистской революции.

23

Cm.: Pipes Richard. A Concise History of the Russian Revolution. - New York: Vintage, 1996.

24

Цит. по: Hellbeck Jochen. Revolution on My Mind: Writing a Diary Under Stalin. - Cambridge and London: Harvard University Press, 2006. P. 5–6.

25

Trotsky Leon. Literature and Revolution. Ed. by William Keach. Chicago: Haymarket Books, 2005. P. 207.

26

Точная цитата из статьи Ленина «Удержат ли большевики государственную власть?» звучит так: «Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством». — Ленин В. И. ПСС. Т. 34. С. 315. Но в СССР её традиционно переиначивали, произнося так, как я процитировала, чтобы объяснять низкое происхождение руководителей государства.

27

Звезда французского кино, снявшийся в таких фильмах, как «Леопард», «Бассейн», «Затмение» и многих других, был очень популярен в Советском Союзе.

28

Позднее Нина Петровна написала примерно 100 страниц своей биографии, описав, в частности, своё детство и юность, а также некоторые события своей жизни до того, как она стала советской «первой леди». Эти заметки частично воспроизвёл в своей книге её зять, Алексей Аджубей. — Аджубей А. Те десять лет. — М.: Советская Россия, 1989. С. 38–50. Они были также включены в качестве приложения в трехтомник мемуаров дедушки, изданный в США под редакцией дяди Сергея. — Khrushchev Nikita. Memoirs: Vol. 2, Reformer, 1945-64. - Pennsylvania State University Press, 2006. P. 677–766.

29

См. Уварова Т. Б. Женщины, государство и революция // Социологические исследования. 1994. № 8–9. С. 206–209.

30

Эта и следующая цитаты взяты из книги Goldman Wendy. Women, the State and Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917–1936. - Cambridge: Cambridge University Press. P. 51, 54.

31

Это была распространенная и изобретательная мера наказания. В ту пору большинство мужчин в СССР имели только одну пару штанов, а выйти из дома в исподнем никто бы не осмелился. Элеонора Микоян, жена Степана, умершая в 2009 году, как-то рассказала мне, что прятала брюки мужа каждый раз, когда он собирался пойти на балет в Большой театр. Там он после представления веселился бы и флиртовал с балеринами — излюбленное мужское времяпровождение. «А какой советской жене это понравится», — сказала Элеонора.

32

Ходили слухи, что отцом Никиты был не калиновский крестьянин Сергей Хрущёв, а художник Иван Терещенко, сын сахарного магната Николая Терещенко. Якобы Иван прижил ребенка с деревенской девушкой Ксенией, а затем, «чтобы покрыть грехи сына, старый Терещенко выдал её замуж за молодого [украинского] парня по фамилии Хрущ и дал землю в деревне Калиновка Курской губернии при условии, что он усыновит будущего ребенка и никому не расскажет об этом». (Пьянов Володимир. Хрущёв — сын магната? // Литературна Украина. 2006. 20 июля.) Однако у Хрущёвых никогда не было своей земли. Когда на столетие деда я побывала в Калиновке, их маленького деревянного домика в ней уже не было, но место сохранилось, и оно могло принадлежать только очень бедной семье. Ирина, младшая сестра Хрущёва, полагала, что начало слухам об отцовстве Никиты положила сама Ксения, её сильно приукрашенная версия о рождении сына.

33

Несмотря на отсутствие формальных семейных связей, в 1951 году Нина Петровна помогла Юрию поступить в престижное Калининское (ныне Тверское) суворовское военное училище, окончив которое, он стал лётчиком. Впоследствии Юрий навещал Хрущёвых, но полноценным членом семьи так и не стал. Крепкая дружба его связывала только с дядей Сергеем. Юрий погиб в автокатастрофе в 2003 году.

34

Существовал разительный контраст между убогими условиями жизни обычных советских граждан — люди ютились в коммунальных квартирах, где на тридцать и более семей была одна кухня и одна уборная — и великолепием публичных сооружений. Московское метро, к примеру, было не только средством транспорта, его станции были шедеврами подземного зодчества, созданными из мрамора, гранита, бронзы и цветного стекла, чтобы напоминать гражданам о грандиозности советского замысла.

35

Нижеприведённые сведения и цитаты (если не указано иначе) взяты из личного дела Леонида Хрущёва, курсанта Третьей объединенной школы пилотов и авиационных техников ГВФ СССР за май-сентябрь 1937 г. Семейный архив.

36

Идея «перманентной революции» Троцкого шла вразрез со сталинской теорией «социализма в одной, отдельно взятой, стране», подразумевавшей национальную самодостаточность и превосходство, а также идеологическое единство и безусловную поддержку верховной власти. В 1930-е годы подозрение в том, что человек разделяет троцкистские идеи, потенциально грозило смертью или Гулагом. Когда в 1956 году Хрущёв развенчал культ, он противопоставил сталинизму ленинское учение о диктатуре пролетариата.

37

Хотя скандал был краткосрочным, о нём стало известно в Москве, и слух о том, что моя мама может быть Розиной дочерью, муссируется и по сей день: ещё в 2012 году, пока я не внесла исправление, это утверждение фигурировало в профиле Леонида Хрущёва в Википедии.

38

В своей биографии Хрущёва Таубман предполагает, что Никита Сергеевич был огорчен быстрой сменой любовных интересов сына, потому что сам не был образцом моральных устоев, от чего неоднократно страдал. — Taubman. Khrushchev. Р. 61. Автор утверждает, что в промежутке между матерью Леонида Ефросиньей и мачехой Ниной у старшего Хрущёва была ещё одна жена — Маруся, чья фамилия неизвестна. Во-первых, непонятно, почему женитьба на Марусе, даже если предположить, что она была, является показателем отсутствия моральных устоев. Во-вторых, тётя Рада и другие члены семьи напрочь отрицают существование такой женщины. Младшая сестра Ефросиньи Анна Писарева, авиационный инженер, умершая в 1980-х годах и много рассказавшая о молодых годах Никиты, никогда не упоминала о какой-то третьей жене. Мать Никиты, словоохотливая Ксения Ивановна, всегда готовая поделиться подробностями личной жизни, лишь бы кто слушал, тоже не обмолвилась ни разу о Марусе. Таубман считает, что Маруся была той причиной, по которой Никита и Нина «не регистрировали официально свой брак до конца 1960-х годов» (Р. 58). На самом деле мои бабушка и дедушка никогда не регистрировали свой брак по политическим причинам.

39

Khrushchev Nikita. Memoirs of Nikita Khrushchev: Vol. 1, Commissar, 1918–1945. - Pennsylvania State University Press, 2005. P. 145.

40

Ещё был Председатель ВЦИК Михаил Калинин, чья жена под пытками призналась в «контрреволюционной троцкистской деятельности» и провела почти десять лет в лагере. Обвиненный в «правом уклоне» брат Кагановича Михаил в 1941 году совершил самоубийство, потому что Лазарь не сумел защитить его. А Будённый, чья революционная репутация в то время уступала только ленинской и сталинской, смирился с арестом своей жены, оперной певицы Ольги Будницкой, и впоследствии женился на её двоюродной сестре Марии, бывшей на 33 года моложе его.

41

Khrushchev. Memoirs: Vol. 1. Р. 107–108.

42

Pipes Richard. Communism: A History. - New York: Modem Library, 2001. P. 64.

43

См.: Террор по первой категории // MK. 2007. 5 августа. По словам Сергея Хрущёва, «отец никогда не отрицал, что ему приходилось визировать выписанные в НКВД ордера на арест работавших с ним людей. Так была устроена жизнь в те годы. И попробовал бы кто-нибудь не завизировать подобную бумагу». - Khrushchev Sergei. The History of the Creation and Publication of the Khrushchev’s Memoirs (1967–1999) // Krushchev. Memoirs, Vol. 1. P. 720.

44

Taubman. Khrushchev. P. 103–104.

45

Джеймс Дин — культовый американский актер 1950-х годов, известный по фильмам «К востоку от рая» и «Бунтарь без причины». Друг Дина фотограф Рой Шатт (Roy Schutt) описывал его как «нарушителя правил, подрывателя устоев, губителя тишины».

46

Khrushchev. Memoirs. Vol. 1. Р. 138–139.

47

Данные Всесоюзной переписи населения 1937 года, — http://www.marxists.org/.

48

Эти радикальные меры оказались также наступлением на украинский национализм. Используя тот факт, что современная Россия вышла из Киевской Руси, украинцы всегда настаивали на своём превосходстве. Опасаясь сепаратистских тенденций на Украине, Сталин решил подавить их с помощью коллективизации. В сегодняшней России тема голодомора является предметом споров. В 2006 году Верховная Рада Украины провозгласила голодомор актом геноцида, но в 2010 году президент Виктор Янукович, зависевший от финансовой поддержки Кремля, дал задний ход законопроекту.

49

См., напр.: Chamberlin William. The Ukraine: A Submerged Nation. - New York: Macmillan, 1944.

50

Всесоюзная перепись населения 1937 года.

51

Чтобы успокоить возмущение, в 1938 году был арестован за предательство и саботаж первый секретарь компартии Украины Станислав Косиор — поляк по происхождению, получивший в 1935 году Орден Ленина «за выдающиеся успехи в области сельского хозяйства».

52

Djilas Milivan. Conversations with Stalin. - New York: Harcourt, Brace & World, 1962. P. 118, 122.

53

Эта и следующие цитаты взяты из книги Khrushchev. Memoirs: Vol. 1. P. 162–163, 136, 63–64.

54

Ibid. Р. 136.

55

В 1935 году, в разгар голода, Сталин выступил со своей знаменитой «стахановской» речью. Алексей Стаханов, русский шахтёр, который в августе того же года добыл, как было заявлено, 102 тонны угля за пять часов работы — в 14 раз больше нормы — дал старт движению, призванному подтвердить экономическое превосходство советского строя над капитализмом. «Основой стахановского движения послужило прежде всего коренное улучшение материального положения рабочих, — провозгласил Сталин. — Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится… Отсюда герои и героини труда». — Сталин И. В. Собр. соч. Т. 14. С. 84. Украина тогда отставала по производственным показателям, и Хрущёв, сам шахтёр в прошлом, горел желанием воплотить в жизнь призыв Сталина.

56

Djilas. Conversations with Stalin. P. 122, 121.

57

Эта информация — из личного дела Леонида Хрущёва в Центральном архиве Министерства обороны в Подольске. — ЦАМО. Ф. 290. Оп. 32631с. Д. 4. Л. 44–47.

58

Я нашла эту информацию в записках Виктора Фомина, служившего авиамехаником в полку Леонида. — Личные мемуары Виктора Андреевича Фомина. 5 февраля 1998 года. Семейный архив.

59

В своих «Личных мемуарах» Фомин ошибочно утверждает, что Елинов не вернулся с того вылета. Ту же ошибку делает Степан Микоян: «Один из четырёх членов экипажа погиб в воздухе». - Mikoyan Stepan. Memoirs of Military Test-Flying and Life with the Kremlin Elite. Airlife Publishing, 1999. P. 76. На самом деле, экипаж Леонида состоял из трёх человек. В августе 1941 года Блинов, живой и относительно здоровый, написал Леониду письмо, в котором рассказал о своих госпитальных мытарствах. В последующих письмах друзья Леонида упоминали о дальнейшей карьере Блинова и его переводе в другой полк.

60

Игнатов Андрей. Поражения Красной Армии в первые месяцы Великой Отечественной войны // История. 2002. № 32.

61

Именно по причине огромных потерь СССР, превышающих потери любой другой страны: 26 миллионов военных и 17 миллионов мирных жителей за пять лет, — Вторая мировая война для России стала Великой Отечественной. — См.: Соколов Борис. Как победила Россия // Новая газета. 2010. 24 апреля. Мы думаем о ней как о своей собственной, как будто мы одни сражались с фашизмом, и не было ещё 30 стран-участников. Даже сегодня русские отмечают 9 мая, день общей победы союзников над Германией, как священный национальный праздник. А в глубинке, особенно сельской, конфликт именуют просто «германская война».

62

См. Соколов. Как победила Россия; Игнатов. Поражения Красной Армии…

63

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 167. Д. 60. Л. 26. Цит. по: Поболь Николай, Полян Павел. Сталин и Хрущёв // Новая газета. 2009. 2 февраля.

64

Тверь была частично оккупирована нацистами до декабря 1941 года, когда советские войска отбили город.

65

Копия официального письма Иванова заместителю главного редактора главной газеты полковнику С. Ковалеву от 7 марта 1964 года оказалась и сохранилась в нашем семейном архиве.

66

Teplyakov Yury. Stalin's War Against His Own Troops: The Tragic Fate of Soviet Prisoners of War in German Captivity // Moscow News. 1990. № 19.

67

Сколько стоила победа? Великая Отечественная война в цифрах // РИА Новости. 2005. 23 марта.

68

Солодаръ Ц. Леонид Хрущёв и его экипаж // Комсомольская правда. Без даты.

69

Калашников М. На фронтах отечественной войны // Правда. 1941. 26 июля.

70

Фомин Виктор. Личные мемуары. В СССР, где в почете был военно-промышленный комплекс, а бытовое потребительство считалось грехом, проще было найти человека, умеющего водить трактор или тягач, нежели личный автомобиль, особенно такой роскошный, как чёрная «эмка» Леонида.

71

Moskoff William. The Bread of Affliction: The Food Supply in the USSR During World War IL–Cambridge University Press, 2002. P. 138–139.

72

Своей сестре Хрущёв не только обеспечил жилье в эвакуации в Куйбышеве, но и выхлопотал после войны для неё квартиру в центре Москвы, в Карманицком переулке. А в начале 1960-х, когда он ещё был у власти, он помог старшей дочери Ариши Ирме получить квартиру в нашем престижном «цековском» доме на Кутузовском проспекте.

73

Микоян С. А. Мы — дети войны. — М.: Эксмо, 2006. С. 99–100.

74

Цит. по: Колесник А. Леонид Хрущёв // Аргументы и факты. 1989. № 46. 18–24 ноября.

75

В письме от 4 августа 1941 года Ф. Иванов писал:

Здравствуй, друг Лёня!. За ваши страдания мы отомстим так врагу, чтобы он запомнил, что такое Сталинские соколы. И что у этих Сталинских соколов кровь стальная, и фашистам не уйти от нас. Мы смешаем арийскую кровь с нашим чернозёмом, чтобы впредь им было неповадно. За каждого нашего мы убьем их тысячу и больше. Как громили мы с тобой, так будем громить с сыном за вас, наших боевых друзей, выступивших первыми на зов вождя, отца Сталина.

76

Военная характеристика на Леонида Николаевича Хрущёва, 9 января 1942 года // ЦАМО. Ф. 292. Оп. 32634. Д. 4. Л. 11.

77

Письмо члену Военного Совета Воронежского фронта генерал-лейтенанту Никите Хрущёву (без даты) // ЦАМО. Ф. 290. Оп. 32631с. Д. 4. Л. 44–47.

78

См. прим. 53.

79

Уильям Таубман однажды пошутил, что он, должно быть, стал последней Любиной победой; он считал её «замечательно неугомонной». Когда он познакомился с Любой в начале 1990-х годов, 80-летняя женщина его очаровала. Когда он завершил биографию Хрущёва, он послал ей текст и настоял, чтобы она прочитала страницы, относящиеся к ней. С помощью знакомого переводчика она это сделала и была оскорблена своим описанием, посчитала, что Таубман поступил с ней несправедливо, хотя на самом деле он сделал ей комплимент, уделив так много места в своей книге.

Свои претензии — тридцать пунктов — Люба скрупулезно изложила в трёх тонких школьных тетрадках. «Я прочитала части о себе и месяц не могла оправиться от шока. Боже! Кто наговорил вам этой лжи?» Заметки испещрены восклицательными знаками и словами типа «ужасно» и «несправедливо». Таубман позже признался, что был поражен, «с каким жаром Люба требовала исправлений». Её требования, однако, были абсурдны: например, ей не понравилось, что биограф написал, что до встречи с Леонидом у неё «было прошлое». У неё действительно было прошлое — как минимум, одна связь с Ефимом Белоненко, отцом Толи. Но она была возмущена: «Какое прошлое? Мне было двадцать четыре. У меня было только настоящее». На самом деле, в 1938 году ей было двадцать шесть, и для человека, так добивающегося правды, это намеренный обман. Она не хотела, чтобы кто-то знал о разнице в возрасте между ней и Леонидом.

80

См.: Лисниченко Ирина. Любовь Сизых: После моего ареста моя дочь осталась в семье Хрущёвых и Никиту Сергеевича называла папой // Факты и комментарии. 2009. 25 сентября.

81

Taubman. Khrushchev. Р. 158.

82

Defiance Corine. Raymond Schmittlein (1904–1974): médiateur entre la France et la Lituanie // Cahiers Lituaniens. 2008.

83

Талантливый во всех отношениях, Шмитляйн писал книги, основал после войны l’Ecole balte des Beaux-Arts de Fribourg и стал политиком в 1950-е годы. В 1961 году он посетил Москву в качестве вице-президента советско-французской ассоциации и встретился с Хрущёвым. Знал ли Хрущёв во время той встречи, что это тот же человек, с которым Люба изменяла Леониду во время войны? Упомянул ли сам Шмитляйн, что встречался с сыном Хрущёва? В кратком отчёте об этом визите, опубликованном в местной французской газете «Курьер де Бельфор» 2 сентября 1961 года, об этом нет ни слова.

84

Cathala Jean. Sans Fleur ni Fusil. - A. Michel, 1981. Р. 302.

85

Эта версия отличается от той, что приводит Таубман (с подачи самой Любы): якобы это Вера Чернецкая убедила её изучать французский. — Taubman. Khrushchev. Р. 158. Этот институт (в нем позднее учился и мой отец) стал alma mater для многих советских шпионов времен Великой Отечественной и холодной войн.

86

Cookridge Е. Н. Sisters of Delilah: Stories of Famous Women Spies. Цит. no: Wheelwrigth Julie. Poisoned Honey: The Myth of Women in Espionage // Queen’s Quarterly 100/2 (Summer 1993). P. 293.

87

Справка по реабилитации Любови Илларионовны Сизых, 28 сентября 1992 года, № 13/3-4472-92. Семейный архив.

88

Во время войны с Германией эти обвинения — контакты с иностранцами, шпионаж — были широко распространены. СССР опасался «пятой колонны», и НКВД был бдителен как никогда. В 1942 году, когда были нужны люди на фронте, число политзаключенных в лагерях Гулага доходило до 1,5 миллионов — значительный рост по сравнению с 1 миллионом в 1937 году. Треть из них, т. е. 500 тысяч, составляли предполагаемые шпионы. См.: Аресты и наказания с 1921 по 1953 год // Soviet-History.com. 1993. 11 December.

89

Сонгарова Татьяна. Как закалялась сталь Любови Сизых // Камуфляж. 2003. Март. С. 21–23.

90

Обозреватели были в восторге от находки Таубмана, который «раскопал историю Любы, симпатичной вдовы сына Хрущёва Леонида, которая была арестована и сослана в лагерь за разговоры с иностранными дипломатами, а её свекор делал вид, что её никогда не было». - Ascherson Neal Оо! Оо! // London Review of Books. Vol. 25 No. 16. August 21, 2003. P. 15–16.

91

Khrushchev. Memoirs. Vol. 2. P. 690–691.

92

Евгения Гинзбург, автор знаменитого автобиографического «Крутого маршрута», была подругой моей матери, и в конце 1970-х мне часто доводилось беседовать с ней на нашей даче в Переделкино. Она сказала, что изнасилования в лагерях были сплошь и рядом, хотя её бог миловал. «Но лапали зато много раз, — сказала она. — Я даже написала об этом в книге». (См. Гинзбург Евгения. Крутой маршрут. Глава 37: Подземный карцер)

93

Сюзан Шолль, ветеран австрийской тележурналистики, проработавшая 20 лет в России, написала книгу о лагерном опыте своей семьи, прошедшей и через гитлеровские, и через сталинские лагеря. Она говорит, что бывшим узникам свойственно отрицать ужасы, через которые они прошли: трудно принять бесчеловечность прошлого, живя в человеческом настоящем. Шолль говорит, что её мать тоже лгала о лагере, как и другие жертвы. — См.: Scholl Susanne. Reise nach Karaganda. - Wien Molden, 2006.

94

Битва за Сталинград стала самым кровавым сражением на Восточном фронте Второй мировой войны; в ней погибли два миллиона советских солдат. Kennedy David М., éd. The Library of Congress World War II Companion. - Simon&Schuster, 2007. P. 528.

95

См.: Жоли Елена. Степан Микоян: Сталин несет ответственность за очень многие ошибки, приведшие к громадным человеческим жертвам // Комсомольская правда. 2010. 6 мая.

96

Мать братьев Микоян Ашхен много лет надеялась на чудесное возвращение Владимира. Отец Анастас трогательно описал боль этой утраты в своих мемуарах «Так было» (1999). Хотя Владимир, как и Леонид, был пропавшим без вести на поле боя, он, в отличие от Леонида, избежал обвинений в предательстве. Наследие старшего Микояна никогда не подвергалось такой критике, как наследие Хрущёва, хотя Анастас был куда более близким сподвижником Сталина, прежде чем поддержал антисталинскую политику Хрущёва.

97

Эта и две следующие цитаты взяты из очерка Ивана Павлова «Леонид Хрущёв: предатель или герой?» — http://www.pobeda.witebsk.by/sky/epizode/hruschev

98

Обо всём этом я узнала со слов Александра Щербакова, тоже лётчика-истребителя, и Степана Микояна, у которых были знакомые в 18-м полку.

99

Общепризнано также, что он положил начало милитаризации космоса и усилению холодной войны. Но это был результат политики, а не науки, стоящей за космическими исследованиями. Мой дед, объясняя неизбежность гонки вооружений, не раз рассказывал смешную историю, которая тянет на сцену из фильма «Доктор Стрейнджлав». Американский президент Эйзенхауэр как-то спросил его: «Господин Хрущёв, вы вроде бы разумный человек, к чему вам эта эскалация вооружений и все прочее?» Дед ответил: «Ко мне в кабинет каждое утро приходят мои генералы и говорят: американцы сделали то, американцы изобрели это — нам нужно усилить нашу мощь. А вы, господин президент? Что движет вами?» Эйзенхауэр ответил: «То же самое».

100

«…Есть слух глухой, что в своё время он [Абакумов] лично избивал Любу Седых (sic!), невестку Хрущёва, жену его старшего сына, осужденного при Сталине к штрафбату и погибшего там». — Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг, 1918–1956. Том 1. — Екатеринбург, 2006. С. 153.

101

Микоян С. А. Мы — дети войны. С. 100. Как-то в конце 1980-х годов Лариса Васильева, малоизвестная советская поэтесса, прославившаяся псевдодокументальными исследованиями, основанными на пересказе слухов, интервьюировала тётю Раду для своей книги «Кремлёвские жены» (вышла в 1992 году). Пытаясь лишить слухи о Леониде сенсационности, тётя упомянула, что слышала об истории с бутылкой, но не сказала, что слышала её от Микояна. Выходило, что она знала об этом с детства, и именно так и преподнесла это Васильева. С тех пор это интервью стало одним из главных источников, на которые ссылаются хулители Леонида. Некоторые воспринимают слова Рады как свидетельство того, что Леонид, помимо всего прочего, был убийцей. См.: Бондоренко Станислав. Интервью с Радой Хрущёвой // Khrograph.ru. 2004. 6 февраля.

102

Берия С.Л. Мой отец — Лаврентий Берия. — М.: Современник, 1994. С. 58. Но, несмотря на эти обвинения, Берия все же написал, что Леонид погиб как герой. «Став лётчиком, Леонид мужественно сражался с врагом и погиб в бою… весной 1943 года». — Там же.

103

Докучаев Михаил. Москва. Кремль. Охрана. — М.: Бизнес-Пресс, 1995.

104

Примерно в то же время другой не слишком известный сотрудник кремлёвской охраны, Сергей Красиков, нарисовал ещё более зловещую картину: «Сталин стал просто невменяем… и просто накинулся на убитого бедою соратника. Склонил к полу его голову и стал выколачивать о неё курительную трубку. Бесновался, кричал». — Красиков Сергей. Возле вождей. — М.: Современник, 1997. Цит. по: Андреев Николай. Трагические судьбы. — М.: Олма-Пресс, 2001. С. 121.

105

Сухомлинов Андрей. Без вести пропавший // Совершенно секретно. 2000. Март.

106

8 Чуев. Молотов. С. 421–422. Однако внук Молотова, политолог Вячеслав Никонов, с которым меня связывают теплые профессиональные отношения, выразил сомнение в том, что составитель сборника Чуев был точен, записывая слова его деда. По словам внука, Молотов в чуевской подаче выглядит мелким и жалким. В то же время, Никонов, твёрдый сторонник Путина и член правящей партии «Единая Россия», публично подтвердил, что слышал от деда о том, что «Леонид был предатель» (Цит. по: Savodnik Peter. The Trial of Leonid K. // The National. 2009. 8 May). He желая затевать публичную склоку между внуками политических бонз, я так и не набралась мужества спросить у Вячеслава лично, с глазу на глаз, так ли это.

107

Удилов Вадим. За что Хрущёв отомстил Сталину // Независимая газета. 1998. 17 февраля. См также Сухотин Яков. За что Сталин казнил сына Хрущёва? // Дуэль. 1999. 27 июля. Удилов также утверждал, что Леонид склонил с побегу всю свою эскадрилью. Правда, ни в каких военных документах случаев побега, тем более массового, из 18-го гвардейского истребительного авиаполка не зафиксировано.

108

Дудин Валентин, Поросков Николай. Выполняя приказ, мы не останавливались ни перед чем // Время новостей. 2004. 7 мая.

109

Отрывки из интервью Ивана Пстыго военному журналисту Б. Е. Пестову были опубликованы на он-лайн форуме «Ложь и правда о Леониде Хрущёве» 26 апреля 2012 года.

110

ЦАМО. Ф. 290. Оп. 32631с. Д. 4. Л. 44–47.

111

13 Над Николай. Предатели или герои // Версия. 2000. 20–26 июня. Над — это псевдоним Николая Добрюхи. Не упускающий возможности прославить Сталина, журналист Добрюха, он же Над, является автором многих разоблачительных псевдорасследований, в том числе об американской рок-музыке, которую он считает частью проекта Госдепартамента по распространению инакомыслия в СССР.

112

«Отказ в рассмотрении уголовного дела Юрия Хрущёва от Замышляевой В. В., Прокурора по надзору за соблюдением федеральной безопасности» от 23 октября 2000 г. Семейный архив. Упомянутый журналист — это Иван Стаднюк, автор знаменитой просталинской саги «Война» (1971–1980).

113

Дед неоднократно говорил моей маме, как в своё время он преклонялся перед Бухариным. «Я впервые услышал его в 1919 году, когда он выступал в театре одного маленького городка — невысокий человек в кожаном пальто. Он заставил меня проникнуться коммунистическим энтузиазмом». Он также вспоминал, как Бухарин посмел бросить вызов Сталину и его руководству, заявив об отсутствии прозрачности советской системы, чем заставил диктатора затаить месть. 23 февраля 1937 года на открытии Пленума ЦК Сталин увидел, что Бухарин стоит в одиночестве. «Что ты там стоишь, Бухарчик? — спросил он ласково. — Иди сюда, ты же один из нас». Через неделю Бухарин был арестован и после нескольких месяцев тюремного заключения и допросов признался в троцкистском заговоре и был расстрелян.

114

Путин наградил Язова орденом за заслуги // РИА Новости. 2004. 17 ноября.

115

Эпоха Сталина: события и люди. Под ред. В. Суходеева. — М.: Эксмо, 2004.

116

По утверждению истцов, российские власти не предприняли достаточно серьёзных усилий по спасению экипажа и отказались принять помощь других стран. Они также не признали своей ответственности за гибель моряков. 8 сентября 2000 года в эфире CNN в ответ на вопрос ведущего Ларри Кинга, что случилось с подлодкой «Курск», Путин ответил: «Она утонула»

117

За шесть лет до этого я написала письмо главному редактору «Независимой газеты» по поводу недоказанности обвинений генерала Удилова в адрес Леонида. См.: Хрущёва Нина. За что сталинисты мстят Хрущёву // Независимая газета. 1998. 4 апреля. (Статья была ответом на статью Удилова «За что Хрущёв отомстил Сталину».) То была моя единственная попытка вмешаться в историю с предательством до маминого решения обратиться в суд.

118

См.: Schecter Jerrold, Scheeler Leona. Sacred Secrets: How Soviet Intelligence operations Changed American History. Potomac Books, 2003. В 1970 году, как раз перед тем, как корпорация «Тайм» объявила о наличии у неё хрущёвских мемуаров, КГБ забрал у Сергея пленки и рукописи, заявив, что за ними охотится иностранная разведка. К тому времени, однако, утечка уже произошла, что удивило мою маму. Сергей заверил её, что после того как он отдал все материалы в КГБ, ведомство оставит нашу семью в покое.

119

После смерти Хрущёва брежневский режим, недовольный историей с мемуарами, попытался наказать нашу семью. Бабушка рассказала мне, что Политбюро начало копаться в делах деда. «Страна была уже совсем другая, и в партии быстро поняли, что раз мы официально не были женаты, то и привилегии официальной вдовы: пенсия, квартира, поликлиника, — мне не положены». Только благодаря вмешательству жены генсека Виктории Брежневой, с которой бабушка дружила, ей вернули её льготы.

120

См., напр.: Shapiro Henry. Nikita’s Favorite Son-in-Law May Have Peddled His Notes // The Pittsburg Press. 1971. 3 January.

121

Андрей Сахаров однажды написал, что Виктор Луи — «гражданин СССР и корреспондент английской газеты (беспрецедентное сочетание), активный и многолетний агент КГБ, выполняющий самые деликатные и провокационные поручения». — Сахаров А. Д. Воспоминания. — М., 1996.

122

См.: Schecter. Sacred Secrets. P. 235.

123

Khrushchev Sergei. Khrushchev on Khrushchev. Little, Brown & Co, 1990. P. 251.

124

Луи, по всей видимости, сказал Шектеру, что нашей семье очень понравилась книга, что бабушка Нина даже помогала переводить её на русский для Никиты Сергеевича. Но, по свидетельству мамы и тёти Рады, бабушка никогда не говорила о мемуарах. Она с самого начала считала ошибкой, что дед взялся за это дело, и была оскорблена, когда текст попал на Запад и был опубликован, подорвав ещё больше большевистскую репутацию Хрущёва. Для неё мемуары были причиной кончины её мужа, а начало этому положило, как она думала, предательство моего отца. Она была очень расстроена, что моя мама вышла замуж за человека, который оказался таким чужим для Хрущёвых.

125

Я тоже живу в США и потому разделяю «измену» дяди Сергея. Но в родственной иерархии я куда дальше отстою от Хрущёва: внучка, а фактически даже правнучка, которую дед знал лишь упрямой семилетней девочкой. А Сергей, оставшийся после смерти Леонида единственным сыном Никиты Сергеевича, был его гордостью: умница, ученый-ракетчик, который, к тому же, помогал ему сохранить его последнее слово для потомков. Дед бы ни за что не одобрил ни поступление сына на работу в Брауновский университет, ни его последовавшее американское гражданство.

126

См. Удилов. За что Хрущёв отомстил Сталину. Хотя свидетельств того, что Яков сотрудничал с немцами не существует, нацистская пропаганда распространяла на оккупированных территориях листовки, в которых от его имени призывала советских солдат сдаваться в плен. «Не проливайте кровь за Сталина! — говорилось в одной из них. — Он сбежал в Куйбышев! Его сын сдался! Он спас свою жизнь, перейдя на службу к нам, и вы не должны жертвовать собой!» См. Ericson John. Hitler Versus Stalin. Carlton Books, 2002. P. 46. Листовок с упоминанием имени Леонида не существует, что является ещё одним доказательством того, что версия КГБ — фальшивка.

127

См. среди проч.: Carey John, Shugart Matthew. Executive decree Authority. - Cambridge University Press, 1998; Nysten-Haarala Soili. Russian Property Rights in Transition // Interim Report IR-01-006. - International Institute for Applied Systems Analysis, Laxenburg, Austria, 2001.

128

См.: Shevtsova Lilia. Yeltsin and the Evolution of Electoral Monarchy in Russia // Current History. October 2000; Khrushcheva Nina. Cultural Contradiction of Post- Communism: Why Liberal Reforms Did Not Succeed in Russia. - New York, 2000. В нашей семье была своя трагедия, связанная с ельцинской анархией: она разбила жизнь нашей шестидесятилетней няни Маши. Некогда напористая и самостоятельная женщина, прожившая в нашей семье всю жизнь, заботясь о детях, после того как мы с сестрой выросли, была вынуждена бороться за существование. Она ушла от нас в июне 1992 года, оставив записку, что в условиях краха всеобщего здравоохранения не хочет быть обузой. Моё решение 1991 года уехать учиться в США также разбило ей сердце. Она не представляла себе жизни за пределами Советского Союза и считала, что я навечно бросаю «родину ради этой безбожной страны». Расстроенная, я проклинала российское правительство, которое бросило её на произвол судьбы, как и многих других.

129

Даже после 13 лет пребывания у власти, в июне 2013 года, Путин оценивался многими как «идеальный или близкий к идеальному президент России… 64 % заявили, что одобряют политику президента». - Moscow Times. 2013. 10 June.

130

См.: Bush Jason. Oil: What’s Russia Really Sitting On // Business Week. 2004. 22 November. Автор предположительно оценивает нефтяные запасы России в 200 миллиардов баррелей, или 15 % от мировых, что составляет 40 % ВВП страны.

131

Weitz Richard. Reforming Russia’s Military Industrial Complex // Project Syndicate. 2007. 30 May.

132

Чуев. Молотов. С. 433.

133

Эта и следующая цитата из книги Прудникова Елена. Сталин: Второе убийство. — СПб.: Нева, 2003. С. 7–9.

134

Архипов Андрей. Полная речь Хрущёва на XX съезде КПСС до сих пор засекречена // Отчизна. 2006. 11 марта.

135

Cavendish Richard. Lavrenti Beria Executed // History Today. Vol. 53. 2003. No. 12.

136

Эта и следующая цитаты из книги Taubman. Khrushchev. Р. 157, 689.

137

Mikoyan. Memoirs of Military Test-Flying. P. 76.

138

Андреев. Трагические судьбы. С. 120.

139

Добрюха Николай. Хрущёв полз за ним на коленях… Почему Никита Сергеевич разоблачил Сталина? // Аргументы и факты. 2007. 21 ноября.

140

Дед называл Щербакова «недобропорядочным человеком» с «ядовитым, змеиным характером», а также «подхалимом» и «цепным псом» Сталина. — Khrushchev. Memoirs. Vol. 2. Р. 40–41. Конечно, было множество ситуаций, когда и сам Хрущёв с энтузиазмом поддерживал Сталина, пример с голодомором тому подтверждение.

141

Письмо Ю. Л. Хрущёвой от заместителя Генерального прокурора РФ — главного военного прокурора А. Н. Савенкова от 03.06.2004, № 7уа-122/04. Семейный архив.

142

Моя мама действительно однажды в 2003 году встречалась с Монтефиоре в пафосном ресторане «Пушкин» в Москве. Они обедали и разговаривали о Хрущёве, но это не было профессиональное интервью. Монтефиоре не упомянул свою работу о Сталине или какие-то другие книги. Он не делал записей, и у мамы создалось впечатление, что это всего лишь неформальный разговор с журналистом, который интересуется историей. Они разговаривали по-английски (господин Монтефиоре пояснил, что не знает русского), что было пыткой для мамы. Когда год спустя вышла его книга о сталинском окружении, мама очень удивилась, обнаружив в ней главу о Хрущёве, и ещё больше, когда узнала, что именно она является главным источником. Монтефиоре ссылался на их неформальный разговор как на официальное интервью, в котором его визави якобы снабдила его ценной информацией о Никите Сергеевиче, Леониде и других членах семьи. В книге все это было грубо переврано или искажено до неузнаваемости. Например, Монтефиоре даже не удосужился проверить, как настоящая фамилия Любы; в книге он упорно называет её Любовью Кутузовой вместо Сизых.

143

Sebag Montefiore Simon. Stalin: The Court of the Red Tsar. - Alfred A. Knopf, 2004. P. 453.

144

Например, друг Степана Микояна Иван Жук, который служил вместе с Леонидом и своими глазами видел бой, подтвердил факт падения самолета, которого «никто не видел из-за продолжавшегося боя и сильной дымки внизу». — Микоян. Мы — дети войны. С. 100. А вот у Николая Цибикова, ещё одного пилота эскадрильи, совсем другая версия: «В один из вылетов под Брянск мы пошли в составе полка. Воздушного боя не было, а Леонид пропал. Мы прилетели на аэродром, доложили, что все было нормально, а он пропал. Тогда Голубев, командир полка, послал два звена в этот район, искать. Летели на бреющем, искали, но так и не нашли. Потом я читал, что он погиб в воздушном бою. Но я считаю, что воздушного боя не было». — Я помню. Герои Великой Отечественной войны. Цибиков Николай Иванович // iremember.ru. 2011. 3 февраля.

145

До революции 1917 года в сельских областях России акты рождения, смерти и брака фиксировали приходские священники.

146

В России трудно найти человека, не знающего строчки «Жди меня, и я вернусь, только очень жди…» из адресованного Серовой фронтового стихотворения Симонова.

147

См. Орлова Анна. Скандал вокруг сериала «Звезда эпохи» // Московский комсомолец. 2005. 26 апреля.

148

Щербаков Александр, Лукин Владимир. Черные пятна на чистом небе // Известия. 2007. 11 октября.

149

См. прим. 137. А в 2013 году, несмотря на все наши усилия, прославившийся инсинуациями Добрюха (под псевдонимом Николай Над) стал вести в газете «Комсомольская правда» еженедельную рубрику, публикующую рассказы бывших офицеров КГБ, и первые две посвятил, разумеется, Хрущёву, пересказав все уже известные байки. — Над Николай. У предателей не было шанса выжить // Комсомольская правда. 2013. 16 января; Над Николай. Последние дни Хрущёва // Там же. 23 января.

150

Не все судебные тяжбы в путинской России оканчиваются безрезультатно. В некоторых случаях — при наличии поддержки Кремля — согласие родственников ещё как требуется. В апреле 2007 года режиссер Андрей Панин выпустил в прокат кинокомедию «Внук Гагарина». Главный персонаж, чернокожий мальчик-детдомовец, всем говорит, что он внук первого космонавта Юрия Гагарина: «Гагарин по миру мотался и всех баб, ну, это самое… Прилетел в Камерун, а там бабка моя. Гагарин не устоял, и бабка не устояла». В конце фильма мальчик признает, что все выдумал. Тем не менее, дочери Гагарина Галина и Елена, дружные с Путиным, были оскорблены фильмом и посчитали его клеветой в адрес их отца, разбившегося в 1968 году во время тренировочного полета. В сентябре того же года они подали иск в суд, заявив, что в художественной картине представлена информация, «не соответствующая действительности». Суд тотчас встал на сторону сестер. Прокат фильма был приостановлен на неопределенный срок, а режиссера Панина заставили извиниться. См.: Кинематографисты публично извинились за «Внука Гагарина» // Lenta.ru. 2007. 23 октября.

151

Для русских присутствие определённой доли абсурда в их жизни является нормой, особенно в том, что касается судебных дел и злоупотреблений в них. Когда Путин пришёл к власти, сын Якова Джугашвили Евгений решил воспользоваться случаем и оспорить в судебном порядке вину Сталина за чистки, «голодомор», гибель людей в Великой Отечественной войне. За последние десять лет он несколько раз судился с архивами, правительственными структурами и средствами массовой информации за клевету и оскорбление памяти его деда.

В 2009 году либеральная «Новая газета» опубликовала статью об ответственности Сталина за массовые убийства. — Яблоков Анатолий. Виновным назначен Берия // Новая газета. 2009. 22 апреля. Джугашвили потребовал, чтобы газета убрала ссылки на то, что Сталин лично подписывал смертные приговоры, а также компенсировала ему моральный ущерб в размере десяти миллионов рублей. Судья отверг притязания сталинского потомка, но, по мнению моей мамы, его поражение не было либеральной победой. Юридическая реабилитация Сталина стала бы ночным кошмаром для общественной жизни страны. Поскольку фирменная подпись Сталина — И. Ст жирным синим карандашом — стоит на огромном количестве сохранившихся смертных приговоров, открытое судебное расследование вылилось бы в скандал. Документы подтвердили бы, что он действительно виновен в геноциде собственного народа, что ослабило бы политическую позицию Путина как сильного лидера сталинского типа.

152

Born in the U. S. A. The truth about Obama’s birth certificate // FactCheck.org. 2008. 21 August. В 2011 году, когда президент обнародовал своё свидетельство о рождении, выданное в Гонолулу, процент продолжающих не верить, снизился до 10 %. См. The Washington Post Poll, April 28 — May 1, 2011.

153

См.: Кончаловский Андрон. Ужаснись сам себе // Коммерсант-Власть. 2012. 27 февраля.

154

Жиздра Новости. 2007. 30 декабря // http://www.zhizdra.ru/news/new2007.htm

155

См.: Хрущёв Сергей. Хрущёв. — М.: Вагриус, 2001; Павлов. Леонид Хрущёв (прим. 95), а также публикации в белорусской военной газете «Во славу Родины» (28 августа 1999 г.) и Качанов А. М. Герой // Дуэль. 1999. 27 июля.

156

Запись на веб-сайте гласит: «Леонид Хрущёв, сын Н. С. Хрущёва, погиб в воздушном бою к северу от Жиздры. Тридцать лет спустя бывший ведущий гвардии старший лейтенант Заморин в письме министру обороны Д. Ф. Устинову раскрыл обстоятельства его смерти. В бою с двумя Фокке-Вульфами один из них зашел снизу под самолет ведущего. Прикрывая Заморина, Хрущёв попал под огонь противника. Официально была распространена версия, что Хрущёв пропал без вести в бою, потому что командование полка не хотело нести ответственность за смерть сына члена Политбюро». — Веб-сайт Министерства обороны РФ. День в истории: Военный календарь 11 марта 1943 года.

157

Николай Поросков, тот, что интервьюировал маршала Пстыго в 2004 году, после разговора с Кирилиным раскаялся в том, что «оказался причастным к мифотворчеству». В своей более поздней публикации он приводит рассказ Кирилина: «… Когда Хрущёв стал первым лицом государства, он поставил всех на уши, чтобы найти самолет, на котором был сбит его сын… Для чего Сталин награждал посмертно сына Хрущёва орденом Отечественной войны 1-й степени, если тот попал в плен?… Да Леонид Хрущёв был не очень дисциплинированным человеком — это известный факт. Но он был храбрый парень… И потом, представьте себе эту операцию по похищению пленного советского лётчика у немцев… Операции такого рода в истории разведок можно перечислить по пальцам… Чтобы у немцев из какого-то специального учреждения выкрасть человека!.. Я считаю, что история с предательством Леонида Хрущёва — легенда». — Поросков Николай. Герои и мифы // Время новостей. 2009. 22 мая.

158

Судоплатов Павел. Спецоперации: Лубянка и Кремль, 1930–1950. — М.: Олма- Пресс, 2003. С. 260–261. С учётом однозначного утверждения Судоплатова, непонятно, как некоторые могут продолжать муссировать эти слухи.

В этом мифе полно и других нестыковок. Одна из главных состоит в следующем. Якобы о предательстве Леонида Сталин узнал от Александра Щербакова-старшего. Сталин приказал военным выкрасть Леонида у немцев, а сам созвал специальное заседание Политбюро, на котором тот же Щербаков якобы предложил, чтобы предателя на смерть осудила тройка. Молотов, Берия и Микоян единодушно проголосовали «за». — См.: Суходеев. Эпоха Сталина. Однако Щсрбаков-младший и Степан Микоян, сыновья двух упомянутых членов Политбюро и участников «обвинения», с жаром отрицают и сам факт трибунала, и участие своих отцов в нем, считая этот слух «нелепым вымыслом».

159

См.: Чернобров В. А. Энциклопедия загадочных мест Калужской области. Космопоиск, 2008.

160

См. сайт г. Жиздра: zhizdra.ru, Гостевая книга, 15 июля 2011 года.

161

См.: Пестов Б. Е. Погиб? Пропал без вести? Жив? // Военно-исторический журнал. 1990. № 4. С. 80.

162

Путин действительно часто подчёркивает, что Россия противостоит тому, что он называет лицемерием Запада: «…B эпоху колониализма говорили о так называемой цивилизаторской роли государств-колонизаторов. Сегодня на вооружение берутся демократизаторские лозунги. Но цель одна — получение односторонних преимуществ и собственной выгоды, обеспечение собственных интересов». — Послание Президента Федеральному Собранию РФ, 26 апреля 2007 года. См.: Bigg Claire. Russia: Putin Delivers Annual State-Of-The-Nation Address // RFERL. 2007. 26 April.

163

Более десяти лет Сталин возлагал вину за это преступление на нацистов, но в 1950-е годы, во время оттепели, Хрущёв предложил тогдашнему коммунистическому лидеру Польши Владиславу Гомулке публично рассказать правду. «Это раз и навсегда положило бы конец этому ужасному делу», — сказал советский премьер. Но Гомулка отказался, опасаясь «цепной реакции», что могло привести к дискредитации польских коммунистов. И Хрущёв пошел на попятную: он всегда был очень щепетилен в том, что касалось репутации коммунизма. См.: Cienciala Anna, Lebedeva Natalia, and Materski Wojciech, eds. Katyn: A Crime Without Punishment. - Yale University Press, 2008. P. 240.

Катынское дело всплыло вновь после распада Союза. В 1992 году Ельцин полностью признал советскую ответственность за расстрел почти 22 тысяч поляков и передал польскому президенту Леху Валенсе копию приказа о расстреле от 5 марта 1940 года, подписанного Сталиным, Берией, Молотовым, Микояном и другими. При Путине, однако, ФСБ снова отыграла назад, закрыв грифом секретности дело о Катыни. Но в 2010 году отрицать ответственность Сталина за Катынь было все равно, что отрицать эволюцию. Поэтому к 70-летию этого события Россия наконец полностью признала, что произошло. Для совместного чествования погибших российский президент пригласил польскую делегацию приехать в Россию. Но случилась новая трагедия: 10 апреля самолет с польской делегацией разбился при неудачном приземлении в районе Смоленска; польский президент Лех Качиньский и ещё 95 человек погибли. Это происшествие оживило память об этих местах как «заколдованных», своего рода «бермудском треугольнике». Предшественник Качиньского Александр Квасневский назвал смоленскую землю «проклятым местом». См.: Kulish Nicholas. Polish President Dies in Jet Crash in Russia // The New York Times. 2010. 10 April.

164

Выступление И. В. Сталина по радио 3 июля 1941 года. См.: ru.wikisource.org

165

Стихотворение Василия Лебедева-Кумача «Священная война» было опубликовано в центральных всесоюзных газетах «Правда» и «Известия» 24 июня 1941 года, через два дня после начала войны. Музыку несколькими днями позже написал композитор А. В. Александров. См.: Баринов Алексей. Бард сталинской эпохи // Аргументы и факты. 2003. 8 августа.

166

Эта и следующая цитата взяты из книги: McDaniel Tim. The Agony of the Russian Idea. - Princeton University Press, 1996. P. 22, 12.

167

Твардовский Александр. Россия — Родина моя. — М.: Художественная литература, 1967. С. 47.

168

В результате этого конфликта погибли три тысячи венгров, а ещё 200 тысяч бежали на Запад. В 1962 году Хрущёв подавил военными средствами ещё одну вспышку протеста, на сей раз у себя в стране, в Новочеркасске. Десятки рабочих, вышедших бастовать против несправедливых условий труда и жизни, были расстреляны войсками. Зачинщиков выступления затем судили и семерых приговорили к смертной казни.

169

Этот и другие подобные примеры были во многом мифологизированы и использовались американской пропагандой для достижения собственных целей в холодной войне. В 1956 году Хрущёв выступил в польском посольстве в Москве и сказал, обращаясь к иностранным дипломатам: «Мы вас закопаем», — имея в виду Марксово определение пролетариата как могильщика буржуазии. Некорректно переведённая на английский как «мы вас похороним», фраза эта заставила содрогнуться Западный мир.

Хочу заодно прокомментировать и знаменитый инцидент с ботинком в ООН. На том заседании Организации в октябре 1960 года Хрущёв постоянно перебивал выступающих с американской стороны, стучал кулаками по столу и свистел. Так он реагировал на отказ президента США Эйзенхауэра признать факт того, что ранее в том же году над советской территорией был замечен и сбит разведывательный американский самолет У-2. Поведение Эйзенхауэра было тем возмутительней, что советские войска захватили в плен пилота — Фрэнсиса Пауэрса. Но ботинком Хрущёв не стучал. Этого не зафиксировала ни одна из камер, снимающих заседание и нацеленных на «ураган Никиту», и только одна репортерская заметка в прессе. — См.: Welles Benjamin. Khrushchev Bangs His Shoe on Desk // The New York Times. 1960. 13 October. Подробнее по поводу эпизода см. Taubman William. Did He Bang It? Nikita Khrushchev And the Shoe // The New York Times. 2003. 26 July.

Члены моей семьи запомнили инцидент с ботинком по-разному. Дядя Сергей рассказывал так: «Ботинок был новый и соскочил с ноги отца, когда тот входил в зал заседаний. Человек, который шёл за ним, споткнулся о ботинок. Не желая задерживать толпу, отец не стал его поднимать. Позже служащий принес ему его и положил, завернутый в салфетку, на стол. В ходе заседания отец несколько раз брал его в руки и слегка постукивал им по столу. Это не значит, что он стучал, как все описывают». У моей мамы была своя версия: «У отца упали с руки часы под стол, он нагнулся их поднять и внезапно придумал, как выразить свой протест враждебной аудитории. Он снял с ноги и помахал в воздухе бежевой летней сандалией. Выкрикивание с места показалось ему “недостаточно драматичным”, поэтому сандалия стала способом привлечь внимание к разногласиям». «Уже от одного вида её на столе они все задергались, — смеясь, сказал он маме однажды. — А австрийская делегация вскоре после этого прислала мне пару массивных красно-белых лыжных ботинок, остроумно пожелав успеха в дальнейших дискуссиях».

170

Это противоречивое единство лучше всех уловил и передал скульптор Эрнст Неизвестный, тот самый, что спорил с премьером по поводу свободы художника на выставке в Манеже. Отдавая дань человечности Хрущёва он согласился сделать памятник для его могилы на Новодевичьем кладбище в Москве. После долгих препирательств с Кремлем, в 1974 году памятник был установлен: блестящая бронзовая голова Хрущёва покоится между неровно составленными каменными блоками двух цветов, одна половина из белого мрамора, другая из черного гранита. Советский лидер между двумя ипостасями: реформатор и реакционер.

171

Cm.: Alliluyeva Svetlana. Twenty Letters to a Friend. Harper & Row, 1967. P. 74–75; Tertz Abram. A voice from the Chorus. New York, 1976. P. 326–327.

172

Однажды десятилетний Толя сбежал из детского дома и, в поисках матери, добрался до Куйбышева. Но бабушка Нина, которая никогда не питала теплых чувств к пасынку Леонида, не приняла его. Она дала Толе одежды и денег и отослала обратно. В последующие годы он сменил несколько детских домов, не раз сбегая отовсюду. В конце концов, он оказался в военном училище, закончив которое, стал инженером. Незадолго до его смерти (он умер в 2000 году в возрасте 67 лет от сердечной недостаточности, обусловленной алкоголизмом) мы с ним встречались в Киеве, и я спросила, что он помнит из своего прошлого. «Я помню, — в сердцах сказал он, — что ненавижу Хрущёвых». Он так и не простил им своего сиротства. Старшие Хрущёвы вполне могли усыновить его, как мою мать. И, по свидетельству тёти Рады, многие в Куйбышеве осуждали Нину Петровну за её решение отдать его в детский дом. Но на то были свои резоны. В 1943 году Леонид и Люба уже фактически существовали раздельно, и она не хотела брать на себя ответственность за ещё одного ребенка, который даже не был им кровной родней. Она предупреждала Любу, чтобы та не бросала детей, но та не послушалась. И, наконец, бабушка Нина, твердо верившая во всё коммунистическое, вовсе не считала советский детский дом ужасным местом для ребенка. Но чувство вины, видимо, у неё осталось. Во всяком случае, после моих визитов в Киев она всегда интересовалась, как поживают Люба и её сын.

173

Политические взгляды россиян // Levada-Center.ru. 2013. 29 июля.

174

См.: http://www.pbs.org/soundtracks/stories/putin/

175

В 2007 году новое российское учебное пособие для школьных учителей пыталось оправдать убийство Сталиным миллионов людей. Хотя пособие признавало, что Сталин принимал участие в «политических репрессиях», оно также называло его «самым успешным лидером», поскольку он превратил СССР в индустриальный противовес военно-экономической мощи США. «Итогом сталинских чисток стало формирование нового управленческого класса, адекватного задачам модернизации в условиях дефицита ресурсов — безусловно лояльного верховной власти и безупречного с точки зрения исполнительской дисциплины», — говорится в книге, воздающей хвалу Сталину как «защитнику» своего народа. — Филиппов А. В. Новейшая история России 1945–2006: Книга для учителя. — М.: Просвещение, 2007. С. 87–90.

176

Послание президента Российской Федерации Федеральному собранию // РБК. 2018. 2 марта.

177

Сталина поддерживают 50 % россиян // NIKA-Media.ru. 2013. 22 мая. Согласно данным этого опроса, Леонида Брежнева поддерживают 56 % респондентов, он самый популярный лидер, а ностальгия по СССР сильна, как обычно: более 50 % россиян жалеют о распаде Союза. См. так же, Директор Левада-центра заявил о тоске россиян по «справедливому СССР» // РБК. 2019. 21 февраля.

Content

Хрущева Нина Львовна Пропавший сын Хрущёва или когда ГУЛАГ в головах

Пропавший сын Хрущёва, или когда ГУЛАГ в головах

К русскому читателю

Предисловие

Глава 1 Советские сверхлюди

Глава 2 Блудный сын коммунизма

Глава 3 Великая Отечественная Война

Глава 4 Удары судьбы

Глава 5 «Его дьявол утащил»

Эпилог ГУЛАГ в головах

Семейный глоссарий (члены семьи, упомянутые в книге)

Избранная библиография

Книги

Статьи и публикации

Веб-ресурсы

Архивные источники и официальные документы

Дневники и мемуары

Беседы и интервью

Издания АИРО в 2019 г

С этими и другими изданиями вы можете подробнее ознакомиться на нашем сайте

Примечания