Ритмы восхода

Доброе утро

Чермен проснулся затемно и немного полежал еще в полудреме, пытаясь сообразить, который теперь час, потом вскочил, оделся и по скрипучей лестнице спустился с чердака, где он спал всегда летом на сене. Было тихо в поселке, и все выглядело сонно — белые одноэтажные дома, красный огонек над заводской трубой, темневший неподалеку сосновый лес. В поселке этом Чермен прожил безвыездно десять лет, а всего ему было четырнадцать, и родился он не здесь, но другой жизни не помнил, потому что был слишком мал, когда мать увезла его оттуда, и Осетии он не знал, а привык к курским лугам и перелескам.

— Как там? Какие там горы? — стал спрашивать он мать, когда подрос, но что-то мешало ей вспоминать, и она редко рассказывала, а чаще задумывалась и грустила.

— Ты вырастешь, поедешь туда, и сам все узнаешь, — отвечала она, когда он бывал слишком настойчив. — Я и сама уже многое не помню.

Она спала еще. Чермен убедился в этом, заглянув в окно своего дома и увидев, что там спокойно и неподвижно, и свет еще не зажжен. Он вышел со двора и быстро пошел по дороге, потом по тропинке напрямик через дубовую рощу и через луга за нею к реке. Остаток пути он пробежал, боясь, что опоздает, и в конце поддал еще, увидев на берегу возле старой, поломанной грозою вербы девочку в голубом ситцевом платье.

— Я думала, ты проспишь, — сказала она голосом, чуть дрожащим от утренней прохлады. — Хотела уже вернуться, потом смотрю — бежит.

Они сели рядом на песок и стали смотреть, как розовеет от восходящего солнца вода. Где-то в траве, в кустах, растущих вдоль берега, слабо пищали птицы, а рыбы поклевывали упругие стебли кувшинок, снимая с них пищу себе, и от цветов по воде расходились волнистые круги.

— Давай искупаемся, — сказала девочка. — Я никогда еще не купалась так рано.

— Что ты, Нина, — удивился Чермен, — вода ведь еще не согрелась. Кто же купается в это время?

— А я хочу, — сказала она и сбросила платье.

Они осторожно, не плескаясь, вошли в реку и молча поплыли к середине; вода оказалась не холодной, она хранила в себе тепло прошлого дня, и плыть было хорошо по спокойной глади реки, и приятно было ощущать прохладные струи ключей, бьющих со дна.

— Я не хочу мочить волосы, — сказала Нина, — а то бы нырнула и напилась воды у самого дна. А ты?

— Хочу, — ответил Чермен. Он ушел в глубину реки, сильно гребя руками и распугивая серебристую плотву на своем пути. Внизу было темно и холодно, и от этого жутко, но он доплыл до дна и, глотнув раз-другой, еще не спешил, а медленно развернулся, разглядывая водоросли, захватив в горсть песка и, оттолкнувшись ногами, вылетел на поверхность.

— Ну как? — спросила Нина.

— Хорошо, — выдохнул он, жадно дыша и чувствуя в воздухе запах луговых трав. — Вот, — сказал он и протянул ей поднятый со дна светло-желтый песок, сжатый ладонью в плотный комочек.

По лугу, громко сопя, шли коровы, за ними, щелкая длинным бичом, — пастух, а за рекой поднималось большое яркое солнце, и было уже светло.

— Эй, вы, — крикнул пастух, — а ну вылазьте из воды, пока вас судороги не поймали! Выдумали купание.

Они вышли на берег в прохладу утреннего воздуха и стали прыгать, чтобы согреться, и им приятно было чувствовать себя живущими в этом медленном времени между ночью и утром.

Они отцепили лодку, привязанную к толстому, обнаженному корню вербы — Нина открыла большой ржавый замок, а Чермен смотал короткую цепь, — оттолкнулись и поплыли наискось по реке к противоположному берегу. Гребла, стоя на корме, по-рыбацки одним веслом с правого борта, выправляя лодку на каждом гребке, Нина. Чермен смотрел на нее и удивлялся силе ее тонких загорелых рук. Они плыли к саду, к яблоневым деревьям, стоявшим на высоком правом берегу реки. За кормой по воде расходились, образуя острый угол, невысокие затухающие волны, тихо плескало, окунаясь, весло.

Пристав, они втащили лодку на берег, чтобы ее не унесло течением, и стали подниматься по крутой тропинке в гору, к саду. Сверху был виден поселок, и они обрадовались, разглядев свои дома, и показывали их друг другу, а в листьях яблонь шелестел проносящийся в высоте утренний ветер, и от солнца уже исходило тепло. Они вошли в сад, не торопясь, двинулись по мягкой комковатой земле к шалашу сторожа.

— Дядя Коля, — позвала Нина, когда они были рядом. — Дядя Коля, где вы?

Откуда-то выскочила небольшая белая собачонка и, радостно повизгивая, бросилась к Нине, стала прыгать высоко вверх, стараясь лизнуть ее в лицо. Нина присела на корточки и погладила собаку по голове. Та, разомлев, повалилась на землю, часто дыша, улыбаясь, показывая красный тонкий язык. Из шалаша выглянул сторож, сгорбленный, старый, одетый в серую стеганку и зеленый, по-военному сшитый картуз.

— Пришла? — сказал он хриплым от сна голосом и потянулся, разведя короткие руки. — Ты глянь, не проспала. А это что за цыганенок с тобой?

— Он не цыганенок, — ответила Нина. — Ты, дядя Коля, вечно что-нибудь придумаешь.

— Ну ладно, ладно, — улыбнулся сторож. — А хоть бы и цыган, так что? Залазьте в шалашик.

Они вошли — там было полутемно и пахло махоркой, мятой и яблоками, — сели на расстеленную овчину, озираясь, разглядывая нехитрое убранство шалаша.

— А Волчок-то узнал, — сказал сторож Нине. — Он мало кого привечает, а тебя редко видит, а помнит.

— Что особенного, — ответила она. — Он меня всегда узнает. Дядь Коля, а яблоки уже есть?

— А вон, — сторож показал в угол шалаша. — Бери сколько хочешь.

— Падалицы, — разочарованно протянула Нина, попробовав одно. — От тебя разве дождешься чего путного.

— Не поспели еще, — сказал виновато сторож. — Какой в них сейчас вкус.

— Я же не про антоновку говорю, — укоряла она его. — Я про белый налив.

— И белый налив дойдет через неделю, не раньше, — сказал сторож. — Хотите, сами гляньте.

Он провел их в дальнюю часть сада и показал ряд высоких ветвистых деревьев, густо побеленных снизу и аккуратных. Среди серых запыленных листьев виднелись тугие зеленые яблоки, густо усеявшие большие и малые ветки, склоненные живой тяжестью к земле. Лишь наверху, с солнечной стороны, кое-где попадались спелые уже яблоки, пожелтевшие и налитые.

— Туда-то мне не забраться, — улыбнулся сторож. — Годы не те.

— Ничего, дядя Коля, мы сами, — засмеялась Нина. — И тебя угостим, не пожалеем.

— Только ветки не ломайте, — сказал сторож.

Они влезли на дерево, на самую макушку, радуясь легкости своей и проворности, набрали яблок, теплых, пахучих, и ели, а солнце светило им в глаза, поднимаясь все быстрее и выше, и в деревне за садом слышались уже голоса, и зарокотал вдруг пущенный кем-то трактор. Внизу под деревом стоял сторож и, улыбаясь, глядел на них, а они бросали ему яблоки, и он тоже ел, осторожно обкусывая их и собирая семечки в ладонь.

— Ну, хватит, — сказал он. — Сорвите еще на дорогу себе и слезайте. Пора, небось, идти.

— Ты мать-то поругай, — сказал он Нине, когда они собрались уже и стали прощаться. — Давно в деревне не была. Пускай приходит, не забывает.

Они спустились к реке, и Волчок увязался за ними, бежал то сзади, то впереди, махая пушистым, закрученным в баранку хвостом. Солнце пекло им спины, низко над травой летали, глухо бубня, мохнатые шмели, через тропу перебегали торопливые деловитые муравьи. День набирал силу.

— Давай перевернем лодку, воду сольем, — сказал Чермен. — Где-то течь, наверное, есть, надо законопатить.

Они взялись и стали опрокидывать ее на борт, а лодка была тяжелая, и Волчок, резвясь, мешал им, хватал Нину за платье. Из прибрежной травы, громко шлепаясь, прыгали в воду лягушки. Волчок бегал, гоняя их, и, увлекшись, забежал далеко, а когда вернулся, Нина и Чермен уже сели в лодку и оттолкнулись от берега. Волчок бросился за ними, проплыл было немного, но потом вернулся на сушу, вытряс из шерсти воду и залаял им вслед.

Над широкими листьями кувшинок пролетали, дрожа тонкими радужными крыльями, стрекозы, высоко в небе парил коршун. Чермен выгреб к вербе, лодка ткнулась носом в песок, они вышли, привязали ее, замкнули цепь и пошли к поселку, надеясь застать его еще спящим. Но там не спали уже, на улицах кое-где встречались люди, многие возились во дворах, в огородах, засаженных возле каждого дома, стремились до заводского гудка закончить домашние дела.

— Подожди меня, я тебе сейчас что-то покажу, — сказала Нина, когда они подошли к ее дому. — Я быстро.

Чермен обогнул дом и стал ждать там в густой ольховой роще, в прохладной тени ее больших влажных листьев. Нина принесла книжку, и он не знал еще, о чем она, но почувствовал необычное.

Они сели на маленькую скамеечку, сделанную кем-то очень давно — с тех пор она почернела и покосилась, и Нина показала, прочла с обложки:

— Русско-осетинский разговорник.

И он услышал вдруг свое сердце и захотел взять эту книжку и уйти с ней к себе на чердак, чтобы в тишине, не отрываясь, читать ее.

— Вот слушай, я тебе сейчас что-то скажу, — Нина пошелестела страницами, нашла подчеркнутую карандашом строчку и сказала неуверенно: — Да райшом хорж[1].

Он тоже заглянул в книгу и несколько раз прочитал эти слова, чтобы запомнить их, потом попросил:

— Дай мне ее.

— Нет, — сказала Нина, — Мне тоже интересно. Я посмотрю, а потом дам тебе.

— Хорошо, — согласился он, — только ты не тяни.

Он встал и пошел домой. Высоко в небе, над горизонтом, плыли легкие белые облака, и Чермену вдруг показалось, что это вершины гор, покрытые сверкающим снегом, и он дорисовал их воображением от неба до земли так, как читал о них и видел в кино. Он подумал, что знает горы давно, может быть, с начала своей жизни, и теперь вспоминает их.

Мать не спала уже, когда он пришел, варила что-то на керосинке, готовила завтрак себе и ему, собираясь на завод, где она работала бухгалтером. Чермен положил перед ней три самых крупных яблока и сказал волнуясь:

— Да райшом хорж.

Она глянула на него и засмеялась.

— Почему ты смеешься, мама? — спросил он.

— Ты так смешно произносишь, — ответила она, смеясь, и долго смеялась еще, и смех ее плыл в тишине и спокойствии утра.

Прогулка на мотоцикле

С понедельника до субботы я занимался алгеброй. Не очень-то весело каждый вечер, придя с работы, усаживаться за учебник. Если же добавить, что вечера эти в июле, а под окном стоит твой собственный мотоцикл, то получится не учеба, а тоска зеленая. Кто-нибудь другой не выдержал бы на моем месте. Но я собрался подогнать кое-что по алгебре, а раз уж я собрался, меня не остановишь. Я не из тех, кто находит тысячу зацепок, чтобы отложить дело до следующего раза. Поэтому я не глазел в окно и не морщил лоб, а решал уравнения со всякими неизвестными.

До этого почти три недели я возился с мотоциклом. Он был совсем плох, так доконал его Яков Михайлович, зато достался мне не дорого; правда, потом пришлось прикупить кое-что из запчастей, но это ерунда. До новой машины мне пока не дотянуть, хоть зарабатываю я прилично, поэтому покупка меня устраивала. А Яков Михайлович как раз собирался сбыть мотоцикл и купить себе «Москвич». Он кандидат наук, ему сам бог велел, а я был доволен и старенькой машиной.

Повозился я с ней порядочно. Каждый винтик подержал в руках, каждый узел перебрал, пока не отладил все как следует. Яков Михайлович больше любил кататься, чем возить саночки. Ему бы выкрутить газ до конца и будь, что будет. Такому хоть танк подай — и тот заездит через пару месяцев. Поэтому мне пришлось попотеть с этим несчастным мотоциклом. Но в конце концов я довел его до ума.

Кто-нибудь другой, покончив с ремонтом, тут же вскочил бы в седло и стал колесить по городу. Я же только запустил мотор, послушал его на холостых оборотах, подрегулировал и засел за алгебру. У меня не ладилось с уравнениями, и я решил взяться за них основательно. В таких случаях нечего считаться с временем или потакать своим желаниям. Пусть кое-кто посмеивается надо мной, зато я сделал, как решил, и никогда потом не жалел, что просидел за учебником лишнюю неделю.

Только в субботу я завел мотоцикл и выехал на улицу. Постоял у ворот, погазовал немного, осмотрелся. Улица у нас немощеная, застроенная старыми деревянными домиками, — такие есть еще на окраинах Москвы. Возле домиков палисаднички, липы. Тишина вокруг, как в деревне. Разве что раз в полгода попадет сюда какая-нибудь заблудшая машина. Или завоют коты, которых великое множество в наших дворах. В общем, улица наша мало изменилась за последние сто-двести лет.

Ездить по ней надо осторожно. Тут того и гляди проткнешь камеру наконечником татарской стрелы или другим историческим сувениром. Об этом любил потолковать Яков Михайлович, но только ради красного словца: сам-то он носился сломя голову. Маленький, остролицый, уткнется в руль и летит, как ведьма на помеле. Сколько его ни ругали, так он и не научился ездить спокойнее хоть по своей улице. Из-за таких и говорят, что гроб — необходимое приложение к мотоциклу.

Мне, например, такое приложение ни к чему. Я не собираюсь гоняться за ветром. Не потому, что боюсь, а просто не вижу в этом смысла. Я предпочитаю ездить спокойно, не напрягаясь. Такую езду можно сравнить с простой ходьбой. Когда человек идет не спеша, он занят окружающим, или своими мыслями, а бегун только и думает о дыхании и о ритме собственного бега. Мне по душе преимущества ходока, и я не вижу причины отказываться от них.

И в субботу, выехав со двора, я не стал выискивать, где бы покруче завернуть, а прокатился пару раз по улице, все проверил, даже фару включил, хоть было совсем светло. Получалось, что возился не зря: мотор тянул прилично, работал ровно, не грелся. В конце улицы я развернулся и подъехал к Галиному дому. Подозвал какого-то мальчишку и послал за ней: она обещала поехать со мной. Пока мальчишка бегал, я вытер тряпочкой пыль с крыльев, протер бак. Мотоцикл заблестел, как новенький. Я посмотрел и передумал пока его красить.

— Галя ушла, — доложил прибежавший мальчишка. — Теперь не скоро придет. Что ей передать?

— Ничего, — сказал я. — Ничего не надо передавать.

Кто-нибудь другой огорчился бы, что такая девушка не поехала с ним, а я не стал. Я купил мотоцикл не для того, чтобы катать девиц. Во-первых, на нем можно без трамвайной толкотни добираться до работы, а во-вторых, и в-главных, с ним можно рыбачить в самых глухих местах. Я знаю пару таких мест, туда не очень-то доедешь на электричке, а рыбу только успевай снимать с крючка. Езды туда часа два, зато с пустыми руками не вернешься.

Это, конечно, еще не все, знать место. Надо знать многое, без чего рыба даже не посмотрит на твой крючок и, кроме того, надо, чтобы рыба к тебе шла. Иногда сидят двое рядом, вроде бы все зубы проели на этом, но один ловит, а другой только плюется. Почему так получается, наверное, никто не объяснит, я, во всяком случае, не могу этого понять. Но мне и не надо: я из тех, кому рыба попадается. А теперь с мотоциклом я смогу добираться в такие места, где мало кто рыбачит.

Поэтому я не стал огорчаться, что Галя забыла о своем обещании, и поехал один. Сначала я хотел взять с собой мальчишку, которого посылал за ней — уж очень он вертелся вокруг, — но потом передумал. Станет чего доброго верещать за спиной, прыгать, спокойно ведь не усидит. Кроме того, я собирался махнуть за город, а ему наверняка бы не поздоровилось от родителей за такую прогулку.

Не задумываясь, я поехал знакомой дорогой через Измайловский парк на шоссе Энтузиастов. Мне нравится эта узкая асфальтовая лента между деревьями полудикого парка. После сутолоки московских улиц здесь как-то очень ощутительна тишина, даже не верится, что ты еще в городе. Я не любитель всякого шума и гама, поэтому мне приятно бывает катить себе потихоньку, слышать легкий рокот мотора и думать о чем-нибудь. А если вокруг зелень и всякие запахи, то думается легко, и мысли какие-то светлые. Едешь себе и перебираешь свою жизнь, прикидываешь будущее.

Раньше мы часто ездили сюда с Яковом Михайловичем. Но ему вся эта тишь-благодать была ни к чему. Он терпеть не мог дорогу через Измайлово, потому что я каждый раз упрашивал его не гнать. Зато настоящий праздничек начинался для него, когда мы выезжали на шоссе Энтузиастов. Здесь, в толчее грузовиков, автобусов и прочего транспорта, он чувствовал себя, как рыба в воде. Проскочить перед носом пыхтящего «Маза» или обставить какого-нибудь проныру-таксиста было для него великим удовольствием.

— Ну, как вираж?! — вопил он, обернувшись на секунду. Острое лицо его пестрело красными пятнами, губы сжимались в узкую холодную полоску. — Прочувствовал вираж, Сева?

— Прочувствовал, — отвечал я. Вираж и вправду бывал хорош.

Мне кажется, ему надо было стать гонщиком, а не математиком. До сих пор удивляюсь, как он сумел защитить диссертацию. Вроде бы математика наука сухая, даже чопорная, а сколько я ни помню, он все занимался шуточками. Никто не удивился бы, если бы он расчертил перед своим домом классики и стал прыгать на одной ножке. Когда бы я ни пришел к нему, он откладывал свои бумаги и пускался в разговоры. И даже вздыхал с облегчением, запихивая всякие формулы в письменный стол. Поговорить о том, о сем он всегда был не прочь. Поэтому ребята с нашей улицы часто собирались возле его дома. А летом мы проводили там почти все вечера. Сидели себе на скамейке, курили, разговаривали.

Якову Михайловичу было чуть за тридцать, но держался он с нами, как ровесник. Мы отвечали тем же: обращались к нему на «ты», подшучивали над ним. А Витька Зайцев — его сосед — говорил с ним вообще без всякого почтения. Ему ничего не стоило выдать что-нибудь вроде этого: «Давненько тебя не видно, Яков Михайлович. Выходи вечерком, почирикаем о жизни». И похоже было, что Якову Михайловичу это даже нравится. Тут получалась странная штука: наши родители относились к нему с бо́льшим уважением, чем мы.

Летние вечера тянутся долго. Когда мы уставали разговаривать, Яков Михайлович ставил на подоконник проигрыватель и крутил пластинки. Это были отличные пластинки: у Витьки Зайцева слюнки текли, когда он рассматривал их этикетки. А когда труба забирала вверх до визга, или ударник сыпал трескучими очередями, его так и дергало во все стороны. Иногда он вскакивал и начинал выламываться перед нами. Тут только смотри на него — смеху не оберешься. И Яков Михайлович, хохоча, подхлопывал ему в ладоши.

А сам в одиночку слушал симфоническую музыку. Как-то я зашел к нему и оторопел: он сидел на полу среди огромного вороха пластинок, а проигрыватель ревел во всю мочь что-то трагическое. Это мне не понравилось, я даже хотел ему сказать кое-что по этому поводу, но он опередил меня.

— Серьезную музыку я привык слушать в одиночестве, — сказал он. — Как-то тоньше чувствуешь… Это довольно трудно объяснить.

Я не стал с ним спорить. Тут действительно трудно было понять, что к чему.

— Хочешь, научу тебя ездить на мотоцикле? — вдруг предложил он.

— Попробуй, — согласился я.

— Значит, по рукам? — он засмеялся, и я сразу же забыл об этой злосчастной музыке, которую почему-то он привык слушать в одиночестве.

Так начались наши прогулки на шоссе Энтузиастов.

Сейчас мне не трудно признаться, что я был довольно бездарным учеником. Яков Михайлович провозился со мной полтора месяца, пока я более менее научился ездить по городу. Он вколачивал в меня мотоциклетные премудрости, учил разворачиваться, трогать с места. Всем этим мы занимались на проселках, в стороне от шоссе. После каждого урока мне приходилось по часу скоблить мотоцикл, столько пыли оседало на его крыльях и моторе.

К вечеру мы возвращались домой. Тут уж я попадал в лапы Витьки Зайцева. Как только он не измывался надо мной. Полтора месяца я служил прекрасной мишенью для его остроумия. Вот одна из его штучек:

— Сева, ты еще не приобрел шлем? — спросил он.

— Нет, — наивно ответил я.

— Ну, так поноси этот, я дарю тебе, — сказал он и неожиданно надел мне на голову новенький пластмассовый унитаз.

— Ничего не скажешь, шлем по гонщику, — хохотали все.

Мне нечем было ответить, и я молчал. Но я дождался своего и угомонил их, промчавшись однажды перед ними.

— Высокий класс, — признал Витька Зайцев. — Яков Михайлович — великий просветитель, слава ему!

А вечера мы по-прежнему проводили на своей скамейке. Как-то сами по себе все собирались там, усаживались и заводили разговоры. Мы так привыкли к своей скамейке, что нас и не тянуло никуда. Иногда кто-нибудь отправлялся в Сокольники, но, побродив там, спешил вернуться на свою улицу. Что ни говори, а посидеть со своими ребятами всегда приятно. Чувствуешь себя свободно, говоришь о чем хочешь, а не хочешь — просто молчишь, и никто на тебя не косится.

Каждый вечер мимо нас проходила Галя. Мы умолкали и смотрели на нее. Что ж, на такую девушку грех не смотреть.

— Привет, мальчики, — она махала нам рукой и улыбалась. — Все просиживаете скамейку?

— А как же, — скрипел Витька. — А у вас, как всегда, вечерний моцион, мадам?

— Моцион, — подтверждала Галя.

— Не посидите ли с нами?

— Мерси, — она уходила, а мы смотрели ей вслед. Помедлив секунду, Яков Михайлович вскакивал, догонял ее и провожал до трамвайной остановки.

— Да-а, наша улица хилый фон для нее, — признавал Витька.

Он был прав. Галя выросла из нашей улицы, как вырастают из детского платья. Здания улицы Горького были ей больше к лицу, чем деревянные развалюхи. Первыми это поняли наши матери. Они вдруг без всяких видимых причин принялись честить ее почем зря.

— Никто не отнимает у нее красоту, — доказывали они, — но нельзя же думать только о нарядах! Кто-нибудь видел хоть раз, чтобы она помогла матери вымыть пол? Является, пава этакая, с работы и сразу к зеркалу, платья мерять — вот вся ее забота!

Мне кажется, женщины ополчались против ее нарядов неискренне. Дело тут было скорее в том, что ни на кого из нас Галя не обращала внимания. Меня это мало трогало: я не собирался еще заводить себе девушку. Я больше думал о том, как закончить школу и поступить в институт. На этот счет у меня были твердые планы, и я не собирался от них отступать. Поэтому вздыхать по Гале я предоставлял другим. Но это было безнадежно: наверное, вместе с улицей она переросла и нас, и даже Якова Михайловича.

А он никак не хотел с этим смириться. Сколько раз я видел, как он пытался ей что-то втолковать, но все напрасно. Она даже не останавливалась с ним. Шла себе и посмеивалась. Ей виделось нечто большее, чем могла вместить в себя наша неказистая улица. Такое могло встретиться только в соответствующей обстановке, где-нибудь в шикарном месте, или случайно, на центральных улицах. А встреченное там должно было соответствовать своими высшими качествами Галиной красоте. Она хотела меняться так на так.

Якову Михайловичу оставалось только провожать ее до трамвайной остановки.

Судя по всему, это было неблагодарное занятие. После таких проводов он делался вялым и безразличным, как снулая рыба. Ему не очень-то хотелось смеяться, когда, отправив ее, он возвращался к нам. Но надо отдать ему должное — он умел держать себя в руках. Даже Витькины выпады он парировал, спокойно посмеиваясь, и вскоре все забывали о его очередном поражении. Нам-то ничего не стоило забыть это, а ему, наверное, приходилось труднее. Мало кому понравится провожать девушку только до трамвайной остановки.

Не упускал случая пристать к Гале и Витька. Но он занимался этим от нечего делать, просто для смеха.

— Фрейлен вышла на поиски принца? — спросил он однажды, когда Галя во всем блеске остановилась возле нас.

— Угадал, — подтвердила она.

— И каков теперь принц?

— Как всегда. Рост сто восемьдесят сантиметров, вес восемьдесят килограммов.

— Так вот он же я! — радостно завопил Витька. — Во мне сто восемьдесят шесть!

Я не дотягивал до принца два сантиметра, а Яков Михайлович — добрых двенадцать. Он был одного роста с Галей, и данные принца она привела явно для него. Это понял даже Витька.

— Нет, братец Яков Михайлович, — сказал он, когда Галя ушла, — тут тебе ни с какой стороны не светит. Брось ты это дело.

Но Яков Михайлович и не подумал бросить. Казалось, эти сантиметры только подхлестнули его. Он решил сражаться до последнего. Раза два или три я видел, как он разгуливал на трамвайной остановке, поджидая Галю. Лицо у него было такое, будто он собрался прокатиться на мотоцикле по вертикальной стенке. Я даже не решился подойти к нему, так он был сосредоточен. А Гале хоть бы что: спрыгнув с трамвая, она шла домой, насвистывая какой-нибудь мотивчик.

— Яков Михайлович, — сказала она как-то, подойдя к нам, — не надо меня встречать. Я никого не боюсь. Спите себе спокойно.

— А я за тебя боюсь, — ответил он. — И потому мне не спится. Кроме того, я люблю заботиться о ближних, — это он сказал для нас: ему было неловко, что Галя завела разговор при всех.

— Заботьтесь о других, — сказала она. — Я и так проживу.

Яков Михайлович не послушался ее и жестоко поплатился. Галя сделала дьявольский ход. Она купила туфли на самых высоких каблуках и стала выше на несколько сантиметров. Надо сказать, что так она выглядела еще грациознее, но радости от этого Якову Михайловичу было мало. Как он ни тщился, а Галя смотрела на него сверху вниз. Вряд ли кому-нибудь такое может показаться приятным, а ему тут не светило действительно ни с какой стороны.

К Гале теперь было не подойти. Она разгуливала себе по улице, а Яков Михайлович взирал на нее со стороны. Он не на шутку растерялся от ее выходки. Галя же будто и не замечала ничего. Она по-прежнему каждый вечер останавливалась возле нас и развлекалась с Витькой Зайцевым. Тот за словом в карман не лез, а Яков Михайлович только поглядывал на нее и молчал. Смотреть на Галю можно хоть целый час, столько в ней всего красивого. Мы-то не очень это замечали, потому что выросли вместе, а он увидел ее впервые, когда ей было уже восемнадцать лет. Поэтому ему все бросалось в глаза: и ее смуглая кожа, и серые глаза, и черные волосы.

Замешательство длилось дней восемь-девять, не больше. Не мог же он, в конце концов, ждать, когда износятся ее чертовы каблуки. Это слишком долгое дело, а он не собирался больше тянуть. И тут он доказал, что не случайно стал кандидатом математических наук. Что и говорить, голова у него работала. Не всякий бы додумался до такого способа уравнять шансы. Мы вздрогнули от неожиданности, когда он в первый раз подкатил к ней на мотоцикле. Теперь она стояла, а он сидел рядом в седле и тут уж никто не смог бы определить, что он ниже ее.

Если бы дело было только в этом, то мотоцикл спас бы его. Тем более, что Яков Михайлович был классным мотоциклистом. Ему ничего не стоило так рассчитать свое появление из-за угла, чтобы придать встрече видимость случайности. А если Галя не останавливалась, он тихонько ехал рядом с ней. На эту картину стоило посмотреть: тоненькая, стройная Галя и рядом на громыхающем мотоцикле Яков Михайлович. Конечно, сквозь рев мотора им было трудно разговаривать, но, притерпевшись, они могли бы научиться. Только Гале, видно, не очень-то нужна была эта наука. Идея моторизованного сопровождения не пришлась ей по душе. Она стерпела раз, другой, третий — пока это можно было объяснить случайностью, — а потом попросила Якова Михайловича заглушить мотор и выслушать ее.

— Я терпеть не могу мотоциклы, — сказала она. — Они хороши как шумовое оформление, но это не средство передвижения. Прошу вас, — добавила она, — дайте мне спокойно дойти до остановки.

Ему ничего не оставалось делать, как повернуть в обратную сторону. Правда была на ее стороне. Каблуки торжествовали победу.

— Сева, — сказал мне неделю спустя Яков Михайлович, — мне не хватает двести пятьдесят рублей… Ты не хочешь купить мой мотоцикл?

— Ты собрался его продать? — удивился я. — Зачем?

— Надоел он мне, — сказал Яков Михайлович. — Я давно уже хочу машину. А тут как раз подворачивается новенький «Москвич». Так что, если надумаешь, скажи.

Достать двести пятьдесят рублей нелегко. На первый взгляд это не деньги, подумаешь — двести пятьдесят рублей. А когда они понадобятся, побегаешь от души. Я, во всяком случае, смог раздобыть их только через неделю. Мне пришлось обойти всех знакомых, выклянчивая по десять-двадцать рублей, и крепко залезть в заводскую кассу взаимопомощи. Мать не дала мне ни копейки. Я не смог убедить ее, что мотоцикл — предмет первой необходимости. Отец тоже не помог: он давным-давно отстранен от финансовых дел нашей семьи.

В общем, через неделю у меня были двести пятьдесят рублей, и я отправился к Якову Михайловичу. Признаться, я не очень-то верил, что мне так дешево достанется мотоцикл. Пусть он был не в лучшем состоянии, но я уже третий год работал слесарем и сумел бы сделать из него вполне приличную машину. Главное, я перестал бы зависеть от трамваев, троллейбусов и прочих видов общественного транспорта. А уж о рыбалке и говорить нечего.

Я здорово размечтался, когда шел в то воскресенье к Якову Михайловичу. Если бы не сомнения, одолевавшие меня, я бы вполне сошел за тотошника, сорвавшего на самой захудалой кобыленке солидный куш. И погода, как нельзя более, соответствовала моему настроению. На небе не было ни единого облачка, солнце сияло во всю июньскую прыть — денек удался на славу.

Яков Михайлович возился во дворе с мотоциклом. Я поздоровался. Он улыбнулся мне, кивнул.

— Ты не передумал? — задал я мучивший меня вопрос.

— Нет, — ответил он.

— Вот деньги. Набегался из-за них досыта.

— Мотоцикл в твоем распоряжении, — сказал он. — Вечером займемся приемкой-сдачей. А теперь едем в Серебряный Бор. Сейчас самое время окунуться в воду.

Мне, конечно, не терпелось отвести мотоцикл домой и взяться за него, засучив рукава, но я не стал говорить этого. Если человек собрался последний раз проехаться на своем мотоцикле, не стоит ему мешать.

— Что ж, двинем в Серебряный, — сказал я. — Мне и самому хочется искупаться. Погода что надо.

— Беги за плавками, — сказал Яков Михайлович. — Пора трогаться.

Всю дорогу я терзался, как самый закостенелый собственник. Малейший стук в моторе отдавал мне в самое сердце. Мне казалось, что Яков Михайлович слишком рвет с места и очень уж резко тормозит на светофоры. Я словно впервые сидел за его спиной. Раньше мне как-то не думалось, что его лихачество во вред мотоциклу, зато теперь я понял это сполна. Я чувствовал себя, как дачник, который видит во сне, как горят его владения, но ничего не может поделать. Поэтому я с облегчением вздохнул, когда мы приехали, поставили мотоцикл и отправились на пляж.

Раздевшись, я сразу же бултыхнулся в воду. В воскресенье в Серебряном Бору особенно не расплаваешься, столько там бывает народу. Можно, конечно, заплыть подальше, но оттуда тебя мигом выдворят водоплавающие милиционеры. Они гоняют взад и вперед на своих катерах и следят, как бы кто не стал утопленником. Только, по-моему, гораздо легче утонуть в густой толчее у самого берега, чем на просторе. Но у них, наверное, свой взгляд на это, и они не любят, когда его оспаривают.

Если я спокойно плескался в воде, то Яков Михайлович вел себя довольно странно. Он вертелся на берегу, кого-то высматривая, даже приставлял ладонь ко лбу, когда смотрел против солнца. Я никак не мог понять, чего он хочет, пока не увидел Галю. Она шла по песку, вся загорелая, холодная от воды и улыбающаяся. Я не стерпел и выбрался на берег, чтобы получше ее разглядеть. Она заметила нас и подошла. Сразу же вокруг стали толпиться какие-то мальчики.

— Привет, — сказала она. — Купаетесь?

— С вашего позволения, — буркнул я. Мне не нравился наглый малец, который никак не мог оторвать взгляда от ее спины.

— Галя, я знал, что ты здесь, — сказал Яков Михайлович. — Я случайно слышал твой разговор с соседкой, — он решил играть в открытую: на пляже они были одного роста.

— Как трогательно, — сказала она. Они помолчали, потому что говорить было, вроде, не о чем.

— Ты отсюда поедешь домой? — спросил Яков Михайлович.

— Да, — ответила она.

— Хочешь, я подвезу тебя?

— А Сева? Вы ведь приехали вместе.

— Он не обидится. Так я подвезу тебя?

— Нет, — сказала Галя. — Я не люблю ездить на мотоцикле. Предпочитаю авто. Пока, Сева, — попрощалась она и ушла. Яков Михайлович долго смотрел ей вслед. Он смотрел в ее сторону, когда она уже скрылась в толпе, а шустрые мальчики стали расходиться.

— Круторебрая дева Галина, — вдруг изрек он с чувством и снова повторил, — круторебрая дева Галина.

Не знаю, почему он сказал это. Что она стройна, каждому видно. Глядя на нее, никак не скажешь, что она с восьми до четырех гнет спину чертежницей в каком-то конструкторском бюро. Все это так. Но я никогда не слышал, чтобы о девушке говорили «круторебрая». Это, конечно, здорово, но мне не понять, зачем ему понадобилось так высказываться. Впрочем, я не очень-то и хотел его понять, потому что он разозлил меня. Вообще-то я незлобливый, а тут мне просто не хотелось на него смотреть.

На моем месте каждый бы разозлился. Вроде бы мы приехали на пляж вместе и, вдруг, вместо того, чтобы искупаться и спокойно вернуться домой, он затеял разговор с Галей. Это не беда: каждый может разговаривать с кем хочет. Но если ты привез человека на пляж — будь добр, отвези его и обратно. И нечего уповать на то, обидится Сева или не обидится. Проще не доводить до этого дело. Даже ради самой крутореброй девушки на свете не стоит бросать на полпути товарища.

Мне это очень не понравилось. Я не говорю уже о том, что мы приехали на моем мотоцикле, за который я выложил двести пятьдесят рублей копейка к копеечке. Просто мне, вдруг, показалось, что никакие мы не товарищи, раз он мог так легко отделаться от меня. Тогда не стоило и возиться со мной — учить меня ездить на мотоцикле. А уж беседовать с нами по вечерам и развлекать нас музыкой было и вовсе ни к чему. Лучше, когда люди раскрываются сразу, а не играют втемную.

Яков Михайлович, словно почувствовав мои мысли, присел рядом на песок и положил руку мне на плечо.

— Хочешь, я устрою тебя в свой институт? — спросил он вдруг. — Заканчивай школу, и я все сделаю, — ему хотелось исправить положение.

Он преподавал в технологическом институте и, конечно, мог протолкнуть меня туда. Это бы ему ничего не составило. Только я не для того перешел в вечернюю школу и стал работать на заводе, чтобы соваться в первый попавшийся вуз. Меня и раньше не очень-то привлекали цеха, корпуса и прочие шумные помещения, а теперь, поработав, я точно знаю, что мне там делать нечего. Я не хочу сказать ничего плохого о ребятах, с которыми работаю, но это не мое место.

Мне нравится быть одному где-нибудь в пустынном месте, идти себе потихоньку и все замечать. Если вокруг тишина и природа, я как-то по-особому могу думать. Иногда это мысли о чем-то отвлеченном, иногда об окружающем, иногда о себе. В детстве я мечтал стать путешественником. Но сейчас это не очень-то принято, поэтому я стану геологом. И будьте уверены, я не пропущу ни одного минерала из тех, что встретятся мне на пути. И не надо тащить меня за уши в институт. Мне бы подогнать немного алгебру, а там меня не остановишь. И я, конечно, подгоню ее. Я не из тех, которые сворачивают с дороги при виде какой-нибудь паршивой лужи.

— Так что, хочешь учиться у нас? — спросил Яков Михайлович.

— Нет, — сказал я. — У меня другие планы.

— Какие?

— Да так, есть кое-что на примете, — мне не хотелось распространяться об этом преждевременно.

Мы помолчали. Яков Михайлович нарисовал на песке человечка, рядом другого. Потом обвел их кругом и стер.

— Как тебе кажется, Сева, — спросил он вдруг, — у меня получится с Галей?

— Не знаю, — ответил я. — Откуда мне знать?

— А как ты думаешь?

— Чего мне об этом думать, сами разбирайтесь, — мне стало не по себе от этого разговора. Я не люблю, когда слишком уж откровенничают. По крайней мере, в таких случаях надо правильно выбирать собеседника. А я не отношусь к тем людям, которым нравится давать советы.

— Странно все складывается, — сказал Яков Михайлович. — С вами она дружна, а меня и знать не хочет.

— Мы ведь выросли вместе, — улыбнулся я. — Чего ей нос перед нами драть?

— Это понятно, — сказал он, задумчиво глядя на меня. — Но я-то все время с вами. Она могла бы и привыкнуть ко мне. Дело тут в чем-то другом…

— Не знаю, — сказал я.

— Пусть я немного старше, но ведь ребята относятся ко мне как к равному… Что ей мешает ко мне так относиться?

— Откуда мне знать? — удивился я. — Спроси у нее.

— Она сама не знает, чего хочет, — сказал он и замолчал.

Я улегся поудобнее на песок, зажмурил глаза от солнца и стал думать обо всем этом. Кое-что стало мне понятно.

— Так ты бывал с нами из-за Гали? — спросил я. Странно, но я почти не злился на него. Даже та, прежняя злость стала понемногу проходить.

— Не совсем так, — отозвался Яков Михайлович. — Вы и сами по себе довольно интересны.

— Мерси за комплимент.

— Скоро всему этому конец. Я собираюсь засесть за докторскую диссертацию. Там уж не вздохнешь.

— А как же Галя?

— Поживем — увидим.

Мы купнулись еще разок и стали одеваться. К этому времени злость моя прошла. Я вообще слишком уж отходчив. Мне даже жалко стало Якова Михайловича. В конце концов, ему несладко приходилось с Галей. А чего не сделаешь, отчаявшись. Он еще неплохо держался для своего положения. Кто-нибудь другой не то что товарища оставить на пляже, а и сам мог податься в сумасшедший дом. Когда человек близок к крайности, тут уж не знаешь, чего ждать.

В общем я простил его, пока мы шли к мотоциклу, и ко мне вернулось хорошее настроение. Я вспомнил, что мотоцикл теперь мой и прикинул, что сегодня же вечером я смогу начать разбирать его. Недельки две-три на ремонт мне достаточно. А может управлюсь и раньше, как дело пойдет.

— Круторебрая дева Галина, — сказал вдруг Яков Михайлович.

— Что? — спросил я.

— Да так, ничего, — улыбнулся он. — Поехали, что ли?

— Вперед, — сказал я.

Сквозь рев мотора я еще несколько раз слышал, как он бормотал о крутореброй деве. Ему, видно, пришлись по душе эти слова, потому что он повторял их у каждого светофора.

— Круторебрая дева Галина, — слышалось мне как будто со стороны. — Круторебрая дева Галина.

В конце концов это и мне начало нравиться. Яков Михайлович бормотал, а я слушал — так мы и ехали. Пару раз я сам попытался произнести это, но почему-то мне было неудобно. Странно, вроде бы ничего особенного в этих словах нет, а сказать их я не мог.

— Ну, вот и все, — сказал Яков Михайлович, когда мы приехали. — Можешь забрать свой мотоцикл. А я через месяц получу «Москвич». Вот так-то.

Мне казалось, что он не очень-то хотел расстаться с мотоциклом. Если бы не Галя, он ездил бы на нем еще сто лет. Все дело было в ней. Он решил покрыть ее каблуки крупным козырем. Что ни говори, а у «Москвича» на два колеса больше, чем у мотоцикла. Не знаю, насколько Яков Михайлович надеялся поправить дела с помощью четырех колес, а меня вполне устраивали два.

Дня через два-три после покупки я встретил Галю. Мы возвращались с работы в одном трамвае, и я проводил ее до самого дома.

— Яков Михайлович продал мотоцикл, — сообщил я ей.

— Да? — удивилась она. — С чего бы это?

— Не знаю, — ответил я: почему бы и мне не прикинуться дурачком, раз со мной хитрят. — А знаешь, кто купил его?

— Кто-нибудь из наших? — спросила она.

— Я приобрел этот мотоцикл.

— Не может быть, — заверещала она. — Поздравляю, Сева! А ты прокатишь меня как-нибудь?

— Как-нибудь прокачу, — пообещал я.

— Только не забудь, — попросила она, и мы условились опробовать мотоцикл после ремонта вместе.

В тот же вечер я проболтался об этом Якову Михайловичу. Не знаю, черт ли меня дернул за язык или кто другой, только я вдруг взял и выложил ему весь наш разговор.

— Ерунда. Не может этого быть, — сказал он.

— Чего не может быть? — спросил я.

— Не поедет она с тобой. А ты уж распрыгался от радости, — усмехнулся он. — Смотри-ка, даже порозовел весь.

— Почему не поедет? — спросил я.

— Так уж мне кажется, — сказал он.

Я понял, что он имел в виду под этим «так уж мне кажется». Он хотел сказать примерно такое: «Куда уж тебе лопоухому, если даже со мной она ни разу не прокатилась. Знай свое место, братец». Он мог бы и не намекать на это. Я свое место знаю. Все мы ходим по одной земле и дышим одним воздухом. И меня не заставишь прикрыть глаза на то, чего не заметил кто-то более именитый. Все эти звания-титулы меня не ослепляют, потому что дело вовсе не в них.

Я сильно разозлился на Якова Михайловича. Я всегда злюсь, когда слышу, что кто-то там лучше других только потому, что перед его фамилией пишутся звучные слова. Люди равны друг перед другом — это должно быть понятно каждому. Я не говорю, конечно, о дураках. Жизнь отвела им роль шутов, и они несут свой крест во вред другим, но и не в радость себе. Тут уж ничего не поделаешь: такова их судьба.

Слова Якова Михайловича подхлестнули меня. К тому же мне вспомнилось его обещание устроить меня в институт — тут я совсем взбесился. Я не стал ему ничего говорить, потому что это было бы бесполезно, а решил, покончив с ремонтом, взяться за алгебру. Я не из тех, кого надо куда-то пристраивать. То, что мне положено, я как-нибудь добуду сам. И даже алгебра со всеми ее премудростями не остановит меня. Так что Яков Михайлович мог не тревожиться обо мне.

Отремонтировав мотоцикл, я не стал раскатывать по городу, а засел за учебники. Витька Зайцев утверждал, что это не что иное, как демонстрация воли, но я-то знал, чего хочу. Всю неделю я не выходил по вечерам на улицу. И только в субботу позволил себе прокатиться в первый раз.

Часов в шесть вечера я выехал на улицу, постоял немного, осмотрелся и подкатил к Галиному дому. Было прохладно и как-то очень спокойно. Такая погода всегда располагает к хорошему настроению, а в тот вечер я чувствовал себя именинником. Мне хотелось махнуть куда-нибудь за город, лечь на траву и глазеть себе в небо. Это довольно приятное занятие и не такое уж легкомысленное, как может показаться с первого взгляда. По-моему, всем полезно иногда полежать на траве и рассмотреть, как следует, облака.

Думаю, это не повредило бы и Гале, но она успела уже куда-то уйти. Меня не огорчила ее забывчивость. С тех пор, как мы договаривались, прошло довольно много времени, и она могла все перепутать. Поэтому я не стал печалиться, а запустил мотор и отправился по знакомой дороге через Измайловский парк на шоссе Энтузиастов. Я не раздумывал, куда ехать — это получилось само собой. Наверное, сказалась привычка.

Когда движешься в пустынном и тихом месте, думается особенно легко. Дорога через Измайловский парк очень хороша в этом отношении. Встречных машин здесь почти не попадается, а тишина вокруг, как в лесу. Кати себе, не торопясь, и размышляй о чем хочешь.

Зато, выехав на шоссе Энтузиастов, не очень-то помечтаешь. Тут уж гляди в оба. Машины сбоку, машины впереди, машины сзади — грузовики, легковые, автобусы, фургоны, самосвалы — чего там только не увидишь. Чуть в стороне дребезжат трамваи. Пахнет перегоревшим бензином, асфальтом, раскаленной резиной. Время от времени дизеля изрыгают голубые облака непродыхаемого чада. На каждом перекрестке прохаживаются милиционеры, мигают светофоры. В общем зевать не приходится.

Я не стал далеко забираться, а остановился у первой же рощицы. Поставил на обочину мотоцикл, размялся немного и пошел к деревьям. Это место я знал: здесь мы иногда отдыхали с Яковом Михайловичем. Деревьев тут не густо, зато хороши поляны: просторные, сухие, заросшие высокой травой и папоротниками. Отсюда хорошо просматривается шоссе, но шум проходящих машин почти не слышен.

Я развалился в траве и стал смотреть в небо. Надо мной, сидя на тоненькой веточке, щебетала какая-то пестрая птичка. Она вертелась, подпрыгивала и чирикала во всю мочь. Я не очень-то разбираюсь во всех этих травках и птичках, хоть и люблю природу. А ведь интересно знать, почему она чирикает так, а не иначе. Может у нее запропастился птенец, или ветром сорвало гнездо, а ты лежишь и вздыхаешь: «Ах, сколько счастья в этом пении! Сколько свободы!» Мне кажется, не следует спешить со своими ахами и охами, пока не научишься понимать, что к чему. Птички, конечно, все стерпят, а с людьми это посложнее.

Не полежал я на траве и получаса, как впритык к моему мотоциклу на хорошей скорости подкатил черный мерседес. Я привстал, чтобы рассмотреть его получше. Машина эта хороша, ничего не скажешь. Даже смотреть на нее приятно, а уж ездить, наверное, одно удовольствие. Мне захотелось разглядеть ее номер, чтобы определить, собственная она или нет. Не знаю, зачем мне это понадобилось, только номера я так и не разобрал.

Распахнулась дверца, и из машины выскочила Галя. Я окаменел от неожиданности, а события развернулись с феерической быстротой.

Следом за Галей из мерседеса выбрался красивый, чуть располневший брюнет.

— Я пошутил! — крикнул он. — Куда же ты?

Галя уходила от него в сторону рощи. Она не оглядывалась. Подумав немного, брюнет побежал за ней. Он догнал ее около первых деревьев, метрах в тридцати от меня.

— Да пошутил же я, — сказал он, взяв ее за руку. — Поехали.

Галя отняла у него руку и что-то тихо сказала. Брюнет разулыбался.

— Вот мы и в расчете, — сказал он. — Поехали, нас ждут.

Галя снова что-то сказала ему. Она говорила совсем тихо, почти шепотом.

— Да не ломайся ты, — разозлился брюнет. — Едешь со мной?

— Нет, — сказала Галя. Она отвернулась от него и смотрела в мою сторону. Брюнет медленно краснел.

— Не прикидывайся Дюймовочкой, — сказал он. — Садись в машину и едем, — он схватил ее за руку и потащил к мерседесу. Она снова вырвалась.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Ничего, — ответила Галя. — Оставьте меня.

— Подумаешь, дива, — сказал брюнет. — Катись, куда хочешь.

Он небрежно размахнулся и залепил ей увесистую пощечину. Галя закрыла лицо руками.

— Будь здорова, дура, — сказал брюнет и пошел к машине. Хлопнула дверца, мерседес круто развернулся и помчался в сторону города.

Все это произошло гораздо быстрее, чем я сообразил, как мне быть. Пока брюнет шел к машине, я еще мог догнать его. Думаю, мне нетрудно было бы навалять ему как следует. Он был чуть повыше меня и потяжелее, но дыхания для хорошей драки ему бы не хватило. Он сопел на всю рощу, когда гнался за Галей. Наверное, в последние пять-шесть лет ему ни разу не пришлось пробежаться. Мне ничего не стоило догнать его, пока он шел к машине, но я вскочил, когда мерседес покрыл добрую сотню метров.

Мое появление не очень-то обрадовало Галю. Ей ни к чему была эта встреча. Да и сам я не прочь был улизнуть куда-нибудь в сторонку. Что ни говори, а я мог бы пошевелиться, когда этот проклятый брюнет дергал ее во все стороны. Теперь же мне оставалось только выступить в роли свидетеля. Но деться было некуда, и я подошел к Гале.

— Яков Михайлович тоже здесь? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Но ведь это его мотоцикл там, на шоссе?

— Это мой мотоцикл.

— Твой? — удивилась она.

— Да, мой, — подтвердил я. Конечно, она уже успела забыть о нашем договоре; она забыла даже, что я купил у Якова Михайловича мотоцикл.

— Ах, да, — вспомнила она, — ты же говорил.

Мы не спеша двинулись к шоссе. Галя шла, опустив голову. Я шел рядом и не мог оторвать взгляда от ее левой щеки, пылавшей, как маков цвет.

— Сева, ты отвезешь меня домой? — спросила она.

— Отвезу, — сказал я. — Не оставлять же тебя здесь.

Она заметила, что я смотрю на ее щеку и перешла на другую сторону.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

— Не буду.

По дороге мы не обмолвились ни словечком. Я гнал так, что у меня самого дух захватывало на поворотах, а как себя чувствовала Галя, не знаю. Казалось, гонка мало ее занимает. Во всяком случае, она не визжала и не хваталась за мои плечи. Я не слышал за собой даже вздоха. Однажды мне показалось, что ее вообще нет на мотоцикле, и я оглянулся. Она сидела очень прямо, подставив лицо ветру, а в уголках ее глаз стояли слезы. Что ж, на такой скорости ветер у кого хочешь вышибет слезу.

Галя заговорила впервые, когда мы въехали на свою улицу.

— Останови, я дойду пешком, — сказала она.

Я не остановил. Мне почему-то казалось, что Гале не стоит появляться на улице, что все тотчас заметят ее пылающую щеку. Поэтому я не только не остановил, а еще и поддал газу. Стрелка спидометра плясала около восьмидесяти, когда мы проскочили мимо дома Якова Михайловича. Ребята, сидевшие там на скамейке, наверное, здорово удивились. Они закричали нам вслед, но я не слушал. Мне было не до шуточек.

Возле Галиного дома я резко затормозил. Мы остановились у самых ворот. Было совсем тихо, только мотор чуть слышно отстукивал такты. Я стоял и ждал, когда Галя сойдет с мотоцикла, но она не торопилась. Похоже было, что ей хочется уехать куда-нибудь подальше. Она сидела себе и помалкивала. Так прошел может час, а может быть, полминуты, но, в конце концов, я не выдержал. Мне стало совсем плохо.

— Приехали, — сказал я.

— Что? Ах, да, — Галя сошла с мотоцикла и потихоньку двинулась к дому. Она шла вся опущенная, вся какая-то тихая и растерянная. Видно, тот проклятый брюнет заставил ее призадуматься.

Она ушла, а я развернулся и подъехал к ребятам. Нельзя сказать, что мне было весело, но я держался, как мог.

— Ну-у, удивил, удивил, — развел руками Витька. — От тебя-то уж никто не ожидал такой прыти. Ну-ка, выкладывай, как ты ее заманил на заднее сидение?

— Не твое дело, — сказал я.

— Каков? — удивился Витька. — Не успел стать собственником, а к нему уж и не подступись.

— Отстань, — буркнул я.

— Нет, каков, а? — протянул Витька. — Ты товарищам не груби, а то шину проколем.

Все засмеялись, а меня это начало злить. Я вовсе не собирался развлекаться. Мне и без того было тошно.

— Поговорим потом, — сказал я и завел мотор. — Сейчас я не в настроении. Вы уж извините.

— Значит, ты все-таки прокатил ее, — негромко проговорил Яков Михайлович.

Я взглянул на него и удивился. Из него так и перло какое-то тихое бешенство. Он весь светился им. Казалось, еще чуть и его уши вспыхнут. А за ними и весь он. Как факел.

— Успокойся, — сказал я, — мы встретились случайно, и я подвез ее. Только и всего.

Услышав это, он стал медленно гаснуть. Сначала побледнели его уши, потом щеки, потом шея. А потом он отошел весь.

— Только и всего? — спросил он, улыбаясь.

— Только и всего.

— Так я и думал, — сказал он.

Ему не следовало говорить так. Я уже включил скорость и отжимал потихоньку сцепление. Еще чуть, и меня бы там не было. Тогда и говорил бы, что хочет. Только не при мне. Я без того был настроен не очень ласково.

— Помолчал бы ты, что ли, — сказал я. — Мне хоть подвезти ее удалось, а ты только и мог, что подъезжать к ней из-за угла.

— Тут я пас, — улыбнулся Яков Михайлович. Он успокоился и добраться до него теперь было трудно. — Ни перед кем бы не спасовал, а перед тобой пасую, — улыбка его растянулась на целую минуту.

— Правильно делаешь, — сказал я. — Ничего другого тебе не остается, — он был спокоен, а я злился и, как всегда в таких случаях, не знал, что говорить.

— Джентльмены обменялись перчатками, вызов брошен, — объявил Витька Зайцев.

— Нужно будет, и не случайно подвезу, — сказал я.

— Хотелось бы верить, — вздохнул Яков Михайлович.

— По крайней мере, шансов у меня больше, чем у тебя. Ты не очень надейся на свой вонючий «Москвич», — сказал я. Мне представилась рожа того типа из мерседеса, и я взбеленился. Все-таки я мог бы тогда пошевелиться. Мог среагировать и пораньше, пока он не укатил.

— Чего зря болтать, — сказал Яков Михайлович. — Возьми и прокати, что тебе стоит?

Наверное, он решил раз и навсегда отвадить меня от Гали. Он издевался надо мной, а у меня не шел из ума тот брюнет. Нельзя было так его отпускать.

— Нужно будет, прокачу, — твердил я. — А ты и не суйся. Плевать она на тебя хотела. Вместе со всеми твоими транспортными средствами.

— Ну, ну, не кипятись, — улыбнулся Яков Михайлович. — Зачем же так?

— А затем, что ты — свинья, и не суйся, куда тебе не положено, — сказал я. — Хрюкай себе потихоньку над своей диссертацией, авось пригодится. Кто знает, как Галя относится к докторам наук.

— Брось, Сева, — вмешался Витька. — Чего ругаешься.

— Мальчик возбужден, — усмехнулся Яков Михайлович. — Не обращайте на него внимания.

Я и вправду был так возбужден, что не знал уже, что говорить. Я и до этого ничего толком не сказал. Все какая-то сумятица. Со мной и раньше такое случалось: все как-будто бы ясно, а разозлишься и несешь вовсе не то, что следует. Если бы я был спокоен, от Якова Михайловича осталось бы мокрое место. Потому что я видел его насквозь. Я ставил его рядом с брюнетом и разглядывал их. Мысленно, конечно, хоть я не прочь и наяву построить их в шеренгу. Равняйсь, направо, и пусть маршируют в пустыню Гоби.

— А не заключить ли нам пари, — сказал Яков Михайлович. — Бутылочки на две коньяка…

— Насчет чего? — оторопел я.

— Насчет прокатишь, не прокатишь…

— Хорошее дело, — заржал Витька. — С этого бы и начинали. Терпеть не могу, когда ссорятся по пустякам.

— Ну, как насчет коньяка? — спросил Яков Михайлович. — Или, может быть, мальчик предпочитает тульские пряники или конфеты «кис-кис»?

— Пожалуйста, — сказал я. — Считай, что ты проиграл. Только коньяк я выпью без тебя… Пока, — я отжал сцепление и рванул с места.

Весь вечер я пробыл дома. Вначале слонялся неприкаянно но комнатам, потом на глаза мне попалась какая-то книжка, и я стал читать ее. О чем там было написано — теперь и не вспомнить. Да и тогда я не очень вникал в содержание. Просто надо было как-то убить время.

Спать я лег за полночь. Мне хотелось уснуть и забыть все, что случилось накануне. Но где-то выли коты, по стенам бродили странные тени, что-то скреблось под полом. Обычно этого не замечаешь, а тогда, казалось, все ополчилось против меня. Я ворочался в постели, и в голову мне лезли всякие мысли. Что ни говори, а в тот вечер я потерпел два поражения подряд. Сначала брюнет, расправившись с Галей, спокойно укатил на своем мерседесе. Потом Яков Михайлович доконал меня этим пари. В общем, было о чем подумать в ту ночь.

Брюнет меня занимал меньше, чем Яков Михайлович. Я знать не знаю его и не хочу гадать, что он за личность. Конечно, я здорово опростоволосился в роще, ко и слишком уж быстро там все произошло. Кроме того, я никак не предполагал, что кто-то может так обращаться с Галей. Поэтому, когда брюнет стал дергать ее во все стороны, я просто ошалел от удивления. Мне кажется, только это и позволило ему так спокойно удалиться.

Яков Михайлович тоже ушел от меня. Может быть, не навсегда, но ушел. А уж его-то я мог остановить. По крайней мере, выложить все, что о нем думаю. Но вместо этого, разозлившись, я понес какую-то несуразицу. Получилось, может, и свирепо, да бестолково. А могло быть иначе. Потому что я знаю, как он устроен, и не собираюсь держать это в тайне.

Он из тех людей, которые видят жизнь в одном измерении. И мыслит он вовсе не математическими формулами. Пусть науку двигают другие, а он спешит получить за то, чего достиг. И плевать ему на всякие премудрости. Он приобретет «Москвич» и уж, конечно, не откажется от Гали. А если «Москвич» ему не поможет, он наляжет на докторскую. Тут уж перед ним никто не устоит. Тем более, что у него будет «Волга» или что-нибудь поновее. С его энергией это плевое дело. Он знает, к чему стремится. Точно так же, как хомяк, все действия которого в конечном счете сводятся к наполнению желудка.

Вот что я должен был сказать ему. Надо было разделать его под орех, а не впутываться в дурацкий спор на две бутылки коньяка. Я и пил-то его раз в жизни и не могу сказать, что был в восторге. Но я вылакаю обе бутылки, если выиграю пари. Только надежды на это мало. Вряд ли Галя станет раскатывать со мной после того, что случилось в роще. Скорее, она вообще перестанет замечать меня. Как не вертись, а я выступил там законченным идиотом.

Я неважно провел ночь.

Засыпая, в полудреме, я вдруг почувствовал себя беспомощным и совершенно несчастным. Не знаю, откуда пришло это чувство, но так скверно мне было впервые в жизни.

Я проспал до одиннадцати. Встал, позавтракал и пошел чистить мотоцикл. Вчера с расстройства я закатил его в сарай грязным. Это не в моих правилах, но мне не хотелось с ним возиться. Как-то не думалось о мотоцикле после того, что случилось. А пыли на нем осело порядочно. И я был рад этому. По крайней мере, нашлось, чем занять себя.

С мотоциклом я провозился до четырех. Сначала чистил, потом стал подтягивать винтики-болтики. Потом снова чистил. Все это, чтобы убить время. Мне хотелось побыстрее прожить воскресенье и в понедельник пораньше отправиться на завод. Там некогда думать о брюнетах — своих забот предостаточно. За неделю я бы успокоился и смог бы взглянуть на все это со стороны. Так легче определить истинную цену случившемуся. Поэтому я мыл и драил мотоцикл, хоть он уже блестел под руками.

В четыре я вышел на улицу и уселся на камень возле наших ворот. Не просидел я и десяти минут, как увидел Галю. Она шла от своего дома к трамвайной остановке. Мне снова захотелось улизнуть, но было поздно. Она кивнула мне и прошла мимо. Потом остановилась.

— Сева, — негромко позвала она.

Я подошел.

— Знаешь что, — сказала она и смолкла.

Я понял, что она будет просить не рассказывать никому о вчерашнем, и мне стало не по себе. Терпеть не могу, когда люди просят меня побыть честным, будто это временное что-то, не больше.

— Сева, ты ведь любишь ловить рыбу, — сказала она.

— Больше на словах, чем на деле, — буркнул я. — А к чему это ты?

— Да так, — вздохнула она. — Я никогда не бывала в таких местах, где ловится рыба.

— Я и сам не так уж часто там бываю, — сказал я. — Все времени не хватает.

— А ты можешь поехать туда со мной?

— С тобой? — удивился я.

— Да, со мной, — сказала она.

— Когда? — спросил я.

— Сейчас. Прямо сейчас же.

Она как-то странно смотрела на меня. Я никогда не думал, что можно так смотреть на человека. Во всяком случае на меня так никто еще не смотрел. Во взгляде ее была и тревога, и усталость, и мольба, и что-то еще, чего я не разобрал. Меня мороз по коже продрал, когда я посмотрел ей в глаза.

— Поедем, — сказал я нерешительно. — Только твое платье… Слишком оно шикарное.

— Ничего, — улыбнулась Галя. — Мне не жалко.

— Ты все же переоденься, пока я выведу мотоцикл.

— Хорошо, — согласилась она.

Минут через десять я подъехал к ее дому. Она выбежала в узеньких брючках, свежая, смеющаяся. Теперь это была прежняя Галя.

— Садись, — сказал я. — Не будем терять времени.

Мы промчались по нашей улице, как вихрь.

Я забыл обо всем, что волновало меня вчера. Потому что, когда гонишь во всю мочь, некогда раздумывать.

Я вез Галю туда, где ловится рыба.

Свет дальних дорог

Днем громыхало вдали, на горизонте висли сизые ливневые полосы, а вечером, проехав Курск, Хазби попал под дождь. Первые капли разбились, растеклись на ветровом стекле тонкой пленкой, хлынули густые струи, белесые в свете фар, стало мутно, непроглядно впереди. Под колесами шипел мокрый асфальт, в стороне мигали и гасли редкие огоньки деревень…

Человек в синей плащпалатке, с флажком в поднятой руке появился из темноты так неожиданно, что Хазби едва успел затормозить.

— Сворачивай направо! — кричал человек сквозь шум дождя. Капюшон его, надвинутый на глаза, казался задубелым до жестяной твердости. — Поезжай в объезд! Впереди мост размыло.

— А как там дорога? — спросил Хазби.

— Грейдер. Ехать можно, не застрянешь.

— Дождь давно идет?

— Да уж с неделю…

Грейдер, разбитый, ухабистый, весь в лужах, как в оспинах, кончился скоро. Машина, переваливаясь, скрипя рессорами, вошла в глубокую колею проселка. Колеса, буксуя, бросали вверх под крылья, под кузов комья липкого чернозема. Стало заносить на поворотах, дворники размазывали по стеклу грязные брызги. Дорога медленно, полого спускалась в низину.

После спуска начался подъем, и в самом начале его Хазби застрял. Долго буксовал, раскачивая машину, колеса зарывались все глубже, глубже, дико выл и, наконец, заглох мотор, булькала кипящая вода в радиаторе. Хазби выскочил из кабины, со злостью плюнул в деревянный обляпанный борт.

Было тихо, шелестел в траве дождь.

Впереди чернел кузов чьей-то, повернутой почти поперек дороги, машины. Хазби подошел к ней, глянул в кабину. На сидении, поджав ноги в кирзовых сапогах, лежал парень, укрытый телогрейкой. Он поднял голову, насмешливо улыбнулся:

— Готов?

— Готов, — в тон ему ответил Хазби.

— А я уж тут часа два припухаю… Далеко едешь?

— В Алагир.

— Это где ж такие красивые названия городам дают?

— В Осетии.

— А-а… Ну, иди спать, утром посмотрим, что к чему. Сейчас на этот бугор черт не взберется… Меня Кузьмой зовут, а тебя?

— Хазби.

— Ну, будь здоров, Хазби, — сказал он и натянул на голову телогрейку.

Утром дождь кончился, но было пасмурно, сыро. В скучном небе стояли серые невысокие облака. Потом забрезжило чуть на востоке, поднялся легкий ветерок, облака зашевелились, раздвинулись, меж ними сверкнуло солнце. Тоненький луч его пробежал по земле и угас. Но ветер окреп, и облака уходили, освобождая небо.

— Ни тебе села, ни тебе деревни, — сказал Кузьма, когда они умывались в стороне от дороги, у болотца. — Ни тебе хутора паршивого, а жрать-то хочется.

Он был невысокий, коренастый, большеголовый и большерукий. Он фыркал, брызгая водой, пил ее с ладоней, окунал в болотце лицо.

— У меня есть кусок хлеба, — сказал Хазби.

— Ха! — обрадовался Кузьма. — А у меня консерв какой-то завалялся.

Хазби открыл банку складным ножом, и они стали есть кильку в томатном соусе, а хлеб был черствый и припахивал бензином.

— Как у вас там заработки? — спросил Кузьма, двигая челюстями.

— Ничего, жить можно.

— И у нас ничего. А машина у тебя добрая. Мои тоже неплоха, хоть прошла пятьдесят тысяч… Я все думаю на Север податься, посмотреть, как там люди живут. Еще в армии думку держал, да не удалось. А ты не бывал там часом?

— Не пришлось. Собирался когда-то…

— Говорят, шофера там нужны, а о заработках и толковать нечего. У нас в совхозе все по мелочам крутишься, а меня в дальние рейсы тянет. Чтобы тысячи километров, — Кузьма съел последнюю кильку и вздохнул, — разве наешься этим, сейчас бы борща схлебать, горячего, с мясом…

— Солнце греет, — сказал Хазби. — К вечеру просохнет.

— Не-е, — закрутил головой Кузьма. — Не торопись. Я этот бугор знаю. Тут болотисто и сторона теневая, тут до завтра делов не будет.

— Тогда давай спать, — сказал Хазби сумрачно. — Все равно делать нечего.

— Давай, — согласился Кузьма. — Это не повредит.

Они разошлись по машинам и уснули. А солнце стояло в зените, с земли поднимался, колеблясь, легкий, прозрачный пар.

Проснулись они вечером, часов в пять, от голода, от скрипа тележных колес. Мимо ехал мужик на волах, вез яблоки. Волы нехотя переставляли ноги, отмахивались хвостами от слепней, мужик дремал на передке.

— Здорово, дядя, — сказал ему Кузьма.

— Здоров, племянничек, — ответил тот, открыв узкие, в морщинистых веках глаза.

— Далеко собрался?

— А на базар. Завтра воскресенье, добрый будет базар.

— Почем теперь яблоки, дядя? — спросил Кузьма.

— С яблоками теперь одна морока, — уклонился от ответа мужик. — Половину градом побило, половину пацаны пооборвали. Никакого спасу от них нету. Я и кобеля было завел, так они его, паразиты, хлебом приманили и, что ни ночь, шастают по саду…

— Дядь, а дядь, — попросил Кузьма, — дал бы яблочка, что ли…

— А что я довезу, если на дороге начну раздаривать? — спросил мужик.

— Ну, продай, — сказал Хазби, — Какая тебе разница, где продать.

— Так я ж цену не знаю, — хитрил тот. — Так и продешевить недолго.

— Сколько скажешь, столько заплатим, — уговаривал его Хазби.

— Не-е, не буду я продавать, — мужик закрыл глаза и тронул волов. — Кто его знает, какие цены на базаре.

— Махнуть бы тебя по роже, дядя, — разозлился Кузьма. — Может и продал бы.

— Я те махну, — оживился мужик. — Я те так махну, что в глазах зазеленеет! Вон деревенька за бугром, чего туда не идешь покупать?

— Далеко деревня? — обрадованно спросил Кузьма.

— Километров с пять будет, — мужик хлестнул по волам: — Цоб, проклятые!

В деревню они пришли, когда совсем уже стемнело. Узкая нехоженая тропинка вывела их через картофельное поле на улицу. Они прошли мимо деревянных домов под соломенными крышами и вышли к колхозному клубу, возле которого урчал движок кинопередвижки.

Из клуба слышались резкие, металлические голоса, доносилась музыка. На сваленных неподалеку бревнах, возле столба с тускло горящей лампочкой, сидели девушки.

— Эй, девки! — крикнул им Кузьма. — Что это за кино идет?

— Бедная мать и запачканные дети, — ответили они и весело прыснули.

— Ну, а серьезно?

— Рапсодия какая-то…

— А вы чего ж не смотрите? Неужто, для пятерых места не хватило?

— Опоздали, а теперь не пускают, говорят мероприятие нарушаем. Так мы хоть музыку слушаем.

— Девки, а где тут у вас можно пожрать чего-нибудь? — спросил Кузьма. — Целый день с другом голодаем.

Девушки пошептались, одна из них, ладная, светлоглазая, встала и пошла куда-то. Хазби и Кузьма подсели к оставшимся.

— Сейчас вам Оля принесет поесть, — сказала одна из девушек.

— Девки, а ребята у вас в деревне хорошие? — спросил, посмеиваясь, Кузьма. — А то может нам здесь жить остаться?

— Ребята у нас ничего себе, глядите, как бы вам бока не намяли, — засмеялись девушки.

Оля вернулась минут через пятнадцать, принесла кувшин молока и здоровенную краюху белого домашнего хлеба.

— Ешьте на здоровье, — сказала она, улыбаясь. — А то помрете у нас, сраму потом не оберешься.

Они жевали свежий, теплый еще хлеб, отпивали по очереди из кувшина. Девушки смотрели на них и посмеивались над Хазби.

— До чего ж молчаливый, — удивлялась одна, а остальные с нарочитой серьезностью соглашались: — Словечка не выронит.

Он, смутившись, вел себя неловко, и это веселило их еще больше.

— Слаще меду, — сказал Кузьма, когда кончилось молоко в кувшине. — Спасибо вам.

Потом они сидели с девушками на бревнах, и Кузьма веселил всех разговорами, а Хазби все хотел заговорить с Олей, но не мог придумать о чем, и мучился. В деревне заливисто, на разные голоса лаяли и выли собаки, взошла полная луна.

— Валя, пойди позови своего Петьку, — сказала Оля маленькой толстоватой девушке. — Пусть гармошку принесет, потанцуем, что ли.

Валя подошла к клубному оконцу и стала звать:

— Петь, а Петь… Ну, Петь, выйди, а…

Скрипнула дверь, на крыльце появился Петька, длинный, худой парень. Постояв немного и пообвыкнув в темноте, шагнул к Вале.

— Чего тебе? — спросил он недовольно. — Через тебя и кино в свое удовольствие не посмотришь.

— Петь, принеси гармошку, — ластилась она к нему. — В кино нас не пустили, хоть ты не забудь нас. Хочешь, я схожу с тобой за гармошкой?

— Сам схожу, не маленький…

Он принес гармошку, хитрым перебором прошелся по пуговкам, широко растянув меха.

— Хромка, — понимающе сказал Кузьма. — Двадцать пять на двенадцать?

— Ага, — подтвердил Петька и, глядя прямо перед собой застывшими глазами, заиграл «Амурские волны». Девушки собрались в кружок и зашептались о чем-то, хихикая.

— Пригласили б кого, ребята! — крикнула Валя. — А то уж больно скучно стоять.

Хазби подошел к Оле, тронул ее за руку. Она, задержавшись чуть, положила руку ему на плечо. Кузьма уселся рядом с Петькой, выспрашивал у него про деревню, про колхоз. Девушки, подразнив его, стали танцевать друг с дружкой. Ноги их скользили по мокрой земле, и от этого танцевали они медленно, неуклюже.

— Как тебя зовут-то? — спросила Оля.

— Хазби, — ответил он.

— Имя какое чудно́е, — сказала она. — Издалека, наверное, ты… А я нигде еще не была, — она вздохнула. — Небо-то как вызвездило. Хорошая погода будет…

Кино кончилось. Распахнулась дверь клуба, сыпанули с крыльца люди. Кто-то засвистел длинно, пронзительно. К танцующим подходили парни и девушки.

— Тебе бы все танцевать, Оля, — послышался из темноты хриплый мужской голос. — Гляди, коров доить проспишь.

— Не ваша забота! — крикнула она и тихо сказала Хазби, — заведующий фермой. Вредный такой…

— Что это тут за чужаки? — угрожающе спросил, похлопывая веточкой по голенищу, нахального вида парень в галифе.

— Гости мои, Вася, — смеясь, ответила ему Оля и он стих, присмирел сразу.

Хазби вдруг показалось, что он знал ее когда-то очень давно, знал всю ее, но потерял, а теперь встретил снова, и она стала ближе, понятней. Рука его сжала ее руку, а ноги переступали в такт музыке. Он чуть прижал ее к себе, уверенный, что она ответит, но она отстранилась, выгнулась назад, запрокинув голову, как звездочки блеснули ее глаза.

— Не балуй, — сказала она. — Отпусти, чего давишь?

Он смутился. Разочарованный, втайне обиженный, отпустил ее, молча, равнодушно уже дотанцевал до конца и отошел, решив не подходить к ней больше. А она уже смеялась с кем-то другим, радостно, неудержимо.

Он ушел за клуб в рощицу, стал курить там, облокотясь на тонкую ольху. Слышна была гармошка, голоса, смех, чавкала под ногами танцующих грязь. Ничто не изменилось оттого, что он ушел, подумалось Хазби, и ничто не изменится, когда он завтра уедет. Все останется как было, все забудется.

И, выругав себя дураком, он вернулся к танцующим. Но обида не прошла, и он, стараясь не видеть Олю, подошел к высокой стройной девушке с совсем еще детским лицом. И стал танцевать с нею. Она, склонив улыбающееся лицо к его плечу, тихонько сжала его пальцы.

— Оля красивая, — говорила она с детской завистью. — На нее все смотрят… И Васька уже сколько сохнет по ней…

А он, поймав быстрый Олин взгляд, не слышал ее. Смотрел на Олю, на парня в галифе, с которым она танцевала, прислушивался к их словам. Вдруг вспомнилось ему, что завтра он уедет и никогда больше не увидит ее, не услышит ее голоса. Хазби показалась глупой его обида, он подумал, что не все так уж плохо. И, когда снова заиграла гармошка, подошел к Оле, взял ее за руку.

— А чего ж ты с Нюркой не танцуешь? — спросила она, отняв руку. — Иди, танцуй, ждет она.

— Я с тобой буду танцевать, — сказал он и снова взял ее за руку.

— Чужими объедками не пользуюсь, — усмехнулась она. — Ты за руку меня не тяни. Сказала не пойду, так не пойду.

Сбоку подскочил Васька, взъерошенный, злой. Со всех сторон к ним подтягивались парни. Подходили, молча, враждебно стояли поодаль.

— Чего он пристал? — спросил Васька Олю.

— А тебе-то что? — ответила она. — Чего стали здесь? Без вас обойдусь, — сказала она париям, и те стали расходиться. А Петька играл и играл на своей гармошке.

— Отстрянь от девки, — сказал подошедший Кузьма. — Пора уже. Завтра рано вставать.

Хазби плюнул с досады и отошел…

Они шли к машинам через темное поле. Что-то верещало тихонько в картофельной ботве. Луна ушла в облака, ночь черная, кромешная растеклась над миром.

— Здорово у тебя с девками получается, — сказал Кузьма. — Как в одной книге — пришел, увидел, победил… А мне какая ни понравится, все выше меня. Терпеть не могу маленьких.

Они шли по узкой, заросшей осокой тропинке. В спины дул им холодный, уже осенний ветер. Доносил до них Олину негромкую песню:

Он сказал мне три словечка:

Я люблю тебя…

А теперь журчит лишь речка:

Я люблю тебя…

Рано утром его растолкал Кузьма. Хазби встал, невыспавшийся, продрогший, злой после вчерашнего, с отвращением плескал водой из болотца в лицо, а думал все об Оле.

— Давай, давай! — кричал ему Кузьма. — Надо выбираться отсюда поскорее! Смотри, какие тучи находят, как бы снова дождь не пошел.

Первой на бугор поднимали машину Кузьмы. Дорога не просохла еще, встречались лужицы в колеях. Хазби шел следом за машиной и, когда она буксовала, подкладывал под колеса длинную толстую доску. А иногда толкал, упершись в борт руками. Кузьма отчаянно газовал, из-под колес веером взлетали комья земли и грязные жирные брызги. Все это летело в лицо Хазби, и он жалел, что умылся.

Потом Хазби сидел за рулем, а Кузьма шел следом с доской. Когда поднялись на бугор, Кузьма показал свою ладонь с вонзившейся в нее грязной щепкой.

— Не везет мне на левую руку, — пожаловался он, зубами вытаскивая занозу. — То молотком ее зашибу, то прищемлю чем-нибудь — все она страдает.

А тучи шли и шли в сером небе, хмурились, густели, готовясь излиться дождем, роняли тяжелые капли.

Через час они выехали на шоссе. Машины резво бежали одна за другой по влажному асфальту. Кузьма впереди, Хазби за ним. У развилки, возле большого села, Кузьма остановил машину. Хазби подошел к нему. Стал накрапывать дождь.

— Ну, бывай, — сказал Кузьма. — Я, вроде, приехал… Бывай, может и свидимся когда.

— Бывай, — повторил за ним Хазби. Ему казалось странным, что Кузьма уйдет навсегда из его жизни, как ушел вчерашний день. Как будто и не было ничего.

Кузьма махнул ему рукой, тронул машину.

Хазби сел в кабину, завел мотор.

Он будет ехать по бесконечной асфальтовой ленте. Через села и города. Приедет домой и вернется к привычному. В работе, в будничных хлопотах забудутся Кузьма и девушки из курской деревеньки. Тысячи километров проедет он по земле. Много проживет лет. Случатся с ним радости и беды. Встретятся разные люди. Но когда-нибудь, вдруг, вспомнится ему все: и Кузьма, и те девушки, которые останутся навсегда в его памяти танцующими. И станут перед ним Олины синие глаза.

Духовая музыка

1

Мальчик отстал, остановился, глядел с бугра, как трое свернули с дороги к реке и, поскальзываясь, прижимая к себе сверкающие никелем трубы, вступили на занесенный тонким снегом лед. Впереди шел Ваймер-старший, вторым — младший Ваймер, за ними — капельмейстер Мельников; мальчик был четвертым, а четверых вполне достаточно, чтобы сыграть на деревенских похоронах.

Путь был не нов, ходили в заречные деревни и раньше, играли на похоронах, но чаще, особенно летом, устраивали в тесных деревенских клубах танцы под духовой оркестр. Не писали, не клеили афиш — выходили вечером, когда начинало смеркаться, на улицу, играли что-нибудь бодрое, марш или фокстрот; на музыку сбегались мальчишки, пыльная деревенская мелюзга, потом, погодя немного, попарно и стайками сходились девушки, а позже, перед самым началом, появлялись парни и приносили с собой, на всякий случай, гармонику. Через маленькое оконце, прорубленное в досчатой стене вестибюля, кассирша продавала самодельные билеты, один из Ваймеров становился у входа и начинал пропускать, отрывая узкие полоски контроля — стриг купоны, как говорил Мельников. И вот звучал, наконец, первый вальс — «Березка», «Осенний сон» или «Беженка», негромкое соло баритона, сыграв которое, Мельников отрывался на мгновение от мундштука и произносил:

— Корнет-а-пистон.

Вступал мальчик, и чистый, светлый звук его трубы возносился над оркестром, над валторной и геликоном, над тенорами, баритоном и альтами, возносился и витал в узком пространстве переполненного зала; начинались танцы.

Играли фокстроты, польки, краковяки, годилось все, даже замшелые ту-степ и па-де-катр, и танцевали, шаркали подошвами об пол серьезные, неловкие парни, мелькали девушки в цветастых платьях, а вдоль стен на длинных скамейках понуро сидели несчастливицы, которых никогда не приглашают, сидели и грустили.

— Пора, — говорил Мельников старшему Ваймеру. — Душа-то горит…

— Зальем, не беспокойтесь, — отвечал тот.

— Давай, — торопил его капельмейстер, — иди, мы без тебя обойдемся.

Ваймер откладывал в сторону альт, спускался со сцены в зал и, выхватив из толпы танцующих двух-трех парней, беседовал с ними. В каждой деревне у Ваймеров находилось множество знакомых, приобретенных в те воскресные дни, когда во главе с отцом они ходили за реку — все трое одинаково светлоголовые, невысокие, остролицые, у каждого в руке маленький фибровый чемоданчик с инструментами. Спокойно, не торопясь, отец на полшага впереди, за ним, как волчата за вожаком, сыновья, они шли рано утром по булыжной мостовой через поселок, мимо завода и дальше, мимо водокачки и огородов за нею, к мосту. На заводе все трое работали электриками и за рекой промышляли по той же части. Был папаша Ваймер скуп, торговался люто и беззастенчиво, но дело знал, и потому спешили к нему гонцы из всех окрестных деревень, и был он нарасхват.

— Всех денег не загреби, — смеялись над ним в поселке. — Оставь и другим немного.

— Я сына учу, — степенно отвечал старый Ваймер, и вторили ему молодые, не забывали сказать при случае:

— Мы брата учим.

Старший сын Ваймера учился в политехническом институте, а до учебы тоже работал электриком, и теперь, приезжая на каникулы, он на другое же утро облачался в спецовку и шагал по гудку на завод — светлоголовый, невысокий, остролицый, с маленьким фибровым чемоданчиком в руке.

— Кожа да кости, — пожалела его как-то соседка. — Куда тебе работать, ешь да отсыпайся.

— Деньги нужны, деньги, — сказал он, не останавливаясь.

— Чего ты жадничаешь, разве родители не помогают тебе?

— Они помогут, — сплюнул он презрительно. — От них дождешься.

Что касается музыки, то папаша Ваймер быстро смекнул ее доходность, отрядил сыновей заниматься в оркестре, а позже подсказал им, где можно играть с наибольшим успехом. Сам он остался в стороне, но иногда, вроде бы невзначай, ронял при сыновьях:

— В Гнеушеве дед один при смерти… Видный был дедок, семь лет бригадирствовал.

И мчались молодые Ваймеры на велосипедах за реку, торговались, рядились, заодно договаривались в попутных деревнях о танцах и, возвратившись, сообщали капельмейстеру:

— Есть жмурик.

— Покойник, — строго поправлял их Мельников.

— Ну покойник, какая разница… Дают четвертак.

— Подходяще, — кивал Мельников. Он не прочь был зашибить лишний рубль и в этом сходился с Ваймерами, а похороны считал делом хоть и прибыльным, но случайным и предпочитал танцы, в которых знал толк. Ничто на свете не заставило бы его играть после фокстрота польку или наоборот, он придерживался четкого, навсегда установленного чередования ритмов — быстрые танцы после медленных, медленные после быстрых. Кроме того, вечер делился им на две равные по времени, но различные по содержанию части. Когда возвращался на сцену Ваймер и приносил под полой кувшин, бидон или чайник с самогоном, стакан, буханку хлеба и десяток огурцов, Мельников задергивал занавес и объявлял:

— Антракт двадцать минут.

Начиналось веселье. В зале во весь дух наплясывали под гармошку барыню, дробно колотили каблуками об пол, распевали частушки, а на сцене, за плюшевым занавесом ходил по кругу граненый стакан. Первым пил Мельников, жмурился, кряхтел, нюхал рукав, смачно хрустел огурцом; Ваймеры цедили самогон, как воду, потом наливали мальчику.

— Пей, — говорил капельмейстер. — Пей, не бойся.

Мальчик отказывался. Сивая жидкость в стакане вызывала в нем отвращение, от тяжкого самогонного духа мутило, виновато улыбаясь, он сглатывал слюну.

— Пей, — приставали Ваймеры. — Пей.

— Не надо, — говорил быстро пьяневший Мельников. Он часто мигал, гладил мальчика по голове длинной худой ладонью. — Не пей, Саня, ничего в этом хорошего нет. Брось, не надо.

— У-ух, — крякал он, выпив еще, — зелье. И как его только пьют.

— И кто его только выдумал, — в лад ему вторили Ваймеры, доканчивая самогон.

Капельмейстер вставал, долго шел к своему месту, усаживался, перелистывал ноты; Ваймеры разводили занавес, начиналась вторая часть.

Мельников играл старые, забытые вальсы своей юности — «Ночь на Волге», «Сестра милосердия» или что-нибудь другое, такое же старое и забытое. Играл он стоя, покачиваясь, несуразно длинный, костлявый, морщинистый, играл, словно переживал вновь краткое счастье детства, счастье в новенькой гимнастерке, в блестящих сапогах, в красивой фуражке — все шито на заказ, по фигуре; счастье перед марширующим полком, в первой шеренге музыкальной команды; счастье, ловившее восторженную зависть ровесников и умиление взрослых. И смутно виделось ему то единственное безоблачное небо, которое растаяло, кануло в невозвратимое, а в голове ворочалась тяжелая мешанина из вчерашнего и сегодняшнего, и мелькали, мелькали черные, красные, желтые, белые пятна, кружились, кружились в ритме его вальса, и он играл, качаясь, бледнел от невозможного напряжения, старые губы его слабели, сквозь них с шипением рвался воздух.

— Ш-ша-бемоль! — кричали Ваймеры. Он вздрагивал, возвращался и, оглянувшись, подмигивал им, деланно улыбаясь.

— Ша-бемоль! — вопили Ваймеры.

— Ша-бемоль, — кривлялся он, чтобы потешить их.

— Ша-бемоль! — неистовствовали Ваймеры.

— Немчура, — злился он и хитро грозил пальцем. — Фашисты.

— Мы русские, — возражали Ваймеры. — Это наш дед сдуру себе такую фамилию выдумал… Ша-бемоль!

— Фашисты! Гады! — брызгал слюной капельмейстер.

— Ша-бемоль! — ликовали Ваймеры.

— Корнет-а-пистон, — смирялся Мельников и вытирал белым платком вспотевшее лицо.

Мальчику было двенадцать-тринадцать-четырнадцать лет, и он был лучшим в оркестре. Он мог вступить с любой ноты, в любое мгновение; он знал, что никогда не состарится, проживет долгую молодую жизнь и удивительной, чистой силе его трубы будут резонировать не убогие деревенские клубы, а лучшие залы мира. Он знал: все, что окружает его теперь, случайно, временно, это лишь первый шаг к великолепному будущему, трамплин, с которого суждено ему взлететь; он улыбнется мимоходом, если странной нелепицей всплывут когда-нибудь из глубин его памяти деревенские танцы, или похороны, или эти лица — Ваймер, Ваймер, Мельников, пять-шесть одноклассников, не больше, имена же их забудутся, утонут в великом множестве новых имен, новых звучаний. Да, Мельников, появившись три года назад в поселке, открыл перед ним нотную тетрадь, впервые вложил в его руки трубу, но что из того? Не будь Мельникова, пришел бы другой, может, не в длинной до пят шинели, а во фраке и с тросточкой или в пожарной каске, суть в ином — теперь, через три года, мальчик знал и умел больше Мельникова, больше любого капельмейстера, который мог бы появиться в этих краях…

— Эй, Санька, черт колченогий, не отставай! — заорал с реки Ваймер-младший. — Гони вниз, чего стал, рот раззявил!

Мальчик напрямик, через кусты, через сугробы рванулся с бугра, с размаху прокатился по льду — сверкающим веером полыхнул с его ног сухой кристаллический снег.

2

Деревня, в которую они пришли, располагалась длинной улицей вдоль широкого, укатанного до желтого глянца, шоссе. Одной стороной она тянулась по краю обрыва — внизу стылой плоскостью лежала река, с другой, за плетнями, за голыми садами, возвышались пологие холмы и колхозные фермы среди них. Оттуда слышался негромкий рокот трактора, в деревне же было тихо и безлюдно; из круглых и квадратных закопченных труб, торчавших над толстыми снеговыми шапками рубленых избенок, в холодное небо восходили вертикальные дымы.

— Где он живет, Устинов-то? — спросил капельмейстер.

— Знаем, — ответил Ваймер-старший. — А и не знали бы — тут любой покажет.

— А выносить-то не оттуда будут, — сказала, появляясь из-за снежного отвала, низенькая девочка, повязанная крест-на-крест грубым платком.

— Откуда же, золотко? — спросил, наклонившись к ней, капельмейстер.

— Из ихней старой избы, — ответила она. — Он в старой избе жил, пока не умер.

— А что с ним случилось? — спросил Мельников.

— В нем сердце разорвалось, — подумав, сказала девочка. — Он же безногий был.

— Ты проводи нас, — попросил Мельников.

— Провожу, — согласилась она. — Тут недалеко, вон за поворотом, где дуб виднеется.

— Спасибо, золотко, — улыбнулся Мельников, — туда мы и сами дойдем.

Пройдя поворот, они увидели на обочине, перед ветхим приземистым домиком, грузовик с опущенными бортами застеленного темной материей кузова. У широко распахнутых ворот, в пустом, занесенном снегом дворе стояли тепло одетые и оттого казавшиеся необыкновенно широкими люди. Над их головами лениво ворочались сизые клубы табачного дыма.

— Царство небесное покойному, — сказал, входя, капельмейстер, — светлая память.

— Царство небесное, — откликнулся кто-то и крикнул в перекошенное, забитое прелой фанерой окошко:

— Иван Матвеевич, музыканты пришли.

На крыльцо, скрипнув жидко сколоченной дверью, выскочил в синем шевиотовом костюме, в валенках с галошами, в цигейковой шапке краснощекий плотный человек — Устинов.

— Задерживаетесь, — кивнув Ваймерам, заговорил он высоким пронзительным голосом. — Вас ждали. В избу не входите, сейчас будем выносить. Как вынесем, играйте.

— Понятно, — сказал Мельников. — Не беспокойтесь, все сделаем, как надо.

— Играть-то что? — спросил младший Ваймер.

— Похоронный, третий номер, — ответил капельмейстер. — Приготовьтесь.

Устинов зашел в дом, и тут же дверь снова отворилась, и показался обитый красным сатином гроб. Мельников взмахнул рукой, раздался первый аккорд похоронного марша, и, как по команде, закричали, заголосили женщины, выходившие из дома. Четверо подняли гроб на плечи и медленно, осторожно ступая по снегу, понесли его к воротам. К ним сунулся было пятый, маленький, как подросток, в латанном шинельным сукном полушубке, в стоптанных кирзовых сапогах; он не доставал плечом до гроба, суетился, вертел непокрытой лысеющей головой, пытаясь упереться руками, поддержать, помочь.

— Отстань, Николай, — сказал ему Устинов. — Без тебя управятся.

Он отошел, но когда гроб донесли до машины и ставили на кузов, подскочил снова.

— Тихонько, ребята, тихонько, — кривя серое обрюзглое лицо, просил он дрожащим шепотом. — Вот так, вот так, полегоньку.

— Отстань, Николай, кому говорю, — погнал его Устинов. — Отстань, не мешайся.

Грузовик тронулся, забуксовал, выбираясь на дорогу, оркестр снова заиграл и снова заголосили женщины, ступавшие следом за машиной по улице. Музыканты остались в стороне на обочине, пропуская вперед процессию — человек двадцать пять, не больше, потом, не переставая играть, тоже вышли на дорогу и медленно двинулись по деревне. Мальчик шел рядом с капельмейстером и сквозь негустую толпу ему то и дело открывалось белое безразличное лицо покойника. Вначале мальчик не узнал его, но, приглядевшись, понял, что это он, тот безногий, который приезжал в поселок на футбольные матчи, прикатывал в инвалидной коляске на трех велосипедных колесах с ручным приводом. Он занимал место у боковой линии поля и хрипло орал на весь стадион, кроя матом своих и чужих футболистов, потрясая огромными черными руками. И был он всегда небрит, запущен, глаза его дико сверкали из-под тяжелых набрякших век, и страшно было подступиться к нему; вокруг него образовывалась пустота, и в пустоте этой он восседал, как на троне, на обшарпанном сидении трехколесной самоходки. Мальчик боялся его, но что-то тянуло, заставляло подойти, какое-то жгучее любопытство, и однажды он осмелился — от инвалида крепко разило водкой, а ног у него не было вовсе, начисто были отхвачены ноги… Теперь гладко выбритый, он выглядел совсем еще молодым, теперь он лежал в длинном, на полный рост, гробу.

— Играйте, играйте, — сказал, подходя, Устинов. — Пока по деревне идем, играйте.

— Руки мерзнут, — пожаловался Ваймер-младший. — Надо бы передохнуть.

— Ничего, потом передыхать будете, — сказал Устинов. — За деревней отдохните.

— Ладно, сами понимаем, — согласился Мельников. — Номер второй, приготовьтесь.

За деревней, за крайней избой, машина свернула с большака на узкую проселочную дорогу, наезженную по склону длинного невысокого холма. Капельмейстер махнул рукой — стало тихо, только распевно гудел мотор грузовика, на малой скорости берущего подъем, да тяжело дышали молча идущие люди. Далеко на холмах шевельнулся ветер, ринулся вниз, погнал по дороге мелкую снежную пыль. Мальчик, зажав трубу под мышкой, сунул руки в карманы теплого на ватной подкладке пальто, ссутулились, подняли меховые воротники Ваймеры; шагал, не воротя от ветра посинелого лица, капельмейстер Мельников.

— Холодно, Саня? — спросил он. — Мерзнешь?

— Не очень, — покачал головой мальчик.

— Где там, не очень, — засмеялся Ваймер-старший. — Небось, сопли к ноздрям примерзли.

— А я о нем думаю, — Мельников кивнул на гроб, — густо ему пришлось хлебнуть, гуще некуда.

— Ему теперь на все плевать, — сказал Ваймер-старший.

— Плевать-то плевать, да не на все плюнешь, — сказал Мельников. — Санька не знает, а вы после войны большие уже были, видели, сколько их, таких, по базарам да по вокзалам мыкалось. Это теперь их нет, попадали, последних зарываем, долго не живут.

— Может, и лучше, что не живут, — вступил младший Ваймер. — Разве им жизнь в удовольствие?

— Не скажи, — ответил Мельников, — жить каждому хочется. Это не в кино, не на танцы пойти.

— Чего болтать зря, — сказал Ваймер-старший. — У каждого своя жизнь, разговоры тут не при чем.

— Может и не надо об этом, — согласился капельмейстер. — Только встретишь такого, и как-то неловко делается, будто должен что или в чем-то виноват.

— Значит, виноват, раз кажется, — хмыкнул старший Ваймер. — Иначе бы не казалось.

Мельников осекся, взглянул удивленно на Ваймера, помолчал, подумал, потом сказал, как бы оправдываясь:

— Все виноваты. Или все, или никто.

Грузовик свернул с дороги на свежую, четкую колею, под ногами заскрипел рассыпчатый безнастый снег. Впереди, чуть выше по склону, тянулись нестройные ряды темных деревянных крестов. Машина долго петляла, объезжая кладбище, буксовала в рытвинах, и тогда идущие сзади упирались в борта, выталкивали ее и снова шли, ступая в неглубокие узорчатые следы колес. Остановились на краю кладбища, возле длинной, глубокой ямы, обрамленной с трех сторон кучами мерзлой глины, сняли, торопливо заколотили гроб, приладили веревки, приготовились опускать.

Над могильными холмами, над белым волнистым полем летел, цепляя кресты и завывая, шальной ветер; Мельников махнул рукой, и подхватил, понес ветер похоронную музыку, и снова, в последний раз, заголосили женщины, и медленно-медленно стал опускаться в серую яму гроб.

Устинов стоял в стороне, прикладывал время от времени чистый носовой платок к глазам. Мальчик глядел на него, видел, что он не плачет, видел яркий румянец спокойного сухого лица, скрытого, как ширмой, блестящим белым полотном, и странная мысль овладела им, странное желание. Теперь он стал играть во всю силу, как мог, и мягко, серебристо звучала его труба, печально и чуть тревожно. Устинов сжал в кулаке платок, отвернулся и долго стоял так, спиной к могиле, к людям, к оркестру. Плачет, понял мальчик и почувствовал себя счастливым оттого, что музыкой, талантом своим, движением сердца воздействовал он на чужого и, наверное, чуждого ему человека. Он играл, исполненный радости, понимая свою ощутимость в этом белом бескрайнем мире, свое участие в великой гармонии, существующей в просторе.

Устинов обернулся, сказал что-то стоящим рядом — трое лопатами стали засыпать яму, гулко ударились об гроб твердые комья глины, испуганно смолкли женщины.

— Снег не кидайте, снег! — закричал Николай, прижимая к лицу облезлую шапку. — Не кидайте снег!

Мелькали, мелькали лопаты, скребли, цепляли мерзлую землю, рос над могилой рыхлый серый холм, и на холм этот упал, распахнув полушубок, хрипло завыл Николай.

— Нету Митяя, нету, — он бился об острые комья, жался к могиле грудью. — Ушел друг незаменный с детства, покинул, покинул свет…

— Хватит, — послушав, сказал Устинов. — Отойди. Не носил бы ты ему самогона, так не ушел бы, жил бы еще, а теперь кричи не кричи — не воротишь.

Николай медленно поднялся и, как слепой, тыча вперед руками, пошел в расступившуюся толпу. Жалко тряслась его опущенная голова, по серым, испачканным глиной щекам ползли одинокие мутные слезы.

— Люди, и особенно женщины пожилых лет, советуют мне поставить на могилу крест, — резко, отчетливо заговорил, обращаясь ко всем, Устинов. — Только, я думаю, это неправильно. Я заказал в поселке на заводе пирамидку. Сделают ее из стального листа, сверху поставят звездочку. На пирамидке будет надпись — солдат Устинов Дмитрий Матвеевич. Пирамидку покрасят красным и, кроме того, сделают на заводе железную ограду к могиле. Все будет красиво и как надо. Я думаю — это правильно. А теперь прошу всех ко мне, помянем, как можем, брата моего Дмитрия.

Люди двинулись к развернувшемуся грузовику, стали со всех сторон карабкаться в кузов. Устинов сел в кабину, машина, переваливаясь, скрипя, тронулась вдоль кладбища и, выехав на проселок, ходко пошла вниз по склону. Ударил, зазвенел в ушах встречный ветер, люди пригнулись, прячась за кабиной, друг за другом. Мельников прижал к себе мальчика, укрыл его полой шинели.

— Не то мы играли, Саня, — вздохнув, сказал он. — Только сейчас дошло до меня, задним умом стал крепок. Играть-то надо было «Вы жертвою пали», а я не догадался. Так вот получилось, сам не догадался, и вы не подсказали. От Ваймеров-то я не жду, а ты бы мог подумать, шепнуть старику, так мол и так, не по случаю играем, надо бы другое.

3

Машина остановилась возле ладного кирпичного дома. Первыми спрыгнули с грузовика Ваймеры; пританцовывая, разминая задубевшие от холода ноги, они потянулись по разметенной тропе к глухому забору, к зеленой, в елочку сбитой калитке. Деревенские спускались из кузова медленно и, сойдя на снег, переминались, ждали остальных, не решаясь каждый сам по себе идти к избе, пока Устинов не открыл калитку длинным вороненым ключом, не махнул им.

Во дворе, кроме дома, стояло еще несколько кирпичных пристроек, добротно сложенных, крытых серым шифером, а в углу, у забора, возвышался аккуратный штабель целого, небитого кирпича. С крепкой цепи, прикрепленной к длинной проволоке, тянущейся в сад, рвался, захлебывался басовитым лаем пегий лес.

— Живет мужичок, — хмыкнул Ваймер-старший.

— В прошлом году у него поменьше всего было, — подтвердил младший. — Помнишь, с отцом сюда заходили?

— С тех пор он разжился, будь здоров, — сказал старший. — Интересно, для чего еще он кирпич бережет?

— Найдет для чего, нас не спросит, — ответил младший.

— Крепкий мужик, — сказал старший. — Знает, как жить, голова работает. Не то, что эти, — он презрительно махнул в сторону грузовика.

— Этим что, — засмеялся младший, — им бы щи погустей да печку потеплей.

— Ничего, и мы свое возьмем, — сказал Ваймер-старший. — Не сегодня, так завтра, дай срок.

— Заходите в избу, — позвал с крыльца Устинов. — Заходите, раздевайтесь, усаживайтесь.

Грудой свалили одежду на ларь в прихожей, сняв шапки, долго причесывали спутанные волосы, по одному, стараясь не следить валенками и сапогами, проходили в большую переднюю комнату. Оттуда все было вынесено, только на стенах остались вышитые крестом картинки, и в два ряда стояли некрашеные грубые столы и длинные лавки вдоль них. На столах уже расставлены были бутылки и графины с самогоном, между ними желтели крупные моченые яблоки, зеленели огурцы, подрагивал в глубоких мисках холодец.

— Усаживайтесь, усаживайтесь, — торопил Устинов. — Не ждите приглашения, разливайте по стаканам. Жене нездоровится, на похороны пойти не смогла, а наготовить, как сумела, с дочкой наготовила. Если что не так, простите. Стаканов, мисок всем хватает?

— Малому налейте, — сказал кто-то. — Посинел весь, как бы не простыл.

Мальчик сидел в углу рядом с капельмейстером, и он знал, что будет дальше — так, или немного иначе — это уже было на других похоронах, в других деревнях, в другое время; разольют в стаканы самогон, кто-нибудь встанет, скажет поминальное слово, все выпьют, станут есть, хрустя яблоками и огурцами, хватая ложками куски холодца, негромко переговариваясь между собой. Потом разольют снова, и встанет Мельников, опьяневший слегка, краснолицый, скажет то, что говорит всегда на поминках: «Не печальтесь, хозяева, все там будем…» И мальчик опять удивится, услышав его, и будет сидеть, ждать, хотеть, чтобы скорее все кончилось и можно было встать, одеться, идти домой, оставить это безразличное, ненужное, непонятное.

— Малый-то чего не ест? — спросил кто-то. — Положьте ему холодца.

В комнату вошла, внесла большой чугунок со свежесваренной рассыпчатой картошкой дочь Устинова, крупная, налитая девка лет двадцати. На ней было мятое ситцевое платьишко и шлепанцы на босу ногу. Поставив чугунок, она повела медлительным взглядом серых навыкате глаз вдоль стола, повернулась и молча ушла, сверкнув молочной белизной полных икр и полных, голых до плечей рук.

Встал Мельников, держа перед собой мутный граненый стакан, часто мигая, упираясь рукою в стол.

— Добрые люди, — сказал он. — Похоронили мы еще одного, войною конченного. Как говорится, вечная память герою. Я скажу, что думаю — должники мы, в неоплатном долгу мы перед ними. Я про тех говорю, за кого они кровь пролили, за кого одно горе-мучение в жизни видели. И про тех тоже, кто живой-здоровый с войны вернулся. Нельзя забывать их, таких, как Устинов Дмитрий, которые отмучались за всех, не забывайте их, люди, вечная им память.

— Правильные слова! — закричал с другого конца стола Николай. — Пропустите меня, хочу с правильным человеком сидеть, дайте пройти.

За столом говорили о покойном, вспоминали детство его, солнечные дни над рекой, налеты на яблоневые сады, игры, драки с мальчишками из соседних деревень. Вспоминали детство, будто жизнь его кончилась тогда, и не было потом ничего другого, о чем можно бы еще говорить, будто остался он в памяти сверстников лишь проворным деревенским мальцом, или подростком, впервые взглянувшим на девушку, или восемнадцатилетним, с котомкой за плечами, шагающим на призывной пункт. Вспоминали, будто умер он не вчера, а четверть века назад, и память о нем притупилась, забылось обыденное, остались яркие сны детства, полувыдуманные, полуреальные, милая голубая полуправда.

— Люди разное про меня болтают, — резким фальцетом покрыл разговоры Устинов. — Говорят, что я не взял брата в новую избу, а бросил его в холодной развалюхе. Тринадцать лет прошло, как я построился, и все ходят эти разговоры. А если сказать по правде, разве не звал я его? Разве не просил жить со мною вместе? Крут был характером Митяй, все это знают. Разве он слушал кого? «Нет, — кричит, — не пойду. Здесь мои отец с матерью жили-померли, здесь и я доживу». Не пошел он, не уважил старшего брата, а людям много ли надо. Добра от них не жди, чего другого, пожалуйста. Мелют языками: «Иван такой, Иван сякой», а умер Митяй, кто его похоронил? Люди? Не-ет, Иван похоронил, брат, родная кровь, вот кто.

— Ты меня послушай, что я скажу, — заговорил, склонясь к Мельникову, Николай. — Как тебя зовут-то?

— Андрей, — ответил капельмейстер, — Филипыч по батюшке.

— Ну-ка, налей, Филипыч, — сказал Николай. — Давай выпьем с тобой за Митяя, за помин души его бессчастной.

— Эх, не знал ты его, не видел, — сжевав огурец, продолжил он. — Какой человек был! Будь я бабой, я б за него, за безногого, за побитого пошел бы, не оглянулся… Перед смертью, считай, получил он пенсию, копейки звенючие, позвал меня. «Сгоняй, — говорит, — принеси московскую, посидим, тоску развеем». А я ему: «Чего деньги зря бросать, лучше самогону добуду, мигом обернусь». «Нет, — говорит, — самогон на другой раз оставь, а мне подай водку. Хочу, — говорит, — настоящего, — как крикнет, — настоящего мне подай!»

— Тебе-то, алкашу, какая разница — самогон или водка? — ухмыльнулся через стол Ваймер-младший.

— А я не про себя, — строго ответил Николай. — Я про Митяя… Эх, я бы каждого спросил, — сказал он зло, — а кто ты был на войне?

Молчал, оперев седую голову на руки, капельмейстер Мельников, тяжелые пьяные мысли одолевали, будоражили его. Думал он, вспоминал о себе, о войне, которую пережил, играя в армейском оркестре; да, духовая музыка звучала на войне, звучала бодро, жизнерадостно, иногда сентиментально и очень редко — траурно, и пел, пел баритон Мельникова, гнутая звонкая медь, пел во славу других, далеких и неясных, живых и тех, кто не возвратился. О, как играл он тогда, как репетировал и днем, и ночью, без устали, каждую свободную минуту, как ладил со всеми, с какой тревогою внимал слухам о том, что оркестр могут расформировать и тогда — фронт, прямая дорожка на передовую. Укоренилась в нем с тех пор приниженность, какое-то обременяющее чувство вины перед людьми, перед каждым человеком в отдельности, чувство то затухающее, то ярко вспыхивающее, терзающее его.

— А я бы каждого спросил, — повторил Николай, — кто ты был на войне?

— В меня целит, — сказал Устинов. — Целит, да не попадает. Я от войны не прятался, а что признан был негодным к строевой службе, так в этом моей вины нет. Вы не смотрите, что я упитанный да румяный, болезнь не снаружи, внутри живет. По слабости здоровья не попал я в действующую армию, но на фронте, в тылу ли, служил, как мог, даром не присвоили бы мне правительственную награду — медаль «За победу над Германией».

— Твоя служба известная, — усмехнулся Николай. — Жалко Митяя нет, он бы тебе разобъяснил, что к чему.

— Моя служба известная, — сказал Устинов, — мне прятать нечего. А ты, Николай, больно уж храбрый стал. Слышал я, вроде надумал ты из колхоза уйти, на завод податься. Только кому ты там нужен? А меня в поселке знают, слово молвлю — поверят, будет тебе от ворот поворот. Понял, что я говорю? Или сам хочешь сказать? Давай, послушаем тебя.

Николай умолк. Не глядя ни на кого, налил себе самогона, выпил, стал ковырять ложкой в холодце.

В комнату, неслышно ступая, вошла дочь Устинова, снова принесла чугунок с картошкой, поставила на стол, неторопливо повернулась, двинулась к двери, потом вдруг остановилась.

— Чего это вы в темноте сидите? — спросила она со смешком. — Или не знаете, как свет зажигают?

— И правда, заговорились, вечера не заметили, — сказал Устинов, встал, щелкнул выключателем, вышел вслед за дочерью.

Яркий электрический свет пугнул застенчивую муть зимних сумерек, больно резанул по глазам. Мальчик поднялся, протиснулся между столами, между двумя рядами светлых затылков и красных расплывчатых лиц, вышел в прихожую, путаясь в тяжелых крестьянских одеждах, стал искать свою шапку. Справа за белой дверью он услышал сквозь дребезг посуды, сквозь клекот кипящей воды голос Устинова: «Не трекай, — говорил тот жене, — потерпи малость, теперь уже отмаялись». Испугавшись, что здесь, в прихожей, его могут застать подслушивающим, мальчик как был, без шапки, выскочил на крыльцо, во двор, на мороз.

В холодном небе кое-где обозначились уже звезды, бледная луна омыла искрящейся голубизной неглубокий рыхлый снег на холмах. Вдали на краю деревни слышалась гармоника, звонкий девичий голос выкрикивал частушку, там свистели, визжали, смеялись; где-то ближе одиноко мычала корова, скулил тонко и жалобно замерзший щенок. Мальчик стоял у забора, возле калитки, и ему было легко после душной комнаты, пропахшей самогоном и крепким мужским потом. Он думал о том, что никому здесь не нужен, и ему никто не нужен, и он мог бы уйти домой один, но его страшил долгий ночной путь, белое безлюдное пространство. Он прогулялся по двору, поднялся на крыльцо, постоял еще немного, замерзая уже, открыл дверь, вошел — в узкой темноте холодных сеней Ваймер-старший, прижав к стене дочку Устинова, шарил у нее за пазухой. Мальчик, не останавливаясь, под хохоток Ваймера проскочил сени, потом прихожую, рванул на себя последнюю дверь. В комнате, в густом табачном дыму, пили, ели, негромко говорили о чем-то. Никем не замеченный, мальчик прошел на свое место, сел, прислушался.

…парень пишет из армии, как там Любка, а Любкин-то след давно простыл.

…в поселке возле сахарного завода будут строить рафинадный, в этом году начнут.

…тогда я к председателю, дай, говорю, лошадь. Он поначалу ни в какую, потом ничего, дал.

…на наших землях главней картохи нету продукта.

…рученька тяжелая, плотницкая, как врезал он ему в самое ухо.

…не свеклу там, а рожь надо было сеять, или овес, на худой случай.

…эх, я бы всех в один ряд поставил, к каждому бы подошел и спросил, а кто ты был на войне?

4

Дрогнул сидевший неподвижно капельмейстер, шевельнулся, поднял красные заплывшие глаза, положил руку на плечо мальчику, покачал о чем-то головой.

— Саня, — сказал он, — найди ребят, приведи сюда.

— Чего искать, — откликнулся Ваймер-старший, — вот они мы. В чем дело?

— Подвигайтесь сюда, — позвал Мельников. — Садитесь рядом, разговор есть. — Он был пьян, но мыслил четко, знал, чего хочет, и потому не стал вести окольных речей. — Ребята, я надумал отказаться от платы, не будем брать с него денег, с Устинова-то…

— Филипыч, не перепили вы, а? — прервал его Ваймер-старший. — А то я рассольчик огуречный выпрошу, или еще чего.

— Ребята, инвалида ведь похоронили, — тянул Мельников, цеплял слово за слово. — По совести, нельзя тут денег брать, не позволительно. Давайте откажемся, по-хорошему, как люди откажемся.

— Смеетесь? — спросил Ваймер-старший. — А за что я мерз, дул на холоде собачьем, за самогон, что ли этот паршивый? Так я его могу хоть сто литров достать.

— Нельзя за инвалида деньги получать, ребята, — просил Мельников. — Нельзя такое делать.

— С кабана этого нельзя деньги получать? — спросил, кивнув на Устинова, Ваймер-старший. — Да с него не деньги, с него шкуру надо драть.

— Не надо, — Мельников говорил, глядя на мальчика. — Не по-человечески это. Инвалида похоронили, нельзя за это просить плату. Правильно я говорю, Саня? Ты как думаешь?

— Я как все, — сказал мальчик.

— А вы что порешили, ребята? — спросил капельмейстер Ваймеров. — Не будем брать, а?

— Будем, — сказал Ваймер-старший.

— Правильно, — поддержал его младший. — Нечего спьяну выламываться.

— Иван Матвеевич, — позвал старший Ваймер, — подойдите на минутку.

— Ладно, ребята, я сам, — сдался Мельников. Он встал, пошатываясь, хватаясь за стену. — Так и быть, по-вашему, без шума, я сам возьму, я капельмейстер.

— Иван Матвеевич, рассчитаться вроде бы время, — сказал Ваймер-старший.

— Уходить собрались? — спросил Устинов. — А то посидели бы еще, время терпит. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал деньги — по три, по рублю — не считая, протянул их Мельникову.

— По-другому я хотел, — вздохнул, будто извиняясь, капельмейстер, — хотел, да не получилось.

Ваймер-старший взял деньги, пересчитал, взглянул на Устинова.

— Договаривались-то на двадцать пять, — сказал он, — а тут всего двадцать.

— Так ведь обещали прийти вшестером, а пришло четверо, — улыбнувшись, ответил Устинов. — Неполный оркестр.

— С работы не отпустили, Иван Матвеевич, мы-то тут при чем, — сказал старший Ваймер. — Сами еле отпросились.

— Я-то и вовсе не при чем, — засмеялся Устинов. — Пацану как, равную долю даете? — поинтересовался он.

— Такого пацана поискать, — сказал капельмейстер.

— Ишь ты, — удивился Устинов, — я думал, он вроде ученика у вас. А оркестр все же был неполный, играли неважно.

— Кто падлом сызмальства жил, тот и в землю падлом уйдет, — тихо, как бы про себя, проговорил Николай.

— Вы гляньте на него, — сказал Устинов. — Чего только не терплю, чего не прощаю ему ради брата. Дружки они были… — Он подошел к Николаю, тронул его, — выйди на улицу, охолонь, протрезвись, до глаз налился.

— Не пойду, — сказал Николай и зарыдал вдруг, кинув на стол голову, — ох, Митяй, на кого ж ты меня покинул…

Вошла дочка Устинова, стала ходить из кухни в комнату, приносить на желтой широкой доске алюминиевые миски с темным, твердым, как холодец, киселем, молча, ни на кого не глядя, расставлять их по столу. Младший Ваймер отхватил ложкой кусок, сунул в рот, проглотил, прижмурился.

— Ничего, — чмокнул он языком, — жрать можно.

— Вставайте, — сказал Мельников, — надо идти.

Они выбрали из вороха одежд свои пальто и шапки, оделись, подняли с пола, обтерли запотевшие трубы. В прихожую вышел Устинов, и дочь его стояла тут же, стояла, прислонившись к стене, глядела на старшего Ваймера.

— Приду, — тайно шепнул он ей. — Жди.

Устинов проводил их во двор, отворил калитку, остановился, отозвал в сторону Ваймеров.

— Папаше передайте, зайду я к нему на этой неделе, — сказал он. — Надо поговорить.

— Ладно, — кивнул Ваймер-младший, — передадим.

— Дело у меня к нему, задумка одна есть. Только уж больно себе на уме старик, — Ухмыльнулся Устинов. — Все хитрит, все ему мало.

— Хитрит не хитрит, а обдурить себя не даст, — сказал, мстя за недоданные пять рублей, Ваймер-старший.

— Ну, идите, идите, путь-то не близкий, — Устинов подтолкнул братьев к дороге, закрыл калитку. — Не забудьте передать.

— До свидания, — простился Мельников. — Спокойной ночи.

— Бывайте, — ответил Устинов. — Счастливо дойти вам.

Деревня спала уже, лишь в редких избах светились окна да где-то вдалеке играла, заливалась долгими переборами гармошка. Мальчик шел рядом с капельмейстером, Ваймеры же, как всегда, шагали впереди, давили скрипучий снег хромовыми сапогами. Ночь была тихая, морозная и очень светлая; за избами с обеих сторон дороги виднелись отчетливо и выпукло серые яблоневые деревья, под которыми по белому снегу плелись замысловатые узоры оттененных луной веток. Справа, из приоткрытой калитки, высунулась маленькая лохматая собачонка — мальчик успел рассмотреть острую морду, темные глаза, стоявшие торчком уши — высунулась, глянула на идущих, коротко, несмело тявкнула. Ваймеры цыкнули на нее, засвистели, затопали ногами, собачонка бросилась во двор, к дому, пронзительно, срываясь на визг, залаяла, и тотчас же всюду, по всей улице, завыли, загавкали на тысячу голосов большие и малые псы.

— Во дают, — засмеялся младший Ваймер.

— Нас провожают, — сказал Ваймер-старший. — Боятся, как бы мы не заскучали, топать-то нам далеко.

— Может, попутка какая подвернется, — понадеялся младший. — Мигом бы прикатили домой.

— И так дойдем, — сказал старший. — Не привыкать, первый раз, что ли.

Под собачий лай они прошли деревню, свернули с дороги на знакомую тропу, гуськом потянулись по склону к реке. От выпитого, от спорой ходьбы Ваймеры разогрелись, развеселились, затеяли, дурачась, возню, стали толкать друг друга в снег, в сугробы, цепляя между делом и мальчика. А вдали, над поселком, над заводской трубой, ярко горела красная лампочка, и то, что она была видна теперь, бодрило их, путь домой казался не таким уж длинным.

Капельмейстер шел по тропе последним и, отрезвев, думал о разговоре с Ваймерами, вновь переживал спор, в котором уступил, позволив взять за похороны, и даже не уступил, а согласился, потому что ничего не отстаивал, только просил. Возможно, он не ощущал бы такой неловкости, проиграв им наедине — уступать ему приходилось и раньше, но молчаливое присутствие мальчика, спокойное детское лицо среди пьяного шевеления делало мучительно стыдной его вялую потугу, жалкую попытку очиститься. Он шел, отстав немного, припоминал давние стычки, в которых Ваймеры так же легко, почти шутя, брали над ним верх, и хохот их, резвящихся впереди, раздражал его, и ему было неприятно видеть, как прыгает, толкается, играет с ними мальчик. Он понимал, не умея объяснить себе, несовместимость их, идущих впереди, несоразмерность, оскорбительную для мальчика, и знал, что и себя не может поставить рядом с ним, теперь уже годным на большее, чем сам он, пятьдесят шесть лет проживший на земле; он ощущал в мальчике ту волнующую силу, которой лишен был сам, он любил его и знал, что ничего ему не сможет дать, ничему не сможет научить, не сумеет заслужить его привязанности, такой желанной, такой нужной одинокому человеку.

— Эх, дернуть бы марш повеселее, — сказал младший Ваймер, вступая на лед. — По реке далеко слышно.

— То-то народец бы уши развесил, — засмеялся старший. — Пойми тут, попробуй, откуда музыка.

— Может и правда, сыграем? — спросил младший. — Вот завтра разговоров будет.

— Вообще-то, дело, — согласился стадий. — Андрей Филипыч, исполним, а?

— О чем ты? — спросил подошедший Мельников.

— Марш, говорю, какой-нибудь давайте сыграем, — ответил Ваймер-старший. — Удивим население.

— Нет, — глухо сказал капельмейстер.

— Чего там нет, — заспорил младший Ваймер. — Трудно, что ли, сыграть?

— Нельзя играть, — сказал капельмейстер, — мы с похорон идем.

— Не хотите, не надо, — пожал плечами Ваймер-младший. — Мы и сами изобразим. Верно, Санька? А ну, давай «Триумф победителя».

— Нет! — закричал Мельников, боясь, что они начнут, и тогда он не сможет остановить их. — Нет! Не будете вы играть!

— Так уж и не будем, — усмехнулся младший Ваймер. — Кто бы сказал, подумаешь, Ша-бемоль. — Он вскинул геликон и выдул какую-то дикую, замысловатую руладу.

— Нет! — крикнул Мельников, подскочил к нему, схватил, дернул изо всех сил геликом в сторону. Сухо клацнул об зубы Ваймера литой массивный мундштук. — Нет! — хрипло кричал капельмейстер. — Не позволю!

— Гад, зубы чуть не выбил, — простонал Ваймер-младший, хватаясь рукою за рот.

— Ах ты, сучий потрох! — выдохнул старший Ваймер, боком, скользя по льду, подбежал к Мельникову и резко, почти без замаха, ударил его в лицо.

Капельмейстер упал навзничь, неуклюже перевалился на бок, сплюнул — у самых губ его на голубом снегу расплылась большая черная точка. Ваймеры подошли к нему и молча стояли возле, переминаясь с йоги на ногу.

— Ладно, вставай, — сказал Ваймер-старший, — пошли.

— Нет, — ответил Мельников странным клокочущим голосом.

— Нечего придуряться, — повторил Ваймер, — вставай.

— Не пойду я с вами, — сказал Мельников, — идите.

— Пусть остается, — процедил со злобой младший Ваймер. — Очухается, сам приползет. Пошли, Санька, некогда ждать его.

Мальчику было страшно, он, содрогаясь, глядел на длинное распростертое тело Мельникова, и ему казалось, будто ударили его самого, вернее, не ударили еще, а вот-вот ударят, сильно, расчетливо, беспощадно. Он не знал, что делать ему теперь, идти или остаться, и в нерешительности топтался между Ваймерами и капельмейстером.

— Иди, Саня, иди, — сказал Мельников. — Тебе домой пора.

Трое ушли наискось по реке, а один остался лежать на льду, и было ему удивительно хорошо и покойно от собственной неподвижности, от безмерности светлого простора над ним, и он не мерз и не чувствовал боли, и ничего не слышал, кроме ритмичного биения своего сердца. «Надо уйти, надо уйти», — думал, на разные лады повторял он про себя, и мысль эта, неосознанная еще и не оформившаяся, волнующая, как дальний колокол, казалась ему прекрасной.

Ой, уарайда[2]

Посвящается И. Дзахову.

— Послушай, Бибо, — говорили ему, — перестань дурачиться. Одумайся, наконец, ведь тебе двадцать пять лет. Тебе пора уже быть человеком, а ты все скачешь, как мальчишка. Постыдись людей.

— А чего мне стыдиться? — удивлялся Бибо. — Разве я не такой, как все? — Он уходил, пожимая плечами, подбирал с земли веточку, шел и хлопал ею по своему кирзовому голенищу.

Перед ним лежала длинная сельская улица, вдоль которой двумя стройными рядами стояли островерхие тополя. Они уходили из села вместе с дорогой, карабкались на крутой холм и на вершине его вступали в густой лес. А навстречу им с гор бежал мутный ручей, сварливый, как старуха. Он ворчал и ругался в неглубокой ложбине посреди улицы.

Бибо похлопывал веточкой по голенищу, шел вдоль ручья и, задрав голову, разглядывал небо. Там, в прозрачной синеве, плыли куда-то легкие облака. Они сходились, собирались в караваны, трогались, то вдруг останавливались, метались растерянно, но, попав, наконец, в поток, шли споро одно за другим. Бибо провожал их взглядом. Ему нравилось видеть, как они строятся, нравилось, что все они маленькие, разные.

А солнце жгло ему спину, ветер ерошил волосы, пузырил рубаху. По улице проносился вдруг смерч, вертелся между домами, летел над дорогой, тянулся вверх и неожиданно исчезал. Становилось душно, а в воздухе долго висела, не оседая, пыль. Бибо входил обеими ногами в ручей и, зачерпнув ладонями воду, мочил лицо и голову. Потом долго пил ее, холодную, мутную.

Лицо его, все в каплях, сверкало на солнце. Он не утирался, шел себе неторопливо, прогуливаясь, похлопывал веточкой по голенищу. Улыбался, глядя на мокрые, запыленные сапоги. А люди смотрели на него и качали головами.

— Когда же он угомонится, этот Бибо? — говорили они друг другу. — Когда же он угомонится?

Бибо не слышал их. Он шел в конец улицы, где его ждали приятели, усаживался с ними на плоский камень, закуривал. Они сидели, негромко разговаривали, курили, и над ними сизыми клубами расплывался табачный дым. А солнце медленно заходило за скалы, крася их густым малиновым цветом. И облака на западе становились малиновыми, тяжелели, оседали на замутившиеся уже снеговые вершины.

С севера, со степей дуло тихонько чуть пряным ветром, пахло травами. Воздух набухал, синел, по земле ползли, извиваясь, странные тени. И, вдруг, быстро, быстро начинало темнеть. Терялись в небе верхушки деревьев, смазывались контуры гор, и только на западе, из-за скал выбивались еще неяркие солнечные лучи. Но облака в той стороне уже гасли, чернея, как головешки в догорающем костре.

Бибо сидел, сложив руки на коленях, опустив плечи, и как-то очень приятно ощущал силу, таившуюся в них. Он все курил, и огонек сигареты подсвечивал его лицо, крупное, безмятежное. Думалось ему о хорошем, отчего он иногда улыбался самому себе. Приятели говорили о чем-то, что-то рассказывали, но он был невнимателен, рассеян. Ему хотелось сидеть вот так, слившись с воздухом, с небом, и молчать.

Становилось совсем тихо. И тишина эта была удивительна, хоть в селе и днем не бывало шумно. Где-то сперва по одной, потом все разом распевались лягушки. И слаженный хор их был единственным, что звучало на земле. Бибо слушал лягушачье пение и посмеивался: ему нравилась их старательность. И он не хотел уже молчать, его так и подмывало сделать что-то шумное, веселое. И он вскакивал неожиданно, кричал приятелям:

— Вы слышите этих жаб? — кричал он и размахивал руками. — Они поют мои песни! Это я научил их! — он хохотал, тормошил приятелей, и приятели тоже смеялись сперва неохотно, потом дружней. А Бибо, схватив их за плечи, тащил по улице, распевая во все горло.

— Ой, уарайда, уарайда, — пел он самозабвенно.

— Уарайда, ой, — подпевали ему приятели. Они не могли не подпевать ему.

На улице появлялись люди. Шли, громко разговаривая, в клуб, в кино. Толпились на площади перед входом, у билетной кассы. А Бибо, обняв приятелей, стоял поодаль и все пел, пел. И люди, проходя мимо, улыбались, потому что он умел петь, и они были не прочь послушать его. Но в клубе звенел звонок, и все спешили в зал.

Бибо очень любил кинокомедии. Но он умел и в серьезных фильмах найти смешное. Он смотрел на экран и выискивал, над чем бы тут посмеяться, а найдя, толкал в бока приятелей, громко, на весь зал хохотал.

— Смотрите на этого длинноносого, — кричал он, показывая пальцем, — смотрите, какие у него усы!

Все вокруг сердились, шикали на него.

— Иди на улицу и вопи там, сколько сможешь, — говорили ему. — Не мешай смотреть, ты здесь не один.

Это удивляло его, ведь у длинноносого были такие уморительные усы. Над ними можно было смеяться до упаду. И он пытался объяснить это людям, но его не желали слушать. А кадр мог смениться и попробуй отыщи тогда где-нибудь, в другом месте, такие усы. И Бибо торопился, призывая в свидетели своих товарищей.

— Ведь это смешно, — говорил он им.

— Смешно, — боязливо соглашались они. Им не хотелось навлекать на себя гнев публики.

— Ну, и давайте смеяться, — радовался Бибо. — Чего вы ждете?

— Ты хоть мать свою пожалей, — укоряли его рассерженные женщины. — Не позорь ее.

Бибо умолкал, внимательно досматривал фильм, но ему было скучно.

— Не пора ли тебе остепениться, сынок, — вздыхала мать, когда он являлся домой на своем тракторе. А Бибо хватал ее на руки и кружил по двору, распугивая кур. Она вырывалась, но не могла даже шевельнуться в его здоровенных лапах, тянула его за волосы, а он все хохотал и кружил ее по двору.

— Хочешь прокачу? — спрашивал он. — Хочешь? Сядем вместе на трактор и поедем. И я буду поворачивать, куда ты скажешь.

Мать ворчала, оправляя косынку, но не могла не улыбнуться, глядя на него. И столько любви она видела в его глазах, что ей хотелось тихонько всплакнуть от счастья. И чтобы скрыть это, она начинала возиться по хозяйству, или что-нибудь шить. Но Бибо ходил за ней по пятам и, дурачась, мешал ей. Она смеялась, гнала его палкой, потом, вдруг, вздыхала.

— Женился бы ты, — говорила она. Ей так хотелось успеть еще понянчить внука. — Неужели никто из девушек тебе не нравится?

Бибо снова принимался хохотать — на этот раз притворно, потому что была девушка, которая ему нравилась, очень хорошая девушка. Звали ее Заремой, но, кроме имени, он ничего толком о ней не знал. Иногда он видел, как она проходила по улице, стройная, недоступная. Оттого, что все на нее смотрели, она опускала голову, глядела из-под приспущенных ресниц вниз и всегда торопилась.

Но Бибо успевал заметить ее ярко-синие глаза и брови, черные, прямые. Она была так же совершенна и невесома, как сверкающие весенние облака. Он удивлялся легкому изгибу ее спины, шее, тонкой, чуть розоватой от солнца. Ему нравилось в ней все: и как она ходит, и то, что она ни разу не взглянула на него. А он мог смотреть на нее бесконечно. С утра до вечера.

— Вот девушка, на которой я бы женился, не раздумывая, — сказал он как-то своим приятелям. А Зарема шла мимо, не замечая их.

— Ха-ха, — засмеялись приятели. — Она только и ждет, чтобы ты на ней женился.

— Почему вы смеетесь? — спросил Бибо.

— Потому что ты — это ты, а она — это она, — ответили приятели.

Ему не очень понравился их ответ. Он решил все узнать сам и, догнав Зарему, заговорил с ней. Ему было что рассказать, и он, не медля, выложил ей, как приятно бывает смотреть на нее и какая она вся удивительная.

— Как небо, — сказал он, улыбаясь. — Как небо, когда на нем нет ни одного облачка.

А люди с любопытством смотрели, поражаясь нахальству этого парня. Уж они-то знали наверняка, что Бибо останется с носом.

Так оно и получилось. Зарема шла, не замечая его. Казалось, она не слышит ни его слов, ни топота его сапог. Она шла себе и молчала, как будто была одна и кроме нее в селе не осталось людей. А Бибо все говорил, говорил. Он знал, что ей приятны его слова. Почему приятны, он не смог бы объяснить, но так ему казалось. И он жалел, что дом ее приближался слишком быстро.

Зарема ушла, не сказав ни слова, но зато он познакомился с ее братьями-близнецами Лова и Батрадзом. Бибо нашел их на узком мосточке через ручей, где они возились в пыли. Оба они были черные, глазастые и одинаковые. Они брали с земли горячую тонкую пыль и посыпали ею друг другу головы. Им так нравилось их занятие, что они даже не заметили Бибо.

— Эй, мужчины, — сказал он им, — неужели вы не можете найти себе что-нибудь поинтереснее?

Близнецы, не вставая с земли, уставились на него, ожидая, что он скажет еще.

— Не запрудить ли нам ручей? — предложил Бибо.

И Батрадз и Лова были не прочь сделать это, но они с опаской смотрели вниз по течению. Там, подоткнув выше колен платье и широко расставив крепкие белые ноги, их соседка мыла пивной котел. Она вертела его в руках, словно это был не большой медный котел, а пустяковая игрушка.

— Не бойтесь, — сказал Бибо. — Со мной вы можете ничего не бояться. Тащите саман, камни — все, что попадется под руку.

Близнецов не пришлось долго упрашивать. Они мигом натаскали камней, всякого мусора и сбросили все это в воду. Ручей взбух, но вода еще уходила в щели между камнями, и Бибо стал заделывать их грязью. Близнецы, сопя, помогали ему, а соседка растерянно смотрела, как под ее ногами обнажается дно. Наконец она поняла, в чем дело, и помахала им кулаком, раздумывая, стоит ли из-за этого поднимать крик.

Пока она раздумывала, Бибо разрушил ногой запруду, и вода снова вернулась в русло. Близнецы вопросительно глядели снизу вверх, ожидая чего-нибудь новенького, но он думал совсем о другом. Он стоял и смотрел куда-то вдаль. И, не дождавшись ничего, близнецы снова уселись на мосту и стали возиться в пыли.

— До свидания, ребята, — сказал им Бибо, а они печально смотрели ему вслед. Им понравился этот парень, но слишком быстро он ушел.

Бибо вернулся к приятелям, рассказал им все, и тем почему-то стало жаль его, и они думали, что он вовсе не весел, хоть и посмеивается над собой. А Бибо, улыбаясь, рассказывал им о близнецах.

— Послушай, Бибо, — сказали ему приятели, — пошли к Зареме сватов, раз она так тебе нравится. Пусть поговорят с ее дедом, может, что и получится.

— Я бегу, — обрадовался Бибо. — Пусть поговорят.

Он отправился к старейшим своим родственникам и стал уговаривать их идти тотчас же. Ему не хотелось откладывать это дело, раз Зарема так ему нравилась. Он торопил стариков, не давая им сказать слова, но когда он умолк на минуту, старики высказались.

— Мы не пойдем позориться, — заявили они. — Ее дед Хамат выгонит нас. Ты знаменит на все село, так и пеняй на себя.

— Тогда я сам пойду ее сватать, — сказал Бибо. — Мне терять нечего.

И, дождавшись вечера, он одел белую рубаху, начистил сапоги и двинулся в путь. Ему хотелось предстать перед взором Хамата в лучшем виде — старик был норовист. Бибо шел, не глядя по сторонам и не оглядываясь. Он не заметил даже близнецов, сидевших на том же месте. А они во все глаза таращились на него, ожидая чего-нибудь забавного. Но он прошел мимо, только мост скрипнул под ногами.

— Я иду сватать вашу сестру, — сказал он, когда они окликнули его. — Я занят сейчас. Это очень важное дело.

Близнецы смотрели ему вслед. Они видели, как он поднялся на крыльцо, сильно постучал в дверь, и ему открыли. Он вошел, не раздумывая, как к себе домой. И стало тихо.

Потом они услышали громкий голос деда, переглянулись и снова прислушались. Голоса в доме стихли было, но, вдруг, как взрыв, раздались страшные крики.

— Мне не нужен такой зять! — орал дед, будто его резали. — Пусть она лучше всю жизнь просидит дома, чем выйдет за такого, как ты!

Стало тише. Близнецы чуть дышали, боясь что-нибудь пропустить.

— Батрадз, — спросил Лова, — тебе нужен такой зять?

— Нужен, — шепотом ответил Батрадз, — а тебе?

— И мне, — сказал Лова и вздрогнул: в доме раздался такой грохот, будто ломали мебель. Что-то трещало, падало, перекатывалось. Распахнулась дверь, и на крыльцо вылетел Бибо. Он разом перемахнул все ступеньки и бросился к калитке. За ним, охаживая его палкой, мчался дед; он ретиво всхрапывал и молотил, молотил своей длинной суковатой палкой.

Когда Бибо вырвался, наконец, за калитку, дед остановился и закричал, задыхаясь:

— Посмей только попасться мне на глаза где-нибудь! Я тебе покажу! — и, сказав это, он удалился, в дом.

Бибо подошел к ручью, зачерпнул воды и долго пил, шумно дыша и захлебываясь. Потом он поднялся на мостик и присел рядом с близнецами на корточки.

— Двоитесь вы у меня в глазах, ребята, — пожаловался он. — Уж очень вы одинаковые. Разве тут поймешь, кто из вас Лова, а кто Батрадз.

— У Батрадза за ухом родинка, — сказал Лова.

— Пусть лучше будет так, — предложил Бибо, — ты, Батрадз, держись все время слева от меня, а ты, Лова, — справа. — И когда они перестроились, он облегченно улыбнулся.

— Теперь я не путаюсь, — сказал он. — Ну-ка, поднимите мне сзади рубаху и посмотрите, что там на спине.

— Там полосы, — сказали они, осмотрев его спину, и вздохнули. Уж они-то знали дедовскую палку, им каждый сучок на ней был знаком.

— Свирепый у вас дед, — сказал Бибо.

— Свирепый, — согласились близнецы. Им было жаль, что Бибо не стал их зятем.

А вечер только вошел в силу. В небе вспыхнули звезды, что-то заверещало, зачирикало в кустах. Подуло прохладой с гор, едва видимых в темном небе, крепко запахло свежестью дальних ледников. Тихо шелестели тополя, волнуясь на ветру, откуда-то доносилась музыка. Было спокойно, безмятежно в мире. И совсем темно. Только из окон, из-за прикрытых ставен, падали на улицу узкие полоски света.

Бибо помахал рукой близнецам и пошел к своим приятелям. Он шел по темной улице и посмеивался, вспоминая деда. И почесывал время от времени спину. А внизу, у ног его, клокотал невидимый ручей.

Приятели ждали его, курили, разговаривали. Они стали расспрашивать, чиркать спички, разглядывать его спину. А Бибо хохотал на всю улицу. Он просто разрывался от смеха, рассказывая о старике. Потом схватил приятелей за плечи и потащил их по улице, распевая во все горло. И где-то за селом дружно вторили ему лягушки.

Бибо ничуть не изменился после этого сватовства, и люди удивленно разводили руками.

— Он проживет сто лет, — говорили они, — и никогда не образумится. Он слишком беззаботен.

А Бибо шел себе и пел свои песни. Ночь оседала на землю, где-то в полях горели костры, крася небо мерцающим заревом, в листве пересвистывались неведомые ночные птицы. Всходила луна, ясная и щербатая, как первый зуб младенца, свежо голубели освещенные ею горы. И гавкали, выли на луну ошеломленные собаки.

Хорошо, вольготно было на душе у Бибо. Ему нравилось идти по темной земле, смеяться и петь, обняв за плечи приятелей.

— Ой, уарайда, уарайда, — пел он.

— Уарайда, ой, — подпевали ему приятели. Они чувствовали что-то новое в его песнях, почти неуловимое. Может, это была грусть, может, вдохновение.

Проходя мимо дома Заремы, Бибо смолкал на мгновение, переводил дыхание, и в новой песне его звучала нежность.

А дед чертыхался, грозил из окна большим коричневым кулаком. Он не знал разрушительной силы этих песен и удивлялся задумчивости Заремы. А песни рвались в дом, и дед бесновался. Будь он помоложе, он знал бы, что делать. Он научил бы этого парня обходить его дом. А теперь он лишь махал в темноту кулаками и гнал близнецов закрывать окна.

Лова и Батрадз повиновались с большой неохотой. Им по душе были песни Бибо, и сам он им был по душе. Они сожалели, что так получилось с ним, но ничего не могли поделать, потому что были слишком малы. Им оставалось только радоваться встречам с Бибо, когда он находил их и присаживался рядом на корточки. И они все дни проводили на улице, ожидая его.

В тот день, когда Раззява-Мытыл упустил с фермы племенного быка, они, как всегда, сидели на земле и возились в пыли. А бык неторопливо трусил по улице, раздувая ноздри и косясь по сторонам. За ним бежал Раззява-Мытыл, уговаривая его остановиться и не делать глупостей. Но бык уже присмотрел себе пару близнецов в конце улицы, и глаза его налились кровью. Он поднял хвост и заревел во все горло.

Батрадз, увидев его, убежал, а Лова как сидел, так и остался сидеть в пыли. Казалось, ему совершенно безразличен этот бык, и он не собирается даже взглянуть на него. А люди, как завороженные, стояли и смотрели на все это. И слышался только тяжкий топот копыт и жалобные вопли Раззявы-Мытыла. Он все еще надеялся усовестить быка.

Но бык и не думал его слушать. Он мчался сломя голову и угрожающе хрипел. И когда между ним и Лова осталось несколько шагов и люди обмерли, откуда-то вдруг выскочил Бибо. Он перебежал улицу, выхватил близнеца из-под самых рогов, оттащил его в сторону и перебросил через забор в чей-то двор. И только шлепнувшись об землю, Лова встал и разревелся.

А бык уже летел на Бибо. С ноздрей его падали куски пены, и был он распален и огромен, и с этим быком Бибо вдруг вздумал затеять игру. Он стал прыгать перед самым его носом и махать руками. Бык, осатанев, бросался на него, но попадал в пустоту, потому что Бибо успевал отскакивать в сторону. Потом он оббежал быка и, ухватившись за черный метельчатый хвост, стал тянуть за него, упираясь изо всех сил.

Но бык извернулся, и люди снова обмерли: задетый рогом, Бибо отлетел далеко к забору. Он вскочил и бросился было к быку, но тут подоспел наконец Раззява-Мытыл. А Бибо, бледный, вспотевший, стоял, привалившись к забору, и левая рука его бессильно висела вдоль тела.

Подошли люди и напустились на Раззяву-Мытыла, из-за которого вечно что-нибудь случалось, а когда он ушел со своим быком, стали ругать Бибо.

— Наконец ты допрыгался, парень, — говорили они. — Полежишь теперь в больнице, понюхаешь лекарств. И кто знает, как срастется твоя рука. Ну когда ты поумнеешь?

А Бибо смотрел на них и улыбался. Ему понравилась игра с быком, и он не прочь был при случае повторить ее.

Когда его привели в больницу, он все порывался рассказать доктору про этого увальня Лова, и сам хохотал, вспоминая, как тот заревел, шлепнувшись на землю. И только в палате он умолк ненадолго, когда увидел больных. Они лежали на койках и безучастно смотрели на него. Им порядком надоели и больница, и врачи, и лекарства.

— Чего вы уставились? — спросил их Бибо. — Вы думаете, я долго собираюсь тут с вами киснуть? Нет, друзья, я завтра же сбегу отсюда.

Его уложили, и он снова рассмеялся, вспомнив Лова. Он хохотал, и даже сестры, глядя на него, разулыбались.

— Ну, хватит тебе, — уговаривали они. — Перестань, здесь больница.

Больные хмуро смотрели на него, но им тоже хотелось улыбаться. И, может быть, впервые за все время они заметили, что из их окон видно красное вечернее солнце, и синий воздух, и слышно, как ветер перебирает листья тополей.

А когда совсем уже стемнело, к Бибо пришла Зарема. Она пришла, не спросясь деда, и, положив на белую больничную тумбочку сверток, сказала:

— Тут пироги, — Бибо смотрел на нее и смеялся. Ему было приятно смотреть на нее.

Она заторопилась вдруг и ушла. Так быстро, что белый халат на ней раздулся от ветра. Бибо видел в окно, как она вышла на улицу и скрылась в темноте. И ему захотелось петь. Что-нибудь, все равно.

— Ой, уарайда, уарайда, — запел он вполголоса. — Уарайда, ой.

— Успокойся, наконец, — просили его сестры. — Ну, чего ты такой неугомонный? Ведь ты не мальчишка, перестань.

А он все пел и пел, улыбаясь. Потому что ему было радостно, потому что легко и просто жилось ему на земле.

Полая вода

1.

Они ругались все время, пока мы волоком тащили лодку к реке и пока устанавливали на ней мачту с парусом. Было часов семь — полвосьмого утра, и дул холодный ветер с востока, и земля была мокрая, потому что с нее лишь недавно сошел снег, и было время первых весенних дождей. Река еще прибывала, но не так, как раньше, когда половодье только началось, а понемногу, почти незаметно, и вода шла мутная, но без льдин и мусора. У берега она слегка рябилась, а дальше по всей непомерной ее ширине размашистые и высокие бежали волны, каких не бывает летом или осенью, когда река спокойно течет в русле и только по легкой дрожи кувшинок можно догадаться, что она течет.

Потом лодка была готова, и мы уже сидели в ней, лишь оставалось толкнуться от берега, и Виктор начал снова.

— Добром это не кончится, — сказал он, глядя в сторону. — Попомните вы мои слова.

— А ты не бойся, хорек, — сказал Юра Кобцев. — Ты ничего не бойся.

— Мое дело предупредить, а там, как сами хотите, — сказал Виктор. — Не называй меня хорьком, — повернулся он к Юре, — я этого не люблю.

— Не буду, только замолчи, если можешь.

— Я брошу все и уйду. Чего ради я должен терпеть ругань.

— Никто тебя не звал сюда, беги, колобком катись.

— Если бы я сам не хотел, меня бы здесь не было.

— Толкайся же, наконец, — крикнул мне Юра. — Толкайся, может, он заткнется тогда.

Мы оттолкнулись и подняли парус, а правильнее было бы выгрести подальше от берега, и лодка осела, рванулась, черпнула бортом воды и понесла, скребя днищем о затопленные кусты. Когда нас вынесло от берега метров на двести, в самые волны, и парус бился и хлопал, ловя ветер, мы увидели доктора, Николая Павловича. Я сидел на корме с рулевым веслом, Юра Кобцев возился с мачтой, Виктор на носу вычерпывал воду, а доктор бежал вдоль реки за нами и что-то кричал, махая рукой и прижав другую к груди, но мы не слышали его.

— Надо вернуться, — сказал Виктор. — Он узнал нас, пойдет жаловаться.

— Возвращайся, — сказал Юра. — Прыгай и плыви, если хочешь.

— Сами нарываетесь на неприятности. Он ведь пойдет сейчас по родителям.

— Чего ты ждешь? — спросил Юра. — Прыгай, ты же смелый.

— Ну и злой он сейчас, — сказал я. — Того и гляди, начнет в нас камни метать.

— Кто, Николай Павлович? — спросил Юра.

— Ну да. А кто же еще?

— Все равно перевернемся, — сказал Виктор. — А потом еще неприятности из-за лодки.

— Потом ничего не будет, — усмехнулся Юра. — Никаких неприятностей, потому что мы утонем.

— Ты не смейся, ты глянь, какая вода.

— Скандал он затеет, держись только, — сказал я.

— Тех, что скандалят, много, — сказал Юра. — Лучше бы наоборот.

— Конечно, затеет, — сказал Виктор. — Законопатил, просмолил, а лодочка-то тю-тю. Я бы на его месте знал, что делать.

— Чуть-чуть потерпи, — сказал Юра. — Самую малость.

— Зря я с вами связался.

Мы замолчали, потому что трудно было говорить, так нас бросало, и ветер уносил слова, а доктор стоял на берегу и ему, наверное, было странно видеть свою лодку под парусом, и еще видел он, что лодка слишком мала для такой воды и непрочна, и мачта на ней слишком тонка, и слишком силен ветер. Он постоял немного и ушел. Был он невелик ростом, а издали, с реки, казался совсем незначительным, и мы смотрели, как он идет в гору к поселку, и на поселок мы смотрели тоже, на белые одноэтажные дома и корпус строящегося завода.

Потом по берегу сначала редко, потом гуще пошли деревья, начался лес, смешанный: сосны, дубы, березы; поселок скрылся. Наш берег был низкий, пологий, и он был слева по течению, а тот, противоположный, едва проглядываемый сквозь ширь реки и легкий туман над нею, высокий, овражистый; и по нему бесконечной цепью тянулись деревни, одна за другой, впритык — Некрасово, Россомакино, Гнеушево, потом незнакомые, но точно такие же: приземистые дома под соломенными крышами, кирпичные фермы, одна на две-три деревни — церковь.

Дальше за деревнями и еще выше чернели поля, пустынные и неопрятные, а с нашей стороны река вошла в лес, и было множество затопленных деревьев, серых и тоже неопрятных, и кое-где на них остались прошлогодние птичьи гнезда. В лесу, там, куда не дошла вода, еще лежал грязными пластами снег, и даже издали было видно какой он твердый и ноздреватый, и от снега к реке текли ручьи.

— Холодно, — сказал Юра. — Может, позавтракаем?

— Кушать не желаете, Витя? — спросил он.

— Что у тебя есть? — спросил я.

— Картошка, хлеб, яйцо, соль.

— Я не буду, — сказал Виктор. — Что-то меня мутит. Даже думать о еде противно.

— А у тебя? — спросил Юра.

— Картошка, хлеб и соль.

— Чаю горячего я бы выпил, — сказал Виктор. — С вишневым вареньем без косточек.

Мы плыли по середине реки, и оба берега были теперь далеко, и всюду была вода, не теплая и ласковая, как летом, а бесноватая и враждебная, в студеные брызги разбивающаяся о борта, и ветер дул ровно и сильно. Мы ели картошку, посыпая ее вымокшей солью, ели отсыревший хлеб и пили воду из-за борта, отдающую талым снегом, я и Юра, а Виктор сидел на носу и смотрел вперед и вниз, мы не знали, разливается ли весною море, когда в него впадают наш Сейм, Дон и другие реки, и наша лодка быстро и легко плыла вниз по течению, по ветру.

— Сколько времени прошло? — спросил Виктор. — Как по-вашему?

— Час, — сказал Юра.

— Два.

— Больше, — сказал Виктор. — На реке время проходит быстро.

— Ерунда, — сказал Юра. — Чего гадать, все равно часов нет.

— Хочешь картошки? — спросил я Виктора.

— Нет, — вздохнул он, — что-то не хочется.

— Надо бы воду вычерпать, — сказал Юра.

— А плывем мы уже давно, — тихо проговорил Виктор. — Просто вы не чувствуете времени.

Мы долго плыли еще, и на правом берегу деревень уже не было, там были поля и небольшие рощицы, а по нашему берегу все тянулся, тянулся лес. Потом мы пристали к узкому длинному острову, вытащили лодку на сушу, перевернули ее, вылили воду и, набрав хвороста, развели костер. Хворост был мокрый, разгорался медленно и дымил, и все вокруг было мокрое, и ноги вязли в размокшей земле, а мы, сняв сапоги, сушили их и грелись у огня, загородившись лодкой от ветра.

Юра вынул из нагрудного кармана пачку сигарет, подержал ее над огнем.

— Закурим? — спросил он.

— Я тоже буду, — сказал Виктор.

— Ого, — засмеялся Юра, — решил начать? Держите, — он протянул нам пачку, — прикуривайте от углей.

Мы курили и грелись, разглядывая незнакомые берега, подбрасывали в костер хворост и разговаривали, а река медленно затопляла наш остров. Волны накатывались на него каждый раз все дальше, дальше, и остров тонул, уступая воде.

— Мы никогда не были в этом месте, — сказал Юра. — Ни разу не дошли сюда.

— Надо летом прийти, — сказал я.

— Острова здесь не будет, и реки не будет. Тут, пожалуй, всюду луга и кустарники.

— Мне тоже так кажется. Река течет ближе к высокому берегу.

— Согреемся как следует, и назад, — сказал Виктор. — Путь не близкий, намашемся веслами.

— Надо прийти сюда летом, — сказал я, — и посмотреть.

— Летом нас тут не будет, — сказал Юра. — Закончим школу, и прощай наш маленький, милый, скучный поселок.

— А мне нравится наш поселок, — сказал я.

— Кому не нравится, — улыбнулся Юра. — Особенно, если нигде никогда не бывал… Только он действительно очень маленький и очень скучный. — Юра собирался в летное училище, Виктор — в юридический институт, а я все не мог придумать, куда мне податься.

— А все-таки давайте придем сюда после выпускных экзаменов, — сказал я.

— Ты очень хочешь? — спросил Юра.

— Да.

— У нас в поселке места не хуже, — сказал Виктор. — Что вы здесь нашли, не понимаю.

— Ничего не нашли, — сказал Юра. — Просто любопытствуем.

— Лучше бы подумали, как будем возвращаться.

— Об этом успеем, — сказал я.

— Проплывем еще немного вниз, — сказал Юра. — Вернуться всегда не поздно.

— Надо выбраться до темноты, — сказал Виктор. — Учтите, назад придется грести.

— Выгребем, — ответил Юра. — Тебе меньше всех достанется.

— Вечером на реке плохо, — сказал Виктор. — Как хотите, а я дальше не плыву.

— Можешь здесь остаться, — сказал Юра.

— И останусь.

— Слушай, — крикнул Юра, — да отвяжись ты от нас, наконец! Хочешь, мы тебя на берег перевезем и топай себе пешочком. Часа за три дойдешь в свое удовольствие.

— Нет, — сказал Виктор. — Я вернусь с вами.

— Чего ты хочешь, в конце-то концов? — разозлился Юра. — Говори.

— Надо возвращаться, — сказал Виктор.

— Не выйдет, хорек, — усмехнулся Юра. — Не хочешь плыть с нами, живи на острове. А мы прогуляемся еще немного вниз.

— Я остаюсь, — сказал Виктор.

Он сидел на куче хвороста, когда мы столкнули лодку в воду и подняли парус, и смотрели на догорающий костер. Почти у самых ног его плескалась вода, затопляя остров медленно и неотвратимо, слизывая с обреченных берегов пучки бурой прошлогодней травы. Было пасмурно, холодно, ветрено.

— Зачем ты сказал ему? — спросил Юра, когда мы отплыли метров на сто. — Мы ведь договаривались плыть вдвоем.

— Ничего я не говорил ему.

— Как же он узнал?

— Спроси у него.

— Я чуть от злости не треснул, когда увидел его возле лодки. Он в жизни никогда не вставал так рано, а тут, пожалуйста, явился раньше нас.

— Захотелось на лодке покататься, наверное.

— Захотелось, — засмеялся Юра. — Он же трус, у него поджилки тряслись всю дорогу. Чего он к нам липнет, не пойму. И каждый раз боится, но лезет.

— Волю в себе воспитывает.

— Я ведь не злой, но до чего противно смотреть, как он лезет туда же, куда и люди.

— Да, — сказал я. — Давай разворачиваться.

— Когда-нибудь я сверну ему голову… Поверишь, я как-то теряюсь с ним, не пойму что к чему.

— Надо спустить парус, — сказал я. — Бери весло.

— Видеть не хочу его, — сказал Юра. — Знает ведь, что мы не оставим его, знает, что вернемся, иначе не сидел бы, как истукан, на паршивом этом острове, не такой уж он герой.

У нас было два весла, и мы развернулись и стали грести против течения и против ветра. Юра греб слева, я справа, а весла у нас были без уключин, и лодка едва подвигалась, хотя гребли мы изо всех сил, и мы взмокли, пока доплыли до острова.

— Дураки вы, — сказал Виктор. — Самые настоящие дураки. Я же говорил, что надо возвращаться.

— Заткнись ты! — крикнул Юра. — Заткнись, заткнись, заткнись!

— Пусть возьмет весло, — сказал он мне, — а ты отдохни пока.

— Ты за меня не бойся, — сказал Виктор. — Поработаю не хуже твоего.

Потом, когда прошло несколько часов и показался поселок, мы едва держали в руках весла и гребли молча, как заведенные, и ветер дул нам навстречу, и река текла навстречу, и волны. Когда мы пристали к берегу, начинало смеркаться.

— Просто повезло, что выбрались, — сказал Виктор. Его шатало, и он прислонился к дереву, и глаза у него были красные, воспаленные.

— В жизни больше не сделаю такой глупости, — сказал он.

— Будь здоров, хорек, — сказал Юра. — Не попадайся мне.

— Ищите других дураков, — сказал Виктор. — С меня и этого хватит.

Мы сняли мачту, загнали лодку в затопленную ольховую рощу, привязали ее и забросали ветками, а он все стоял, привалившись к дереву и смотрел на землю.

— Эй! — крикнул он, когда мы собрались уходить. — Вы лодку собираетесь перетащить на место?

— Собираемся, — ответил я.

— Правильно, — сказал он. — Может быть, Николай Павлович не узнал нас и дело замнется, если лодка окажется на месте. Не откладывайте, тащите ее сегодня же.

— Черт бы тебя побрал, — плюнул Юра. — Сгинь, испарись, исчезни!

— Ладони до крови стер, — сказал он мне. — Болят здорово.

— У меня тоже, — сказал я. — Руки, как деревянные.

— Все-таки далеко заплыли, дальше некуда было.

— Да, порядочно.

— Мы с отцом в баню собирались, — сказал Юра. — Пойдешь?

— Пойду, — сказал я, — во сколько?

— Часов в восемь, как всегда. Зайти за тобой?

— Не надо. Там встретимся.

Мы шли от реки к поселку по мокрой траве и было очень приятно чувствовать под ногами землю, и ветер здесь был слабее, чем на реке, а небо такое же пасмурное. Потом Юра свернул на свою улицу, а я пошел прямо, вдоль низкого забора, прыгая с камня на камень через лужи. Дома никого не было, и я сел за стол, на котором стояла поллитровая банка с молоком, прикрытая ломтем хлеба, и стал есть. По радио передавали репортаж с хоккейного матча, и комментатор кричал невразумительно и громко. Я лег на диван и долго пытался понять какие играют команды, и, прислушиваясь, заснул.

Меня разбудила мать, тронув за плечо.

— Юра с отцом уже пошли, — сказала она. — Я только что их встретила.

— Встаю, — сказал я. — Сейчас встаю.

— Что с твоими руками? — спросила она.

— Да так, пустяки, — ответил я. — Что мне взять с собой?

— Я все собрала, — сказала она. — Иди.

Мылись мы вчетвером — я с Юрой и его отец с Николаем Павловичем. Мы сидели на деревянных скользких лавках и поливали себя водой из шаек, и кто-то напустил столько пара в парной, что прибежал банщик и стал скандалить.

— Ну-ка, помой мне спину, — сказал мне отец Юры. — А ты помой Николаю Павловичу, — сказал он Юре.

— Ага, и у тебя руки сбитые, — хмыкнул он, увидев мои ладони. — Может, хоть ты скажешь, где это вас угораздило?

— Ерунда, — сказал я. — Ничего особенного.

— Взгляните, Николай Павлович, — сказал он. — Как по-вашему, что это?

— Молодость, — сказал доктор. — Пора возмужания.

Они сидели рядом — Кобцев-старший и Николай Павлович, и Кобцев был высокий, худощавый и крепкий, как его сын, а доктор маленький, узкоплечий, с дряблым брюшком. Мылись они не спеша, разговаривая, часто меняли воду в шайках и намыливались раз за разом с головы до ног. Потом доктор провел пальцем по плоскому животу Кобцева, по тонкому замысловатому шраму и спросил:

— Что это было?

Мы с Юрой мылись под душем, а Кобцев-старший рассказывал, и мы знали уже эту историю, но слушали.

— Язва желудка… Я до войны неплохо играл в футбол, а шов этот сподобился приобрести в Казани, в сорок третьем, в госпитале. Оперировал меня профессор Костин, может слышали? Он до войны жил в нашем городе, ходил на футбол и, конечно, узнал меня. «Вот ты где мне попался, Кобцев, — говорит, — я тебе все припомню, мазила несчастный, я тебе на брюхе сделаю шнуровку, как на мяче». А, надо сказать, перед операцией он хлопнул полстакана спирта, и я это видел. Ну, думаю, зарежет с пьяных глаз, дорого не возьмет. Глаза у него мутные, лоб в поту, на спирте только и держался — день и ночь за операционным столом… Ну, и сдержал слово, изобразил шнуровку. А язвы, как не бывало…

— Хороший шов, — сказал Николай Павлович. — Мне тоже пришлось в войну, да и кроме — чего только не бывало, но такого веселого легкого шва мне не удалось. И много чего не удалось, а теперь уже и не удастся. Скоро конец, и прожито немало, и сделано кое-что и не зря, а вот до чего-то главного я так и не дотянул, не получилось.

— Ну вы уж совсем, — улыбнулся Кобцев. — Вам ли отходную петь, ведь вы молодец молодцом еще.

— Мне лучше знать, — сказал доктор. — У меня, брат, вот, — он постучал себя по груди, — сердце. Больше года мне с ним не протянуть, не выйдет.

— Все равно я с вами не согласен, — сказал Кобцев. — Вы поглядите, как вас люди уважают, как верят, а вы, вон о чем.

— Потом к другому врачу привыкнете, — улыбнулся Николай Павлович. — Ничто не вечно на земле.

— Бросьте тоску разводить, — сказал Кобцев. — Слушать вас тошно, того и гляди в слезы кинет…

— Ну ладно, ладно, — засмеялся Николай Павлович, — уговорил, попыхчу еще.

Мы одевались в прохладном предбаннике, и доктор с Кобцевым, еще голые, пили из запотевших бутылок жигулевское пиво, и мы видели, что доктору тоскливо, хоть он смеялся и рассказывал веселое.

— Надо притащить ему лодку, — сказал я.

— Да, — сказал Юра. — Прямо отсюда пойдем и притащим.

— Может, завтра? — сказал я.

— Нет. Одевайся быстрее.

— Дотащим вдвоем? — спросил я. — И с Витькой нелегко было.

— Как-нибудь, — ответил Юра. — Па, — сказал он отцу, — ты возьми наши вещи, нам тут в одно место надо.

— Куда это? — спросил Кобцев.

— Надо. Ты не спрашивай.

Было светло, когда мы вышли из бани и спустились к реке, и стало теплее.

— У него кроме лодки ничего нет, — сказал Юра. — Только лодка и удочки.

— Говорят, его жена на войне погибла, — сказал я. — А где и как — неизвестно.

— А я слышал, что она бросила его, — сказал Юра. — И вроде бы он после этого все ездил с места на место, скитался, искал чего-то.

— Нет, — сказал я. — Это потом он скитался, а сначала приехал сюда, они здесь до войны жили. И он ждал ее здесь, думал, что она приедет или напишет, а потом поехал искать ее.

— Она бы нашлась, — сказал Юра, — если бы жила еще. Или он бы ее нашел.

— Наверное, он сильно любил ее, — сказал я. — Интересно было бы посмотреть на нее, какая она.

— Теперь уже была бы старая, — сказал Юра. — Нас тогда еще и на свете не было, когда она умерла.

— А может быть, она и не умерла вовсе, — сказал я.

— Может быть, — сказал Юра. — Тогда, значит, она его бросила.

— Умерла, — сказал я. — И с тех пор он все один и один.

— Тяжело одному, — сказал Юра. — Я бы, пожалуй, не смог.

— А он понял, что лодку утащили мы, — сказал я.

— Чего там понимать, — улыбнулся Юра. — Он как глянул на твои руки, так все и понял.

— И промолчал, — сказал я. — Другой на его месте такой крик бы поднял, только держись… Он обрадуется, когда увидит, что лодка на месте.

— Конечно, — сказал Юра. — Зря мы ее стащили.

— Зря, — сказал я. — Надо было у кого-нибудь другого.

— Ничего, — сказал Юра. — Следующий раз будем умнее.

Было еще светло, когда мы притащили лодку на больничный двор и поставили ее под навес. Потом мы почистились, вымыли под краном руки и пошли через широкий пустынный двор к больнице, длинной, одноэтажной, белой. На крыльце ее сидел, уткнув лицо в ладони, Митька Ефанов — парень из соседней деревни, а рядом стояла телега, запряженная косматой лошаденкой. Увидев нас, Митька вскочил, глаза его дико сверкнули.

— Вы куда? — спросил он хрипло и враждебно, и от него пахнуло перегаром.

— К доктору, — сказал Юра.

— Не пущу! — крикнул Митька. — Нельзя туда, не велено.

— Почему? — спросил я.

— Братан мой там, — сказал Митька. — Сгорел, самогоном пожегся, — он всхлипнул и, растопырив руки, встал перед дверью, маленький и косматый, как его лошадь.

— Умер, что ли? — спросил Юра.

— Помирает, — ответил Митька. — Не суйтесь, а то зашибу, мне сейчас все едино…

Мы не спеша возвращались домой, мы шли по мокрой дороге и разговаривали, и было все еще светло.

— Он совсем старый, — сказал Юра. — Я вспомнил сейчас его лицо и понял, что он совсем старый.

— Нет, — сказал я. — Он больной. Он каждый день думает о смерти.

— К этому можно привыкнуть, — сказал Юра.

— Не знаю, — сказал я. — Мы смотрим на это со стороны, а он думает о себе.

— И все же к этому можно привыкнуть, — сказал Юра. — И он уже привык, раз жив до сих пор.

— Не знаю, — сказал я. — Мне не хочется рассуждать об этом. Неловко как-то.

— Ты помнишь Василиху? — спросил Юра.

— Да, — ответил я. — А что?

— Ничего, — сказал Юра. — Сколько я себя знаю, столько говорили вокруг, что она больная, что вот-вот умрет, а старуха жила себе и жила, хоть и сама не прочь была потолковать о смерти. И преставилась она девяноста трех лет от роду.

— Он говорит, что больше года не протянет, — сказал я. — Знает, наверное, раз говорит.

— Тут недолго и ошибиться, — сказал Юра. — Кто это может знать?

— Хорошо, что мы притащили ему лодку, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Юра. — Пусть не беспокоится.

2.

…Может быть, во снах являлась она и, не дотронься — исчезнет, склонялась над миром: ливень волос и улыбка, и колдовство ладоней, и плечи, и вся она светлая…

— Ну что? — спросила медсестра Вера. И второй раз: — Ну что? — и третий: — Николай Павлович, что брату его сказать?

— Я сам, — он медленно прошел длинный коридор; и стены, и потолки, и оконные рамы белые, чуть мутноватые в сумеречном освещении, и дверь на улицу белая на двух скрипучих петлях. С крыльца соскочил, прянул в сторону, вытаращил мутные глаза человек — Митька Ефанов.

— Помер братан? — спросил он, глотнув горькую с перепоя слюну.

— Живой, — ответил доктор.

— Не помрет, а? Останется?

— Отблюется, — помолчав, сказал Николай Павлович. — На мои похороны вместе придете, если не забудете.

— Да я вам, — рванулся к нему Митька, — доктор, я вам чего только не привезу, лишь бы ожил. Вы простите, что я шумнул на вас давеча, — сказал он, — от страха это, от ужаса.

— Через два дня заберешь его, — сказал Николай Павлович. — Да не вздумай и в самом деле привезти чего.

— Я вам курей полон дом натащу, и сала, и яиц, — закричал Митька, — только бы не помер!

— Вера, — позвал доктор. — Вера, ты этих Ефановых знаешь?

— Знаю, — отозвалась она. — Кукарековские, сиротами росли. Теперь-то на ногах, дом справили, поженились, живут. — Вера знала всех в поселке и во многих деревнях вокруг, где жили ее родичи, кумовья, сваты, седьмая вода на киселе, и она, медсестра из поселковой больницы, сестра милосердия и сутью своей и обликом, всех помнила, любила и в горе, и в радости, беспокоилась о них, будто других забот ей за долгий век не выпало.

— Скоро теплые ночи, — сказал Николай Павлович. — Легкие ветры с юга, шелест в траве и в листьях, звезды на все небо и на всю реку.

— Вы слушаете меня или нет? — обиделась Вера. — Я же вам про Ефановых, про братьев.

— Прости, — сказал он. — Что-то я не в себе.

…Когда ее не стало, и она не умерла, а хуже — пропала без вести, исчезла, жила непостижимо далеко, и пока шла война, было легче в общем центростремительном движении, но не потом, когда остановилось время, вернее, он стал ощущать себя в нем, и, отдавшись порыву, пытался спастись бегством. Он не хотел, не собирался выжить — это казалось противоестественным, отвратительным, как предательство, и, как предательство, бессмысленным. И не тогда, а много позже, после долгой вереницы городов, вокзалов, пестрых линий мелькнувших за окном станций и разъездов, таивших в себе возможность стать еще одной цитаделью его одиночества, он вдруг почувствовал какое-то смятение, новую, неизведанную еще тоску. Как очищение, он принял первый ее зов, неясный и неопределенный, но стойкий и растущий в нем — то, что дано испытать каждому, кто ушел из тех мест, впервые воспринятых зрением, обонянием, осязанием, которые потом вольно или невольно сравниваются совсем увиденным, как, не помышляя о том, сравнивают любимую женщину с матерью. И он не сказал себе, и не подумал — он знал уже: это не обязательно тот городок, где родился, это больше, это даже не лес, где мальчишкой разорял сорочьи гнезда, это весь бесконечный песчаный берег Сейма, запах теплой воды и теплый воздух, черные поля и стада на низких лугах; и где-то там стоит деревенька, то ли по его фамилии названная, то ли фамилия его в честь этой деревеньки — Россомакин. Теперь он не помнил, знал ли об этом заранее, или потом ему казалось — знал, что встретит там женщину, старую, повязанную темным платочком, пережившую и мужа своего, и сыновей, и все горести, которыми богат мир, но не ожесточившуюся, а преисполненную мудрости человеческой, доброты. Может, он и не думал об этом вовсе, совершая последнее бегство, если бегством назвать возвращение…

— Прости, — сказал он. — Я пойду, пожалуй. Голова кругом.

— Идите, — сказала Вера. — Отдыхайте.

Он спустился с крыльца и сделал шагов пять-шесть, а жил он в здании больницы, в комнатах с отдельным входом со двора, и он уже хотел свернуть за угол, когда она позвала:

— Николай Павлович…

— Да? — остановился он.

— Николай Павлович, выписали бы детей, — сказала она. — На июль или лучше на август.

Он не ответил. Он постоял немного и пошел, свернул и дальше — вдоль больничной стены через темный уже двор, мимо сараев и пристроек, а за ними — дубовая роща и пологий вначале, потом круче спуск к реке, мимо днищем кверху перевернутой лодки, недавно конопаченой и смоленой, мимо черных, незасеянных еще грядок. Он не ответил, и она не ждала этого: не вопросом и не утверждением были ее слова, и даже не советом, который можно принять или не принять в зависимости от желания. Нет, это она ответила ему, или, точнее, указала путь, направление, чутьем и опытом подсказанные ей, свела его мысли в неперегруженную и решимую формулу.

Он вошел, привычно нащупал выключатель, постоял, привыкая к яркому свету, к ослепительным стенам пустой почти комнаты: стоял стол посреди и три стула, громоздкий зеркальный шкаф — память о давнем предшественнике, длинный ящик со всякой всячиной. Вторая комната более обжитая и уютная — он снял черные с резинками туфли и надел шлепанцы — служила ему спальней и кабинетом. Здесь розово светила низкая лампа с письменного стола, и освещен был стол и немного шкаф с книгами, короткий диванчик и застеленная белым кровать, а дальше, в углах, было почти темно, только чуть мерцало овальное зеркало со стены, отражая на пол расплывчатое пятно. Это старое зеркало принесла Вера. Она сама заколотила гвоздь и повесила его, как вешают портреты, наклонно вниз, потом поправила, забила еще два гвоздя по бокам, чтобы оно не сдвигалось, и сказала:

— Все ж веселее будет.

— Спасибо, — улыбнулся он. — Хорошее зеркало.

— Вот и ладно, если нравится. Пусть висит.

Он и в молодости не любил зеркал, не то, что теперь, когда располнел и обрюзг, и между обвисшими щеками — широкий с ложбинкой нос, под глазами — серые мешки и веки серые, пухлые, взгляд из-под них сонный и бесцветный, а голова, хоть не лысая, но кожа проблескивает сквозь редкую седую поросль. И на второй же день он повернул зеркало к стене. (Другое, со шкафа, замутненное, все в ржавых пятнах, не мешало ему.) Вера, убирая в комнате, повернула зеркало обратно. Он снова повернул, и она.

И снова он; и она. И оба знали почему, и, наконец, поле боя осталось за Верой. Потом уже, месяц или два спустя, как-то вечером, он это помнил, Вера взяла со стола ее фотографию, вставленную в тонкую рамку, и стала разглядывать, поднеся к свету.

— Красивая, — сказала она. — Краше я не видала, не пришлось. Может, и нет больше таких.

— Как зовут-то ее? — спросила она.

— Лена, Елена Васильевна, — ответил Николай Павлович и, разволновавшись вдруг, встал и вышел из комнаты, не желая больше слышать и говорить об этом. Но именно в тот вечер, вернее за полночь, он решился писать ей, и это было не то, что раньше, когда он рассылал во всякие ведомства официальные запросы о ней, это был еще один способ общения, возможность выговориться, а о встрече он и не помышлял, боясь разбередить себя, боясь жалкости своей и уязвимости рядом с ней, восставшей из безвестности и в безвестность готовой кануть: он не поверил бы, не ощутил реальности ее присутствия, и каждую минуту ждал бы нового, окончательного ее исчезновения, и он не смог бы пережить это снова, с самого начала, во всей остроте — обреченность свою и беззащитность.

Письмо далось нелегко, каждое слово, абзац, страница, целый ворох исчерканных, изорванных листов. Он долго думал, как обратиться к ней — написать «любимая» или «дорогая» значило новую грань самоизничтожения, но было правдой, а остальное звучало вымученно, надуманно, извращенно. В конце концов появилось, выплеснулось в отчаянии: «Лена, тебя, конечно, удивит после многих лет»… И он, чу-чу, как злой дух, как наваждение, отогнал, разметал в клочья эту фразу, это «удивит», и снова принял, и теперь уже с упоением истязающего себя фанатика добавил: «Лена, тебя, конечно, удивит после многих лет молчания, тебе покажется нелепым чудачеством это письмо». И уж совсем нетрудно было списать все начисто, перечитать, проскальзывая первую строчку, надписать на конверте адрес троюродной ее тетки, у которой когда-то давно они гостили, и не отправить письмо, а носить в кармане; потом оно лежало на столе день, второй, неделю, пока его не заметила Вера.

— Опустить? — спросила она, догадавшись. — Мне как раз к почте идти.

— Да, да, — сказал он. — Если тебе по пути.

И она же через семь дней принесла ответное письмо. Он мельком взглянул на конверт, ожидая увидеть штамп «По данному адресу не проживает», или «Подлежит возврату», или как там это бывает, чтобы снова сесть вечером за стол, собрать по букве, по слову, переписать начисто, заклеить, отправить по какому-нибудь полузабытому довоенному адресу, и получить свое письмо обратно, и послать новое. Но штампа «Подлежит возврату» не было — писала троюродная тетка:

…«поезд остановился на какой-то станции. Лена пошла за кипятком, а Ире и Саше велела не трогаться с места, сидеть в вагоне и ждать ее. В это время прилетели самолеты и стали сильно бомбить. Все кругом горело и рушилось. Сашенька держал Иру за руку и не отпускал от себя. Все стали прыгать из вагона и прятаться, кто куда мог. Иру и Сашу тоже схватили и унесли. Было очень много жертв, а немцы продолжали бомбить и бомбить, улетали и возвращались, и так весь день. А вечером детей посадили в машины и повезли. Потом посадили в поезд. Привезли в Актюбинск, в детский дом. Саше хоть и было всего пять лет, но он знал и фамилию свою, и отчество, а про Иру сказал, что она его сестра, и не позволил разлучать их. С тех пор про Лену ничего не известно, а я куда только не обращалась, но все напрасно. А Ира и Саша нашлись четыре года назад и прожили у меня два года, пока не кончили школу. Хоть Саша и старше на три года, но он отстал, и они закончили с Ирой вместе. О тебе мы ничего не знали и считали тебя погибшим, и объявиться тебе нужно было раньше, не мучать нас неизвестностью. Да и мне было трудно с ребятами, потому что я старая и сил никаких нет. Теперь-то легче, оба в институтах. Жалко, что в разных, они всю жизнь не разлучались и поэтому очень дружные. Очень я радуюсь, что ты объявился, Коля, и для ребят это радость большая. Они пока ничего не знают»…

Он прочитал письмо на крыльце и долго сидел на ступеньке, поняв вдруг, что никогда не думал о детях отдельно, только через нее, как само существование их связывал с нею, и все его запросы были о троих — о Лене, и Ире и Саше, — но искал он ее и не представлял себе, что может быть отдельно она, или отдельно дети… Потом, много позже, когда стемнело и началась ночь, он встал со ступеньки и спросил Веру:

— Признают они меня, как ты считаешь? — он сказал «признают», именно так, как сказала бы сама Вера, если бы заговорила об этом.

— Пусть едут, — ответила она. — Напишите.

Они приехали в начале августа, вечером, а жили они теперь в разных городах, но приехали вместе, одним поездом, значит, договорились встретиться заранее, и уж, конечно, вдвоем им было легче, но не ему с двумя. Когда они сошли с поезда, он сразу, будто колыхнулось сердце, узнал их, а было это на станции в двадцати километрах от поселка, и он долго шел по пустой платформе, весь скованный и неуклюжий от волнения; ноги ступали сами собой, как могли, и он видел только два лица, ищущих, потом обращенных к нему, и словно через вечность потянулась его рука, и, поздоровавшись, как что-то стыдное, он спрятал руку в карман.

До поселка ехали молча, вернее, говорил только шофер, обращаясь к Николаю Павловичу — они сидели рядом, а Ира и Саша сзади — о том, о сем, о строящемся в поселке заводе, о болезнях жены, тещи и его собственных. Николай Павлович отвечал «да», «нет», а сам все поглядывал в зеркальце над ветровым стеклом, через косое узенькое зеркальце на детей, ища в них, потом он понял, что начал уже тогда, ее черты. И так же молча ели приготовленные Верой грибы, курицу, пили вишневую наливку, и теперь говорила Вера, обращаясь к ним, а до этого, когда она повела их умываться, он вдруг взял со стола фотографию и, не объясняя себе зачем, спрятал ее в шкафу между книгами. Потом, когда настало время ложиться, время остаться вместе, втроем, а о чем говорить никто из них не знал, первой встала Вера.

— Ира, Саша, — сказала она, — ну-ка за мной. Нечего вам париться в комнате. — И, оказывается, в новом деревянном сарае, на чердаке, уже было приготовлено сено (кто и когда его привез, Николай Павлович так и не узнал) свежее, пахучее сено, накрытое куском парусины; они весело, быстро стелили накрахмаленные простыни, подушки в белых наволочках, одеяла. Когда он вышел на улицу, сверху слышались смех, разговоры, шорох.

— Тетя Вера, а мыши тут есть? — кричала Ира. — Мы им не помешаем?..

Они целыми днями пропадали на реке, загорели, окрепли, и он купался с ними, или они прогуливались втроем. Он все разглядывал детей, пристально, внимательно, но нет, они не были похожи на нее, вернее, что-то улавливалось, если знать, но смутно, в мелких чертах. Волосы, руки и все, пожалуй, если не говорить о движениях, смехе, но это — другое. Чуть больше был похож на нее Саша, но тоже, если знать, зато все в поселке узнавали в них его детей: нет, она не повторила себя, она осталась единственной вновь и вовеки.

Понемногу отчуждение первых дней прошло, он чувствовал себя свободнее, и они тоже, особенно Ира, веселая, размашистая, общительная, но не Саша, точнее, и он шагнул через начальную ступень, но позже и как-то не так. Он все отмалчивался, может быть, потому, что был старше, был мужчиной, и пусть в молчании его не было упрека, но Николай Павлович, тянувшийся к нему больше, чем к дочери, опять-таки потому, что тот был мужчиной и, значит, мог стать союзником, наталкиваясь на пассивное, немое сопротивление, отступал.

Сближение все же происходило, но медленно, почти неощутимо, короткими шажками, стараниями Иры и Веры. Получалось так, что у него были две союзницы, а не союзник, которого он хотел.

Но истинную радость он познал в тот день, тот запомнившийся навсегда день, когда, освободившись к вечеру в больнице, он пошел на речку и издали, уже со склона увидел Иру и Сашу на берегу, в окружении дочерна загорелой мелюзги. Саша что-то рисовал на песке, и весь этот мальчишеский рой склонился к нему, а Ира натягивала на волосы резиновую шапочку, и волосы у нее были не короткие, стриженные, — огромный ворох, огромное золотое облако. Когда он появился возле них, кто-то из мальчишек пронзительно завопил:

— Селезень! — и все они: — Селезень, Селезень, Селезень! — все с криком, с хохотом, с плеском — в воду.

Конечно, он сразу понял в чем дело: те любимые им дни школьных прививок, когда, тая усмешку, он проходил сквозь этот испуганный, трепещущий народец ростом с вершок, этаким мизантропом, каннибалом, страшилищем вторгался в их владения, разя все-повергающей иглой — и вот она, месть пигмеев, кличка.

— Селезень-Селезень, — сказала, смеясь, Ира, — застегни-ка мою шапочку.

Она склонила голову, он подошел, взялся за хитроумную застежку, но смотрел он не на шапочку, не на сложное переплетение резиновых жгутов, нет, он видел шею, длинную и хрупкую, с выступающими позвонками, розоватую сквозь легкий загар, и не сходство с теми давними линиями, а другое, теперь уже до конца обретенное, родное, кровь и плоть его, все до последней веснушки возвращенное, переложенное в радостное волнение, в крепкое биение сердца — вот что захватило его целиком, без остатка.

— Ну что? — спросила она. — Не получается?

— Готово, — сказал он. — Беги.

Пять лет минуло с тех пор. Нам было тогда по двенадцати… Он долго возился с ее шапочкой, все не мог поправить, а Ира стояла, чуть склонив голову и, наверное, уже устала ждать, и, когда, наконец, он застегнул, она с разбегу бросилась в воду, нырнула, поплыла. Он тоже вошел в реку, не раздеваясь, только снял туфли и засучил брюки, вошел и стоял по колено в воде, и улыбался. Мы думали, он смеется над нами, и стали вопить, и брызгаться, что было сил, и мы вовсе не боялись его, и никогда его не боялись, просто, нам не нравились уколы, а Селезнем его прозвал Юра Кобцев — из-за носа и утиной походки… и было спокойно на реке, уже вечерело, опускалось солнце, а он стоял по колено в теплой воде, смотрел на Иру, на нас и улыбался.

Они двигались вверх по склону, по узкой тропе — веселое шествие гномов, скоморохи, взорвавшие чопорную тишину рощи, барабанщики и фанфаристы, клоуны, эксцентрики, канатоходцы, эквилибристы, жонглеры, иллюзионисты, мастера икарийских игр. Впереди — королева шутов в голубой тоге, с жезлом в руке, в римских сандалиях — скачет, танцует, летит; за ней — убеленный сединами, с великолепным брюшком, с фальшивым носом, умный, важный, веселый, жизнерадостный мим; последний в процессии трагик, молодой, печальный, унылый, удрученный неведомым проклятьем. Вот мим и королева схватили трагика, схватили под руки и с воплями, с хохотом, со свистом потащили его за собой в танец, в каскад прыжков, кульбитов, сальто, схватили, рвут, срывают с него маску — мучительный, безмолвный оскал, зияющие провалы глазниц…

— Довольно, довольно! — закричала Вера. — Пора ужинать, хватит дурачиться.

Потом, когда легли и не спалось, и было тихо, только слаженный хор лягушек в дальнем болоте, и осторожный шорох в сене, и шелест листьев над крышей, Ира сказала:

— Что с тобой, Саша? Ты что как зачумленный?

Ире было легче, чем мне, она не помнила мать…

А он и впрямь был похож на селезня, на старого дикого селезня, который не мог уже летать и плавал в замерзающей реке, пока его не подобрали люди; и селезень стал жить среди людей, и он не мечтал о полете, вернее, мечтал, пока надеялся, но не потом, когда мечты уступили воспоминаниям жгучим и ощутимым, как реальность. Теперь он жил тем, что его окружало, и тем сокровенным, о чем знал только он и никто другой, остальные могли лишь догадываться, не больше, и круг, таким образом, замкнулся — это второе, сокровенное, стало движителем в его повседневном, обыденном. И еще: ему очень повезло с Верой, хоть она не была ему ни сестрой, ни другом, и вообще никем, если мерить привычными канонами.

Ире было легче, чем мне, и она радовалась, когда приходили поселковые люди, чтобы посмотреть на нас — детей своего доктора, так счастливо нашедшихся — посмотреть и поздравить, но я видел лицо отца, неловкую его улыбку, и я помнил мать: пять лет — не младенческий возраст. И он знал, что я помню, и мы хранили в памяти ее живую, мы делили тайну, и мы не были виноваты в том, что мешало нам сблизиться, но и переступить разделяющую нас черту не могли. Была еще Ира, и мы общались через нее, ему было проще с ней, потому что, когда это произошло, она едва только вылупилась из пеленок, и разум еще не начал жить в ней, и теперь у нее все получалось легко и просто, и он стремился к ней, а не ко мне, ища сочувствия, понимания, признания, и он был прав.

Когда мы уезжали, Ира, постоянно терявшая свои вещи, искала что-то и в книжном шкафу и нашла фотографию в тонкой деревянной рамке.

— Смотри, мама, — сказала она мне. — Какая красивая она была…

— Можно, я поставлю на стол? — спросила она отца.

Она могла бы и не говорить «была», а остальное я понял: «Такую женщину надо помнить вечно, забыть ее нельзя, невозможно, невероятно», — вот, что хотела сказать она, и не мне, а отцу, оправдывая и признавая, и он понял, и Вера тоже. Но в одном они ошибались. Мама не была красивой, было что-то другое в ней, может быть, то, что заставляет расти траву сквозь асфальт, но увеличенное во сто крат, какое-то буйное полыхание жизни, радостное и легкое, которое не унаследовали мы: ни я, ни Ира и которое, может быть, генами сохраненное, возродится в будущих поколениях, в ком-то счастливом.

В тот вечер, когда Ефанов привез брата в больницу, Николай Павлович начал последнее свое письмо, и снова, как в первый раз, и во второй, и в третий, он долго сидел, думал, перебирал то, о чем хотелось писать, и то, о чем сказать или написать он не мог, не умел, не решался, и медленно, как бы нехотя, слова ложились в строчки, неровные и дрожащие. (А письма он теперь не отправлял, складывал в ящик стола, в бурую картонную папку, и открывал ее лишь затем, чтобы вложить новые страницы, и никогда не перечитывал старых). Устав, он лег на диван лицом к потертой спинке и впал в то блаженное состояние полудремы, когда легко, без усилий воспроизводится зрительно и осязаемо все, что думается, все желаемое. И привычно уже, без волнения, он чувствовал, как нечто инородное в себе, в жаркой тесноте груди сердце, неровное биение его, судорожность, напряженность.

Когда постучала Вера, он минут пять лежал еще молча, не то, что не слыша голос ее и стук, но не улавливая связь этого с тем другим, только что пережитым.

— Вы бросьте эту привычку, — сказала Вера, когда он открыл. — Проснулись, так отзовитесь, а то, чего только не передумаешь, пока вас добудишься.

— Что случилось? — спросил он.

— Больного привезли, — ответила она. — Пойдемте скорее.

Потом, прижавшись ухом к груди, он долго слушал сердце младшего Ефанова, а Вера стояла рядом, ожидая, и, выпрямившись, он сказал вдруг:

— По-настоящему, не я должен слушать его, а он меня, он и еще консилиум врачей.

Вера промолчала.

Вернувшись, он снова лежал на диване, думал, вспоминал, а позже, когда стихло и стали гаснуть огни в поселке, встал, прошелся по комнате, подошел к столу. «Все думаю, не показаться ли мне врачам, — прочитал он, как стон, как жалобу, — но ведь я сам врач и знаю, что жить мне год еще, полтора, не больше, и ничего с этим не поделаешь». Он сел за стол и долго сидел, подперев голову руками, потом вновь прочитал, взял ручку и медленно, аккуратно зачеркнул всю фразу, каждую строчку ее, каждую букву, и ниже зачеркнутого быстро, почти не задумываясь, написал:

«Завод, который строится у нас, в сентябре будет пущен, и шумная, деятельная орда строителей двинется дальше, в новые края. Станет тише, спокойнее, но лучше ли? Я привязался к этим людям и, кажется, они ко мне тоже».

Он вышел во двор, к сараям, открыл скрипучую фанерную дверь и в темноте, на ощупь перебрал рыболовные снасти — удочки, лески, поплавки — то, что всегда оставалось про запас, возможность сладостной, упоительной отрешенности, когда ты и река, и едва-едва брезжит на востоке; и даже прикосновение к прохладным тонким удилищам умиротворяло, успокаивало, напоминая. Он осторожно закрыл дверь, постоял немного, глядя на ярко освещенное окно, единственное в темной глыбе больницы, на силуэт Веры, читающей книгу, потом поднес руку к свету, взглянул на часы — было четверть первого.

— Вера, — позвал он. — Как Ефанов?

— Спит, — ответила она. — А вы чего бродите?

— Да так, — улыбнулся он. — Гуляю.

— Ложитесь, — сказала она. — День-то будет нелегкий.

Засыпая, он думал о том, что утром же выпишет, если говорить, как Вера, детей, на июль или на август, о том, что теперь он стал дедом, а каждый дед, даже каннибал, готовый в жертву убеждениям отдать на заклание самого себя, должен думать о внуках, о том, что старший Ефанов навезет масла, яиц, меда и надо будет скандалить и выпроваживать его.

А снилась ему Лена, Леночка той давней поры, юная, легкая, босоногая, бегущая навстречу ему через песчаную отмель, и руки ее, протянутые вперед, и сияющие глаза, и смех ее, и снился он себе большим и щедрым, каким никогда не чувствовал себя в жизни.

3.

Он умер двенадцатого июня, перед рассветом. Выгреб на середину реки, забросил удочки и медленно-медленно опустился на дно лодки. Дул теплый ветер с юга, и лодка долго плавала в темной воде, а утром ее прибило к берегу.

Улыбка Нано

Дождь медленно льется из лиловых туч на разбухшую дорогу, на землю, черную и грязную. Нано сидит у окна и смотрит на улицу. Вдали едва проглядывают сквозь зыбкий туман горы, нахохлившиеся, злые. Нано боится их. Ей кажется, что, если дождь не перестанет, горы сделают огромный шаг и наступят каменной лапой на селение. От этой мысли ей становится страшно, она хочет плакать, поплакать тоже страшно: горы могут услышать.

Она совсем одна в большом темном доме. Зара — ее сестра — убежала куда-то. Нано видела, как она прыгала через лужи и смеялась, потом выбралась на дорогу и убежала.

«Пойду к бабушке Дзго, — вздыхает Нано. — Она не оставила бы меня одну в этом страшном доме». Нано надевает пальто, натягивает ботинки, долго возится со шнурками. Шнурки запутываются в упрямые узлы, их очень трудно развязывать, и Нано, махнув рукой, выходит из дому, а шнурки, как длинные дождевые черви, ползут за ней.

Бабушка Дзго живет в Куртате. К ней нужно ехать в большом красном автобусе. Автобусы бывают и голубые, но Нано больше любит красные.

Чтобы добраться до остановки, надо пройти всю улицу и выйти на площадь в центре селения. Там под высоким досчатым навесом стоят люди, ожидающие автобус.

Нано осторожно переходит улицу и медленно идет по дороге. Дождь шуршит в траве, пригнувшейся и вымытой, путается в волосах; капли соскальзывают с каштановых волос Нано и стекают по носу и щекам на шею. Капли холодные, и Нано ежится, втягивает голову в плечи. Грязь липнет к ботинкам, а ей кажется, что это земля хватает ее за ноги и держит. Она вырывает ногу из грязи, высоко поднимает ее (так высоко, что распущенные шнурки едва касаются земли), переставляет на новое место и принимается за другую ногу.

На этот раз земля схватила ее так крепко, что она не может шевельнуться. Она изо всех сил тянет ногу, но земля тянет сильнее, и Нано снова хочет плакать, а тут еще этот соседский мальчишка Батрадз… Он скачет вокруг, как-будто нет дождя и грязи, он прыгает по лужам, из-под его босых ног фонтанами брызжет грязная вода.

А Нано не может вырвать из земли ногу. Батрадз, налюбовавшись ее мучениями, подскочил к ней, с размаху присел на корточки.

— Садись верхом!

Нано немного побаивается его: может быть, он сбросит ее в лужу? Батрадз хохочет:

— Садись, не бойся!

Нано вздыхает и обхватывает его шею руками. Батрадз встает, грязь, чавкнув, отпускает ноги Нано. Она улыбается:

— А мы быстро поедем?

— Если бы не грязь, мы помчались бы скорее самолета!

Но всюду грязь, и, наверное, поэтому Батрадз с таким трудом тащит на себе Нано. Ноги его скользят и подгибаются, а Нано чувствует, как вспотела его шея. Ей жалко Батрадза. Если бы не грязь, тогда другое дело, тогда Батрадз помчался бы, как самолет, а сейчас он тяжело дышит, и ему трудно.

Он идет по дороге со своей ношей, а улице нет конца. Он молчит, вытягивает из грязи ногу, переставляет ее, вытягивает другую. Нано знает, что он совсем устал.

— Пусти меня, Батрадз, я сама пойду, не маленькая.

— Ладно. Отдохнем немного и поедем дальше.

Он опускает Нано на землю и тяжело вздыхает.

«Почему он говорит «поедем»? — думает Нано. — Ведь еду только я, а он везет».

Дождь все льется и льется. Тучи уже не лиловые, а темно-серые, и горы совсем скрылись в тумане.

Они стоят посреди дороги мокрые и усталые — Нано и Батрадз. По улице идет Хазби. Этот здоровенный парень так хлопает своими сапожищами, что грязь не успевает сомкнуться и схватить его за ногу.

— Эй, вы! Чего здесь стоите?

— Я иду к бабушке Дзго, — тихо говорит Нано. — Мне надо на площадь, а грязь не пускает.

— А ну, давай! — Хазби хватает ее одной рукой, а Батрадза другой, вырывает их из грязи и быстро идет по дороге, как-будто нет дождя и слякоти, а светит яркое солнце. Нано висит у него под мышкой. Она тихонько дотрагивается до его руки:

— Там ботинок мой, в грязи остался…

— Чего ж ты молчала?!.

— Я боялась сказать.

Хазби поворачивает обратно. Находит затерянный в грязи ботинок с длинными шнурками, осторожно спускает Нано на землю, так, чтобы она могла попасть ногой в ботинок.

Снова Хазби идет по дороге и несет Нано и Батрадза, смеющихся и болтающих ногами. Нано знает, что Батрадзу нечего делать на площади, а просто он хочет прокатиться на Хазби.

На площади Хазби ставит Нано и Батрадза под навес, где собралось уже много людей.

— Я пошел, — говорит он. — Некогда мне с мелюзгой возиться.

Батрадз бежит за ним, потом возвращается.

— Как же ты поедешь? — спрашивает он. — Ведь у тебя нет денег.

— Я еще маленькая, — отвечает Нано. — Мне деньги не нужны.

Батрадз убегает, а дождь все льется, льется. Небо совсем потемнело.

Автобус выехал из тумана, разбрызгал большую лужу и остановился. Люди бросились к открывшейся двери, а Нано растерянно стояла и не знала, как ей войти, потому что людей было много, а дверь одна. Она смотрела на дверь и думала, что ей придется возвращаться по грязной дороге и снова застрянут ее ноги, и снова земля будет хватать ее, и снова она потеряет ботинок…

Ее, маленькую и грустную, увидел в боковом зеркальце водитель автобуса. Он открыл переднюю дверь. Чьи-то руки схватили Нано, и она оказалась в автобусе. Кто-то встал и усадил ее на свое место, а автобус зашуршал шинами об асфальтовое шоссе.

Нано совсем замерзла в промокшем пальто. Сидеть ей неудобно, потому что ноги в мокрых ботинках не достают до пола. Разбухшие от грязи шнурки висят, как длинные черви.

Люди в автобусе едут и разговаривают, а дождь моет окна.

— Кто там вошел в переднюю дверь, возьмите билеты! — закричала кондукторша.

— Никто тут не вошел, только девчонка, — сказал парень в замасленной спецовке. Под спецовкой у него — синяя майка, сквозь которую проглядывает волосатая грудь. Он все время смеется:

— Ну и дождь сегодня! А-ха-ха-ха! Эй, кондуктор, на какой свалке вы нашли этот автобус! А-ха-ха-ха!

Он смеется, а потом смотрит на Нано.

— Эй, как тебя зовут?

— Нано.

— А чего ты, Наношка, такая синяя? Ты всегда синяя, или только когда замерзнешь? А-ха-ха-ха! Куда это ты собралась? Наверное, путешествуешь?!.

— Я еду к бабушке Дзго…

— Путешествуешь к бабушке Дзго?! И, конечно, одна! Молодец, Наношка! А-ха-ха-ха!

Нано он не понравился, потому что очень много говорил и смеялся. Так много, что она не могла даже сказать, что ее зовут Нано, а не Наношка.

К ним подошла кондукторша. Она посмотрела на Нано и напустилась на горластого парня:

— Чего ты хохочешь?! Не видишь, девчонка совсем замерзла?!.

Парень захохотал еще громче.

— Ты одна едешь? Где твоя мама? А ну, подержи, — кондукторша отдала хохочущему парню свою сумку с билетами и ловко стащила с Нано пальто. — Платье тоже мокрое, — сказала она и стащила платье, чулки, ботинки… Нано осталась в маленьких белых трусиках.

— Дайте пиджак, — сказала кондукторша пассажирам, и те стали раздеваться.

— Не надо, — захохотал парень. Он схватил Нано черными руками и сунул ее себе за пазуху. Он прямо разрывался от хохота, этот парень, а за пазухой у него было жарко, как в печке, и Нано поняла, что он совсем не противный. Она сжалась в комочек и засмеялась. Все в автобусе засмеялись. Водитель обернулся и тоже засмеялся.

Туман понемногу рассеивался, и Нано снова увидела горы, но теперь она не боялась, что они растопчут всех каменными лапами. А автобус мчался по мокрому асфальту. У дороги стоял большой бородатый козел. Он быстро-быстро вертел хвостом и тряс мокрой бородой. Нано высунула руку из-за пазухи парня и помахала козлу. Снова все засмеялись. А сидевший напротив старик протянул Нано леденец с прилипшими к нему табачными крошками. Кондукторша выбросила этот леденец и сказала:

— Вы бы еще папиросу дали ребенку!..

Все смеялись, а козел, оставшийся позади, стоял у дороги и тряс бородой. Автобус остановился.

— Куртат, — объявила кондукторша.

— Приехали! — закричал парень, за пазухой которого сидела Нано.

— Где живет твоя бабушка? — спросила кондукторша.

— Бабушка Дзго живет в большом белом доме, — сказала Нано.

Все вышли из автобуса. Остались кондукторша и Нано со своим парнем.

— Я знаю, где живет Дзго, — сказал парень. — Давайте пальто, платье, ботинки, я отнесу ее к бабушке. За пазухой, как кенгуру, — захохотал он.

— Голова у тебя, как у кенгуру, — сказал водитель. — Девчонка промокла вся, а он собрался ее совсем застудить. Ну-ка, показывай, куда ехать!

— Направо, налево, — говорил горластый парень, и автобус поворачивал направо и налево.

Автобус буксовал в грязи, из-под колес летела грязная вода, водитель ворчал:

— Заставили ехать по такой грязи. Тут недолго машину угробить…

А Нано не могла понять, почему он ворчит. Он ведь сам захотел отвезти ее к бабушке Дзго.

— Что за родители пошли? — удивлялся водитель, когда автобус особенно глубоко забирался в грязь. — Отпускают таких малышей одних, а я должен развозить их по домам.

— Никто меня не отпускал, — обиделась Нано, — я сама поехала.

— Стой! — крикнул веселый парень. — Приехали!

Бабушка Дзго выбежала навстречу, вытащила Нано из-за пазухи, за которой ей так хорошо сиделось, и пригласила всех в дом. Водитель и кондукторша вошли, а парень засмеялся и сказал, что ему некогда. Бабушка Дзго закутала Нано в одеяло и, не забыв шлепнуть ее, уложила в постель. Потом принесла муку, чтобы замесить тесто к пирогам. Нано слышала, как она сказала:

— Выпейте пока пива. Сейчас пироги будут готовы.

Водитель заворчал:

— Мне нельзя пить пиво, я на работе.

Кондукторша извинилась:

— Простите нас, нам ехать надо…

Они ушли, а бабушка Дзго сокрушалась:

— Забыла спасибо сказать им. Ах, старость проклятая.

Нано улыбнулась, вспомнив, как хохотал парень, за пазухой которого она сидела. Нано улыбнулась Батрадзу и Хазби, старику, который дал ей леденец, и кондукторше, и водителю, и всем, всем людям…

Тучи ушли. Открылось красное вечернее солнце, с земли поднялся розовый туман.

Примечания

1

Доброе утро (осет.)

2

Ой, уарайда — непереводимый припев (осет.)

Content

Ритмы восхода

Доброе утро

Прогулка на мотоцикле

Свет дальних дорог

Духовая музыка

Ой, уарайда

Полая вода

Улыбка Нано

Примечания