Иммануил Кант

Критика чистого разума. Критика практического разума. Критика способности суждения

Оригинал-макет подготовлен издательским центром «НОУФАН»

nofunpublishing.com

valery@nofunpublishing.com

+7 (903) 215-68-69

© ИП Сирота Э. Л. Текст и оформление, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Иммануил Кант (1724–1804)

Вопросы, на которые дает ответ эта книга

ЧТО ВНАЧАЛЕ – ОПЫТ ИЛИ ПОЗНАНИЕ?

Познание следует за опытом и возможно только при его наличии.

КАК РАЗУМ ПРИХОДИТ К ПОТРЕБНОСТИ В НАУКЕ?

За счет того, что человек наделен способностью к критике. Догматизм породить науку не способен.

МОГУТ ЛИ У ОДНОЙ ВЕЩИ БЫТЬ ДВА ПРОТИВОПОЛОЖНЫХ ПРИЗНАКА?

Да, если они разделены во времени.

ЧТО ТАКОЕ ПРИКЛАДНАЯ ЛОГИКА?

Всеобщая логика становится прикладной, если она имеет дело с правилами деятельности рассудка при субъективных опытных условиях, о которых говорит психология.

ЧЕМ ПОНЯТИЯ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ ЧУВСТВЕННЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ?

Первые основываются на деятельности и получаемом в ее процессе опыте, вторые – на переживаниях.

КАКОЙ КРАТКОЙ ФОРМУЛОЙ МОЖНО ВЫРАЗИТЬ ДЕЙСТВИЕ, КОТОРЫМ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ БЫТИЕ ЧЕЛОВЕКА?

«Я мыслю». Я существую, поэтому как разумное существо подчинен своему внутреннему чувству.

ЧТО ТАКОЕ ПРИРОДА?

В самом общем смысле слова – существование вещей, подчиненное законам.

ЧТО ТАКОЕ СВЯТОСТЬ?

Полное соответствие воли с моральным законом, совершенство, недоступное ни одному разумному существу в чувственно воспринимаемом мире ни в какой момент его существования.

ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?

Это такое состояние разумного существа в мире, когда все в его существовании происходит согласно его воле и желанию; следовательно, оно основывается на соответствии природы со всей его целью и с главным определяющим основанием его воли.

СКОЛЬКО ОБЛАСТЕЙ ИМЕЕТ НАША ПОЗНАВАТЕЛЬНАЯ СПОСОБНОСТЬ?

Две – область понятий природы и область понятия свободы, ибо через эти понятия она является априори законодательной. Соответственно этому философия делится на теоретическую и практическую.

ЧЕМ ОГРАНИЧИВАЕТСЯ СВОБОДНЫЙ ВЫБОР?

Там, где говорит нравственный закон, объективно уже нет свободного выбора по отношению к тому, что надо делать.

ЧТО МОЖНО СЧИТАТЬ ПРЕКРАСНЫМ?

Прекрасно то, что всем нравится без понятия.

Иммануил Кант. «Имей мужество пользоваться собственным умом»

Иммануила Канта (1724–1804) считают родоначальником немецкой классической философии, или немецкого идеализма. Представители этого философского направления, отчасти являясь «наследниками» вольнодумцев-просветителей, рассуждали о сути знания, о свободе, вере, возможности постижения окружающего мира… В философии Иммануила Канта с одной стороны отразилось наследие прошлых веков, а с другой была создана основа для множества философских течений будущего.

Он был невероятно разносторонним ученым и мыслителем. Кант писал о Солнечной системе и разрабатывал новые классификации животного мира, изучал приливы и землетрясения, писал о процессе познания, об этике, о государстве и праве, о «целесообразности», о сущности человека. Даже те, кто никогда не интересовался философией, наверняка знают о «категорическом императиве Канта»: «Поступай лишь согласно такому правилу, которое ты мог бы желать возвести в общий закон».

С чего начать знакомство с обширным наследием великого философа? Мы отобрали для вас несколько фрагментов из самых известных его работ.

«Критику чистого разума» часто называют главным трудом Иммануила Канта. В ней рассматривается суть познания, деятельность разума; но мыслитель не ограничивается этим, он рассуждает о возможности «доказать существование Бога», о времени и пространстве, о механизмах мыслительного процесса. Есть ли разница между знанием, полученным эмпирически, то есть опытным путем, и знанием, полученным при помощи «чистого» разума? Как мы получаем достоверную информацию об окружающем нас мире, как вырабатываем свою систему суждений?

Продолжением этого сложного, но увлекательного произведения является «Критика практического разума», посвященная этике, вопросам долга и морали, рассуждениям о счастье. Именно долг, с точки зрения Канта, является тем краеугольным камнем, на котором можно построить хрупкое здание истинной нравственности. Только переступая через себя, только преодолевая свои негативные склонности, можно стать нравственным человеком!

И, наконец, вы познакомитесь с избранными фрагментами работы Иммануила Канта «Критика способности суждения». В ней он рассуждает о красоте и особо останавливается на понятии целесообразности. Кстати, именно Канту принадлежит определение искусства, которое многие художники считают самым лучшим: «созидание через свободу».

Те, кому уже довелось познакомиться с произведениями Канта, говорят: «Это сложно, но очень интересно и… современно!» Истинная философия существует вне эпохи и вне политики – она актуальна всегда. Так давайте же обратимся к шедеврам классической философии XVIII столетия! Ведь, по словам самого Иммануила Канта, «умение ставить разумные вопросы уже есть важный и необходимый признак ума…»

Критика чистого разума

Введение

I. Различие чистого и опытного познания

Нет сомнения, что всякое познание наше начинается опытом. Чем может быть возбуждена познавательная способность к деятельности, как не внешними предметами? Они будят внешние чувства и частью прямо возбуждают в нас представление, частью подвигают нашу рассудочную деятельность к тому, чтоб сравнивать их, соединять или разъединять и таким образом грубый материал чувственных впечатлений перерабатывать в познание предметов, называемое опытом. По времени, следовательно, всякое познание следует за опытом и с ним начинается.

Впрочем, не все наше познание происходит из опыта, хотя оно возникает вместе с опытом. Возможная вещь, что само наше опытное познание есть нечто сложное, – с одной стороны, оно состоит из того, что мы воспринимаем посредством впечатлений, с другой – из того, что наша познавательная способность (именно по поводу чувственных впечатлений) производит из себя: только это добавление из себя мы научаемся сознавать не прежде, как после долгого упражнения, когда мы сделаемся способными к самонаблюдению.

Поэтому возникает вопрос, требующий ближайшего исследования и нерешимый с первого взгляда: возможно ли такое познание, независимое от опыта и от всех чувственных впечатлений? Это познание называется априори и различается от опытного, которого источники – апостериори – именно в опыте.

Выражение это довольно неопределенно, чтоб означать полный действительный смысл предложенного вопроса. О многих познаниях, приобретенных из опытных источников, говорят обыкновенно, что мы способны к ним, или участны в них априори, потому что мы добываем их не прямо из опыта, а из общих положений, также выведенных из него. О человеке, подкопавшем основание своего дома, говорится: он мог априори знать, что дом в таком случае упадет, т. е. ему не было нужды на опыте ждать действительного падения. Правду сказать, он не мог бы вполне знать этого и апостериори. Ведь опыт должен научить его, что все тела подвержены закону тяжести и непременно упадут, если лишить их опоры.

В нашем труде познаниями априори мы будем называть только те, которые безусловно независимы от всякого, а не от того или другого опыта. Им противоположны опытные познания, или возможные только апостериори, или из опыта. Из познаний априори чистыми называются те, в которые не привнесено ничего опытного. Например, суждение «всякое изменение имеет причину». Есть суждение априори, но чистым назвать его нельзя, потому что изменение есть понятие, полученное из опыта.

II. Мы имеем некоторые познания априори, и даже обыкновенный рассудок не лишен их

Нам следует обратить внимание на признак, по которому, наверное, можно было бы отличать чистое познание от опытного. Опыт указывает нам на те или другие свойства предметов, но не ручается, чтоб иначе не могло и быть. Следовательно, если 1) суждение мыслится как необходимое, то оно есть априори; если, сверх того, оно и выведено может быть только из необходимого, то оно есть суждение безусловно априори; 2) всеобщность суждений опыта всегда только принимается на веру, есть сравнительная, но не строго достоверная (наведение); собственно говоря, она означает «на основании собственных наблюдений мы можем сказать, что нет исключений из того или другого правила». Напротив, если суждение мыслится строго всеобщим, т. е. не допускается в нем возможности исключений, то оно безусловно априори, а не выведено из опыта. Всеобщность опыта, следовательно, имеет источником своим произвол, преувеличивающий значение суждения «из приложимости его в немногих случаях выводится приложимость ко всем»; таково суждение «все тела имеют тяжесть». Там же, где строгий характер всеобщности принадлежит суждению по существу, всегда следует предполагать особый источник его происхождения, именно способность познания априори. Итак, необходимость и всеобщность суть верные признаки познания априори и нераздельны одна от другой. При употреблении их часто, впрочем, случается, что легче доказать ограниченную приложимость суждения, чем случайность; или неограниченная всеобщность суждения кажется очевидней его необходимости. Поэтому гораздо лучше пользоваться указанными двумя критериями отдельно, тем более что каждый из них, несомненно, верен.

Легко доказать, что в человеческом познании действительно есть такие необходимые и в строгом смысле всеобщие, следовательно, чистые суждения априори. Если нужен пример, то стоит только обратиться к математическим положениям; если угодно поискать такого суждения в обыкновенной практике рассудка, то для сего может годиться суждение «всякое изменение должно иметь причину», именно в последнем понятие причины так необходимо и всеобще соединено с действием, что оно совершенно ни к чему не годилось бы, если бы заодно с Юмом мы стали выводить его из частой ассоциации того, что случается с тем, что ему предшествует, и возникающей отсюда привычки (следовательно, субъективной необходимости) соединять вместе последнее с первым. И без этих примеров, доказывающих действительное существование чистых суждений априори в нашем познании, легко видеть, что только посредством их самый опыт становится возможным, а это составляет самое лучшее доказательство их происхождения априори. Каким образом опыт получил бы характер достоверности, если б все правила, руководящие им, также были бы опытными, следовательно, случайными; всем таким опытным правилам никак нельзя придавать значение руководящих суждений. Здесь, впрочем, можно довольствоваться простым указанием на чистую деятельность нашей познавательной способности как на факт. И не в одних только суждениях, но и в понятиях очевидно происхождение некоторых априори. Отвлеките постепенно от опытного понятия тела все, что в нем есть опытного: цвет, твердость или мягкость, тяжесть, непроницаемость, все же остается пространство, которое занимал этот предмет (уже совершенно исчезнувший), но которое уже невозможно отвлечь. Вы можете также отвлечь от опытного понятия всякого вещественного или невещественного предмета все свойства, о которых говорил вам опыт. Но никак нельзя уже отвлечь того, по чему вы мыслите этот предмет или как сущность, или как нечто, находящееся в сущности (хотя это понятие определительнее, чем понятие предмета вообще). Необходимость, с какой возникает в вас это понятие, должна вас убедить, что оно имеет корни в вашей познавательной способности априори.

III. Для философии необходима наука, определяющая возможность, принципы и объем всех познаний априори

Еще более мы убедимся в существовании познаний априори, если обратим внимание, что некоторые наши познания переступают всякий возможный опыт и посредством понятий, которым вообще нет соответствующих предметов в опыте, по-видимому, расширяют объем наших суждений за его пределы.

В таких-то познаниях, переступающих чувственный мир и не поверяемых опытом, заключаются важнейшие исследования нашего разума; они кажутся нам особенно важными и по своей цели гораздо возвышеннее, чем все, приобретаемое рассудком в мире явлений; мы скорей решаемся даже на риск допустить ошибки, чем отказаться от них, по причине сомнительности их или по невнимательности и равнодушию к ним. Такие неизбежные задачи чистого разума суть Бога свобода и бессмертие. Наука же, настоящая цель которой состоит в разрешении их, называется метафизикой; ее метод вначале догматичен, т. е. она берется за задачи, не критикуя способности разума к такому великому предприятию.

Казалось бы, невозможно строить здание без почвы опыта, с помощью познаний, происхождение которых неизвестно, и на основании неизвестных суждений, верность которых не обеспечена тщательным исследованием; естественно, кажется, давным-давно явиться вопросу, каким путем рассудок доходит до всех таких познаний, какой они могут иметь объем, значение и достоинство. Так оно и должно было бы быть, если под словом «естественно» разуметь то, что справедливо и логично должно случиться; но если под ним разуметь то, что обыкновенно случается, то и в этом отношении естественно и понятно, что до сих пор не появлялось такого исследования. Математика издавна уже владеет точностью и тем возбуждает ложные надежды относительно других познаний, хотя они совсем другого рода; сверх того, если переступить область опыта, то можно уже чувствовать себя вне опасности быть им опровергнутым. Искушение расширять свои познания столь велико, что в своих попытках мы останавливаемся только пред ясным противоречием, на которое наталкиваемся. Но его можно избежать, если поступать осторожно со своими фантазиями, хотя и при отсутствии противоречия они все-таки остаются фантазиями. Математика служит тут блестящим примером того, как далеко можно уйти в познании априори, независимо от опыта. Правда, она имеет дело с предметами и познаниями только с той стороны их, с какой они могут быть представлены наглядно. На это обстоятельство, впрочем, нимало не обращают внимания, потому что такого рода наглядное воззрение может быть априори, следовательно, почти неразличимо от чистого понятия. Подкупленное этим доказательством силы разума стремление к расширению познаний не знает границ. Свободным полетом рассекая воздух и чувствуя его противодействие, легкий голубь мог бы вообразить, что он еще лучше стал бы летать в безвоздушном пространстве. Так, Платон покинул чувственный мир, налагавший узы на рассудок, и отважился за пределы его, на крыльях идей, в пустое пространство чистого рассудка. Он не заметил, что его усилия не пробивали никакой дороги; ибо ему недоставало точки опоры, так сказать почвы, на которой он мог бы утвердиться и попробовать свои силы, чтоб сдвинуть с места рассудок. Но такова уже обыкновенно судьба человеческого разума во всех теориях, как можно скорей оканчивать здание и потом уже смотреть, хорошо ли заложено основание. Тут-то изобретаются разные прикрасы, чтоб утешить нас относительно прочности здания или чтоб отклонить позднюю и опасную проверку. Следующие причины всего более поддерживают в нас беззаботность и доверчивость во время постройки и подкупают нас кажущейся основательностью. Самая важная и, быть может, наибольшая часть деятельности нашего разума состоит в анализе понятий уже готовых. Отсюда получается множество познаний; в сущности, они только разъясняют то, что уже заключалось (хотя и весьма спутанно) в наших понятиях, но по форме своей они ценятся нами как новые выводы, хотя по содержанию своему вовсе не расширяют уже имеющихся понятий, а только разъясняют их. Так как подобным методом, действительно, достигается прочное и верное познание априори, то разум незаметно, под покровом его, образует суждения совершенно другого рода и в них априори присоединяет к данным понятиям нечто совершенно им чуждое, не сознавая при этом, как он дошел до них, и даже не задавая себе подобного вопроса. Я намерен поэтому, прежде всего, обратить внимание на этот двоякий род познаний.

IV. Различие аналитических и синтетических суждений

Во всех суждениях, в которых мыслится отношение подлежащего к сказуемому (если рассматривать одни положительные суждения; к отрицательным легко будет приложить потом), отношение это возможно двух родов. Или сказуемое В относится к подлежащему А как нечто заключающееся в этом понятии А (скрытым образом); или В находится вне понятия А, хотя и состоит с ним в связи. В первом случае суждение называется аналитическим, во втором – синтетическим. Значит, аналитические суждения суть те, в которых подлежащее соединяется со сказуемым на основании тожества; те же суждения, в которых они соединяются не на основании тожества, называются синтетическими суждениями. Первые можно было б назвать изъяснительными; вторые – расширяющими суждениями, ибо первые ничего не прибавляют к понятию подлежащего, но посредством анализа расчленяют его на составные понятия, уже заключавшиеся в нем (смутно); напротив, в последних к понятию подлежащего присоединяется сказуемое, которое прежде в нем не мыслилось и не могло быть выведено из него никаким анализом. Например, если я скажу «все тела протяженны», то это будет аналитическое суждение. Мне нет нужды выходить из пределов понятия тела, чтоб найти черту протяжения; я должен только расчленить это понятие, т. е. сознать те разнообразные черты, какие всегда я мыслю в нем, чтоб найти указанное сказуемое; значит, оно аналитическое. Напротив, если я скажу «все тела тяжелы», то сказуемое здесь будет говорить о чем-то таком, что мною вообще не мыслится в понятии тела. Присоединение такого сказуемого ведет к синтетическому суждению.

Суждения опыта – все вообще суть синтетические. Было бы противоречием основывать аналитическое суждение на опыте, тогда как для образования его нет нужды выходить за пределы понятия и, следовательно, нет надобности в каком-нибудь свидетельстве опыта. Что все тела суть протяженны, это суждение верно априори и ни в каком случае не есть суждение опыта. Не имея надобности в нем, я в самом понятии имею уже все данные к суждению; мне нужно извлечь из него только сказуемое по закону противоречия, и, таким образом, суждение будет иметь характер необходимости, что было бы невозможно, если б я ограничился одним опытом. Не то в синтетических суждениях. Понятие тела не исчерпывает предмета: захватывая только часть его, оно этой частью обозначает понятие А, чтоб признать другое В с ним соединенным, что, спрашивается, уполномочивает меня к тому, и почему возможен здесь синтез? Тем более что при суждении априори я не могу искать опоры в опыте. Возьмем суждение «все, что случается, имеет свою причину». В понятии случающегося «я мыслю нечто существующее, которого прежде не было», и отсюда могу выводить разные аналитические суждения. Понятие же причины находится вне указанного понятия и вносит в него совершенно другой признак, следовательно, вовсе не заключается само по себе в представлении случающегося. На каком же основании я приписываю случающемуся вообще нечто чуждое ему и понятие причины признаю за нечто, хотя и не заключающееся в нем, но необходимо к нему относящееся? На каком неизвестном X основывается рассудок, когда он приискивает вне понятия А совершенно чуждый ему признак В и соединяет его с первым? Таким основанием опыт служить не может, потому что упомянутое суждение присоединяет одно представление к другому не только с характером всеобщности, но и необходимости, следовательно, совершенно априори и на основании одних понятий. В таких-то синтетических, т. е. расширяющих суждениях и состоит цель нашего теоретического познания априори; аналитические суждения весьма важны и необходимы, не только для той ясности понятий, какая потребна для верного и широкого синтеза как действительно нового приобретения.

V. Синтетические суждения априори содержатся во всех теоретических науках разума в качестве принципов

1) Математические суждения все вообще суть синтетические. Эта мысль ускользала до сих пор от внимания людей, анализировавших человеческий разум; она идет совершенно против всех предположений их и бесспорно верна и важна по своим выводам. Нашедши, что все математические положения развиваются на основании закона противоречия (что требуется самой сущностью аподиктической достоверности), эти аналитики легко убедились, что именно закон противоречия и сообщает этим положениям очевидность. Но здесь-то и заключалось заблуждение. Синтетическое суждение может основываться на законе противоречия, но только при этом всегда предполагается другое синтетическое положение, из которого первое вытекает как следствие; само же по себе оно не может быть очевидным.

Прежде всего, следует заметить, что настоящие математические положения суть суждения априори, а вовсе не опытные, ибо они имеют характер необходимости, которого опыт дать не может. Мое мнение должно быть допущено по крайней мере в приложении к чистой математике, в самом понятии которой уже предполагается, что она заключает в себе не опытные, а чистые познания априори.

Можно подумать, что положение 7 + 5 = 12 есть аналитическое суждение, прямо вытекающее из понятия суммы семи и пяти, по закону противоречия. Если вникнуть глубже, то оказывается, что понятие суммы 7 и 5 заключает в себе только соединение обоих чисел в одно, но при этом еще вовсе не мыслится в том, какое именно число соединяет их в себе. Для понятия двенадцати мало того, чтоб я представлял вообще сумму семи и пяти; анализируя одно понятие этой возможной суммы, я не встречу в ней непременно двенадцать. Нужно выйти из пределов этих понятий, – именно обратиться к наглядному представлению, например взять пять пальцев, или (как делает Зенгер в своей арифметике) пять пунктов и постепенно прибавлять наглядно данные пять к понятию семи. Я беру, прежде всего, число 7 и наглядно, представляя понятие 5 пальцами моей руки, постепенно прибавляю наглядные единицы к числу 7 и, таким образом, вижу, как образуется число 12. В понятии суммы 7 + 5 я мыслю только о том, что 7 и 5 должны быть сложены, но не утверждаю, что она равняется числу 12. Следовательно, арифметическое суждение всегда бывает синтетическим. Это станет еще более ясным, если взять большие числа: как бы мы ни обращались с нашими понятиями, без наглядности мы никогда не дойдем до суммы на основании простого их анализа.

И в чистой геометрии тоже нет аналитических положений. Прямая линия есть кратчайший путь между двумя точками – это суждение синтетическое. Понятие прямого, собственно, говорит о качестве, а не количестве. Следовательно, понятие кратчайшего пути берется со стороны и никаким анализом не может быть выведено из понятия прямой линии. Опять нужно обратиться к наглядному представлению, при котором единственно возможен синтез.

Только немногие геометрические положения суть действительно аналитические и основываются на законе противоречия. Как тожественные положения, они употребляются в интересах метода, но не в качестве принципов, например а = а, целое равно самому себе; или (a + b)> a, или целое больше своей части. Однако и эти положения, выводимые прямо из понятий, допускаются в математике только потому, что могут быть представлены наглядно. Нас обманывают здесь выражения, будто бы сказуемое таких аподиктических суждений заключается в самом понятии и, следовательно, суждение есть аналитическое. С данным понятием мы необходимо соединяем известный признак, и эта необходимость кажется заключающеюся в самом понятии. Но вопрос не в том, что следует присоединять к данным понятиям, а в том, что мы действительно, хотя и смутно, мыслим в них; тогда окажется, что сказуемое необходимо должно быть присоединено к понятно не как нечто мыслимое в самом понятии, а как нечто очевидное в нашем наглядном представлении, присоединяющемся в этом случае к понятиям.

2) Естественные науки заключают в себе синтетические суждения априори в качестве принципов. Для примера я укажу на два положения: при всех изменениях вещественного мира количество материи остается неизменным или при сообщении движения действие всегда равно противодействию. В обоих суждениях очевидны не только их необходимость и, следовательно, происхождение априори, но и то, что они именно синтетические суждения. В понятии материи не заключается признака неизменности, но мыслится только ее существование в пространстве, наполняемом ею. Следовательно, я переступаю понятие материи и мысленно присоединяю к нему априори нечто такое, чего я в нем прежде не мыслил. Положение должно быть поэтому не аналитическим, а синтетическим и притом априори. То же самое и с другими суждениями чистой части естественных наук.

3) В метафизике, в этой до сих пор неудавшейся науке, хотя и необходимой по самой природе человеческого разума, – должны быть синтетические суждения априори. Ее задача – не анализ или разъяснение понятий, составляемых нами о вещах априори, но расширение познаний априори. Для сего она должна пользоваться такими суждениями, которые к данному понятию присоединяют нечто прежде в нем не заключавшееся и так удаляются от опыта, что он не может за ними следовать, например в суждении «мир должен иметь первое начало» и т. д. Таким образом, метафизика по своей цели должна состоять из чисто синтетических суждений априори.

VI. Общая задача чистого разума

Немалый шаг вперед, если разнообразные исследования можно подвести под одну общую задачу. Точным обозначением ее облегчается не только авторская работа, но и труд критика, желающего определить, в какой мере мы достигли своих целей. Задача чистого разума заключается в вопросе: каким образом возможны синтетические суждения априори?

Что метафизика до сих пор не могла добиться точности и колебалась между противоречиями, это зависело единственно от того, что никогда не являлась мысль об указанной задаче и даже о различии аналитических и синтетических суждений. Между тем судьбы метафизики тесно связаны с тем, разрешится ли эта задача или будет доказана невозможность подобных суждений. Из всех философов только Давид Юм приблизился к этой задаче, но недостаточно определил, и, обобщив ее, он остановился на одном синтетическом суждении связи действий с их причинами (principium causalitalis); он полагал, что такое суждение совершенно невозможно априори, и, по его выводам, все, называемое нами метафизикой, т. е. все достояние нашего разума, в сущности, заимствовано из опыта и только по привычке кажется необходимым. Если б он понял задачу в ее всеобщности, то не решился бы высказывать мнение, разрушающее всякую чистую философию. Тогда он увидел бы, что, по его выводам, невозможна чистая математика, которая, несомненно, содержит в себе синтетические суждения; от такого мнения его удержал бы собственный здравый рассудок.

С разрешением указанной задачи тесно связан вопрос о возможности чистой деятельности разума при развитии и основании наук, содержащих теоретическое познание априори, т. е. разрешение вопросов:

каким образом возможна чистая математика? Каким образом возможно чистое естествоведение?

Об этих науках, уже существующих, можно спрашивать только: каким образом они возможны? Что они возможны, это доказывается их существованием. Что касается метафизики, то, действительно, всякий может сомневаться в ее возможности; ибо до сего времени она плохо развивалась и нельзя указать ни одного сочинения, которое, по отношению к ее существенной цели, доказало бы непризрачность этой науки.

Впрочем, и на этот род познаний нужно смотреть как на данный в некотором смысле; метафизика действительно существует если не в качестве науки, то как факт (metaphysica naturalis). Не из кичливого любопытства, а вследствие естественной потребности человеческий разум неудержимо стремится к таким вопросам, которых не может решить опытный разум, на основании прилагаемых им принципов. Таким образом, лишь только разум людей развивался до теории, всегда являлась у них метафизика; это всегдашнее достояние людей. Возникает вопрос: каким образом возможна метафизика как факт человеческой природы? То есть как возникают вопросы, поставляемые чистым разумом, – вопросы, ответов на которые он ищет вследствие внутренней потребности? Что они возникают из природы общечеловеческого разума, это очевидно.

Но все попытки отвечать на эти естественные вопросы, например имеет ли мир начало или вечен и т. п., всегда вели к неизбежным противоречиям. Поэтому нельзя остановиться на одном предрасположении человека к метафизике, т. е. чистой способности разума, из которой вообще возникает (какая бы то ни было) метафизика. Должно решить окончательно: способны ли мы вообще знать подобные предметы или осуждены на их неведение, т. е. решить вопрос: способен или не способен разум рассуждать об указанных предметах; следовательно, мы должны или стараться расширить деятельность разума, или же внести его в определенные и узкие границы. Поэтому вопрос, вытекающий из упомянутой общей задачи, можно поставить так: каким образом метафизика возможна как наука?

Так, критика разума необходимо приводит к науке; одна же догматическая деятельность его без критики порождает неосновательные мнения, которым, в свою очередь, могут быть противопоставлены такие же шаткие суждения, следовательно, приводит к скептицизму.

Эта критическая наука не может быть слишком обширна: она имеет дело не с предметами разума, которые бесконечно разнообразны, но единственно сама с собой, с задачами, которые возникают из ее собственных недр, даются не чуждой природой вещей, а собственной натурой разума. Предварительно узнав свои силы по отношению к предметам, встречающимся в опыте, она легко и верно может определить объем и пределы своей сверхопытной деятельности.

На все доселе предпринятые попытки догматически осуществить метафизику следует смотреть как на не существовавшие. Аналитические стороны прежних трудов, именно анализ понятий, присущих нашему разуму априори, не могли приводить к конечным результатам, а были только одной подготовкой к метафизике, дабы она могла синтетически расширить познания априори. Но расширение познаний не достигается анализом, потому что он раскрывает одно только содержание понятий, но не указывает, как мы доходим до них априори, и не может поэтому определить меры их приложимости ко всем предметам познания. Нет нужды в большом геройстве, чтоб отречься от всех прежних метафизических притязаний; ибо давно уже они потеряли свое значение ради своих несомненных и при догматическом методе неизбежных противоречий. Гораздо более требуется мужества для того, чтобы внутренне не отступить пред трудностями и побороть препятствия, чтобы наконец новой, совершенно противоположной прежним, попыткой способствовать плодотворному развитию для человеческого разума науки.

VII. Идея и разделение науки, называющейся критикою чистого разума

Теперь очевидна идея науки, называющейся критикой чистого разума. Разум есть такая способность, которая дает нам принципы познания априори. Следовательно, чистый разум содержит в себе принципы познания безусловно априори. Органом чистого разума можно назвать сумму тех принципов, по которым могут быть приобретаемы и осуществляемы все чистые познания априори. Применение к делу такого органа может дать систему чистого разума. Но так как сомнительно еще, возможно ли в этом случае расширение наших познаний и в каких случаях оно возможно, то научное исследование чистого разума, его источников и пределов, может иметь значение пропедевтики к системе чистого разума. Она должна называться не наукой, а критикой. Ее польза по отношению к теории только отрицательная; она служит не к расширению, а к прояснению нашего разума, освобождая его от заблуждений, что составляет немаловажный шаг вперед. Трансцендентальным я называю то познание, которое имеет дело более со способом познавания предметов априори, чем с самими предметами. Система таких понятий может быть названа трансцендентальной философией. Впрочем, и это название для начала слишком широко. Такая наука должна была бы обнимать и синтетическое, и аналитическое познание априори и была бы слишком обширна для наших целей; мы не намерены простирать свой анализ более, чем это необходимо для раскрытия принципов синтеза априори во всем их объеме. Этот вопрос, собственно, мы намерены исследовать, и наш труд скорей может быть назван трансцендентальной критикой, чем наукой; ибо он имеет целью не расширение самих познаний, а улучшение их и оценку значения всякого познания априори. Такая критика должна быть, по возможности, преддверием к органу, а если он будет невозможен, то к канону, по которому аналитически и синтетически может быть изложена система философии чистого разума, будет ли она расширять наше познание или сдерживать его в должных пределах. Что это вообще возможно и что такая система не будет весьма обширной и, следовательно, можно надеяться со временем кончить ее, можно заключить из того, что в ней будет трактоваться не о природе бесконечного множества вещей, но о рассудке, который обсуждает их, да и о нем в той мере, в какой он способен к познаниям априори; достояние его не может утаиться от нас; ибо нет нужды искать его вне нас, и оно, по всей вероятности, не слишком велико, так что во всей целости может быть подвергнуто обсуждению и надлежащим образом оценено. Дело здесь не в критике систем и книг, а в критике самой способности чистого разума. В последнем только случае можно овладеть мерой, по которой возможна оценка философского содержания древних и новых сочинений по этой части; в противном случае будет тоже, как если б непризванный историк и судья стал бы произвольным мнением других противопоставлять собственные также произвольные мнения.

Критика чистого разума должна архитектурно, т. е. на основании принципов построить план трансцендентальной философии как науки – дабы достигнуть полноты и прочности всех частей, входящих в состав ее здания. Она есть система всех принципов чистого разума. Если она и не называется трансцендентальной философией, то это зависит от того, что для полноты системы ей недостает подробного анализа всего человеческого познания априори. Критика должна, конечно, указать все основные понятия, составляющие упомянутое чистое познание. Но она воздерживается от подробного анализа этих понятий, равно как от разбора выведенных из них: с одной стороны, подобный анализ не имел бы цели; ибо он не возбуждает сомнений, какие неразлучны с синтезом, ради которого и предпринимается критика; с другой – было бы несогласно с единством плана задаваться полным анализом, когда он может не требоваться сущностью дела. Притом такой полный анализ легко сделать потом над понятиями априори, которые мы намерены изложить, особенно если вполне удовлетворительно будет указан их характер, как принципов синтеза.

Таким образом, все содержание трансцендентальной философии входит в критику чистого разума, она заключает в себе полную идею трансцендентальной философии, но не может быть названа этим именем; ибо она занимается анализом только в той мере, в какой он необходим для полного обсуждения синтетического познания априори.

При делении ее нужно, главным образом, иметь в виду, что в ней не должны заключаться понятия, содержащие в себе что-нибудь опытное, а только одни познания совершенно априори. Вот почему не входят в нее высшие нравственные положения и основные понятия морали, хотя они и относятся к трансцендентальной философии, ибо в систему чистой нравственности входят понятия удовольствия и неудовольствия, стремления и наклонности и проч., которые вообще происходят из опыта; даже не пользуясь ими, как основанием своих предписаний, она все-таки, упоминая о понятии долга, должна была бы иметь дело с ними или как с препятствиями, которые нужно побороть, или как с внушениями, которые не должны служить побуждением к деятельности. Оттого трансцендентальная философия может быть названа всеобщей наукой чистого теоретического разума. Все практическое не должно иметь в ней места: ибо оно имеет дело с побуждениями и чувствами, входящими в разряд опытных познаний.

С общей точки зрения системы наша наука должна быть разделена, во-первых, на общее учение, во-вторых, на учение о методе чистого разума. Каждая из этих главных частей может иметь подразделение; указывать их основание, конечно, здесь не место. В видах подготовки или напоминания мы можем заметить, что существуют два рода человеческого познания, может быть, имеющие общее, нам неизвестное, происхождение; в первом нам даются предметы, во втором они мыслятся нами. И чувственность должна входить в состав трансцендентальной философии в той мере, в какой она содержит в себе представления априори, как условия, при которых нам даются предметы. Трансцендентальное учение о внешних чувствах должно быть отнесено к первому отделу общей части науки, ибо условие, при которых даются предметы человеческого ведения, предшествуют тем, при которых они мыслятся.

Первая часть трансцендентального общего учения

§ 1. Трансцендентальная эстетика

Каким бы способом и какими и какими бы средствами ни относили мы наше познание к предметам, только в наглядном представлении владеем мы средством, которое дает нам возможность сравнивать их; к нему, как к своему вспомогательному средству, обращается наше мышление. Наглядное представление образуется в нас, когда нам дается какой-нибудь предмет; предмет же дается, по крайней мере, для людей вообще только в том случае, когда он действует известным образом на нашу душу. Чувственностью называется способность (восприимчивость) образовывать представления вследствие действия на нас внешних предметов. Следовательно, посредством чувственности даются нам предметы, и только она служит к образованию наглядных представлений; рассудок же мыслит их и дает начало понятиям. Всякое мышление должно прямо (directe) или непрямо (indirecte), посредством известных признаков, опираться на наглядные представления, следовательно, на чувственность; иначе не может быть дан нам никакой предмет.

Ощущение есть действие предмета на нашу способность представления, по мере того как мы получаем от него впечатления. Наглядное представление называется опытным, если оно посредством ощущения имеет дело с внешним предметом. Неопределенный же предмет опытного наглядного представления называется явлением.

Что в явлении соответствует ощущению, то я называю содержанием его, формою же явления я называю то, чем сообщается разнообразному содержанию известный порядок. Конечно, это нечто, дающее ощущениям порядок и известные формы, само не может быть ощущением. Значит, между тем как содержание явления дается нам апостериори, форма его должна находиться в душе и может быть рассматриваема нами независимо от всякого ощущения.

Я называю те представления чистыми (в трансцендентальном рассудке), в которых не встречается ничего относящегося к ощущениям. Поэтому чистая форма наглядных представлений находится в душе априори, и в ней мы наглядно представляем себе содержание явлений в известных отношениях. Эта чистая форма чувственности называется чистым наглядным представлением. Например, если я из представления какого-нибудь тела устраню все мыслимое в нем рассудком, как то: сущность, силу, делимость и проч., а также все, относящееся в нем к ощущению, как то: непроницаемость, твердость, цвет и проч., то остается от наглядного представления тела еще нечто, а именно протяжение и образ. Последние относятся уже к чистому наглядному представлению, которое, независимо от предмета чувств или ощущения, находится в душе априори, в качестве формы чувственности.

Науку о принципах чувственности априори я называю трансцендентальной эстетикой. Она составит первую часть трансцендентального общего учения, в отличие от другой, заключающей в себе принципы чистого мышления и называемой трансцендентальной логикой.

В трансцендентальной эстетике мы постараемся рассмотреть чувственность отдельно от всего другого. Во-первых, мы устраним все мыслимое рассудком посредством понятий, так что останется только одно опытное наглядное представление. Во-вторых, из него мы выделим все относящееся к ощущению, так что в этом случае у нас останутся только чистое наглядное представление и форма явлений; только эти две вещи может дать чувственность априори. При сем окажется, что существуют две чистых формы наглядного представления как принципы познания априори, а именно пространство и время. К ним теперь мы и обратимся.

Трансцендентальной эстетики первый отдел. О пространстве

§ 2. Метафизическое изложение понятия

Посредством внешнего чувства (свойства нашей души) мы представляем себе предметы находящимися вне нас и притом в пространстве. В нем определяются их фигура, величина и взаимное отношение друг к другу. Напротив, внутреннее чувство, посредством которого душа усматривает саму, себя и свои состояния, не дает нам никакого наглядного представления о самой душе. Впрочем, и оно имеет свою определенную форму, в которой единственно возможны представления внутренних состояний души; именно все, что относится к внутренним событиям, представляется нами в отношениях времени. Как время не может быть усматриваемо вне нас, так пространство не может быть представляемо как нечто внутри нас. Что же такое пространство и время? Принадлежат ли они к разряду существ? Или они выражают определения и отношения вещей самих в себе, какие должны быть в них независимо от наших представлений, или они принадлежат к разряду свойств, зависящих от самой формы представления и, следовательно, от свойства нашей души, и без нее не были бы приписаны ни одной вещи? Дабы решить этот вопрос, мы изложим понятие пространства. Под изложением (expositio) я разумею ясное представление того, что входит в понятие; изложение будет метафизическим, если оно объяснит нам стороны понятия априори.

1) Пространство не есть понятие, извлекаемое нами из внешнего опыта. Представление пространства должно быть предварительно в нас, дабы мы могли известные ощущения относить к чему-нибудь вне нас (т. е. к чему-нибудь находящемуся в другом месте, не в том, где мы находимся), также чтобы мы могли представлять ощущение одно вне другого и рядом с другим, следовательно, не только различными, но и находящимися в различных местах. Следовательно, представление пространства не может быть опытно заимствовано нами из отношений внешнего явления, но само это явление возможно только при упомянутом представлении.

2) Пространство есть необходимое представление априори, находящееся в основе всех внешних представлений. Нельзя представить себе, что не существует пространства, хотя легко можно вообразить, что в нем нет никаких предметов. На него можно поэтому смотреть как на условие возможности явлений, от них совершенно не зависящее. Следовательно, оно есть представление априори, необходимо составляющее основу внешних явлений.

3) Пространство не есть дискурсивное или общее понятие об отношениях вещей, но чистое наглядное представление. Ибо, во-первых, можно представить себе только одно пространство, и если говорится о многих пространствах, то при этом разумеются только части одного и того же пространства. Эти части не могут предшествовать всеобъемлющему пространству как его составные отделы (из которых можно было бы его составить); они только мыслятся в нем. Пространство в сущности одно, всякое разнообразие в нем или понятие о пространствах вообще основывается только на том, что мы ограничиваем его. Отсюда следует, что наглядное представление априори (происходящее не из опыта) находится в основании всех понятий о пространстве. Так, все геометрические положения, например что в треугольнике две стороны, взятые вместе, больше третьей, вытекают не из общих понятий о линии и треугольнике, но выводятся нами из наглядного представления и притом с аподиктическою достоверностью априори.

4) Пространство представляется нам бесконечною данною величиною. Всякое понятие может быть мыслимо как представление, заключающееся в бесконечном множестве других возможных представлений (как их общий признак), следовательно, первое содержит под собой последние. Но ни одно понятие не может быть представляемо нами содержащим в себе бесконечное множество представлений. Пространство же мыслится нами в последнем виде (ибо все части пространства существуют вместе). Следовательно, оно есть представление априори, а не понятие.

§ 3. Трансцендентальное изложение понятия о пространстве

Под трансцендентальным изложением я разумею объяснение понятия как принципа, из которого может быть выведена возможность синтетических познаний априори. Оно будет удовлетворять своей цели, если видно будет: 1) что эти познания действительно вытекают из данного понятия, 2) что они возможны только при данном объяснении его.

Геометрия есть наука, определяющая свойства пространства синтетически и притом априори. Чем же должно быть пространство, чтобы из него можно было выводить такие познания? По своему происхождению оно должно быть представлением; ибо из простых понятий невозможно выводить никаких суждений, выходящих из круга понятия, что, несомненно, происходит в геометрии. Вместе с сим это представление должно быть априори, т. е. быть в нас прежде всякого чувственного восприятия предмета, следовательно, чистым сверхопытным представлением. Геометрические положения суть всецело аподиктические, т. е. сопровождаются сознанием их необходимости, например пространство имеет три измерения; подобные суждения не могут происходить из опыта, ни быть выведены из какого-либо опытного положения.

Каким же образом внешнее представление может находиться в душе, предваряя самые предметы и делая возможным определение понятий последних априори? Очевидно, не иначе как в виде формального свойства субъекта – испытывать действие внешних предметов и таким образом получать непосредственное и них представление, т. е. наглядное представление, следовательно, в форме внешнего чувства вообще.

Так при нашем объяснении очевидна возможность геометрии как синтетического познания. По этому признаку, т. е. в какой мере удовлетворительно объясняется возможность последнего, можно легко отличить всякий другой способ объяснения, хотя бы по виду и согласный с нашим.

Выводы из предложенных понятий

1) Пространство не представляет нам свойства вещей самих в себе, т. е. ничего такого, что находилось бы в самих предметах и что оставалось бы, если отвлечь все субъективные условия наглядного представления. Ни абсолютные, ни относительные определения не могут предварять самое бытие вещей, которым они приписываются, следовательно, не могут быть наглядно представляемы априори.

2) Пространство есть не более как форма всех явлений внешних чувств, т. е. субъективное условие чувственности, при котором единственно возможно внешнее наглядное представление. Восприимчивость лица, состоящая в том, что оно воспринимает действие предметов, необходимо должна предшествовать всякому наглядному представлению о них. Поэтому понятно, каким образом форма всех явлений может предварять в душе всякие действительные восприятия и каким образом она в качестве чистого представления, в котором все предметы должны быть определены, может заключать в себе принципы взаимных отношений их до всякого опыта.

Значит, только с человеческой точки зрения можно говорить о пространстве, о протяженных существах и т. д. Представление пространства ничего не будет значить, лишь только мы устраним субъективное условие, при котором единственно может быть приобретено нами внешнее наглядное представление, – именно тот способ, как мы испытываем на себе действие внешних предметов. Протяженность приписывается вещам только в той мере, в какой они являются нам, т. е. как предметам чувственности. Постоянная форма этой восприимчивости, называемой нами чувственностью, есть необходимое условие всех отношений, в которых мы представляем предметы вне нас, и если устранить все эти предметы, то останется только чистое наглядное представление, называемое пространством. Так как особенные условия чувственности могут быть условиями только явлений, а не самых вещей, то можно сказать, что пространство обнимает все внешним образом являющиеся нам предметы, но не вещи сами в себе, будут ли они наглядно представляемы или нет тем или другим субъектом. Мы не можем судить о представлениях других мыслящих существ, связаны ли они теми же условиями, какие ограничивают наши представления и для нас обязательны. Если мы к понятию субъекта присоединим упомянутое ограничение, тогда суждение будет безусловным.

Положение «все вещи существуют рядом в пространстве» имеет смысл только при том ограничении, если под вещами будем разуметь предметы нашего чувственного представления. Присоединим это условие к понятию и скажем: все вещи, как внешние явления, существуют одна с другой рядом в пространстве, тогда получим правило всеобщее и безусловное. Поэтому наше изложение говорит о реальности (т. е. объективном значении) пространства, по отношению ко всем встречаемым нами предметам и вместе об идеальности его по отношению к вещам, рассматриваемым в самих себе нашим разумом, т. е. без отношения к свойствам нашей чувственности. Утверждая таким образом опытную реальность пространства (по отношению ко всякому возможному опыту), мы в то же время допускаем его трансцендентальную идеальность, т. е. мы говорим, что оно не существует, если мы не устраним условие возможности всякого опыта и разберем, в каком отношении оно находится к вещам самим в себе.

Кроме пространства нет другого субъективного и относящегося к внешнему миру представления, которое могло бы быть названо объективным априори. Кроме представления пространства, никакое другое не может дать нам синтетических суждений априори (§ 3). Поэтому всем другим представлениям нельзя приписать в строгом смысле идеальности, хотя и они имеют то общее с представлением пространства, что также составляют субъективное свойство чувственности, например ощущение зрения, слуха, осязания – цвета, тоны, теплота; как простые ощущения, а не представления, они не дают нам непосредственных знаний о предмете, тем менее знаний априори.

Наше замечание имеет целью предостеречь от объяснений идеальности пространства посредством слишком недостаточных примеров; именно цвета, вкус и прочее должны быть рассматриваемы не как свойство вещей, а как изменения субъекта, которые у разных людей могут быть различные. В этом случае опытный рассудок часто принимает явление, например розу. За вещь саму в себе, тогда как самый цвет ее, может быть, каждому глазу кажется неодинаковым. Наше трансцендентальное понятие должно служить напоминанием, что представляемое нами в пространстве не есть вещь сама в себе. Что оно не есть форма вещей, принадлежащая им самим в себе, но что предметы сами в себе нам неизвестны и что так называемые внешние предметы суть не более как представления нашей чувственности; их форма есть пространство. Истинный же коррелят, т. е. вещь сама в себе нам не известна и не может быть познана, тем более что в опыте никогда не возникает о ней и вопроса.

Трансцендентальной эстетики второй отдел. О времени

§ 4. Метафизическое изложение понятия времени

Время 1) не есть опытное понятие, отвлеченное нами из опыта. Чувственное восприятие не догадалось бы о существовали чего-нибудь вместе или последовании одного другому, если бы ему не предшествовало априори представление времени. Только при этом условии возможна мысль, что некоторые предметы существуют в одно и то же время (вместе) или в разные времена (одно за другим).

2) Время есть необходимое представление, предшествующее всем наглядным представлениям. Нельзя отрешиться от времени по отношению к явлениям, хотя можно последнее отрешить от первого. Следовательно, время дано нам априори. В нем только возможна действительность явлений. Последние могут быть отвлечены, но первое не может быть уничтожено (как всеобщее условие их возможности).

3) На этой необходимости априори основывается возможность аподиктических положений об отношениях времени или аксиомы о времени вообще. Оно имеет одно только измерение: разные времена существуют не вместе, а одно за другим (тогда как разные пространства существуют вместе, а не одно после другого). Эти положения не могут быть выведены из опыта; ибо он не мог бы дать им характера всеобщности и аподиктической достоверности. Мы могли бы сказать «так говорит общее наблюдение», но не могли бы утверждать «так должно быть». Упомянутые положения имеют значение правил, при которых возможен опыт, и служат нам указаниями для него, а не посредством его.

4) Время не есть дискурсивное, или, как говорится, общее понятие, но чистая форма чувственного представления. Разные времена суть части одного и того же времени. Наглядное же представление характеризуется именно тем, что оно имеет предметом своим один какой-нибудь предмет. Сверх того, из общего понятия мы никогда не вывели бы суждение, что разные времена не могут существовать вместе. Так как оно есть суждение синтетическое и не может быть выводимо из понятия, то упомянутое суждение должно входить в содержание наглядного представления времени.

5) Бесконечность времени означает, что все определенные количества времени происходят из ограничения одного и того же времени. Следовательно, первоначальное представление времени должно быть дано неограниченно. Там же, где части и вообще величина предметов могут получить определенность только посредством ограничения, само целое представление не может вытекать из понятий (они содержать. в себе только частные представления), но должно иметь в основе своей непосредственное наглядное представление.

§ 5. Трансцендентальное изложение понятия времени

Я могу сослаться на § 3, где, говоря о метафизическом изложении, я объяснил, что значит название трансцендентальный. Здесь могу присовокупить, что понятие изменения и понятие движения (как перемены места) возможны только посредством представления времени; что если бы оно не было наглядным представлением (внутренним) априори, то никакое понятие не могло бы уяснить нам возможности изменения, т. е. соединение в одном и том же предмете противоречаще противоположных признаков (бытие и небытие одной и той же вещи в одном и том же месте). Только во времени могут быть примирены оба противоположных признака одной и той же вещи, именно один после другого. Таким образом, наше понятие о времени объясняет возможность многих синтетических познаний априори и полагает основы плодотворного учения о движении.

§ 6. Выводы из указанных понятий

1) Время не есть нечто, существующее само по себе или находящееся в вещах как их объективное определение; что, следовательно, могло бы оставаться, если устранить все субъективные условия наглядного представления. В первом случае время было бы чем-то действительным, не будучи действительным предметом. Во втором – как определение, или порядок, находящийся в самих вещах, время не могло бы предварять предметы как их условие и быть познаваемо априори посредством синтетических положений. Такое познание возможно только тогда, если время будет признано за субъективное условие, от которого зависят все наши представления. В этом случае мы можем представлять эту форму внутреннего представления до знакомства с предметами, следовательно априори.

2) Время есть форма внутреннего чувства, т. е. представление нас самих и наших внутренних состояний. Время не может служить определением внешних явлений; оно не говорит ни о фигуре, ни о месте и т. д., но определяет отношение представлений нашей внутренней жизни. И так как это внутреннее представление само не имеет никакого образа, то мы пытаемся восполнить этот недостаток посредством аналогии и представляем себе преемство времени в виде бесконечной линии, в которой разнообразное содержание составляет ряд, имеющий одно только измерение; от свойств этой линии заключаем к свойствам времени, за исключением того обстоятельства, что части первой находятся все вместе, части же второго существуют одна за другою рядом. Отсюда следует, что представление времени есть наглядное представление, ибо все его отношения могут быть выражены внешним наглядным образом.

3) Время есть формальное условие априори всякого вообще явления. Пространство как чистая форма всякого наглядного представления есть условие априори только для внешних явлений. Между тем все представления, будут ли их предметом внешние вещи или нет, сами по себе, как определение души, принадлежат к внутренним состояниям, а внутреннее состояние, подчиняясь формальному условию внутреннего представления, зависит от времени. Поэтому время должно быть признано условием априори всякого явления вообще, именно непосредственным условием внутренних явлений, a следовательно, чрез них и всех внешних. Если я могу сказать: все внешние явления определяются априори в пространстве, в пространственных отношениях, то на основании принципа внутреннего чувства я могу также утверждать: все явления вообще, т. е. все предметы чувств, существуют во времени и необходимо находятся в отношениях времени.

Если мы отвлечем субъективный способ самовоззрения, а вместе с ним и тот способ, по которому мы умственно объемлем все наши внешние наглядные представления, следовательно, если мы возьмем предметы сами в себе, то время тогда ничего не будет значить. Оно имеет объективное значение только для явлений, ибо их мы принимаем за предметы наших чувств; но оно сразу теряет свое объективное значение, лишь только мы перестанем иметь в виду чувственную сторону нашего наглядного представления и станем говорить о вещах вообще. Следовательно, время есть субъективное условие нашего (человеческого) представления (оно всегда чувственно, т. е. происходит от действия на нас предметов); само в себе, вне субъекта, время ничего не значит. Тем не менее оно необходимо имеет объективное значение для всех явлений, следовательно, для всех вещей, встречающихся нам в опыте. Мы не можем сказать: все вещи существуют во времени, ибо в понятии вещи не говорится о способе ее представления, между тем как в последнем и заключается единственное условие, при котором время может относиться к представлению предметов. Поэтому если мы присоединим условие к понятию и скажем: все вещи как явление (как предметы чувственного представления) существуют во времени, то это положение априори объективно правильно и всеобще.

Мы утверждаем поэтому опытную реальность времени, т. е. объективное значение его для всех предметов, какие только могут представиться нашим чувствам. И так как наше наглядное представление всегда чувственно, то в опыте никогда мы не встретимся с предметом, который не подчинялся бы условно времени. Зато мы оспариваем у времени все права на абсолютную реальность, а именно, что оно, не будучи формой нашего чувственного представления, существует в вещах как условие или свойство. Чувства никогда не могут свидетельствовать нам о свойствах, принадлежащих вещам самим в себе. В этом состоит трансцендентальная идеальность времени, по которой оно, если отвлечь субъективные условия чувственного представления, есть ничто и не может быть приписано предметам самим в себе (без отношения к нашему представлению) в качестве сущности или как свойство. Впрочем, эту идеальность, так же как идеальность пространства, нельзя смешивать с обманами чувства, ибо при этом предполагается, что явление, имеющее признаки пространства и времени, имеет объективную реальность; мы утверждаем, что они реальны, доколе мы имеем дело с предметом в опыте как с явлением. Остальное понятно из примечания первого отдела.

§ 7. Объяснение

Эта теория, усвояющая времени опытную реальность, но оспаривающая у него абсолютную трансцендентальную, встретила столь единодушные возражения, что, я полагаю, сомнения естественно возникают у всякого читателя, не привыкшего к таким исследованиям. Возражения состоят в следующем: изменения составляют бесспорный факт (это доказывается переменой наших внутренних представлений, с этим нельзя не согласиться даже в том случае, если б мы отрицали все внешние явления вместе с их изменениями). Изменение же возможно во времени, следовательно, время есть нечто действительное. Ответ нетруден. Я допускаю доказательство всецело. В самом деле, время есть нечто действительное, именно как действительная форма внутреннего представления. Оно имеет субъективную реальность для внутреннего опыта, т. е. я действительно имею представление времени и моих в нем определений. Следовательно, оно существует не как предмет, а как способ представления меня самого как предмета. Если бы я сам, или другое какое существо, мог представлять без этого условие чувственности, то наши представления, например, превратились бы в такое познание, в котором нет черты времени, a следовательно, и самого изменения. Поэтому время реально в опытном смысле как условие всякого нашего опыта. Нельзя только сказать, что оно реально в абсолютном. Оно есть не более как форма нашего внутреннего представления. Если отвлечь от последнего условие нашей чувственности, то вместе с ним уничтожается понятие времени; оно присуще не самим предметам, а только лицу, которое их представляет.

Легко видеть причину единодушных возражений, и притом со стороны тех, которые ничего не находят сказать против учения об идеальности пространства. Абсолютная реальность пространства кажется им потерянной вещью, ибо по взгляду идеализма трудно доказать действительность внешних предметов: напротив, реальность предмета нашего внутреннего чувства (меня самого и моего состояния) непосредственно ясна в моем сознании. Внешние предметы могут быть простою видимостью, внутренний же предмет, по их мнению, есть нечто действительное. Они забыли, что и те и другие, даже допустив действительность их как представлений, все-таки принадлежат к разряду явлений; явление же имеет две стороны: одну, в которой предмет рассматривается сам в себе (независимо от способа представления его, и с этой стороны ничего нельзя утверждать о предмете с положительною достоверностью), и другую, в которой рассматривается форма представления предмета, которую следует искать не в самом предмете, а в лице, которому он является, хотя и о ней можно сказать, что она действительно и необходимо связана с явлением этого предмета.

Таким образом, время и пространство суть два источника познаний, из которых могут быть почерпаемы разные синтетические сведения априори, примером чему служит математика, например в учении о пространстве и его отношениях. Вместе взятые, они суть чистые формы чувственного наглядного представления и потому делают возможными синтетические суждения априори. Но тем самым (что они суть условие чувственности) эти источники познаний указывают на ограниченный круг своего применения: они могут руководить нас относительно предметов как явлений, но не как вещей самих себе. Они могут быть применимы только к первым; за пределами их нет более для этих форм объективного приложения. Эта реальность пространства и времени не подрывает во всяком случае достоверности опытного познания; оно остается одинаково верным, будут ли эти формы принадлежать вещам самим себе или только нашему представлению этих вещей. Несогласие с принципами опыта скорее может оказаться у тех, кто утверждает абсолютную реальность пространства и времени, принимая их за сущность вещей или за свойство их. Принимая первое (большею частью математики естествоиспытатели), они должны допустить две вечные, необъятные самостоятельные вещи (пространство и время), которые существуют с тою целью, чтоб обнимать собою все действительное (сами же не суть нечто реальное). Принимающие второе мнение (некоторые метафизики естествоиспытатели), а именно что пространство и время имеют значение выведенных из опыта и смутно представляемых отношений явлений (подле и друг за другом рядом), должны оспаривать значение, по меньшей мере аподиктическую достоверность, математического учения априори в приложении его к действительными вещам (например, в пространстве); ибо апостериори эта достоверность невозможна, и самые понятия априори о пространстве и времени, по этому мнению, суть создания воображения; они происходят из опыта, из отношений которого воображение выводит нечто всеобщее, но с теми ограничениями, какие встречаются в самой природе. Утверждающие первое имеют ту выгоду, что они соглашают математические истины с миром явлений. Зато их мнение повергает рассудок наш в противоречие, когда он решается переступить этот мир. Вторые имеют ту выгоду, что представление пространства и времени не впутывают их в противоречие, когда они решаются рассуждать о предметах не как явлениях, а как просто предметах рассудка; но им трудно объяснить возможность математических познаний априори (они не допускают истинного, имеющего объективное значение, наглядного представления априори) и не могут согласить со своим мнением опытных законов. В нашей теории устранены оба затруднения.

Трансцендентальная эстетика, очевидно, имеет дело только с этими двумя элементами, именно пространством и временем; ибо все другие, относящиеся к чувственности, понятия, даже движение, соединяющее в себе то и другое, предполагают нечто опытное. И движение предполагает наблюдение чего-то подвижного. В пространстве же, рассматриваемом в самом себе, ничего нет подвижного; следовательно, нечто движущееся замечается в пространстве только посредством опыта и потому составляет опытный факт. Точно так же трансцендентальная эстетика не может отнести понятие изменения к числу данных априори; ибо время само по себе не изменяется, изменяется только то, что существует во времени. Значит, при этом предполагается восприятие чего-то существующего и того порядка, в каком сменяются его свойства, следовательно опыт.

§ 8. Общие замечания к трансцендентальной эстетике

1) Прежде всего, необходимо как можно ясней определить наше мнение об основном свойстве чувственного познания, дабы устранить все недоразумения.

Мы должны сказать, что всякое наше наглядное представление есть не что иное, как представление явления; что представляемые нами вещи не существуют сами по себе в том виде, в каком мы их представляем, и что их отношения вовсе не таковы, как они являются нам; и что если бы мы уничтожили субъективное свойство чувств, то все признаки, все отношения предметов в пространстве и времени, самое пространство и время тоже уничтожились бы; тогда стало бы ясным, что явления существуют не сами в себе, а только в нас. Нам остается совершенно неизвестным, что делается с предметами самими в себе, независимо от нашей чувственности. Мы знаем только тот способ, каким мы воспринимаем их и какой нам обычен, обязателен вообще для человека, не для всякого существа вообще. Только с этим способом мы имеем дело. Его чистые формы суть пространство и время, его содержание составляет ощущение. Первое, мы познаем априори, т. е. прежде всякого действительного восприятия, и потому они называются чистым наглядным представлением; второе называется собственно познанием апостериори, т. е. опытным представлением. Первые необходимо следуют за нашей чувственностью, какого рода ни были бы наши ощущения; последние могут быть весьма различны. До какой бы ясности ни довели бы мы наше представление, мы не приблизимся тем к свойству предметов самих себе. Во всяком случае мы познали бы полной нашу чувственность, и притом только в неизбежных для субъекта условиях пространства и времени; самое ясное познание явлений никогда не познакомит нас с предметами самими в себе.

Думать, что вся наша чувственность есть только смутное представление вещей, что в последнем мы выражаем предметы сами в себе и только смешиваем при этом признаке и частные представления, которых ясно отделить не можем, – значит обезображивать понятия о чувственности и явлениях, которые при таком взгляде становятся совершенно бесплодны. Различие ясного и неясного представления имеет только логическое значение и не касается самого содержания. Понятие права, без сомнения, то же самое в простом рассудке, какое развивает самая утонченная теория; различие то, что в обыкновенном практическом употреблении не сознаются многие частные представления, входящие в понятие права. Нельзя, однако ж, сказать, что обыкновенное его понятие чувственно и заключает в себе одно явление; ибо право не может являться, напротив, понятие о нем находится в рассудке и указывает на свойство (нравственное) действий, принадлежащее им самим в себе. Представление же, например, тела не заключает в себе ничего, что могло бы находиться в предмете самом в себе; оно говорит только о явлении чего-то и способе, каким он действует на нас. Такая восприимчивость нашей познавательной способности называется чувственностью и глубоко отличается от познания предмета самого в себе, хотя бы мы достигли прозрения в самое основание явления.

Лейбнице-вольфовская философия указала неправильную точку зрения для всех исследований о природе и происхождении наших познаний; она признавала различие между чувственной областью и рассудочной за чисто логическое, между тем как оно трансцендентальное и касается не формы ясности или неясности представлений, но происхождения и содержания их. Неверно то, что чувственные представления дают нам только неясные сведения, они вовсе не сообщают нам никаких, если мы устраним наши субъективные свойства, то для нас становится невозможным представлять предмет с теми признаками, какие ему усвоило наше чувственное представление; ибо от этого субъективного свойства зависит форма предмета как явления.

Обыкновенно мы различаем между явлениями то, что существенно в нашем представлении и обязательно для всякого человеческого чувства вообще, и то, что в нем случайно, т. е. имеет значение не для чувственности вообще, но ради особого положения и организации того или другого чувства. В таких случаях говорят, что первым путем познание представляет нам предмет сам в себе, вторым – только его явление. Различие это есть чисто опытное; если довольствоваться им (как это обыкновенно делается) и не признавать первого способа представления тоже за простое явление (как это должно быть), в котором нет ничего, принадлежащего вещи самой в себе, то наше трансцендентальное различение теряет всякий смысл; мы должны тогда предполагать возможность познаний вещей самих в себе, хотя бы в сущности при самом глубоком исследовании предметов нам приходилось иметь дело (в чувственном мире) только с явлениями. Например, радугу можно назвать простым явлением при дожде, самый же дождь – вещью самой в себе; это будет правильно в физическом смысле, т. е. как нечто неизменно определяемое при всех разнообразных отношениях его к нашим чувствам. Но если мы возьмем этот опытный факт и, не спрашивая о согласии его с человеческим внешним чувством, поставим вопрос: выражает ли он предмет сам в себе (речь идет не о дождевых каплях, как явление, они суть предметы опыта). Такой вопрос об отношении представления к предмету есть трансцендентальный, и не только эти капли становятся явлениями, но и самая их круглая фигура, пространство, в котором они падают, не суть нечто само в себе, но только видоизменение нашего чувственного представления, причем самый трансцендентальный предмет остается нам неизвестным.

Второе важное замечание касательно нашей трансцендентальной эстетики состоит в том, что она не должна быть принимаема только как вероятная гипотеза, но что она так достоверна, как можно того требовать от теории, желающей служить органом. Чтоб пояснить эту достоверность, мы изберем какой-нибудь пример, который докажет ее значение и еще более объяснит сказанное нами в § 3.

Предположим, что пространство и время суть нечто объективное само по себе и составляет условие возможности вещей самих в себе. Прежде всего, очевиден факт, что о том и о другом существуют аподиктические и синтетические суждения априори, и особенно о пространстве, на которое преимущественно обратим здесь наше внимание. Так как положения геометрии познаются синтетически априори и с аподиктической достоверностью, то откуда, спрашивается, берутся подобные положения и что служит опорой рассудку в то время, когда он доходит до таких необходимых и всеобщих истин? Других путей нет к тому, кроме понятий и представлений; те и другие могут быть даны или априори, или апостериори. Но понятия из опыта, равно как и служащие для них представления, тоже опытные, могут дать только опытное синтетическое суждение, следовательно, такое, в котором нет того характера необходимости и абсолютной всеобщности, какой отличает все геометрические положения. Что же касается того, посредством ли понятий или наглядных представлений априори мы доходим до таких познаний, то из понятий, очевидно, невозможно никакое синтетическое познание, а только аналитическое. Возьмите, например, положение «две линии не могут ограничивать какого-нибудь пространства, следовательно, составлять какой-нибудь фигуры» и попробуйте вывести его из понятия прямых линий и числа двух; или выведите из понятий положение «три линии могут составить фигуру». Все усилия будут тщетны, и вы необходимо должны будете прибегнуть к наглядному представлению, как это всегда делается в геометрии. Значит, предмет дается вам в наглядном представлении. Какое же это наглядное представление: чистое ли априори или опытное? Если последнее, то никогда бы из него не могло быть выведено суждение всеобщее и притом аподиктическое: опыт не дает таких суждений. Следовательно, ваш предмет должен быть дан в наглядном представлении, и на последнем должно основываться ваше синтетическое положение.

Но если б в вас не было способности наглядно представлять априори, если б это субъективное условие по форме не было вместе всеобщим условием априори, при котором возможен вообще предмет (внешнего) наглядного представления, если б, наконец, самый предмет (треугольник) был вещью самой в себе, – то как можно было бы сказать, что необходимое только в нашем субъективном построении треугольника должно быть приписано треугольнику самому по себе? Разве можно было бы присоединять к нашим понятиям (трех линий) нечто новое (фигуру), притом необходимо присущее самому предмету, если б последний был дан не нами самими, а существовал независимо от нашего познания? Если б пространство (а также и время) не было только формою нашего наглядного представления, заключающею в себе условие априори, при которых вещи могут стать для нас внешними предметами, то нам невозможно было бы синтетически заключать что-нибудь о внешних предметах. Следовательно, пространство и время суть необходимые, а не вероятные только условия всякого опыта (внутреннего внешнего) и притом суть только субъективные условия всякого нашего представления; мы имеем дело с предметами только как с явлениями, но не как с вещами самими в себе; касательно формы их можно сказать многое априори, но ничего нельзя решить о вещи самой в себе, лежащей в основе этих явлений.

2) Для доказательства нашей теории об идеальности внешнего и внутреннего чувства, а следовательно, и предметов чувства как явлений, мы заметим следующее: все, что в нашем познании относится к наглядным представлениям (за исключением, следовательно, чувства удовольствия и неудовольствия и воли, которые, конечно, не могут быть названы познаниями), – все это имеет дело только с одними пространственными отношениями (протяжение), или переменами мест (движения), или законами, управляющими этими переменами (движущие силы). Но тут еще нет речи о том, что находится в каком-либо месте или что действует в вещах. Отношения не могут захватывать вещи самой в себе; ясно, что внешнее чувство, образуя в нас представление одних отношений, знакомит нас только с отношением предмета к субъекту, но вовсе не с внутреннею его стороною. То же самое и с внутренним наглядным представлением. Не упоминаю уже о том, что представление внешних чувств составляет главное содержание, наполняющее нашу душу. Само время, обнимающее эти представления, предваряющее их в опыте и находящееся в основе их, как формальное условие способа явления их в душе, имеет дело только с тем, что существует после чего-либо или вместе, а также с тем, что соединяет в себе оба эти момента бытия (нечто продолжительное). Но предшествовать всякому действию мышления может только наглядное представление или лучше – так как оно имеет дело только с отношениями – форма наглядного представления, которая состоит в способе восприятия душою впечатлений от собственной же деятельности, т. е. собственных представлений, значит, предшествует мышлению внутреннее чувство со стороны своей формы. И так как все, представляемое чувством, есть явление, то остается предположить: или внутреннего чувства быть не может, или предмет его – субъект – может быть представляем им только со стороны явления, т. е. далеко не так, как он сам нашел бы себя, если б его представление было чистой самодеятельностью, т. е. рассудочным. Здесь одно только затруднение: каким образом субъект может внутренне представлять себя самого, – но оно неразлучно со всякой теорией. Сознание себя самого есть простое представление нашего «Я», и если б при этом все душевное содержание возникало самодеятельно, то внутреннее представление имело бы характер рассудочного. Но в человеке сознание воспринимает только такое содержание, которое дано как факт: поэтому способ, каким возникает оно в душе без ее самодеятельности, должен быть назван чувственностью. Если таким образом способность сознания должна сама искать для себя душевного содержания, то до представления самого себя мы можем дойти только в том случае, если душевное содержание будет вообще на нее действовать; форма же такого представления, предваряющая все прочие действия, т. е. вид, в каком разнообразное содержание устанавливается в душе, заключается в представлении времени: следовательно, душа представляет себя не непосредственно, но в том виде, в каком получает впечатление изнутри, т. е. в каком является, а не в каком существует.

3) Если я говорю: в пространстве и времени мы представляем себе как внешние предметы, так и самих себя в том виде, в каком они действуют на наши чувства, т. е. как являются, то отсюда еще не следует, что все это есть одна только видимость. Явление предполагает действительность как предметов, так и свойств, усвояемых нами первыми; дело только в том, что так как эти свойства зависят, собственно, от способа представления субъекта, то мы должны различать предмет как явление от вещи самой в себе. Утверждая, что пространство и время, в которых я представляю всякий предмет, заключаются в моем субъективном способе представления, а не в самых предметах, я не даю, однако, повода говорить, что тела только кажутся существующими вне меня или что моя душа только является в самосознании. Была бы непростительная ошибка считать явление простою видимостью. Наш принцип идеальности всех наших представлений вовсе не ведет к такой видимости; к ней необходимо придем мы только тогда, если формам представления станем усвоять объективную реальность. И если мы допустим, что пространство и время суть свойства, встречаемые нами в вещах самих в себе, то стоит подумать о тех несообразностях, какие при этом неизбежны; ибо тут принимаются две бесконечные вещи, которых нельзя назвать ни сущностями, ни свойствами, находящимися в сущностях, но которые при всем том существуют и даже должны быть необходимыми условиями существования всех вещей. Тогда нечего ставить в вину Берклею, что он считал тела одной видимостью, мы должны считать ею даже свое собственное существование, так как оно ставится в зависимость от реальности такой невозможной вещи, каково время; едва ли кто решится на подобную несообразность.

4) Так как высшее существо – предмет естественного богословия не только не может быть для нас предметом чувственного наблюдения, но и сам себя не может чувственно созерцать, то обыкновенно думают, что созерцание его (таков должен быть способ познания, свойственный высшему существу, иначе было бы свойственно ему одно только мышление, которое во всяком случае указывало бы на ограниченность существа) исключает все условия пространства и времени. На каком, однако ж, основании можно так предполагать, когда они принимаются за формы вещей самих в себе и притом такие, которые продолжают существовать, если даже уничтожить самые вещи? Как условие существования вообще, они должны тогда предварять самое бытие Бога. Остается посему считать их не объективными формами вещей, а субъективными формами наших внутренних и внешних представлений; последние называются чувственными, потому что от них не зависит бытие представляемого предмета (с такою творящею силою представление может быть только у верховного существа), но сами зависят от предмета и, следовательно, возможны только вследствие действия его на способность представления субъекта.

Так, впрочем, и следует искать способа представления в пространстве и времени в одной только чувственности человека: все другие конечные существа, может быть, тоже сходятся в этом пункте с человеком (хотя решить этого и невозможно), но тем не менее самый способ представления не теряет своего чувственного характера: он все-таки есть способ посредственный (intuitus derivativus), но не первоначальный (intuitus originarius), следовательно, не есть рассудочное созерцание, которое, по указанной причине, может быть приписано только верховному существу, но ни в каком случае существу зависимому как по своему существованию, так и по способу представления (оно выражает его отношение к внешним данным предметам). Последнее замечание имеет смысл для нашей теории чувств только как объяснение, но не как плавный научный мотив ее.

Заключение трансцендентальной эстетики

Таким образом, мы сделали уже один шаг к решению общей задачи трансцендентальной философии: каким образом возможны синтетические суждения априори? Этот шаг заключается в понятии чистых наглядных представлений априори о пространстве и времени: посредством их мы можем в суждениях априори переступать пределы понятия и синтетически соединять то, что заключается не в самом понятии, а в представлении; но такие суждения могут касаться только предметов чувства и иметь значение только для предметов возможного опыта.

Вторая часть трансцендентального общего учения

Трансцендентальная логика. Введение. Идея трансцендентальной логики

I. О логике вообще

Своим происхождением наше познание обязано двум сторонам души: во-первых, ее способности воспринимать представления (восприимчивость к впечатлениям), во-вторых, способности познавать предметы посредством представлений (самодеятельность понятий); посредством первой нам дается вообще предмет, посредством второй он мыслится применительно к упомянутому представлению (как простому состоянию души). Представления и понятия, следовательно, суть составные части нашего познания, так что ни понятия не могут образовывать познаний без соответствующего им представления, ни представления – без понятий. Те и другие бывают или чистыми, или опытными. Опытными, если к ним присоединяется ощущение (предполагающее действительное присутствие предмета), чистыми, если к представлениям не примешиваются ощущения. Последние можно назвать содержанием чувственного познания. Посему чистое наглядное представление содержит в себе только одну форму представления, а чистое понятие – одну форму мышления предмета вообще. Только чистые представления и понятия возможны априори, опытные могут быть образуемы только апостериори.

Если чувственностью мы назовем восприимчивость нашей души, образующей представление по мере того, как она испытывает внешние влияния, то способность самодеятельно образовывать представление или вообще самодеятельность следует назвать рассудком. Такова уже природа наша, что наглядное представление всегда чувственно, т. е. обозначает только тот способ, как мы испытываем влияние на нас внешних предметов. Напротив, рассудок мыслит предмет чувственного наглядного представления. Едва ли можно предпочитать одну способность другой. Без чувственности мы не имели бы предмета, без рассудка не могли б ничего мыслить. Мысли без содержания – пусты, представления без понятий – бессмысленны. Столь же необходимо делать понятия наглядными (т. е. наглядно присоединять к ним предметы), как представления – понятными, т. е. подводить их под понятия. Ни одна из этих способностей не может заменить другую. Рассудок не может представлять, чувство – мыслить. Познание может возникнуть только из соединения обоих. Не следует смешивать заслуг для него обеих способностей, но [следует] старательно отделять и различать их. Поэтому мы отличаем учение о правилах чувственности вообще, т. е. эстетику, от учения о правилах рассудка вообще, т. е. логику.

Логика может быть рассматриваема с двух сторон: или как логика общей деятельности рассудка, или как логика частной. Первая заключает в себе безусловно необходимые правила мышления, без которых невозможна деятельность рассудка; она имеет дело с этою деятельностью, независимо от различия предметов, к которым рассудок может направляться. Логика частной деятельности рассудка заключает правила, которыми определяется правильное мышление об известном роде предметов. Первую можно назвать общей логикой, вторую – органом той или другой науки. Последняя большей частью имеет значение приготовительной науки в школах, хотя, по ходу мысли, она есть позднейший плод и возможна только тогда, когда наука уже совершенно созрела и нужно приступить к окончательному ее совершенствованию. Нужно уже довольно обстоятельно знать предметы, чтоб быть в состоянии указать те правила, по которым развивается наука о них.

Общая логика бывает или чистою, или прикладною. В первой мы устраняем из виду все опытные условия деятельности рассудка, как то: влияние чувств, игру воображения, законы памяти, силу привычки, наклонности и т. п., предрассудки и даже источники всех частных познаний, ибо они касаются применений рассудка к известным обстоятельствам, следовательно, касаются опыта. Значит, общая, но чистая логика имеет дело только с одними принципами априори и есть канон рассудка и разума, т. е., собственно говоря, формального их применения к какому бы ни было содержанию (опытному или трансцендентальному). Всеобщая логика называется прикладною, если она имеет дело с правилами деятельности рассудка при субъективных опытных условиях, о которых говорит психология. Следовательно, она занимается опытными принципами, хотя ее можно назвать общей в том смысле, что она говорит о приложении рассудка без различия самых предметов. Она поэтому не есть канон рассудка вообще, ни орган частных наук, а единственно руководительница (Katharktikon – собственно, наука, очищающая от заблуждения) обыкновенного рассудка.

Нужно отделять чистую часть учения о разуме от прикладной (хотя и общей) логики. Только первая часть есть наука в настоящем смысле, хотя она коротка и суха, как того требует строго ученое изложение общей науки рассудка. В ней нужно обращать внимание на два правила.

1) В качестве общей логики она устраняет все содержание рассудочного познания и все различие его предметов и занимается только одной формой мышления.

2) В качестве чистой логики она не имеет никаких опытных принципов, следовательно, ничего не заимствует из психологии (как иные думают), и последняя не имеет никакого влияния на канон рассудка. Логика есть доказательная наука, и все в ней должно быть совершенно достоверно априори.

Прикладной логикой (по обыкновенному словоупотреблению, она есть собрание упражнений, правила которых устанавливаются чистой логикой) я называю учение о рассудке и правилах его необходимого употребления in concreto, именно при случайных условиях субъекта, которые могут облегчать или затруднять это употребление. Она трактует о внимании, препятствиях к нему, происхождении заблуждений, состоянии сомнения, колебания, убеждения и т. д. Общая и чистая логика относится к ней как чистое нравственное учение, содержащее в себе необходимые нравственные законы свободной воли, относится к общему учению о добродетели, которое трактует об этих законах в связи с препонами чувств, наклонностей и страстей, более или менее овладевающих человеком; последняя наука также не может когда-либо стать доказательной наукой; ибо не может обойтись без опытных и психологических принципов так же, как и прикладная логика.

II. О трансцендентальной логике

Как мы уже оказали, общая логика не обращает внимания на содержание познания, т. е. на отношение его к предмету, и рассматривает одну только логическую форму в отношениях познаний друг к другу, т. е. форму мышления вообще. Так как существуют чистые и опытные представления (как мы видели в трансцендентальной эстетике), то, конечно, и мышление о предметах может быть чистым или опытным. В этом случае может быть и такая логика, которая в противоположность общей не устраняет всего содержания познания; ибо только общая логика, трактуя об одних правилах чистого мышления, обязана исключать все познание с опытным содержанием. Первая может иметь в виду и происхождение наших познаний о предметах особенно с той стороны, с какой его нельзя приписывать самим предметам. Между тем как общая логика вовсе не касается этого происхождения познания, но занимается одними только законами, какими руководствуется мыслящий рассудок при установке отношений между представлениями – будут ли они даны априори в нас или в опыте; значит, она имеет дело с одними рассудочными формами, по которым перерабатываются представления, откуда бы они ни происходили.

Здесь я сделаю замечание, которое важно для всех последующих исследований и которое не следует терять из виду; именно: не всякое познание априори, но только то, которое открывает нам способ, каким известные представления (наглядные представления и понятия) могут быть употребляемы априори или вообще возможны, называется трансцендентальным (т. е. те, в которых идет речь о возможности познания или приложения его априори). Поэтому ни пространство, ни какое-нибудь геометрическое определение его априори не составляют еще трансцендентального представления: только то знание, что эти представления, например пространства, происходят ни из опыта и что от известных условий зависит возможность приложения их априори к предметам опыта, может быть названо трансцендентальным познанием. Так, приложение пространства к предметам вообще можно назвать трансцендентальным; но если оно прилагается исключительно к предметам чувств, тогда оно называется опытным. Впрочем, различие между первым и вторым касается только критики познаний, но не самых отношений их к предметам.

В самом деле, может быть, существуют такие понятия, которые относятся к предметам априори не как чистые или чувственные представления, но только как действие чистого мышления, следовательно, понятия, не происходящие от чувств или опыта. Поэтому мы можем предположить существование науки чистого рассудка и разума, в которых мы мыслим предметы совершенно априори. Такая наука, определяющая происхождение, объем и объективное значение указанных познаний, должна называться трансцендентальной логикой; ибо она имеет дело только с законами рассудка и разума, с той стороны их, с какой они применяются априори к предметам и сим отличаются от общей логики, имеющей дело с познаниями опыта и чистого разума без различия.

III. Разделение общей логики на аналитику и диалектику

Старый известный вопрос, которым так часто затрудняли логиков и доводили их до того, что они должны были или допустить круг в определении, или сознаться в неведении, следовательно, признать тщету целой своей науки, гласит так: что есть истина? Обыкновенно отвечают: истина есть согласие познания с его предметом. Но спрашивается: какой же можно указать всеобщий и верный критерий истины всякого познания?

Немало нужно ума для того, чтоб знать: о чем можно предлагать разумные вопросы. Если нелеп вопрос и требует не нужного ответа, то, кроме стыда для предлагающего вопросы, он имеет еще и ту невыгоду, что приводит неосторожного слушателя к нелепым ответам и дает случай видеть смешную фигуру, как один (по сказанию древних) доит козла, а другой держит под ним решето.

Если истина состоит в согласии познания с предметом, то ясно, что посредством познания один предмет должен быть легко различаем от всякого другого; оно ложно, если не будет согласоваться с предметом, к которому относится; в ложном познании как будто содержится нечто такое, что может относиться и к другим вещам. Поэтому всеобщим критерием истины может быть только такой признак, который может иметь приложение ко всем познаниям без различия их предметов; но с другой стороны, ясно, что в таком критерии должно быть отвлечено всякое содержало познание (т. е. отношение к предмету), а между тем именно это содержание и условливает истину. Следовательно, невозможно и нелепо предлагать вопрос об общем признаке истины содержания познаний и, значит, невозможно указать удовлетворительного и вместе всеобщего признака истины. Согласно указанию нашему на содержание познаний, на упомянутый вопрос можно отвечать так: нельзя искать всеобщего признака истины познаний со стороны их содержания; ибо он противоречит самому себе.

Что касается до простой формы познания (независимо от всякого содержания), то ясно, что логика, излагая всеобщие и необходимые правила рассудка, указывает критерий истины в этих самых правилах. Что противоречит им, то ложно; иначе рассудок должен идти против всеобщих правил мышления, следовательно, против самого себя. Но такой критерий касается только формы истины, т. е. мышления вообще, и в этом смысле совершенно правилен; но еще недостаточен. Совершенно удовлетворяя логической форме, т. е. не противореча самому себе, познание может, однако ж, быть не согласно с предметом. Значит, логический критерий истины, т. е. согласие познания со всеобщими и формальными законами рассудка и разума, есть conditio sine qua non, следовательно, отрицательное условие истины; дальше этого логика не идет и никаким критерием не может открыть заблуждения, когда оно допущено в содержании, а не в форме.

Всеобщая логика расчленяет формальные деятельности рассудка и разума на их составные части и ставит их принципами всякой логической критики нашего познания. Эта часть логики называется аналитикой и составляет один только отрицательный критерий истины, ибо до исследования познаний со стороны содержания необходимо поверить их со стороны формы, дабы решить наконец, заключается ли в наших познаниях положительная предметная истина. Но одна форма познания, хотя бы и согласная с логическими законами, недостаточна для того, чтоб указывать на содержательную (объективную) истину познания. Поэтому невозможно отваживаться с одною логикою в руках судить о предметах и что-нибудь утверждать о них, не заручившись предварительно основательными сведениями вне логики; логические законы указывают нам только способ соединять их в связное целое или, лучше, только критиковать их. Но в этом кажущемся искусстве сообщать всем нашим познаниям рассудочную форму, хотя бы содержание их было очень бедно, заключается столько обольстительного, что весьма часто всеобщая логика, служащая только каноном обсуждения, употребляется в качестве органа для их образования, по крайней мере для защиты догматических мнений, следовательно, в сущности злоупотребляется. В качестве пресловутого органа всеобщая логика называется диалектикой.

Хотя древние употребляли это название совершенно в другом смысле, однако из действительной практики их можно заключить, что у них диалектикой называлась собственно логика видимости. Она была софистическим искусством давать характер истины неведению или намеренным сомнением, подделываясь под логический метод основательности и маскируя свои намерения посредством общих мест. Здесь можно сделать одно верное замечание: что в качестве органа всеобщая логика может быть только логикой видимости, т. е. диалектической. Ничего не говоря нам о содержании познания, логика должна иметь дело только с формальными условиями согласия его с рассудком, вовсе не касающимися самих предметов. Понятно, что попытка воспользоваться такой наукой как средством (органом) к расширению познаний должна кончаться пустыми речами, т. е. вероятными мнениями о всевозможных вещах или произвольными словопрениями.

Такие вещи несообразны с достоинством философии. Поэтому вместо диалектики явилась критика диалектической видимости, совместно с логикой. Так и мы станем понимать ее.

IV. Разделение трансцендентальной логики на трансцендентальную аналитику и диалектику

В трансцендентальной логике мы имеем дело с одним только рассудком, как в трансцендентальной эстетике – с одною чувственностью и притом с той стороной мышления в наших познаниях, которая непосредственно исходит от рассудка. Приложение этого чистого познания основывается на том, что в наглядном представлении нам даются предметы, к которым мы можем применять его. Без чувственного представления нашему познанию недоставало бы предметов, и оно было бы совершенно бессодержательным. Та часть трансцендентальной логики, которая указывает составные части чистого познания рассудка и принципы, без которых невозможно мышление о каком-либо предмете, называется трансцендентальной аналитикой и вместе логикой истины. Противоречие ей лишает всякое познание содержания, т. е. уничтожает всякое отношение к предмету, следовательно, всякую истину. Но дело в том, что весьма завлекательно воспользоваться этими чистыми познаниями рассудка и его основоположениями вне пределов опыта, к которому единственно мы имеем право прилагать упомянутые чистые понятия рассудка. Таким образом, рассудок посредством пустых фантазий неправильно применяет формальные принципы чистого рассудка и решается судить о предметах, которые нам недоступны, да и не могут быть доступны никаким образом. Предназначенный служить каноном опытного применения, он будет злоупотреблен, если ему дать значение органа для всеобщего и безграничного употребления и дерзнуть судить, утверждать и решать о предметах синтетически. Тогда деятельность чистого рассудка действительно станет диалектической. Вторая часть трансцендентальной логики и должна быть критикой такой диалектической видимости и называется трансцендентальной диалектикой; она не есть искусство вводить нас в круг подобных фантазий (к сожалению, оно весьма употребительно во многих метафизических кривотолках), но есть критика рассудка и разума в их сверхопытном употреблении; ее цель – указать ложь их неосновательных притязаний и вместо расширения и открытия новых познаний, чего они думают достигнуть посредством одних трансцендентальных основоположений, указать на действительное их назначение: критиковать и предохранять чистый рассудок от софистических обманов.

Трансцендентальной логики первое отделение

Трансцендентальная аналитика

Эта наука расчленяет все наше познание априори на составные части. Она обращает внимание на следующие вещи: 1) понятие должны быть чистыми, а не опытными; 2) они не должны относиться ни к представлению, ни к чувственности, но только к мышлению и рассудку; 3) они суть основные понятия и должны быть отличаемы от выводных и сложных; 4) перечень их должен быть совершенно полный и обнимать целую деятельность чистого рассудка. Такая полнота науки не может быть достигнута посредством беглого обзора случайно сведенных вместе понятий; она возможна только тогда, когда мы овладеем идеей целого познания разума априори и на основании ее разделим входящие в него понятия, следовательно, когда мы соединим их в системе. Чистый рассудок не имеет никакого дела не только с чем-нибудь опытным, но и со всякой чувственностью. Следовательно, он есть само по себе самостоятельное, самодовольное и отвне не приумножаемое единство. Поэтому вся суть его познания составляет систему, одушевляемую и определяемую одной идеей; ее полнота и членостроение могут служить пробою верности и доброкачественности входящих в нее частей познания. Эта часть трансцендентальной логики состоит из двух книг, из которых одна трактует о понятиях, другая – об основоположениях чистого рассудка.

Трансцендентальной аналитики первая книга. Аналитика понятий

Под аналитикою понятий я разумею не анализ их или обыкновенный метод философских исследований, которым содержание встречающихся понятий расчленяется и таким образом уясняется; но, редкое доселе, расчленение самой способности рассудка, дабы исследовать при этом возможность понятий априори: мы должны будем отыскивать их в самом рассудке, как в самом месторождении понятий, и анализировать их чистое употребление; в этом и состоит собственно задача трансцендентальной философии, все другое есть только логическая обработка понятий. Таким образом, мы будем следовать за чистыми понятиями до их первых зачатков в человеческом рассудке, туда, где они приуготовляются, дабы потом при встрече с опытом окончательно доразвиться, a затем освободившись, при участии того же рассудка, от присоединившихся к ним опытных условий, снова возвратить себе прежний чистый характер.

Аналитики понятий первый отдел. Путеводная нить к открытию всех чистых понятий рассудка

Во время полной деятельности познавательной способности обнаруживаются, при многих случаях, разнообразные понятия, характеризующие эту способность; их можно соединить в нечто целое, если наблюдать за ними довольно продолжительное время с величайшим самоуглублением. Но по этому, так сказать, механическому методу никак нельзя определить, где собственно должно быть окончено исследование. Обыкновенно их ищут наудачу, причем понятия открываются без всякого порядка и систематического единства; затем их соединяют друг с другом на основании их сходства и объема содержания и, наконец, ставят в ряды, начиная с более простых и восходя к более сложным; ряды эти обыкновенно составляются систематически, хотя с известною методическою целью.

Но трансцендентальная философия имеет то преимущество, что она открывает понятия, следуя известному принципу; они исходят из рассудка, как безусловного единства, совершенно чистыми и, следовательно, должны быть связаны между собой одним понятием или идеей. Такая их взаимная связь сама собой указывает на правило, посредством которого каждому чистому понятию рассудка может быть указано свое место и априори определено число их; в противном случае все будет зависеть от произвола или случая.

О трансцендентальной путеводной нити к открытию всех чистых понятий рассудка

Глава первая. Логическое употребление рассудка вообще

Выше мы определили рассудок отрицательным образом, что он не есть чувственная познавательная способность. Но кроме чувственности, у нас нет других средств представлять что-нибудь вообще. Следовательно, рассудок не есть способность наглядного представления. Кроме же наглядных представлений, невозможно познавать что-нибудь иначе, как посредством понятий. Значит, познавание всякого, по крайней мере человеческого, рассудка есть познание чрез понятие, не воззрительное, а дискурсивное. Все чувственные представления основываются на страдательных состояниях, понятия же – на деятельных. Под деятельностью я разумею единство действий, которыми разнообразные представления подводятся под какое-либо общее всем им представление. Следовательно, понятия основываются на самодеятельности мышления, как, наоборот, чувственные представления – на восприимчивости впечатлений. Из понятий рассудок делает то употребление, что он посредством их судит. Так как из представлений только одно наглядное имеет дело непосредственно с предметом, то понятие никогда не может относиться к нему непосредственно, но только чрез посредство третьего представления (будет ли оно наглядное или само понятие). Суждение, значит, есть посредственное познание предмета, следовательно, представление представления о нем. В каждом суждении есть понятие, подчиняющее себе многие другие и в том числе данное представление, непосредственно относящееся уже к предмету. Например, в суждении «все тела делимы» понятие делимого подчиняет себе многие другие понятия; между прочим, в указанном случае оно подчиняет себе и понятие тела, a последнее относится уже прямо к известному определенному явлению. Следовательно, в понятии делимого будет посредственно представлено и последнее явление. Поэтому все суждения суть действия, объединяющие наши представления; вместо одного непосредственного представления в них употребляется для познания предмета более общее, заключающее в себе многие представления, так что в одно соединяются многие возможные познания. Вообще, все действия рассудка могут быть сведены на суждение, так что рассудок может быть представляем нами как способность суждения. Как мы сказали, он есть способность мышления. Но мышление есть познавание чрез понятие. Последние же, в качестве сказуемых возможных суждений, имеют дело с представлением какого-нибудь предмета. Так, понятие тела означает нечто, например металл. Оно потому и понятие, что под ним содержатся разные представления, посредством которых оно может относиться к предметам. Следовательно, понятие имеет смысл, как сказуемое возможных суждений, например всякий металл есть тело. Если такие объединяющие действия в суждениях суть нечто постоянное, то очевидно они могут быть найдены нами. Следующая глава докажет, что это – дело возможное.

О путеводной нити к открытию чистых понятий рассудка

Глава вторая

§ 9. Логические действия рассудка и суждения

Если мы отвлечем все содержание суждений и обратим внимание только на рассудочную в них форму, то найдем, что действия мышления могут быть разделены на четыре класса, из которых каждый содержит в себе три вида. Они могут быть удовлетворительно представлены в следующем перечне.

Так как это деление в некоторых, хотя и не важных, чертах отступает от общепринятого, то нелишне будет сделать несколько замечаний, дабы предотвратить некоторые недоразумения.

1) Логики справедливо замечают, что в умозаключениях с единичными суждениями можно обращаться как со всеобщими. Так как они не имеют никакого объема, то сказуемое их относится ко всей части подлежащего. Сказуемое прилагается к нему без всякого ограничения, как будто бы подлежащее было всеобщим понятием с таким объемом, к которому всецело может относиться сказуемое. Но если мы сравним всеобщее суждение с единичным, как познание, по их величине, то, очевидно, первое относится к последнему как бесконечность к единству и, следовательно, существенным образом отличается от последнего. Итак, оценивая единичное суждение (judicium singulare) не по его внутреннему значению, но по объему, сравнительно с другими познаниями, я должен отличать его от всеобщих суждений (judicia communia) и в полном перечне приемов мышления дать особое место (хотя бы это было не так удобно в логике, имеющей в виду употребление суждений).

2) Так же точно в трансцендентальной логике следует различать бесконечные суждения от утвердительных, хотя в общей логике они обыкновенно присоединяются к последним и не составляют особого члена деления. Общая логика отвлекает от всякого содержания сказуемого (хотя бы оно было даже отрицательное) и обращает внимание только на то, приписывается ли оно подлежащему или отрицается от него. Трансцендентальная же логика рассматривает суждение и со стороны значения, или содержания; поэтому, когда приписывается отрицательное сказуемое, она обращает внимание на то, какое значение имеет это суждение для целого познания. Если я скажу о душе «она не смертна», то этим отрицательным суждением я предупреждаю, по крайней мере, заблуждение. В отношении логической формы суждение «душа не смертна» есть утвердительное, так как в этом случае я отношу ее к бесконечному объему неумирающих существ. В самом деле, целый объем возможных существ может быть разделен на смертных и не смертных, и в своем суждении я высказываю именно то, что душа принадлежит к бесконечному классу предметов, за исключением отдела смертных. Здесь бесконечная область возможного ограничивается только тем, что из него выделяется все смертное и душа относится к остальной части этой области. Эта часть даже после такого ограничения остается все-таки бесконечною, и возможно еще снова ограничивать ее несколько раз, между тем как самое понятие о душе не сделается оттого ни более определенным, ни утвердительным. Эти бесконечные по своему логическому объему суждения суть, в сущности, ограничительные по содержанию своего познания. Вот почему они не могут быть опущены в трансцендентальном перечне всех приемов мышления в суждениях: проявляющаяся при этом деятельность рассудка может оказаться важною в области чистого познания априори.

3) Отношения мышления в суждениях суть отношения а) сказуемого к подлежащему; б) основания к следствию; в) расчлененного познания и всех членов деления. В первых суждениях рассматриваются отношения двух понятий, во вторых – двух суждений, в третьих – многих суждений. Условное суждение «если существует полная справедливость, то нераскаянное зло получит наказание» заключает в себе отношение двух суждений: здесь существует полная справедливость, и нераскаянное зло получит наказание. Верны ли они сами по себе – об этом здесь не говорится. В суждении мыслится только их последовательность. Наконец, в разделительном суждении говорится об отношении последовательности, а собственно о логической их противоположности в той мере, в какой одно исключает другое, и вместе о взаимном сродстве их, в какой мере они составляют одно целое познание; следовательно, в них говорится об отношении частей одного целого, так как объем каждой части служит к дополнению другой и все вместе составляют одно целое. Например, мир произошел или от слепого случая, или по внутренней необходимости, или от внешней причины. Каждое из этих суждений составляет часть возможного познания о бытии мира, все же вместе – целое познание. Отрицать одну из этих частей значит допускать другие, и напротив, допускать одну значит отрицать все другие. Следовательно, в разделительном суждении заключается некоторого рода общение познаний, которые исключают себя взаимно, но в целом очерчивают истинное познание, так как, вместе взятые, они выражают все возможное его содержание. Я говорю об этом ради будущих целей.

4) Изменяемость суждений есть тоже особенная сторона их; она не имеет дела с содержанием суждения (ибо кроме количества, качества и отношения ничего более не может входить в содержание суждения), но касается только значения связи, в отношении к мышлению вообще. Возможные суждения суть те, в которых утверждения или отрицание предполагаются только возможными. В действительных – считаются действительными (верными). В необходимых – мы рассматриваем их как необходимые. Так, оба вида суждений: те, в которых отношение условное, и те, в которых взаимодействие ведет к разделительному суждению (к членам деления), суть вообще суждения возможные. В указанном примере «здесь существует полная справедливость» не указывается ничего действительного; сама по себе указанная мысль мыслится как суждение вероятное, которое, может быть, и будет кем-нибудь принято; но последовательность между обоими суждениями имеет действительный характер. Поэтому такие суждения могут быть ложными и все-таки в качестве возможных составляют между прочим условие познания истины. Например, суждение «мир произошел от слепого случая» имеет в разделительном суждении характер возможного; именно что кто-нибудь, хотя на некоторое время, может допустить это суждение; оно служит, однако, средством найти истину (как указание ложного пути в числе всех возможных путей). Значит, возможное суждение выражает только логическую возможность (непредметную), т. е. предоставляет свободный выбор относительно такого суждения и намекает на произвольное допущение его рассудком. Действительное же суждение указывает на логическую действительность, или истину, как, например, в условном силлогизме большая посылка бывает возможным суждением, меньшая же – действительным; такое суждение указывает, что оно образовано по законам рассудка. Необходимое суждение представляет нечто действительное строго выведенным, по законам рассудка, потому оно утверждает априори и выражает логическую необходимость. Посему следует признавать эти три действия тремя самостоятельными приемами мышления; ибо в них постепенно возвышается деятельность рассудка: сначала он судит о чем-либо возможном, затем принимает нечто за действительное, наконец, соединяет его с собою неразрывно, т. е. утверждает необходимо и безусловно.

О путеводной нити к открытию всех чистых понятий рассудка

Глава третья

§ 10. Чистые понятия рассудка или категории

Общая логика, как уже несколько раз было замечено, отвлекает от всякого содержания познаний и имеет дело с готовыми уже представлениями, дабы аналитическим путем превратить их в понятия. Напротив, трансцендентальная логика имеет дело только с разнообразным содержанием чувственности априори, доставляемым ей трансцендентальною эстетикою, и из него должна извлекать содержание для чистых понятий рассудка, без чего последние были бы совершенно бессодержательны. Пространство и время заключают все разнообразное содержание чистого представления априори и принадлежат к числу тех условий восприимчивости нашей души, при которых она может образовывать представление о предметах и которые, следовательно, должны иметь влияние на самые понятия. Самодеятельность нашего мышления требует, однако ж, чтоб это разнообразное содержание известным образом было пересмотрено, усвоено и соединено, чтоб таким образом могло образоваться из него познание. Такое действие я называю синтезом.

Под синтезом вообще я разумею такой прием, которым различные представления соединяются одно с другим и разнообразные черты их объединяются в одном целом познании. Синтез называется чистым, если разнообразное содержание дано априори (как, например, в пространстве и времени), а не в опыте. Содержание представлений должно быть дано прежде всякого их анализа и по содержанию ни одно понятие не может возникнуть аналитически. Только синтез разнообразного содержания (будет ли оно дано априори или в опыте) образует познание, вначале несколько спутанное, не обработанное и требующее анализа; синтез, собственно, собирает составные части познаний и соединяет их в одно содержательное целое; поэтому на него следует, прежде всего, обратить внимание, если мы думаем рассуждать о происхождении нашего познания.

Вообще, синтез есть действие, как мы увидим впоследствии воображения, слепой, но необходимой деятельности души, без которой невозможны никакие познания; она действует большего частью бессознательно. Возвести этот синтез в понятие есть уже задача рассудка, и такою деятельностью, собственно, он доставляет нам познание.

Если чистый синтез перевести в форму общего представления, то выйдет из него чистое понятие рассудка; здесь я говорю о таком синтезе, который основывается на синтетическом единстве априори; так, наш счет (эго особенно заметно в больших числах) есть синтез на основании понятий, потому что он производится на общем основании единства (например, десятичной системы). Значит, последнее понятие вводит единство в синтез разнообразного содержания.

Путем анализа различные представления подводятся под одно понятие (об этом трактует общая логика). Трансцендентальная же логика подводит под понятие не просто представления, но чистый синтез их. Для познания всякого предмета априори, во-первых, нам должно быть дано разнообразное содержание в чистом наглядном представлении; во-вторых, синтез его посредством воображения, но отсюда не возникает еще познания. Для него требуются, в-третьих, понятия, дающие чистому синтезу единство, и осуществляют в себе это необходимое синтетическое единство; они исходят от рассудка.

Та же самая деятельность, которая сообщает в суждении единство разнообразным представлением, дает такое единство и простому синтезу их в одном наглядном представлении: это единство и называется чистым понятием рассудка. Следовательно, один и тот же рассудок теми же действиями, какими выводит из понятий форму суждения, внося в них аналитическое единство, сообщает и представлениям трансцендентальное содержание, вводя синтетическое единство в содержание наглядных представлений: оттого такие представления называются чистыми понятиями, имеющими дело с предметами априори, о чем общая логика вовсе не упоминает.

Таким образом, возникает столько же чистых понятий рассудка, априори, прилагающихся к предметам наглядного представления, сколько мы указали логических деятельностей в суждениях: они исчерпывают весь рассудок и всю его деятельность. Следуя Аристотелю, мы назовем эти понятия категориями: вообще мы согласны с ним в целях, хотя по способу достижения их весьма далеки от него.

Таков перечень всех чистых понятий синтеза, заключающихся в рассудке априори, почему он и называется чистым; только посредством их он может нечто понимать в разнообразном содержании наглядного представления, т. е. мыслить предмет его. Наше деление систематически выведено из общего принципа, т. е. способности суждения (ее можно назвать даже способностью мышления); мы вовсе не отрывочно, как бы наудачу искали при этом чистых понятий, ибо в таком бы случае мы не могли быть уверены, что не опустили ни одного; мы должны были бы заключать тогда посредством наведения, между тем как из него никогда нельзя видеть, почему именно эти, а не другие понятия присущи чистому разуму. Задача отыскать такие основные понятия была предложена глубокомысленным мужем Аристотелем. Не руководясь одним принципом, он брал их, лишь только они ему попадались, и указал на десять понятий, названных им категориями (всеобщие сказуемые). Потом он нашел еще пять, присоединив их к первым, под названием вторых всеобщих сказуемых. При всем том его перечень был недостаточен. Он поместил в него некоторые modi чувственности (quando, ubi, situs, также prius, simul) один modus прямо опытный (motus), что по-настоящему не должно входить в основной перечень; кроме того, выведенные понятия он поставил наравне с основными (actio, passio); о некоторых же вовсе не упомянул.

При этом я замечу, что категории как истинные основные понятия чистого рассудка имеют свои выводные понятия. В полной системе трансцендентальной философии они не могут остаться неупомянутыми; в этом же критическом опыте я ограничусь небольшим замечанием о них.

Да будет дозволено мне эти чистые, но второстепенные понятия рассудка назвать выводными его сказуемыми (в противоположность всеобщим сказуемым). Если указаны уже первоначальные понятия, то легко присоединить к ним выводные и подчиненные и таким образом пополнить основной перечень. Но так как я имею в виду не полноту системы, а только принципы для нее, то я отлагаю этот труд для другого дела. Этой цели легко можно достигнуть, обратившись к учебникам онтологии (бытословие), и подыскать, например, к категории причинности второстепенные понятия: силы, действия, страдания, к категории общения понятия присутствия, противодействия, к категории изменяемости понятия происхождения, уничтожения, изменения и т. д. Вместе с modis чистой чувственности или в соединении одна с другою категории дают множество выводных понятий; заметить их и довести до полноты может быть весьма полезно, но для нас будет совершенно излишне.

Я намеренно опускаю определение категорий, хотя легко бы дать его. Впоследствии я сделаю анализ их в той мере, в какой он требуется учением о методе. В системе чистого разума я не мог бы уклониться от сего требования; здесь же оно отвлекало бы от главного пункта моего исследования, возбуждая сомнение и возражение; поэтому дело это можно отложить, нисколько не вредя тем главной цели. Из моих немногих слов уже видно, что полный словарь понятий со всеми нужными разъяснениями не только возможен, но и легко выполним. Отделы уже готовы; нужно только наполнить их; систематическая топика вроде моей легко может указать настоящее место каждому понятно и наметить, где место остается незанятым.

§ 11

Этот перечень категорий заслуживает внимательного размышления, которое может быть небесплодно для научной формы всех познаний разума. Что он весьма полезен для теоретической части философии и необходим для полноты плана науки во всей ее целости и математически верного разделения ее по определенному принципу, очевидно по следующим причинам: указанный перечень содержит в себе все существенные понятия рассудка, даже самую форму системы их в человеческом рассудке, следовательно, предначертывает все моменты будущей теоретической науки и даже самый их порядок, чего я уже дал образец в другом сочинении[1]; здесь я сделаю несколько замечаний.

Первое: что этот перечень, содержащий в себе четыре класса понятия рассудка, может быть разделен на два отделения, из которых первое относится к наглядному представлению (как чистому, так и опытному), второе касается бытия предметов (в отношении их друг к другу или к рассудку).

Первый класс я желал бы назвать математическим, второй – динамическим. В первом нет попарных соотношений понятий, во втором есть. Это различие должно иметь основание в природе рассудка.

Второе: во всех классах одинаковое число категорий, именно по три, что заслуживает внимания, ибо в других случаях всякое деление априори посредством понятий бывает двучленным. Притом третья категория везде состоит из соединения первой со второю.

Так, всеобщность есть множество, рассматриваемое как единство, ограничение есть реальность, соединенная с отрицанием, общение – причинность одной сущности в связи с другою, наконец, необходимость есть бытие возможное по законам рассудка. Нельзя, впрочем, думать поэтому, что третья категория есть выводное, а не основное понятие чистого рассудка. Во всяком случае соединение первой категории со второю, чтоб произвести третью, требует со своей стороны особого действия рассудка, отличного от того, которое проявляется в первой и второй. Например, понятие числа (оно относится к категории всеобщности), но образуется само собою везде, где только встречаются понятия множества и единства (например, в представлении бесконечного); или соединение понятия причины с понятием сущности еще не делает мне совершенно ясным влияние, т. е. то, каким образом одна сущность может сделаться причиной чего-нибудь в другой. Отсюда ясно, что для такого понятия требуется особое действие рассудка.

Третье: одна категория из третьего отдела, общение, не вполне, по-видимому, соответствует форме разделительного суждения.

Чтоб видеть это соответствие, нужно обратить внимание на то, что во всех разделительных суждениях мы представляем себе объем понятия и множество заключающихся под ним предметов как нечто целое, разделенное на части (на соподчиненные понятия). Они не содержатся одна в другой, но соподчинены вместе, так что определяют друг друга взаимно (если мы допустим в один член деления, то этим исключаются все прочие, и наоборот).

Точно так же мы мыслим связь вещей в целом: мы не подчиняем одну вещь как действие другой, как причине первой, но соподчиняем обе как причины, взаимно себя определяющие (например, части тела, взаимно себя притягивающие): в этом случае мы соединяем понятия совершенно иначе, чем в простом отношении причины к действию (основание к следствию), ибо здесь следствие не определяет в свою очередь основание и не составляет с ним одного целого (например, творец и мир). То же самое повторяется, когда рассудок представляет себе вещь делимою: как в разделенном понятии члены деления взаимно исключают друг друга и, однако, соединяются в одном объеме, так и части вещи представляются независимыми: каждая из них имеет свое независимое существование (как сущность), но вместе с другими связана в одном целом.

§ 12

У древних мыслителей было в употреблении еще одно положение, в котором, по их мнению, выражались чистые понятия рассудка; хотя они и не относили его к категориям, однако считали своего рода понятием априори и, следовательно, должны были бы относить его собственно к категориям. Я говорю об известном схоластическом положении: quodlibet ens est unum, verum, bonum. Правда, применение этого принципа сопровождалось весьма скудными последствиями (выходило одно только тождесловие), до того, что ему давали место в новых метафизиках только ради почета; однако мысль, столь долго державшаяся, заслуживает нашего внимания: ее происхождение следует отыскать, ибо очень может быть, что в основе своей она имеет какое-нибудь правило рассудка, только ложно истолкованное. В самом деле, эти пресловутые трансцендентальные признаки вещи, в сущности, суть логические критерии всякого познания вещей вообще; в основе их заключаются категории количества, именно: единства, множества, всеобщности; только вместо того, чтоб обращать внимание на их содержание как на одно из условий возможности самых вещей, дали им одно формальное значение логических требований и потом стали смотреть на них как на свойства вещи сами в себе. В каждом познании предмета необходимо, во-первых, единство понятия; его можно назвать качественным единством, если только под ним разуметь единство связи содержания в познаниях, например единство темы в драме, речи, басне. Во-вторых, истина в выводах. Чем вернее выводы из данного понятия, тем больше ручательств в его предметной реальности. Ее можно назвать качественным множеством признаков, относящихся к понятию, как общему их основанию (заметим, что они не мыслятся в нем как в какой-нибудь величине). Наконец, в-третьих, совершенство: множество сводится к единству понятия и проникается совершенно характером последнего; его можно назвать качественною полнотою (целостность). Из сего ясно, что здесь дело идет о трех категориях количества: только первоначальный смысл их несколько изменен здесь под влиянием категории качества, потому что дело идет о том, как соединять в сознании неоднородные части познания. Значит, схоластическое правило, собственно, говорит следующее: критерием возможности понятия (отнюдь не предмета его) может служить определение, в котором единство понятия, истина всех выводов из него, наконец, полнота их восстанавливают пред нами целое понятие; по тому же правилу критерием гипотезы служат очевидность основания, или его единство (отсутствие вспомогательных гипотез), истина (верность самой себе и опыту) выводов из нее и, наконец, полная достаточность основания, так что выводы доказывают именно содержание гипотезы и аналитически воспроизводят то, что прежде было положено синтетически. Следовательно, понятия единства, истины и совершенства не могут дополнять собою перечень категорий; не касаясь вопроса об отношении понятий к предмету, они указывают только, что применение их ведет к согласию познания с самим собою.

Трансцендентальной аналитики второй отдел

Вывод чистых понятий рассудка

Глава первая

§ 13. Принципы трансцендентального вывода вообще

Говоря о правах и притязаниях, юристы различают в юридической практике вопрос права (quid juris) от факта (quid facti), и, требуя доказательств того и другого, они называют выводом (дедукция) доказывание прав и справедливых требований. Беспрепятственно пользуемся мы множеством опытных понятий и без всяких выводов усвояем им смысл и известное значение; ибо в этом случае имеем за собой опыт, доказывающий их предметную реальность. Но между ними есть понятия, например счастье, судьба, совершенно общепринятые, а между тем прав своих не доказавшие. Лишь только возникает вопрос «quid juris?», является и затруднение вывести их, ибо ни из опыта, ни из разума нельзя привести ясного основания, которым можно было б оправдать их употребление.

Между разнообразными понятиями, входящими в состав человеческого познания, есть некоторые, имеющие значение априори (независимо от всякого опыта); ясно, что они должны доказать свои права на такое значение и что это доказательство может состоять только в выводе; ибо опыт сам по себе не может доказывать правомерности такого употребления понятий, а между тем потребно знать, каким образом они могут применяться к предметам, заимствуемым вовсе не из опыта. Трансцендентальным выводом и называется объяснение того способа, каким понятия могут относиться к предметам априори; его следует отличать от опытного вывода, указывающего способ, каким приобретаем мы понятие посредством опыта и размышления, следовательно, касающегося только факта происхождения их в душе.

Нам уже известны два вида понятий, сходных в том отношении, что оба они относятся к предметам априори, именно: понятие пространства и времени как формы чувственности и категории как понятия рассудка. Напрасно стали бы мы пытаться выводить их из опыта: они тем и отличаются, что, относясь к предметам, ничего не заимствуют из опыта для представления их. Если нужен вывод таких понятий, то он должен быть трансцендентальным.

Впрочем, и для этих понятий можно указать в опыте если не принцип их возможности, то, по крайней мере, поводы к ним, т. е. указать, как впечатления чувств дают случай развиться нашей познавательной способности и воспользоваться опытом; в нашем опыте поэтому заключаются две разнородные составные части: с одной стороны, содержание, даваемое чувствами, с другой – известная, приводящая его в порядок, форма, исходящая из недр чистого мышления и представления, которые развиваются при помощи чувств и образуют понятие. Конечно, было бы весьма полезно исследовать это стремление познавательной способности, от простых ощущений дойти до общих понятий и нельзя не быть благодарным известному Локку, который первым указал путь к такому исследованию. Но этот путь делает невозможным вывод чистых понятий априори; ибо происхождение из опыта не дает им никакого права на сверхопытное применение. Это физиологическое исследование, – его нельзя назвать собственно выводом, ибо оно касается quaestionis facti, – можно назвать объяснением факта чистого познания. Ясно, что мы нуждаемся в трансцендентальном способе вывода, а не в опытном, и что последний в отношении чистых понятий априори есть не более как тщетная попытка, занимающая того, кто не понимает своеобразной природы этих познаний.

Но хотя и верно то, что вывод чистого познания априори возможен только трансцендентальным путем, однако нельзя сказать, что без него нельзя обойтись. Выше посредством трансцендентального вывода мы доходили до самых источников понятий пространства и времени и объясняли их предметное значение априори. Но геометрия, например, идет верными шагами в познаниях априори, не заботясь о философских доказательствах законного происхождения ее основного понятия пространства. На это следует заметить, что в геометрии понятие прилагается только к внешнему чувственному миру, и так как пространство есть чистая форма представления этого мира, то оно сообщает геометрическому познанию характер очевидности тем более, что предметы и даются им же самим априори (по своей форме) в наглядном представлении. Вступая же в область чистых понятий рассудка, мы чувствуем потребность искать трансцендентального вывода не только понятий, но и самого пространства: имея дело с признаками предметов, усвояемыми им чистым мышлением априори, а не представлением и чувственностью, такие понятия относятся к предметам вообще, независимо от условий чувственности; не имея оснований в опыте, они не могут указать соответствующего предмета в наглядном представлении, который оправдывал бы их предопытный синтез. Таким образом, они возбуждают сомнение не только в собственном объективном значении, но и в значении понятия пространства, тем более что они дают применение последнему вне области чувственного представления. Вот почему необходим был трансцендентальный вывод понятия пространства. Итак, прежде нежели решиться хотя бы на один шаг на поприще чистого разума, читатель должен требовать такого трансцендентального вывода; в противном случае он будет идти слепо и после напрасного блуждания снова должен будет сознаться в том же неведении, с каким начал путь. При этом он должен видеть все предстоящие трудности, чтоб потом не жаловаться на темноту и не желать преждевременно устранения затруднений. Дело идет здесь о том, чтобы или совсем отказаться от всех притязаний на сверхопытную деятельность чистого разума, или довести до конца это критическое исследование.

Уже выше на понятиях пространства и времени мы легко могли бы показать, как они в качестве познаний априори должны необходимо относиться к предметам и таким образом вести к синтетическому познанию их независимо от всякого опыта. Так как предмет опытного представления может являться нам только в чистых формах чувственности, то пространство и время должны быть чистыми представлениями, априори обусловливающими возможность предметов как явлений; синтез на основании их имеет объективное значение.

В категориях рассудка мы не встречаем тех условий, при которых даются нам предметы в чувственном представлении; следовательно, последние могут являться, не входя при этом ни в какие отношения к деятельности рассудка, и рассудок, значит, не содержит в себе условий явления априори. Потому здесь есть трудности, каких мы не встречали, говоря о чувственности: каким образом субъективные условия мышления могут иметь объективное значение, т. е. стать условиями возможности всякого познания предметов; ибо последние могут быть даны нам в наглядном представлении и независимо от деятельности рассудка. Возьмем понятие причины: оно выражает особый род синтеза, ибо вследствие его к какому-нибудь А присоединяется нечто отличное от него В. Но априори не видно, почему нечто подобное должно происходить в самих явлениях (опыт здесь не может что-либо доказывать; объективное значение указанного понятия должно быть доказано априори); поэтому возникает сомнение, не бессодержательно ли это понятие и есть ли что-нибудь соответствующее ему в опыте. Что предметы чувственного представления должны сообразоваться с формальными условиями чувственности, ясно из того, что в противном случае они не существовали бы для нас; но из этого нельзя еще прямо заключать, что предметы должны соответствовать условиям, каких требует рассудок для своего синтетического мышления. Может случиться, что рассудок найдет явления несогласными со своим требованием единства, и, таким образом, все будет казаться ему хаосом, например что в порядке явлений нет ничего соответствующего упомянутому синтетическому правилу и, следовательно, понятию причины и действия, так что это понятие окажется совершенно бессодержательным и без всякого значения. Явления могут существовать самостоятельно в виде предметов для нашего наглядного представления; последнее само по себе не нуждается в деятельности мышления.

Казалось бы, легко уклониться от трудных исследований, сославшись на опыт: он постоянно указывает нам на примеры правильности в явлениях, которые уполномочивают нас отвлекать понятие причины; мы могли бы доказать тем объективное значение его. При этом обыкновенно забывают, что опытным путем понятия причины образоваться не может, но что оно или коренится в рассудке совершенно априори, или должно быть отринуто как создание воображения. Это понятие требует, чтоб из чего-либо А необходимо следовало В и притом по безусловно общему правилу. Правда, явление представляют случаи, из которых можно вывести правило, имеющее значение для обыкновенных событий; но опыт никогда не докажет, что следствие есть нечто необходимое. Значит, синтез причины и действия имеет характер, неуловимый опытным путем, именно: что действие не присоединяется только к причине, а полагается последнею и из нее вытекает. Характер всеобщности не может принадлежать опытным законам; ибо посредством наведения они приобретают только сравнительную всеобщность, т. е. широкую приложимость. Применение чистых понятий рассудка должно было бы совершенно измениться, если их признать произведениями опыта.

Переход к трансцендентальному выводу категорий

Только в двух случаях представления и соответствующие им предметы могут соприкасаться, взаимно соотноситься и как бы встречаться друг с другом. Или предмет условливает представление, или представление предваряет самый предмет. В первом случае отношение их будет чисто опытным и представление априори станет невозможным. И это совершенно справедливо относительно той стороны явлений, которою они соприкасаться с ощущением. Во втором, хотя представление само по себе (здесь я не касаюсь того случая, когда оно становится причиной какого-либо действия при участии нашей воли) и не может дать бытие предмету, однако оно может определять его априори; ибо только посредством представления мы можем нечто познать как предмет. Чтоб познать предмет, для сего необходимы два условия: во-первых, наглядное представление, которым предмет дается нам как явление, во-вторых, понятие, в котором мыслится предмет, соответствующий данному наглядному представлению. Первое условие не может подлежать сомнению; ибо то условие, при котором мы наглядно представляем предметы, действительно предваряет их априори со стороны формы. Все явления необходимо должны быть согласными с этим формальным условием чувственности, ибо только посредством ее могут они вообще являться, т. е. быть представляемы. Спрашивается теперь, не предваряют ли предметов априори и понятия как условие, при которых мыслим мы что-нибудь вообще, как предмет; тогда всякое опытное знание должно стать по необходимости согласным с такими понятиями, потому что без них невозможен никакой предмет опыта. В самом деле, опыт, кроме наглядного представления, которым предмет нам дастся, заключает в себе сверх того еще понятие о предмете, данном или являющемся в представлении. Значит, понятия о предметах вообще, как условия априори, лежат в основе всякого опытного познания; предметное значение категорий, как понятий априори, будет поэтому основываться на том, что они именно условливают возможность опыта (по форме мышления). В таком случае они относятся к предметам необходимо и априори; ибо только посредством их может быть мыслим какой-нибудь предмет опыта.

Таким образом, мы получаем принцип, на который следует обратить все внимание: понятия должны быть признаны условиями априори возможности всякого опыта (будет ли в него входить наглядное представление или мышление). Ясно, что за понятиями, в которых заключается объективное основание возможности опыта, должен быть признан и характер необходимости. Указывать, как развивается опыт, в котором они встречаются, не значит выводить их (а только уяснять): может быть, они случайно попадают туда. Не показав их отношения к возможному опыту, имеющему дело со всеми предметами, нельзя уяснить их отношений и к какому-нибудь частному предмету.

Не обратив внимания на указанную нами сторону дела и встретив чистые понятия в опыте, знаменитый Локк пытался выводить их из него и при этом был настолько непоследователен, что отважился, руководясь одним опытом, сообщать такие познания, которые выходят за его пределы. Давид Юм признал, однако ж, что для последней цели необходимо понятием иметь происхождение априори. Но он не мог объяснить себе, каким образом рассудок может осуществлять их в предмете. При этом ему не пришло на мысль, что, быть может, сам же рассудок с помощью этих понятий и есть виновник опыта, в котором мы встречаем предметы. Таким образом, он был поставлен в необходимость выводить понятие из опыта (т. е. из субъективной необходимости, возникающей на основании частой ассоциации, которую мы принимаем за объективную, следовательно, он выводил из привычки) и последовательно утверждать, что невозможно с такими понятиями и положениями выходить за пределы опыта. Очевидно, выводы обоих ученых не могут быть соглашаемы с существованием научных познаний априори, именно чистой математики и общей части естествоведения; они опровергаются фактом.

Первый из этих знаменитых мужей открыл путь к мечтательности: ибо разум, раз сознав свои права, не может уже сдерживаться в должных пределах одними советами умеренности; второй отдался совершенно скептицизму, потому что разум был низведен им на степень простой фантазии нашей познавательной способности. Мы намерены теперь попытаться, нельзя ли безопасно провести человеческий разум между упомянутыми утесами и, указав ему должные пределы, не умалить при этом его настоящей деятельности.

Я сделаю маленькое объяснение категорий. Они суть такие понятия о предмете вообще, посредством которых наглядное представление последнего прямо подводится под одну какую-либо логическую форму суждений. Так форма изъявительного (категорического) суждения обозначает отношение подлежащего к сказуемому, например все тела делимы. Можно колебаться, которому из двух понятий усвоить характер подлежащего или сказуемого, ибо можно сказать и так: нечто делимое есть тело, но категория сущности, под которую я подвожу понятие тела, сразу определяет, что соответствующее ей наглядное представление в опыте всегда должно быть только подлежащим и никогда сказуемым. То же и в остальных категориях.

О выводе чистых понятий рассудка

Глава II.* Трансцендентальный вывод понятий рассудка

§ 15. Возможность соединения вообще

Разнообразное содержание может быть дано в чувственном представлении, т. е. в таком, которое исходит от страдательной стороны нашей души; форма его может корениться априори в нашей способности представления, выражая собою только способ воздействия лица на внешние влияния. Но объединять (conjunctio) содержание вообще мы не можем посредством одних внешних чувств и, следовательно, посредством упомянутой чистой формы чувственного представления. В объединении выражается уже самодеятельность представления. И так как она, в отличие от чувственности, называется рассудком, то всякое объединение должно быть названо рассудочным действием; все равно, будем ли мы сознавать его или нет, будем ли соединять представления или разные понятия, будут ли сами представления чувственные или нет. Мы называем такое действие ума синтезом, указывая при этом, что только то можно представлять соединенным объективно, что будет предварительно соединено внутри нас, и что подобное сочетание есть единственная сторона представлений, получаемая не из опыта, а из внутренних недр субъекта, ибо она выражает самодеятельность последнего. Легко убедиться, что это действие имеет характер единства и что самый анализ – эта кажущаяся противоположность синтеза, необходимо предполагает его; где рассудок ничего не соединял, там нечего ему и разъединять, ибо в представлениях все должно объединяться только им самим.

Сверх понятий разнообразия и синтеза понятие сочетание предполагает еще единство. Соединять значит представлять синтетическое единство разнообразных признаков[2]. Следовательно, представление единства не возникает само собой из соединения, а наоборот, делает возможным последнее тем, что присоединяется к представлению разнообразного содержания. Но это единство, априори предваряющее все понятия соединения, нельзя смешивать с категорией единства (§ 10), ибо все категории основываются на логических формах суждений, тогда как последние уже предполагают готовое соединение, следовательно, единство данных понятий. Значит, и категории предполагают готовое соединение. Мы должны поэтому искать этого единства (качественного § 12) еще выше, именно в том, что вообще служит основанием единства понятий в суждениях и, следовательно, составляет основание целой логической стороны рассудка.

§ 16. О первоначально синтетическом единстве самосознания

«Я мыслю» должно сопровождать все мои представления; иначе во мне будет представляться нечто такое, чего я не могу мыслить, а это значит, представление или невозможно, или вовсе для меня не существует. Как мы знаем, то, что предваряет всякое мышление, называется наглядным представлением. Следовательно, все разнообразное содержание его должно иметь необходимое отношение к «Я мыслю», в том субъекте, в котором находится это разнообразное содержание. Это «Я мыслю» есть действие самодеятельности, т. е. оно не может возникать чувственным путем. Я называю его чистым, в отличие от опытного, или первоначальным самосознанием; ибо, производя представление «Я мыслю», сопровождающее все другие представления и всегда само себе равное, упомянутое самосознание не может быть само сопровождаемо каким-нибудь новым «Я мыслю». Единство его я называю трансцендентальным единством самосознания, дабы тем означить возможность познаний из него априори. Разнообразные представления, приобретенные мною путем усмотрения, не были бы совершенно моими, если бы они не были восприняты в одно самосознание, т. е. чтоб быть моими представлениями (я могу даже не сознавать этого ясно), они должны подходить под условие, при котором единственно возможно совместное существование их в одном общем самосознании; иначе они не были бы совершенно моими. Отсюда можно вывести многое.

Именно: это совершенное тожество самосознания, которое сопутствует разнообразному содержанию чувственных представлений, заключает в себе синтез их и само возможно только посредством сознания этого синтеза. Опытное сознание, обыкновенно сопровождающее представление, не сосредоточенно и не имеет связи с тожеством субъекта. Связь эта не вытекает сама собою прямо из того, что мое создание сопутствует каждому представлению; она образуется, когда я стану присоединять одно представление к другому и сознавать самый синтез их, т. е. я могу находить свое сознание тожественным только тогда, если я стану соединять из одном сознании разнообразные представления, т. е. аналитическое единство самосознания возможно только под условием синтетического[3]. Мысль «эти представление все вообще принадлежат мне» значит, собственно, «я соединяю их в самосознании или, по крайней мере, могу соединить». Хотя эта мысль еще не составляет синтеза представлений, однако составляет условие его возможности, т. е. только потому я называю свои представления моими, что обнимаю их содержание в сознании; иначе мое «Я» имело бы столько же сторон, сколько я имею разных представлений. Следовательно, синтетическое единство априори есть основное тожество самосознания, предваряющего априори всякое определенное мышление. Не предметы, значит, дают начало объединению; не из них выводим мы его и потом усвояем себе рассудком; но оно есть результат самостоятельных действий рассудка – нашей способности соединять априори и подводить содержание представлений под единство самосознания. Это основоположение есть самое важное в целом человеческом познании.

Мысль о необходимом единстве самосознания сама по себе есть суждение тожественное, следовательно аналитическое; но в нем признается необходимость синтеза для содержания представлений; без него совершенное тожество самосознания не может быть мыслимо. Одно «Я» как простое представление не заключает в себе разнообразного содержания; последнее дается только наглядным представлением и может быть мыслимо только в том случае, когда мы соединим его в сознании. Только тот рассудок одарен способностью наглядно представлять, которого самосознание может заключать в себе разнообразное содержание; наш же рассудок может только мыслить и должен искать представлений у внешних чувств. Представляя себе содержание, данное мне наглядным представлением, я сознаю собственное тожество и, называя их моими представлениями, делаю из них как бы одно целое. А это значит: я сознаю необходимый синтез их априори, называемый первоначальным синтетическим единством самосознания; оно обнимает все мои представления, но именно синтез подводит под него последние.

§ 17. Основоположение синтетического единства самосознания есть высший принцип рассудочной деятельности

В трансцендентальной эстетике мы указали главный принцип как необходимое условие для всякого чувственного представления: все разнообразное чувственное содержание состоит под формальными условиями пространства и времени. В приложении к рассудку главный принцип будет состоять в следующем: все разнообразное содержание представления должно находиться под условием первоначально-синтетического единства самосознания[4]. Первый принцип условливает чувственные представления в той мере, в какой они нам даются; второй – условливает их, в какой мере они соединяются в сознании; представления не могут служить ни мышлению, ни познанию, если они не будут объединяться действием самосознания «Я мыслю» и, следовательно, не будут соединены в одном сознании.

Говоря вообще, рассудок есть способность познания. Познавать же значит относить данные представления к предмету. Предмет же есть то, в понятии чего соединяется разнообразное содержание данного представления. Но всякое соединение представлений предполагает единство сознания в синтезе. Следовательно, единство сознания условливает отношение представлений к предмету, их объективное значение и самое превращение их в познание; наконец, на нем основывается самый рассудок,

Итак, основоположение первоначального синтетического единства самосознания есть первый принцип чистого познания рассудка; на нем основывается деятельность последнего: сам по себе принцип этот независим от всех условий чувственного представления. Так, простая форма внешнего чувственного представления, пространство, не составляет еще познания; оно дает только содержание априори для возможного познания. Но чтоб познать нечто в пространстве, например линию, я должен ее начертать и, следовательно, синтетически произвести определенное сочетание известного содержания, так что единство сего действия отожествится с единством сознания (в понятии линии) и познание предмета станет возможным (определенное пространство). Синтетическое единство сознания, очевидно, служит объективным условием всякого познания, это единство необходимо еще и для того, чтоб представление вообще получило очертание предмета; другим способом, без такого синтеза, разнообразное содержание не может быть соединено в сознании.

Последнее положение само по себе аналитическое, хотя оно ставит условием для всякого мышления синтетическое единство; оно говорит, что все мои представления должны находиться в условиях, при которых единственно они могут стать моими представлениями, т. е. при которых я могу присоединять их к всегда тожественному моему «Я» и обнимать их в одном «Я мыслю» как синтетически соединенные в самосознании.

Этот принцип имеет значение не для всякого возможного рассудка, но только для того, у которого чистое самосознание «Я существую» совершенно бессодержательно. Если бы самосознание рассудка производило содержание, если бы представление его творило и самые предметы, тогда он вовсе не нуждался бы в особенном действии синтеза разнообразного содержания; последний необходим только для человеческого рассудка, который мыслит, но не представляет. Синтез так необходим для человеческого рассудка, что мы не можем себе представить какого-нибудь другого рассудка, который мог бы наглядно представлять, и притом независимо от условий пространства и времени.

§ 18. Что такое объективное единство самосознания?

Трансцендентальным единством самосознания называется то, которое в понятии предмета объединяет все разнообразное содержание, данное наглядным представлением. Оно называется объективным и должно различаться от субъективного единства сознания; последнее принадлежит к области внутреннего чувства, которое путем опыта дает содержание для наших сочетаний; ясно, что от обстоятельств или опытных условий должно зависеть то, сознаю ли я содержание, данное путем опыта, все вместе разом или одну часть после другой. Оттого опытное единство сознания, например в союзе представлений, касается только явления и имеет случайный характер. Напротив, чистая форма представления во времени находится в связи с первоначальным единством сознания, потому что разнообразное ее содержание соединяется с представлением «Я мыслю» и, следовательно, обрабатывается чистым синтезом рассудка, который априори предваряет опытный. Одно только трансцендентальное единство имеет объективное значение; за опытным – можно пригнать только субъективное; тем более что оно при некоторых условиях in concreto прямо вытекает из первого; в области опыта единство сознания никогда не может иметь необходимого характера и всеобщего значения.

§ 19. Логическая форма всех суждений состоит в объективном единстве самосознания, которое обнимает входящие в них понятия

Трудно согласиться с тем логическим определением суждения, что оно есть представление отношения между двумя понятиями. Кроме того недостатка, что оно может идти только к изъявительным, но не к условным и разделительным суждениям (в последних говорится об отношении суждений, а не понятий), я замечу [от сего недосмотра возникают невыгодные последствия[5]], что в упомянутом определении вовсе не говорится, в чем же состоит это отношение.

В самом деле, исследуя ближе соотношение познаний в каждом суждении и признавая его за действие рассудка, в отличие от простых отношений по законам воспроизводительного воображения, нельзя не согласиться, что суждение, в сущности, есть известный способ возводить данные познания к объективному единству самопознания. Слово «есть» указывает именно на то, что объективное единство представлений нужно отличать от субъективного. Оно означает, что представления возведены к первоначальному самосознанию и необходимому единству его, хотя при этом суждение может быть опытным, следовательно, иметь характер случайности, например тела суть тяжелы. Я не утверждаю, что эти представления необходимо относятся друг к другу, но говорю, что они вообще относятся одно к другому посредством необходимого синтетического единства самосознания, т. е. по принципам объективного определения, с которыми должно согласоваться всякое представление, если из него должно потом образоваться познание; самые же принципы, как известно, выводятся из основоположения трансцендентального единства самосознания. В таком только случае из отношения представлений возникает суждение, т. е. отношение с объективным характером, отличное от всякой другой субъективной связи представлений, например той, которая образуется по законам союза их (ассоциации). На основании простого союза представлений я мог бы сказать только «если я поднимаю тело, то чувствую давление тяжести»; но не имел бы права сказать «тело тяжело», ибо последнее значит: оба эти признака соединены в самом предмете, т. е. независимо от состояний субъекта, а не в одном только его чувственном наблюдении (как бы часто оно ни повторялось).

§ 20. Категории суть единственные условия, при которых разнообразные черты чувственных представлений могут соединяться в сознании

Разнообразное содержание чувственного представления необходимо должно подводиться под синтетическое единство самосознания, ибо последнее, собственно, делает возможным единство самого представления (§ 17). Действие рассудка, которым вообще разнообразное содержание данных представлений (будут ли они чувственные представления или понятия) возводится к самосознанию, называется логическою формою суждений (§ 19). Следовательно, все разнообразное содержание, в той мере, в какой оно дано в одном каком-нибудь чувственном представлении, сейчас же становится в определенное отношение к одной какой-нибудь логической форме суждений. Но категории суть не что иное, как формы суждения, так как посредством их содержание данного представления подводится под определенные формы суждений (§ 13). Следовательно, содержание всякого чувственного представления должно быть необходимо подведено под категории.

§ 21. Примечание

Итак, разнообразное содержание, заключающееся в чувственном представлении, подводится под необходимое единство самосознания посредством синтеза рассудка; и это достигается при участии категорий. Отсюда видно, что опытное (сознание разнообразных черт представление так же точно объемлется чистым самосознанием априори, как опытное представление объемлется чистым представлением априори. В том, что я сказал, заключается только начало вывода чистых понятий рассудка; так как категории возникают в рассудке независимо от чувственности, то я должен был отвлечь субъективный способ, каким разнообразное содержание дается для нашего представления, и обратить внимание только на характер единства, вводимый рассудком в чувственное представление посредством категорий. Впоследствии (§ 26), когда мы возвратимся к этому субъективному способу, увидим, что характер единства в нашем опытном представлении вообще зависит от участия категорий. Таким образом, достигнется конечная цель нашего вывода; ибо тогда мы разъясним значение категорий априори для всех предметов опыта.

Однако, выводя категории, я не мог опустить без внимания одного обстоятельства: разнообразные черты даются в представлении еще до рассудочного синтеза и даже независимо от него; каким образом – это можно теперь оставить в стороне. Если возможен рассудок, который способен чувственно представлять (например, божественный, для которого предметы не даются извне, но который сам посредством своих представлений творит вещи), то для такого рассудка категории не имеют никакого смысла. Они суть правила только для того рассудка, которого вся деятельность ограничивается мышлением, т. е. способностью возводить к единству самосознания синтез разнообразного содержания, данного ему извне в чувственном представлении, для рассудка, который сам по себе ничего не познает, но только соединяет и приводит в порядок данный материал, например чувственное представление. Почему рассудок доходит до единства самосознания априори только посредством нескольких известных категорий так же трудно объяснить, как и то, почему мы имеем именно эти, а не другие формы суждений, или почему пространство и время суть единственные формы чувственных представлений.

§ 22. В познании вещей категории могут прилагаться только к предметам опыта

Мыслить предмет и познавать его – две вещи совершенно различные. Для познания необходимо следующее: во-первых, понятие, в котором мы мыслим вообще какой-либо предмет (категория), и, во-вторых, наглядное представление, в котором он дается нам; если б понятие не имело соответствующего представления, оно было бы мыслью только по форме, но без всякого содержания и не вело бы к познанию вещей; ибо в таком случае ничего не существовало бы такого, к чему могла бы прилагаться моя мысль. Но всякое представление чувственно (эстетика), следовательно, мышление предмета вообще может стать званием только в том случае, если чистое понятие будет прилагаться к предметам чувств. Но чувственное представление есть или чистое представление (пространство и время), или опытное представление предмета, существующего, по свидетельству чувств, в пространстве и времени. Чистое представление может сообщать нам познание о предметах априори (в математике), но только об их внешней стороне как явлениях; присуща ли вещам эта форма, об этом здесь не говорится. Следовательно, все математические понятия, в сущности, не могут быть названы познаниями; разве только предположить, что в самом деле существуют вещи в формах пространства и времени. Кроме же восприятий, т. е. опытного представления, нет других средств иметь сведения о вещах в пространстве и времени. Значит, чистые понятия рассудка, прилагаемые к наглядным представлениям априори (например, в математике), дают нам познание только в той мере, в какой последние, а с ними и самые понятия рассудка, могут прилагаться к опытным представлениям. Следовательно, и категории сообщают нам познание о вещах только в том случае, если они прилагаются к опытному представлению, т. е. они условливают возможность одного опытного познания. Значит, категории служат к познанию вещей только тем, что посредством их вещи становятся для вас предметами возможного опыта.

§ 23

Указанная мысль весьма важна; она определяет приложение чистых понятий рассудка к предметам, как трансцендентальная эстетика указывает область приложения чистой формы наглядного представления. Как условия, при которых предметы нам даются, пространство и время имеют значение только для предметов чувств, следовательно, для опыта. Чистые понятия рассудка имеют более обширное приложение и простираются вообще на предметы наглядного представления, будет ли оно подобно нашему или нет, лишь бы оно было чувственное, а не рассудочное. Но такая более обширная приложимость понятий не доставляет нам никакой существенной пользы. Сами по себе они всегда останутся бессодержательными понятиями, по которым нельзя судить о возможности или невозможности предметов, – простыми формами мысли, без всякой предметной реальности, если у нас нет наглядного представления, к которому могло бы быть приложено содержащееся в них синтетическое единство самосознания; они не могут, следовательно, служить к определению самого предмета. Только наше чувственное и опытное представление может сообщать им смысл и значение.

В самом деле, предположим, что нам дан предмет, не относящийся к области чувственного представления. Конечно, ему должны быть усвоены признаки, согласные с тем предположением, что такой предмет не заключает в себе ничего, относящегося к чувственному представлению; т. е. что он не протяжен и не находится в пространстве, что его существование не временное, что он не подлежит изменению (следствию определений во времени) и т. д. Но разве познание может состоять из одних рассказов о том, чего нет в представлении предмета, без указаний на то, что в нем содержится? Что рассудок, предоставленный самому себе, не может дать нам ничего более, это совершенно понятно: с одним чистым понятием рассудка я не могу представлять предмета, в котором оно осуществляется, если у меня нет наглядного представления: я мог, как мы видели выше, только сказать, что обыкновенное представление сюда не годится. К сверхчувственному предмету не может быть приложена ни одна категория, например понятие сущности, т. е. нечто такое, что может быть только подлежащим, но никогда сказуемым; ибо не имея возможности применить его к опытному представлению, я не могу знать, есть ли что-нибудь действительное, соответствующее этой категории. Но об этом впоследствии.

§ 24. Приложение категорий к предметам чувств вообще

Чистые понятия могут быть прилагаемы рассудком только к предметам чувственного представления, будет ли оно подобно нашему или нет – это все равно; сами по себе они суть простые умственные формы, которые не дают нам определенных сведений о предмете. Их синтез или соединение в них разнообразного содержания имеет дело только с единством самосознания и условливает познание априори, насколько оно зависит от рассудка, следовательно, познание не только трансцендентальное, но и чисто рассудочное. Мы знаем уже, что в нас есть априори известная форма чувственного представления, основывающаяся на страдательной способности представления. Рассудок как самодеятельность может определять наше внутреннее чувство, внося синтетическое единство самосознания в содержание представлений, и таким образом мыслить это единство как условие, которому должны подчиняться все предметы нашего (человеческого) представления. Таким образом, категории как простые умственные формы получают предметную реальность, т. е. могут быть прилагаемы к предметам, даваемым нам в представлении, но только как к явлениям, ибо одни только явления мы способны представлять себе априори.

Такой синтез содержания чувственного представления, возможный и необходимый априори, может быть назван фигурным (synthesis speciosa, figürlich); он отличается от синтеза содержания, который вообще предполагается в категории и называется рассудочным (synthesis intellectualis); оба – трансцендентальны, не только потому, что оба совершаются априори, но и потому, что условливают априори возможность других познаний.

Этот фигурный синтез должен быть назван трансцендентальным синтезом воображения, в отличие его от просто рассудочного, ибо отличительный характер первого есть первоначальное синтетическое единство самосознания, т. е. то трансцендентальное единство, которое мы мыслим в категории. Воображение есть способность представлять себе отсутствующий предмет. Так как всякое наше представление имеет чувственный характер, то воображение относится к области чувственности, тем более что оно может выражать понятие рассудка в соответствующих представлениях только чувственным путем. Так как синтез воображения есть выражение определяющей, а не определяемой самодеятельности, и так как оно априори, сообразно единству самосознания, может определять чувство со стороны его формы, то воображение можно назвать способностью, определяющею чувственность априори. Его синтез представлений по категориям называется трансцендентальным синтезом воображения, в котором выражается влияние рассудка на чувственность и обнаруживается первый шаг его к обработке предметов нашего представления. Как фигурный, он отличается от просто рассудочного синтеза без участия воображения. Как самодеятельность я называю его иногда воображением производительным и тем отличаю его от воспроизводительного; синтез последнего подчинен одним опытным законам, именно законам союза представлений, и потому нисколько не объясняет возможности познания априори; его нужно рассматривать в психологии, а не в трансцендентальной философии.

Здесь следует обратить внимание на одну странность, которую мы, по-видимому, допустили, говоря о форме внутреннего чувства (§ 6): именно мы сказали, что оно показывает нам нас же самих только с той стороны, с какой мы себе являемся, но не в том виде, в каком мы существуем сами в себе; мы наблюдаем только внутренние впечатления. Здесь заключается, по-видимому, противоречие: выходит, как будто мы относимся к себе самим страдательно. Оттого в системах психологии внутреннее чувство обыкновенно смешивается со способностью самосознания (что мы тщательно различаем).

Внутреннее чувство определяется рассудком, его способностью соединять содержание представлений, т. е. возводить их к самосознанию (в этом заключается его смысл). Но дело в том, что рассудок наш неспособен наглядно представлять и не может принимать внутрь себя наглядных чувственных представлений, дабы соединять разнообразное содержание как бы своих собственных представлений. Поэтому синтез его сам по себе есть единство действия, совершенно независимое от чувственности; им он может только внутренне определять разнообразное содержание чувственных представлений. В качестве трансцендентального синтеза воображения рассудок действует на страдательный субъект, которому он и сам принадлежит как его способность, и значит, справедливо утверждать, что внутреннее чувство испытывает его влияние. При этом нужно помнить, что самосознание и его синтетическое единство совершенно отличаются от внутреннего чувства; первое как причина всякого сочетания посредством категорий имеет дело с содержанием представлений вообще или, лучше, с предметами вообще прежде, нежели между представлениями явятся чувственные; напротив, внутреннее чувство заключает в себе только одну форму представления, но не соединяет его содержание, следовательно, не имеет дела с определенными представлениями; ибо определенность является только тогда, когда мы сознаем те определения представлений, которые производятся трансцендентальным действием воображения (синтетическим влиянием рассудка на внутреннее чувство), что названо мною фигурным синтезом.

Все это доказывается нашим самонаблюдением. Невозможно мыслить линию, не проводя ее мысленно, – мыслить круг, не описывая его, – представлять три измерения пространства, не восстановляя при этом из одного пункта трех линий перпендикулярно одна к другой; невозможно представлять самого времени, не пользуясь образом прямой линии (она служит внешним фигурным представлением времени); линия напоминает нам синтез, которым мы последовательно определяем внутреннее чувство; постепенно проводя ее мысленно, мы обозначаем именно последовательность самого определения. В этом случае понятие преемства возникает из умственного движения, как действие субъекта [но как объективного определения], следовательно, из синтеза разнообразного содержания в пространстве, именно таким путем, что мы отвлекаем от всего, что есть в линии пространственного, и обращаем внимание только на одно действие, которым мы определяем свое внутреннее чувство. Таким образом, рассудок не находит во внутреннем чувстве готового соединения, но производит его тем, что действует на него. Здесь возникает одно только небольшое затруднение: каким образом мыслящее «Я», отличаясь от самосозерцающего, может быть одно и то же, одним и тем же субъектом, – каким образом я могу сказать: «Я» как мыслящий субъект познаю самого себя, как мыслимый предмет не в том виде, в каком я существую сам в себе, а в каком являюсь, т. е. познаю себя точно так же, как и все другие внешние явления. Вопрос этот, в сущности, требует ответа на то, каким образом я могу стать вообще предметом самопредставления и самонаблюдения. Но что это так и должно быть, нетрудно доказать. Пространство мы признали только чистою формою внешних явлений, но так как время не может быть предметом внешнего представления, то его нельзя иначе представлять себе как под образом линии: без этого образного выражения мы не могли бы знать о единстве его измерения; значит, наподобие изменений во внешних предметах мы определяем продолжительность и временные пункты всех внутренних состояний. Следовательно, определения внутреннего чувства как явления должны так же точно распределяться во времени, как распределяются предметы внутренних чувств в пространстве; принимая, что предметы и пространства познаются только со стороны их внешних на нас влияний, мы должны будем согласиться, что посредством внутреннего чувства мы наблюдаем самих себя только со стороны страдательной, т. е. во внутреннем самовоззрении мы познаем собственное лицо как явление, а не как предмет сам в себе[6].

§ 25

В трансцендентальном синтезе содержания представлений, следовательно, в первоначальном синтетическом единстве самосознания, я не сознаю себя как явление или как я существую сам в себе, а сознаю только вообще, что я существую. Это самопредставление есть уже мышление, а не простое представление. Кроме известного действия мышления, вводящего единство в содержание всех возможных представлений, для самопознания требуется определенное преставление, которое могло бы давать ему вообще содержание. Из этого ясно, что хотя мое существование и есть просто одно только явление (еще менее одна видимость), однако определять его[7] я могу не иначе как согласно с формою внутреннего чувства, т. е. с теми своеобразными условиями, каким вообще подчиняется внутреннее представление; следовательно, я могу познавать себя только как я являюсь самому себе, а не как существую. Самосознание далеко не то, что самопознание, хотя нужно согласиться, что соединение содержания в одном самосознании составляет сущность категорий, столь необходимых для мышления предметов. Как известно, для познания отличного от меня предмета я должен, кроме понятия о предмете вообще (в категории), иметь еще наглядное представление, которое давало бы ему определенность. Так же точно для познания самого себя я нуждаюсь, кроме сознания или мышления о себе, еще в представлении разнообразных черт, определяющих мое понятие о себе. Я существую, поэтому, как разумное существо, которое сознает свою способность к объединению, но относительно содержания, с которым приходится иметь дело, подчинено условию, называющемуся внутренним чувством; именно: я могу представлять себе сделанные мною сочетания только в отношениях времени, лежащих вне сферы понятий рассудка; я могу, следовательно, познавать себя только с той стороны, с какой являюсь в собственном самовоззрении (как мы знаем, оно не может быть рассудочным, т. е. исходить от рассудка), но не с той, которая открылась бы нам, если б наше самовоззрение было рассудочным.

§ 26. Трансцендентальный вывод общего применения чистых понятий рассудка в опыте

В метафизическом выводе мы доказали происхождение категорий априори сходством их со всеобщими логическими деятельностями мышления; в трансцендентальном – мы доказали возможность категорий как познаний априори о предметах представления. Теперь следует разъяснить, каким образом можем мы познавать предметы, встречающиеся нашим чувствам, посредством категорий, и притом разъяснить не форму наших представлений, а законы их соединения, следовательно, объяснить возможность предписывать законы и условия природе. Если бы категории оказались негодными для этой цели, то нельзя было бы видеть, почему все встречающееся нашим чувствам должно подчиняться законам, исходящим от рассудка априори.

Прежде всего, замечу, что под синтезом наблюдения я разумею соединение разнообразных черт в одно опытное представление; от него зависит возможность восприятия, т. е. опытное сознание его (как явление).

В представлениях пространства и времени мы имеем формы внутреннего и внешнего представления а priori; с ними должен сообразоваться синтез наблюдения разнообразных черт явления, ибо он сам состоит в зависимости от упомянутых форм. Но пространство и время не суть только формы чувственного представления, но и сами суть только представления, заключающие в себе разнообразные черты); следовательно, содержание в них представляется с характером единства (см. Трансценд. эстет.)[8]. Значит, вместе с представлениями пространства и времени нам дается априори единство синтеза разнообразных внутренних и внешних черт как условие всякого наблюдения, a следовательно, и готовое сочетание, с которым должно сообразоваться все представляемое нами в пространстве и времени. Но и в этом синтетическом единстве проявляется также участие первоначального сознания, объединяющего разнообразные черты наглядного представления вообще сообразно с категориями. Следовательно, всякий синтез, делающий возможным восприятие, подчиняется категориям, и так как опыт есть познавание посредством объединенных восприятий, то категории суть условие возможности опыта и имеют значение априори о всех предметах опыта.

Станем наблюдать опытное представление, например дом, посредством самосознания разнообразных черт его; необходимое единство пространства и внешнего чувственного представления служит мне как бы фоном, на котором я рисую образ его сообразно с этим синтетическим единством. Если я отвлеку форму пространства, то я найду, что указанное синтетическое единство исходит от рассудка и что оно есть категория синтеза однородных черт в представлениях вообще, т. е. категории величины, с которою должен согласоваться синтез самосознания[9].

Наблюдая, например, охлаждение воды, я замечаю два состояния (жидкое и твердое), которые в отношении времени друг к другу противоположны. Вместе с формою времени, которое всегда лежит в основе явления как внутреннее представление, я должен представлять необходимое синтетическое единство разнообразных черт; без него взаимное отношение двух состояний не может быть определено. При этом отвлекая постоянную форму внутреннего представления, время, я нахожу, что упомянутое синтетическое единство как условие априори, от которого зависит соединение черт представления вообще, есть категория причины, по которой я определяю все случающееся во времени. Следовательно, наблюдение событие и самое событие, т. е. по способу восприятия, состоит в зависимости от понятия отношения причин и действий; то же – во всех других случаях.

Категории суть понятия, предписывающие априоризаконы явлениям, а с ними и природе как совокупности всех явлений (natura materialiter spectata). Спрашивается, из чего же следует то, что природа должна сообразоваться с нашими законами, что законы не выводятся из природы, как их первообраза (иначе они были бы только опытными), т. е. возникает вопрос, каким образом категории могут априори определять соединение разнообразных черт природы, не заимствуя их из нее? Здесь вся суть вопроса.

Что законы явлений в природе должны согласоваться с рассудком и его формой априори, т. е. способностью вообще соединять разнообразные черты, – это не более странно, как и то, каким образом явления должны согласоваться с формою чувственного представления априори. Законы не существуют в самих явлениях, но только наблюдаются лицом, которому что-нибудь является как существу разумному; и явления не существуют сами в себе, но могут существовать только для такого существа, которое одарено внешними чувствами. Конечно, можно согласиться, что вещам самим в себе присуща законосообразность, независимо от познающего их рассудка. Но явления суть только представления вещей, о которых мы не знаем, что они такое сами в себе. Как представление, они должны подчиняться тем законам сочетания, какие предписываются соединяющею способностью. Воображение именно соединяет разнообразные черты чувственного представления; но и оно зависит со стороны единства синтеза от рассудка, со стороны синтеза наблюдения – от чувственности. Так как от синтеза наблюдения зависит всякое возможное восприятие, а самый опытный синтез от трансцендентального и, следовательно, от категорий, то, значит, все восприятия, а с ними все относящееся к опытному сознанию, т. е. все явления природы, должны зависеть от категорий; от них зависит природа вообще; ибо в них заключается первоначальное основание, по которому мы приписываем ей законосообразность (как natura formaliter spectata). Однако нужно заметить, что зависимость эта ограничивается только общими законами природы как совокупности явлений в пространстве и времени. Так как частные законы касаются определенных опытных явлений, то они не могут быть выведены, хотя и они подчинены общим законам. Требуется опыт, чтоб узнать их; первые же общие законы доставляют нам сведения о самом опыте и познаваемых в нем предметах.

§ 27. Результат вывода чистых понятий рассудка

Без категорий мы не можем мыслить предмета, без соответствующих им наглядных представлений не можем познавать мыслимого предмета. Наглядные же представления все чувственны, и познание, основанное на них, есть опытное. Но всякое опытное познание называется опытом. Следовательно, познание априори возможно только о предметах опыта.

Однако познание, ограничивающееся предметами опыта, нельзя поэтому одному считать заимствованным из него; как чистые представления, так и чистые понятия рассудка, очевидно, следует считать элементами познания, находящегося в нас априори. В двух только случаях возможно согласие опыта с понятиями: или опыт улавливает понятие, или, наоборот, последние улавливают его. Первый случай невозможен относительно категорий (равно как и относительно чистого чувственного представления); ибо они суть понятия априори, следовательно, независимы от опыта (допускать опытное происхождение их значило бы признавать некоторый род generatio aequivoca). Остается второй случай, а именно что категории заключают в себе условие возможности всякого опыта. Но каким образом они условливают опыт и какие основоположения развиваются из них в приложении к явлениям, это мы увидим в следующей части, трактующей о трансцендентальном употреблении способности суждения.

Может быть, возможен, кроме двух упомянутых случаев, еще третий; положим, категории не суть самодеятельно развитые априори принципы нашего познания; они не приобретены из опыта, но они могут быть субъективными, дарованными нам вместе с бытием, предрасположениями мысли; он так уже устроены Творцом, что совершенно согласуются с законами природы, с которыми имеет дело наш опыт (некоторый род предобразования чистого разума). Но такая мысль повела бы к тому (при такой гипотезе не видно, как далеко простираются эти предрасположения к будущим суждением), что категориям нельзя было бы приписать характера необходимости, существенной черты их понятия.

Например, понятие причины, указывающее необходимость следствия при известном условии, было бы совершенно ложно, если бы оно основывалось на какой-то субъективной необходимости поставлять опытные представления в причинные соотношения. Тогда я не мог бы сказать «действие соединено с причиной в самом предмете (необходимо)», но «я так устроен, что иначе не могу мыслить представление»; скептики не могли бы желать ничего лучшего; тогда все наши мысли будут низведены на степень чистой видимости, и найдутся люди, которые не признают в себе даже этой субъективной необходимости (по предположению, она должна быть сознаваема); ясно, что тогда невозможны станут вообще доказательства; можно ли спорить с кем-нибудь о том, что вытекает из одной его субъективной организации?

Краткое понятие о выводе

Таким образом, мы изложили чистые понятия рассудка (а с ними и все теоретическое познание априори как принципы возможности опыта, опыт же понимали как определение явлений в пространстве и времени вообще и указали, что оно возможно на основании принципа первоначального синтетического единства самосознания как формы рассудка в приложении ее к пространству и времени – этим первоначальным формам чувственности.

* * * * *

Глава II была совершенно переработана. Чтоб читатель мог удобнее сравнивать, мы решились, несмотря на обширность главы, привести ее здесь же.

Вывод частных понятий рассудка

Глава вторая

Основание априори возможного опыта

Было бы совершенным противоречием, если б понятие имело происхождение априори, прилагалось к какому-нибудь известному предмету и в то же время само не входило в состав возможного опыта или не состояло из элементов его. Не имея никакого соответствующего наглядного представления, понятие было бы бессодержательным; ибо наглядные представления, посредством которых даются нам предметы, составляют собою всю область возможного опыта. Понятие априори, не имеющее к ним никакого отношения, было бы одной только логической формою, но не понятием, в котором что-нибудь мыслится.

В чистых понятиях априори, конечно, не может заключаться ничего опытного, они суть только условие априори возможного опыта, от которых единственно зависит объективная реальность последнего.

Чтоб решить, каким образом возможны чистые понятия рассудка, следует рассмотреть, от каких условий зависит возможность опыта и какие служат ему основанием, если отвлечь все, что в нем есть опытного. Чистым рассудочным понятием называется такое, которое всеобщим образом выражает формальное и объективное условие опыта. Посредством одних чистых понятий я могу мыслить только такие предметы, которые будучи вообще возможны сами по себе, не встречаются, однако ж, в опыте, так как в самом составе понятий или опускается нечто необходимо относящееся к условиям возможного опыта (таково понятие духа), или чистые понятия слишком расширяются сравнительно с опытом (понятие о Боге). Что же касается содержания всех познаний априори, то в некоторых из них, наиболее произвольных фантазиях, оно может быть вовсе не заимствовано из опыта (в противном случае они не были б познаниями априори), но тем не менее и они должны быть сообразны с чистыми условиями априори всякого возможного опыта и предметов его. В противном случае в них не только не мыслилось бы ничего реального, но без этих data они не могли бы и возникнуть в мышлении.

Такие понятия, в которых выражается чистое мышление, неизбежное при всяком опыте, мы находим в категориях; их правомерность и объективное значение станут очевидными для нас, если мы докажем, что только посредством их может быть мыслим какой бы то ни было предмет. Посему мы должны рассмотреть субъективные источники, в которых заключаются условия априори возможности опыта, и притом с трансцендентальной их стороны; ибо в категориях всего более выражается деятельность рассудка как единственной способности мышления; и для него как способности, имеющей дело с предметами, возникает неизбежный вопрос, каким образом возможно отношение его к этим предметам.

Если б представления оставались чуждыми одно другому и были бы уединены и отделены друг от друга, то никогда не образовалось бы в нас никакого познания; ибо познание есть нечто целое, состоящее из анализованных и объединенных представлений. Приписывая чувствам способность обзора (synopsis) на том основании, что они имеют дело с разнообразным содержанием, я нахожу, что с нею параллельно идет синтез и что познания возможны только при соединении восприимчивости с самодеятельностью. Отсюда собственно возникает троякий синтез, необходимо входящий в состав всякого познания, именно: наблюдение представлений (apprehension) как состояний представляющей души, воспроизведение их воображением (reproduction) и, наконец, признание (recognition) их в понятиях. Они указывают нам на три субъективных источника познаний, условливающих самый рассудок, а чрез него и всякий опыт, как произведение рассудка.

Предварительное замечание

Вывод категорий соединен c большими трудностями и требует глубокого размышления о первых основаниях возможности нашего познания вообще. Чтоб избежать растянутости полной теории и не опустить ничего в таком важном исследовании, я нашел более удобным прежде подготовить читателя следующими четырьмя замечаниями; затем уже в третьей главе мы займемся систематическим изложением найденных элементов рассудка. Поэтому есть некоторая темнота, которой нельзя устранить и которая сначала неизбежна на всяком еще не пробитом пути; но в следующей главе дело совершенно разъяснится.

1) Синтез наблюдения в наглядном восприятии

Как бы ни возникали наши представления, от влияния ли внешних предметов или от внутренних причин, будут ли они происходить априори или из опыта, во всяком случае как состояние души они принадлежат к области внутреннего чувства. И в этом отношении всякое наше познание подчинено формальному условию внутреннего чувства, т. е. времени; ибо в нем они приводятся в порядок, в связь и в известные отношения. Это общее замечание должно служить основанием всему дальнейшему.

В каждом наглядном представлении есть разнообразное содержание, но мы были бы не в состоянии представлять себе чего-либо, если бы душа не могла различать времени при смене впечатлений одного другим, если бы представление обнимало один только момент, то оно было бы тогда абсолютным единством. Но чтоб в нем разнообразие сочеталось с единством, для сего необходимы обзор разнообразия и объединение его: это действие я называю синтезом наблюдения: он имеет дело именно с представлением, в котором есть разнообразное содержание; и без него разнообразие никогда не может сочетаться с характером единства и одном представлении.

Этот синтез наблюдения приложим и к наглядным представлениям априори, т. е. происходящим не из опыта. Без него невозможны были бы представление априори пространства и времени; ибо и они возникают посредством синтеза разнообразного содержания, заключающегося в нашей чувственности. Следовательно, здесь мы имеем дело с чистым синтезом наблюдения.

2) Синтез воспроизведения воображением

Нет сомнения, что вследствие простого опытного закона представления, часто сопровождающие друг друга, соединяются, наконец, одно с другим и таким образом образуют связь, по которой одно из них постоянно вызывает в душе другое даже тогда, когда нет самого предмета, возбудившего их в душе.

Этот закон воспроизведения предполагает, что сами явления подчинены такому же постоянному закону и что, следовательно, само содержание представлений не чуждо такой последовательности, подчиненной известным законам; без последнего условия наше воображение никогда не было бы в состоянии развивать своей деятельности и оставалось бы мертвой и неизвестной нам силой внутри нашей души. Если бы киноварь была то красной, то черной, то легкой, то тяжелой, если бы человек постоянно изменял свой образ, если бы земля на одном дню то покрывалась плодами, то льдом и снегом, тогда наше опытное воображение не имело бы ни малейшего побуждения соединять с представлением черного цвета мысль о тяжелой киновари; если б одно и то же слово прилагалось бы то к одному, то к другому предмету или одной и той же вещи придавались бы различные наименования и если бы при всех этих случаях не было никакого закона, которому подчинялись бы явления сами по себе, то не могло бы быть никакого синтеза воспроизведения.

Следовательно, должно существовать нечто, делающее возможным это воспроизведение явлений, именно какое-нибудь условие, которое может служить основанием априори необходимого синтетического единства. Необходимость такого условия становится очевидной, если размыслить, что явление не суть вещи сами в себе, а составляют одну игру представлений, которые в сущности суть состояния внутреннего чувства. Легко видеть, что наши чистые наглядные предоставления априори только в той мере доставляют нам познания, в какой они под влиянием синтеза воспроизведения объединяют в себе разнообразное содержание. Понятно также, что этот синтез воображения должен в свою очередь до всякого опыта основываться на принципах априори и что следует предположить содействие ему чистого трансцендентального синтеза, который условливает возможность всякого опыта (он необходимо предполагает воспроизводимость явлений). Если я мысленно провожу линию, или представляю время от одного полудня до другого, или намереваюсь представить себе какое-нибудь число, то я необходимо должен при этом обнимать мыслью одно представление после другого. Но если бы я постоянно забывал предшествующее представление (первые пункты линии, предшествующие части времени или представляемые рядами единицы) и если бы я не воспроизводил их, переходя к следующим, то во мне никогда не могло бы возникнуть целого представления, следовательно, ни одной из упомянутых мыслей, даже чистых и первых основных представлений пространства и времени.

Следовательно, синтез наблюдения неразрывно соединен с синтезом воспроизведения, и так как первый составляет трансцендентальное основание возможности всех познаний (не только опытных, но и чистых априори), то и воспроизводительный синтез воображения относится также к трансцендентальным действиям души. Посему эту способность назовем трансцендентальной способностью воображения.

3) Синтез признания в понятии

Если бы мы не могли сознавать, что мыслимое нами тожественно с тем, что мы мыслили за мгновение прежде, то воспроизведение ряда представлений было бы совершенно тщетной работой. Мы воспроизводили бы всякий раз новое представление, и таким образом не могло бы быть никакой постепенности в образовании представлений. Представления никогда не могли бы образовать одного целого; ибо они не имели бы характера единства, которое может сообщать им только сознание. Если бы я забывал при исчислениях, какие из единиц, представляющихся мне, уже сложены вместе, то я не мог бы дойти до понятия множества и за невозможностью сложения одного с другим мы не могли бы иметь понятия числа; ибо последнее состоит в сознании единства синтеза.

Уже самое слово «понятие» дает нам повод к такому замечанию. Единство сознания собственно соединяет в одно представление разнообразные черты, которые мы представляем и воспроизводим одну за другую. Правда, иногда это сознание бывает слабо, так что не самый акт сознания непосредственно в представлении, а только посредственное влияние его помогает нам соединять упомянутые разнообразные черты. Несмотря, однако ж, на различие и степенях ясности, во всяком случае, сознание должно быть при этом, хотя оно и не будет иметь особенной силы; без него понятия и соединенное с ними познание о предметах были бы делом невозможным.

И здесь-то необходимо уяснить себе, что, собственно, разумеем мы под выражением «предмет представлений». Выше мы заметили, что явление, в сущности, суть чувственные представления, которые уже потому самому не могут быть сами по себе названы предметами (независимыми от представляющей силы). Что же разумеется, собственно, когда говорят о предмете, соответствующем познанию и, следовательно, отличном от него? Легко видеть, что этот предмет должен быть мыслим нами как нечто вообще = х; ибо мы не имеем никакого отношения к тому, что находится вне области нашего познания, и, следовательно, не можем искать там чего-либо соответствующего ему.

Мы видим, что мысль об отношении познаний к предмету имеет характер необходимости; ибо предмет представляется нами как нечто такое, что исключает всякий произвол в наших познаниях; он требует, чтоб познание определялись известным образом априори, т. е., имея дело с каким-нибудь предметом, они должны быть согласны между собой по отношению к нему, т. e. иметь то единство, которое входит в состав понятие о предмете.

Очевидно, что главное для нас – содержание наших представлений и что упомянутый = x, соответствующий им (предмет), как что-то отличное от наших представлений, в сущности, для нас есть ничто. Упомянутое единство, которое делает предмет чем-то необходимым, есть не что иное, как формальное единство сознания, присущее синтезу разнообразного содержания представлений. Тогда только можно сказать: познаем предмет, если сообщим содержанию синтетическое единство представления. Единство же было бы невозможно, если бы представление не возникало правильно посредством такого действия синтеза, которое необходимо условливает воспроизведение разнообразных черт априори и делает возможным понятие, объединяющее собой эти разнообразные черты. Так, мы мыслим треугольник как предмет; ибо мы сознаем при этом соединение трех прямых линий по известному закону, по которому вообще должно быть образуемо подобное представление. Единство такого закона подчиняет себе все разнообразные черты и ограничивает их условиями, при которых возможно единство самосознания. Понятие такого единства есть представление предмета = х, который я мыслю под упомянутыми признаками треугольника.

Всякое познание предполагает понятие, как бы оно ни было темно и несовершенно: понятие же по своей форме всегда всеобще и служит общим правилом. Так, понятие тела, по единству разнообразных мыслимых в нем черт, служит правилом для наших познаний внешних явлений. Оно может стать правилом представления тем, что при каждом данном явлении будет возбуждать в нас мысль о необходимом характере воспроизведения черт представления, следовательно, о синтетическом единстве их в сознании. Таким образом, при восприятиях извне понятие тела возбуждает представление протяжения, а с ним и непроницаемости, образа и т. д.

Где необходимость, там в основе лежит какое-нибудь трансцендентальное условие. Следовательно, должно существовать трансцендентальное основание единства сознания, присущего синтезу содержание всех наших представлений, равно как понятием предметов вообще, а следовательно, и всем предметам опыта; без такого основания было бы невозможно вместе с представлениями мыслить о каком-нибудь предмете; ибо предмет есть нечто такое, понятие чего выражает необходимость синтеза.

Это первоначальное и трансцендентальное условие есть именно трансцендентальное самосознание. Наше сознание самих себя по тем чертам внутреннего состояния, какие мы получаем при самонаблюдении, всегда опытно, изменчиво; в потоке внутренних явлений мы не находим твердого и неизменного центра; такое сознание называется внутренним чувством или опытным самосознанием. Но что должно быть представляемо необходимо всегда тожественным, то не может быть мыслимо в таких изменчивых чертах на основании данных опыта. Должно существовать условие, предваряющее и условливающее всякий опыт; дело последнего состоит только в том, чтоб осуществить в себе это трансцендентальное предположение.

Ни одно познание, никакая связь и единство их между собой не могут существовать, если нет в нас такого единства сознания, которое предшествует всем datis представлений и которое условливает всякое представление о предметах. Такое чистое, первоначальное, неизменное сознание я назову трансцендентальным самосознанием. Что оно точно соответствует своему названию, очевидно из того, что чистое объективное единство, например, понятий априори (пространство и время) возможно только в том случае, если представления будут находиться в связи с самосознанием. Таким образом, единство самосознания точно так же априори находится в основе всех понятий, как разнообразие пространства и времени в основе чувственных представлений.

Под влиянием трансцендентального единства самосознание из всех возможных явлений, могущих находиться вместе в одном опыте, образуется правильное целое. Обыкновенное единство сознания было бы невозможно, если бы, познавая разнообразное содержание, душа не сознавала тожества деятельности, посредством которого она соединяет в одном познании все черты синтетически. Таким образом, первоначальное и необходимое сознание тожества самого себя есть в то же время сознание необходимого единства синтеза всех явлений, притом сознание на основании понятий, т. е. по таким правилам, которые не только сообщают воспроизведению явлений характер необходимости, но и определяют самый предмет, трактующийся в представлении, иначе сказать, определяют понятие того, в чем они необходимо объединяются. Душа не могла бы мыслить своего тожества в разнообразии своих представлений и притом мыслить априори, если бы она не сознавала тожества своих действий, которыми всякий синтез наблюдения (опытный) подчиняется трансцендентальному единству и, таким образом, делается возможным сочетание в нем на основании законов априори. Теперь мы уже можем правильно определить свои понятия о предмете. Всякое представление как представление имеет свой предмет и само может быть предметом других представлений. Предметы, которые могут быть даны нам непосредственно, суть явления; то же, что непосредственно относится к предмету, называется наглядным представлением. Но эти явления не суть вещи сами в себе, а только представления, в свою очередь имеющие предмет, уже не могущий быть наблюдаем нами; такой предмет можно поэтому назвать сверхопытным, т. е. трансцендентальным предметом = х.

Чистое понятие об этом трансцендентальном предмете во всех познаниях (он действительно всегда один и тот же = х) сообщает всем нашим опытным понятиям приложимость к предмету, т. е. объективную реальность. Конечно, в таком понятии нет никакого определенного представления; оно выражает только характер единства, который должен быть присущ содержанию познания прилагаемого к какому-нибудь предмету. Но такое приложение состоит в необходимом единстве сознания, следовательно, в синтезе разнообразных черт, который производится деятельностью души, соединяющею их в одном представлении, и так как это единство необходимо априори (иначе познание было бы беспредметным), то приложимость наших опытных познаний к трансцендентальному предмету, т. е объективная реальность их, основывается на особом трансцендентальном законе; а именно, если в явлениях должны быть даны нам предметы, то они должны подчиняться законам априори синтетического единства, которые условливают их взаимные отношения в нашем опытном наглядном представлении; иначе говоря, как в опыте явления должны подчиняться условиям необходимого единства самосознания, так и в наглядном представлении они должны подчиняться формальным условиям пространства и времени: только при таких условиях и возможно познание.

4) Предварительное объяснение возможности категорий как познаний априори

Существует только один такой опыт, в котором все восприятия наши представляются нам в совершенной и правильной взаимной связи; точно так же, как существуют одно пространство и время, в которых образуются все формы явление и все отношения бытия и небытия. Если и говорят о разных опытах, то под ними разумеются разные восприятия, относящиеся к одному и тому же всеобщему опыту. Синтетическое единство, собственно, составляет форму опыта, и последняя, в сущности, есть не что иное, как синтетическое единство явлений на основании понятий.

Синтез на основании опытных понятий имел бы совершенно случайный характер, и если бы последние не были основываемы на трансцендентальном основании единства, то в нашей душе было бы множество явлений, но из них не выходило бы никакого опыта. Тогда исчезла бы всякая приложимость познания к предметам; ибо в них не было бы связи на основании всеобщих и необходимых законов; оно превратилось бы в бессмысленное представление, но никогда не было бы настоящим познанием, значит, было бы совершенное ничто.

Условие априори возможного опыта вообще суть вместе условие возможности предметов его. Я утверждаю, что разобранные нами категории суть условие мышления в возможном опыте, точно так же как пространство и время суть условие наглядного представления в том же опыте. Значит, указанные основные понятия суть условия, от которых зависит наша мысль о предмете в среде явлений; они имеют поэтому априори объективное значение. Это, собственно, мы и хотели знать.

Возможность или, лучше, необходимость таких категорий основывается на отношении чувственности, а также и всех возможных явлений, к первоначальному самосознанию: все в нем должно согласоваться с условиями совершенного тожества, т. е. подчиняться синтезу на основании понятий, в которых самосознание проявляет свое всеобщее и необходимое тожество априори. Так, причина есть не что иное, как синтез (того, что случается в порядке времени вместе с другими явлениями) на основании понятий; без этого единства, в котором выражается общее правило априори и которое подчиняет себе все явления, мы не могли бы всеобщим и необходимым образом объединять в сознании разнообразные черты восприятий. В таком случае они не могли бы входить в состав опыта, следовательно, были бы беспредметны и составляли бы одну игру представлений, т. е. были бы ничтожней, чем какие-нибудь сновидения.

Поэтому тщетны все попытки вывести из опыта чистые понятия рассудка и доказать их чисто опытное происхождение. Я не упоминаю уже о том, что, например, понятие причины имеет характер необходимости: такой черты опыт сообщить не может: он говорит, что за одним явлением следует другое, но не говорит того, что одно за другим следует необходимо и что априори и совершенно всеобщим образом можно заключать от одного как условие к другому как следствию. Но нельзя не поставить вопроса, на чем же основывается опытный закон союза представлений; а мы везде предполагаем его, когда говорим, что все в ряду событий подчинено законам, так что ничего не случается без чего-либо предшествующего. На чем же основывается этот закон природы? Каким образом возможен такой союз представлений? Основанием возможности такого союза, очевидно, может служить только сродство содержания в самом предмете. Я спрашиваю поэтому, каким образом возможно такое совершенное сродство явлений (на основании которого они подчиняются постоянным законам и должны находиться в зависимости от них)?

Наши принципы совершенно объясняют дело. Все возможные явления в качестве представлений могут входить в область самосознания. С самосознанием же как трансцендентальным представлением неразрывно тожество; эго есть факт, достоверный априори, ибо в области познания ничего не может быть без посредства такого первоначального самосознания. И так как упомянутое тожество необходимо должно привходить во всякий синтез содержания явлений, если из него должно выработаться познание, то все явления должны быть подчинены условиям априори и с ними совершенно должен согласоваться синтез наблюдения. Представление же общего условия, от которого может зависеть известное содержание, называется правилом, а если оно должно зависеть, то называется законом. Таким образом, все явления состоят во всеобщей связи в силу необходимых законов и, следовательно, в трансцендентальном сродстве, тогда как опытное сродство явлений есть только его следствие.

Может казаться странным мнение, что природа должна согласоваться с нашим субъективным самосознанием и зависеть от него со стороны своих законов. Но размыслим, что природа сама по себе есть только сумма явлений, следовательно, вовсе не вещь сама в себе, а только одна сумма представлений души. Тогда мы не станем удивляться, что она есть произведение основной силы нашего познания, именно трансцендентального самосознания; его единство есть причина того, что она может быть для нас предметом возможного опыта, т. е. природою. Потому-то за указанным единством мы должны признать значение априори и характер необходимости; это единство не имело бы для нас никакого смысла, если бы оно не зависело от первых источников нашего мышления. Откуда в противном случае я мог бы заимствовать синтетические положения, основывающиеся на всеобщем единстве природы: я должен был бы тогда выводить их из наблюдения предметов природы. Но так как все мои выводы тогда были бы опытными, то я получил бы в результате случайное единство, которое далеко было бы от того необходимого целого, которое, собственно, разумеется нами, когда мы говорим о природе.

Если мы хотим проследить внутреннюю основу упомянутых видов связи представлений до того пункта, в котором все они должны соединяться вместе, дабы таким образом дойти до единства познания во всяком возможном опыте, то мы должны начать с чистого самосознания. Все наглядные представления не имели бы для нас ни малейшего смысла, если бы они не могли быть посредственно или непосредственно воспринимаемы в сознание; только при этом условии становится возможным познание. Мы сознаем априори совершенное тожество самих себя по отношению ко всем представлениям, могущим входить в область нашего познания, и притом сознаем это тожество как необходимое условие возможности всех представлений (они могут давать мне знать о чем-нибудь при том только условии, если сознаются вместе с другими и могут быть соединены вместе в сознании). Этот принцип достоверен априори и может быть назван трансцендентальным принципом единства, объединяющего содержания наших представлений. Но всякое единство разнообразного содержания в одном субъекте имеет характер синтеза; следовательно, чистое самосознание дает нам принцип синтетического единства разнообразного содержания во всяком возможном представлении.

Эта мысль по своей важности заслуживает полного внимания. Все представления находятся в связи с возможным опытным сознанием; если бы этой связи не существовало и было бы невозможно сознавать их, то это значило бы, что они вовсе не существуют. Всякое же опытное сознание имеет необходимое отношение к трансцендентальному (предваряющему всякий опыт), именно сознанию моего «Я» как первоначальному самосознанию. Совершенно необходимо, чтобы при всяком моем признании сознание находилось в связи с самосознанием. При этом образуется синтетическое единство разнообразного содержания (сознания), возникающее в нас априори, и оно-то служит основанием для всех синтетических суждений априори, касающихся чистого мышления, точно так же как пространство и время служат основанием суждений, касающихся формы чистого представления. Такое синтетическое суждение «всякое опытное сознание должно быть объединено одним самосознанием» есть абсолютно первое синтетическое основоположение нашего мышления вообще. Не следует забывать при этом, что именно чистое представление «Я» в отношении ко всем другим (оно условливает их общее единство) есть трансцендентальное сознание. Это представление может быть ясным или смутным, теперь это совершенно безразлично для нас. Все дело в том, что возможность логических форм нашего познания основывается на отношении его к нашему самосознанию как своеобразной способности.

Это синтетическое единство предполагает или, лучше, заключает в себе синтез, и если первое необходимо априори, то и второй должен быть также априори. Поэтому трансцендентальное единство самосознания связано с чистым синтезом воображения как с условием априори, от которого зависит возможность сочетания разнообразного содержания в познании. Очевидно, что здесь разумеется производительный синтез воображения, ибо воспроизводительный основывается на условиях опыта. Значит, принцип необходимого единства чистого (производительного) синтеза воображения под руководством самосознания есть основание возможности всякого познания, особенно опыта.

Я называю синтез разнообразного содержания в воображении трансцендентальным, если он, без различия представлений, имеет дело с сочетанием содержания априори; единство такого синтеза называется трансцендентальным, если по связи своей с первоначальным единством самосознания оно представляется нами необходимым априори. И так как последнее улавливает возможность всех познаний, то трансцендентальное единство синтеза воображения есть чистая форма всякого возможного познания, и, следовательно, посредством этой формы все предметы возможного опыта представляются нами априори.

Единство самосознания, имеющее отношение к синтезу и воображению, есть рассудок, и то же самое единство, только в приложении к трансцендентальному синтезу, есть чистый рассудок. Следовательно, в рассудке заключаются чистые познания априори, в которых выражается необходимое единство, присущее чистому синтезу изображения, обязательному для всех возможных явлений. Таковые познания суть категория, т. е. чистое понятие рассудка; следовательно, опытной способности познания присущ рассудок, которого влияние простирается на все предметы чувства, хотя посредством наглядного представления и синтеза воображения; от него состоят в зависимости явление, как data к возможному опыту. И так как это отношение явлений к возможному опыту также необходимо (без этого условия были бы невозможны познания, и мы ничего не знали бы о предметах), то очевидно, что чистый рассудок посредством категорий служит формальным и синтетическим условием всякого опыта, потому и явления имеют необходимое отношение к рассудку.

Теперь мы докажем необходимую связь рассудка с явлениями, которая образуется посредством категорий, обратным образом, а именно начнем с опыта. В опыте нам дается явление, и если оно соединяется с созданием, то называется восприятием (без отношения, по крайней мере, к возможному сознанию, явление никогда не могло бы стать предметом сознания и, следовательно, было бы для нас ничем, так как явление само по себе не имеет никакой объективной реальности и существует только в области познаний). Но так как всякое явление заключает в себе разнообразное содержание и разные восприятия в одиночку разодеваются в душе, то необходимо их объединение, которого не может дать само чувство. Следовательно, в нас должна существовать деятельная способность синтеза, объединяющая упомянутое содержание; она называется воображением, и его действие над восприятиями я называю наблюдением (apprehension). Воображение должно объединить содержание представления в одном образе; но для сего оно должно предварительно воспринять в свою деятельность ощущение, т. е. наблюдать их.

Ясно, что это наблюдение разнообразного содержания само по себе не создало бы еще образа и не произвело бы соединения впечатлений, если бы не было субъективного основания, по которому в душе после одного восприятия вызывается другое и таким образом образуется целый ряд их, т. е. если бы не было воспроизводительной способности воображения; впрочем, оно имеет опытный характер.

Но представления, случайно встречающиеся, воспроизводят одно другое без различий; отсюда еще далеко до определенной связи их; они – беспорядочное множество и не могут образовать познание. Должно существовать правило для воспроизведения их, по которому одно представление преимущественно возникает, с таким, а не другим представлением в нашем воображении. Такое субъективное и опытное основание воспроизведения по правилам называется союзом представлений.

Если бы и здесь единство союза не имело за себя никакого объективного основания и воображение наблюдало бы явления только под условием синтетического единства наблюдения, то опять связь явлений в человеческом познании имела бы совершенно случайный характер. Существование в нас способности соединять восприятие не может ручаться нам за то, что представления соединены сами по себе; и если бы они оказались несоединимы, то выходило бы, что существует множество восприятий, что есть целая область чувственности, которая сопровождается сознанием, но тем не менее остается необъединенною и не имеет связи с моим самосознанием. Только в том случае, когда я соединяю все восприятия в одном сознании (первоначальное самосознание), я могу утверждать о них, что они сознаются мной. Следовательно, должно существовать объективное, т. е. предваряющее все опытные законы, воображение, условие априори, на котором основывается возможность, даже необходимость закона, простирающегося на все явления и состоящего в том, что data чувств должны трактоваться нами как нечто соединимое само по себе и подчиненное общим законам союза представлений в воспоминании. Такое объективное основание союза представлений я называю сродством их. Последнее же в свою очередь основывается на основоположении единства самосознания, простирающегося на все принадлежащие мне познания. По такому основоположению, все явления должны восприниматься душой, согласно единству самосознания, чтоб было бы невозможно без синтетического единства в союзе представлений, имеющего необходимый объективный характер.

Следовательно, объективное единство в сознании (первоначальном самосознании) есть необходимое условие всякого возможного восприятия, и сродство явлений (близкое или отдаленное) есть необходимое следствие синтеза в воображении, основывающегося на законах априори.

Итак, воображение есть способность синтеза априори. Потому-то оно называется производительным воображением; последнее может быть названо трансцендентальным действием, так как, по отношению к явлениям, оно имеет в виду необходимое единство синтеза их. Странно, по-видимому, но тем не менее понятно из сказанного уже нами, что только посредством этого синтетического действия воображения возможны и сродство явлений, и союз представлений, и воспроизведение их по законам, a следовательно, и самый опыт, без него были бы невозможны понятия о предметах в опыте.

В самом деле одно и то же неизменное «Я» (в чистом самосознании) сопутствует всем нашим представлениям всегда, когда они соединяются, и всякое частное сознание точно так же относится к чистому к всеобъемлющему самосознанию, как всякое чувственное представление – к чистому внутреннему представлению, а именно времени. Такое самосознание должно поэтому присоединяться к чистому воображению, дабы его действия стали рассудочными. Синтез воображения, хотя и производится априори, тем не менее сам по себе имеет чувственный характер: он соединяет содержание в том виде, в котором оно является в наглядном представлении, например в фигуре треугольника. Соотношение содержания к единству самосознания и есть причина, почему образуются, собственно, так называемые рассудочные понятия, которые потом посредством воображения прилагаются к чувственным представлениям.

Таким образом, чистое воображение есть основная способность человеческой души, лежащая в основе всякого познания априори. Посредством ее мы соединяем содержание наглядных представлений с необходимым единством чистого самосознания. Обе эти области, чувственность и рассудок, необходимо соединяются вместе трансцендентальным действием воображения; ибо в противном случае существовали бы одни только явления, но не могло бы возникнуть в нас мысли о предмете опытного познания, a следовательно, не было бы и опыта. Фактический опыт, состоящий из наблюдения, союза представлений (воспроизведения), наконец, признания явлений, предполагает при этих последних, высших действиях (эмпирических сторонах опыта) понятия, которые улавливают формальное единство опыта, а с ним и предметное значение (истину) опытного познания. Такие основания, которыми мы руководимся в рассудочном признании содержания и которые определяют форму опыта вообще, называются категориями. На них основывается формальное единство в синтезе воображения, а через единство и вся опытная деятельность последней способности (в признании, воспроизведении представлений, союзе их, наблюдений) до самых первых зачатков ее; только посредством упомянутых элементов познания вообще сами явления могут быть сознаваемы, т. е. принадлежать нам.

Следовательно, мы сами привносим порядок и правильность в явления, совокупность которых мы называем природой; ничего этого не существовало бы, если бы мы сами или природа нашей души не влагали бы в нее порядка и правильности. Притом единство природы имеет характер необходимости, т. е. оно есть априори достоверное единство целого. Каким же образом мы были бы в состоянии априори образовать синтетическое единство, если бы в первоначальных источниках познания не было субъективных оснований его и если бы эти субъективные условия не имели объективного значения: как мы знаем, они суть основания, от которых зависит возможность познания вообще предмета в опыте.

Выше мы давали разные названия рассудку: мы называли его самодеятельностью познания (в противоположность страдательной восприимчивости чувственности), способностью мышления, способностью понятий или суждений; все эти названия, если рассмотреть их внимательно, сводятся к одному. Мы можем характеризовать рассудок как способность правил. Такой признак имеет все выгоды и точней обозначает сущность рассудка. Чувственность дает нам формы, рассудок – правила. Вся деятельность последнего состоит в рассмотрении явлений, дабы найти в них какое-нибудь общее правило. Объективные же правила (необходимо предполагаемые познанием предмета) называются законами. Поэтому законы, которые нам известны из опыта, суть частные виды высших законов, из которых самые высшие (подчиняющие себе все другие) исходят от рассудка априори; они не заимствуются из опыта, напротив, они-то и сообщают характер правильности явлениям и таким образом делают возможным опыт. Значит, недостаточно сказать, что рассудок есть способность, отвлекающая общие правила посредством сравнивания явлений; напротив, он есть законодатель природы, т. е. без него не могло бы существовать ее как синтетического единства содержания явлений по общим правилам; ибо явление происходят не вне нас, но в нашей чувственности. Предмет познания в нашем опыте со всем своим содержанием возможен только при единстве самосознания. Значит, единство самосознания есть трансцендентальное основание, на котором зиждется необходимый порядок всех явлений в опыте. Оно же дает правила, обнимающие содержание представлений (т. е. служащие к определению их). Способность создавать такие правила и есть рассудок, Таким образом, все явления как предметы возможного опыта заключаются в рассудке и по форме своей зависят от него точно так же, как они в качестве простых наглядных представлений заключаются в чувственности и в этом отношении зависят от нее по своей форме.

Как ни странной и неразумной кажется мысль, что рассудок есть источник законов природы и ее формального единства, тем не менее она совершенно верна и согласна с фактом, т. е. опытом. Конечно, частных законов нельзя выводить из чистого рассудка, как нельзя понять неизмеримого разнообразия явлений из одного чистого чувственного представления. Но все частные законы суть виды чистых законов рассудка, по форме которых возможны первые; они сообщают явлениям правильную форму, точно так же, как все явления, несмотря на различие опытных форм их, всегда должны согласоваться с условиями чистой формы чувственности.

Значит, в категориях чистый рассудок служит законом синтетического единства всех явлений и посредством их становится возможным опыт со стороны своей формы. В нашем трансцендентальном выводе категорий мы имели именно в виду отношение рассудка к чувственности, а чрез нее и ко всем предметам опыта, следовательно, мы хотели объяснить объективное значение чистых понятий его априори и таким образом установить точные сведения об их происхождении и значении.

Сокращенное изложение оснований, из которых очевидны верность и единственная возможность нашего вывода чистых понятий рассудка

Если бы предметы, с которыми нашему познанию приходится иметь дело, были вещами самими в себе, то мы не могли бы иметь никаких понятий о них априори. Откуда мы стали бы заимствовать их? Если бы мы отвлекали их от предметов (мы уже не станем еще раз исследовать, каким образом они могут быть нам известны), то наши понятия имели бы опытный характер, но не были бы понятиями априори. Если же они чисто субъективного происхождения, то понятно, что существующее только в нас не может определять качества независимого от наших представлений предмета, т. е. служит основанием, почему должна существовать вещь, которая соответствует содержанию наших мыслей, почему она не есть простая фантазия. Если же предположить, что мы имеем дело с одними только явлениями, то становится не только возможным, но и необходимым предположение, что известные понятия априори предшествуют опытному познанию предметов. В качестве явлений предметы существуют только в нас самих, ибо вне нас не могут существовать состояния нашей чувственности. Поэтому наша мысль, что все явление, а следовательно, и все предметы наших наблюдений существуют собственно в нас, т. е. суть определения нашего всегда тожественного «Я», необходимо предполагает единство таких определений в тожественном самосознании. В этом-то единстве сознание и состоит форма всякого познания предметов (т. е. условие, от которого зависит связь разнообразного содержания в одном предмете). Значит, способ, каким содержание чувственного представления воспринимается в сознании, предваряет всякое познание предмета как чисто рассудочная форма его; сама по себе она есть формальное познание априори всех предметов, входящих в область мысли (категории). Синтез познания посредством чистого воображения, равно как единство содержания представлений в связи с первоначальным самосознанием также предшествует всякому опытному познанию.

Следовательно, чистые рассудочные понятия потому возможны и даже необходимы априори для опыта, что наше познание имеет дело только с явлениями; условия их возможности заключаются в нас самих, связь и единство (в представлении предмета) зависят также от нас; следовательно, чистые понятия предшествуют всякому опыту и условливают его форму. На такой именно основе, единственно возможной между всеми другими, утверждается весь наш вывод категорий.

Критика практического разума

Предисловие

В настоящем исследовании будет достаточно объяснено, почему эта критика называется критикой не чистого практического разума, а просто практического разума вообще, хотя, казалось бы, больше подходило первое заглавие ввиду параллелизма между практическим и спекулятивным разумом. Это исследование должно доказать только то, что чистый практический разум существует, и с этой целью оно критикует всю его практическую способность. Если это ему удастся, то нет надобности критиковать саму чистую способность, чтобы узнать, не выходит ли здесь разум с этой способностью как одной лишь претензией за свои границы (как это случается со спекулятивным разумом). В самом деле, если он как чистый разум действительно есть практический разум, то он на деле доказывает свою реальность и реальность своих понятий, и тогда ни к чему всякое умствование против возможности для него быть таковым.

С допущением этой способности твердое основание приобретает и трансцендентальная свобода, и именно в том ее абсолютном значении, в каком нуждался спекулятивный разум при применении понятия причинности, чтобы спасаться от антиномии, в которую он неизбежно попадает, когда в ряду причинной связи хочет мыслить себе безусловное; но там он мог установить это понятие только как проблематическое, как не невозможное, не будучи в состоянии подтвердить объективную реальность его, и лишь с той целью, чтобы из-за мнимой невозможности того, что он должен признать по крайней мере мыслимым, не быть оспариваемым и не быть ввергнутым в бездну скептицизма.

Понятие свободы, поскольку его реальность доказана некоторым аподиктическим (т. е. неопровержимым. – Ред.) законом практического разума, составляет ключевой, замковый камень свода всего здания системы чистого, даже спекулятивного, разума, и все другие понятия (о Боге и бессмертии), которые как одни лишь идеи не имеют в этой системе опоры, присоединяются к нему и с ним и благодаря ему приобретают прочность и объективную реальность, т. е. возможность их доказывается тем, что свобода действительна, так как эта идея проявляется через моральный закон.

Но свобода единственная из всех идей спекулятивного разума, возможность которой мы не постигаем, но знаем априори, так как она есть условие[10] морального закона, который мы знаем. Идеи же о Боге и бессмертии не условия морального закона, а только условия необходимого объекта воли, определенной этим законом, т. е. [условия] одного лишь практического применения нашего чистого разума; стало быть, мы не можем этих утверждать, что познаем и усматриваем возможность двух идей, не говоря уже об их действительности. Но все же они есть условия применения морально определенной воли к ее объекту, данному ей априори (высшему благу). Следовательно, можно и должно допустить их возможность в этом практическом отношении, хотя мы и не можем теоретически познать и усмотреть ее. Для последнего требования в практическом отношении достаточно того, что они не заключают в себе внутренней невозможности (противоречия). Здесь есть одно (в сравнении со спекулятивным разумом только субъективное) основание убеждения, которое, впрочем, для столь же чистого, но практического разума объективно значимо и которое посредством понятия свободы дает идеям о Боге и бессмертии объективную реальность и право, более того, субъективную необходимость (потребность чистого разума) допустить их, хотя этим разум в своем теоретическом познании еще не расширяется, а только дается возможность, которая прежде была проблемой, а здесь становится утверждением, и таким образом практическое применение разума связывается с элементами его теоретического применения. И эта потребность не есть какая-то гипотетическая потребность, проистекающая из произвольного намерения спекуляции, согласно которому необходимо нечто допустить, если хотят дойти до завершения применения разума в спекуляции; это законная потребность допустить что-то, без чего не может иметь место и то, что мы неукоснительно должны полагать для целей нашего поведения.

Конечно, нашему спекулятивному разуму было бы более угодно решать эти задачи самому не таким окольным путем и сохранить их как воззрения, необходимые для практического применения. Но с нашей способностью спекуляции дело обстоит не так уж хорошо. Те, кто хвастаются столь возвышенным познанием, должны не скрывать его, а представить для публичной проверки и высокой оценки. Они хотят доказать – прекрасно! Так пусть они докажут это, и тогда критика положит к ногам победителей все свое оружие. Quid statis? Nolunt. Atqui licet esse beatis[11]. – А так как они на самом деле не хотят [доказать это], по всей вероятности, потому, что не могут, то мы снова должны взяться за оружие, чтобы понятия о Боге, свободе и бессмертии, для которых спекуляция не находит достаточного доказательства их возможности, поискать в моральном применении разума и основать их на этом применении.

Только здесь и разгадывается загадка критики, как можно отрицать объективную реальность сверхчувственного применения категорий в спекуляции и тем не менее признавать за ними эту реальность по отношению к объектам чистого практического разума. Это неизбежно должно казаться непоследовательным до тех пор, пока такое практическое применение знают только по названию. Но как только на основании полного анализа последнего убеждаются, что мыслимая здесь реальность вовсе не сводится к теоретическому определению категорий и расширению познания до сверхчувственного, а этим только имеют в виду, что в практическом отношении им всегда присущ какой-то объект, так как они или априори содержатся в необходимом определении воли, или неразрывно связаны с его предметом, – то эта непоследовательность исчезает, так как применение этих понятий не такое, в каком нуждается спекулятивный разум. Но здесь обнаруживается почти неожиданное и удовлетворяющее [нас] подтверждение последовательного образа мыслей спекулятивной критики; а именно, ввиду того, что она предметы опыта как таковые, в том числе и наш собственный субъект, признает только явлениями и тем не менее в основу их полагает вещи сами по себе, следовательно, внушает, чтобы не считали всё сверхчувственное вымыслом и понятие его – лишенным содержания, практический разум теперь сам по себе и без соглашения со спекулятивным разумом дает сверхчувственному предмету категории причинности, а именно свободе, реальность (хотя только как практическому понятию и только для практического понимания), следовательно, на деле подтверждает то, что там можно было только мыслить. И в то же время странное, хотя и бесспорное, положение спекулятивной критики, что даже мыслящий субъект для себя самого во внутреннем созерцании есть только явление, в критике практического разума находит свое столь полное подтверждение, что необходимо было бы додуматься до него, если бы даже критика чистого разума и не доказала этого положения[12].

Благодаря этому я понимаю, почему самые серьезные возражения против критики, которые мне до сих пор встречались, вертятся главным образом вокруг этих двух пунктов, а именно: с одной стороны, в теоретическом познании отрицаемая, а в практическом утверждаемая объективная реальность применяемых к ноуменам категорий, а с другой – парадоксальное требование считать себя как субъекта свободы ноуменом и вместе с тем – в своем собственном эмпирическом сознании – феноменом по отношению к природе. В самом деле, до тех пор, пока нет еще определенного понятия о нравственности и свободе, нельзя и угадать, что, с одной стороны, хотят полагать как ноумен в основу мнимого явления, а с другой – возможно ли вообще составить себе о нем понятие, если прежде все понятия чистого рассудка в теоретическом применении посвящались исключительно лишь явлениям. Только обстоятельная критика практического разума может устранить все эти превратные толкования и осветить ярким светом тот последовательный образ мышления, который и составляет ее величайшее преимущество.

Этого достаточно для оправдания того, почему в нашем сочинении понятия и основоположения чистого спекулятивного разума, которые уже были предметом особой критики, кое-где еще раз подвергаются исследованию, что вообще не очень-то подобает систематическому развитию воздвигаемой науки (так как на уже рассмотренные вещи следует ссылаться, однако не надо их снова исследовать), но что здесь было дозволительно и даже необходимо; дело в том, что разум вместе с этими понятиями рассматривается здесь в момент, когда он переходит к совершенно другому применению, чем то, которое они имели у него там. Но такой переход делает необходимым сравнение прежнего применения с новым, чтобы точно отличить новый путь от старого и в то же время указать их связь между собой. Поэтому на такого рода рассуждения, в том числе и на те, которые еще раз имеют своим предметом понятие свободы, но в практическом применении чистого разума, нельзя смотреть как на вставки, которые служат только для того, чтобы восполнять пробелы критической системы спекулятивного разума (ведь по своему замыслу эта система в своей сфере полная) и, как это часто бывает при спешной стройке, сзади подставлять еще стойки и подпорки. Нет, они, как настоящие звенья, которые делают заметной связность системы, служат для того, чтобы реально показать те понятия, которые там могли быть представлены только как проблематические. Это напоминание касается главным образом понятия свободы, о котором необходимо с удивлением заметить, что еще очень многие хвастаются тем, что они его очень хорошо понимают и могут объяснить его возможность, между тем как они рассматривают его только в психологическом отношении; но если бы они до этого точно исследовали его в трансцендентальном отношении, они признали бы и его необходимость как проблематического понятия в законченном применении спекулятивного разума, и полную непостижимость его; если бы они затем перешли с ним к практическому применению, они сами собой должны были бы дойти именно до указанного определения этого применения к его основоположениям, до которого они вообще-то никак не хотят снизойти. Понятие свободы – это камень преткновения для всех эмпириков и в то же время ключ к самым возвышенным практическим основоположениям для критических моралистов, которые видят благодаря ему, что они необходимо должны поступать рационально. Ввиду этого я прошу читателя внимательно просмотреть то, что говорится об этом понятии в заключительной части аналитики.

Пусть знатоки подобного рода работ сами судят о том, сколько усилий стоило такой системе чистого практического разума, какая развивается здесь из его критики, прийти прежде всего к истинной точке зрения, с которой можно верно указать ее целое. Правда, она предполагает уже «Основоположения метафизики нравов», но лишь постольку, поскольку эти «Основоположения» предварительно знакомят нас с принципом долга и дают и обосновывают определенную формулу долга[13]; в остальном же она обходится без посторонней помощи (besteht es durch sich selbst). То, что здесь деление всех практических наук не доведено до завершения так, как это сделала критика спекулятивного разума, кроется в природе этой способности практического разума. В самом деле, если мы хотим классифицировать обязанности как обязанности человека, то частное их определение возможно только тогда, когда мы до этого познаем субъект этого определения (человека), исходя из его действительной природы, хотя бы лишь постольку, поскольку это необходимо по отношению к обязанности вообще; но это уже не относится к критике практического разума вообще, которая должна только показать принципы его возможности, объема и границ полностью без особого отношения к человеческой природе. Это деление относится, следовательно, к системе науки, а не к системе критики.

Во второй главе аналитики я, надеюсь, дал удовлетворительный ответ одному правдивому и резкому, но достойному уважения рецензенту указанных «Основоположений метафизики нравов» на его упрек относительно того, что понятие блага не установлено там до морального принципа[14] (как это было бы, по его мнению, необходимо); в ней приняты во внимание и некоторые другие возражения, которые дошли до меня от людей, доказывающих, что им дороги поиски истины (ведь те, кто видит только свою старую систему и уже заранее решил, что должно быть одобрено или не одобрено, не желают никакого обсуждения, которое могло бы быть препятствием для их частных целей); так я буду поступать и впредь.

Когда дело идет об определении особой способности человеческой души по ее источникам, содержанию и границам, то исходя из природы человеческого познания это, конечно, возможно только в том случае, если точное и (поскольку это возможно при нынешнем положении уже приобретенных нами элементов его) полное изложение его начинать с его частей. Но здесь надо обратить внимание еще на нечто другое, имеющее более философский и архитектонический характер, а именно на необходимость правильно постичь идею целого и из нее в чистой способности разума обратить пристальное внимание на все части в их отношении друг к другу, выводя их из понятия этого целого. Подобное исследование и подтверждение возможны только после самого близкого знакомства с системой, и те, кто был недоволен первым изысканием, следовательно, считал бесполезным приобрести это знакомство, не дойдут и до второй ступени, а именно до [общего] обзора, который представляет собой синтетическое возвращение к тому, что прежде было дано аналитически; и неудивительно, что они везде находят непоследовательность, хотя пробелы, которые, они предполагают, имеются не в самой системе, а только в их собственном нелогичном мышлении.

В этом исследовании я не опасаюсь упрека в том, что хочу вводить новый язык, так как способ познания здесь сам собой становится близким к популярности. С этим упреком не согласится никто и в отношении первой критики, если он не только перелистывал книгу, но и продумал ее. Выдумывать новые слова там, где в языке нет недостатка в терминах для данных понятий, – это ребяческое стремление выделяться из толпы если не новыми и верными мыслями, то новыми заплатами на старом платье. Если поэтому читатели указанной книги знают более популярные термины, которые столь же соответствуют мысли, как соответствовали, по моему мнению, употребляемые мною термины, или надеются доказать ничтожность самих этих мыслей, а значит, и каждого обозначающего их термина, то в первом случае я буду им очень обязан: ведь я хочу только одного – быть понятым, а во втором они окажут услугу философии. Но пока те мысли еще существуют, я очень сомневаюсь, чтобы было возможно найти для них соответствующие и, однако, более употребительные термины[15].

Так были бы теперь найдены априорные принципы двух способностей души – познавательной способности и способности желания – и определены по условиям, сфере и границам своего применения, а этим было бы положено прочное основание для систематической – и теоретической, и практической – философии как науки.

Самое худшее, с чем могли бы столкнуться все эти усилия, – это если бы кто-нибудь сделал неожиданное открытие, будто вообще нет и не может быть априорного познания. Но этого нечего опасаться. Это было бы равносильно тому, как если бы кто-нибудь при помощи разума захотел доказать, что разума нет. В самом деле, мы говорим лишь, что мы нечто познаем разумом, когда сознаем, что могли бы знать это и в том случае, если бы это даже не встречалось в опыте; стало быть, познание разумом и априорное познание суть одно и то же. Было бы явным противоречием пытаться выжать из основанного на опыте суждения необходимость (ex pumice aquam[16]), а вместе с ней придать этому суждению истинную всеобщность (без которой нет умозаключения, стало быть, и вывода по аналогии, которая представляет собой по крайней мере предполагаемую всеобщность и объективную необходимость и, следовательно, всегда имеет их предпосылкой). А подменять субъективную необходимость, т. е. привычку, объективной, которая имеет место только в априорных суждениях, – значит отрицать способность разума судить о предмете, т. е. познавать этот предмет и то, что ему присуще; тогда о том, что бывает часто и всегда следует за определенным предшествующим состоянием, мы не могли бы сказать, что от этого состояния можно заключать к другому (ведь это означало бы уже объективную необходимость и понятие об априорной связи); мы могли бы только ожидать таких случаев (наподобие животных), т. е. должны были бы отвергать понятие о причине по существу как ложное и как чистый обман мысли. Если бы мы попытались восполнить такое отсутствие объективной и вытекающей из нее всеобщей значимости тем, что мы не нашли бы никаких оснований приписывать другим разумным существам другой способ представления, и это было бы законным выводом, – то наше неведение принесло бы больше пользы расширению нашего познания, чем всякое размышление. В самом деле, только потому, что мы не знаем других разумных существ, кроме человека, мы имели бы право предполагать, что эти существа созданы такими, какими мы познаем себя, т. е. тогда мы их действительно знали бы. Я здесь уже не говорю о том, что не всеобщность признания (des Fürwahrhaltens) доказывает объективную значимость суждения (т. е. значимость его как познания); если бы эта всеобщность даже случайно имела место, то это суждение еще не могло бы дать доказательство соответствия с объектом; скорее, одна только объективная значимость и составляет основу необходимого всеобщего согласия.

Юм чувствовал бы себя очень хорошо при такой системе всеобщего эмпиризма в основоположениях; ведь он, как известно, требовал лишь, чтобы в понятии причины вместо всего объективного значения необходимости признавали только субъективное, а именно привычку, дабы отрицать право разума на какое бы то ни было суждение о Боге, свободе и бессмертии; и он прекрасно умел, если только признают его принципы, делать из них выводы со всей логической убедительностью. Но и сам Юм понимал эмпиризм не настолько общо, чтобы включать в него и математику. Он считал положения математики аналитическими; если бы он в этом случае был прав, они действительно были бы аподиктическими, хотя отсюда нельзя было бы сделать никакого вывода о способности разума также и в философии строить аподиктические суждения, а именно такие, которые были бы синтетическими (как закон причинности). Но если бы допускали всеобщий эмпиризм принципов, то сюда бы была включена и математика.

Но если математика впадает в противоречие с разумом, который допускает только эмпирические основоположения, как это неизбежно в антиномии, так как математика неопровержимо доказывает бесконечную делимость пространства, чего эмпиризм допустить не может, – то величайшая возможная очевидность демонстрации оказывается в прямом противоречии с мнимыми выводами из эмпирических принципов; и тогда можно спросить, как спрашивает слепой Чеслдена[17]: что меня обманывает, зрение или чувство? (Ведь эмпиризм основывается на чувствуемой, а рационализм – на усматриваемой необходимости.) Таким образом, общий эмпиризм оказывается истинным скептицизмом, который в таком неограниченном значении ошибочно приписывали Юму[18], так как он по крайней мере оставлял за математикой более надежный критерий опыта; скептицизм же безусловно не допускает никакого критерия опыта (такой критерий всегда может быть только в априорных принципах), хотя опыт состоит не только из чувств, но и из суждений.

Но так как в наш философский и критический век вряд ли можно относиться к этому эмпиризму серьезно и он, надо полагать, выдвигается только ради упражнения в способности суждения и для того, чтобы через контраст показать более отчетливо необходимость рациональных априорных принципов, – то можно поблагодарить и тех, кто желает заниматься этой вообще-то малопоучительной работой.

Введение. Об идее критики практического разума

Теоретическое применение разума занималось предметами одной только познавательной способности, и критика разума в отношении этого применения касалась, собственно, только чистой познавательной способности, так как эта способность возбуждала подозрение, которое потом и подтверждалось, что она слишком легко теряется за своими пределами среди недостижимых предметов или же противоречащих друг другу понятий. Иначе обстоит дело с практическим применением разума. Здесь разум занимается определяющими основаниями воли, а воля – это способность или создавать предметы, соответствующие представлениям, или определять самое себя для произведения их (безразлично, будет ли для этого достаточна физическая способность или нет), т. е. свою причинность. В самом деле, здесь разум может по крайней мере дойти до определения воли и всегда имеет объективную реальность постольку, поскольку это зависит от воления. Здесь, следовательно, первый вопрос таков: достаточно ли одного лишь чистого разума самого по себе для определения воли, или же он может быть определяющим основанием ее, только будучи эмпирически обусловленным? И вот появляется здесь понятие причинности, обосновываемое критикой чистого разума, хотя и не могущее быть показанным эмпирически, а именно понятие свободы; и если мы можем теперь найти основание для доказательства того, что это свойство действительно присуще человеческой воле (и таким образом также и воле всех разумных существ), то этим было бы доказано не только то, что чистый разум может быть практическим, но и то, что только он, а не эмпирически ограниченный разум есть безусловно практический разум. Следовательно, здесь мы будем иметь дело с критикой не чистого практического, а только практического разума вообще. В самом деле, чистый разум, если только будет доказано, что таковой существует, не нуждается ни в какой критике. Он сам содержит в себе путеводную нить для критики всего своего применения. Следовательно, критика практического разума вообще имеет своей обязанностью удерживать эмпирически обусловленный разум от притязания, будто исключительно он один служит определяющим основанием воли. Применение чистого разума, если не подлежит сомнению, что таковой существует, только имманентно; эмпирически обусловленное же применение, которое притязает на единовластие, трансцендентно и проявляется в требованиях и заповедях, которые совершенно выходят за пределы разума, а это прямо противоположно тому, что можно было сказать о чистом разуме в его спекулятивном применении.

Но так как все еще имеется чистый разум, познание которого лежит здесь в основе практического применения, то и деление критики практического разума, согласно общему плану, должно соответствовать делению критики спекулятивного разума. Следовательно, мы будем иметь в ней учение о началах и учение о методе, а в учении о началах будем иметь в качестве первой части аналитику как правило истины и диалектику как изложение и устранение видимости в суждениях практического разума. Но порядок в подразделении аналитики будет уже обратным тому, который был принят в критике чистого спекулятивного разума. Дело в том, что в данной критике мы, начиная с основоположений, будем идти к понятиям и уже от них, где возможно, к чувствам; в критике же спекулятивного разума мы должны были начинать с чувств и заканчивать основоположениями. Основание этого в свою очередь лежит в том, что теперь мы имеем дело с волей и должны рассматривать разум не в отношении к предметам, а в отношении к воле и ее причинности, так как основоположения об эмпирически не обусловленной причинности должны составлять начало, сообразно с которым единственно и можно попытаться установить наши понятия об определяющем основании такой воли, о ее применении к предметам и, наконец, в отношении к субъекту и его чувственности. Закон причинности из свободы, т. е. какое-то чистое практическое основоположение, здесь неизбежно составляет начало и определяет предметы, к которым оно только и может иметь отношение.

Часть первая. Учение чистого практического разума о началах

Книга Первая. Аналитика чистого практического разума

Глава первая. Об основоположениях чистого практического разума

§ 1. Заявление

Практические основоположения суть положения, содержащие в себе общее определение воли, которому подчинено много практических правил. Они бывают субъективными, или максимами, если условие рассматривается субъектом как значимое только для его воли; но они будут объективными, или практическими, законами, если они признаются объективными, т. е. имеющими силу для воли каждого разумного существа.

Примечание

Если допускают, что чистый разум может заключать в себе практическую основу, т. е. достаточную для определения воли, то имеются практические законы; а там, где этого нет, все практические основоположения будут только максимами. В воле разумного существа, на которую оказывается патологическое воздействие, может иметь место столкновение максим с им же самим признанными практическими законами. Так, кто-нибудь может сделать своей максимой не оставлять неотомщенным ни одного оскорбления, и тем не менее он может понять, что это не практический закон, а только его максима; как правило же, для воли каждого разумного существа в одной и той же максиме это может не соответствовать самому себе. В познании природы принципы того, что происходит (например, принцип равенства действия и противодействия в передаче движения), суть вместе с тем и законы природы, так как там применение разума теоретическое и определяется характером объекта. В практическом познании, т. е. таком, которое имеет дело только с определяющими основаниями воли, основоположения, которые мы составляем себе, потому еще не законы, которым неизбежно подчиняются, что в сфере практического разум имеет дело с субъектом, а именно со способностью желания, с особым характером которой правило может многоразлично сообразоваться. Практическое правило есть всегда продукт разума, потому что оно предписывает поступок в качестве средства для [достижения] результата как цели. Но для существа, у которого разум не единственное определяющее основание воли, это правило есть императив, т. е. правило, которое характеризуется долженствованием, выражающим объективное принуждение к поступку, и которое означает, что, если бы разум полностью определил волю, поступок должен был бы неизбежно быть совершен по этому правилу. Императивы, следовательно, имеют объективную значимость и совершенно отличаются от максим как субъективных основоположений. Императивы определяют или условия причинности разумного существа как действующей причины только в отношении результата и достаточности для него, или же определяют только волю, [безразлично], будет ли она достаточной для результата или нет. Первые – это гипотетические императивы и содержат в себе только предписания умения; вторые, напротив, будут категорическими и исключительно практическими законами. Максимы, следовательно, хотя и основоположения, но не императивы. А сами императивы, если они обусловлены, т. е. определяют волю не просто как волю, а только в отношении желаемого результата, т. е. если они гипотетические императивы, – они, правда, практические предписания, но не законы. Законы должны в достаточной мере определять волю как волю еще до того, как я спрошу себя, обладаю ли я способностью, необходимой для желаемого результата, или что мне надо делать, чтобы достичь его; стало быть, законы должны быть категорическими, иначе они не законы, так как у них не будет необходимости, которая, если она должна быть практической, не должна зависеть от патологических, стало быть, случайно приданных воле, условий. Если, например, кому-нибудь говорят, что в молодости надо работать и быть бережливым, дабы в старости не терпеть нужду, то это верное и вместе с тем важное практическое предписание воли. Но нетрудно видеть, что воля здесь будет обращена на нечто другое, о чем предполагается, что она этого желает; а это желание надо предоставить ему, самому субъекту действия, все равно, предвидит ли он также и другие вспомогательные источники, кроме им самим приобретенного состояния, или вообще не надеется дожить до старости, или думает, что в случае нужды ему едва ли удастся извернуться. Разум, из которого только и могут возникать все правила, кои должны содержать в себе необходимость, хотя и вкладывает в это свое предписание также и необходимость (ведь без этого оно не было бы императивом), но эта необходимость обусловлена лишь субъективно и ее нельзя предполагать во всех субъектах в равной степени. Но для законодательства разума требуется, чтобы оно нуждалось лишь в одном: чтобы оно имело своей предпосылкой только себя самого, так как правило лишь тогда обладает объективной и всеобщей значимостью, когда оно имеет силу без случайных, субъективных условий, отличающих одно разумное существо от другого. Если кому-нибудь говорят, что он никогда не должен давать ложных обещаний, то это есть правило, касающееся только его воли, все равно, будут ли им достигнуты те цели, которые он может иметь, или нет; чистое воление есть то, что должно быть определено посредством указанного правила совершенно априори. Если же окажется, что это правило практически верно, то оно закон, так как оно – категорический императив. Таким образом, практические законы относятся только к воле независимо от того, что создается ее причинностью, и от этой причинности (как относящейся к чувственно воспринимаемому миру) можно отвлечься, чтобы иметь эти законы как чистые законы.

§ 2. Теорема I

Все практические принципы, которые предполагают объект (материю) способности желания как определяющее основание воли, в совокупности эмпирические и не могут быть практическими законами.

Под материей способности желания я разумею предмет, действительности которого желают. Если желание обладать этим предметом предшествует практическому правилу и если оно служит условием для того, чтобы сделать это правило принципом, то я говорю (во-первых), что этот принцип в таком случае всегда эмпирический. В самом деле, тогда определяющее основание произвольного выбора (Willkür) есть представление об объекте и то отношение этого представления к субъекту, которым способность желания определяется к осуществлению этого объекта. А такое отношение к субъекту называется удовольствием, доставляемым действительностью предмета. Следовательно, это удовольствие надо было бы предполагать как условие возможности определения произвольного выбора. Но ни об одном представлении о каком-нибудь предмете, каким бы оно ни было, нельзя априори знать, связывается ли оно с удовольствием или неудовольствием или будет [к ним] безразличным. Следовательно, в таком случае определяющее основание произвольного выбора всегда должно быть эмпирическим, стало быть, и практический материальный принцип, который предполагает его как условие, должен быть таким же.

А так как (во-вторых) принцип, который основывается только на субъективном условии восприимчивости к удовольствию или неудовольствию (которое всегда познается только эмпирически и не может иметь одинаковой значимости для всех разумных существ), хотя и может служить для субъекта, который обладает ею, его максимой, но даже и для него (так как в этом принципе нет объективной необходимости, которую надо познавать априори) не может служить законом, – то такой принцип никогда не может быть практическим законом.

§ 3. Теорема II

Все материальные практические принципы как таковые суть совершенно одного и того же рода и подпадают под общий принцип себялюбия или личного счастья.

Удовольствие, доставляемое представлением о существовании вещи, поскольку оно должно быть определяющим основанием желания обладать этой вещью, зиждется на восприимчивости субъекта, так как это удовольствие зависит от существования предмета; стало быть, оно относится к чувственности, а не к рассудку, который выражает отношение представления к объекту согласно понятиям, а не к субъекту согласно чувствам. Оно, следовательно, лишь постольку бывает практическим, поскольку ощущение приятного, которого субъект ожидает от действительности предмета, определяет способность желания. А сознание приятности жизни у разумного существа, постоянно сопутствующее ему на протяжении всего его существования, есть счастье, а принцип сделать счастье высшим, определяющим основанием произвольного выбора есть принцип себялюбия. Таким образом, все материальные принципы, которые определяющее основание произвольного выбора полагают в удовольствии или неудовольствии, испытываемых от действительности какого-нибудь предмета, совершенно одинаковы в том смысле, что все они относятся к принципу себялюбия или личного счастья.

Вывод

Все материальные практические правила полагают определяющее основание воли в низшей способности желания, и если бы не было чисто формальных законов ее, которые в достаточной мере определяли бы волю, то нельзя было бы допустить и какую-либо высшую способность желания.

Примечание I

Поразительно, как люди, вообще-то проницательные, полагают, будто различие между высшей и низшей способностью желания можно найти, если определить, имеют ли представления, связанные с чувством удовольствия, свое происхождение в чувствах или в рассудке. Когда речь идет об определяющих основаниях желания и усматривают их в приятном, откуда-то ожидаемом, вопрос вовсе не в том, откуда происходит представление об этом доставляющем удовольствие предмете, а только в том, насколько это представление доставляет удовольствие. Предположим, что представление имеет свое место и происхождение в рассудке; если оно может определять произвольный выбор только благодаря тому, что оно предполагает чувство удовольствия в субъекте, тогда то обстоятельство, что оно служит определяющим основанием произвольного выбора, полностью зависит от того свойства внутреннего чувства, благодаря которому на это чувство может быть оказано приятное воздействие. Как бы ни были неоднородны представления о предметах – представления ли они рассудка или даже разума в противоположность представлениям чувств, все же чувство удовольствия, благодаря которому представления о предметах и составляют, собственно, определяющее основание воли (приятность, удовольствие, которого от этого ожидают и которое побуждает деятельность к осуществлению объекта), – одно и то же не только в том смысле, что оно всегда может быть познано лишь эмпирически, но и в том, что оно всегда воздействует на одну и ту же жизненную силу, которая проявляется в способности желания; и в этом отношении оно может отличаться от всякого другого определяющего основания только по степени. Иначе каким образом можно было бы сравнивать величину двух определяющих оснований, совершенно различных по способу представления, чтобы предпочесть ту, которая больше всего воздействует на способность желания? Один и тот же человек может поучительную для него книгу, которая как раз попала ему в руки, возвратить непрочитанной, чтобы не опоздать на охоту, может уйти, не дослушав прекрасной речи, чтобы не опоздать к обеду, может отказаться от интересной и разумной беседы, которую он обычно очень ценит, чтобы сесть за карточный стол, может даже отказать в милостыне нищему, благотворить которому для него доставляет удовольствие, так как у него теперь в кармане ровно столько, сколько нужно заплатить за вход в театр. Если определение воли основывается на чувстве приятного или неприятного, которое человек ожидает от той или другой причины, то ему совершенно безразлично, какой способ представления на него оказывает воздействие. Для его выбора имеет значение только то, насколько сильна и продолжительна эта приятность, легко ли она достижима и может ли она повторяться часто. Тому, кому нужны деньги на расходы, совершенно безразлично, добыта ли их материя – золото – из недр гор или из речного песка, лишь бы цена ее была везде одинакова; точно так же ни один человек, если дело касается только удовольствия жизни, не спрашивает, какие это представления – рассудка или чувств, а интересуется только тем, в какой мере и какое удовольствие он может получить от них на максимально длительное время. Только те, кто хотел бы отрицать способность чистого разума определять волю без предположения какого-либо чувства, могут настолько отклоняться от своей собственной дефиниции, что то, что прежде они сводили к одному и тому же принципу, признают впоследствии совершенно неоднородным. Так, например, оказывается, что можно находить удовольствие в одном лишь приложении силы, в сознании силы своей души при преодолении препятствий, противостоящих нашим замыслам, в культуре умственных способностей и т. д., и мы вполне справедливо называем это утонченными радостями и удовольствиями, так как в наших силах не давать им в большей мере, чем другим, притупляться; скорее они усиливают чувство до еще большего наслаждения ими и, забавляя нас, вместе с тем и развивают. Но выдавать их поэтому за иной способ определения воли, чем определение [ее] лишь чувствами, в то время как уже для возможности указанного удовольствия они предполагают в нас рассчитанное на них чувство как первое условие этого удовольствия, – это то же самое, как если бы невежды, которые охотно занимались бы метафизикой, мыслили себе материю такой сверхтонкой, что у них от этого голова пошла бы кругом, а затем предполагали, будто таким образом они придумали духовную и тем не менее протяженную сущность. Если мы вместе с Эпикуром[19] сводим добродетель к одному лишь удовольствию, которое она обещает, дабы определить волю, то мы уже не можем его осуждать за то, что это удовольствие он считал совершенно одинаковым с удовольствиями самых грубых чувств; нет оснований навязывать ему ту мысль, что он приписывал только телесным чувствам те представления, посредством которых это чувство в нас возбуждается. Он, как можно догадываться, искал источник многих из них также в применении высшей познавательной способности; но это не мешало ему и не могло мешать по вышеуказанному принципу считать совершенно одинаковым [с другими удовольствиями] удовольствие, которое дают нам эти, во всяком случае интеллектуальные, представления и благодаря которому только эти представления и могут быть определяющими основаниями воли. Величайшая обязанность философа – быть последовательным, но именно это встречается реже всего. Древнегреческие школы дают нам больше примеров этого, чем их дает наш синкретический век, когда искусственно создается та или иная коалиционная система противоречивых основоположений, полная недобросовестности и мелочности, так как она больше по душе публике, которая довольна, если может знать обо всем кое-что, а в общем не знать ничего и притом чувствовать себя везде на месте. Принцип личного счастья, сколько бы при нем ни применялись рассудок и разум, не заключал бы в себе никаких других определяющих оснований воли, кроме тех, которые соответствуют низшей способности желания; тогда, следовательно, или совсем нет высшей способности желания, или чистый разум сам по себе должен быть практическим, т. е. без предположения какого-либо чувства, стало быть, без представления о приятном и неприятном как материи способности желания, которая всегда служит эмпирическим условием принципов, должен быть в состоянии определять волю через одну лишь форму практического правила. И лишь тогда разум, поскольку он определяет волю сам для себя (не служит склонностям), есть истинная высшая способность желания, которой подчиняется патологически определяемая способность желания; и действительно, он даже специфически отличается от нее, так что даже малейшая примесь побуждений последней ослабляет его силы и наносит ущерб его превосходству, так же как малейший эмпирический элемент в качестве условия в математической демонстрации умаляет и уничтожает достоинство и убедительность демонстрации. В практическом законе разум определяет волю непосредственно, а не через посредство привходящего чувства удовольствия или неудовольствия, даже не [через посредство такого чувства, связанного] с этим законом, и только то, что он как чистый разум может быть практическим, дает ему возможность быть законодательствующим разумом.

Примечание II

Быть счастливым – это необходимое желание каждого разумного, но конечного существа и, следовательно, неизбежное определяющее основание его способности желания. В самом деле, удовлетворенность всем своим существованием есть не первоначальное достояние и блаженство, которое предполагало бы сознание его независимой самодостаточности, а проблема, навязанная ему самой его конечной природой, потому что он нуждается в этом и эта потребность касается материи его способности желания, т. е. чего-то такого, что относится к субъективному, лежащему в основе чувству удовольствия или неудовольствия, чем и определяется то, в чем он нуждается для удовлетворенности своим состоянием. Но именно потому, что это материальное основание определения может быть познано субъектом только эмпирически, невозможно рассматривать эту проблему как закон, так как закон, будучи объективным, во всех случаях и для всех разумных существ должен содержать в себе одно и то же определяющее основание воли. Действительно, хотя понятие о счастье везде лежит в основе практического отношения объектов к способности желания, оно все же только общая рубрика субъективных оснований определения и ничего не определяет специфически, единственно о чем и идет речь в этой практической проблеме и без чего проблема не может быть разрешена. В чем именно каждый усматривает свое счастье – это зависит от особого чувства удовольствия или неудовольствия у него, и даже в одном и том же субъекте зависит от различия потребностей, которые меняются в соответствии с этим чувством; следовательно, субъективно необходимый закон (как закон природы) объективно есть еще очень случайный практический принцип, который в различных субъектах может и должен быть очень различным и, значит, никогда не может быть законом: когда желают счастья, важна не форма законосообразности, а исключительно материя, а именно могу ли я и сколько я могу ожидать удовольствия, если буду следовать закону. Правда, принципы себялюбия могут содержать в себе общие правила умения (находить средства для целей), но тогда они только теоретические принципы[20] (как, например, закон, гласящий, что, кто хочет есть хлеб, должен выдумать мельницу). Но практические предписания, которые на них основываются, никогда не могут быть общими, ведь определяющее основание способности желания покоится на чувстве удовольствия и неудовольствия, которое никогда нельзя считать направленным вообще на одни и те же предметы.

Но если предположить, что конечные разумные существа думают совершенно одинаково и в отношении того, что они признают объектами своих чувств удовольствия или страдания, и даже в отношении средств, которыми они должны пользоваться, чтобы добиться удовольствия и не допустить страдания, – то все же они никак не могли бы выдавать принцип себялюбия за практический закон, так как само это единодушие было бы только случайным. Определяющее основание всегда имело бы только субъективную значимость, было бы только эмпирическим и не имело бы той необходимости, которая мыслится в каждом законе, а именно объективной необходимости из априорных оснований; эту необходимость следовало бы выдавать не за практическую, а только за физическую, а именно, что наша склонность вынуждает нас совершить поступок так же неизбежно, как нас одолевает зевота, когда мы видим, что другие зевают. Вернее было бы утверждать, что вообще нет никаких практических законов, а имеются только советы в угоду нашим желаниям, чем возводить чисто субъективные принципы в степень практических законов, которые обладают совершенно объективной, а не только субъективной необходимостью и должны быть априори познаны разумом, а не на опыте (каким бы эмпирически всеобщим этот опыт ни был). Даже правила согласных между собой явлений называются законами природы (например, механическими) только в том случае, если они или познаются действительно априори, или же (как относительно химических законов) допускают, что они были бы познаны априори из объективных оснований, если бы наше знание было более глубоким. Но при чисто субъективных практических принципах определенно становится условием то, что в основе их должны лежать не объективные, а субъективные условия произвольного выбора, стало быть, что они всегда должны быть представлены только как максимы, а отнюдь не как практические законы. Это последнее замечание с первого взгляда кажется лишь буквоедством, но оно заключает в себе вербальное определение самого важного из различий, какие только могут быть рассмотрены в практических изысканиях.

§ 4. Теорема III

Если разумное существо должно мыслить себе свои максимы как практические всеобщие законы, то оно может мыслить себе их только как такие принципы, которые содержат в себе определяющее основание воли не по материи, а только по форме.

Материя практического принципа – это предмет воли, а этот предмет – или определяющее основание воли, или нет. Если он определяющее основание воли, то правило воли подчиняется эмпирическому условию (отношению определяющего представления к чувству удовольствия и неудовольствия) и, следовательно, не есть практический закон. А от закона, если в нем отвлекаются от всякой материи, т. е. от каждого предмета воли (как определяющего основания), не остается ничего, кроме формы всеобщего законодательства. Следовательно, разумное существо или не может свои субъективно-практические принципы, т. е. максимы, мыслить себе также и в качестве всеобщих законов, или оно должно признать, что одна лишь форма их, согласно которой максимы подходят для всеобщего законодательства, сама по себе делает их практическими законами.

Примечание

Даже самый обыденный рассудок без всякого указания может решить, какая форма максимы подходит для всеобщего законодательства и какая нет. Я, например, сделал себе максимой увеличить свое состояние всеми верными средствами. В данное время у меня имеется депозит, владелец которого умер и не оставил никакой расписки. Конечно, здесь подходящий случай применить мою максиму. Теперь я хочу только знать, может ли эта максима иметь силу и как всеобщий практический закон. Итак, я применяю ее к настоящему случаю и спрашиваю: может ли она принять форму закона, стало быть, могу ли я посредством своей максимы установить также и такой закон: каждый может отрицать, что он принял на хранение вклад, если этого никто доказать не может? И я тотчас же обнаруживаю, что такой принцип, будучи законом, уничтожил бы сам себя, так как это привело бы к тому, что вообще никто не будет отдавать деньги на хранение. Практический закон, признаваемый мной таковым, должен быть годен для всеобщего законодательства; это тождественное суждение, и, следовательно, оно само по себе ясно. Но если я говорю: моя воля подчинена практическому закону, то я не могу ссылаться на свою склонность (например, в настоящем случае на мою жадность) как на определяющее основание, подходящее для всеобщего практического закона; в самом деле, так как эта склонность слишком далека от того, чтобы быть пригодной для всеобщего законодательства, то в форме всеобщего закона она, скорее, должна уничтожить самое себя.

Поэтому удивительно, каким образом, поскольку желание счастья, а стало быть, и максима, в силу которой каждый превращает это желание в определяющее основание своей воли, имеют общий характер, разумным людям могло прийти на ум выдавать его на этом основании за всеобщий практический закон. В самом деле, так как обычно всеобщий закон природы приводит все к согласию, то здесь, если хотят придать максиме всеобщность закона, возникла бы крайняя противоположность согласию, самое худшее противоречие и полное уничтожение самой максимы и ее целей. Действительно, воля всех имеет тогда не один и тот же объект, а каждый имеет свой объект (свое собственное благополучие), который, правда, может случайно уживаться с намерениями других, которые точно так же обращают их на самих себя, но этого еще далеко не достаточно для закона, так как исключения, которые мы при случае имеем право делать, бесконечны и не могут быть в определенной форме заключены в одном общем правиле. Таким образом создается гармония, подобная той, какую рисует известное сатирическое стихотворение по поводу сердечного согласия двух супругов, разоряющих друг друга: О, удивительная гармония! Чего хочет он, того хочет и она, и т. д., или же подобная тому, что рассказывают о короле Франце I, как он предлагал свои услуги императору Карлу V: То, что хочет иметь брат мой Карл (Милан), хочу иметь и я. Эмпирические основания определения не годятся для всеобщего внешнего законодательства, но и для внутреннего они так же мало пригодны, потому что один в основу своей склонности кладет свой субъект, а другой – другой субъект и в каждом субъекте преобладает влияние то одной, то другой склонности. И абсолютно невозможно найти закон, который правил бы всеми при таком условии, а именно при всеобщем согласии.

§ 5. Задача I

Предполагается, что одна лишь законодательная форма максимы есть достаточное определяющее основание воли; надо найти свойство той воли, которая определяема только этим основанием.

Так как чистая форма закона может быть представлена только разумом, стало быть, не есть предмет чувств и, следовательно, не относится к числу явлений, то представление о ней как определяющем основании воли отличается от всех определяющих оснований событий в природе по закону причинности, так как в этом случае определяющие основания сами должны быть явлениями. Но если никакое другое определяющее основание воли не может служить для нее законом, кроме всеобщей законодательной формы, то такую волю надо мыслить совершенно независимой от естественного закона явлений в их взаимоотношении, а именно от закона причинности. Такая независимость называется свободой в самом строгом, т. е. трансцендентальном, смысле. Следовательно, воля, законом для которой может служить одна лишь чистая законодательная форма максимы, есть свободная воля.

§ 6. Задача II

Предполагается, что воля свободна; надо найти закон, единственно который был бы пригоден для того, чтобы необходимо определять ее.

Так как материя практического закона, т. е. объект максимы, может быть дана только эмпирически, а свободная воля как независимая от эмпирических (т. е. относящихся к чувственно воспринимаемому миру) условий все же должна быть определяема, то свободная воля независимо от материи закона все же находит в законе определяющее основание. Но в законе кроме его материи содержится только законодательная форма. Следовательно, единственно лишь законодательная форма, поскольку она содержится в максиме, может составлять определяющее основание воли.

Примечание

Следовательно, свобода и безусловный практический закон ссылаются друг на друга. Я здесь не спрашиваю, различны ли они также на самом деле и не есть ли, вернее, безусловный закон только самосознание чистого практического разума и совершенно ли тождествен этот разум с положительным понятием свободы; я спрашиваю, откуда начинается наше познание безусловно-практического – со свободы или с практического закона. Со свободы оно не может начинаться: мы не можем ни непосредственно сознавать ее, так как первое понятие ее негативно, ни заключать к ней от опыта, потому что опыт дает нам возможность познать только закон явлений, стало быть, механизм природы, [т. е.] прямую противоположность свободе. Следовательно, именно моральный закон, который мы сознаем непосредственно (как только мы намечаем себе максимы воли), предлагает себя нам прежде всего, и так как разум показывает его как определяющее основание, не преодолеваемое никакими чувственными условиями и даже совершенно независимое от них, то он прямо ведет к понятию свободы. Но как возможно сознание этого морального закона? Мы можем сознавать чистые практические законы так же, как сознаем чистые теоретические основоположения, когда обращаем внимание на необходимость, с которой их предписывает нам разум, и на обособление всех эмпирических условий, на что он нам указывает. Понятие чистой воли возникает из чистых практических законов, так же как сознание чистого рассудка – из чистых теоретических основоположений. То, что это есть правильная субординация наших понятий, что нравственность сначала раскрывает нам понятие свободы и, стало быть, практический разум сначала ставит спекулятивному разуму самую неразрешимую проблему, связанную с этим понятием, дабы из-за этого понятия привести его в величайшее замешательство, – все это ясно уже из того, что, поскольку из понятия свободы ничего нельзя объяснить в явлениях (руководящую нить всегда должен здесь составлять механизм природы) и, кроме того, антиномия чистого разума, если она в ряду причин хочет подниматься к необусловленному, запутывается в непонятном и в том и в другом случае, тогда как последний (механизм) пригоден по крайней мере для объяснения явлений, мы никогда не пошли бы на рискованный шаг – вводить свободу в науку, если бы к этому не привел нас нравственный закон и вместе с ним практический разум и если бы не навязали нам этого понятия. Но и опыт подтверждает этот порядок понятий в нас. Предположим, что кто-то утверждает о своей сладострастной склонности, будто она, если этому человеку встречается любимый предмет и подходящий случай для этого, совершенно непреодолима для него; но если бы поставить виселицу перед домом, где ему представляется этот случай, чтобы тотчас же повесить его после удовлетворения его похоти, разве он и тогда не преодолел бы своей склонности? Не надо долго гадать, какой бы он дал ответ. Но спросите его, если бы его государь под угрозой немедленной казни через повешение заставил его дать ложное показание против честного человека, которого тот под вымышленными предлогами охотно погубил бы, считал бы он и тогда возможным, как бы ни была велика его любовь к жизни, преодолеть эту склонность? Сделал ли бы он это или нет, – этого он, быть может, сам не осмелился бы утверждать; но он должен согласиться, не раздумывая, что это для него возможно. Следовательно, он судит о том, что он может сделать нечто, именно потому, что он сознает, что он должен это сделать; и он признает в себе свободу, которая иначе, без морального закона, осталась бы для него неизвестной.

§ 7. Основной закон чистого практического разума

Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то же время иметь силу принципа всеобщего законодательства.

Примечание

Чистая геометрия имеет постулаты в качестве практических положений, которые не содержат в себе ничего, кроме предположения, что нечто можно сделать, если требуется, чтобы это было сделано; они единственные положения чистой геометрии, касающиеся существования. Следовательно, они практические правила, подчиненные проблематическому условию воли. Но здесь правило гласит: непременно следует поступать определенным образом. Практическое правило, следовательно, необусловлено, стало быть, представлено априори как категорически практическое положение, которым воля безоговорочно и непосредственно (самим практическим правилом, которое здесь, следовательно, есть закон) определяется объективно. В самом деле, чистый, сам по себе практический разум здесь уже непосредственно законодательствующий. Воля мыслится как независимая от эмпирических условий, стало быть, как чистая воля, как определенная одной лишь формой закона; и это определяющее основание рассматривается как высшее условие всех максим. Такое положение вещей довольно странное и не имеет себе подобного во всем остальном практическом познании. Действительно, априорная мысль о возможном всеобщем законодательстве, которая, следовательно, есть лишь проблематическая мысль, безусловно предписывается как закон, ничего не заимствуя из опыта или какой-либо внешней воли. Но это и не такое предписание, согласно которому поступок должен быть совершен, благодаря чему возможен желаемый результат (ведь тогда правило было бы всегда обусловлено физически), а представляет собой правило, которое априори определяет только волю в отношении формы ее максимы. И тогда закон, который служит только ради субъективной формы основоположения, можно по крайней мере мыслить как определяющее основание благодаря объективной форме закона вообще. Сознание такого основного закона можно назвать фактом разума, так как этого нельзя измыслить из предшествующих данных разума, например из сознания свободы (ведь это сознание нам заранее не дано); оно само по себе навязывается нам как априорное синтетическое положение, которое не основывается ни на каком – ни на чистом, ни на эмпирическом – созерцании, хотя это положение должно быть аналитическим, если предполагают свободу воли, для которой, однако, как для положительного понятия, необходимо было бы интеллектуальное созерцание, которого здесь допустить нельзя. Но для того чтобы рассматривать этот закон без ложных толкований как данный, надо заметить, что он не эмпирический закон, а единственный факт чистого разума, который провозглашается таким образом как первоначально законодательствующий разум (sic volo, sic jubeo).

Вывод

Чистый разум сам по себе есть практический разум и дает (людям) всеобщий закон, который мы называем нравственным законом.

Примечание

Вышеуказанный факт неоспорим. Для этого стоит только проанализировать суждение, которое люди имеют о законосообразности своих поступков; тогда увидим, что, к чему бы ни влекла склонность, все же их разум, неподкупный и принуждаемый самим собой, всегда при совершении поступка сравнивает максимы воли с чистой волей, т. е. с самим собой, рассматривая себя как априори практический. А этот принцип нравственности именно в силу всеобщности законодательства, которую он делает высшим формальным основанием определения воли, независимо от всех субъективных различий ее, разум также провозглашает законом для всех разумных существ, поскольку они вообще имеют волю, т. е. способность определять свою причинность представлением о правилах, стало быть, поскольку они способны совершать поступки, исходя из основоположений, следовательно, и из практических априорных принципов (ведь только эти принципы обладают той необходимостью, какой разум требует для основоположений). Таким образом, принцип нравственности не ограничивается только людьми, а простирается на все конечные существа, наделенные разумом и волей, включая даже бесконечное существо, как высшая интеллигенция (Intelligens). Но в первом случае закон имеет форму императива, так как у человека как разумного существа можно, правда, предполагать чистую волю, но как существа, которое имеет потребности и на которое оказывают воздействие чувственные побуждения, нельзя предполагать святой воли, т. е. такой, которая не была бы способна к максимам, противоречащим моральному закону. Моральный закон поэтому у них есть императив, который повелевает категорически, так как закон необусловлен; отношение такой воли к этому закону есть зависимость под названием обязательности, которая означает принуждение к поступкам, хотя принуждение одним лишь разумом и его объективным законом, и которая называется поэтому долгом, так как патологически побуждаемый (хотя этим еще и не определенный и, стало быть, всегда свободный) произвольный выбор (Willkür) заключает в себе желание, проистекающее из субъективных причин и поэтому могущее часто противиться чистому объективному основанию определения, следовательно, нуждающееся как в моральном принуждении в противодействии практического разума, которое можно назвать внутренним, но интеллектуальным принуждением. Во вседовлеющей интеллигенции произвольный выбор с полным основанием представляется как неспособный ни к одной максиме, которая не могла бы также быть и объективным законом; и понятие святости, которое ему в силу этого присуще, ставит его хотя не выше всех практических, но выше всех практически ограничивающих законов, стало быть, выше обязательности и долга. Эта святость воли есть все же практическая идея, которая необходимо должна служить прообразом (приближаться к этому прообразу до бесконечности – это единственное, что подобает всем конечным разумным существам) и которая всегда и справедливо указывает им на чистый нравственный закон, называемый поэтому священным; уверенность в бесконечном прогрессе своих максим и в неизменности их для постоянного движения вперед, т. е. добродетель, есть самое высшее, чего может достичь конечный практический разум, который сам в свою очередь, по крайней мере как естественно приобретенная способность, никогда не может быть завершенным, так как уверенность в таком случае никогда не становится аподиктической достоверностью и как убеждение очень опасна.

§ 8. Теорема IV

Автономия воли есть единственный принцип всех моральных законов и соответствующих им обязанностей; всякая же гетерономия произвольного выбора не создает никакой обязательности, а, скорее, противостоит ее принципу и нравственности воли. Единственный принцип нравственности состоит именно в независимости от всякой материи закона (а именно от желаемого объекта) и вместе с тем в определении произвольного выбора одной лишь всеобщей законодательной формой, к которой максима должна быть способна. Но эта независимость есть свобода в негативном смысле, а собственное законодательство чистого и, как чистого, практического разума есть свобода в положительном смысле. Следовательно, моральный закон выражает не что иное, как автономию чистого практического разума, т. е. свободы, и эта свобода сама есть формальное условие всех максим, только при котором и могут они быть согласны с высшим практическим законом. Если поэтому материя воления, которая не может быть не чем иным, как только объектом желания, связываемого с законом, входит в практический закон как условие его возможности, то возникает гетерономия произвольного выбора, а именно зависимость от закона природы, предписывающего следовать какому-нибудь побуждению или склонности; тогда воля не устанавливает себе закона, а дает себе только предписание для разумного следования патологическим законам; но максима, которая, таким образом, никогда не может содержать в себе всеобще-законодательной формы, не только не устанавливает обязательности, а сама противостоит принципу чистого практического разума, а тем самым и нравственному образу мыслей, хотя бы поступок, вытекающий отсюда, и был законосообразным.

Примечание I

Никогда, следовательно, нельзя причислить к практическому закону практическое предписание, которое содержит в себе материальное (стало быть, эмпирическое) условие. В самом деле, закон чистой свободной воли полагает эту волю совершенно в другой сфере, чем эмпирическая сфера, и необходимость, которую он выражает, так как она не должна быть естественной необходимостью, может, следовательно, состоять только в формальных условиях возможности закона вообще. Всякая материя практических правил всегда основывается на субъективных условиях, которые не придают ей никакой всеобщности для разумных существ, кроме обусловленной (в случае если я желаю того или другого, как я должен тогда поступать, чтобы сделать это действительным), и во всех этих правилах главное – принцип личного счастья. Бесспорно, конечно, что всякое воление должно иметь и предмет, стало быть материю; но эта материя не есть еще поэтому определяющее основание и условие максимы; если бы это было так, то максима не могла бы быть выражена во всеобщей законодательной форме, так как тогда определяющей причиной произвольного выбора было бы ожидание существования предмета и в основу воления следовало бы полагать зависимость способности желания от существования какой-нибудь вещи, а эту зависимость можно искать только в эмпирических условиях, и поэтому она никогда не может служить основанием для необходимого и всеобщего правила. Так, счастье чужих существ могло бы быть объектом воли разумного существа. Но если бы это счастье было определяющим основанием максимы, то следовало бы предположить, что в благополучии других мы находим не только естественное удовольствие, но и потребность, как к тому приводит у людей симпатия (sympathetische Sinnesart). Но такой потребности я не могу предполагать у каждого разумного существа (у Бога ее вовсе нет). Следовательно, хотя материя максимы и может оставаться, но она не должна быть ее условием, иначе такая максима не годится для закона. Следовательно, одна лишь форма закона, который ограничивает материю, вместе с тем должна быть и основой для того, чтобы присоединить эту материю к воле, но не предполагать ее. Материей, например, будет мое личное счастье. Если я счастье признаю за каждым (как это и на самом деле я могу сделать для конечного существа), оно тогда может стать объективным практическим законом, когда я включаю в него и счастье других. Следовательно, закон, предписывающий содействовать счастью других, возникает не из предположения, что это есть объект для произвольного выбора каждого, а только из того, что форма всеобщности, которой требует разум как условия для того, чтобы максиме себялюбия придать объективную значимость закона, становится определяющим основанием воли; следовательно, объект (счастье других) не был определяющим основанием чистой воли; исключительно лишь формой закона я ограничиваю свою максиму, основанную на склонности, чтобы придать ей всеобщность закона и таким образом сообразовать ее с чистым практическим разумом; лишь из этого ограничения, а не из прибавления какой-либо внешней побудительной причины и могло возникнуть понятие обязательности – распространить максиму моего себялюбия и на счастье других.

Примечание II

Будет прямой противоположностью принципу нравственности, если определяющим основанием воли сделают принцип личного счастья, к которому, как я показал выше, надо причислить вообще все, что полагает определяющее основание, которое должно служить законом, в чем-нибудь ином, а не в законодательной форме максимы. Это противоречие, однако, не только логическое, в отличие от противоречия между эмпирически обусловленными правилами, которые кое-кто хотел возвести в степень необходимых принципов познания, но и практическое, и если бы голос разума по отношению к воле не был столь четким, столь незаглушимым и столь внятным даже для самого простого человека, оно могло бы совершенно погубить нравственность; так что оно может сохраняться только в сбивающих с толку спекуляциях школ, которые достаточно дерзки, чтобы не внимать этому небесному голосу, лишь бы сохранить теорию, над которой не надо ломать себе голову.

Если вообще любимый тобой близкий друг вздумает оправдываться перед тобой по поводу данного им ложного показания, ссылаясь прежде всего на священный, по его словам, долг личного счастья, а затем перечислять выгоды, какие он благодаря этому получил, и будет хвалиться, что поступил умно, позаботившись обезопасить себя от всех улик, даже со стороны тебя, которому он открывает эту тайну только для того, чтобы он в любое время мог отрицать это, а потом с полной серьезностью станет утверждать, будто он исполнил истинный долг человека, – то ты или рассмеешься ему в лицо, или с отвращением отвернешься от него, хотя бы ты решительно ничего не мог возразить против таких действий, когда кто-то строил свои основоположения только на собственной выгоде. Или предположите, что вам рекомендуют человека в качестве эконома, на которого вы можете слепо положиться во всех своих делах; чтобы внушить к нему доверие, станут вам превозносить его как умного человека, который прекрасно понимает свои интересы, а также как человека неутомимо деятельного, который не оставит неиспользованным для этого ни одного удобного случая; наконец, чтобы не было никаких опасений насчет грубого своекорыстия с его стороны, станут хвалить его, что он человек очень тонкий, что он ищет для себя удовольствия не в накоплении денег или грубой роскоши, а в расширении своих знаний, в избранном и образованном обществе, даже в благотворении нуждающимся, но что он, впрочем, не особенно разборчив в средствах (а ведь эти средства достойны или недостойны, в зависимости от цели), и чужие деньги, и чужое добро, лишь бы никто не узнал или не мешал, для него так же хороши, как и его собственные. В таком случае вы подумаете, что тот, кто рекомендует вам этого человека, или подтрунивает над вами, или выжил из ума. Границы между нравственностью и себялюбием столь четко и резко проведены, что даже самый простой глаз не ошибется и определит, к чему относится то или другое. Следующие немногие замечания могут, правда, при столь очевидной истине показаться излишними, но все же они служат по крайней мере для того, чтобы сделать несколько более отчетливым суждение обыденного человеческого разума.

Принцип счастья хотя и может давать максимы, но не такие, которые годились бы для закона воли, даже если мы делаем своим объектом всеобщее счастье. Действительно, так как познание этого счастья основывается на одних только данных опыта, так как любое суждение об этом в очень большой степени зависит у каждого от его мнения, которое к тому же весьма непостоянно, то можно, конечно, дать общие (generelle), но вовсе не универсальные правила, т. е. такие, какие чаще всего и встречаются, но не такие, какие должны иметь силу всегда и необходимо; стало быть, на них не может основываться никакой практический закон. И именно потому, что здесь объект произвольного выбора положен в основу его правила и, следовательно, должен предшествовать этому правилу, оно может относиться только к тому, что рекомендуется, значит, к опыту, и только на нем и основываться, и тогда различие в суждении должно быть бесконечным. Следовательно, этот принцип не предписывает всем разумным существам одни и те же практические правила, хотя бы они и стояли под одной общей рубрикой, а именно под рубрикой счастья. Моральный же закон только потому мыслится как объективно необходимый, что он должен иметь силу для каждого, кто обладает разумом и волей.

Максима себялюбия (благоразумие) только советует, закон нравственности повелевает. Но ведь большая разница между тем, что нам только советуется, и тем, что нам вменяется в обязанность.

Самый обыденный рассудок легко и не раздумывая понимает, что надо делать по принципу автономии произвольного выбора; трудно и требует жизненного опыта знание того, что надо делать при предположении его гетерономии; т. е. каждому само собой ясно, что такое долг, но то, что приносит истинную и прочную выгоду, если эта выгода должна простираться на все существование, всегда покрыто непроницаемым мраком, и требуется много ума, чтобы направленные на это практические правила более или менее удовлетворительно приспособить к целям жизни через хитроумные исключения. Тем не менее нравственный закон требует от каждого самого точного соблюдения. Следовательно, суждение о том, что надо делать сообразно этому закону, должно быть достаточно простым, дабы самый обыденный и неискушенный рассудок умел обращаться с ним, даже не будучи умудрен житейским опытом.

Исполнять категорическое веление нравственности всегда во власти каждого, исполнять эмпирически обусловленное предписание счастья редко и далеко не для каждого возможно даже в отношении какой-либо одной цели. Объясняется это тем, что в первом случае все зависит только от максимы, которая должна быть подлинной и чистой, а во втором случае – еще и от сил и физической способности претворить в жизнь предмет своего желания. Веление, гласящее, что каждый должен стремиться стать счастливым, было бы нелепым, так как никому не повелевают того, чего он и сам непременно желает. Надо только предписывать ему средства или, еще лучше, предоставлять их ему, потому что он не все то может, чего он хочет; но предписывать нравственность под именем долга вполне разумно, так как, во-первых, не каждый охотно повинуется ее предписаниям, если они противоречат его склонностям, а что касается средств, с помощью которых можно соблюдать этот закон, то этому здесь учить не надо: то, чего он в этом отношении хочет, он и может.

Кто проиграл, тот, конечно, может сердиться на себя и на свое неблагоразумие; но когда он сознает, что он обманул в игре (хотя благодаря этому и выиграл), тот должен себя презирать, как только он начинает судить о себе с точки зрения нравственного закона. Это, следовательно, должно быть чем-то другим, а не принципом личного счастья. В самом деле, для того чтобы иметь основание сказать самому себе: я человек подлый, хотя я и набил свой кошелек, нужно другое мерило суждения, чем для того, чтобы похвалить себя и сказать: я человек умный, так как я обогатил свою кассу.

Наконец, в идее нашего практического разума есть еще нечто, что сопутствует нарушению нравственного закона, а именно наказуемость за это нарушение. С понятием о наказании как таковом никак не вяжется причастность к счастью. В самом деле, хотя тот, кто наказывает, может иметь вместе с тем и доброе намерение – направить наказание и на эту цель, все же оно должно быть и само по себе оправдано прежде всего как наказание, т. е. как одно лишь зло; так что наказанный, когда дело уже решено и он не видит скрытого за этой суровостью доброжелательства, сам должен сознаться, что с ним поступили справедливо и что его участь вполне соразмерна его поведению. В каждом наказании как таковом прежде всего должна быть справедливость, она-то и составляет суть этого понятия. Хотя с наказанием может быть связана и доброта, но достойный наказания не имеет ни малейшего основания рассчитывать на нее после своего поведения. Следовательно, наказание – это физическое зло, которое, хотя бы оно как естественное следствие и не было связано с чем-то морально злым, должно быть связываемо с ним как следствие согласно принципам некоторого нравственного законодательства. Если всякое преступление и в том случае, когда не имеются в виду физические следствия в отношении виновника, само по себе наказуемо, т. е. лишает (по крайней мере отчасти) счастья, то, очевидно, было бы нелепо сказать: преступление состояло именно в том, что виновник заслужил наказание, причинив ущерб своему счастью (а это, согласно принципу себялюбия, должно быть истинным понятием всякого преступления). Наказание в таком случае было бы основанием для того, чтобы нечто назвать преступлением, а справедливость должна бы состоять, скорее, в том, чтобы отказаться от всякой кары и предотвратить даже естественное наказание; в самом деле, тогда в поступке не было бы ничего дурного, так как зло, которое иначе за ним следовало бы и из-за которого, собственно, поступок и назывался бы дурным, теперь было бы устранено. Но рассматривать всякое наказание и награду исключительно как орудие в руках высшей силы, которое должно служить только для того, чтобы этим побуждать разумные существа действовать ради их конечной цели (счастья), – это слишком заметный и уничтожающий всякую свободу механизм их воли, чтобы нам нужно было на нем останавливаться.

Еще более утонченно, хотя так же неверно, мнение тех, кто считает, что не разум, а особое моральное чувство определяет моральный закон, в силу которого сознание добродетели непосредственно связано с удовлетворенностью и наслаждением, а сознание порока – с душевным смятением и страданием, и таким образом все сводится к желанию личного счастья. Не повторяя здесь того, что уже было сказано выше, я хочу только указать на иллюзию, в которую при этом впадают. Для того чтобы представить человека безнравственного так, будто он мучится угрызениями совести от сознания своих проступков, мы уже заранее должны представлять его по самой основе его характера, по крайней мере до известной степени, морально добрым, точно так же как мы уже заранее должны представлять добродетельным того, кого радует сознание поступков, сообразных с долгом. Следовательно, понятие моральности и долга должно предшествовать всяким соображениям по поводу такой удовлетворенности и никак не может быть выведено из нее. Надо же заранее определить значение того, что мы называем долгом, силу морального закона и непосредственную ценность, которую каждому человеку в его собственных глазах дает соблюдение этого закона, чтобы ощутить эту удовлетворенность в сознании сообразности его [поступков] с долгом и горечь выговора, когда есть за что упрекать себя в нарушении этого закона. Следовательно, такую удовлетворенность или душевный покой нельзя чувствовать до сознания обязательности и делать их основанием ее. Надо по крайней мере быть уже наполовину честным человеком, чтобы иметь хотя бы только представление об этих ощущениях. Впрочем, я вовсе не отрицаю, что так как благодаря свободе человеческая воля непосредственно определяема моральным законом, то и более частое исполнение [его] соответственно этому определяющему основанию может в конце концов субъективно породить чувство удовлетворенности собой. Скорее, это само относится к долгу – вызывать и культивировать это чувство, которое, собственно, одно только и заслуживает название морального чувства; но из него нельзя выводить понятие долга, иначе мы должны были бы мыслить себе чувство закона как такового и делать предметом ощущения то, что можно мыслить только разумом; а это, если бы оно не превратилось в плоское противоречие, уничтожило бы всякое понятие долга и только заменило бы долг механической игрой более тонких склонностей, вступающих иногда в столкновение с более грубыми.

Если же мы наше высшее формальное основоположение чистого практического разума (как автономии воли) сопоставляем со всеми прежними материальными принципами нравственности, то мы можем представить на таблице все остальные как такие, которые действительно исчерпывают и все другие возможные случаи, за исключением одного только формального, и таким образом наглядно показать, что было бы напрасно искать какой-либо другой принцип, кроме изложенного здесь.

Все возможные основания определения воли бывают или только субъективные и, следовательно, эмпирические, или объективные и рациональные; но те и другие могут быть или внешними, или внутренними.

Практические материальные основания определения в принципе нравственности суть:

Все определяющие основания, указанные в верхней части таблицы, эмпирические и, совершенно очевидно, непригодны в качестве общего принципа нравственности. Но все определяющие основания, указанные в нижней части, зиждутся на разуме (так как совершенство, представленное как свойство вещей, и высшее совершенство, представленное в субстанции, т. е. Бога, следует мыслить только посредством понятий разума). Но первое понятие, а именно понятие совершенства, можно брать или в теоретическом значении, и тогда оно выражает только совершенство каждой вещи своего рода (трансцендентальное), или совершенство вещи только как вещи вообще (метафизическое), о чем здесь не может быть и речи. Но понятие совершенства в практическом значении есть пригодность или достаточность вещи для всевозможных целей. Это совершенство как свойство человека, следовательно, как внутреннее, есть не что иное, как талант, а то, что усиливает или дополняет его, – умение. Высшее совершенство в субстанции, т. е. Бог, следовательно, внешнее (рассматриваемое в практическом отношении), есть достаточность этого существа для всех целей вообще. Следовательно, если нам заранее должны быть даны цели, по отношению к которым понятие совершенства (внутреннего у нас самих или внешнего у Бога) только и может стать определяющим основанием воли, а цель как объект, который должен предшествовать определению воли практическим правилом и содержать в себе основу возможности такого правила, стало быть материя воли, взятая как определяющее основание воли, всегда бывает эмпирической и, стало быть, может служить эпикурейским принципом в учении о счастье, а не чистым принципом разума в учении о нравственности и долге (как, например, таланты и поощрение их только потому, что они содействуют удачам в жизни, или воля Божья, если согласие с ней взято как объект воли без предшествующего независимого от этой идеи практического принципа, могут стать движущей причиной воли только через счастье, которого мы от них ожидаем), – то отсюда следует, во-первых, что все указанные здесь принципы материальны и, во-вторых, что они охватывают все возможные материальные принципы; наконец, отсюда следует вывод: так как материальные принципы совершенно непригодны в качестве высшего нравственного закона (как это было доказано), то формальный практический принцип чистого разума, по которому одна лишь форма всеобщего законодательства, возможного благодаря нашим максимам, должна составить высшее и непосредственное определяющее основание воли, есть единственно возможный принцип, который пригоден в качестве категорических императивов, т. е. практических законов (которые делают поступки долгом), и вообще в качестве принципа нравственности, как в оценке, так и в применении к человеческой воле посредством ее определения.

I. О дедукции основоположений чистого практического разума

Наша аналитика доказывает, что чистый разум может быть практическим, т. е. может сам по себе, независимо от всего эмпирического, определять волю, и доказывает это тем фактом, в котором чистый разум у нас действительно проявляет себя как практический, а именно, автономией в основоположении нравственности, чем он определяет волю к действию. Вместе с тем она показывает, что этот факт неразрывно связан с сознанием свободы воли и даже тождествен с ним, так что воля разумного существа, которое как относящееся к чувственно воспринимаемому миру признает себя необходимо подчиненным всем законам причинности, подобно другим действующим причинам, в сфере практического сознает себя и с другой стороны, а именно как существо само по себе, сознает свое существование, определяемое в интеллигибельном[21] порядке вещей, и притом не сообразно какому-то особому созерцанию себя самого, а по тем или иным динамическим законам, которые могут определять его причинность в чувственно воспринимаемом мире; в другом месте было достаточно доказано, что свобода, если она за нами признается, переносит нас в интеллигибельный порядок вещей.

Если мы сравним с этим аналитическую часть критики чистого спекулятивного разума, то обнаружится удивительный контраст между той и этой аналитикой. Там первыми данными, которые делали возможным априорное познание, и притом только для предметов чувств, были не основоположения, а чистое чувственное созерцание (пространство и время). Синтетические основоположения из одних лишь понятий без созерцания были невозможны; скорее, они могли иметь место только по отношению к созерцанию, которое было чувственным, стало быть, лишь к предметам возможного опыта, так как только понятия рассудка в соединении с этим созерцанием делали возможным то познание, которое мы называем опытом. Мы с полным правом отрицали возможность спекулятивного разума выходить за пределы предметов опыта, следовательно, отрицали за ним все положительное в познании вещей как ноуменов. И все же та аналитика достигла многого: она сделала достоверным понятие ноуменов, т. е. возможность и даже необходимость их мыслить, и, например, избавила [нас] от всех возражений против признания свободы, рассматриваемой негативно как вполне совместимая с основоположениями и ограничениями чистого теоретического разума, хотя и не дала возможности узнать о таких предметах что-либо определенное и расширяющее [наши познания], а скорее, лишала нас всякой надежды на это.

Моральный же закон дает нам хотя и не надежду, но факт, безусловно необъяснимый из каких бы то ни было данных чувственно воспринимаемого мира и из всей сферы применения нашего теоретического разума; этот факт указывает нам на чистый интеллигибельный мир, более того, положительно определяет этот мир и позволяет нам познать о нем нечто, а именно некий закон.

Этот закон должен дать чувственно воспринимаемому миру как чувственной природе (что касается разумных существ) форму интеллигибельного мира, т. е. сверхчувственной природы, не нанося ущерба механизму чувственно воспринимаемого мира. А природа в самом общем смысле слова есть существование вещей, подчиненное законам. Чувственная природа разумных существ вообще – это существование их, подчиненное эмпирически обусловленным законам, стало быть, для разума представляет собой гетерономию[22]. Сверхчувственная же природа этих существ есть их существование по законам, которые не зависят ни от какого эмпирического условия, стало быть, относятся к автономии чистого разума. А так как законы, по которым существование вещи зависит от познания, суть законы практические, то сверхчувственная природа, насколько мы можем составить себе понятие о ней, есть не что иное, как природа, подчиненная автономии чистого практического разума. А закон этой автономии есть моральный закон, который, следовательно, есть основной закон сверхчувственной природы и чистого интеллигибельного мира, подобие которого должно существовать в чувственно воспринимаемом мире, но так, чтобы в то же время не наносить ущерба законам этого мира. Первую природу можно назвать прообразной (natura archetypa), которую мы познаем только в разуме, а вторую, так как она содержит в себе возможное воздействие идеи первой как определяющего основания воли, – отраженной (natura ectypa). В самом деле, моральный закон, согласно идее, действительно переносит нас в природу, в которой чистый разум, если бы он был наделен (begleitet ware) соответствующей ему физической способностью, породил бы высшее благо, и побуждает нашу волю дать форму чувственно воспринимаемому миру как совокупности разумных существ.

Самые простые наблюдения над самим собой подтверждают, что эта идея действительно служит для определений нашей воли как бы образцом.

Если максима, в соответствии с которой я намерен дать свидетельское показание, проверяется практическим разумом, то я всегда стараюсь узнать, какой она была бы, если бы она имела силу общего закона природы. Совершенно очевидно, что в таком качестве она каждого принуждала бы к правдивости. Действительно, со всеобщностью закона природы дело не может обстоять так, чтобы считать показания доказательными и тем не менее умышленно неверными. Точно так же максима, которую я принимаю в отношении свободного распоряжения своей жизнью, тотчас становится определенной, как только я спрашиваю себя, какой она должна быть, чтобы какая-то природа сохранялась по некоторому ее закону. Совершенно очевидно, что никто в такой природе не мог бы покончить с жизнью самовольно, так как такое положение не было бы прочным естественным порядком. То же было бы и во всех остальных случаях. Но в действительной природе, коль скоро она предмет опыта, свободная воля не сама собой определяется к таким максимам, которые сами по себе могли бы основать некую природу по всеобщим законам или сами по себе были бы подходящими для такой природы, которая была бы устроена сообразно с ними; скорее же, они частные склонности, которые хотя и составляют некоторую природную совокупность по патологическим (физическим) законам, но не такую природу, которая была бы возможна только благодаря нашей воле по чистым практическим законам. Тем не менее мы разумом сознаем закон, которому подчинены все наши максимы, как если бы благодаря нашей воле возник и естественный порядок. Следовательно, это должно быть идеей природы, не эмпирически данной и тем не менее возможной через свободу, значит, сверхчувственной природы, которой мы, по крайней мере в практическом отношении, даем объективную реальность, потому что рассматриваем ее в качестве объекта нашей воли как существ чистого разума.

Итак, различие между законами такой природы, которой подчинена воля, и такой природы, которая подчинена воле (касательно отношения воли к ее свободным поступкам), покоится на том, что в первом случае объекты должны быть причиной представлений, которые определяют волю, а во втором воля должна быть причиной объектов, так что причинность этой воли имеет свое определяющее основание исключительно в способности чистого разума, которая может быть поэтому названа также чистым практическим разумом.

Следовательно, эти две задачи весьма различны: как, с одной стороны, чистый разум может априори познавать объекты и как, с другой стороны, он непосредственно может быть определяющим основанием воли, т. е. причинности разумных существ в отношении действительности объектов (только посредством мысли о всеобщей значимости их собственной максимы как закона).

Первая [задача], как относящаяся к критике чистого спекулятивного разума, требует, чтобы прежде всего было объяснено, каким образом априори возможны созерцания, без которых вообще нам не может быть дан какой-либо объект, и следовательно, никакой объект нельзя познать синтетически; решение этой задачи сводится к тому, что все они в своей совокупности лишь чувственны и поэтому не делают возможным никакое спекулятивное познание, которое шло бы дальше, чем простирается возможный опыт; поэтому все основоположения чистого спекулятивного разума не могут добиться ничего, кроме опыта или относительно данных предметов, или таких предметов, которые могут быть даны до бесконечности, но никогда не могут быть даны полностью.

Вторая [задача], как относящаяся к критике практического разума, не требует объяснения того, как возможны объекты способности желания, так как, будучи задачей теоретического познания природы, это предоставляется критике спекулятивного разума; задача состоит в объяснении лишь того, каким образом разум может определять максимы воли: происходит ли это только посредством эмпирических представлений как определяющих оснований, или же чистый разум может быть также практическим разумом и законом возможного, вовсе не эмпирически познаваемого естественного порядка. Возможность такой сверхчувственной природы, понятие которой может через нашу свободную волю быть также основанием действительности этой природы, не нуждается ни в каком априорном созерцании (интеллигибельного мира), которое в этом случае, как сверхчувственное, должно было бы быть для нас и невозможным. Дело идет только об определяющем основании воления в его максимах, все равно, эмпирическое ли оно или же оно понятие чистого разума (о законосообразности его вообще) и каким образом оно может быть таким понятием. Достаточна ли причинность воли для действительности объекта или нет – решить это предоставляется теоретическим принципам разума как исследование о возможности объектов воления, созерцание которых не составляет поэтому в практической задаче никакого момента ее. Здесь дело идет только об определении воли и об определяющем основании максимы ее как свободной воли, а не о результате. Действительно, если воля законосообразна только для чистого разума, то, как бы дело ни обстояло с ее способностью в исполнении: будет ли действительно по этим максимам законодательства некоей возможной природы возникать таковая или нет, – об этом критика, которая исследует, может ли и каким образом может чистый разум быть практическим, т. е. непосредственно определяющим волю, нисколько не заботится.

В этом деле, следовательно, критика, не вызывая упреков, может и должна начинать с чистых практических законов и их действительности. Но вместо созерцания она полагает в их основу понятие их существования в интеллигибельном мире, а именно понятие свободы. В самом деле, это понятие не означает ничего другого, и указанные законы возможны только по отношению к свободе воли, а при предположении, что она существует, необходимы или, наоборот, свобода необходима, потому что необходимы указанные законы как практические постулаты. Но каким образом возможно такое сознание моральных законов, или, что то же, сознание свободы, – этого точнее объяснить нельзя, и в теоретической критике можно только защищать допустимость ее.

Изложение высшего основоположения практического разума здесь уже дано, т. е., во-первых, указано его содержание, указано, что оно само по себе существует совершенно априори и независимо от эмпирических принципов, и, во-вторых, указано, чем оно отличается от всех других практических основоположений. Но нельзя надеяться, чтобы с дедукцией, т. е. с обоснованием его объективной и всеобщей значимости и с постижением возможности такого априорного синтетического положения, дело пошло бы так же хорошо, как с основоположениями чистого теоретического рассудка. Действительно, эти последние относились к предметам возможного опыта, а именно к явлениям, и можно было доказать, что только потому, что эти явления в соответствии с теми законами подведены под категории, можно познать эти явления как предметы опыта; следовательно, всякий возможный опыт должен быть соразмерен с этими законами. Но в дедукции морального закона я уже не могу идти этим путем. Здесь ведь дело касается не познания свойств предметов, которые посредством чего-то и где-то могут быть даны разуму, а познания, поскольку оно может стать основанием самого существования предметов и поскольку разум через него имеет в разумном существе причинность, т. е. чистый разум, который может рассматриваться как способность, непосредственно определяющая волю.

Но как только дело доходит до основных сил или основных способностей, всякое человеческое постижение прекращается, так как ничем нельзя познать их возможность; но так же мало можно произвольно измышлять и допускать их. Вот почему в теоретическом применении разума только опыт дает нам право признавать их. Но в отношении чистой практической способности разума мы здесь лишены и этого суррогата – вместо дедукции из источников априорного познания приводить эмпирические доказательства. В самом деле, то, что для доказательства своей действительности нуждается в опыте, должно в силу оснований своей возможности зависеть от эмпирических принципов; для которых, однако, чистый и тем не менее практический разум уже по самому своему понятию может быть признан невозможным. И моральный закон дан будто бы как факт чистого разума, факт, который мы сознаем априори и который аподиктически достоверен при допущении, что и в опыте нельзя найти ни одного примера, где бы он точно соблюдался. Таким образом, объективная реальность морального закона не может быть доказана никакой дедукцией и никакими усилиями теоретического, спекулятивного или эмпирически поддерживаемого разума; следовательно, если хотят отказаться и от аподиктической достоверности, эта реальность не может быть подтверждена опытом, значит, не может быть доказана a posteriori, и все же она сама по себе несомненна.

Но место этой тщетно искомой дедукции морального принципа занимает нечто другое и совершенно нелепое, а именно то, что он сам, наоборот, служит принципом дедукции недоступной исследованию способности, которую никакой опыт доказать не может, но которую спекулятивный разум (чтобы среди его космологических идей найти безусловное соответственно его причинности, дабы он не противоречил самому себе) должен был признать по крайней мере возможной, – а именно способность свободы, не только возможность, но и действительность которой моральный закон, сам не нуждающийся ни в каком оправдании и ни в каких основаниях, доказывает на примере существ, которые познают этот закон как обязательный для себя. Моральный закон есть действительно закон причинности через свободу и, следовательно, возможности некоторой сверхчувственной природы, подобно тому как метафизический закон событий в чувственно воспринимаемом мире был законом причинности некоторой чувственной природы; первый закон, стало быть, определяет то, что спекулятивная философия должна была оставить неопределенным, а именно закон для причинности, понятие которой в этой философии было только негативным; следовательно, только он дает этому понятию объективную реальность.

Этот вид доверенности морального закона, поскольку сам он устанавливается в качестве принципа дедукции свободы как причинности чистого разума и поскольку теоретический разум был вынужден признать по крайней мере возможность свободы, вполне достаточен для удовлетворения его потребности вместо всякого априорного обоснования. В самом деле, моральный закон в достаточной мере доказывает свою реальность и для критики спекулятивного разума тем, что к чисто негативно мыслимой причинности, возможность которой была непонятна этому разуму и тем не менее должна была быть допущена, добавляет и положительное определение, а именно понятие разума, непосредственно (благодаря условию всеобщей законодательной формы своих максим) определяющего волю; таким образом, разуму, идеи которого всегда были запредельны, когда он хотел действовать спекулятивно, моральный закон впервые в состоянии дать объективную, хотя только практическую, реальность и превращает его трансцендентное применение в имманентное (быть действующими причинами в сфере опыта посредством самих идей).

Определение причинности существ в чувственно воспринимаемом мире как таковом никогда не может быть необусловленным; и все же ко всякому ряду условий необходимо придать нечто необусловленное, стало быть, и причинность, полностью определяющую себя сама собой. Поэтому идея свободы как способности абсолютной спонтанности была не потребностью, а аналитическим основоположением чистого спекулятивного разума, если речь идет о возможности такой свободы. Но так как безусловно невозможно дать в соответствии с этой идеей пример в каком-нибудь опыте, ибо среди причин вещей как явлений нельзя найти такое определение причинности, которое было бы необусловленным, то мы могли защищать лишь мысль о свободно действующей причине, прилагая ее к существу в чувственно воспринимаемом мире, поскольку это существо, с другой стороны, рассматривается как ноумен; мы показали, что нет никакого противоречия в том, чтобы рассматривать все его действия, поскольку они явления, как физически обусловленные, и в то же время причинность его, поскольку действующее существо есть рассудочное существо, рассматривать как физически необусловленную и таким образом понятие свободы делать регулятивным принципом разума, чем я, хотя вовсе не познаю предмета, которому приписывается такая причинность, все же устраняю препятствие, так как, с одной стороны, в объяснении происходящих в мире событий, стало быть также в объяснении поступков разумных существ, воздаю должное механизму естественной необходимости – восходить до бесконечности от обусловленного к условию, а с другой стороны, оставляю спекулятивному разуму незанятым пустое для него место, а именно интеллигибельное, чтобы перенести туда необусловленное. Но я не мог реализовать эту мысль, т. е. превратить ее в познание действующего таким образом существа, хотя бы только по его возможности. Чистый практический разум заполняет теперь это пустое место определенным законом причинности в интеллигибельном мире (через свободу), а именно моральным законом; хотя от этого спекулятивному разуму проницательности не прибавляется, но зато приобретает больше достоверности его проблематическое понятие свободы, которому здесь дается объективная и хотя только практическая, но несомненная реальность. Даже понятие причинности, применение, а стало быть, и значение которого имеет место, собственно, только по отношению к явлениям, чтобы соединить их в опыт (как это доказывает критика чистого разума), спекулятивный разум расширяет не так, чтобы распространить его применение за указанные пределы. В самом деле, если бы он рассчитывал на это, то он должен был бы показать, каким образом логическое отношение основания и следствия может быть синтетически применено не при чувственном, а при другом виде созерцания, т. е. как возможна causa noumenon[23]; это он не может сделать, но этого он, как практический разум, и не принимает во внимание, так как полагает только определяющее основание причинности человека как принадлежащего к чувственно воспринимаемому миру существа (которое дано) в чистом разуме (который поэтому называется практическим) и, следовательно, понятием самой причины, от применения которого к объектам для теоретического познания здесь можно совершенно отвлечься (ибо это понятие всегда встречается априори в рассудке и не зависит ни от какого созерцания), пользуется не для того, чтобы познавать предметы, а для того, чтобы определять причинность в отношении этих предметов вообще, стало быть, исключительно только в практическом отношении; поэтому он определяющее основание воли может перенести в интеллигибельный порядок вещей, охотно признавая в то же время, что совершенно не понимает, какое назначение могло бы иметь понятие причины для познания таких вещей. Причинность в отношении актов воли в чувственно воспринимаемом мире он, несомненно, должен познавать определенным образом, так как иначе практический разум действительно не мог бы произвести никакого действия. Но понятие, которое он составляет о своей собственной причинности как ноумен, ему незачем определять теоретически для познания его сверхчувственного существования и потому, следовательно, давать ему какой-то смысл. Ведь значение оно получает и помимо этого, хотя только для практического применения, а именно посредством морального закона. Рассматриваемое теоретически, оно всегда остается чистым, априори данным рассудочным понятием, которое приложимо к предметам, как бы они ни были даны – чувственно или нечувственно; впрочем, в последнем случае оно не имеет определенного теоретического значения и приложения, а есть только формальная, но тем не менее существенная мысль рассудка об объекте вообще. Значение, которое дает ему разум посредством морального закона, исключительно практическое, так как именно идея закона причинности (воли) сама имеет причинность или служит определяющим основанием этой причинности.

II. О праве чистого разума в практическом применении на такое расширение, которое само по себе невозможно для него в спекулятивном применении

В моральном принципе мы установили закон причинности, который ставит определяющее основание причинности выше всех условий чувственно воспринимаемого мира, а волю, поскольку она определима как принадлежащая к интеллигибельному миру, стало быть, субъект этой воли (человека), мы не только мыслили как принадлежащую к чистому интеллигибельному миру, хотя в этом отношении нам и неизвестную (как это могло быть, согласно критике чистого спекулятивного разума), но и определили ее в отношении ее причинности посредством закона, который не может быть причислен ни к одному из естественных законов чувственно воспринимаемого мира; следовательно, мы расширили наше познание за пределы этого чувственно воспринимаемого мира, хотя критика чистого разума во всякой спекуляции объявила это притязание недействительным. Но как сочетать здесь практическое применение чистого разума с теоретическим его применением относительно определения границ его способности?

Давид Юм, о котором можно сказать, что, собственно, он начал оспаривать права чистого разума, что сделало необходимым полное исследование этого разума, умозаключал так: понятие причины есть понятие, которое содержит в себе необходимость соединения существования различных [вещей], а именно поскольку они различны, так что если дается А, то я знаю, что необходимо должно существовать и нечто другое, В, совершенно от него отличное. Необходимость же приписывается такому соединению только постольку, поскольку она познается априори, так как опыт дал бы возможность познавать в этом соединении только то, что оно имеется, а не то, что оно таким образом необходимо. Поэтому, говорит он, невозможно познать априори и как нечто необходимое соединение одной вещи с другой (или одного определения с другим, совершенно от него отличным), если оно не дано в восприятии. Следовательно, понятие причины само ложно и обманчиво, и, смягчая выражение, можно сказать, что оно представляет собой обман, впрочем простительный, поскольку привычка (субъективная необходимость) часто воспринимать те или иные вещи или их определения существующими друг подле друга и друг после друга как находящиеся в общении (sich beigesellt) незаметно принимается за объективную необходимость полагать такое соединение в самих предметах. Так понятие причины приобретается обманным путем, а не правомерно; оно вообще никогда не может быть приобретено или удостоверено, так как требует недействительного, химерического и никаким разумом не поддерживаемого соединения, которому никогда не может соответствовать какой-либо объект. Так впервые в отношении всякого познания, которое касается существования вещей (математика, следовательно, осталась еще незатронутой), был установлен эмпиризм как единственный источник принципов, а вместе с ним и самый упорный скептицизм, даже в отношении всего естествознания (как философии). В самом деле, исходя из таких основоположений, мы никогда не можем заключать от данных определений вещи по их существованию к следствию (так как для этого требовалось бы понятие причины, содержащее в себе необходимость такого соединения), мы можем лишь по правилу воображения ожидать, как и прежде, подобных же случаев, но это ожидание, как бы часто оно ни оправдывалось, никогда не будет несомненным. Ведь ни о каком событии нельзя сказать, что этому событию должно предшествовать нечто, за чем оно следовало бы необходимо, т. е. что оно должно иметь причину, таким образом, если и знают много других случаев, когда нечто подобное предшествовало этому событию, так что отсюда можно было бы вывести правило, все же нельзя поэтому еще признавать, что подобное происходит всегда и необходимо; тогда следовало бы признать, что все происходит по слепому случаю, где прекращается всякое применение разума, а это дает прочную основу скептицизму и делает его неопровержимым в отношении выводов, восходящих от действий к причинам.

Математика пока была избавлена от скептицизма, так как Юм думал, что все ее положения аналитические, т. е. идут от одного определения к другому в силу тождества, стало быть, по закону противоречия (но это ложно: скорее, они все синтетические положения и, хотя, например, геометрия имеет дело не с существованием вещей, а только с их априорным определением в возможном созерцании, все же она точно так же, как и посредством понятий причины, переходит от определения А к совершенно отличному от него и тем не менее необходимо связанному с ним определению В). Но в конце концов и эта наука, столь прославляемая за свою аподиктическую достоверность, должна будет покориться эмпиризму в основоположениях по той же причине, по которой Юм на место объективной необходимости в понятии причины полагал привычку, и, несмотря на всю свою гордость, должна будет смириться, чтобы умерить свои смелые притязания, априори требующие согласия, и ожидать одобрения за общезначимость своих положений от благосклонности наблюдателей, которые, как свидетели, не откажутся признать, что то, что геометр излагает как свои основоположения, они всегда именно так и воспринимали; следовательно, хотя это и не необходимо, все же дозволительно и впредь ожидать, что это будет так. Так эмпиризм Юма в основоположениях неизбежно ведет и к скептицизму даже в отношении математики, следовательно, во всяком научном теоретическом применении разума (ведь такое применение имеет место или в философии, или в математике). Но я хочу предоставить суждению каждого, лучше ли обстоит дело с обыденным применением разума (при столь ужасной катастрофе, которая разразилась над предводителями познания) и не подвергнется ли оно еще более неотвратимо подобному же крушению всякого знания, стало быть, не должен ли следовать из этих основоположений всеобщий скептицизм (который, конечно, будет поражать только ученых)?

Что же касается моей разработки в «Критике чистого разума», поводом для которой послужило, правда, скептическое учение Юма, но которая пошла гораздо дальше и охватила всю область чистого теоретического разума в синтетическом применении, а стало быть, и всю область того, что называют метафизикой вообще, то я следующим образом отношусь к сомнению шотландского философа, касающемуся понятия причинности. Юм был совершенно прав, когда он, принимая (как это делается почти всегда) предметы опыта за вещи сами по себе, считал понятие причины обманчивой и ложной иллюзией; в самом деле, когда речь идет о вещах самих по себе и их определениях как таковых, нельзя постичь, каким образом оттого, что дано нечто А, необходимо должно быть дано и нечто другое, В, следовательно, для вещей самих по себе нельзя допустить подобного априорного познания. Еще в меньшей степени этот проницательный муж мог допустить эмпирическое происхождение понятия причины, так как такое происхождение прямо противоречит необходимости связи, составляющей сущность понятия причинности; стало быть, понятие это было объявлено вне закона и заменено привычкой в наблюдении над потоком восприятий.

Но из моих исследований вытекало, что предметы, с которыми мы имеет дело в опыте, отнюдь не вещи сами по себе, а только явления и что, хотя в отношении вещей самих по себе нельзя угадать, даже невозможно постичь, каким образом, если дается А, должно быть противоречием не полагать и В, которое совершенно отличается от А (необходимость связи между А как причиной и В как действием), все же можно вполне представить себе, что они как явления необходимо должны быть некоторым образом (например, если иметь в виду временные отношения) связаны между собой в одном опыте и не могут быть разъединены, не вступая в противоречие с той связью, посредством которой возможен этот опыт, а ведь единственно лишь в опыте они суть предметы и познаваемы нами. Так и оказалось на самом деле; так что понятие причины я мог не только доказать по его объективной реальности в отношении предметов опыта, но и дедуцировать его как априорное понятие ввиду той необходимости связи, которую оно содержит, т. е. доказать его возможность из чистого рассудка без эмпирических источников, и, таким образом, отбросив эмпиризм его происхождения, я мог полностью устранить неизбежное следствие этого эмпиризма, а именно скептицизм, сначала в отношении естествознания, а затем в силу того, что полностью вытекает из тех же оснований, и в отношении математики – двух наук, касающихся предметов возможного опыта, и тем самым полностью устранить все сомнения во всем, что теоретический разум утверждает как постигнутое.

Но как же быть с применением этой категории причинности (а также и всех остальных категорий, ведь без них не может быть никакого познания существующего) к вещам, которые суть не предметы возможного опыта, а выходят за его пределы? Ведь я мог дедуцировать объективную реальность этих понятий только в отношении предметов возможного опыта. Но именно то, что я выручил их только в этом случае и показал, что посредством категорий можно мыслить объекты, хотя нельзя их априори определять, – именно это и дает им место в чистом рассудке, откуда они и могут быть соотнесены с объектами вообще (чувственными или нечувственными). Чего здесь еще не хватает, так это условия применения этих категорий, и особенно категории причинности, к предметам, а именно [не хватает еще] созерцания, которое там, где оно не дано, делает невозможным применение категорий для теоретического познания предмета как ноумена; такое применение, следовательно, если кто и отважится на это (как это было в «Критике чистого разума»), совершенно недопустимо; однако объективная реальность понятия всегда остается и может быть применена и к ноуменам, но при этом нельзя определить это понятие теоретически и этим приобрести какое-нибудь знание. В самом деле, то, что это понятие не содержит в себе ничего невозможного и по отношению к объекту, было доказано тем, что ему было обеспечено его место в чистом рассудке при всяком применении к предметам чувств; и если мы затем относим это понятие к вещам самим по себе (которые не могут быть предметами опыта), то хотя оно не способно дать определение для представления об определенном предмете в целях теоретического познания, но оно все же могло еще для какой-то другой (может быть, практической) цели быть способным дать определение для применения его, чего не могло бы быть, если бы, как думает Юм, это понятие причинности содержало в себе нечто такое, чего вообще нельзя мыслить.

Чтобы найти это условие применения данного понятия к ноуменам, нам надо вспомнить только, почему мы не довольствуемся применением его к предметам опыта, а хотели бы пользоваться им и для вещей самих по себе. Тогда окажется, что это сделала для нас необходимым не теоретическая, а практическая цель. Для спекуляции, если бы это нам и удалось, мы этим не сделали бы никакого действительного приобретения в познании природы и вообще в отношении предметов, которые могли бы где-то быть нам даны; во всяком случае мы здесь сделали бы большой шаг от чувственно обусловленного (оставаться при нем и усердно продвигаться вдоль цепи причин – для этого мы уже приложили достаточно усилий) к сверхчувственному, чтобы завершить и ограничить наше познание со стороны оснований, хотя всегда остается незаполненной бесконечная пропасть между этими границами и тем, что мы знаем, и мы скорее внимали бы пустому любопытству, чем основательной любознательности.

Но кроме того отношения, в котором рассудок находится с предметами (в теоретическом познании), он имеет еще отношение и к способности желания, которая поэтому называется волей и, поскольку чистый рассудок (который в этом случае называется разумом) благодаря одному лишь представлению о законе есть практический разум, чистой волей. Объективная реальность чистой воли, или, что то же, чистого практического разума, дана априори в моральном законе как бы через факт; действительно, так можно назвать определение воли, которое неизбежно, хотя оно и не основывается на эмпирических принципах. Но в понятии воли уже содержится понятие причинности; стало быть, в понятии чистой воли содержится понятие причинности из свободы, т. е. такой причинности, которая определяема не по законам природы и, следовательно, не способна ни к какому эмпирическому созерцанию как доказательству своей реальности, но которая все же свою объективную реальность полностью подтверждает априори в чистом практическом законе, однако (как это легко усмотреть) не для теоретического, а только для практического применения разума. Понятие же существа, обладающего свободной волей, есть понятие о causa noumenon; что это понятие не противоречит себе, видно уже из того, что понятие причины, как целиком возникшее из чистого рассудка, по своей объективной реальности в отношении предметов вообще доказывается путем дедукции, причем по своему происхождению оно независимо от всех чувственных условий, следовательно, само по себе не ограничено феноменами (разве только там, где хотели бы найти для него теоретически определенное применение) и, несомненно, может быть применено к вещам как сущностям чистого рассудка. Но так как под это применение нельзя подвести никакое созерцание, так как созерцание всегда может быть только чувственным, то causa noumenon в отношении теоретического применения разума хотя возможное и мыслимое понятие, но пустое. Но поэтому я и не хочу теоретически знать свойство существа, поскольку оно обладает чистой волей; с меня достаточно указать его, как таковое, и, стало быть, только связать понятие причинности с понятием свободы (и то, что неотделимо от нее, – с моральным законом как определяющим основанием ее). Это право мне, несомненно, принадлежит в силу чистого, не эмпирического происхождения понятия причины, хотя я вправе применять его только к моральному закону, который определяет его реальность, т. е. я могу дать ему только практическое применение.

Если бы я вместе с Юмом лишил понятие причинности объективной реальности в теоретическом применении не только в отношении вещей самих по себе (в отношении сверхчувственного), но и в отношении предметов чувств, то оно утратило бы всякое значение и как теоретически невозможное понятие было бы признано совершенно непригодным, а так как ничто не может иметь никакого применения, то практическое применение теоретически недействительного понятия было бы совершенно нелепым. Понятие же эмпирически не обусловленной причинности теоретически хотя и пусто (не имеет соответствующего ему созерцания), но все же возможно и относится к неопределенному объекту; вместо этого ему придается значение в моральном законе, следовательно, в практическом отношении, поэтому хотя я и не имею созерцания, которое определяло бы для него его объективную теоретическую реальность, тем не менее это понятие имеет действительное применение, которое может быть in concreto показано в образе мыслей или максимах, т. е. имеет практическую реальность, которая может быть указана, а этого достаточно для его подтверждения даже в отношении ноуменов.

Но эта однажды допущенная в сфере сверхчувственного объективная реальность чистого рассудочного понятия дает теперь всем остальным категориям, хотя лишь постольку, поскольку они находятся в необходимой связи с определяющим основанием чистой воли (с моральным законом), также и объективную, только лишь практически применимую реальность, которая, впрочем, не имеет никакого влияния на расширение теоретического познания этих предметов как проникновения в их природу посредством чистого разума. Впоследствии мы и увидим, что категории всегда имеют отношение только к существам как мыслящим существам и в них – только к связи между разумом и волей, стало быть, всегда лишь к сфере практического, а дальше этого ни на какое познание их не притязают; но какие бы свойства, принадлежащие к теоретическому способу представления таких сверхчувственных вещей, ни были поставлены в связь с ними, все они тогда относятся вовсе не к знанию, а к праву (в практическом отношении даже к необходимости) признать и допускать их даже там, где допускают сверхчувственные сущности (как Бога) по аналогии, т. е. по отношению чистого разума, которым мы практически пользуемся применительно к чувственным сущностям, и таким образом благодаря применению к сверхчувственному, но только в практическом отношении, нисколько не содействуют чистому теоретическому разуму в том, чтобы он витал в запредельном.

Глава вторая. О понятии предмета чистого практического разума

Под понятием [предмета] практического разума я понимаю представление об объекте как возможном действии через свободу. Следовательно, быть предметом практического познания как такового означает только отношение воли к поступку, через которое этот предмет или его противоположность становится действительным; суждение о том, есть ли нечто предмет чистого практического разума или нет, представляет собой лишь различение возможности или невозможности желать того поступка, через который, если бы мы были к этому способны (о чем должен судить опыт), тот или иной объект стал бы действительным. Если объект признается как определяющее основание нашей способности желания, то физическая возможность его через свободное применение наших сил должна предшествовать суждению о том, есть ли он предмет практического разума или нет. Если же можно рассматривать априорный закон как определяющее основание поступка, а стало быть, и этот поступок как определенный чистым практическим разумом, то суждение о том, есть ли нечто предмет чисто практического разума или нет, совершенно не зависит от сравнения [его] с нашей физической способностью; тогда вопрос состоит лишь в том, можем ли мы желать поступка, который имеет целью существование объекта, если бы это было в нашей власти; стало быть, моральная возможность поступка должна предшествовать, так как здесь определяющее основание его не предмет, а закон воли.

Следовательно, единственные объекты практического разума – это объекты доброго и злого. Под первым понимают необходимый предмет способности желания, а под вторым – необходимый предмет способности отвращения, но в обоих случаях согласно принципу разума.

Если понятие доброго не должно быть выведено из предшествующего [ему] практического закона, а должно служить для этого закона основанием, то оно может быть лишь понятием о том, существование чего предвещает удовольствие и таким образом определяет причинность субъекта, т. е. способность желания, к тому, чтобы создать это доброе. А так как априори нельзя усмотреть, какое представление будет сопровождаться удовольствием, а какое – неудовольствием, то было бы делом одного лишь опыта решать вопрос, что же такое непосредственно доброе и что злое. Свойство субъекта, в отношении которого только и может иметь место этот опыт, есть чувство удовольствия и неудовольствия как восприимчивость, присущая внутреннему чувству; таким образом, понятие о непосредственно добром имело бы отношение только к тому, с чем непосредственно связано ощущение приятного, а понятие о безусловно злом должно было бы относиться лишь к тому, что непосредственно вызывает страдание. Но так как это противоречит принятому словоупотреблению, которое отличает приятное от доброго и неприятное от злого и требует, чтобы о добром и злом всегда судили разумом, стало быть, посредством понятий, которыми можно делиться со всеми, а не одним лишь ощущением, которое ограничивается единичными объектами и их восприимчивостью, а с другой стороны, само по себе удовольствие или неудовольствие непосредственно не может быть априори связано ни с каким представлением об объекте, – то философ, который вынужден был бы полагать в основу своих практических суждений чувство удовольствия, считал бы добрым то, что служит средством для [достижения] приятного, а злым – то, что составляет причину неприятности и страдания; ведь суждение об отношении средств к целям, несомненно, принадлежит разуму. Но хотя только разум в состоянии усмотреть связь средств с их целями (так что и волю можно было бы определить как способность целей, ибо эти цели всегда служат определяющими основаниями способности желания согласно принципам), тем не менее практические максимы, которые следовали из вышеуказанного понятия добра только как средства, не содержали бы в себе в качестве предмета воли ничего доброго самого по себе, а всегда только доброе для чего-то: доброе всегда было бы только полезным, и то, для чего оно полезно, всегда должно было бы быть вне воли – в ощущении. А если ощущение как приятное ощущение следовало бы отличать от понятия доброго, то вообще не было бы ничего непосредственно доброго; доброе следовало бы искать только в средствах для чего-то другого, а именно для чего-то приятного.

Есть одна старая формула школ: nihil appetimus nisi sub ratione boni, nihil aversamur nisi sub ratione mali[24]; часто она имеет правильное, но для философии очень вредное применение, так как слова boni и mali содержат в себе двусмысленность, в которой виновата ограниченность языка: они имеют двоякий смысл и поэтому неизбежно приводят к различному толкованию практических законов, а философию, которая видит в их применении различие понятий, выраженных одним и тем же словом, но не может найти для них какие-то особые термины, они вынуждают к тонким различиям, относительно которых потом трудно столковаться, так как различие не могло быть прямо обозначено каким-либо подходящим термином[25].

К счастью, в немецком языке имеются термины, которые указывают это различие; для того, что в латыни обозначается одним и тем же словом bonum, в немецком имеются два очень различных понятия и столь же различных термина: для bonum – das Gute и das Wohl, для malum – das Böse и das Übel (или Weh); так что это два совершенно разных суждения, принимаем ли мы при том или ином поступке в соображение доброе и злое в этом поступке или же наше благо и несчастье (зло). Отсюда уже следует, что вышеуказанное психологическое положение по меньшей мере еще очень недостоверно, если его переводят так: мы желаем только того, что принимает во внимание наше благо или несчастье; это положение, несомненно, достоверно и вместе с тем выражено совершенно ясно, если оно дано так: мы по указанию разума хотим только того, что считаем добрым или злым.

Благо или несчастье всегда означают только отношение к нашему состоянию приятности или неприятности, довольства или страдания; и если мы поэтому желаем объекта или питаем отвращение к нему, то это бывает лишь постольку, поскольку это касается нашей чувственности и вызываемого им чувства удовольствия и неудовольствия. Доброе же или злое всегда означают отношение к воле, поскольку она определяется законом разума – делать нечто своим объектом; впрочем, воля никогда не определяется непосредственно объектом и представлением о нем, а есть способность делать для себя правило разума побудительной причиной поступка (в силу чего объект и может стать действительным). Доброе или злое, следовательно, относятся, собственно, к поступкам, а не к состоянию лица, и если нечто должно быть целиком (и во всяком отношении и без последующих условий) добрым или злым или считаться таким, то так могут называться только образ действий, максима воли и, стало быть, само действующее лицо как добрый или злой человек, но не может так называться вещь. Следовательно, можно, конечно, посмеяться над стоиком, который в минуту нестерпимых подагрических болей кричит: Боль, ты можешь мучить меня еще больше, но я никогда не признаю, что ты нечто злое (χαχον, malum)! Все же он был прав; то, что он чувствовал, было злом, и это выдавал его крик; но у него не было оснований допускать, что поэтому ему присуще нечто злое, так как боль нисколько не умаляет достоинство его персоны, а умаляет лишь достоинство его состояния. Одна-единственная ложь, которую он осознавал бы за собой, должна была бы лишить его бодрости духа; но боль служила лишь поводом для того, чтобы поднять его дух, если он сознавал, что не дурной поступок, за что он должен был бы быть наказан, был виной этого.

То, что нам следует называть добрым, в суждении каждого разумного человека должно быть предметом способности желания, а злое в глазах каждого – предметом отвращения; стало быть, для суждения об этом кроме чувства нужен и разум. Так обстоит дело с правдивостью в противоположность лжи, со справедливостью в противоположность насилию и т. д. Но мы можем называть злом нечто такое, что каждый должен в то же время признать добрым – иногда косвенно, а иногда и прямо. Тот, кто решается на хирургическую операцию, без сомнения, ощущает ее как зло, но разумом он и каждый другой признает ее чем-то добрым. Но если человек, который охотно дразнит и беспокоит мирных людей, когда-нибудь наконец наткнется на кого-то, кто как следует поколотит его, то это, несомненно, для него зло, но каждый одобрит это и сочтет это самим по себе добрым, хотя бы из этого ничего потом и не вышло; более того, даже тот, кто подвергся этим побоям, своим разумом должен признать, что это было вполне справедливо, так как здесь он на собственном опыте видит точное соотношение между хорошим состоянием и хорошим поведением, неизбежно напоминаемое ему разумом.

Несомненно, что в суждении нашего практического разума очень многое зависит от нашего блага и несчастья, а что касается нашей природы как чувственного существа, все зависит от нашего счастья, если только судят о нем, как этого особенно требует разум, не по преходящему ощущению, а по влиянию, которое эта случайность оказывает на все наше существование и на [чувство] удовлетворенности им; но не все вообще зависит от этого. Человек – существо с потребностями, поскольку он принадлежит к чувственно воспринимаемому миру, и постольку чувственность возлагает на его разум обязанность, отклонить которую, конечно, невозможно, – заботиться о ее интересах и принимать практические максимы, имея в виду счастье в этой жизни, а где возможно – и в иной жизни. Но человек не до такой степени животное, чтобы быть равнодушным к тому, что говорит разум сам по себе, и чтобы пользоваться им только как орудием для удовлетворения своих потребностей как чувственного существа. Ведь над чисто животной природой возвышает его не то, что у него есть разум, если этот разум должен служить ему только ради того, что у животных выполняет инстинкт; тогда этот разум был бы лишь особым способом, которым природа пользовалась бы, чтобы снарядить человека для тех же целей, к которым она предназначила животных, не предназначая его для какой-то высшей цели. Таким образом, согласно этому устройству природы, он нуждается, правда, в разуме, чтобы всегда принимать в расчет свое благо и несчастье, но он, кроме того, обладает разумом еще и для более высокой цели, а именно: не только принимать в соображение также и то, что есть доброе и злое само по себе и о чем может судить один лишь чистый, лишенный всякого чувственного интереса разум, но и совершенно отличать эту оценку от первой и делать ее высшим условием первой.

В этой оценке доброго и злого самого по себе в отличие от того, что может быть так названо только относительно блага или зла, дело сводится к следующим пунктам. Или принцип разума уже сам по себе мыслится как определяющее основание воли, безотносительно к возможному объекту способности желания (следовательно, только через законную форму максимы), и тогда этот принцип есть априорный практический закон и чистый разум признается сам по себе практическим. Закон тогда непосредственно определяет волю, сообразный с ним поступок есть нечто само по себе доброе, воля, максима которой всегда сообразна с этим законом, безусловно, во всех отношениях добра и есть высшее условие всего доброго. Или же определяющее основание способности желания предшествует максиме воли, предполагающей объект удовольствия и неудовольствия, стало быть, нечто, что вызывает удовольствие или причиняет боль; тогда максима разума – содействовать удовольствию и избегать боли – определяет поступки как добрые по отношению к нашей склонности, стало быть, лишь опосредствованно (в отношении какой-то другой цели как средство для этой цели); тогда такие максимы могут называться не законами, а только практическими предписаниями разума. Сама цель, удовольствие, которого мы ищем, в последнем случае не нечто доброе, а благо, не понятие разума, а эмпирическое понятие о предмете ощущения; но применение средства для этого, т. е. поступок (так как для этого нужно разумное размышление), все же называется добрым, но не безусловно, а лишь по отношению к нашей чувственности, а именно к ее чувству удовольствия и неудовольствия. Однако воля, на максиму которой это оказывает воздействие, не есть чистая воля, которая направлена только на то, причем чистый разум сам по себе может быть практическим.

Здесь уместно объяснить парадокс метода в критике практического разума, а именно то, что понятие доброго и злого должно быть определено не до морального закона (в основе которого оно даже должно, как нам кажется, лежать), а только (как здесь и бывает) согласно ему и им же. Именно: если бы мы и не знали, что принцип нравственности есть чистый закон, априори определяющий волю, то мы должны были бы, чтобы не принимать основоположений совсем напрасно (gratis), по крайней мере на первых порах, оставить нерешенным вопрос, имеет ли воля только эмпирические или же чистые априорные основания определения; ведь заранее признавать как нечто решенное то, что только еще должно быть решено, – это против всех основных правил философского метода. Если бы мы захотели начать с понятия о добром, чтобы вывести из него законы воли, то это понятие о предмете (как добром) вместе с тем указало бы его как единственное определяющее основание воли. А так как это понятие не имеет никакого априорного практического закона в качестве своей путеводной нити, то усматривать критерий доброго или злого можно было бы только в соответствии предмета с нашим чувством удовольствия или неудовольствия, а применение разума могло бы состоять только в том, чтобы определять, с одной стороны, это удовольствие или неудовольствие в полной связи со всеми ощущениями моего существования, с другой – средства для приобретения их предмета. А так как только опыт может решить, что сообразно с чувством удовольствия, а практический закон по предположению должен ведь быть основан на нем как на условии, то этим прямо исключалась бы возможность априорных практических законов, так как здесь заранее считали бы нужным найти для воли предмет, понятия о котором как о добром должно было бы составить всеобщее, хотя и эмпирическое, основание определения воли. Но сначала нужно было исследовать, нет ли и априори определяющего основания воли (которое можно было бы найти только в чистом практическом законе, и притом постольку, поскольку он предписывает максимам лишь законную форму безотносительно к предмету). Но так как мы уже полагали в основу всякого практического закона предмет согласно понятиям доброго и злого, а без предшествующего закона можно было мыслить этот предмет только согласно эмпирическим понятиям, то мы уже заранее лишили себя возможности даже мыслить чистый практический закон; если бы, напротив, мы сначала аналитически искали такой закон, то нашли бы, что не понятие доброго как предмета определяет и делает возможным моральный закон, а, наоборот, только моральный закон определяет и делает возможным понятие доброго, если только доброе безусловно заслуживает этого названия.

Это замечание, которое касается только метода высших, моральных исследований, очень важно. Оно сразу объясняет, что именно приводит ко всем заблуждениям философов в вопросе о высшем принципе морали. В самом деле, они искали предмет воли, дабы сделать его материей и основой закона (который в таком случае не непосредственно, а только посредством этого предмета, относимого к чувству удовольствия или неудовольствия, должен был быть определяющим основанием воли), вместо того чтобы сначала искать закон, который априори и непосредственно определял бы волю и только сообразно с ней – предмет. Они могли усмотреть этот предмет удовольствия, который должен был составить высший принцип доброго, в счастье, в совершенстве, в моральном чувстве или в воле Божьей, но их основоположение всегда было гетерономией и неизбежно должно было натолкнуться на эмпирические условия для морального закона, потому что свой предмет как непосредственное определяющее основание воли они могли называть добрым или злым только по тому, как воля непосредственно относится к чувству, которое всегда эмпирично. Только формальный закон, т. е. не предписывающий разуму ничего, кроме формы его всеобщего законодательства в качестве высшего условия максим, может быть априори определяющим основанием практического разума. Древние ясно обнаруживали эту свою ошибку тем, что целью своих моральных изысканий ставили только определение понятия о высшем благе, стало быть, о предмете, который потом намеревались сделать определяющим основанием воли в моральном законе, а это объект, который значительно позже, если только моральный закон сам по себе достоверен и обоснован как непосредственное определяющее основание воли, может быть представлен воле, априори определенной теперь согласно ее форме, в качестве предмета, что мы и хотим рассмотреть в диалектике чистого практического разума. Мыслители нового времени, для которых вопрос о высшем благе, по-видимому, устарел или по крайней мере стал чем-то второстепенным, скрывали за двусмысленными словами эту ошибку (как и во многих других случаях), но тем не менее она проглядывает в их системах, так как она везде обнаруживает гетерономию практического разума, откуда никогда не может возникнуть априорный моральный закон, предписывающий как всеобщее веление.

А так как понятия доброго и злого как следствия априорного определения воли предполагают также и чистый практический принцип, стало быть, причинность чистого разума, то они первоначально (как определения синтетического единства многообразного [содержания] созерцаний в сознании) в отличие от чистых рассудочных понятий, или категорий, теоретически применяемого разума не относятся к объектам, скорее, они их предполагают как данные; все они modi одной-единственной категории, а именно категории причинности, поскольку определяющее основание ее состоит в представлении разума о ее законе, который разум устанавливает самому себе как закон свободы и тем самым априори показывает себя практическим разумом. А так как поступки, с одной стороны, подчинены, правда, закону, который есть не закон природы, а закон свободы, следовательно, принадлежит к образу действий существ, принадлежащих к интеллигибельному миру, но, с другой стороны, как события в чувственно воспринимаемом мире принадлежат к явлениям, – то определения практического разума могут иметь место только по отношению к последним, следовательно, хотя и сообразно с категориями рассудка, но не ради его теоретического применения, чтобы многообразное [содержание] (чувственного) созерцания априори подводить под сознание, а для того, чтобы многообразное [содержание] желаний априори подчинить единству сознания практического разума, повелевающего в моральном законе, или единству сознания чистой воли.

Эти категории свободы – так мы хотим называть их в отличие от тех теоретических понятий, которые мы называем категориями природы, – имеют очевидное преимущество перед последними: категории природы только формы мысли, которые лишь неопределенно обозначают объекты вообще для каждого возможного для нас созерцания посредством общих понятий, а эти категории, имея дело с определением свободного выбора (freien Willkür) (которому, правда, не может быть дано никакое полностью соответствующее созерцание, но в основе которого – чего не бывает ни с какими понятиями теоретического применения нашей познавательной способности – лежит чистый априорный практический закон), имеют в своей основе как практические первоначальные понятия не форму созерцания (пространство и время), которая находится не в самом разуме и должна быть заимствована в другом месте, именно из чувственности, а форму чистой воли как данную в разуме, стало быть, в самой способности мышления; благодаря этому получается, что так как во всех предписаниях чистого практического разума дело идет только об определении воли, а не о естественных условиях (практической способности) осуществления своей цели, то априорные практические понятия по отношению к высшему принципу свободы тотчас же становятся познаниями, а не должны дожидаться созерцаний, чтобы приобрести значение, и притом по той удивительной причине, что они сами порождают действительность того, к чему они относятся (намерения воли), что вовсе не дело теоретических понятий. Следует, однако, заметить, что эти категории имеют отношение только к практическому разуму вообще и таким образом в своей последовательности идут от морально еще не определенных и чувственно обусловленных к тем, которые не обусловлены чувственностью и определяются только моральным законом.

Таблица категорий свободы в отношении понятий доброго и злого

Легко заметить, что в этой таблице свобода как вид причинности, который, однако, не подчинен эмпирическим основаниям определения, рассматривается в отношении возможных через нее поступков как явлений в чувственно воспринимаемом мире, следовательно, относится к категориям их естественной возможности, однако каждая категория берется в таком общем виде, что определяющее основание этой причинности допустимо и вне чувственно воспринимаемого мира – в свободе как свойстве интеллигибельного существа, пока категории модальности не совершают перехода – но только проблематически — от практических принципов вообще к принципам нравственности, которые потом могут быть показаны догматически лишь посредством морального закона.

Я ничего не прибавляю здесь для пояснений этой таблицы, так как она сама по себе достаточно понятна. И произведенное согласно принципам деление ввиду своей основательности и понятности очень полезно для всякой науки. Так, например, из приведенной таблицы, из ее первого номера, сразу видно, с чего надо начинать в практических исследованиях – с максим, которые каждый основывает на своей склонности, [затем переходить] к предписаниям, которые имеют силу для всего рода разумных существ, поскольку они сходятся в каких-то склонностях, и, наконец, к закону, который имеет силу для всех и не считается с их склонностями, и т. д. Так отсюда виден весь план того, что надо сделать, даже каждый вопрос практической философии, на который необходимо ответить, и вместе с тем порядок, которому надо следовать.

О типике чистой практической способности суждения

Понятия о добром и злом определяют для воли прежде всего объект. Но сами они подпадают под практическое правило разума, который, если это чистый разум, априори определяет волю в отношении ее предмета. Представляет ли возможный для нас в чувственности поступок тот случай, который подпадает под это правило, или нет, – это решает практическая способность суждения, благодаря которой то, что говорится в правиле в общей форме (in abstracto), применяется к поступку in concreto. Но так как практическое правило чистого разума, во-первых, как практическое, касается существования объекта, и, во-вторых, как практическое правило чистого разума, содержит необходимость в отношении наличия поступка, стало быть, есть практический закон, и притом не закон природы в силу эмпирических оснований определения, а закон свободы, по которому воля должна быть определяема независимо от всего эмпирического (только через представление о законе вообще и его форме), причем все встречающиеся случаи могут относиться к возможным поступкам только эмпирически, т. е. к опыту и природе, – то кажется нелепым искать в чувственно воспринимаемом мире такой случай, который, поскольку он всегда подпадает только под закон природы, допускает применение к себе закона свободы и к которому может быть применена сверхчувственная идея нравственно доброго, которая в нем и должна быть показана in concreto. Следовательно, способность суждения чистого практического разума испытывает те же самые трудности, что и способность суждения чистого теоретического разума, хотя последняя имела в своем распоряжении средство, чтобы преодолеть эти трудности, а именно в отношении теоретического применения дело касалось созерцаний, к которым можно было бы применить чистые рассудочные понятия, а такие созерцания (хотя только предметов чувств) все же могут быть даны априори, стало быть, что касается связи многообразного в них, могут быть даны сообразно с чистыми априорными рассудочными понятиями (как схемы). Нравственно же доброе, в том, что касается объекта, есть нечто сверхчувственное, для чего, следовательно, нельзя найти ничего соответствующего в каком-либо чувственном созерцании, и поэтому способность суждения, подчиненная законам чистого практического разума, по-видимому, испытывает особые трудности, связанные с тем, что закон свободы должен быть применен к поступкам как к событиям, которые происходят в чувственно воспринимаемом мире и потому, следовательно, принадлежат к природе.

Но для чистой практической способности суждения здесь вновь открываются благоприятные перспективы. При подведении поступка, возможного для меня в чувственно воспринимаемом мире, под чистый практический закон дело идет не о возможности поступка как события в чувственно воспринимаемом мире, ибо эта возможность имеет отношение к суждению о теоретическом применении разума по закону причинности, [т. е.] чистого рассудочного понятия, для которого она и имеет схему в чувственном созерцании. Физическая причинность, или условие, при котором она имеет место, подпадает под понятия природы, схему которых создает трансцендентальное воображение. Но здесь дело идет не о схеме случая согласно закону, а о схеме (если это слово здесь подходит) самого закона, так как определение воли (а не поступка по отношению к его результатам) одним только законом, без какого-либо другого определяющего основания, связывает понятие причинности с совершенно другими условиями, чем те, которые составляют естественную связь.

Закону природы как закону, которому подчинены предметы чувственного созерцания как таковые, должна соответствовать схема, т. е. общий процесс воображения (a priori показывать чувствам чистое рассудочное понятие, определяемое законом). Но под закон свободы (как причинности, не обусловленной чувственно) и, стало быть, под понятие безусловно доброго нельзя подвести какое-либо созерцание и, значит, какую-либо схему для его применения in concreto. Следовательно, нравственный закон имеет только одну познавательную способность, служащую посредницей в применении его к предметам природы, – рассудок (а не воображение), который под идею разума может подвести не схему чувственности, а закон, но такой, что он может быть in concreto представлен на предметах чувств, стало быть, закон природы, но только по его форме – как закон для способности суждения; и этот закон мы можем назвать поэтому типом нравственного закона.

Правило способности суждения, подчиненное законам чистого практического разума, таково: спроси себя самого, можешь ли ты рассматривать поступок, который ты замышляешь, как возможный через твою волю, если бы он должен был быть совершен по закону природы, часть которой составляешь ты сам? Действительно, по этому правилу каждый и судит о поступках, нравственно добры они или злы. Так, говорят: если бы каждый там, где он думает получить выгоду, позволял себе обманывать, или если бы каждый считал себя вправе покушаться на свою жизнь, как только все станет ему постылым, или с полным равнодушием смотреть на несчастье другого, и если бы ты принадлежал к такому порядку вещей, то поступал бы ты так в согласии со своей волей? Но каждый хорошо знает, что если он втайне позволяет себе обманывать, то поэтому еще не каждый делает то же, и, если он, не замечая этого, равнодушен ко всему, не каждый сразу же становится таким же и к нему; поэтому такое сравнение максимы наших поступков со всеобщим законом природы не есть еще определяющее основание нашей воли. Но этот всеобщий закон природы есть тем не менее тип оценки максим наших поступков согласно нравственным принципам. Если максима поступка не такая, чтобы выдержать испытание в отношении формы закона природы вообще, то она нравственно невозможна. Так думает самый обыденный рассудок, ведь закон природы лежит в основе всех его самых обычных суждений, даже суждений опыта. Этот закон, следовательно, всегда в его распоряжении; только в тех случаях, где он должен судить о причинности из свободы, он делает этот закон природы лишь типом закона свободы, так как, не имея под рукой чего-то, что он мог бы сделать примером в случае из опыта, он не мог бы дать закону чистого практического разума никакой возможности его применения (den Gebrauch in der Anwendung).

Итак, можно пользоваться и природой чувственно воспринимаемого мира как типом интеллигибельной природы, пока я отношу к этой природе не созерцания и не то, что от них зависит, а только форму законосообразности вообще (понятие о которой имеется даже в самом обыденном применении разума, но может быть определенно познано априори только ради чистого практического применения разума). В самом деле, законы как таковые в этом отношении тождественны, откуда бы они ни брали свои определяющие основания.

Впрочем, так как из всего интеллигибельного исключительно только (посредством морального закона) свобода, да и то лишь поскольку она есть предположение, неотделимое от морального закона, и, далее, все интеллигибельные предметы, к которым мог бы еще нас привести разум, руководствуясь этим законом, опять-таки имеют для нас не больше реальности, чем реальность ради этого закона и применения чистого практического разума, а этот разум имеет право и даже вынужден пользоваться в качестве типа способности суждения природой (по ее чистой рассудочной форме), – то настоящее замечание служит предостережением для того, чтобы не причислять к самим понятиям то, что относится лишь к типике понятий. Следовательно, как типика способности суждения, она избавляет от эмпиризма практического разума, усматривающего практические понятия доброго и злого только в эмпирических результатах (в так называемом счастье), хотя счастье и бесконечное количество полезных следствий воли, определяемой себялюбием, если бы эта воля сделала себя также и всеобщим законом природы, могли бы, несомненно, служить вполне подходящим типом для нравственно доброго, но все же не были бы с ним тождественны. Эта же типика избавляет также от мистицизма практического разума, который то, что служило лишь символом, делает схемой, т. е. действительные и тем не менее нечувственные созерцания (невидимого Царства Божьего) подводит под применение моральных понятий и теряется в запредельном. К применению моральных понятий подходит лишь рационализм способности суждения, который от чувственной природы берет только то, что и чистый разум может сам по себе мыслить, т. е. законосообразность, и в сверхчувственную природу привносит только то, что, наоборот, может быть действительно показано через поступки в чувственно воспринимаемом мире по формальному правилу закона природы вообще. Впрочем, предохранение от эмпиризма практического разума гораздо важнее и более рекомендуемо, так как мистицизм все-таки еще согласуется с чистотой и возвышенным характером морального закона; кроме того, не так уж естественно и свойственно обыденному способу мышления напрягать свое воображение до сверхчувственных созерцаний; стало быть, опасность с этой стороны не столь велика; эмпиризм же с корнем вырывает нравственность в образе мыслей (именно в нем, а не в одних лишь поступках заключается то высокое достоинство, которое человечество этим путем может и должно приобрести себе) и вместо долга подсовывает ей нечто совершенно другое, а именно эмпирический интерес, с которым склонности вообще имеют дело; кроме того, эмпиризм именно поэтому [связан] со всеми склонностями (какого бы характера они ни были), которые, если они возводятся в степень высшего практического принципа, приводят человечество к деградации; тем не менее эти склонности очень удобны образу мыслей всех; вот почему эмпиризм гораздо опаснее всякой экзальтации (Schwärmerei), которая никогда не может быть продолжительным состоянием многих людей.

Глава третья. О мотивах чистого практического разума

Суть всякой нравственной ценности поступков состоит в том, что моральный закон непосредственно определяет волю. Если определение воли хотя и совершается сообразно с моральным законом, но только посредством чувства, каким бы ни было это чувство, которое надо предположить, чтобы моральный закон стал достаточным определяющим основанием воли, следовательно, совершается не ради закона, – то поступок будет содержать в себе легальность, но не моральность. Если под мотивом (elater animi) понимают субъективное основание определения воли существа, чей разум не необходимо сообразуется с объективным законом уже в силу его природы, то отсюда прежде всего следует, что божественной воле нельзя приписывать какие-либо мотивы, а мотивы человеческой воли (и каждого сотворенного разумного существа) никогда не могут быть ничем другим, кроме морального закона; стало быть, объективное основание определения, и только оно, всегда должно быть также и субъективно достаточным определяющим основанием поступка, если этот поступок должен соблюсти не только букву закона, но и его дух[26].

А так как, следовательно, ради морального закона и для того, чтобы предоставить ему возможность влиять на волю, нельзя искать никакой иной мотив, при котором можно было бы обойтись без мотива морального закона, потому что все это создавало бы только пустое лицемерие, и так как было бы даже рискованно рядом с моральным законом допускать участие еще и других мотивов (как, например, мотива выгоды), – то нам ничего не остается, как только точно определить, каким образом моральный закон становится мотивом, и если он мотив, то что происходит с человеческой способностью желания, когда на нее оказывает воздействие это определяющее основание. В самом деле, каким образом закон сам по себе может быть непосредственным определяющим основанием воли (а ведь это и составляет суть всякой моральности) – это проблема, неразрешимая для человеческого разума; это то же, что вопрос о том, как возможна свободная воля. Следовательно, мы должны априори показать не то, на каком основании моральный закон имеет в себе мотив, а то, как действует (лучше сказать, должен действовать) в душе мотив, поскольку моральный закон сам есть мотив.

Суть всякого определения воли нравственным законом состоит в том, что она как свободная воля определяется только законом, стало быть, не только без участия чувственных побуждений, но даже с отказом от всяких таких побуждений и с обузданием всех склонностей, поскольку они могли бы идти вразрез с этим законом. В этом отношении, следовательно, действие морального закона как мотива только негативно и как таковой этот мотив может быть познан априори. В самом деле, всякая склонность и каждое чувственное побуждение основываются на чувстве и негативное действие на чувство (путем обуздания склонностей) само есть чувство. Следовательно, мы можем априори усмотреть, что моральный закон как определяющее основание воли ввиду того, что он наносит ущерб всем нашим склонностям, должен породить чувство, которое может быть названо страданием; здесь мы имеем первый и, быть может, единственный случай, когда из априорных понятий можем определить отношение познания (здесь познания чистого практического разума) к чувству удовольствия или неудовольствия. Все склонности вместе (которые можно, конечно, привести в приемлемую систему и удовлетворение которых называлось бы тогда личным счастьем) создают эгоизм (solipsismus). А это или эгоизм себялюбия, т. е. выше всего ставящего благоволение к самому себе (philautia), или эгоизм самодовольства (arrogantia). Первое называется самолюбием, второе – самомнением. Чистый практический разум сдерживает самолюбие, ограничивая его как естественное чувство, действующее в нас еще до морального закона, одним лишь условием: чтобы оно находилось в согласии с этим законом; тогда оно может быть названо разумным себялюбием. Но самомнение он вообще сокрушает, так как все притязания высокой самооценки, которые предшествуют согласию с нравственным законом, ничтожны и необоснованны именно потому, что достоверность убеждения, которое соответствует этому закону, есть первое условие всякого достоинства личности (как это мы вскоре объясним более отчетливо), и до этого условия всякие притязания ложны и противны закону. А стремление к высокой самооценке принадлежит к тем склонностям, которые наносят ущерб моральному закону, поскольку такая самооценка основывается на чувственности. Следовательно, моральный закон сокрушает самомнение. Но так как этот закон сам по себе есть нечто положительное, а именно форма интеллектуальной причинности, т. е. свободы, то, ввиду того что он вопреки субъективной противоположности, а именно склонностям в нас, ослабляет самомнение, он вместе с тем есть предмет уважения, и так как он даже сокрушает это самомнение, т. е. смиряет его, то он предмет величайшего уважения, стало быть, и основа положительного чувства; это чувство не эмпирического происхождения и познается априори. Следовательно, уважение к моральному закону есть чувство, которое возникает на интеллектуальной основе; это чувство есть единственное, которое мы познаем совершенно априори и необходимость которого мы можем усмотреть.

В предыдущей главе мы видели, что все, что предлагается как объект воли до морального закона, исключается из определяющих оснований воли под именем безусловно-доброго посредством самого этого закона как высшего условия практического разума и что только практическая форма, которая состоит в пригодности максим в качестве всеобщего законодательства, впервые определяет само по себе и безусловно доброе и основывает максиму чистой воли, которая одна только добра во всех отношениях. Но наша природа как природа принадлежащего к чувственно воспринимаемому миру существа такова, что материя способности желания (предметы склонности, будь то надежды или страха) навязывается нам прежде всего, и наше патологически определяемое Я, хотя оно из-за своих максим совершенно непригодно в качестве всеобщего законодательства, тем не менее, как если бы оно составляло все наше Я, стремится наперед предъявлять свои притязания в качестве первых и первоначальных. Это стремление делать себя самого по субъективным основаниям определения своего произвольного выбора объективным определением воли вообще можно назвать себялюбием, которое, если оно делает себя законодательствующим себялюбием и безусловным практическим принципом, можно назвать самомнением. Моральный закон, который один только по-настоящему (а именно во всех отношениях) объективен, совершенно исключает влияние себялюбия на высший практический принцип и бесконечно уменьшает самомнение, которое предписывает субъективные условия себялюбия как законы. А то, что уменьшает наше самомнение в нашем собственном суждении, смиряет. Следовательно, моральный закон неизбежно смиряет каждого человека, сопоставляющего с этим законом чувственные влечения своей природы. То, представление о чем как определяющем основании нашей воли смиряет нас в нашем самосознании, само по себе будит чувство уважения к себе, поскольку оно положительно и есть определяющее основание. Следовательно, моральный закон и субъективно есть основа уважения. А так как все, что встречается в себялюбии, принадлежит к склонности, а всякая склонность основывается на чувствах, стало быть, то, что ограничивает в себялюбии все склонности вместе, именно поэтому необходимо влияет на чувство, – то мы понимаем, каким образом возможно априори знать, что моральный закон, лишая склонности и стремления делать их высшим практическим условием, т. е. себялюбие, всякого доступа к высшему законодательству, может оказывать на чувство воздействие, которое, с одной стороны, негативно, а с другой – именно в отношении ограничивающей основы чистого практического разума – положительно; и для этого нет надобности признавать какой-либо особый вид чувства под именем практического или морального как предшествующего моральному закону и лежащего в его основе.

Негативное воздействие на чувство (на чувство неприятного), так же как всякое влияние на него и как всякое чувство вообще, патологично. Хотя как воздействие сознания морального закона, следовательно, по отношению к некоторой интеллигибельной причине, а именно к субъекту чистого практического разума как к высшему законодателю, это чувство разумного субъекта, побуждаемого склонностями, и называется смирением (интеллектуальным презрением), но по отношению к положительному основанию его, к закону, называется вместе с тем и уважением к закону, для которого не существует никакого чувства, но в суждении разума, так как этот закон устраняет противодействие, устранение какого-нибудь препятствия ценится одинаково с положительным содействием причинности. Вот почему это чувство можно назвать и чувством уважения к моральному закону, а по той и другой причине – моральным чувством.

Следовательно, моральный закон, коль скоро он формальное определяющее основание поступка через практический чистый разум, коль скоро он хотя и материальное, но лишь объективное определяющее основание предметов поступка под именем доброго и злого, есть вместе с тем и субъективное определяющее основание, т. е. побуждение к этому поступку, так как он оказывает влияние на чувственность субъекта и возбуждает чувство, которое содействует влиянию закона на волю. Но здесь в субъекте не предшествует никакое чувство, которое располагало бы к моральности. Это невозможно, так как всякое чувство [воспринимается] чувственно (alles Gefühl ist sinnlich), а мотив нравственного убеждения должен быть свободным от всякого чувственного условия. Наоборот, чувственное восприятие (sinnliches Gefühl), лежащее в основе всех наших склонностей, служит условием того ощущения, которое мы называем уважением, но причина определения этого чувства лежит в чистом практическом разуме, и потому это ощущение ввиду его происхождения можно назвать обусловленным не патологически, а практически: благодаря тому, что представление о моральном законе лишает себялюбие его влияния, а самомнение – иллюзии, препятствие для чистого практического разума ослабляется и возникает представление о превосходстве его объективного закона над побуждениями чувственности, стало быть, устранением противовеса в суждении разума закон приобретает вес (по отношению к воле, на которую воздействуют побуждения чувственности). И таким образом, уважение к закону есть не побуждение к нравственности, а сама нравственность, если рассматривать его субъективно как мотив, так как чистый практический разум, отбрасывая все притязания себялюбия, в противоположность этому себялюбию придает вес закону, который теперь один только и имеет влияние. Но при этом надо заметить, что коль скоро уважение есть воздействие на чувство, стало быть, на чувственность разумного существа, то это уже предполагает чувственность, а также и конечную природу таких существ, которым моральный закон внушает уважение, и что высшему существу, или же свободному от всякой чувственности существу, для которого, следовательно, эта чувственность не может быть препятствием для практического разума, нельзя приписывать уважение к закону.

Таким образом, это чувство (под именем морального) возбуждается исключительно лишь разумом. Оно служит не для того, чтобы судить о поступках или же основать сам объективный нравственный закон, а служит лишь мотивом, дабы сделать его нашей максимой. Но каким именем лучше всего можно было бы назвать это странное чувство, которое нельзя сравнивать ни с каким патологическим? Оно до такой степени своеобразно, что, кажется, находится в распоряжении одного лишь разума, а именно практического чистого разума.

Уважение всегда питают только к людям и никогда не питают к вещам. Последние могут возбуждать в нас склонности и, если это животные (лошади, собаки и т. д.), даже любовь или же страх, как море, вулкан, хищный зверь, но никогда не будят в нас уважения. Более или менее близко к этому чувству удивление, оно как аффект, т. е. изумление, может быть выражено и по отношению к вещам, как, например, к высоким горам, к великому, к многочисленному, к отдаленности небесных тел, силе и проворству некоторых животных; но все это еще не уважение. Человек может быть для меня предметом любви, страха, удивления, даже изумления, но от этого он еще не становится предметом уважения. Его шутливое настроение, его мужество и сила, его власть ввиду того положения, которое он занимает среди окружающих, могут внушать мне подобные ощущения, но все еще у меня не будет внутреннего уважения к нему. Фонтенель[27] говорит: «Перед знатным склоняюсь я, но не склоняется мой дух»; я могу к этому прибавить: перед простым, скромным гражданином, в котором я вижу столько честности характера, сколько я не сознаю и в себе самом, склоняется мой дух, хочу ли я этого или нет и буду ли я еще так высоко держать голову, чтобы от него не скрылось превосходство моего положения. Почему это? Его пример напоминает мне о законе, который сокрушает мое самомнение, когда я сопоставляю его со своим поведением и вижу, что на деле доказано соблюдение этого закона, стало быть, его исполнимость. Я могу даже сознавать в себе такую же степень честности, и все же уважение остается. Дело в том, что поскольку у людей все доброе всегда несовершенно, то закон, наглядно показанный на том или ином примере, всегда смиряет мою гордость. Для этого и дает мне мерило человек, которого я перед собой вижу, чье несовершенство, которое все еще может быть ему присуще, я знаю не так, как свое собственное. Уважение – это дань, которую мы не можем не отдавать заслуге, хотим ли мы этого или нет; в крайнем случае мы можем внешне не выказывать его, но не можем не чувствовать его внутренне.

Уважение есть чувство удовольствия в столь малой степени, что его лишь неохотно проявляют к тому или другому человеку. Всегда стараются что-то найти, что могло бы облегчить нам бремя того же самого, найти что-то достойное порицания, чтобы вознаградить себя за то унижение, которое мы испытываем из-за такого примера; даже покойники не всегда гарантированы от такой критики, особенно в том случае, если их пример кажется неподражаемым. Даже сам моральный закон в своем торжественном величии не избавлен от этого стремления сопротивляться чувству уважения. Быть может, думают, что это стремление следует объяснить какой-то другой причиной, почему мы охотно низвели бы его до своей интимной склонности, и что мы по другим причинам стараемся превратить это в излюбленное предписание для собственной правильно понятой выгоды, чтобы только отделаться от отпугивающего уважения, которое так строго напоминает нам нашу собственную недостойность? Но, с другой стороны, в уважении столь мало неудовольствия, что если уж отказались от самомнения и допустили практическое влияние этого уважения, то нельзя не залюбоваться великолепием этого закона, и сама душа, кажется, возвышается в той мере, в какой она считает святой закон возвышающимся над ней и ее несовершенной природой. Правда, великие таланты и соответствующая им деятельность также могут вызывать уважение или аналогичные с ним чувства; и вполне уместно оказывать им это уважение; тогда кажется, будто удивление и это чувство – одно и то же. Но когда присматриваются ближе, то замечают, что, поскольку всегда остается неизвестным, что в этом умении от прирожденного таланта и что от культуры, приобретенной собственным прилежанием, разум предположительно представляет нам умение как плод культуры, стало быть, как заслугу; а это заметно умеряет наше самомнение, делает нам упреки или обязывает нас следовать этому примеру подходящим для нас образом. Следовательно, это уважение, которое мы оказываем такому лицу (собственно говоря, закону, о котором напоминает нам его пример), не только удивление; это подтверждается и тем, что толпа любителей, когда ей кажется, что она откуда-то узнала нечто дурное в характере такого человека (как, например, Вольтера), теряет всякое уважение к нему; но истинный ученый всегда испытывает это уважение, по крайней мере к таланту этого человека, сам отдается тому же признанию и занят той же работой, что до известной степени делает для него законом подражание ему.

Следовательно, уважение к моральному закону есть единственный и вместе с тем несомненный моральный мотив, коль скоро это чувство может быть направлено на какой-нибудь объект только на этом основании. Прежде всего моральный закон объективно и непосредственно определяет волю в суждении разума; но свобода, причинность которой определима только законом, состоит именно в том, что все склонности, стало быть, и оценку самой личности, она ограничивает условием соблюдения ее чистого закона. Это ограничение воздействует на чувство и вызывает ощущение неудовольствия, которое мы можем познать априори из морального закона. Но так как оно ввиду этого есть негативное воздействие, которое как возникшее из влияния чистого практического разума противодействует главным образом деятельности субъекта, поскольку склонности служат его определяющими основаниями, стало быть, мнению о своем личном достоинстве (которое без соответствия с моральным законом сводится на нет), то воздействие этого закона на чувство есть только смирение, которое мы можем, правда, постичь априори, но познать в нем мы можем не силу чистого практического закона как мотива, а только противодействие побуждениям чувственности. А так как этот закон все же объективно, т. е. в представлении чистого разума, есть непосредственное определяющее основание воли, следовательно, это смирение имеет место только в отношении чистоты закона, то уменьшение притязаний высокой моральной самооценки, т. е. смирение в чувственной сфере, есть возвышение моральной, т. е. практической, оценки самого закона в сфере интеллектуальной, одним словом, есть уважение к закону, следовательно, и положительное по своей интеллектуальной причине чувство, которое познается априори. В самом деле, всякое ослабление препятствий к деятельности содействует самой этой деятельности. Но признание морального закона есть сознание деятельности практического разума из объективных оснований, которое только потому не оказывает воздействия в поступках, что ему мешают субъективные (патологические) причины. Следовательно, уважение к моральному закону надо рассматривать и как положительное, но не непосредственное воздействие его на чувство, поскольку он ослабляет тормозящее влияние склонностей через смирение самомнения, стало быть, как субъективное основание деятельности, т. е. как побуждение к соблюдению этого закона и как основание для максимы сообразного с ним поведения. Из понятия мотива возникает понятие интереса, который приписывается только существу, обладающему разумом, и означает мотив воли, поскольку он представляется через разум. А так как сам закон должен быть мотивом в морально доброй воле, то моральный интерес есть чистый, свободный от чувственности интерес только практического разума. На понятии интереса основывается и понятие максимы. Максима, следовательно, лишь тогда в моральном отношении подлинна, когда она основывается только на интересе к соблюдению закона. Все три понятия – мотива, интереса и максимы – применимы только к конечным существам: все они предполагают ограниченность природы существа, так как субъективный характер его произвольного выбора не сам собой соответствует объективным законам практического разума; это потребность быть чем-то побуждаемым к деятельности, так как этой деятельности противодействует внутреннее препятствие. Следовательно, к божественной воле они не применимы.

Есть что-то необычайное в безгранично высокой оценке чистого, свободного от всякой выгоды морального закона в том виде, в каком практический разум представляет его нам для соблюдения; голос его заставляет даже самого смелого преступника трепетать и смущаться перед его взором; поэтому нет ничего удивительного, что это влияние чисто интеллектуальной идеи на чувство считают непостижимым для спекулятивного разума и приходится довольствоваться тем, что можно еще постичь априори, а именно что такое чувство неразрывно связано с представлением о моральном законе в каждом конечном разумном существе. Если бы это чувство уважения было патологическим, следовательно, чувством удовольствия, основанным на внутреннем чувстве, то было бы тщетно обнаружить связь его с какой-либо априорной идеей. Но оно есть чувство, которое обращено только на практическое, и хотя оно присуще представлению о законе исключительно по его форме, а не ввиду какого-то его объекта и, стало быть, его нельзя причислить ни к удовольствию, ни к страданию, оно тем не менее возбуждает интерес к соблюдению закона, который мы называем моральным интересом; точно так же способность проявлять такой интерес к закону (или иметь уважение к самому моральному закону) и есть, собственно говоря, моральное чувство.

Сознание свободного подчинения воли закону, связанного, однако, с неизбежным принуждением по отношению ко всем склонностям, но лишь со стороны собственного разума, и есть это уважение к закону. Закон, который требует этого уважения и внушает его, и есть, как это видно, моральный закон (ведь никакой другой закон не устраняет все склонности от непосредственного влияния их на волю). Объективно практический поступок, совершаемый согласно этому закону и исключающий все определяющие основания, которые исходят из склонностей, называется долгом, который ввиду этого исключения содержит в своем понятии практическое принуждение, т. е. определение к поступкам, как бы неохотно они ни совершались. Чувство, возникающее из сознания этого принуждения, возможно не патологически, не как такое, какое возбуждается предметом чувств, а чисто практически, т. е. в силу предшествующего (объективного) определения воли и причинности разума. Следовательно, оно как подчинение закону, т. е. как веление (провозглашающее для чувственно побуждаемого субъекта принуждение), содержит в себе не удовольствие, а, скорее, недовольство поступком. Но так как это принуждение осуществляется только законодательством нашего разума, то оно содержит в себе также некоторое возношение, и субъективное воздействие на чувство, поскольку чистый практический разум есть единственная причина этого, можно в отношении этого возношения назвать самоодобрением, так как человек признает, что он определяется к этому безо всякого интереса только законом, и сознает совершенно иной, субъективно вызванный этим интерес, чисто практический и свободный, проявлять такой интерес к сообразному с долгом поступку советует не какая-либо склонность; такой интерес не только безусловно предписывается, но и вызывается разумом через практический закон, поэтому он называется совершенно своеобразно, а именно уважением.

Следовательно, понятие долга объективно требует в поступке соответствия с законом в максиме поступка, а субъективно – уважения к закону как единственного способа определения воли этим законом. На этом основывается различие между сознанием поступать сообразно с долгом и сознанием поступать из чувства долга, т. е. из уважения к закону; причем первое (легальность) было бы возможно и в том случае, если бы определяющими основаниями воли были одни только склонности, а второе (моральность), моральную ценность, должно усматривать только в том, что поступок совершают из чувства долга, т. е. только ради закона[28].

Во всех моральных суждениях в высшей степени важно обращать исключительное внимание на субъективный принцип всех максим, чтобы вся моральность поступков усматривалась в необходимости их из чувства долга и из уважения к закону, а не из любви и склонности к тому, что эти поступки должны порождать. Для людей и всех сотворенных разумных существ моральная необходимость есть принуждение, т. е. обязательность, и каждый основанный на ней поступок должен быть представлен как долг, а не как образ действий, который нравится нам сам по себе. Как будто мы могли бы когда-нибудь добиться того, чтобы без уважения к закону, которое связано со страхом или по крайней мере с боязнью нарушить закон, словно какое-то божество, возвышающееся над всякой зависимостью, быть в состоянии обладать святостью воли сами собой, как бы благодаря ставшему для нас второй натурой и никогда не нарушаемому соответствию воли с чистым нравственным законом (который, таким образом, поскольку мы никогда не могли бы быть введены в искушение отступить от него, в конце концов перестал бы быть для нас велением).

Моральный закон именно для воли всесовершеннейшего существа есть закон святости, а для воли каждого конечного разумного существа есть закон долга, морального принуждения и определения его поступков уважением к закону и из благоговения перед своим долгом. Нельзя брать другой субъективный принцип в качестве мотива, иначе поступок может, правда, быть совершен так, как предписывает закон, однако, поскольку он хотя и сообразен с долгом, но совершается не из чувства долга, намерение совершить поступок не морально, а ведь именно оно и важно в этом законодательстве.

Очень хорошо делать людям добро из любви и участливого благоволения к ним или быть справедливым из любви к порядку; но это еще не подлинная моральная максима нашего поведения, подобающая нашему положению как людей среди разумных существ, если мы позволяем себе, словно какие-то волонтеры, с гордым высокомерием отстранять все мысли о долге и независимо от приказа только ради собственного удовольствия делать то, для чего нам не нужно было бы никакого приказа. Мы подчинены дисциплине разума и во всех наших максимах не должны забывать о подчиненности ему, в чем-либо отступать от него или, питая какую-то иллюзию самолюбия, сколько-нибудь уменьшать вес закона (хотя его и дает наш собственный разум) тем, что определяющее основание нашей воли, хотя и сообразно с законом, мы бы усматривали не в самом законе и не в уважении к этому закону, а в чем-то ином. Долг и обязанность – только так мы должны называть наше отношение к моральному закону. Хотя мы законодательные члены возможного через свободу царства нравственности, представляемого практическим разумом и побуждающего нас к уважению, но вместе с тем мы подданные, а не глава этого царства, и непризнание нашей низшей ступени как сотворенных существ и отказ самомнения уважать святой закон есть уже отступничество от него по духу, хотя бы буква закона и была соблюдена.

С этим вполне совпадает возможность такой заповеди, как возлюби Бога больше всего, а ближнего своего – как самого себя[29]. В самом деле, как заповедь она требует уважения к закону, который предписывает любовь, а не предоставляет каждому произвольно выбирать это в качестве своего принципа. Но любовь к Богу как склонность (патологическая любовь) невозможна, так как Бог не предмет [внешних] чувств. Такая любовь к людям хотя и возможна, но не может быть нам предписана как заповедь, так как ни один человек не может любить по приказанию. Следовательно, в этой сердцевине всех законов разумеется только практическая любовь. В этом смысле любить Бога – значит охотно исполнять его заповеди; любить ближнего – значит охотно исполнять по отношению к нему всякий долг. А заповедь, которая делает это правилом, не может предписывать иметь такое убеждение в сообразных с долгом поступках, а может лишь предписывать стремиться к нему. В самом деле, заповедь, гласящая, что нечто должно делать охотно, заключает в себе противоречие: если бы мы уже сами знали, что нам надлежит делать, и, кроме того, сознавали, что мы сделаем это охотно, то заповедь относительно этого была бы совершенно излишней; и если мы это делаем, но неохотно, только из уважения к закону, то заповедь, которая делает это уважение как раз мотивом максимы, действовала бы прямо противоположно предписываемому расположению духа. Таким образом, этот закон всех законов, как всякое моральное предписание Евангелия, представляет нравственный образ мыслей во всем его совершенстве, коль скоро он как идеал святости недостижим ни для одного существа; но он прообраз, приблизиться к которому и сравняться с которым в непрерывном, но бесконечном прогрессе мы должны стремиться. Если бы разумное существо могло когда-нибудь дойти до того, чтобы совершенно охотно исполнять все моральные законы, то это, собственно, означало бы, что в нем не было бы даже и возможности желания, которое побуждало бы его отступить от этих законов; ведь преодоление такого желания всегда требует от субъекта самоотверженности, следовательно, нуждается в самопринуждении, т. е. во внутреннем принуждении к тому, что делают не очень-то охотно. Но никогда ни одно существо не может дойти до такой ступени морального убеждения. В самом деле, так как всякое существо в отношении того, чего оно требует для полной удовлетворенности своим состоянием, всегда зависимо, то оно никогда не может быть свободно от желаний и склонностей, которые, основываясь на физических причинах, сами по себе не согласуются с моральным законом, имеющим совершенно другие источники; стало быть, по отношению к ним необходимо, чтобы убеждение его максим основывалось на моральном принуждении, а не на доброхотной преданности, и на уважении, которое требует соблюдения закона, хотя бы это делалось и неохотно, а не на любви, которая не опасается никакого внутреннего противодействия закону, тем не менее, однако, эту последнюю, а именно чистую любовь к закону (так как тогда он перестал бы быть велением и моральность, которая субъективно переходила бы в святость, перестала бы быть добродетелью), необходимо сделать постоянной, хотя и недосягаемой, целью своих стремлений. Действительно, в том, что мы высоко ценим, но чего (сознавая собственные слабости) боимся, благоговейный страх благодаря большей легкости удовлетворять его превращается в привязанность, а уважение – в любовь; по меньшей мере это было бы осуществлением намерения по отношению к закону, если бы сотворенное существо в состоянии было когда-нибудь достигнуть его.

Это рассуждение имеет своей целью не столько разъяснить указанную евангельскую заповедь, чтобы определить религиозный фанатизм в любви к Богу, сколько точно определить нравственное убеждение непосредственно в отношении обязанностей перед людьми и воспрепятствовать чисто этическому фанатизму, заражающему много умов, или, где можно, предотвратить его. Нравственная ступень, на которой стоит человек (а по нашему мнению, каждое разумное существо), есть уважение к моральному закону. Убеждение, которое ему надлежит иметь для соблюдения этого закона, состоит в том, чтобы соблюдать его из чувства долга, а не из добровольного расположения и во всяком случае не из непринуждаемого, самостоятельно и охотно осуществляемого стремления соблюдать его, и моральное состояние человека, в котором он всякий раз может находиться, есть добродетель, т. е. моральный образ мыслей в борьбе, а не святость в мнимом обладании полной чистотой намерений воли. Поощряя к поступкам благородным, возвышенным и великодушным, мы только настраиваем умы на моральный фанатизм и усиление самомнения, когда внушаем им иллюзию, будто это не долг, т. е. уважение к закону, иго которого (тем не менее легкое – его возлагает на нас сам разум) они должны, хотя бы и неохотно, нести, что служит определяющим основанием их поступков, и который всегда их смиряет, когда они соблюдают его (повинуются ему); будто от них ожидают таких поступков не из чувства долга, а как подлинной заслуги. Не говоря уже о том, что, подражая таким действиям, а именно из такого принципа, они отнюдь не удовлетворяли бы дух закона, состоящий в подчиняющемся закону убеждении, а не в законосообразности поступка (принцип здесь может быть каким угодно), и не говоря о том, что они усматривают мотивы патологически (в симпатии или в самолюбии), а не морально (в законе), – они таким образом порождают легкомысленный, поверхностный и фантастический образ мыслей – им льстит добровольная благонравность их души, которая не нуждается ни в подбадривании, ни в обуздывании и которой не нужна даже заповедь; из-за этого они забывают о своей обязанности, о которой они должны думать больше, чем о заслуге. Можно, конечно, хвалить поступки других, которые были совершены с большой самоотверженностью и притом ради долга, как благородные и возвышенные деяния, но лишь постольку, поскольку имеются следы, дающие возможность предполагать, что они совершены только из уважения к своему долгу, а не в душевном порыве. Если хотят кому-то представить их как пример для подражания, то в качестве побуждения к этому необходимо использовать уважение к долгу (как единственное подлинное моральное чувство); это серьезное и святое предписание, которое не позволяет нашему пустому себялюбию забавляться патологическими побуждениями (поскольку они аналогичны с моральностью) и хвастаться каким-то заслуженным нами достоинством. Если только хорошенько поискать, то для всех достойных похвалы поступков мы найдем закон долга, повелевающий, а не оставляющий на наше усмотрение то, что могло бы нравиться нашей склонности. Это единственный способ представления, который морально формирует душу, так как только ему одному доступны твердые и точно определенные основоположения.

Если фанатизм в самом общем значении слова есть предпринятый согласно основоположениям переход границ человеческого разума, то этический фанатизм есть переход границ, устанавливаемых человечеству практическим чистым разумом: этот разум позволяет искать субъективное определяющее основание сообразных с долгом поступков, т. е. моральное побуждение к ним, только в самом законе, а не в чем-нибудь другом, а убеждение, которое тем самым вносится в максимы, усматривать только в уважении к этому закону, а не в чем-нибудь другом; стало быть, он предписывает сделать высшим жизненным принципом всякой моральности в человеке мысль о долге, усмиряющую всякое высокомерие и всякое пустое самолюбие.

Если это так, то не только сочинители романов и сентиментальные наставники (хотя они и осуждают сентиментальность), но иногда и философы, даже самые строгие из них, стоики, вводили этический фанатизм вместо более трезвой, но более мудрой дисциплины нравов, хотя фанатизм последних был более героическим, а фанатизм первых – пошлым и томным, и без всякого лицемерия можно повторить со всей справедливостью моральное учение Евангелия, что прежде всего чистота морального принципа, а также соответствие его с ограниченностью конечных существ подчинили все благонравное поведение человека дисциплине предъявляемого долга, который не дает им предаваться мечтаниям о воображаемых моральных совершенствах, и поставили в рамки смирения (т. е. самопознания) как самомнение, так и самолюбие, которые охотно забывают свои границы.

Долг! Ты возвышенное, великое слово, в тебе нет ничего приятного, что льстило бы людям, ты требуешь подчинения, хотя, чтобы побудить волю, и не угрожаешь тем, что внушало бы естественное отвращение в душе и пугало бы; ты только устанавливаешь закон, который сам собой проникает в душу и даже против воли может снискать уважение к себе (хотя и не всегда исполнение); перед тобой замолкают все склонности, хотя бы они тебе втайне и противодействовали, – где же твой достойный тебя источник и где корни твоего благородного происхождения, гордо отвергающего всякое родство со склонностями, и откуда возникают необходимые условия того достоинства, которое только люди могут дать себе?

Это может быть только то, что возвышает человека над самим собой (как частью чувственно воспринимаемого мира), что связывает его с порядком вещей, который только рассудок может мыслить и которому вместе с тем подчинен весь чувственно воспринимаемый мир, а с ним – эмпирически определяемое существование человека во времени и совокупность всех целей (что может соответствовать только такому безусловному практическому закону, как моральный). Это не что иное, как личность, т. е. свобода и независимость от механизма всей природы, рассматриваемая вместе с тем как способность существа, которое подчинено особым, а именно данным собственным разумом, чистым практическим законам; следовательно, лицо (Person) как принадлежащее чувственно воспринимаемому миру подчинено собственной личности, поскольку оно принадлежит и к интеллигибельному миру; поэтому не следует удивляться, если человек как принадлежащий к обоим мирам должен смотреть на собственное существо по отношению к своему второму и высшему назначению только с почтением, а на законы его – с величайшим уважением.

На этом происхождении [долга] основываются некоторые выражения, обозначающие ценность предметов согласно моральным идеям. Моральный закон свят (ненарушим). Человек, правда, не так уж свят, но человечество в его лице должно быть для него святым. Во всем сотворенном все что угодно и для чего угодно может быть употреблено всего лишь как средство, только человек, а с ним каждое разумное существо есть цель сама по себе. Именно он субъект морального закона, который свят в силу автономии своей свободы. Именно поэтому каждая воля, даже собственная воля каждого лица, направленная на него самого, ограничена условием согласия ее с автономией разумного существа, а именно не подчиняться никакой цели, которая была бы невозможна по закону, какой мог бы возникнуть из воли самого подвергающегося действию субъекта; следовательно, обращаться с этим субъектом следует не только как со средством, но и как с целью. Это условие мы справедливо приписываем даже божественной воле по отношению к разумным существам в мире как его творениям, так как оно основывается на личности их, единственно из-за которой они и суть цели сами по себе.

Эта внушающая уважение идея личности, показывающая нам возвышенный характер нашей природы (по ее назначению), позволяет нам вместе с тем замечать отсутствие соразмерности нашего поведения с этой идеей и тем самым сокрушает самомнение; она естественна и легко понятна даже самому обыденному человеческому разуму. Не замечал ли иногда каждый, даже умеренно честный человек, что он отказывался от вообще-то невинной лжи, благодаря которой он мог бы или сам выпутаться из трудного положения, или же принести пользу любимому и весьма достойному другу, только для того, чтобы не стать презренным в своих собственных глазах? Не поддерживает ли честного человека в огромном несчастье, которого он мог бы избежать, если бы только мог пренебречь своим долгом, сознание того, что в своем лице он сохранил достоинство человечества и оказал ему честь и что у него нет основания стыдиться себя и бояться внутреннего взора самоиспытания? Это утешение не счастье и даже не малейшая доля его. Действительно, никто не станет желать, чтобы представился случай для этого или чтобы жить при таких обстоятельствах. Но человек живет и не хочет стать в собственных глазах недостойным жизни. Следовательно, это внутреннее успокоение лишь негативно в отношении всего, что жизнь может сделать приятным; но именно оно удерживает человека от опасности потерять свое собственное достоинство, после того как он совсем отказался от достоинства своего положения. Оно результат уважения не к жизни, а к чему-то совершенно другому, в сравнении и сопоставлении с чем жизнь со всеми ее удовольствиями не имеет никакого значения. Человек живет лишь из чувства долга, а не потому, что находит какое-то удовольствие в жизни.

Таков истинный мотив чистого практического разума. Он не что иное, как сам чистый моральный закон, поскольку он позволяет нам ощущать возвышенный характер нашего собственного сверхчувственного существования и поскольку он в людях, сознающих также и свое чувственное существование и связанную с этим зависимость от их природы, на которую в этом отношении оказывается сильное патологическое воздействие, субъективно внушает уважение к их высшему назначению. Но с этим мотивом легко сочетаются столь многие прелести и удовольствия жизни, что уже ради них одних самый мудрый выбор разумного и размышляющего о величайшем благе жизни эпикурейца провозгласил бы себя нравственным благоповедением; и было бы полезно перспективы радостного наслаждения жизнью связать с этой высшей и уже самой по себе достаточно определяющей побудительной причиной, – но только для того, чтобы уравновесить соблазны, в которые непременно вводит порок на противоположной стороне, а не для того, чтобы придавать им настоящую движущую силу, хотя бы в малейшей степени, когда речь идет о долге, так как это означало бы осквернять источник морального убеждения. Высокое достоинство долга не имеет никакого отношения к наслаждению жизнью; у него свой особый закон и свой особый суд; и если бы то и другое захотели встряхнуть так, чтобы смешать их и, как целебное средство, предложить больной душе, – они тотчас же сами собой отделились бы друг от друга, а если же нет, то первое не оказывало бы никакого действия; но если бы физическая жизнь приобретала при этом некоторую силу, то безвозвратно исчезла бы моральная жизнь.

Критическое освещение аналитики чистого практического разума

Под критическим освещением какой-нибудь науки или одного из ее разделов, который сам по себе представляет систему, я понимаю исследование и обоснование того, почему они должны иметь такую, а не другую систематическую форму, когда их сравнивают с другой системой, которая имеет в своей основе подобную же познавательную способность. А практический разум имеет в своей основе ту же самую познавательную способность, что и спекулятивный, поскольку оба суть чистый разум. Следовательно, различие между систематической формой одного и систематической формой другого необходимо определить путем сравнения их и указать причину этого.

Аналитика чистого теоретического разума имела дело с познанием предметов, которые могут быть даны рассудку; следовательно, она должна была начинать с созерцания; стало быть (так как это созерцание всегда чувственно), с чувственности, только от них перейти к понятиям (предметов этого созерцания) и, лишь предпослав то и другое, могла завершиться основоположениями. Практический же разум имеет дело не с предметами с целью их познания, а со своей собственной способностью осуществлять эти предметы (сообразно с их познанием), т. е. с волей, которая есть причинность, поскольку разум содержит в себе определяющее основание ее, следовательно, он должен указать не объект созерцания, а (так как понятие причинности всегда заключает в себе отношение к закону, который определяет существование многообразного в его взаимоотношении) как практический разум только закон его. Поэтому критика его аналитики, поскольку он должен быть практическим разумом (что, собственно, и составляет здесь задачу), должна начинать с возможности априорных практических основоположений. Только отсюда она может перейти к понятиям о предметах практического разума, а именно к понятиям безусловно доброго и злого, чтобы дать их сообразно с указанными основоположениями (ведь до этих принципов никакая познавательная способность не может дать их как доброе и злое); лишь тогда последняя глава, а именно глава об отношении чистого практического разума к чувственности и его необходимом, априори познаваемом влиянии на чувственность, т. е. о моральном чувстве, может завершить эту часть [аналитики]. Таким образом, аналитика практического чистого разума делит всю совокупность всех условий своего применения совершенно аналогично с аналитикой теоретического разума, но в обратном порядке. Аналитика теоретического чистого разума делилась на трансцендентальную эстетику и трансцендентальную логику, а аналитика практического, наоборот, на логику и эстетику чистого практического разума (если мне позволено употреблять здесь эти вообще-то не очень точные названия только ради аналогии); логика в свою очередь там делилась на аналитику понятий и аналитику основоположений, а здесь делится на аналитику основоположений и аналитику понятий. Там из-за двоякого вида чувственного созерцания эстетика делилась на две части; здесь чувственность рассматривается вовсе не как способность созерцания, а только как чувство (которое может быть субъективной основой желания), и в отношении его чистый практический разум уже не допускает дальнейшего деления.

Легко понять причину, почему это деление на две части с их подразделением здесь действительно не производится (как можно было бы на первых порах попытаться сделать, руководствуясь примером первой). В самом деле, так как это чистый разум, который рассматривается здесь в своем практическом применении, стало быть, исходя их априорных основоположений, а не из эмпирических оснований определений, то деление аналитики чистого практического разума должно быть подобным делению умозаключения, а именно: от общего в большей посылке (от морального принципа) через предпринятое в меньшей посылке подведение возможных поступков (как добрых или злых) под это общее идти к заключению, а именно к субъективному определению воли (интересу к практически возможному доброму и основанной на этом максиме). Тому, кто мог убедиться в основательности суждений, данных в аналитике, эти сравнения доставят удовольствие, так как они справедливо возбуждают надежду на то, что, быть может, когда-нибудь удастся постичь единство всей способности чистого разума (как теоретического, так и практического) и можно будет все выводить из одного принципа, а это неизбежная потребность человеческого разума, который находит полное удовлетворение только в полностью систематическом единстве своего познания.

Но если мы будем рассматривать также и содержание познания, какое мы можем иметь о чистом практическом разуме и посредством него, как это излагает его аналитика, то при удивительной аналогии между ним и теоретическим разумом оказывается и не менее удивительное различие. В отношении теоретического разума способность чистого априорного познания разума можно было совсем легко и ясно доказать на примерах из наук (науки различными способами проверяют свои принципы путем методического применения, поэтому в них в отличие от обыденного познания нечего особенно опасаться скрытой примеси эмпирических основ познания). Но то, что чистый разум без примеси какого-либо эмпирического основания определения сам по себе есть также практический разум, – это необходимо было суметь доказать из практического применения самого обыденного разума, подтвердив высшее практическое основоположение как такое, которое всякий естественный человеческий разум как совершенно априорный и не зависимый ни от каких чувственных данных признает высшим законом своей воли. Соответственно чистоте его происхождения необходимо было сначала доказать и обосновать его в самом суждении этого обыденного разума, прежде чем наука могла овладеть им для применения его, словно как факт, предшествующий всякому умствованию относительно его возможности и всем выводам, которые можно было бы отсюда делать. Но это обстоятельство легко объяснить и из только что сказанного, ведь практический разум необходимо должен начинать с основоположений, которые, следовательно, как первые данные должны быть положены в основу всех наук и не могут возникнуть из них. Но так обосновать моральные принципы как основоположения чистого разума можно было вполне и с достаточной достоверностью одной лишь ссылкой на суждения обыденного человеческого разума, так как все эмпирическое, что могло бы проникнуть в наши максимы как определяющее основание воли, тотчас же обнаруживает себя через чувство удовольствия или страдания, необходимо присущее ему, поскольку оно возбуждает желание; а чистый практический разум прямо противодействует тому, чтобы такое чувство было принято в его принцип в качестве условия. Неоднородность определяющих оснований (эмпирических и рациональных) обнаруживает себя в этом противоборстве практически законодательствующего разума со всякой примешивающейся склонностью через своеобразный вид ощущения, которое, однако, не предшествует законодательству практического разума, а, скорее, только им и порождается, и притом как принуждение, а именно через такое чувство уважения, какое ни один человек не имеет к склонностям, каковы бы эти склонности ни были, но какое он питает к закону; неоднородность определяющих оснований обнаруживает себя столь разительно и столь явно, что каждый, даже самый обыденный человеческий рассудок на приводимом ему примере должен сразу же убедиться, что ему могут, правда, советовать следовать искушениям через эмпирические основания воления, но никогда нельзя требовать, чтобы он повиновался какому-нибудь другому закону, кроме одного лишь закона чистого практического разума.

Различить учение о счастье и учение о нравах, в первом из которых эмпирические принципы составляют весь фундамент, а во втором не составляют даже дополнения, – это первая и самая важная обязанность аналитики чистого практического разума, ради выполнения которой она должна действовать так же пунктуально, более того, если можно так сказать, так же педантично, как геометр в своем деле. Но все же философу, которому здесь (как и всегда в познании разума посредством одних лишь понятий, без конструирования их) приходится бороться с большими трудностями, так как он не может положить в основу (чистому ноумену) никакого созерцания, полезно, почти так же как химику, во всякое время производить эксперимент над практическим разумом каждого человека, чтобы моральное (чистое) основание определения отличать от эмпирического, когда он к эмпирически побуждаемой воле (как, например, того, кто охотно солгал бы, поскольку он благодаря этому мог бы что-то приобрести для себя) прибавляет моральный закон (как определяющее основание). Это вроде того, как химик прибавляет щелочь к известковому раствору в соляной кислоте: соляная кислота тотчас же оставляет известь, соединяется с щелочью, и известь опускается на дно. Точно так же, когда тому, кто вообще-то честный человек (или только на этот раз мысленно ставит себя на место честного человека), напоминают о моральном законе, по которому он признает низость лжеца, тотчас же практический разум его (в суждении о том, что должно быть сделано этим человеком) оставляет выгоду и соединяется с тем, что сохраняет ему уважение к своей собственной персоне (с правдивостью); а выгоду взвешивает каждый после того, как он обособляется и освобождается от всякого вторжения (Anhängsel) разума (который всецело на стороне долга), дабы в других случаях вступить с разумом в сношения, но только не там, где он мог бы идти вразрез с моральным законом, которого разум никогда не оставляет, а с которым он самым тесным образом соединяется.

Это различение принципа счастья и принципа нравственности не есть, однако, противопоставление их, и чистый практический разум не хочет, чтобы отказывались от притязаний на счастье; он только хочет, чтобы эти притязания не принимались во внимание, коль скоро речь идет о долге. В некотором отношении забота о своем счастье может быть даже долгом – отчасти потому, что оно (сюда относится умение, здоровье, богатство) может заключать в себе средства для исполнения своего долга, отчасти потому, что его отсутствие (например, бедность) таит в себе искушение нарушить свой долг. Однако содействие своему счастью никогда не может быть непосредственным долгом, а тем более принципом всякого долга. А так как все определяющие основания воли, за исключением чистого практического закона разума (морального закона), эмпирические, следовательно, как эмпирические относятся к принципу счастья, то все они должны быть обособлены от высшего нравственного основоположения и не должны быть включены в него в качестве условия, так как это так же уничтожило бы всякую нравственную ценность, как эмпирическая примесь к геометрическим основоположениям уничтожила бы всякую математическую очевидность – самое лучшее, что (по мнению Платона) имеется в математике и что даже важнее всякой пользы ее.

Вместо дедукции высшего принципа чистого практического разума, т. е. объяснения возможности подобного априорного познания, можно указать лишь на то, что если признают возможность свободы действующей причины, то следует признать не только возможность, но даже и необходимость морального закона как высшего практического закона разумных существ, которым приписывается свобода причинности их воли: оба понятия столь неразрывно связаны между собой, что практическую свободу можно определить и как независимость воли от всякого другого закона, за исключением морального. Но свободу действующей причины, особенно в чувственно воспринимаемом мире, отнюдь нельзя усмотреть по ее возможности; хорошо еще, если мы можем быть достаточно уверены в том, что нет доказательств ее невозможности, а моральный закон, который ее постулирует, заставляет нас и тем самым дает нам право признать ее. Но многие все еще думают, что они могут объяснить эту свободу по эмпирическим принципам, как и всякую другую природную способность, и рассматривают ее как психологическое свойство, объяснение которого возможно после более глубокого исследования природы души и мотивов воли, а не как трансцендентальный предикат причинности существа, принадлежащего к чувственно воспринимаемому миру (а ведь именно в этом все дело), и таким образом сводят на нет превосходное открытие, которое делает для нас чистый практический разум посредством морального закона, а именно открытие интеллигибельного мира через осуществление вообще-то трансцендентного понятия свободы, а тем самым отрицают и сам моральный закон, который совершенно не допускает какого-либо эмпирического основания определения. Вот почему необходимо привести здесь еще некоторые доводы против этого заблуждения и для того, чтобы показать всю поверхностность эмпиризма.

Понятие причинности как естественной необходимости в отличие ее от причинности как свободы касается лишь существования вещей, поскольку это существование определимо во времени, следовательно, как явлений, в противоположность их причинности как вещей самих по себе. Но если определения существования вещей во времени признают за определения вещей самих по себе (так обычно и представляют себе), то необходимость в причинном отношении никак нельзя соединить со свободой: они противоречат друг другу. В самом деле, из первой следует, что каждое событие, стало быть, и каждый поступок, который происходит в определенный момент времени, необходимо обусловлен тем, что было в предшествующее время. А так как прошедшее время уже не находится в моей власти, то каждый мой поступок необходим в силу определяющих оснований, которые не находятся в моей власти, т. е. в каждый момент времени, в который я действую, я никогда не бываю свободным. Более того, если бы я даже признавал все свое существование независимым от какой бы то ни было чуждой причины (например, от Бога), так что определяющее основание моей причинности и даже всего моего существования было бы не вне меня, то и это отнюдь не превращало бы естественную необходимость в свободу. В самом деле, в каждый момент времени я подчинен необходимости быть определяемым к действительности тем, что не находится в моей власти, и со стороны предыдущего бесконечный ряд событий, который я всегда могу лишь продолжать в заранее уже определенном порядке и нигде не могу начинать спонтанно, был бы непрерывной цепью природы, и моя причинность, таким образом, никогда не была бы свободой.

Если, следовательно, хотят приписывать свободу существу, чье существование определено во времени, то по крайней мере в этом отношении нельзя исключать его существование, стало быть, и его поступки из закона естественной необходимости всех событий; это было бы равносильно предоставлению его слепой случайности. А так как этот закон неизбежно касается всякой причинности вещей, поскольку их существование определимо во времени, то, если бы оно было тем способом, каким следовало бы представлять себе и существование этих вещей самих по себе, свободу следовало бы отбросить как никчемное и невозможное понятие. Следовательно, если хотят спасти ее, то не остается ничего другого, как приписывать существование вещи, поскольку оно определимо во времени, значит, и причинность по закону естественной необходимости только явлению, а свободу – тому же самому существу как вещи самой по себе. Это, конечно, и неизбежно, если хотят сохранить оба этих противоположных друг другу понятия; но в их применении, если хотят объяснить их как соединенные в одном и том же поступке, и, следовательно, объяснить само это соединение, возникают большие трудности, которые делают такое соединение как будто невозможным.

Если о человеке, который совершил кражу, я говорю: этот поступок есть по естественному закону причинности необходимое следствие из определяющих оснований предшествующего времени и потому было невозможно, чтобы этот поступок не был совершен, то каким образом может оценка поступка по моральному закону что-то изменить здесь и как можно предполагать, что этого поступка могло и не быть, так как закон гласит, что его не должно было бы быть, т. е. каким образом он может называться совершенно свободным в тот самый момент и в отношении того же самого поступка, в который он подчинен неизбежной естественной необходимости и в том же отношении? Искать выход лишь в том, чтобы вид определяющих оснований его причинности по закону природы приспосабливать к относительному понятию свободы (по которому иногда называют свободным действие, естественное определяющее основание которого находится внутри действующего существа; например, действие брошенного тела, когда оно находится в свободном движении; в этом случае употребляют слово свобода, так как тело, пока оно летит, ничем не побуждается извне; или мы называем также свободным движение часов, потому что они сами двигают стрелку, которая, следовательно, не нуждается в толчке извне; точно так же поступки людей, хотя они необходимы из-за своих определяющих оснований, предшествующих во времени, мы все же называем свободными, потому что они есть внутренние представления, порожденные нашими собственными силами, и тем самым желания, вызванные определенными обстоятельствами, а стало быть, поступки, совершенные по собственному нашему усмотрению), – это жалкая уловка, за которую кое-кто все еще готов ухватиться, полагая, будто таким мелочным педантизмом разрешена трудная проблема, над решением которой тщетно бились в течение тысячелетий, ввиду чего такое решение вряд ли можно было бы найти на поверхности. Действительно, когда рассматривают вопрос о свободе, которая должна лежать в основе всех моральных законов и сообразной с ними вменяемости, важно вовсе не то, определяется ли причинность по закону природы определяющими основаниями, лежащими в субъекте или лежащими вне его, и необходима ли она в первом случае по инстинкту или в силу определяющих оснований, мыслимых разумом; если эти определяющие представления, даже по признанию этих людей, имеют основание своего существования во времени и притом в предыдущем состоянии, а это состояние – в свою очередь в предшествующем ему и т. д., то, хотя бы эти определения и были внутренними, хотя бы они и имели психологическую, а не механическую причинность, т. е. вызывали поступок через представления, а не через телесное движение, они все же определяющие основания причинности существа постольку, поскольку его существование определимо во времени, стало быть, при порождающих необходимость условиях прошедшего времени; следовательно, когда субъект должен действовать, они уже не в его власти; правда, они содержат в себе психологическую свободу (если этим словом хотят здесь пользоваться для чисто внутреннего сцепления представлений в душе), но содержат в себе и естественную необходимость, стало быть, не оставляют никакой трансцендентальной свободы, которую надо мыслить как независимость от всего эмпирического и, следовательно, от природы вообще, рассматривают ли ее как предмет внутреннего чувства только во времени, или как предмет внешних чувств в пространстве и времени вместе; а без этой свободы (в последнем истинном значении), которая одна лишь бывает априори практической, невозможен никакой моральный закон, никакое вменение по этому закону.

Именно поэтому такую необходимость событий во времени по естественному закону причинности можно называть механизмом природы, хотя мы вовсе не хотим этим сказать, будто вещи, подчиненные ему, должны быть действительными материальными машинами. Здесь обращается лишь внимание на необходимость связи событий во временном ряду, так, как они развиваются по закону природы, как бы ни назывался субъект, в котором происходят эти события, – automaton materiale, когда механизм приводится в действие материей, или – вместе с Лейбницем – automaton spirituale, когда он приводится в действие представлениями; и если бы свобода нашей воли была только как automaton spirituale (скажем, психологической и относительной, а не трансцендентальной, т. е. абсолютной, одновременно), то в сущности она была бы не лучше свободы приспособления для вращения вертела, которое, однажды заведенное, само собой совершает свои движения.

Чтобы устранить кажущееся противоречие между механизмом природы и свободы в одном и том же поступке в приведенном случае, надо вспомнить то, что было сказано в «Критике чистого разума» или что вытекает оттуда: естественная необходимость, несовместимая со свободой субъекта, присуща лишь определениям той вещи, которая подчинена условиям времени, стало быть, лишь определениям действующего субъекта как явления, следовательно, поскольку определяющие основания каждого его поступка лежат в том, что относится к прошедшему времени и уже не в его власти (сюда надо отнести его совершенные уже поступки и определимый этим характер в его собственных глазах как феномена). Но тот же субъект, который, с другой стороны, сознает себя также как вещь саму по себе, рассматривает свое существование, поскольку оно не подчинено условиям времени, а себя самого как существо, определяемое только законом, который оно дает самому себе разумом; и в этом его существовании для него нет ничего предшествующего определению его воли, а каждый поступок и вообще каждое сменяющееся сообразно с внутренним чувством определение его существования, даже весь последовательный ряд его существования как принадлежащего к чувственно воспринимаемому миру существа следует рассматривать в сознании его интеллигибельного существования только как следствие, но отнюдь не как определяющее основание причинности его как ноумена. В этом отношении разумное существо может с полным основанием сказать о каждом своем нарушающем закон поступке, что оно могло бы и не совершить его, хотя как явление этот поступок в проистекшем [времени] достаточно определен и потому неминуемо необходим; в самом деле, этот поступок со всем проистекшим, что его определяет, принадлежит к единственному феномену его характера, который он сам создает себе и на основании которого он сам приписывает себе как причине, независимой от всякой чувственности, причинность этих явлений.

Этому вполне соответствуют приговоры той удивительной способности в нас, которую мы называем совестью. Человек может хитрить сколько ему угодно, чтобы свое нарушающее закон поведение, о котором он вспоминает, представить себе как неумышленную оплошность, просто как неосторожность, которой никогда нельзя избежать полностью, следовательно, как нечто такое, во что он был вовлечен потоком естественной необходимости, и чтобы признать себя в данном случае невиновным; и все же он видит, что адвокат, который говорит в его пользу, никак не может заставить замолчать в нем обвинителя, если он сознает, что при совершении несправедливости он был в здравом уме, т. е. мог пользоваться своей свободой; и хотя он объясняет себе свой проступок той или другой дурной привычкой, появившейся от небрежности и невнимательности к себе до такой степени, что он может рассматривать этот проступок как естественное следствие этой привычки, тем не менее это не может предохранить его от самопорицания и упреков себе. Именно на этом основывается раскаяние в давно совершенном поступке при каждом воспоминании о нем; это – мучительное, вызванное моральным убеждением ощущение, которое практически бесполезно, поскольку оно не может сделать случившееся неслучившимся; это ощущение было бы даже нелепым (Пристли[30], как настоящий и последовательный фаталист, считает его именно таким; за откровенность здесь он заслуживает больше одобрения, чем те, кто, признавая механизм воли на деле, а свободу ее только на словах, все еще хотят, чтобы считали, что они вводят такое раскаяние в свою синкретическую систему, не объясняя возможности такой вменяемости), но как боль оно вполне правомерно, потому что разум, когда дело идет о законе нашего интеллигибельного существования (о моральном законе), не признает никакого различия во времени и спрашивает лишь о том, принадлежит ли мне это событие как поступок, и в таком случае морально связывает с ним это ощущение, когда бы ни произошло событие – теперь или давным-давно. В самом деле, жизнь в чувственно воспринимаемом мире (Sinnenleben) имеет в отношении интеллигибельного сознания своего существования (свободы) абсолютное единство феномена, о котором, поскольку он заключает в себе только явление убеждения (характера), имеющего отношение к моральному закону, должно судить не по естественной необходимости, присущей ему как явлению, а по абсолютной спонтанности свободы. Следовательно, можно допустить, что если бы мы были в состоянии столь глубоко проникнуть в образ мыслей человека, как он проявляется через внутренние и внешние действия, что нам стало бы известно каждое, даже малейшее побуждение к ним, а также все внешние поводы, влияющие на него, то поведение человека в будущем можно было бы предсказать с такой же точностью, как лунное или солнечное затмение, и тем не менее утверждать при этом, что человек свободен. Действительно, если бы мы были способны и к другому видению (что нам, конечно, не дано и вместо чего мы имеем лишь понятие разума), а именно к интеллектуальному созерцанию этого же субъекта, то мы убедились бы, что вся эта цепь явлений в отношении того, что может касаться только морального закона, зависит от спонтанности субъекта как вещи самой по себе, но физически объяснить определение этой спонтанности нельзя. За неимением такого созерцания это различие между отношением наших поступков как явлений к чувственно воспринимаемой сущности нашего субъекта и отношением, благодаря которому эта чувственно воспринимаемая сущность относится к интеллигибельному субстрату в нас, подтверждается моральным законом. С этой точки зрения, которая естественна для нашего разума, хотя и необъяснима, можно считать обоснованными и суждения, которые, будучи построены с полной добросовестностью, тем не менее на первый взгляд кажутся совершенно противоречащими всякой справедливости. Бывают случаи, когда люди с детства, даже при воспитании, которое на других имело благотворное влияние, обнаруживают столь рано злобность, которая усиливается в зрелые годы до такой степени, что их можно считать прирожденными злодеями и, если дело касается их образа мыслей, совершенно неисправимыми; но и их судят за проступки и им вменяют в вину преступление; более того, они (дети) сами находят эти обвинения вполне справедливыми, как если бы они, несмотря на присущие им неисправимые естественные свойства души, остались столь же отвечающими за свои поступки, как и всякий другой человек. Этого не могло бы быть, если бы мы не предполагали, что все, что возникает на основе произвольного выбора (как, несомненно, каждый преднамеренно совершаемый поступок), имеет в основе свободную причинность, которая с раннего детства выражает характер человека в его явлениях (поступках); а эти явления ввиду однообразия поведения показывают естественную связь, которая, однако, не делает необходимым дурные свойства воли, а представляет собой, скорее, следствие добровольно принятых злых и неизменных основоположений, отчего человек становится еще более достойным осуждения и наказания.

Но есть еще одна трудность в вопросе о свободе, поскольку она должна быть совместима с природным механизмом в существе, принадлежащем к чувственно воспринимаемому миру, – трудность, которая, если даже согласятся со всем сказанным до сих пор, угрожает свободе полной гибелью. Но, несмотря на эту опасность, одно обстоятельство все же дает надежду на счастливый для признания свободы исход, а именно то, что эта трудность сильнее всего (в самом деле, как это мы скоро увидим, лишь она одна) отягощает систему, в которой существование, определяемое во времени и пространстве, признают существованием вещи самой по себе; она, следовательно, не заставляет нас отказываться от нашего важнейшего предположения об идеальности времени как чистой формы чувственного созерцания, значит, как способа представления, который присущ субъекту как принадлежащему к чувственно воспринимаемому миру, и требует лишь соединять свободу с этой идеей.

Если согласятся с нами, что интеллигибельный субъект в отношении данного поступка может еще быть свободным, хотя он как субъект, принадлежащий и к чувственно воспринимаемому миру, в отношении этого же поступка механически обусловлен, то, как только признают, что Бог как всеобщая первосущность есть причина также и существования субстанции (положение, от которого никогда нельзя отказаться, не отказавшись в то же время от понятия о Боге как сущности всех сущностей и тем самым от понятия о вседостаточности его, на котором зиждется вся теология), необходимо, по-видимому, также допустить, что поступки человека имеют свое определяющее основание в том, что находится целиком вне его власти, а именно в причинности отличной от него высшей сущности, от которой полностью зависит его существование и все определение его причинности. И действительно, если бы поступки человека, поскольку они принадлежат к его определениям во времени, были определениями человека не как явления, а как вещи самой по себе, то свободу нельзя было бы спасти. Человек был бы марионеткой или автоматом Вокансона[31], сделанным и заведенным высшим мастером всех искусных произведений; и хотя самосознание делало бы его мыслящим автоматом, но сознание этой спонтанности в нем, если считать ее свободой, было бы лишь обманом, так как она может быть названа так только относительно, ибо хотя ближайшие причины, определяющие его движения, и длинный ряд этих причин, восходящих к своим определяющим причинам, внутренние, но последняя и высшая причина находится целиком в чужой власти. Поэтому я не понимаю, каким образом те, которые все еще упорно хотят видеть в пространстве и времени определения, принадлежащие к существованию вещей самих по себе, хотят избежать здесь фатальности поступков. Если же они допускают (как это делает вообще-то проницательный Мендельсон[32]), что пространство и время суть необходимые условия существования конечных и зависимых (abgeleiteter) существ, но не бесконечной первосущности, то на каком же основании они проводят такое различие? И каким образом они хотят избежать того противоречия, которое они допускают, когда рассматривают существование во времени как определение, необходимо присущее конечным вещам самим по себе, если Бог есть причина этого существования, но причиной самого времени (или пространства) быть не может (потому что время как априори необходимое условие предполагается для существования вещей) и если, следовательно, его причинность в отношении существования этих вещей сама должна быть по времени обусловленной, причем неизбежно должны возникнуть все противоречия с понятием его бесконечности и независимости? Определение же божественного существования как независимого от всех условий времени, в отличие от существования существ чувственно воспринимаемого мира, очень легко отличать как существование существа самого по себе от существования вещи в явлении. Поэтому, если не признают идеальности времени и пространства, остается один только спинозизм, в котором пространство и время суть неотъемлемые определения самой первосущности, а зависящие от нее вещи (следовательно, и мы сами) не субстанции, а только присущие ей акциденции. Дело в том, что если бы эти вещи существовали только как ее действия во времени и время было бы условием их существования самих по себе, то поступки таких существ должны были бы быть лишь ее поступками, которые она где-то и когда-то совершала. Поэтому спинозизм, несмотря на нелепость его основной идеи, делает гораздо более последовательный вывод, чем тот, который можно сделать согласно теории о сотворении мира, если существа, принимаемые за субстанции и существующие во времени сами по себе, рассматривать как действия высшей причины и не как нечто принадлежащее этой причине и ее деятельности, а как субстанции сами по себе.

Устранить указанную трудность можно быстро и четко следующим образом. Если существование во времени есть лишь способ чувственного представления мыслящего существа в мире, следовательно, не касается его как вещи самой по себе, то сотворение этого существа есть сотворение вещи самой по себе, потому что понятие сотворения принадлежит не к способу чувственного представления о существовании и не к причинности, а может относиться только к ноуменам. Следовательно, если о существах в чувственно воспринимаемом мире я говорю: они сотворены, то я их рассматриваю в этом отношении как ноумены. Так же как было бы противоречием, если бы сказали: Бог – творец явлений, так будет противоречием, если скажут: он как творец есть причина поступков в чувственно воспринимаемом мире, стало быть, как явлений, хотя он причина существования совершающего поступки существа (как ноумена). Если же можно (если только мы признаем существование во времени за нечто такое, что правильно только для явлений, а не для вещей самих по себе) утверждать свободу, не задевая природного механизма поступков как явлений, то ничего не меняет здесь то обстоятельство, что существа, совершающие поступки, суть сотворенные существа, так как сотворение касается их интеллигибельного, а не чувствительного (sensibele) существования и, следовательно, не может рассматриваться как определяющее основание явлений; но все это было бы совершенно иначе, если бы существа в мире существовали во времени как вещи сами по себе, так как тогда создатель субстанции был бы в то же время и творцом всего механизма в этой субстанции.

Вот как необыкновенно важно это обособление времени (как и пространства) от существования вещей самих по себе, сделанное в критике чистого спекулятивного разума.

Но указанное здесь устранение трудности, скажут нам, все же таит в себе много трудного и вряд ли может быть ясно изложено. А разве легче и понятнее всякое другое решение, которое пытались и будут пытаться дать? Скорее, можно было бы сказать, что догматические учители метафизики показали здесь больше хитрости, чем искренности, когда они старались как можно дальше запрятать этот трудный пункт в надежде, что если они совсем не будут о нем говорить, то никто не будет о нем думать. Если надо помочь науке, то следует вскрывать трудности и даже искать те, которые тайно ей мешают, ведь каждая из них вызывает к жизни средства, которые нельзя найти, не добиваясь приращения науки в объеме или в определенности, так что даже препятствия становятся средством, содействующим основательности науки. Если же трудности скрываются сознательно или устраняются только паллиативными средствами, то рано или поздно они превратятся в неизлечимый недуг, который разрушает науку, ввергая ее в полный скептицизм.

* * *

Так как среди всех идей чистого спекулятивного разума, собственно, одно лишь понятие свободы приводит к столь большому расширению в сфере сверхчувственного, хотя только в отношении практического познавания, то я спрашиваю себя: почему только на его долю выпала такая плодотворность, тогда как остальные хотя и обозначают пустое место для возможных интеллигибельных сущностей, но понятие о них ничем нельзя определить? Так как я ничего не могу мыслить без категории, а ее надо искать прежде всего в идее разума о свободе, которой я занимаюсь, то я сразу замечаю, что здесь это категория причинности и что, хотя под понятие разума о свободе как запредельное понятие нельзя подвести никакое соответствующее ему созерцание, тем не менее рассудочному понятию (причинности), для синтеза которого понятие разума требует безусловного, должно быть до этого дано чувственное созерцание, лишь посредством которого и удостоверяется его объективная реальность. А все категории делятся на два класса: на математические, которые имеют дело только с единством синтеза в представлении об объектах, и на динамические, которые имеют дело с единством синтеза в представлении о существовании объектов. Первые (категории величины и качества) всегда содержат в себе синтез однородного, в котором отнюдь нельзя найти безусловного для обусловленного в пространстве и времени, данного в чувственном созерцании, так как оно само в свою очередь должно принадлежать к времени и пространству и, следовательно, всегда должно быть с своей стороны обусловленным; поэтому и в диалектике чистого теоретического разума оба противоположных друг другу способа находить безусловное и целокупность (Totalität) условий для них были ложными. Категории второго класса (категории причинности и необходимости вещи) не требовали этой однородности (обусловленного и условия в синтезе), потому что здесь надо представлять не созерцание, как оно складывается из многообразного в нем, а только то, каким образом существование соответствующего ему обусловленного предмета присовокупляется к существованию условия (в рассудке как связанное с ним); и тогда для полностью обусловленного в чувственно воспринимаемом мире (и в отношении причинности, и в отношении случайного существования самой вещи) было дозволено полагать в интеллигибельном мире безусловное, хотя, впрочем, неопределенно, и делать синтез трансцендентным; вот почему и в диалектике чистого спекулятивного разума оказалось, что оба с виду противоположных друг другу способа находить безусловное для обусловленного – например, в синтезе причинности для обусловленного в ряду причин и действий чувственно воспринимаемого мира мыслить причинность, которая далее уже чувственно не обусловлена, – на самом деле не противоречат друг другу и что один и тот же поступок, который как принадлежащий к чувственно воспринимаемому миру всегда чувственно обусловлен, т. е. механически необходим, в то же самое время как принадлежащий к причинности совершающего поступок существа, поскольку оно принадлежит к интеллигибельному миру, может иметь в основе и чувственно не обусловленную причинность, стало быть, его можно мыслить как свободный поступок. Теперь дело только в том, чтобы это можно превратить в есть, т. е. чтобы иметь возможность на действительном случае, как бы через факт, доказать, что некоторые поступки предполагают такую причинность (интеллектуальную, чувственно не обусловленную), какими бы они ни были – действительными или же только заповеданными, т. е. объективно практически необходимыми. Мы не можем надеяться найти такую связь в действительных, данных в опыте поступках как в событиях чувственно воспринимаемого мира, потому что причинность через свободу всегда надо искать в интеллигибельном, вне чувственно воспринимаемого мира. Но другие вещи, кроме чувственно воспринимаемых, нам для восприятия и наблюдения не даны. Следовательно, нам ничего не остается, как только искать неоспоримое и притом объективное основоположение причинности, исключающее из ее определения всякое чувственное условие, т. е. основоположение, в котором разум уже не ссылается в отношении причинности на нечто другое как на определяющее основание, а сам уже посредством этого основоположения содержит в себе определяющее основание и в котором, следовательно, разум как чистый разум сам есть практический разум. Не надо искать и находить это основоположение; оно уже давно было в разуме всех людей и вошло в их существо; это основоположение нравственности. Следовательно, нам даны указанная необусловленная причинность и способность ее, свобода, а с ней существо (я сам), которое принадлежит к чувственно воспринимаемому миру, но в то же время как принадлежащее к интеллигибельному миру не только неопределенно и проблематически мыслится (что уже спекулятивный разум мог обнаружить как возможное), но даже в отношении закона причинности этого мира определенно и ассерторически познается, и таким образом нам дается действительность интеллигибельного мира, и притом в практическом отношении определенно; и это определение, которое в теоретическом отношении было бы трансцендентным (запредельным), в практическом отношении имманентно. Но такого шага мы не могли сделать в отношении второй динамической идеи, а именно идеи необходимой сущности. Мы не могли из чувственно воспринимаемого мира дойти до этой сущности без посредства первой динамической идеи. В самом деле, если бы мы хотели попытаться сделать это, то мы должны отважиться на прыжок – оставить все, что нам дано, и перенестись к тому, из чего нам не дано ничего такого, посредством чего мы могли бы связать такое интеллигибельное существо с чувственно воспринимаемым миром (потому что необходимая сущность должна быть познана как данная вне нас); это, однако, вполне возможно в отношении нашего собственного субъекта, поскольку он, с одной стороны, определяет себя посредством морального закона как интеллигибельное существо (в силу свободы), а с другой стороны, познает себя как деятельный согласно этому определению в чувственно воспринимаемом мире, как это теперь ясно доказано. Одно только понятие свободы дает нам возможность не выходить за пределы самого себя, чтобы для обусловленного и чувственного находить безусловное и интеллигибельное. Ведь именно сам наш разум познает себя через высший и безусловный практический закон и [познает] существо, которое сознает этот закон (нашу собственную персону), как принадлежащее к чистому интеллигибельному миру, и притом даже с определением того способа, каким оно как такое существо может быть деятельным. Так становится понятным, почему во всей способности разума только практическое в состоянии вывести нас за пределы чувственно воспринимаемого мира и дать познание о сверхчувственном порядке и связи, которое, однако, именно поэтому может быть расширено лишь настолько, насколько это необходимо как раз для чистой практической цели.

Да будет мне дозволено при этом обратить внимание еще на одно обстоятельство, а именно на то, что каждый шаг, который делают с чистым разумом даже в практической сфере, где тонкая спекуляция совершенно не принимается в соображение, тем не менее столь точно и притом сам собой примыкает ко всем моментам критики теоретического разума, как если бы он был сделан с обдуманным намерением подтвердить ее. Такое, отнюдь не искомое, но (как легко можно в этом убедиться, если только продолжать моральные изыскания вплоть до их принципов) само собой находимое точное согласие важнейших положений практического разума с замечаниями критики спекулятивного разума, которые часто кажутся слишком тонкими и ненужными, поражает и приводит в изумление; оно подтверждает уже признанную другими и восхваляемую максиму – в каждом научном исследовании спокойно идти своим путем со всей возможной тщательностью и прямотой, не обращая внимания на то, в чем оно могло бы ошибиться вне своей сферы, а верно и до конца вести его, насколько это возможно, только ради него одного. Частое наблюдение убедило меня, что когда такая работа доведена до конца, тогда то, что мне в середине работы порою казалось в отношении других посторонних учений сомнительным, если только я до тех пор упускал из виду эти сомнения и обращал внимание только на свою работу, пока она не была совсем закончена, в конце концов неожиданным образом совершенно совпадало с тем, что обнаруживалось само собой, без принятой в соображение этих учений, без пристрастия к ним и предпочтения. Писатели избавились бы от многих ошибок и сберегли бы немало труда (бесполезно потраченного на иллюзии), если бы могли решиться приступать к работе с несколько большей прямотой.

Книга вторая. Диалектика чистого практического разума

Глава первая. О диалектике чистого практического разума вообще

Чистый разум, будем ли мы его рассматривать в спекулятивном или практическом применении, всегда имеет свою диалектику, так как он требует абсолютной целокупности (Totalität) условий для данного обусловленного, а ее можно найти только в вещах самих по себе. А так как все понятия о вещах должны быть соотнесены с созерцаниями, а созерцания у нас, людей, могут быть лишь чувственными, стало быть, предметы можно познавать не как вещи сами по себе, а только как явления, в ряду обусловленного и условий которых никогда нет безусловного, – то из приложения этой идеи разума о целокупности условий (стало быть, о безусловном) к явлениям неизбежно возникает видимость, будто эти явления суть вещи сами по себе (ведь без предостерегающей критики их всегда считают таковыми); эта видимость никогда и не казалась бы ложной, если бы она не выдавала себя из-за противоречия разума с самим собой в применении его основоположения к явлениям – предполагать безусловное для всего обусловленного. Это заставляет разум исследовать эту видимость: откуда она возникла и как можно ее устранить. Этого можно достигнуть только посредством исчерпывающей критики всей чистой способности разума; так что антиномия чистого разума, которая обнаруживается в его диалектике, на деле есть самое благотворное заблуждение, в какое только может впасть человеческий разум, так как в конце концов она побуждает нас искать ключ, чтобы выбраться из этого лабиринта; а когда этот ключ найден, он открывает нам и то, чего мы не искали, но что нам нужно, а именно дает нам возможность усмотреть высший неизменный порядок вещей; при этом порядке вещей мы находимся уже теперь, а определенные предписания могут нам указать, как продолжать при нем наше существование сообразно с высшим назначением разума.

Как разрешить эту естественную диалектику в спекулятивном применении чистого разума и предотвратить ошибку, возникающую из естественной, впрочем, видимости, было подробно указано в критике этой способности. Не лучше, однако, обстоит дело с разумом в его практическом применении. Как чистый практический разум он также ищет безусловное для практически обусловленного (зависящего от склонностей и естественных потребностей), и притом не как определяющее основание воли; когда это основание уже дано (в моральном законе), он ищет безусловную всеполноту предмета чистого практического разума под именем высшего блага.

Определение этой идеи, в достаточной мере практическое, т. е. для максимы нашего поведения согласно разуму, есть учение мудрости, а оно, будучи наукой, есть философия в том значении, в каком это слово понимали древние: для них она была указанием на понятие, в котором следует усмотреть высшее благо, и на поведение, которым следует достигнуть этого блага. Было бы хорошо оставить этому слову его старое значение учения о высшем благе, поскольку разум стремится создать из него науку. В самом деле, с одной стороны, ограничивающее условие, которое мы добавляем, соответствовало бы греческому выражению (которое обозначает любовь к мудрости) и в то же время было бы достаточным для того, чтобы под именем философии охватить и любовь к науке, стало быть, ко всякому спекулятивному познанию разума, поскольку оно пригодно как для указанного понятия, так и для практического определяющего основания; в то же время оно не позволяло бы упускать из виду главную цель, только ради которой философия и называется учением мудрости. С другой стороны, было бы не худо убавить самомнение у того, кто рискнул бы присвоить себе звание философа, уже самой дефиницией напоминая ему о мериле самооценки, которое значительно уменьшит его притязания; ведь быть учителем мудрости – это, конечно, нечто большее, чем быть учеником, который всегда еще далек от того, чтобы с твердой уверенностью вести к такой высокой цели самого себя, не говоря уже о других. Это означало бы быть мастером в знании мудрости, а это больше того, на что может притязать скромный человек; тогда философия, как и сама мудрость, все еще оставалась бы идеалом, который объективно представлен полностью только в разуме, а субъективно, для отдельного лица, составляет цель его постоянных стремлений; притязать на обладание этим идеалом под претенциозным именем философа вправе только тот, кто мог бы указать непременное влияние мудрости (в самообуздании и в явном интересе главным образом к общему благу) на себе как на примере, чего древние и требовали, чтобы можно было заслужить это почетное звание.

Относительно диалектики чистого практического разума нам следует еще предпослать одно напоминание по поводу определения понятия о высшем благе (от диалектики, если только удастся решить ее, можно ожидать самого благотворного результата, как и от диалектики теоретического разума, благодаря тому что откровенно указанные и нескрываемые противоречия чистого практического разума с самим собой заставляют прибегнуть к исчерпывающей критике его собственной способности).

Моральный закон есть единственное определяющее основание чистой воли. А так как это закон только формальный (а именно требует лишь формы максимы как устанавливающей общие законы), то как определяющее основание он отвлекается от всякой материи, значит, от всякого объекта воления. Следовательно, если бы высшее благо и было всем предметом чистого практического разума, т. е. чистой воли, его все равно нельзя было бы поэтому считать определяющим основанием воли, и только моральный закон необходимо рассматривать как основание к тому, чтобы сделать своим объектом высшее благо и его осуществление или содействие ему. Это напоминание в таком тонком вопросе, как определение нравственных принципов, где даже малейшее ложное толкование искажает воззрения (Gesinnungen), очень важно. В самом деле, из аналитики явствует, что если до морального закона считают какой-нибудь объект под наименованием благо определяющим основанием воли и потому выводят из него высший практический принцип, то это всегда приводит к гетерономии и вытесняет моральный принцип.

Само собой разумеется, что если в понятие высшего блага уже включается моральный закон как первое условие, то высшее благо не только объект, но и его понятие, а представление о возможном благодаря нашему практическому разуму существовании его есть также определяющее основание чистой воли, так как тогда моральный закон, уже мыслимый в этом понятии и включенный в него, а не какой-либо другой предмет на самом деле определяет волю согласно принципу автономии. Нельзя упускать из виду этот порядок понятий об определении воли, так как в противном случае не понимают самого себя и думают, что впадают в противоречие там, где все находится в полной взаимной гармонии.

Глава вторая. О диалектике чистого разума в определении понятия о высшем благе

Понятие высшего уже содержит в себе двусмысленность, которая, если на нее не обратить внимания, может привести к бесполезным спорам. Высшее может означать или верховное (supremum), или совершенное (consummatum). Первое – это то условие, которое само необусловленно, т. е. не подчинено никакому другому (originarium); второе – то целое, которое не есть часть еще большего целого того же рода (perfectissimum). В аналитике было доказано, что добродетель (как достойность быть счастливым) есть первое (oberste) условие всего того, что только может казаться нам желательным, стало быть, и всех наших поисков счастья, иначе говоря, есть верховное благо. Но она еще не есть полное и совершенное благо как объект способности желания разумных конечных существ; чтобы быть таким благом, для этого нужно еще счастье, и притом не только в пристрастных глазах отдельного лица, которое делает целью само себя, но даже в суждении беспристрастного разума, который рассматривает добродетель вообще в мире как цель саму по себе. Иметь потребность в счастье, быть еще достойным его и тем не менее не быть ему причастным – это несовместимо с совершенным волением разумного существа, которое имело бы также полноту силы, если только мы попытаемся мыслить себе таковое. Поскольку же добродетель и счастье вместе составляют обладание высшим благом в одной личности, причем счастье распределяется в точной соразмерности с нравственностью (как достоинством и ее достойностью быть счастливой), составляют высшее благо возможного мира, это означает все благо в целом, в котором добродетель как условие всегда есть верховное благо, так как она уже не имеет над собой никакого условия, а счастье всегда есть нечто такое, что, хотя оно и приятно тому, кто им обладает, само по себе не есть нечто доброе безусловно и во всех отношениях, а всегда предполагает как свое условие моральное законосообразное поведение.

Два определения, необходимо связанные в одном понятии, должны быть соединены как основание и следствие, причем так, что это единство рассматривается или как аналитическое (логическое соединение), или как синтетическое (реальная связь), первое – по закону тождества, второе – по закону причинности. Соединение добродетели со счастьем можно, следовательно, или понимать так, что стремление быть добродетельным и разумные поиски счастья будут не двумя различными, а совершенно тождественными действиями, так как первое не нуждается ни в какой другой максиме, кроме той, которую следует полагать в основу второго, – или же соединение таково, что добродетель порождает счастье как нечто отличное от сознания ее, подобно тому как причина производит действие.

Из всех древнегреческих школ, собственно говоря, только две следовали в определении понятия о высшем благе одному и тому же методу в том смысле, что не считали добродетель и счастье двумя различными элементами высшего блага, стало быть, искали единство принципа по правилу тождества; но было и расхождение между ними: они по-разному выбирали из этих двух основное понятие. Эпикуреец говорил: добродетель – это сознание своей максимы, ведущей к счастью; стоик говорил: счастье – это сознание своей добродетели. Для первого благоразумие было то же, что нравственность; для второго, который выбрал более высокое название для добродетели, только нравственность была истинной мудростью.

Жаль, что проницательность этих мужей (вызывает восхищение и то, что они в столь раннюю эпоху уже испробовали все возможные пути философских изысканий) была применена так неудачно – для нахождения тождества в высшей степени неоднородных понятий: понятия счастья и понятия добродетели. Но диалектическому духу их времени соответствовало то, что и теперь иногда смущает даже тонкие умы: они пытались устранять существенные и несоединимые различия в принципах, превращая их в словесный спор, и таким образом с виду получалось единство понятия, только под разными названиями; это обычно бывает в тех случаях, когда соединение неоднородных основ лежит или так глубоко, или так высоко, или требует столь полного преобразования учений, ранее принятых в философских системах, что становится страшно углубляться в реальное различие, и поэтому предпочитают рассматривать его как чисто формальное несходство.

В своей попытке найти тождественность практических принципов добродетели и счастья обе школы бесконечно расходились между собой в способе, каким они хотели добиться этого тождества: первая полагала свой принцип в эстетической плоскости, а другая – в логической; первая – в сознании чувственной потребности, вторая – в независимости практического разума от всех чувственных оснований определения. Понятие о добродетели, по учению эпикурейцев, заключалось уже в максиме – содействовать своему счастью. Чувство счастья, по учению стоиков, уже заключается в сознании своей добродетели. Однако то, что содержится в другом понятии, хотя и тождественно с частью содержащегося в первом, но не тождественно с целым; кроме того, два целых могут отличаться друг от друга и специфически, хотя бы они состояли из одного и того же вещества, а именно если части в том и другом соединены в целое совершенно по-разному. Стоик утверждал, что добродетель есть все высшее благо, а счастье только сознание обладания этой добродетелью как принадлежащей к состоянию субъекта. Эпикуреец утверждал, что счастье есть все высшее благо, а добродетель только форма максимы поисков этого счастья, а именно [состоит] в разумном применении средств для него.

А из аналитики ясно, что максимы добродетели и максимы личного счастья в отношении их высшего практического принципа совершенно неоднородны и не только не согласны между собой, хотя и принадлежат к высшему благу, дабы сделать его возможным, но в одном и том же субъекте они очень ограничивают друг друга и наносят друг другу ущерб. Следовательно, вопрос, как практически возможно высшее благо, несмотря на все прежние совместно предпринятые попытки, все еще остается нерешенной задачей. Но то, что делает его трудноразрешимой задачей, дано в аналитике, а именно: что счастье и нравственность – это два специфически совершенно различных элемента высшего блага, и их соединение, следовательно, нельзя познать аналитически (скажем, тот, кто так ищет своего счастья, будет в этом своем поведении считать себя добродетельным благодаря одному лишь раскрытию своих понятий, или тот, кто следует добродетели, будет считать себя счастливым уже от одного сознания такого поведения ipso facto); оно – синтез понятий. Но так как это соединение познается как априорное, стало быть, практически необходимое и, следовательно, не как выводимое из опыта, и так как поэтому возможность высшего блага основывается не на эмпирических принципах, то дедукция этого понятия должна быть трансцендентальной. Априори (морально) необходимо создавать высшее благо через свободу воли; следовательно, и условие возможности его должно быть основано исключительно на принципах априорного познания.

I. Антиномия практического разума

В высшем для нас практическом, т. е. осуществляемом нашей волей, благе добродетель и счастье мыслятся соединенными между собой необходимо, так что чистый практический разум не может признавать первую, если к благу не принадлежит второе. И это соединение (как и всякое вообще) бывает или аналитическим, или синтетическим. А поскольку данное соединение не может быть аналитическим, как это только что было показано, то его надо мыслить синтетическим, и притом как сочетание причины с действием, потому что оно касается практического блага, т. е. того, что возможно благодаря поступкам. Следовательно, или желание счастья должно быть побудительной причиной максимы добродетели, или максима добродетели должна быть действующей причиной счастья. Первое безусловно невозможно, так как (что было доказано в аналитике) максимы, которые полагают определяющее основание воли в желании своего счастья, вовсе не моральные максимы и не могут служить основой добродетели. Но и второе также невозможно, потому что всякое практическое сочетание причин и действий в мире как результат воли сообразуется не с моральными намерениями воли, а со знанием законов природы и физической способностью пользоваться этими законами для своих целей; следовательно, нельзя ожидать необходимого и достаточного для высшего блага сочетания счастья с добродетелью в мире [даже] с помощью самого пунктуального соблюдения моральных законов. А так как содействие высшему благу, содержащему в своем понятии это сочетание, есть априори необходимый объект нашей воли и неразрывно связано с моральным законом, то невозможность содействия должна доказать и ошибочность этого закона. Следовательно, если высшее благо по практическим правилам невозможно, то и моральный закон, который предписывает содействовать этому благу, фантастичен и направлен на пустые воображаемые цели, и, стало быть, сам по себе ложен.

II. Критическое снятие антиномии практического разума

В антиномии чистого спекулятивного разума имеется подобное же противоречие между естественной необходимостью и свободой в причинности происходящих в мире событий. Там оно было снято доказательством того, что на самом деле никакого противоречия нет, если события и сам мир, в котором они происходят, рассматриваются (как это и должно быть) только как явления, потому что одно и то же действующее существо как явление (даже перед своим собственным внутренним чувством) имеет причинность в чувственно воспринимаемом мире, которая всегда сообразна с механизмом природы, но в отношении того же самого события, поскольку это действующее лицо рассматривается также как ноумен (как чистая интеллигенция в своем существовании, определяемом не по времени), оно может содержать в себе определяющее основание указанной причинности по законам природы, которое само свободно от всякого закона природы.

Так же обстоит дело и с имеющейся перед нами антиномией чистого практического разума. Первое из двух положений, а именно: стремление к счастью создает основание добродетельного образа мыслей, – безусловно ложно; а второе: что добродетельный образ мыслей необходимо создает счастье, – ложно не безусловно, а лишь поскольку такой образ мыслей рассматривается как форма причинности в чувственно воспринимаемом мире, стало быть, в том случае, если я признаю существование в этом мире единственным способом существования разумного существа; следовательно, оно ложно только при определенном условии. Но поскольку я не только вправе мыслить свое существование и как ноумена в интеллигибельном мире, но даже имею в моральном законе чисто интеллектуальное основание определения своей причинности (в чувственно воспринимаемом мире), то вполне возможно, что нравственность убеждений имеет как причина если не непосредственную, но все же опосредованную (при посредстве интеллигибельного творца природы) и притом необходимую связь со счастьем как с действием в чувственно воспринимаемом мире; эта связь в такой природе, которая есть лишь объект чувств, всегда имеет место только случайно и не может быть достаточной для высшего блага.

Следовательно, несмотря на это кажущееся противоречие практического разума с самим собой, высшее благо есть необходимая высшая цель морально определенной воли, истинный объект практического разума; в самом деле, высшее благо практически возможно, и максимы воли, которые относятся сюда в силу своей материи, имеют объективную реальность, которую первоначально думали обнаружить (getroffen würde) через эту антиномию в соединении нравственности со счастьем согласно общему закону, но только по недоразумению, так как отношение между явлениями принимали за отношение вещей самих по себе к этим явлениям.

Если мы вынуждены искать возможность высшего блага, этой для всех разумных существ поставленной разумом цели всех их моральных желаний, искать так далеко, т. е. в соединении с интеллигибельным миром, то должно казаться странным, что философы как в древности, так и в новое время считали, что счастье находится во вполне подобающем соответствии с добродетелью уже в этой жизни (в чувственно воспринимаемом мире), или могли убедить себя в том, что они сознают это соответствие. И Эпикур, и стоики выше всего ставили счастье, которое возникает в жизни из сознания добродетели; первый в своих практических предписаниях не был так низменно настроен, как это можно было бы заключить из принципов его теории, которой он пользовался для объяснения, а не для действования, или как многие истолковывали, сбитые с толку термином наслаждение вместо удовлетворенность; он причислял к доставляющим наслаждение видам глубочайшей радости самое бескорыстное совершение добра, умеренность и обуздание склонностей, как этого мог бы требовать самый строгий философ-моралист; все это входило в его план удовольствия (под этим он понимал всегда радостное сердце); он расходился со стоиками главным образом в том, что в этом удовольствии он видел всю побудительную причину; стоики, и вполне справедливо, отрицали это. В самом деле, добродетельный Эпикур, как теперь и многие морально благонамеренные, хотя недостаточно продумывающие свои принципы, люди, с одной стороны, допускал ту ошибку, что он уже предполагал добродетельный образ мыслей у тех, для кого он только еще хотел указать мотив добродетели (и действительно, честный человек не может чувствовать себя счастливым, если он заранее не сознает своей честности, так как при добродетельных убеждениях упреки, которые ему приходилось бы делать себе за нарушения, придерживаясь такого образа мыслей, и моральное самоосуждение лишали бы его всякого удовольствия от всего приятного, что могло бы быть в его состоянии). Но спрашивается, как впервые возможны такие убеждения и такой образ мыслей для определения ценности его существования, если до них в субъекте не было бы никакого чувства моральной ценности вообще? Когда человек добродетелен, он не будет, конечно, радоваться жизни, если он не сознает своей честности в каждом поступке, как бы ни благоприятствовало ему счастье в его физическом состоянии; но для того чтобы еще только сделать его добродетельным, стало быть, еще до того как он определяет моральную ценность своего существования, – можно ли восхвалять перед ним душевный покой, возникающий из сознания честности, если он не разбирается в этом?

С другой стороны, здесь всегда есть основание для ошибки подстановки (vitium subreptionis) и как бы для оптической иллюзии в самоосознании того, что делают, в отличие от того, что ощущают; полностью избежать этого не может даже самый искушенный человек. Моральное убеждение необходимо связано с сознанием определения воли непосредственно законом. А сознание определения способности желания всегда составляет основание удовлетворенности от вызванного этим поступка; это удовольствие, эта удовлетворенность сама по себе есть не определяющее основание поступка, а непосредственно определение воли одним лишь разумом, оно есть основание чувства удовольствия и остается чистым практическим, а не эстетическим определением способности желания. А так как это определение внутренне так же побуждает к деятельности, как чувство удовольствия, ожидаемого от задуманного поступка, то мы легко принимаем то, что мы сами делаем, за нечто такое, что мы только пассивно чувствуем, и тогда моральные мотивы мы принимаем за чувственное побуждение, как это всегда бывает при так называемом обмане чувств (здесь внутреннего чувства). Определяться к поступкам непосредственно чистым законом разума и даже питать иллюзию, будто субъективное в этой интеллектуальной определяемости воли есть нечто эстетическое и действие особенного чувственно воспринимаемого чувства (ведь интеллектуальное чувство было бы противоречием), – все это есть нечто в высшей степени возвышенное в человеческой природе. Важно также обратить внимание на это свойство нашей личности и наилучшим образом культивировать воздействие разума на это чувство. Но следует также остерегаться фальшивыми восхвалениями этого морального основания определения как мотива, когда под него подводят чувства особых радостей в качестве основания (а ведь они только следствия), унизить и исказить, словно через поддельную фольгу, действительные, настоящие мотивы, сам закон. Уважение, а не удовольствие или наслаждение счастьем есть, следовательно, то, для чего невозможно никакое предшествующее чувство, положенное разуму в основу (потому что такое чувство всегда было бы эстетическим и патологическим); сознание непосредственного принуждения воли законом вряд ли есть аналог чувству удовольствия, между тем по отношению к способности желания оно делает то же самое, но из других источников. Однако одним лишь этим способом представления можно достигнуть того, чего ищут, а именно того, чтобы поступки совершались не только сообразно с долгом (в силу приятных чувств), но и из чувства долга, что должно быть истинной целью всякого морального воспитания.

Но разве нет слова, которое обозначало бы не наслаждение, как [его обозначает] слово счастье, а удовлетворенность своим существованием, аналог счастью, который необходимо должен сопутствовать сознанию добродетели? Есть! Это слово – самоудовлетворенность; в своем подлинном значении оно всегда указывает только на негативную удовлетворенность своим существованием, когда сознают, что ни в чем не нуждаются. Свобода и осознание ее как способности соблюдать моральный закон с неодолимой силой убеждения есть независимость от склонностей, по крайней мере как определяющих (хотя и не как оказывающих воздействие) побудительных причин наших желаний; и насколько я сознаю ее в соблюдении своих моральных максим, она единственный источник неизменной удовлетворенности, необходимо связанной с соблюдением этих максим и не основывающейся ни на каком особом чувстве, и эту удовлетворенность можно назвать интеллектуальной. Эстетическая удовлетворенность (так она называется не в собственном смысле слова), которая основывается на удовлетворении склонностей, какими бы тонкими их ни изображали, никогда не может быть адекватна тому, что об этом думают. В самом деле, склонности меняются, усиливаются, когда им благоприятствуют, и всегда оставляют после себя большие пустоты, чем та, которую думали наполнить [ими]. Поэтому они для разумного существа всегда тягостны; и хотя оно не в силах отказаться от них, они все же вызывают у него желание отделаться от них. Даже склонность к тому, что сообразно с долгом (например, к благотворительности), хотя и может чрезвычайно способствовать действенности моральной максимы, но самой максимы не порождает. Ведь в максиме все нацелено на представление о законе как определяющем основании, если поступок должен содержать в себе не только легальность, но и моральность. Склонность, благонравна она или нет, слепа и рабски покорна, и там, где дело идет о нравственности, разум не только должен быть ее опекуном, но, не принимая ее во внимание, должен как чистый практический разум заботиться исключительно о своем собственном интересе. Даже чувство сострадания и нежной симпатии, если оно предшествует размышлению о том, в чем состоит долг, и становится определяющим основанием, тягостно даже для благомыслящих людей; оно приводит в замешательство их обдуманные максимы и возбуждает в них желание отделаться от него и повиноваться только законодательствующему разуму.

Отсюда можно понять, каким образом сознание этой способности чистого практического разума может делом (добродетелью) порождать сознание господства над своими склонностями, а тем самым и сознание независимости от них, следовательно, и от недовольства, которое всегда им сопутствует, и, таким образом, вызывает негативную удовлетворенность своим состоянием, т. е. довольство, источник которого есть довольство своей персоной. Таким образом (а именно косвенно) самой свободе доступно удовольствие, которое нельзя назвать счастьем, так как оно не зависит от положительного присоединения какого-нибудь чувства; говоря точно, оно и не блаженство, так как в нем нет полной независимости от склонностей и потребностей; но оно все же подобно блаженству, по крайней мере постольку, поскольку определение нашей воли может быть свободным от их влияния; следовательно, по крайней мере по своему происхождению оно аналогично той самодостаточности, которую можно приписывать только высшей сущности.

Из этого снятия антиномии практического чистого разума следует, что в практических основоположениях можно мыслить (хотя, конечно, еще нельзя познать и постичь), по крайней мере как нечто возможное, естественную и необходимую связь между сознанием нравственности и ожиданием соразмерного с ней счастья как его следствия; но отсюда следует и то, что принципы поисков счастья не могут породить нравственность; что, следовательно, нравственность составляет верховное благо (как первое условие высшего блага), а счастье составляет, правда, второй элемент его, но так, что оно только морально обусловленное, однако необходимое следствие нравственности. Только в такой субординации высшее благо есть весь объект чистого практического разума, который необходимо должен представлять себе его возможным, так как одно из велений разума – делать все возможное для его осуществления. Но так как возможность такой связи обусловленного с его условием принадлежит к сверхчувственным отношениям вещей и не может быть дана по законам чувственно воспринимаемого мира, хотя практическое следствие этой идеи, а именно поступки, которые имеют целью осуществить высшее благо, принадлежат к чувственно воспринимаемому миру, – то мы попытаемся показать основания указанной возможности, во-первых, в отношении того, что непосредственно в нашей власти, и, во-вторых, в том, что предлагает нам разум как дополнение к нашей неспособности для возможности высшего блага (по практическим принципам необходимо) и что не в нашей власти.

III. О примате чистого практического разума в его связи со спекулятивным

Под приматом одной из двух или более вещей, связанных разумом, я понимаю преимущество одной из них быть первым определяющим основанием связи со всеми остальными. В более узком, практическом смысле это означает преимущество интереса одной, поскольку ей (которую нельзя ставить ниже какой-либо другой) подчиняется интерес других. Каждой способности души можно приписать интерес, т. е. принцип, содержащий в себе условие, при котором только и может быть успешным применение этой способности. Разум как способность [давать] принципы определяет интерес всех душевных сил, а также и свой собственный интерес. Интерес его спекулятивного применения состоит в познании объекта вплоть до высших априорных принципов; интерес практического применения – в определении воли в отношении конечной и полной цели. То, что требуется для возможности применения разума вообще, а именно чтобы принципы и утверждения его не противоречили друг другу, не составляет части его интереса; оно есть вообще условие обладания разумом; только расширение [разума], а не просто соответствие [его] с самим собой мы относим к его интересу.

Если практический разум может допускать и мыслить как данное только то, что ему мог предложить спекулятивный разум сам по себе из своего усмотрения, то примат остается за спекулятивным разумом. Но если допустить, что практический разум сам по себе имеет первоначальные априорные принципы, с которыми неразрывно связаны те или иные теоретические положения, и что эти положения тем не менее недоступны какому бы то ни было возможному усмотрению спекулятивного разума (хотя они и не должны были бы противоречить ему), то вопрос состоит в том, какой интерес выше (а не в том, какой должен уступить, так как один [из них] не необходимо противоречит другому): должен ли спекулятивный разум, который ничего не знает о том, что предлагает ему признать практический, принять эти положения и попытаться соединить их, хотя они для него запредельны, со своими понятиями как чуждое, привнесенное ему достояние, или же он вправе упрямо преследовать только свой собственный, частный интерес и согласно канонике Эпикура отвергать как пустое умствование все, что не может подтвердить свою объективную реальность очевидными, данными опытом примерами, хотя бы оно и было тесно связано с интересом практического (чистого) применения и само по себе не противоречило теоретическому, – отвергать только потому, что оно на самом деле наносит ущерб интересу спекулятивного разума, поскольку уничтожает те границы, которые этот разум сам для себе поставил, и отдает его на милость всякой нелепости или безумию воображения.

Действительно, такое требование нельзя было бы предъявить спекулятивному разуму, если бы в основу был положен практический разум как обусловленный патологически, т. е. если бы он управлял интересом склонностей, руководствуясь одним лишь чувственным принципом счастья. Рай Магомета или трогательное единение с божеством у теософов[33] и мистиков, каждый на свой лад, навязывали бы разуму свои бредни, и тогда было бы лучше совсем не иметь разума, чем отдавать его на милость всяким мечтаниям. Но если чистый разум сам по себе может быть практическим и действительно таков, как об этом свидетельствует сознание морального закона, то это всегда один и тот же разум, который, будь то в теоретическом или практическом отношении, судит согласно априорным принципам; тогда ясно, что, хотя его способность в теоретическом отношении недостаточна для того, чтобы устанавливать те или иные положения, которые, впрочем, ему и не противоречат, он должен эти положения, коль скоро они неразрывно связаны с практическим интересом чистого разума, признать – правда, как чуждое ему предложение, созревшее не на его почве, но тем не менее достаточно подтвержденное – и попытаться сопоставить и соединить их со всем тем, что во власти его как спекулятивного разума, но только помнить при этом, что хотя это не его воззрения, но они расширяют его применение в каком-то другом, а именно в практическом, отношении, что отнюдь не противоречит его интересу, который состоит в ограничении спекулятивного безрассудства.

Следовательно, в соединении чистого спекулятивного разума с чистым практическим в одно познание чистый практический разум обладает приматом, если предположить, что это соединение не случайное и произвольное, а основанное априори на самом разуме, стало быть, необходимое. В самом деле, без такой субординации возникло бы некоторое противоречие разума с самим собой, так как если бы они были только координированы, то чистый спекулятивный разум стремился бы плотно закрыть свои собственные границы и не допускать в свою область ничего принадлежащего практическому разуму, а чистый практический разум старался бы для всего раздвинуть свои границы и там, где это диктовала бы его потребность, включить теоретический разум в свои границы. Но нельзя требовать от чистого практического разума, чтобы он подчинился спекулятивному и, таким образом, переменил порядок, так как всякий интерес в конце концов есть практический и даже интерес спекулятивного разума обусловлен и приобретает полный смысл только в практическом применении.

IV. Бессмертие души как постулат чистого практического разума

Осуществление высшего блага в мире есть необходимый объект воли, определяемый моральным законом. А в этой воле полное соответствие убеждений с моральным законом есть первое условие высшего блага. Оно, следовательно, должно быть так же возможным, как и его объект, так как содержится в той же заповеди – содействовать этому благу. Полное же соответствие воли с моральным законом есть святость – совершенство, недоступное ни одному разумному существу в чувственно воспринимаемом мире ни в какой момент его существования. А так как оно тем не менее требуется как практически необходимое, то оно может иметь место только в прогрессе, идущем в бесконечность к этому полному соответствию, и согласно принципам чистого практического разума необходимо признавать такое практическое движение вперед как реальный объект нашей воли.

Но этот бесконечный прогресс возможен, только если допустить продолжающееся до бесконечности существование и личность разумного существа (такое существование и называют бессмертием души). Следовательно, высшее благо практически возможно только при допущении бессмертия души, стало быть, это бессмертие как неразрывно связанное с моральным законом есть постулат чистого практического разума (под ним я понимаю теоретическое, но как таковое, недоказуемое положение, поскольку оно неотъемлемо присуще практическому закону, имеющему априори безусловную силу).

Положение о моральном назначении нашей природы, что только в прогрессе, идущем в бесконечность, можно достигнуть полного соответствия с нравственным законом, в высшей степени полезно не только ради восполнения неспособности спекулятивного разума, но и для религии. Без него или нравственный закон совершенно лишается своей святости, так как тогда его портят, делая его снисходительным и потому приспособленным к нашим удобствам, или же преувеличивают (spannt) его назначение и возбуждают надежду на недостижимую цель, а именно на полное приобретение святости воли, и потому предаются мечтательным, теософическим грезам, полностью противоречащим самопознанию; то и другое будет только мешать беспрестанному стремлению к точному и неукоснительному исполнению строгого, не допускающего снисхождения, но не воображаемого (idealischen), а истинного веления разума. Для разумного, но конечного существа возможен только прогресс до бесконечности от низших к высшим ступеням морального совершенства. Бесконечный, для которого условие времени ничто, видит в этом нескончаемом для нас ряду полноту соответствия с моральным законом, и святость, которой неотступно требует его заповедь, чтобы быть соразмерным его справедливости в той доле высшего блага, которую он каждому предназначает, может иметь место полностью в интеллектуальном созерцании существования разумных существ. То, что может достаться сотворенному существу в смысле надежды на такую долю, было бы сознанием своего испытанного морального убеждения, дабы имевшийся до сих пор прогресс от более дурного к морально-лучшему и неизменное намерение, которое стало благодаря этому известно, дали надежду на дальнейшее беспрерывное продолжение этого прогресса, сколько бы ни длилось существование сотворенного существа, даже после этой жизни[34]; таким образом, оно может быть полностью адекватным воле Бога (без снисхождения или послабления, что было бы несовместимо со справедливостью) не здесь и не в какой-либо будущий момент существования, а только в бесконечности (обозримой только Богом) своего продолжения.

V. Бытие Божье как постулат чистого практического разума

Моральный закон в предыдущем анализе вел к практической задаче, которая предписывается только чистым разумом без всякой примеси чувственных мотивов, а именно к необходимой полноте первой и самой главной части высшего блага – нравственности и, так как эта задача может быть полностью разрешена лишь в вечности, моральный закон вел к постулату бессмертия. Этот же закон должен вести и к возможности второго элемента высшего блага – к соразмерному с этой нравственностью счастью – так же бескорыстно, как и прежде, из одного лишь беспристрастного разума, а именно к допущению существования причины, адекватной этому действию, т. е. постулировать бытие Бога как необходимо относящееся к возможности высшего блага (а этот объект нашей воли необходимо связан с моральным законодательством чистого разума). Мы хотим убедительным образом показать эту связь.

Счастье – это такое состояние разумного существа в мире, когда все в его существовании происходит согласно его воле и желанию; следовательно, оно основывается на соответствии природы со всей его целью и с главным определяющим основанием его воли. Моральный закон как закон свободы повелевает через определяющие основания, которые должны быть совершенно независимыми от природы и ее соответствия с нашей способностью желания (как мотивами); но действующее разумное существо в мире не есть причина самого мира и самой природы. Следовательно, в моральном законе нет никакого основания для необходимой связи между нравственностью и соразмерным с ней счастьем существа, принадлежащего к миру как часть и потому зависимого от него; именно поэтому существо это не может через свою волю быть причиной этой природы; что же касается его счастья, то оно не может своими силами привести природу в полное согласие со своими практическими основоположениями. Тем не менее в практической задаче чистого разума, т. е. в необходимых усилиях, направленных на высшее благо, такая связь постулируется как необходимая: мы должны пытаться содействовать высшему благу (которое поэтому должно быть возможным). Следовательно, здесь постулируется также существование отличной от природы причины всей природы; и эта причина заключает в себе основание этой связи, а именно полного соответствия между счастьем и нравственностью. Эта высшая причина должна заключать в себе основание соответствия природы не только с законом воли разумных существ, но и с представлением об этом законе (поскольку они полагают, что это высшее определяющее основание воли), значит, не только с нравами по их форме, но и со своей нравственностью как побудительной причиной их, т. е. с моральным убеждением. Значит, высшее благо в мире возможно, лишь поскольку признают высшую причину природы, которая имеет причинность, сообразную моральному убеждению. А существо, которое по своим поступкам способно иметь представление о законе, есть интеллигенция (разумное существо), и причинность такого существа по этому представлению о законе есть его воля. Таким образом, высшая причина природы, поскольку ее необходимо предположить для высшего блага, есть сущность, которая благодаря рассудку и воле есть причина (следовательно, и творец) природы, т. е. Бог. Следовательно, постулат возможности высшего производного блага (лучшего мира) есть вместе с тем и постулат действительности высшего первоначального блага, а именно существования Бога. Нашим долгом было содействовать высшему благу, стало быть, мы имели не только право, но и связанную с долгом как потребностью необходимость предположить возможность этого высшего блага, которое, поскольку оно возможно только при условии бытия Бога, неразрывно связывает предположение о нем с долгом, т. е. морально необходимо признать бытие Бога.

Здесь следует отметить, что эта моральная необходимость субъективна (т. е. является потребностью), а не объективна (т. е. сама не является долгом); в самом деле, не может быть долгом признание существования какой-либо вещи (так как это касается только теоретического применения разума). Это также не значит, что необходимо признавать бытие Бога как основание всякой обязательности вообще (ведь это основание, как это было достаточно доказано, зиждется исключительно на автономии самого разума). К долгу относятся здесь лишь усилия, направленные на осуществление высшего блага в мире и содействие этому благу, возможность которого, следовательно, можно постулировать; но наш разум может мыслить эту возможность только при допущении высшей интеллигенции; стало быть, признание его бытия связано с сознанием нашего долга, хотя само это признание необходимо для теоретического разума, для которого оно, рассматриваемое как основание объяснения, может быть названо гипотезой, а по отношению к пониманию заданного нам моральным законом объекта (высшего блага), стало быть, к потребности в сфере практического – верой, и притом верой, основанной на чистом разуме, так как только чистый разум (и в своем теоретическом, и в практическом применении) есть ее источник.

Теперь из этой дедукции понятно, почему греческие школы не могли решить свою проблему практической возможности высшего блага: только потому, что правило применения человеческой волей своей свободы они всегда считали единственным и самим по себе достаточным основанием этой возможности, для чего, по их мнению, не было необходимым бытие Бога. Правда, они были правы в том, что пытались установить принцип нравственности сам по себе, независимо от этого постулата только из отношения разума к воле и, стало быть, считали его первым практическим условием высшего блага; но это еще не было полным условием возможности этого блага. Эпикурейцы, правда, признавали главным совершенно ошибочный принцип нравственности – а именно принцип счастья, и максиму произвольного выбора каждого согласно его склонности выдавали за закон, но они поступали вполне последовательно: они точно так же, т. е. соответственно с низменным характером своего основоположения, принижали свое высшее благо и ожидали только такого счастья, какого можно было достичь благодаря человеческому благоразумию (для чего требуются также воздержанность и умерение склонностей); а это, как известно, довольно жалкое счастье, и, смотря по обстоятельствам, может быть весьма разным, не говоря уже о тех исключениях, которые их максимы должны были постоянно допускать и которые делали эти максимы непригодными в качестве законов. Стоики, напротив, совершенно верно выбрали свой главный практический принцип, а именно добродетель, как условие высшего блага; но, представляя степень добродетели, необходимую для чистого закона ее, полностью достижимой в этой жизни, они не только моральную способность человека под именем мудреца возвышали над всеми пределами человеческой природы и признавали нечто противоречащее всякому человеческому познанию, но и вообще не придавали значения второй составной части высшего блага, а именно счастью, и не считали его особым предметом человеческой способности желания; своего мудреца, словно какое-то божество, они, убежденные в превосходстве его личности, считали совершенно независимым от природы (в отношении его удовлетворенности), полагая, что хотя он и подвержен жизненным невзгодам, но не подчинен им (в то же время изображая его свободным от зла); таким образом они действительно опускали второй элемент высшего блага – личное счастье, усматривая его только в деятельности и удовлетворенности своим личным достоинством и, стало быть, включая его в сознание нравственного образа мыслей, хотя в этом их мог бы в достаточной мере опровергнуть голос их собственной природы.

Учение христианства[35], если его даже еще не рассматривают как вероучение, дает в этом отношении понятие высшего блага (царства божьего), единственно удовлетворяющее самому строгому требованию практического разума. Моральный закон свят (неукоснителен) и требует святости нравов, хотя всякое моральное совершенство, которого может достичь человек, всегда есть только добродетель, т. е. законосообразное убеждение из уважения к закону, следовательно, сознание постоянного стремления преступить его, по крайней мере отсутствия чистоты, т. е. примеси многих неистинных (не моральных) побуждений к исполнению закона, стало быть, связанная со смирением самооценка и, значит, в отношении святости, которой требует христианский закон, оставляет сотворенному существу только движение вперед в бесконечность, и именно поэтому он вправе надеяться на бесконечное существование. Ценность убеждения, полностью соответствующего моральному закону, бесконечна, так как всякое возможное счастье согласно суждению мудрого и всемогущего распределителя его не имеет других ограничений, кроме отсутствия сообразности разумных существ с их долгом. Но моральный закон сам по себе ведь не обещает счастья: счастье, по понятиям о естественном порядке вообще, не обязательно связано с соблюдением этого закона. Христианское учение о нравственности восполняет этот пробел (отсутствие второй необходимой составной части высшего блага) представлением о мире, в котором разумные существа всей душой отдаются нравственному закону, как о царстве божьем, где природа и нравственность приводятся святым творцом в гармонию, саму по себе чуждую для каждой из них, и этот творец делает возможным высшее производное благо. Святость нравов указывается людям в качестве путеводной нити в этой жизни, а соразмерное с ней благо, блаженство, представлено как достижимое только в вечности; дело в том, что святость нравов всегда должна быть прообразом их поведения в каждом состоянии и продвижение к ней возможно и необходимо уже в этой жизни; блаженства же нельзя достигнуть в этом мире под именем счастья (поскольку это зависит от наших сил), и потому оно делается лишь предметом надежды. Несмотря на это, сам христианский принцип морали есть не теологический принцип (стало быть, не гетерономия), а автономия чистого практического разума самого по себе, так как познание Бога и его воли он делает не основанием этих законов, а только основанием достижения высшего блага при условии соблюдения их и даже истинные мотивы соблюдения этих законов усматривает не в ожидаемых следствиях их соблюдения, а лишь в представлении о долге, ибо только точное исполнение долга и делает нас достойными обрести блаженство.

Так моральный закон через понятие высшего блага как объект и конечную цель чистого практического разума ведет к религии, т. е. к познанию всех обязанностей как божественных заповедей, не как санкций, т. е. произвольных, самих по себе случайных повелений чуждой воли, а как неотъемлемых законов каждой свободной воли самой по себе, которые, однако, необходимо рассматривать как заповеди высшей сущности, потому что высшего блага, которое моральный закон обязывает нас полагать предметом наших стремлений, мы можем ожидать только от морально совершенной (святой и благой) и вместе с тем всемогущей воли, следовательно, благодаря соответствию с этой волей. Здесь также все остается поэтому бескорыстным и основанным только на долге; и нет надобности полагать в основу страх или надежду в качестве мотивов: если они становятся принципами, они совершенно уничтожают всю моральную ценность поступков. Моральный закон повелевает мне делать конечной целью всякого поведения высшее благо, возможное в мире. Но я могу надеяться на осуществление этого блага только благодаря соответствию моей воли с волей святого и благого творца мира; и хотя в понятии высшего блага как понятии целого, в котором величайшее счастье представляется связанным с величайшей мерой нравственного (возможного для сотворенных существ) совершенства в самой строгой пропорции, содержится и мое собственное счастье, тем не менее не оно, а моральный закон (который, вернее, строго ограничивает условиями мое безграничное желание счастья) есть определяющее основание воли, которое предназначено содействовать этому высшему благу.

Вот почему и мораль, собственно говоря, есть учение не о том, как мы должны сделать себя счастливыми, а о том, как мы должны стать достойными счастья. Только в том случае, если к ней присоединяется религия, появляется надежда когда-нибудь достигнуть счастья в той мере, в какой мы заботились о том, чтобы не быть недостойными его.

Всякий достоин обладать вещью или состоянием в том случае, если это обладание согласуется с высшим благом. Но нетрудно видеть теперь, что всякое достоинство зависит от нравственного поведения, так как в понятии высшего блага это поведение составляет условие всего остального (что относится к состоянию [человека]), а именно обладания долей счастья. Отсюда следует, что мораль никогда нельзя трактовать как учение о счастье, т. е. как указание на то, каким образом можно стать счастливым. Она имеет дело исключительно с сообразным разуму условием для счастья (condition sine qua non), а не со средством его достижения. Но когда она (возлагающая только обязанности, а не предлагающая правила для своекорыстных желаний) излагается полностью, только тогда, после того как порождено основывающееся на законе моральное желание содействовать высшему благу (привести нас к царству божьему), которое прежде не могло появиться ни в одной своекорыстной душе, и ради этого желания сделан шаг к религии, – только тогда это учение о нравственности можно назвать и учением о счастье, так как надежда на счастье начинается только с религии.

Отсюда можно видеть, что если спрашивают о конечной цели Бога в сотворении мира, то надо указать не на счастье разумных существ в нем, а на высшее благо, которое к указанному желанию этих существ прибавляет еще одно условие, а именно: быть достойными счастья, т. е. нравственность этих разумных существ; только нравственность содержит в себе мерило, которое позволяет им надеяться на счастье волею мудрого творца. В самом деле, так как мудрость, рассматриваемая теоретически, означает познание высшего блага, а рассматриваемая практически – соответствие воли с высшим благом, то высшей самобытной мудрости нельзя приписывать цель, которая была бы основана только на благости. Ведь результат этой благости (в отношении счастья разумных существ) можно мыслить только при ограничивающих условиях соответствия со святостью своей воли как с сообразной высшему первоначальному благу. Поэтому те, кто цель сотворения усматривают в почитании Бога (в том случае, если ее мыслят не антропоморфически, как склонность быть восхваляемым), нашли, пожалуй, лучшее выражение. В самом деле, больше всего славит Бога именно то, что есть самое ценное в мире: уважение к его заповеди, соблюдение святого долга, который возлагает на нас его закон, если превосходное устроение [мира] ведет к тому, чтобы увенчать такой прекрасный порядок соответствующим счастьем. Если последнее (говоря человеческим языком) делает Бога достойным любви, то первое делает его предметом поклонения. Сами люди могут, правда, благодеяниями снискать себе любовь, но одним только этим не могут заслужить уважение, так что величайшая благотворительность делает им честь только тем, что она распределяется в соответствии с достоинством.

Отсюда само собой напрашивается вывод, что в ряду целей человек (а с ним и всякое разумное существо) есть цель сама по себе, т. е. никогда никем (даже Богом) не может быть использован только как средство, не будучи при этом вместе с тем и целью, что, следовательно, само человечество в нашем лице должно быть для нас святым, так как человек есть субъект морального закона, стало быть, того, что само по себе свято, ради чего и в согласии с чем нечто вообще может быть названо святым. Ведь этот моральный закон основывается на автономии его воли как свободной воли, которая по своим общим законам необходимо должна также согласоваться с той волей, которой ей следует подчиняться.

VI. О постулатах чистого практического разума вообще

Все они исходят из основоположения моральности; это основоположение не постулат, а закон, которым разум непосредственно определяет волю; именно потому, что воля так определяется как чистая воля, она для исполнения своего предписания требует этих необходимых условий. Эти постулаты не теоретические догмы, а предположения в необходимо практическом отношении; следовательно, хотя они и не расширяют спекулятивного познания, но в общем дают идеям спекулятивного разума (посредством их отношения к тому, что принадлежит к сфере практического) объективную реальность и дают разуму право на такие понятия, обосновать даже возможность которых он иначе не мог бы себе позволить.

Это постулаты бессмертия, свободы, если рассматривать их положительно (как постулаты причинности существа, поскольку оно принадлежит к интеллигибельному миру), и бытия Божьего. Первый вытекает из практического необходимого условия соразмерности продолжительности [существования] с полнотой в исполнении морального закона; второй – из необходимого допущения независимости от чувственно воспринимаемого мира и из способности определения своей воли по закону некоего интеллигибельного мира, т. е. свободы; третий – из необходимости условия для такого интеллигибельного мира, который был бы высшим благом при предположении высшего самостоятельного блага, т. е. бытия Божьего.

Необходимое в силу уважения к моральному закону стремление к высшему благу и вытекающее отсюда предположение об объективной реальности этого блага приводят, следовательно, через постулаты практического разума к следующим понятиям, которые спекулятивный разум мог, правда, предложить в качестве задач, но не мог их раскрыть: 1) к понятиям, при раскрытии которых разум мог лишь впасть в паралогизмы (а именно к понятию бессмертия), так как у него не было признака постоянности, чтобы психологическое понятие о субъекте в последней инстанции, которое необходимо приписывается душе в самосознании, довести до реального представления о субстанции, что практический разум делает через постулат длительности [существования], необходимой для соразмерности с моральным законом в высшем благе как всей цели практического разума; 2) к понятию, относительно которого спекулятивный разум содержит только антиномию, а решение этой антиномии он мог основывать только на проблематически, правда, мыслимом, но по объективной реальности самом по себе недоказуемом и неопределимом понятии; т. е. [приводят] к космологической идее интеллигибельного мира и к сознанию нашего существования в таком мире через постулат свободы (ее реальность практический разум доказывает посредством морального закона, а вместе с ним и посредством закона интеллигибельного мира, на который спекулятивный разум мог только указать, но определить понятие его не мог); 3) к понятию, которое придает смысл тому, что спекулятивный разум хотя и мог мыслить, но должен был оставить неопределенным только как трансцендентальный идеал, а именно теологическому понятию первосущности (в практическом отношении, т. е. как условию возможности объекта воли, определяемой указанным законом) как главному принципу высшего блага в интеллигибельном мире через державное моральное законодательство в нем.

Но действительно ли расширяется таким образом наше познание посредством чистого практического разума, и имманентно ли в практическом разуме то, что для спекулятивного было трансцендентным? Конечно, но только в практическом отношении. В самом деле, мы этим не познаем ни природы нашей души, ни интеллигибельного мира, ни высшей сущности по тому, что они есть сами по себе; мы имеем лишь понятия о них, объединенные в практическом понятии высшего блага как объекта нашей воли, и совершенно априори через чистый разум, но только посредством морального закона, и то лишь по отношению к нему, т. е. объекту, которому он повелевает. Но этим не постигается, каким образом возможна свобода и как надо теоретически и положительно представлять себе этот вид причинности, а постигается лишь то, что такая свобода есть постулируемая моральным законом и ради него. Так же обстоит дело и с остальными идеями, которых ни один человеческий рассудок никогда не сможет исследовать по их возможности, хотя никакая софистика не может убедить даже самого простого человека в том, что это не истинные понятия.

VII. Как можно мыслить расширение чистого разума в практическом отношении, не расширяя при этом его познания как разума спекулятивного?

Мы хотим тотчас же дать ответ на этот вопрос применительно к данному случаю, чтобы не оказаться слишком абстрактными. Для того чтобы чистое познание расширять практически, должно быть априори дано намерение, т. е. цель как объект (воли), который независимо от всех теоретических основоположений представляется практически необходимым через императив, непосредственно определяющий волю (категорический); этот объект здесь высшее благо. Но это благо невозможно без допущения трех теоретических понятий (для которых, так как они лишь чистые понятия разума, нельзя найти соответствующего созерцания, стало быть, на теоретическом пути нельзя найти и объективной реальности), а именно понятий свободы, бессмертия и Бога. Следовательно, практическим законом, который предписывает существование высшего возможного в мире блага, постулируется возможность указанных объектов чистого спекулятивного разума, объективная реальность, которую этот разум не мог подтвердить; этим, конечно, теоретическое познание чистого разума приумножается, но это приумножение состоит лишь в том, что указанные понятия, прежде проблематические (только мыслимые) для чистого разума, теперь ассерторически объявляются такими, которым действительно присущи объекты, так как практический разум неизбежно нуждается в существовании их для возможности своего и притом практически безусловно необходимого объекта – высшего блага, и это дает теоретическому разуму право предполагать их. Но такое расширение теоретического разума не есть расширение спекуляции, т. е. эти понятия не должны иметь положительного применения в теоретическом отношении. В самом деле, так как здесь практический разум сделал лишь то, что эти понятия стали реальными и действительно имеют свои (возможные) объекты, хотя нам отнюдь не дается их созерцание (чего и нельзя было требовать), то на основе этой допускаемой реальности их невозможно никакое синтетическое положение. Следовательно, это открытие нисколько не помогает нам в спекулятивном отношении, служит, однако, для расширения этого нашего познания в практическом применении чистого разума. Три вышеуказанные идеи спекулятивного разума сами по себе еще не знания; все же они (трансцендентные) мысли, в которых нет ничего невозможного. Теперь же благодаря аподиктическому[36] практическому закону они как необходимые условия возможности того, что этот закон повелевает делать себе объектом, получают объективную реальность, т. е. этот закон показывает нам, что они имеют объекты, но он не в состоянии указать, как их понятие относится к объекту; а это еще не есть познание этих объектов, ведь этим вовсе нельзя синтетически судить о них, нельзя теоретически определить их применение, и, стало быть, разум не может теоретически пользоваться ими, а ведь именно в этом состоит всякое спекулятивное познание их. Тем не менее теоретическое познание – правда, не этих объектов, а разума вообще – было этим расширено постольку, поскольку практические постулаты дают указанным идеям объекты, так как лишь благодаря этому чисто проблематическая мысль приобрела объективную реальность. Следовательно, это было не расширение познания данных сверхчувственных предметов, а расширение теоретического разума и познания его в отношении сверхчувственного вообще, поскольку разуму пришлось допустить, что такие предметы имеются, хотя он не мог определить их точнее и, стало быть, расширить это познание самих объектов (которые даны теперь этому разуму исходя из практического основания и только для практического применения); этим приумножением, следовательно, чистый теоретический разум, для которого все указанные идеи трансцендентны и без объекта, обязан исключительно своей чистой практической способности. Здесь они становятся имманентными и конститутивными, будучи основаниями возможности того, чтобы сделать действительным необходимый объект чистого практического разума (высшее благо), так как без этого они трансцендентны и представляют собой чисто регулятивные принципы спекулятивного разума, которые обязывают его не допускать новый объект за пределами опыта, а продолжать их применение в опыте до полноты. Но раз это приумножение стало достоянием разума, то как спекулятивный разум (собственно говоря, только для того, чтобы гарантировать свое практическое применение) он будет обращаться с этими идеями только негативно, т. е. не расширяя [их], а разъясняя, с тем чтобы отклонить, с одной стороны, антропоморфизм как источник суеверия или кажущееся расширение указанных понятий мнимым опытом, а с другой стороны, фанатизм, который обещает расширение познания посредством сверхчувственного созерцания или тому подобных чувств; и то и другое служит помехой практическому применению чистого разума; следовательно, устранение этой помехи несомненно необходимо для расширения нашего познания в практическом отношении; и это не противоречит признанию того, что разум в спекулятивном отношении от этого нисколько не выиграл.

Для всякого применения разума к тому или другому предмету требуются чистые рассудочные понятия (категории), без которых нельзя мыслить ни один предмет. Эти понятия могут быть использованы для теоретического применения разума, т. е. для такого рода познания, лишь в том случае, если под них подведено также созерцание (которое всегда чувственно), и, следовательно, только для того, чтобы посредством них представлять объект возможного опыта. Но здесь именно идеи разума, которые не могут быть даны в опыте, должно мыслить посредством категорий, чтобы познать этот объект. Однако дело здесь идет не о теоретическом познании объектов этих идей, а только о том, что они вообще имеют объекты. Эту реальность дает чистый практический разум, и теоретическому разуму ничего не остается при этом, как только мыслить эти объекты посредством категорий, что, как мы уже ясно доказали, вполне возможно и без созерцания (чувственного или сверхчувственного), так как категории имеют свое место и происхождение в чистом рассудке исключительно как способности мыслить независимо и до всякого созерцания и всегда обозначают лишь объект вообще, каким бы способом он ни был нам дан. А категориям, если их применять к указанным идеям, нельзя, правда, дать какой-либо объект в созерцании, но то, что такой объект действительно есть, что, стало быть, категория как одна лишь форма мысли здесь не пуста, а имеет значение, это в достаточной мере подтверждается объектом, который практический разум несомненно дает в понятии высшего блага, – реальностью понятий, нужных для возможности высшего блага; это приумножение, однако, отнюдь не расширяет познания по теоретическим основоположениям.

* * *

Если эти идеи о Боге, некоем интеллигибельном мире (царстве божьем) и бессмертии определяются затем предикатами, которые заимствуются из нашей собственной природы, то это определение нельзя считать ни чувственным воплощением этих чистых идей разума (антропоморфизмы), ни запредельным познанием сверхчувственных предметов; ведь эти предикаты не что иное, как рассудок и воля, рассматриваемые в том их соотношении, в каком их следует мыслить в моральном законе, стало быть, лишь поскольку они могут иметь чистое практическое применение. От всего остального, что психологически присуще этим понятиям, т. е. поскольку мы эмпирически наблюдаем эту свою способность в ее проявлении (например, то, что рассудок человека дискурсивен, что его представления суть поэтому мысли, а не созерцания, что они следуют друг за другом во времени, что удовлетворенность его воли всегда зависит от существования ее предмета и т. д., – всего этого в высшей сущности не может быть), в этом случае отвлекаются; таким образом от понятий, посредством которых мы мыслим себе существо чистого рассудка, остается только то, что необходимо как раз для возможности мыслить себе моральный закон, стало быть, познание Бога, но только в практическом отношении; поэтому если бы мы попытались расширить это познание, превращая его в теоретическое познание, мы получили бы рассудок, который не мыслит, а созерцает волю, направленную на предметы, от существования которых ее удовлетворенность нисколько не зависит (я не хочу уже указывать на трансцендентальные предикаты, например, на величину существования, т. е. на такую продолжительность, которая, однако, имеет место не во времени, этом единственно возможном для нас способе представлять себе всякое существование как величину); все это свойства, о которых мы не можем составить себе никакого понятия, пригодного для познания предмета, и они учат нас тому, что ими никогда нельзя пользоваться для теории о сверхчувственных существах, и, следовательно, с этой стороны мы вообще не можем основать спекулятивное познание, а применение его может ограничить исключительно исполнением морального закона.

Это последнее столь очевидно и может столь ясно быть доказано на деле, что можно смело требовать от всех так называемых учителей естественного богословия (странное название![37]), чтобы они указали хотя бы только одно свойство (скажем, свойство рассудка или воли), определяющее их предмет (за пределами чисто онтологических предикатов), относительно которого нельзя было бы неопровержимо доказать, что, если от него отделить все антропоморфическое, у нас останется только одно слово, и с этим словом нельзя связать какое-либо понятие, посредством которого можно было бы надеяться на расширение теоретического познания. В сфере же практического от свойств рассудка и воли у нас все же остается еще понятие отношения, которому практический закон (a priori определяющий именно это отношение рассудка к воле) дает объективную реальность. А раз это так, то понятию объекта морально определенной воли (понятию высшего блага), а с ним и условиям его возможности – идеям о Боге, свободе и бессмертии – также дается реальность, но всегда лишь по отношению к исполнению морального закона (а не для спекулятивной цели).

После этих замечаний легко найти ответ на очень важный вопрос: относится ли понятие о Боге к физике (стало быть, и к метафизике, которая содержит в себе только чистые априорные принципы первой в общем значении) или к морали? Объяснять устроения природы или их изменение, прибегая для этого к помощи Бога как творца всех вещей, – это по меньшей мере не физическое объяснение; это вообще означает признание в том, что с философией здесь покончено, так как, для того чтобы составить себе понятие о возможности того, что мы видим перед своими глазами, приходится допустить нечто такое, о чем вообще не имеют никакого понятия. С помощью метафизики дойти от познания этого мира до понятия о Боге и до доказательства его существования достоверными выводами невозможно, потому что мы должны были бы познать этот мир как совершеннейшее возможное целое, стало быть, познать для этого все возможные миры (дабы иметь возможность сравнивать их с этим миром), значит, мы должны были бы быть всеведущими, чтобы сказать, что этот мир был возможен только благодаря Богу (как мы должны себе мыслить это понятие). Но полностью познать существование этого существа из одних лишь понятий безусловно невозможно, так как каждое положение о существовании, т. е. такое, где о существе, о котором я составляю себе понятие, говорится, что оно существует, есть положение синтетическое, т. е. такое, посредством которого я выхожу за пределы понятия и говорю о нем больше того, что мыслилось в этом понятии, а именно, что вне рассудка еще дан предмет, соответствующий этому понятию в рассудке, а это явно нельзя вывести с помощью какого-либо умозаключения. Следовательно, для разума остается только один способ дойти до такого познания, а именно как чистый разум он определяет свой объект, исходя из высшего принципа своего чистого практического применения (так как оно, кроме того, направлено лишь на существование чего-то как следствия разума). И тогда в его неизбежно возникающей задаче, т. е. необходимом стремлении воли к высшему благу, появляется необходимость допускать не только такую первосущность для возможности этого блага в мире, но, что самое удивительное, и нечто такое, чего совершенно недоставало продвижению разума по естественному пути, а именно строго определенное понятие этой первосущности. А так как этот мир мы знаем слишком мало и еще в меньшей мере можем сравнивать его со всеми возможными мирами, то от порядка, целесообразности и величия его мы можем, правда, заключать к мудрому, благому, могущественному и т. д. творцу его, но не можем заключать к всеведению, всеблагости, всемогуществу и т. д. Конечно, можно допустить, что мы вправе этот неизбежный пробел восполнить посредством дозволительной, вполне разумной гипотезы, а именно что если в столь многих областях, в которых мы можем приобрести более точные познания, заметны мудрость, благость и т. д., тогда то же самое должно быть и во всех других областях, и, следовательно, разумно приписывать творцу мира все возможное совершенство. Но это не выводы, благодаря которым мы могли бы похвастаться своей проницательностью, а только права, которые могут нам быть снисходительно предоставлены и все же нуждаются еще и в другой рекомендации, чтобы их можно было использовать. Следовательно, на эмпирическом пути (физики) понятие о Боге всегда остается не строго определенным понятием о совершенстве первосущности, чтобы можно было считать его соответствующим понятию о божестве (от метафизики в ее трансцендентальной части здесь ничего нельзя добиться).

Это понятие я пытаюсь рассмотреть в рамках объекта практического разума и тогда нахожу, что моральное основоположение допускает его только как возможное при предположении, что имеется творец мира, обладающий высшим совершенством. Он должен быть всеведущим, дабы знать мое поведение вплоть до самых сокровенных моих мыслей во всех возможных случаях и во всяком будущем времени; всемогущим, дабы дать соответствующие этому поведению результаты; вездесущим, вечным и т. д. Стало быть, посредством понятия высшего блага как предмета чистого практического разума моральный закон определяет понятие первосущности как высшей сущности, чего не могло сделать физическое (и, поднимаясь выше, метафизическое) и, значит, все спекулятивное шествие разума. Следовательно, понятие о Боге первоначально относится не к физике, т. е. [дается] не для спекулятивного разума, а к морали; то же можно сказать и об остальных понятиях разума, о которых мы выше говорили как о его постулатах в его практическом применении.

Если в истории греческой философии, помимо Анаксагора[38], нет явных следов чистой рациональной теологии, то причина этого лежала не в том, что более ранним философам не хватало рассудка и проницательности, чтобы возвыситься до этой теологии путем спекуляции, по крайней мере с помощью вполне разумной гипотезы. Что может быть легче и естественнее простой мысли, могущей прийти на ум каждому, – вместо неопределенной степени совершенства различных причин, действующих в мире, признавать одну-единственную разумную причину, которая обладает всем совершенством? Но зло в мире казалось им слишком серьезным упреком, чтобы считать себя вправе строить такую гипотезу. Стало быть, они обнаружили ум и проницательность именно тем, что не позволили себе такой гипотезы и искали среди естественных причин, не найдут ли они здесь свойства и способности, необходимые для первосущности. Но лишь после того как этот проницательный народ подвинулся в своих изысканиях настолько, что стал философски трактовать даже нравственные вопросы, о которых другие народы только болтали, появилась у них новая потребность, а именно практическая потребность, которая сразу подсказала им определенное понятие первосущности, причем спекулятивный разум остался только зрителем, в лучшем случае имел еще ту заслугу, что украшал понятие, выросшее не на его почве, и целым рядом фактов из наблюдения природы, обнаружившихся только теперь, не столько содействовал большему признанию этого понятия (оно уже имелось), сколько придавал ему блеск мнимотеоретического усмотрения разума.

* * *

Из этих замечаний читатель критики чистого спекулятивного разума полностью убедится в том, сколь необходима и полезна для теологии и морали была в ней утомительная дедукция категорий. В самом деле, только благодаря ей можно было избежать того, чтобы, полагая категории в чистом рассудке, вместе с Платоном считать их врожденными и на этом основать чрезмерные притязания на теории о сверхчувственном, которым конца не видно, но которые делают теологию волшебным фонарем, показывающим призраки; если же категории считать приобретенными, можно избежать того, чтобы вместе с Эпикуром ограничить все и всякое применение их, даже применение в практическом отношении, одними лишь предметами чувств и определяющими основаниями чувств. Но после того как критика в дедукции категорий доказала: во-первых, что они не эмпирического происхождения, а имеют априори свое местонахождение и источник в чистом рассудке; во-вторых, что так как они относятся к предметам вообще независимо от созерцания этих предметов, то они – правда, лишь в применении к эмпирическим предметам – осуществляют теоретическое познание, но и, примененные к предмету, данному чистым практическим разумом, служат для определенного мышления, направленного на сверхчувственное, впрочем, лишь постольку, поскольку это мышление определяется только такими предикатами, которые необходимо относятся к чистой, априори данной практической цели и ее возможности. Они впервые приводят спекулятивное ограничение чистого разума и его практическое расширение в то отношение равенства, в котором разум вообще может быть применен целесообразно; этот пример лучше всего доказывает, что путь к мудрости, дабы он был надежным, удобопроходимым и верным, у нас, людей, неизбежно должен идти через науку; но только по завершении науки можно убедиться в том, что она ведет к этой цели.

VIII. О признании истинности из потребности чистого разума

Потребности чистого разума при его спекулятивном применении ведут только к гипотезам, а потребности чистого практического разума – к постулатам; в самом деле, в первом случае я в ряду оснований поднимаюсь от производного так высоко, как я хочу, и нуждаюсь в первооснове не для того, чтобы дать этому производному (например, причинной связи вещей и изменений в мире) объективную реальность, а только для того, чтобы полностью удовлетворить свой пытливый разум в исследовании этого производного. Так, я вижу порядок и целесообразность в природе, и мне надобно переходить к спекуляции не для того, чтобы убедиться в их действительности, а только для того, чтобы объяснить их и предположить божество как их причину; и тогда, ввиду того что заключение от действия к определенной причине, в особенности к столь точно и столь полностью определенной причине, какую мы мыслим в Боге, всегда ненадежно и сомнительно, такое предположение может быть развито в лучшем случае до степени самого разумного для нас, людей, мнения[39]. Потребность же чистого практического разума основана на долге – делать нечто (высшее благо) предметом моей воли, чтобы содействовать ему всеми моими силами; но для этого я должен допустить возможность его, стало быть и условия этой возможности, а именно Бога, свободу и бессмертие, так как своим спекулятивным разумом я доказать их не могу, хотя и не могу опровергнуть. Этот долг основывается, правда, на совершенно независимом от этих последних допущений и самом по себе аподиктически достоверном законе, а именно на моральном законе, и поэтому не нуждается в какой-либо иной поддержке теоретического мнения о внутреннем характере вещей, о скрытой цели миропорядка или властвующего над ним правителя, чтобы полностью обязать нас к безусловно законосообразным поступкам. Но субъективный эффект этого закона, а именно соответствующее ему и необходимое благодаря ему стремление содействовать практически возможному высшему благу, предполагает по крайней мере то, что последнее возможно; в противном случае было бы практически невозможно стремиться к объекту понятия, которое в сущности пусто и лишено объекта. А вышеуказанные постулаты касаются только физических или метафизических, одним словом, содержащихся в природе вещей условий возможности высшего блага, но не ради той или другой спекулятивной цели, а только ради практически необходимой цели, присущей воле чистого разума, которая здесь не выбирает, а повинуется неукоснительному велению разума; это веление имеет объективно свое основание в характере вещей, поскольку чистый разум должен судить о них в общей форме и основывается не на склонности, которая ради того, чего мы желаем из одних только субъективных оснований, отнюдь не вправе считать средства для этого возможными или предмет [желания] – действительным. Следовательно, это безусловно необходимая потребность, и допущение ее оправдано не только как дозволительная гипотеза, но и как постулат в практическом отношении; и если признать, что чистый моральный закон как веление (не как правило благоразумия) безусловно обязателен для каждого, то честный человек может, конечно, сказать: я хочу, чтобы был Бог, чтобы мое существование в этом мире имело свое продолжение и вне природной связи в мире чистого разума, чтобы, наконец, продолжительность [моего существования] была бесконечной; я настаиваю на этом и не позволю отнять у себя этой веры, ведь это единственный случай, где мой интерес, поскольку я не смею в нем ничем поступиться, неизбежно определяет мое суждение вопреки всем мудрствованиям, хотя бы я и не был в состоянии ответить на них или противопоставить им более правдоподобные [соображения][40].

* * *

Да будет мне дозволено прибавить здесь еще одно замечание, чтобы избежать ложных толкований при применении столь необычного еще понятия, как понятие веры, основанной на чистом практическом разуме. Может показаться, будто основанная на разуме вера провозглашается здесь чуть ли не заповедью, а именно [предписывает] признавать возможным высшее благо. Но вера, которая предписывается как заповедь, есть бессмыслица. Если вспомнить вышеприведенное объяснение того, чтó требуется признавать в понятии высшего блага, то увидим, что нельзя приписывать как заповедь признание такой возможности и что никакие практические намерения не требуют допущения ее; спекулятивный разум должен признать ее без всякой просьбы, ведь никто не станет утверждать, что соответствующая моральному закону достойность разумного существа в мире быть счастливым сама по себе не может быть связана с соразмерным ей обладанием счастьем. В отношении же первой части высшего блага, а именно того, что касается нравственности, моральный закон дает нам заповедь, и сомнение в возможности этой составной части было бы равносильно сомнению в самом моральном законе. Что же касается второй части этого объекта, именно счастья, полностью соразмерного с указанной достойностью, то допущение возможности его вообще не нуждается, правда, в заповеди, так как сам теоретический разум ничего против этого не имеет, но способ, каким мы должны мыслить себе такую гармонию между законами природы и законами свободы, имеет в себе нечто такое, в отношении чего нам предоставляется выбор, так как теоретический разум ничего не решает здесь с аподиктической достоверностью, и в отношении его возможен такой моральный интерес, который решает дело.

Выше я сказал, что по одному лишь естественному ходу вещей в мире нельзя ни ожидать, ни считать невозможным счастье, строго соразмерное с нравственным достоинством, что, следовательно, возможность высшего блага с этой стороны может быть допущена только при предположении морального творца мира. Я намеренно воздержался от ограничения этого суждения субъективными условиями нашего разума, чтобы только тогда использовать это ограничение, когда можно будет точнее определить способ признания истинности разумом. В действительности вышеуказанная невозможность только субъективна, т. е. наш разум находит для себя невозможным объяснить себе по одному лишь естественному ходу вещей такую строго соразмерную и совершенно целесообразную связь между двумя событиями, совершающимися в мире по столь различным законам, хотя во всем, что вообще есть в природе целесообразного, нельзя невозможность его доказать по общим законам природы, т. е. в достаточной мере доказать, исходя из объективных оснований.

Но теперь вступает в действие решающее основание иного рода, чтобы положить конец колебаниям спекулятивного разума. Заповедь – содействовать высшему благу – имеет объективное основание (в практическом разуме); возможность этого блага также имеет объективное основание (в теоретическом разуме, который ничего против этого не имеет). Но каким образом мы должны представлять себе эту возможность: по всеобщим законам природы, без властвующего над природой мудрого творца или только при допущении его, – этого разум объективно решить не может. Но здесь появляется субъективное условие разума – единственный теоретически для него возможный и вместе с тем единственный подходящий для моральности (которая подчинена объективным законам разума) способ мыслить себе точное соответствие между царством природы и царством нравственности как условие возможности высшего блага. А так как содействие этому благу и, следовательно, допущение его возможности необходимо объективно (но только как следствие практического разума), а способ, каким мы хотим мыслить себе высшее благо как возможное, зависит от нашего выбора, при котором, однако, свободный интерес чистого практического разума решается на допущение мудрого творца мира, – то принцип, который определяет здесь наше суждение, хотя и субъективен как потребность, но вместе с тем как средство содействия тому, что необходимо объективно (практически), есть основание максимы признания истинности в моральном отношении, т. е. вера, основанная на чистом практическом разуме. Эта вера, следовательно, не предписывается, она возникла из самого морального убеждения как добровольное, подходящее для моральной (предписанной) цели и, кроме того, согласное с теоретической потребностью разума определение нашего суждения – признавать существование мудрого творца мира и полагать его в основу применения разума; следовательно, даже у благонамеренных людей она может быть иногда поколеблена, но никогда не переходит в неверие.

IX. О мудро соразмерном с практическим назначением человека соотношении его познавательных способностей

Если человеческой природе предназначено стремиться к высшему благу, то и мера ее познавательных способностей, в особенности их соотношение, должна считаться подходящей для этой цели. Критика же чистого спекулятивного разума доказывает, что этого разума далеко не достаточно, чтобы соответственно с этой целью решить важнейшие предлагаемые ему задачи, хотя эта критика не отрицает естественных и достойных внимания указаний спекулятивного разума, а также великих шагов, которые он в состоянии делать, чтобы приблизиться к этой великой поставленной ему цели, никогда, однако, не достигая ее самой по себе, даже с помощью величайшего познания природы. Следовательно, здесь природа, кажется, наделила нас способностью, необходимой для нашей цели, лишь как мачеха.

Но допустим, что природа снизошла до нашего желания и наделила нас той способностью проницательности или просветленности, которой нам хотелось бы обладать или которой мы действительно, как воображают некоторые, обладаем; каково было бы, по всей вероятности, следствие этого? Если бы не изменилась и вся наша природа, то склонности, а ведь за ними всегда первое слово, сначала потребовали бы своего удовлетворения и в соединении с разумным размышлением потребовали бы максимального и продолжительного удовлетворения под именем счастья. Моральный закон заговорил бы потом, чтобы держать их в подобающих рамках и даже подчинить их всех более высокой цели, не считающейся ни с какой склонностью. Но вместо спора, который моральному убеждению приходится вести со склонностями и в котором после нескольких поражений должна быть постепенно приобретена моральная сила души, у нас перед глазами постоянно стояли бы Бог и вечность в их грозном величии (ведь то, что мы можем доказать полностью, имеет для нас такую же степень достоверности, как и то, в чем мы убеждаемся своими глазами). Нарушений закона, конечно, не было бы, и то, чего требует заповедь, было бы исполнено, но так как убеждение, на основе которого дóлжно совершать поступки, не может быть внушено никакой заповедью, а побуждение к деятельности здесь всегда под рукой и оно внешнее, следовательно, разум не должен пробивать себе дорогу, собирая силы для противодействия склонностям с помощью живого представления о достоинстве закона, – то большинство законообразных поступков было бы совершено из страха, лишь немногие – в надежде и ни один – из чувства долга, а моральная ценность поступков, к чему единственно сводится вся ценность личности и даже ценность мира в глазах высшей мудрости, вообще перестала бы существовать. Таким образом, пока природа людей оставалась бы такой же, как теперь, поведение их превратилось бы просто в механизм, где, как в кукольном представлении, все хорошо жестикулируют, но в фигурах нет жизни. Так как, однако, дело обстоит у нас совершенно иначе и мы при всем напряжении нашего разума можем иметь только очень темные и сомнительные виды на будущее, а мироправитель позволяет нам только догадываться о его существовании и его величии, но не позволяет нам видеть его или ясно доказать это, моральный же закон в нас, не обещая с несомненностью ничего и не угрожая ничем, требует от нас бескорыстного уважения, хотя, впрочем, только тогда, когда это уважение становится деятельным и преобладающим, позволяет нам в силу этого заглянуть, и то мельком, в царство сверхчувственного, – то может иметь место истинно нравственное убеждение, непосредственное относящееся к закону, и разумное существо может стать достойным быть причастным к высшему благу, соразмерному с моральной ценностью его персоны, а не только с его поступками. Следовательно, и здесь было бы верно то, чему нас в достаточной мере учит исследование природы и человека, [а именно] что неисповедимая мудрость, благодаря которой мы существуем, столь же достойна уважения в том, в чем она нам отказала, как в том, что она нам дала.

Часть вторая. Учение о методе чистого практического разума

Под учением о методе чистого практического разума не следует понимать способ обращения (как в размышлении, так и в изложении) с чистыми практическими основоположениями ради научного познания их, что, собственно, лишь в теоретической области называется методом (ведь общедоступное познание нуждается в приемах, а наука – в методе, т. е. в таком образе действий по принципам разума, благодаря которому единственно и может многообразное в познании стать системой). Скорее, под таким учением о методе подразумевают тот способ, каким можно было бы содействовать проникновению законов чистого практического разума в человеческую душу и влиянию на ее максимы, т. е. каким образом можно было бы объективно практический разум сделать и субъективно практическим.

Ясно, что те же самые определяющие основания воли, единственно которые и делают максимы собственно моральными и дают им нравственную ценность, непосредственное представление о законах и объективно необходимое соблюдение их как долг, должны быть представлены как истинные мотивы поступков, так как иначе была бы осуществлена легальность поступков, но не моральность убеждений. Однако не столь ясно, и с первого взгляда должно даже казаться совершенно неправдоподобным, что указанное представление о чистой добродетели может и субъективно иметь бóльшую силу над человеческой душой и служить гораздо более сильным побуждением к тому, чтобы осуществлять эту легальность поступков и приводить к более основательным решениям – предпочитать всем другим соображениям закон из одного лишь уважения к нему, чем все соблазны, которые могут возникать из представлений (Vorspiegelungen) об удовольствии и вообще о том, что можно считать принадлежащим к счастью, или чем все, что угрожает страданиями и бедами. Тем не менее это действительно так, и если человеческая природа не была бы такой, то и никакой способ представления о законе никогда не мог бы вызвать моральность убеждения, к каким бы средствам ни вздумали обращаться ради этой цели. Тогда все было бы сплошным лицемерием, закон стал бы ненавистным или презренным, несмотря на то, что его соблюдали бы ради личной выгоды. Может быть, в наших поступках и была бы соблюдена буква закона (легальность), но не было бы в наших убеждениях духа закона (моральности), и так как при всех своих усилиях мы в своем суждении все же не могли бы полностью освободиться от разума, то мы неизбежно должны были бы в собственных глазах казаться недостойными и порочными, если бы даже пытались перед внутренним судилищем вознаградить себя за эту обиду тем, что мы наслаждались бы удовольствием, которое, как мы воображаем, связало бы признанный нами естественный или божественный закон с механической деятельностью полиции, которая считается только с тем, что совершают, нисколько не интересуясь побудительными причинами совершаемого.

Нельзя, конечно, отрицать, что для того, чтобы направить на путь морально доброго еще неразвитый или уже одичавший дух, нужны некоторые подготовительные меры – приманивать его выгодой или пугать его лишениями. Но как только эти механические меры (Maschinenwerk), эти помочи произведут хоть некоторое действие, надо непременно вселить в душу чистое моральное побуждение, которое дает ей неожиданную даже для нее силу не только потому, что оно единственное побуждение, которое создает характер (практически последовательный образ мышления по неизменным максимам), но и потому, что оно учит людей ощущать свое собственное достоинство, дает душе силу оторваться от всякой чувственной привязанности, желающей стать господствующей, и в независимости своей интеллигибельной природы и душевном величии, в чем оно и видит свое назначение, найти щедрое вознаграждение за приносимую жертву. Следовательно, это свойство нашей души, эту восприимчивость к чистому моральному интересу и, стало быть, движущую силу чистого представления о добродетели, если его как следует донести до человеческого сердца, мы хотим показать посредством наблюдений, доступных каждому, как самый могущественный мотив и, если дело идет о продолжительности и точности в следовании моральным максимам, как единственное побуждение к добру; при этом надо также напомнить, что если эти наблюдения обнаруживают только действительность такого чувства, а не достигнутое им нравственное совершенствование, то это не наносит никакого ущерба единственному методу, предписывающему делать объективно практические законы чистого разума субъективно практическим посредством одного лишь чистого представления о долге, и вовсе не говорит о том, что этот метод – пустая фантазия. В самом деле, так как этот метод еще никогда не был приведен в действие, то и опыт ничего не может сказать о его результате, можно лишь требовать доказательств восприимчивости к таким мотивам, которые я здесь кратко изложу, а затем в немногих словах опишу метод установления и развития истинно морального образа мыслей.

Если обратить внимание на ход беседы в разношерстном обществе, которое состоит не только из ученых и любителей умствовать, но из деловых людей или женщин, то можно заметить, что кроме рассказов и шуток там всегда имеется еще одно развлечение, а именно резонерство, так как рассказы, поскольку они должны быть новы и интересны, скоро исчерпываются, а шутки легко становятся пошлыми. У людей, на которых всякое мудрствование легко наводит тоску, среди всех видов резонерства больше всего вызывают интерес (Beitritt) и вносят какое-то оживление в общество рассуждения о нравственной ценности того или другого поступка, в котором выявляется характер человека. Те, на кого все тонкости и умствования в теоретических вопросах наводят скуку и тоску, тотчас включаются в разговор, когда дело касается выявления моральной ценности хорошего или дурного поступка, о котором идет речь; они готовы так тщательно, изощренно и со всей тонкостью выискивать все, что могло бы умалить в нем чистоту и, стало быть, степень добродетельности намерения или хотя бы возбудить сомнение в ней, чего нельзя ожидать от них, когда речь идет об объекте спекуляции. В таких суждениях часто проглядывает характер именно тех, кто высказывает свое мнение о других; некоторые из тех, кто судит главным образом об умерших, особенно склонны защищать то доброе, что рассказывают о тех или других делах этих лиц, от всех оскорбительных упреков в нечестности и в конце концов защищать все нравственное достоинство личности от обвинения в притворстве и скрытой злобе; другие, наоборот, больше помышляют о нареканиях и обвинениях, дабы оспаривать это достоинство. Последним, однако, не всегда можно приписывать намерение всякими умствованиями отрицать все случаи добродетельного поведения людей, дабы превратить добродетель в пустой знак; часто это лишь благонамеренная строгость в определении истинно нравственной ценности согласно неукоснительному закону, в сопоставлении с которым (а не с примерами) самомнение в сфере морального сильно уменьшается, а смирение не только внушается, но при строгом самоиспытании ощущается каждым. Тем не менее в большинстве случаев защитники чистоты намерения в данных примерах охотно смыли бы с намерения малейшее пятнышко там, где есть возможность предполагать его честность, с той целью, чтобы в случае, когда оспаривается достоверность всех примеров и отрицается чистота всякой добродетели, не стали бы в конце концов считать ее просто химерой и, таким образом, не третировали всякое стремление к ней как пустое жеманство и ложное самомнение.

Я не знаю, почему воспитатели молодежи до сих пор не воспользовались этой склонностью разума с такой охотой вдаваться в самое тонкое рассмотрение намеченных практических вопросов и, положив в основу чисто моральный катехизис, не выискали жизнеописания людей древности и нового времени, для того чтобы иметь под рукой доказательства для предлагаемых обязанностей, где они могли бы, главным образом посредством сравнения подобных поступков при различных обстоятельствах, побудить своих питомцев высказывать суждения, дабы определить большую или меньшую моральную ценность этих поступков; здесь даже самая ранняя юность, которая вообще-то еще не созрела для спекуляции, скоро становится очень проницательной и, замечая успехи способности суждения, проявляет к таким вопросам большой интерес; но самое главное – это то, что есть полное основание надеяться, что частые упражнения в определении благонравного поведения во всей его чистоте, в одобрении его, в выявлении (с сожалением или презрением) малейшего отклонения от него, хотя бы до сих пор они были только игрой способности суждения, в которой дети могут состязаться друг с другом, тем не менее оставят длительный след глубокого уважения к одним поступкам и отвращения к другим, а это – в силу лишь привычки часто рассматривать такие поступки как достойные одобрения или порицания – создаст хорошую основу для честности во всем их образе жизни в будущем. Я хотел бы, чтобы не утруждали молодежь примерами так называемых благородных (сверхдобродетельных) поступков, которыми так изобилуют наши сентиментальные сочинения, и обращали главное внимание на долг и на то достоинство, которое человек может и должен обрести в собственных глазах от сознания того, что он не нарушил долг, так как то, что сводится к пустым желаниям и тоске по недостижимому совершенству, порождает лишь героев романов, которые, хвастаясь своим чувством чрезмерно великого, освобождают себя от исполнения обыденной и обиходной обязанности, которая в таком случае кажется им ничтожно малой[41].

Но если спрашивают, в чем, собственно, заключается чистая нравственность, на которой, как на пробном камне, надо испытывать моральную ценность каждого поступка, то я должен признаться, что только философы могут считать сомнительным решение этого вопроса, ведь в обыденном человеческом разуме он уже давно решен, правда не посредством отвлеченных общих формул, а обычным применением, словно как различие между правой и левой рукой. Итак, мы прежде всего хотим показать на примере критерий чистой добродетели; представим себе, что он предлагается для суждения десятилетнему ребенку, и посмотрим, необходимо ли он должен так судить сам собой, без всяких указаний учителя. Рассказывают историю честного человека, которого хотят заставить участвовать в клевете на невинного, но бедного человека (Как, например, Анна Болейн[42] по обвинению Генриха VIII Английского.) Ему предлагают выгоды, т. е. большие подарки или высокий чин, но он их отвергает. Это возбуждает в душе [юного] слушателя одобрение и сочувствие, потому что речь идет о выгоде. И вот начинают прибегать к различным угрозам. Среди этих клеветников есть лучшие друзья этого честного человека, которые отказывают ему теперь в дружбе, есть близкие родственники, которые (а он человек бедный) грозят лишить его наследства, власть имущие, которые могут его преследовать и наносить ему ущерб на каждом шагу и при любом случае, государь, который грозит ему лишением свободы и даже жизни. Наконец, чтобы мера страдания была полной, заставляют его испытать и то горе, которое глубоко может почувствовать только нравственно доброе сердце: его семья, которой грозят величайшие лишения и нужда, умоляет его об уступчивости – его, человека честного, но и нетвердого, сострадательного, а также чувствительного к собственной нужде; в момент, когда он желал бы, чтобы никогда не было того дня, который принес ему такое несказанное горе, он тем не менее без всяких колебаний и сомнений остается верным своему намерению быть честным. Тогда мой юный слушатель постепенно переходит от одобрения к удивлению, от удивления – к изумлению и, наконец, к величайшему благоговению, и его охватывает сильное желание и самому быть таким же человеком (хотя, конечно, не в его положении); добродетель здесь столь ценна только потому, что она так дорого стоит, а не потому, что она что-то дает. Все удивление и даже стремление подражать такому характеру здесь целиком покоятся на чистоте нравственного принципа, которую можно представить себе с полной ясностью лишь потому, что все, что люди только могут причислять к счастью, перестает здесь быть мотивом поступка. Следовательно, нравственность тем больше имеет силы над человеческим сердцем, чем более чисто она представлена. Отсюда следует, что если закон нравственности и образ святости и добродетели вообще должны оказывать некоторое влияние на нашу душу, то они могут его оказывать, лишь поскольку они как мотивы принимаются близко к сердцу в чистом виде, не смешанные с намерением приобрести что-то для собственного благополучия, потому что ярче всего они проявляются в страданиях. Но то, устранение чего увеличивает действие движущей силы, есть препятствие. Следовательно, всякая примесь мотивов личного счастья препятствует тому, чтобы моральный закон имел влияние на человеческое сердце. Я утверждаю далее, что даже в вышеуказанном удивительном поступке, когда побудительной причиной, из которой он возник, было глубокое уважение к своему долгу, именно это уважение к закону, а не притязание на внутреннее представление о великодушии и благородном, достойном образе мыслей имеет величайшее влияние на душу зрителя; следовательно, долг, а не заслуга, должен оказывать не только самое определенное, но, если он представлен в истинном свете своей ненарушимости, и самое неотразимое влияние на душу.

В наше время, когда нежными и мягкими чувствами или высокопарными и раздутыми претензиями, скорее расслабляющими, чем укрепляющими сердце, надеются сделать для души больше, чем скучным и серьезным представлением о долге, более соразмерным с человеческим несовершенством и прогрессом в добре, указание на этот метод более необходимо, чем когда бы то ни было. Совершенно нецелесообразно ставить в пример детям поступки как благородные, великодушные и достойные в надежде склонить их к ним, возбуждая энтузиазм. Действительно, так как дети не очень преуспели в соблюдении самого обычного долга и даже в правильной оценке его, то это означало бы, что со временем они сделались бы мечтателями. Но и для более зрелой и опытной части человечества этот мнимый мотив оказывает если не вредное, то во всяком случае не истинно моральное влияние на душу, которого ведь и хотели добиться.

Все чувства, в особенности те, которые вызывают столь необычное напряжение, должны оказывать свое влияние именно в момент их остроты, до того как они утихнут; иначе они ни к чему не ведут, поскольку сердце естественным путем возвращается к своему естественному, умеренному жизненному темпу и таким образом становится по-прежнему вялым, так как до него было донесено то, что его возбуждало, но не то, что давало бы ему силы. Принципы должны быть основаны на понятиях; на всякой другой основе могут иметь место только вспышки, которые не могут дать человеку никакой моральной ценности и даже уверенности в себе, без чего не может быть сознания своего морального убеждения и морального характера, а это сознание – высшее благо в человеке. Эти понятия, если они должны стать субъективно практическими, не должны останавливаться на объективных законах нравственности, чтобы восхищаться ими и высоко ценить их по отношению к человечеству, а должны рассматривать представление о них по отношению к человеку и к его индивидуальности; в самом деле, этот закон появляется в форме, правда в высшей степени достойной уважения, но не столь привлекательной, как если бы он принадлежал к тому элементу, к которому человек естественным образом привык, а в таком виде, в каком он вынуждает человека – часто не без самоотречения – оставлять естественные склонности и обращаться к высшему закону, в котором человек может сохранить себя лишь с трудом, постоянно опасаясь возврата [к прежнему]. Одним словом, моральный закон требует соблюдения из чувства долга, а не из предпочтения, которого нельзя и не надо предполагать.

Посмотрим на примере, больше ли субъективно движущей силы мотива заключается в представлении о поступке как поступке благородном и великодушном, чем в том случае, если он представляется только как долг по отношению к серьезному моральному закону. Если кто-то с величайшей опасностью для жизни пытается спасти при кораблекрушении людей и при этом в конце концов погибает сам, то хотя этот поступок, с одной стороны, и вменяется в долг, но, с другой стороны, большей частью вменяется в заслугу, однако высокая оценка такого поступка очень ослабляется понятием о долге по отношению к самому себе, который здесь до некоторой степени терпит ущерб. Более определенно великодушное принесение в жертву своей жизни для спасения родины, хотя и здесь остается некоторое сомнение, действительно ли это неоспоримый долг – добровольно и без всяких приказаний посвящать себя этой цели; и поступок этот не имеет в себе всей силы примера и побуждения к подражанию. Но если это непременный долг, неисполнение которого нарушает моральный закон сам по себе, безотносительно к человеческому благу, и как бы попирает святость его (такого рода долг обычно называют долгом перед Богом, так как в Боге мы мыслим себе идеал святости в субстанции), то мы с глубоким и бесконечным уважением исполняем его, жертвуя для этого всем, что только могло бы иметь ценность для самой сокровенной из всех наших склонностей; и мы видим, что такой пример придает силу нашей душе и возвышает ее, если мы можем убедиться на этом примере, что человеческая природа способна так возвышаться надо всем, что только природа может дать в виде побуждения к противоположному. Ювенал[43] столь превосходно представил такой пример, что дает читателю возможность живо почувствовать силу мотивов, заключающихся в чистом законе долга как долга.

Будь же добрый солдат, опекун, судья беспристрастный;

Если ж свидетелем будешь в делах неясных и темных,

То хоть бы сам Фаларид повелел показать тебе ложно

И, угрожая быком, вынуждал бы тебя к преступленью, —

Помни, что высший позор – предпочесть бесчестие смерти[44].

Если мы вносим в наши поступки лестное для нас сознание заслуги, то мотив несколько смешивается уже с самолюбием и, следовательно, получается некоторое содействие со стороны чувственности. Но всему предпочитать лишь святость долга и сознавать, что это можно, так как наш собственный разум признает это как свое веление и говорит, что так дóлжно делать, – значит как бы совершенно возвышаться над самим чувственно воспринимаемым миром; и в таком сознании закона это также в качестве мотива способности, господствующей над чувственностью, неразрывно, хотя не всегда, связано с эффектом, который, однако, благодаря частому обращению к этому мотиву и скромным сначала попыткам применять его дает надежду на полное свое воздействие, чтобы постепенно вызывать в нас самый большой, но чистый моральный интерес к нему.

Итак, метод принимает следующее направление. Прежде всего для него важно превратить оценку по моральным законам в естественное занятие, сопутствующее нашим собственным поступкам и рассмотрению свободных поступков других, превратить ее как бы в привычку и изощрить ее; сначала спрашивают, объективно ли сообразуется поступок с моральным законом и с каким именно; при этом закон, который дает только основание для обязательности, отличают от того закона, который действительно обязателен (leges obligandi a legibus obligantibus) (как, например, закон того, чего требует от меня потребность человека, в противоположность закону того, чего требует от меня право человека; последний закон предписывает существенные обязанности, а первый – несущественные), и таким образом привыкают различать разные обязанности, которые соединяются в одном поступке. Другой момент, на который следует обращать внимание, – это вопрос: совершен ли поступок также (субъективно) ради морального закона и, следовательно, имеет ли он не только нравственную правильность как действие, но и нравственную ценность как убеждение согласно максиме? Нет сомнения, что это упражнение и сознание возникающей отсюда культуры нашего разума, имеющего суждение только о практическом, постепенно должно пробуждать некоторый интерес к закону этого разума, стало быть, к нравственно добрым поступкам. В самом деле, мы в конце концов всегда любим то, рассмотрение чего дает нам почувствовать, что мы расширяем применение своих познавательных способностей, которому содействует главным образом то, в чем мы находим моральную правильность, потому что разум с его способностью априори определять по принципам, что должно происходить, может чувствовать себя хорошо только при таком порядке вещей. Начинает же в конце концов созерцающий природу любить предметы, которые сначала были противны его чувствам, когда он обнаруживает великую целесообразность в их организации, и таким образом изучение их дает пищу его разуму. Лейбниц вернул насекомое, которое он внимательно наблюдал под микроскопом, на лист его дерева, так как считал, что рассмотрение насекомого его чему-то научило и что он как бы пользовался его благодеянием.

Но такая деятельность способности суждения, которая дает нам чувствовать наши собственные познавательные способности, не есть еще интерес к самим поступкам и их моральности. Она приводит только к тому, что начинают охотно заниматься подобными суждениями и придают добродетели или образу мыслей по моральным законам ту форму красоты, которой восхищаются, но которой поэтому еще не ищут («восхваляется честность, но зябнет»[45]); подобно тому как все, рассмотрение чего субъективно вызывает в нас сознание гармонии всех наших способностей представления и в чем мы чувствуем, что вся наша познавательная способность (рассудок и воображение) становится сильнее, возбуждает чувство удовлетворения, которое может быть сообщено и другим, хотя при этом мы остаемся равнодушными к существованию объекта, так как рассматриваем его только как повод к тому, чтобы заметить у себя задатки талантов, возвышающих нас над животными. Но здесь приступает к своему делу второе упражнение, а именно в ярком представлении морального убеждения показать на примерах чистоту воли, сперва как негативное совершенство ее, поскольку в поступке из чувства долга на нее не влияют никакие мотивы склонностей как определяющие основания; этим обращается внимание ученика на сознание его свободы, и хотя такое самоотречение вызывает сначала чувство страдания, но, так как оно избавляет этого ученика от принудительности даже истинных потребностей, оно в то же время возвещает ему освобождение от разного рода недовольства, которое возбуждает в нем все эти потребности, и делает его восприимчивым к ощущению удовлетворенности из других источников. Сердце облегчается и освобождается от бремени, которое его постоянно давит исподтишка, когда в чисто моральных решениях, примеры которых приводятся, перед человеком открывается внутренняя, ему самому ранее недостаточно известная способность – внутренняя свобода, способность настолько избавляться от безудержной навязчивости склонностей, чтобы ни одна, даже самая излюбленная, не имела влияния на решение, для которого мы должны теперь пользоваться своим разумом. В том случае, если только я один знаю, что я неправ, и, хотя откровенное признание в этом и обещание [морального] удовлетворения находят сильное противодействие в тщеславии, своекорыстии, даже вообще-то справедливом отвращении к тому, право которого мной ущемлено, тем не менее я могу пренебречь всеми этими сомнениями, – в таком случае содержится сознание независимости от склонностей и благоприятных обстоятельств и сознание возможности быть довольным собой, а это вообще полезно для меня и в других отношениях. И закон долга благодаря положительной ценности, ощущать которую дает нам соблюдение его, находит более легкий доступ в сознание нашей свободы благодаря уважению к нам самим. Это уважение, если оно основательное, если человек ничего так не боится, как оказаться в своих собственных глазах ничтожным и недостойным при внутреннем испытании самого себя, может быть привито любому доброму нравственному убеждению, так как это лучший, даже единственный страж, воспрепятствующий проникновению в душу неблагородных и пагубных побуждений.

Этим я хотел указать только на самые общие максимы учения о методе морального воспитания и упражнения. А так как многообразие обязанностей потребовало бы еще частных определений для каждого вида их и таким образом составляло бы обширную работу, то меня извинят, если в таком сочинении, как это, представляющее собой лишь предварительный опыт, я ограничиваюсь главными чертами этого метода.

Заключение

Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее размышляю о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне. И то и другое мне нет надобности искать и только предполагать как нечто окутанное мраком или лежащее за пределами моего кругозора; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием своего существования. Первое начинается с того места, которое я занимаю во внешнем чувственно воспринимаемом мире, и в необозримую даль расширяет связь, в которой я нахожусь, с мирами над мирами и системами систем, в безграничном времени их периодического движения, их начала и продолжительности. Второй начинается с моей невидимой самости (Selbst), с моей личности, и представляет меня в мире, который поистине бесконечен, но который ощущается только рассудком и с которым (а через него и со всеми видимыми мирами) я познаю себя не только в случайной связи, как там, а во всеобщей и необходимой связи. Первый взгляд на бесчисленное множество миров как бы уничтожает мое значение как животной твари, которая снова должна отдать планете (только точке во вселенной) ту материю, из которой она возникла, после того как эта материя короткое время неизвестно каким образом была наделена жизненной силой. Второй, напротив, бесконечно возвышает мою ценность как интеллигенции через мою личность, в которой моральный закон открывает мне жизнь, независимую от животной природы и даже от всего чувственно воспринимаемого мира, по крайней мере поскольку это можно видеть из целесообразности назначения моего существования через этот закон, которое не ограничено условиями и границами этой жизни, но идет в бесконечное.

Но удивление и уважение хотя и могут побуждать к изысканиям, но не могут их заменить. Что же нужно сделать, чтобы провести эти изыскания полезным и соответствующим возвышенности предмета образом? Примеры здесь могут служить для предостережения, но также и для подражания. Рассмотрение мира начиналось с превосходнейшего взгляда, который всегда показывает лишь человеческие чувства, а наш рассудок всегда стремится проследить его во всей его широте, и оканчивалось – астрологией. Мораль начиналась с благороднейшего свойства в человеческой природе, развитие и культура которого направлены на бесконечную пользу, и оканчивалась – мечтательностью или суеверием. Так обстоит дело со всеми еще грубыми попытками, в которых большая часть работы зависит от применения разума, что не дается само собой, не так, как пользование ногами, посредством частого упражнения, в особенности в том случае, если оно касается свойств, которые не могут быть непосредственно показаны в обыденном опыте. Но после того как была, хотя и поздно, пущена в ход максима – заранее хорошенько обдумывать все шаги, которые разум намерен сделать, и делать их, только руководствуясь заранее хорошо продуманным методом, суждение о мироздании получало совершенно другое направление и приводило к несравненно более успешным результатам. Падение камня и движение пращи, разложенные на их элементы и на проявляющиеся при этом силы и математически обработанные, создали наконец тот ясный и для всякого будущего неизменный взгляд на мироздание, который, как можно надеяться, при дальнейшем наблюдении всегда будет развиваться, но никогда – этого бояться не надо – не будет деградировать.

Идти этим путем и в изучении моральных задатков нашей природы – в этом указанный пример может быть очень поучительным для нас и дать надежду на подобный же хороший результат. Мы имеем под рукой примеры разума, строящего моральные суждения. Расчленить их на первоначальные понятия, а за неимением математики в неоднократных попытках испытать на обыденном человеческом рассудке метод, подобный химическому, предписывающий отделять эмпирическое от рационального, что может в них находиться, – этим можно сделать и то и другое чистым и с достоверностью обозначить то, что каждое из них может выполнить само по себе; этим можно, с одной стороны, предотвратить заблуждения еще грубого, неискушенного суждения, с другой стороны (что гораздо важнее), предотвратить взлеты гения, которые, как это обычно бывает с адептами философского камня, без всякого методического исследования и знания природы обещают мнимые сокровища и растрачивают сокровища настоящие. Одним словом, наука (критически исследуемая и методически поставленная) – это узкие ворота, которые ведут к учению мудрости, если под этим понимают не только то, что делают, но и то, что должно служить путеводной нитью для учителей, чтобы верно и четко проложить дорогу к мудрости, по которой каждый должен идти, и предохранить других от ложных путей; хранительницей науки всегда должна оставаться философия, в утонченных изысканиях которой публика не принимает никакого участия, но должна проявлять интерес к ее учениям, которые могут ей стать совершенно понятными только после подобной разработки.

Критика способности суждения

Предисловие

Способность познания из принципов априори можно назвать чистым разумом, а исследование о возможности и границах ее можно назвать критикой чистого разума вообще, хотя под этой способностью понимают только разум в его теоретическом применении, как это и было в первом сочинении под этим заглавием, но подвергая при этом особому исследованию эту способность как практический разум по ее особым принципам. Тогда эта критика имеет дело только с нашей способностью познавать вещи априори; она, следовательно, занимается только способностью познания, причем здесь исключается чувство удовольствия и неудовольствия и способность желания; а в познавательной способности она имеет дело с рассудком в его принципах и не вводит сюда способности суждения и разума (как способностей, которые тоже относятся к теоретическому познанию), так как в ее развитии оказывается, что никакая другая познавательная способность, кроме рассудка, не может дать конститутивных принципов познания априори. Следовательно, критике, которая рассматривает все эти способности в том, что каждая из них могла бы дать для познания из своих собственных источников, ничего не остается, кроме того, что рассудок как закон предписывает априори для природы как совокупности явлений (форма которых тоже дана априори); но она указывает и все другие чистые понятия под идеями, которые слишком велики для нашей теоретической способности познания, но не совсем бесполезны и не излишни для нас, так как служат для нас регулятивными принципами, – отчасти для того, чтобы сдерживать опасные притязания рассудка, когда он (ибо он априори мог указать условия возможности всех вещей, какие только он может познать) предполагает, что через это он заключил в эти границы и возможность всех вещей вообще, отчасти для того, чтобы в исследовании природы руководить им по принципу той законченности исследования, которой он никогда не может достигнуть, и этим содействовать конечной цели всякого познания.

Следовательно, здесь собственно рассудок, который имеет свою собственную область и притом в познавательной способности, поскольку он заключает в себе конститутивные принципы познания априори, один из числа всех других соискателей должен быть введен в бесспорное владение посредством критики чистого разума, называемой так вообще. Точно так же в критике практического разума должно быть указано его владение разуму, который не имеет никаких конститутивных принципов априори, кроме тех, какие имеют отношение к способности желания.

Настоящая критика способности суждения занимается исследованием того, имеет ли и способность суждения, которая в порядке наших познавательных способностей представляет из себя средний член между рассудком и разумом, и сама по себе принципы априори, будут ли это конститутивные принципы или только регулятивные (которые, следовательно, не имеют никакой своей собственной области), и дает ли она априори правило чувству удовольствия и неудовольствия как среднему члену между познавательной способностью и способностью желания (точно так же, как рассудок априори предписывает законы первой, а разум последней).

Критика чистого разума, то есть нашей способности судить по принципам априори, была бы неполной, если бы способность суждения, которая как познавательная способность и сама по себе имеет претензию на это, не была бы исследована как особая часть этой критики, хотя ее принципы в системе чистой философии не составляют особой части между теоретической и практической философией, а по обстоятельствам могут примыкать то к той, то к другой из них. Если такой системе когда-нибудь суждено осуществиться под общим названием метафизики (создать которую во всей ее полноте возможно и во всех отношениях полезно для применения разума), то критика заранее должна исследовать почву для этого здания до той глубины, на которой лежит первая основа способности принципов, независимых от опыта, чтобы система не стала колебаться в какой-либо части, что неизбежно повлекло бы за собою крушение всего.

Но из природы способности суждения (правильное применение которой настолько необходимо и всеобще, что под именем здравого смысла обыкновенно понимают не что иное, как именно эту способность) легко заметить, что найти ее своеобразный принцип (что-нибудь она должна заключать в себе и априори, ибо иначе она не подлежала бы даже самой общей критике как особая познавательная способность) сопряжено с большими затруднениями, и этот принцип не может быть выведен из понятий априори, ибо они относятся к рассудку, а способность суждения имеет дело только с их применением. Она, следовательно, сама должна дать понятие, через которое, собственно, еще никакая вещь не познается, но которое для нее самой служит правилом, чтобы к нему можно было подогнать ее суждения, но не объективным, ибо для этого снова была бы нужна способность суждения, чтобы иметь возможность решить вопрос, подходит ли данный случай под правило или нет.

Это затруднение по поводу принципа (будет ли он объективным или субъективным) встречается главным образом в тех суждениях, которые называются эстетическими и которые касаются прекрасного или высокого в природе или в искусстве. И тем не менее критическое исследование о принципе способности суждения в них составляет самое важное дело критики этой способности. Хотя сами по себе они ничего не вносят в познание вещи, они все-таки относятся к познавательной способности и указывают непосредственное отношение этой способности к чувству удовольствия или неудовольствия по какому-либо принципу априори, не смешиваясь при этом с тем, что могло бы быть основой определения способности желания, ибо эта способность имеет свои принципы априори в понятиях разума.

Но что касается логического суждения о природе, где опыт указывает такую целесообразность в вещах, для понимания и объяснения которой уже недостаточно общего рассудочного понятия о чувственном, и где способность суждения может заимствовать принцип отношения вещи в природе к непознаваемому сверхчувственному из себя самой и должна употреблять его только по отношению к себе самой для познания природы, то такой принцип можно и должно априори применять к познанию мировой сущности; и этот принцип открывает вместе с тем виды, которые очень полезны для практического разума; но это не имеет непосредственного отношения к чувству удовольствия и неудовольствия, что именно и составляет самое загадочное в принципе способности суждения и что делает необходимым особый отдел в критике для этой способности, так как логическая оценка по понятиям (из которой никогда нельзя извлечь непосредственного вывода для чувства удовольствия и неудовольствия) всегда относится к теоретической части философии вместе с ее критическими ограничениями.

А так как исследование способности вкуса как эстетической способности суждения производится здесь не ради развития и культуры вкуса (это, как прежде, всегда будет идти своим собственным путем и без подобных изысканий), но только с трансцендентальной целью, то его будут, льщу себя надеждой, судить снисходительно, если оно будет и не вполне соответствовать этой цели. Что же касается до последней цели, то ее можно подготовить только путем самой строгой критики. Слишком большие затруднения при решении проблемы, которую так запутала сама природа, могут служить, как я надеюсь, извинением некоторой темноты в ее решении (совсем избежать которой невозможно), если только будет достаточно ясно доказано, что самый принцип указан верно; способ выводить отсюда феномен способности суждения далеко не допускает такой ясности, какого по справедливости можно требовать в другом месте, а именно в познании по понятиям.

Этим, следовательно, я и заканчиваю всю свою критическую работу. Я без замедления перехожу к доктринальной части, чтобы, где возможно, от моей увеличивающейся старости выиграть для этого еще сколько-нибудь благоприятного времени. Само собой понятно, что в ней не будет особого отдела для способности суждения, так как по отношению к ней критика заменяет теорию; но эту работу, по разделении философии на теоретическую и практическую и чистой философии на столько же частей, – эту работу будет составлять метафизика природы и метафизика нравов.

Введение

I. О делении философии

Поступают вполне справедливо, когда философию, поскольку она заключает в себе познание вещей в разуме (не только как логика – принцип формы мышления вообще, без различия объектов) через понятия, делят, как это обыкновенно делают, на теоретическую и практическую. Но тогда и понятия, которые указывают принципам этого познания разума их объект, должны быть специфически различными, ибо иначе они не оправдывают никакого деления, которое всегда предполагает противопоставление принципов познания разума, относящегося к различным частям науки.

Есть только два вида понятий, которые допускают столько же различных принципов возможности их предметов, именно понятия природы и понятие свободы. Так как первые делают возможным теоретическое познание по принципам априори, а второе по отношению к ним уже в своем понятии вводит с собой только отрицательный принцип (простого противопоставления), но создает для определения воли расширяющие основоположения, которые поэтому называются практическими, – то философию по справедливости делят на две, уже по принципам совершенно различные части – на теоретическую как натурфилософию и на практическую как моральную философию (ибо так будет называться практическое законодательство разума по понятию свободы).

До сих пор сильно злоупотребляли этими выражениями для деления различных принципов, а вместе с ними и самой философии, так как практическое по понятиям природы считали тождественным с практическим по понятию свободы и, таким образом, под теми же самыми названиями теоретической и практической философии давали деление, в котором (так как обе части могли иметь одни и те же принципы) в сущности ничего не делилось.

Воля как способность желания есть именно одна из многих физических причин в мире, а именно та, которая действует по понятиям; и все, что можно представить себе как возможное (или необходимое) через волю, называется практически возможным (или необходимым), в отличие от физической возможности или необходимости действия, где причина определяется к причинности не через понятие (в бездушной материи через механизм, а у животных через инстинкт). Но здесь по отношению к практическому остается неопределенным, есть ли понятие, которое дает правило причинности воли, понятие природы или понятие свободы?

Последнее различие существенно. Если понятие, определяющее причинность, есть понятие природы, то принципы будут технико-практическими, а если это понятие свободы, то принципы будут морально-практическими; так как в делении науки разума все и всецело сводится именно к этому различию предметов, познание которых требует различных принципов, то первые будут относиться к теоретической философии (как учение о природе), а вторые создадут исключительно вторую часть ее, а именно практическую философию (как учение о нравственности).

Все технико-практические правила (то есть правила искусства и уменья вообще или правила благоразумия как уменья оказывать влияние на людей и на их волю), поскольку их принципы основываются на понятиях, должны быть отнесены к теоретической философии только как королларии. Они касаются только возможности вещей по понятиям природы, куда относятся не только средства, которые для этого даются в природе, но даже сама воля (как способность желания, значит, как естественная способность), поскольку она может быть определяема естественными побуждениями соответственно этому правилу. Но такие практические правила называются не законами (подобно физическим), а только предписаниями, и притом потому, что воля стоит не только под понятием природы, но и под понятием свободы, по отношению к которому ее принципы называются законами и со всеми их следствиями создают вторую часть философии, именно практическую.

Следовательно, как решение проблемы чистой геометрии не составляет ее особой части или как землемерие не заслуживает имени практической геометрии в отличие от чистой и не есть вторая часть геометрии вообще, – как механическое или химическое искусство экспериментов или наблюдений не может относиться к практической части естествоведения, – так же домашнее, сельское и государственное хозяйство, искусство обхождения, предписания диететики, даже общее учение о счастье, даже обуздание склонностей и упрощение аффектов ради последнего учения, не могут относиться к практической философии и не могут создавать второй части философии; все это заключает в себе только правила уменья, значит, технико-практические правила, чтобы произвести действие, возможное по естественным понятиям причин и действий, которые, так как они относятся к теоретической философии, подчинены этим предписаниям только как королларии из них (из естествоведения), следовательно, не могут требовать себе места в особой философии, которую называют практической. Но морально-практические предписания, которые всецело основываются на понятии свободы и совершенно исключают основы природы, создают совершенно особый вид предписаний; эти предписания, подобно правилам, которым повинуется природа, называются просто законами, но основываются не на чувственных условиях, как законы природы, а на сверхчувственном принципе, и рядом с теоретической частью философии требуют, и только для себя, и другую часть, под именем практической философии.

Отсюда видно, что совокупность практических предписаний, которые дает философия, создает особую часть ее, которая становится рядом с теоретической, не потому, что это практические предписания, ибо такими они могли бы быть, если бы их принципы были целиком взяты из познания природы (как технико-практические правила), но только потому и в том случае, если их принцип заимствуется не из понятия природы, которое всегда чувственно обусловлено, но основывается на сверхчувственном, которое дает познать понятие свободы только через формальный закон; следовательно, это морально-практические законы, без предварительного отнесения их к целям и намерениям, а не только предписания и правила в том или другом отношении.

II. Об области философии вообще

Применение нашей способности познания по принципам, а с ним и философия, простирается до той черты, в пределах которой имеют свое значение понятия априори.

Совокупность всех предметов, к которым относятся эти понятия, чтобы, где можно, познать эти предметы, можно делить – по различной степени достаточности или недостаточности нашей способности для этой цели.

Понятия, поскольку они относятся к предметам, несмотря на то, возможно ли познание этих предметов или нет, имеют свое поле, которое определяется по тому отношению, какое их объект имеет к нашей познавательной способности вообще. Часть этого поля, в котором для нас возможно познание, есть почва (territorium) для этих понятий и для необходимой для этого познавательной способности. Часть почвы, на которой эти понятия бывают законодательными, есть область (ditio) этих понятий и потребной для них познавательной способности. Следовательно, опытные понятия, хотя и имеют почву в природе как совокупности всех предметов внешних чувств, не имеют в ней области, а только пребывание (domicilium), так как, хотя они возникли законно, это не законодательные понятия, и правила, обоснованные на них, эмпирические, значит, случайные правила.

Вся наша познавательная способность имеет две области – область понятий природы и область понятия свободы, ибо через эти понятия она является априори законодательной. Соответственно этому философия делится на теоретическую и практическую. Но почва, на которой создается ее область и применяется ее законодательство, – всегда только совокупность предметов всякого возможного опыта, поскольку они признаются не за что-либо иное, а только за явления, ибо без этого нельзя было бы мыслить по отношению к ним никакого законодательства рассудка.

Законодательство через понятия природы совершается через рассудок и бывает теоретическим. Законодательство через понятие свободы происходит через разум и бывает только практическим. И только в практическом отношении разум может быть законодательным; по отношению к теоретическому познанию (природы) он может только (как законовед посредством рассудка) извлекать из данных законов путем умозаключений выводы, которые никогда не могут идти дальше природы. Но и там, где есть практические правила, разум только поэтому еще не становится тотчас же законодательным, ибо эти правила могут быть и технико-практическими правилами.

Рассудок и разум имеют, следовательно, два различных законодательства на одной и той же почве опыта, не стесняя при этом друг друга. Как понятие природы не имеет влияния на законодательство через понятие свободы, так и понятие свободы не влияет на законодательство природы. Критика чистого разума доказала возможность, по крайней мере без противоречия, мыслить совместное существование двух законодательств и присущих им способностей, так как она уничтожила возражения против этого, раскрыв в этих возражениях диалектическую иллюзию.

Но то, что эти две различные области, хотя и не в их законодательстве, но в чувственном мире, беспрестанно ограничиваются и не создают одного, происходит оттого, что хотя понятие природы может сделать представимыми свои предметы в созерцании, но не как вещи в себе, а только как явления, тогда как понятие свободы в своем объекте хотя и представляет вещи в себе, но не дает их в созерцании; значит, ни одно из них не может дать теоретического познания о своем объекте (и даже о мыслящем субъекте) как вещи в себе, что было бы сверхчувственным; правда, идею о нем можно положить в основу возможности всех этих предметов опыта, но само оно никогда не может подняться и расшириться до познания.

Есть, следовательно, безграничное, но и недоступное для всей нашей способности познания поле, именно поле сверхчувственного, на котором мы не находим для себя никакой почвы и, значит, на нем не можем иметь области теоретического познания, ни для понятий рассудка, ни для понятий разума; хотя это поле в интересах как теоретического, так и практического применения разума мы можем покрыть идеями, но этим идеям по отношению к законам из понятия свободы мы не можем дать никакой другой реальности, кроме практической, и через это наше теоретическое познание отнюдь не расширяется до сверхчувственного.

Но хотя между областью понятий природы (как областью чувственного) и областью понятия свободы (как областью сверхчувственного) открывается необходимая пропасть, так что от первой невозможен никакой переход ко второй (следовательно, посредством теоретического применения разума), как будто бы это были настолько различные миры, что первый не может иметь влияния на второй, – все-таки второй должен иметь влияние на первый; именно понятие свободы должно осуществлять в чувственном мире ту цель, которую ставят его законы; и природу, следовательно, надо мыслить так, чтобы закономерность ее формы соответствовала по крайней мере возможности цели, осуществляемой в ней по законам свободы. Следовательно, это должно дать основу единства сверхчувственного, которое лежит в основе природы, с тем, что практически заключает в себе понятие свободы, для чего понятие (хотя оно ни теоретически, ни практически не достигает познания его, значит, не имеет своей собственной области) все-таки делает возможным переход от мышления по принципам одного к мышлению по принципам другого.

III. О критике способности суждения как средстве, соединяющем две части философии в одно целое

Критика познавательной способности во всем том, что она может сделать априори, собственно, не имеет никакой области по отношению к объектам, ибо она не есть доктрина, а имеет в виду только исследовать вопрос, действительно ли и каким образом возможна через нее доктрина на основании того, что свойственно этой нашей способности. Ее поле простирается на все притязания этой способности, чтобы ввести их в их законные границы. Но то, что не может входить в деление философии, может войти как главная часть в критику чистой познавательной способности вообще, если оно заключает в себе принципы, которые сами по себе не пригодны ни для теоретического, ни для практического применения.

Понятия природы, которые заключают в себе основу для всякого теоретического познания априори, покоились на законодательстве рассудка. Понятие свободы, которое априори заключает в себе основу для всех чувственно-безусловных практических предписаний, покоилось на законодательстве разума. Следовательно, каждая из этих способностей, кроме того, что они по логической форме могут быть применяемы к принципам, каково бы ни было происхождение этих принципов, имеет еще по содержанию свое собственное законодательство, выше которого (априори) нет никакого другого и которое поэтому оправдывает деление философии на теоретическую и практическую.

Но в семье высших познавательных способностей есть между рассудком и разумом и промежуточный член. Это способность суждения, для которой по аналогии есть основание предполагать, что она тоже должна искать для себя если не собственного законодательства, то своего собственного принципа по законам, и что она также должна заключать в себе чисто субъективный принцип априори; если этому принципу не дается поля предметов как его области, все-таки он должен иметь какую-либо почву, на которой только этот принцип и может иметь значение.

К этому присоединяется (судя по аналогии) новое основание поставить способность суждения в связь с другим порядком наших способностей представления, которое, по-видимому, имеет еще больше значения, чем родство с семьей способностей познания. Все душевные силы или способности могут быть сведены к трем, которых уже нельзя вывести из общего для них основания; это познавательная способность, чувство удовольствия и неудовольствия и способность желания. Для познавательной способности законодательным является только рассудок, если она (как это должно быть, когда она рассматривается сама по себе, без смешения ее с способностью желания) как способность теоретического познания относится к природе, по отношению только к которой (как явлению) для нас возможно априори давать законы через понятия природы, а это, собственно, чистые рассудочные понятия. Для способности желания как высшей способности по понятию о свободе априори законодателен только разум (в котором только это понятие и имеет место). Между познавательной способностью и способностью желания есть чувство удовольствия – так же как между рассудком и разумом есть способность желания. Следовательно, по крайней мере на первых порах, надо предполагать, что способность суждения тоже имеет для себя принцип априори и, так как со способностью желания необходимо соединено удовольствие и неудовольствие (будут ли они при низшей способности предшествовать принципу ее или, как при высшей, только следовать из ее определения через моральный закон), она так же представляет переход от чистой познавательной способности, то есть области понятий природы, к области понятия свободы, как в логическом применении она делала возможным переход от рассудка к разуму.

Следовательно, хотя философию можно делить на две главные части, на теоретическую и практическую, хотя все, что мы могли бы сказать об истинных принципах способности суждения, надо относить в ней к теоретической части, то есть к познанию разума по понятиям природы, – все-таки критика чистого разума, которая все это должна сделать до создания системы ради ее возможности, состоит из трех частей – из критики чистого рассудка, чистой способности суждения и чистого разума; и эти способности называются чистыми потому, что они априори законодательны.

IV. О способности суждения как априори законодательной способности

Способность суждения вообще есть способность мыслить частное как заключающееся в общем. Если дано общее (правило, принцип, закон), то способность суждения, которая подводит под него частное (если она как трансцендентальная способность суждения априори дает условия, соответственно которым только им можно подводить под это общее), является определяющим началом. Но если дано только частное, для чего общее еще надо найти, то способность суждения становится только рефлектирующей.

Определяющая способность суждения под общими трансцендентальными законами, которые дает рассудок, есть только начало подчиняющее; закон, следовательно, уже предначертан ей априори, и ей, значит, не нужно самой думать о законе, чтобы иметь возможность частное в природе подчинить общему. Но есть столько разнообразных форм природы, как бы столько модификаций общих трансцендентальных понятий природы, которые должны оставаться неопределенными, через те законы, какие чистый рассудок дает априори, ибо они касаются только возможности природы (как предмета внешних чувств), что для них должны быть и другие законы; на эти законы, которые, как эмпирические, по нашему рассудочному усмотрению могут казаться случайными, если только они должны называться законами (как этого и требует понятие о природе), надо смотреть как на нечто, необходимо вытекающее из одного, хотя нам и неизвестного, принципа единства разнообразного.

Рефлектирующая способность суждения, которая от частного в природе должна подниматься к общему, нуждается, следовательно, в принципе, которого она не может заимствовать из опыта, так как именно он должен обосновать единство всех эмпирических принципов тоже под эмпирическими, но высшими принципами, следовательно, и возможность их систематического подчинения друг к другу. Следовательно, такой трансцендентальный принцип рефлектирующая способность суждения может дать себе как закон только сама, не может его откуда-либо заимствовать (ибо иначе она была бы определяющей способностью суждения) и не может предписывать его природе, ибо рефлексия о законах природы должна сообразоваться с природой, а не природа с теми условиями, при которых мы стремимся получить о ней понятие, по отношению к ней совершенно случайное.

А этот принцип не может быть каким-либо другим, как только следующим: так как общие законы природы имеют свою основу в нашем рассудке и так как этот рассудок предписывает их природе (хотя только по общим понятиям о ней как о природе), то частные эмпирические законы по отношению к тому, что в них остается неопределенным через первые законы, должны быть рассматриваемы в таком единстве, как будто бы их дал рассудок (хотя и не наш) ради нашей познавательной способности, чтобы сделать возможной систему опыта по частным физическим законам. Но на это надо смотреть не так, как будто бы таким образом действительно следует допускать такой рассудок (ибо это только рефлектирующая способность суждений, для которой эта идея служит принципом ее рефлексии, а не определения), но так, что через это дается только сама способность, а не закон природы.

А так как понятие об объекте, поскольку оно вместе с тем заключает в себе и основу действительности этого объекта, называется целью, а соответствие вещи с тем свойством вещей, которое возможно только сообразно с целями, называется целесообразностью формы ее, то принцип способности суждения по отношению к форме вещей в природе под эмпирическими законами вообще есть целесообразность природы в ее разнообразии. То есть природа через это понятие представляется так, как будто бы основу единства разнообразия ее эмпирических законов заключает рассудок в себе.

Целесообразность природы есть, следовательно, особое понятие априори, которое имеет свое происхождение исключительно в рефлектирующей способности суждения. Продуктам природы нельзя приписывать отношение природы в них к каким-то целям, но этим понятием пользуются только для того, чтобы размышлять о них по отношению к соединению явлений в природе, которое дано по эмпирическим законам. Но это понятие совершенно отличается от практической целесообразности (человеческого искусства или нравственности), хотя оно и мыслится по аналогии с ним.

V. Принцип формальной целесообразности природы есть трансцендентальный принцип способности суждения

Трансцендентальный принцип есть тот, через который представляется общее условие априори, когда только под этим условием вещи и могут быть объектами нашего познания вообще. Но принцип называется метафизическим, если он представляет условие априори, под которым только объекты, понятие о которых должно быть дано эмпирически, далее могут быть определяемы априори. Так, принцип познания тел как субстанций и как изменяемых субстанций трансцендентален, если этим говорится, что их изменение должно иметь причину; но это метафизический принцип, если этим говорится, что их изменение должно иметь внешнюю причину; в первом случае, чтобы познать суждение априори, надо мыслить тела только путем онтологических предикатов (чистых – рассудочных понятий), например как субстанцию, а во втором надо полагать в основу этого суждения эмпирическое понятие тела (как подвижной вещи в пространстве) и тогда можно видеть вполне априори, что телу присущ и последний предикат (движения только через внешнюю причину). Таким образом, как я тотчас же и укажу, принцип целесообразности природы (в разнообразии ее эмпирических законов) есть трансцендентальный принцип. Понятие об объектах, поскольку они мыслятся как стоящие под этим принципом, есть только чистое понятие о предметах возможного опытного познания вообще и не заключает в себе ничего эмпирического. Но принцип практической целесообразности, который надо мыслить в идее определения свободной воли, есть метафизический принцип, ибо понятие о способности желания как воле должно быть дано эмпирически (оно не относится к трансцендентальным предикатам). Оба эти принципа все-таки не эмпирические, а принципы априори, ибо для соединения предиката эмпирическим понятием о субъекте их суждения мы уже не нуждаемся в дальнейшем опыте, но это соединение может быть усмотрено совершенно априори.

То, что понятие о целесообразности природы относится к трансцендентальным принципам, можно достаточно видеть из тех максим способности суждения, которые априори полагаются в основу исследования природы и которые все-таки ни к чему не имеют отношения, кроме возможности опыта, а значит, познания природы, но не как природы вообще, а как природы, определяемой через разнообразие частных законов. Они появляются – как сентенции метафизической мудрости по поводу некоторых правил, необходимость которых нельзя доказать из понятий, – на протяжении этой науки довольно часто, но только в разбросанном виде. «Природа идет кратчайшей дорогой (lex parsimoniae[46]); она не делает скачков ни в своих изменениях, ни в сопоставлении специфически различных форм (lex continui in natura[47]), ее великое разнообразие в эмпирических законах есть как бы единство под немногими принципами (principia praeter necessitatem non sunt multiplicanda[48])» – и многое другое.

Но если хотят указать происхождение этих основоположений и пытаются найти их на логической дороге, то это совершенно противно их смыслу. Они не говорят, что совершается, то есть по каким принципам наши силы познания действительно ведут свою игру и каким образом люди обыкновенно судят, но только то, каким образом должно судить; и тогда, если только эти принципы чисто эмпирические, этой логической объективной необходимости не бывает. Следовательно, целесообразность природы для нашей познавательной способности и для ее применения, которая очевидно отсюда возникает, есть трансцендентальный принцип суждения и, следовательно, нуждается в трансцендентальной дедукции, в силу которой основание для того, чтобы судить так, надо искать в источниках познания априори.

Мы прежде всего в основаниях возможности опыта находим нечто необходимое, а именно общие законы, без которых нельзя мыслить природу вообще (как предмет внешних чувств); эти законы основываются на категориях в применении к формальным условиям всякого возможного для нас созерцания, поскольку и оно тоже дано априори. Под этими законами способность суждения становится определяющей, ибо она не имеет иных оснований, кроме подведения под данные законы. Например, рассудок говорит: всякое изменение имеет свою причину (общий закон природы); трансцендентальная способность суждения должна здесь только указать условия подведения под данное рассудочное понятие априори; а это и есть последовательность определений одной и той же вещи. Для природы вообще (как для предмета возможного опыта) этот закон познается как безусловно необходимый. Предметы эмпирического познания, кроме этого формального условия времени, определяются или, поскольку можно судить априори, определимы еще некоторыми способами, так что специфически различные природы, кроме того, что они могут иметь общего как относящиеся к природе вообще, могут быть причинами еще бесконечно разнообразными способами, и каждый из этих способов должен (по понятию причины вообще) иметь свое правило, а это правило есть закон, и, значит, оно вводит с собой необходимость, хотя мы, по свойствам ограниченности нашей познавательной способности, и не усматриваем этой необходимости. Следовательно, в природе, только по отношению к ее эмпирическим законам, мы должны мыслить себе возможность бесконечно разнообразных эмпирических законов, которые для нашего усмотрения совершенно случайны (априори не могут быть познаваемы) и по отношению к которым мы смотрим на природу по эмпирическим законам, а на возможность единства опыта (как системы по эмпирическим законам) – как на нечто случайное. Но так как необходимо предполагать и признавать такое единство, ибо иначе не может быть сплошного соединения эмпирического познания в целое опыта, ввиду того, что общие законы природы, хотя они и дают такое соединение для данного рода, как вещей природы вообще, не дают его специфически, как именно для таких сущностей природы, – то способность суждения для своего собственного применения априори должна признать как принцип, что случайное для человеческого усмотрения иметь в частных (эмпирических) законах природы, хотя и непостигаемое для нас, но мыслимое закономерное единство в соединении его разнообразного в опыте, возможном в себе. Следовательно, так как нечто, правда, соответствующее необходимому стремлению (потребности) рассудка, но вместе с тем в себе случайное, представляется нам как целесообразность объекта (здесь природы), – то способность суждения, которая по отношению к вещам под возможными (еще не открытыми) эмпирическими законами бывает только рефлектирующей, для нашей познавательной способности должна мыслить природу по принципу целесообразности, который и выражается в вышеуказанных максимах способности суждения. Это трансцендентальное понятие о целесообразности природы –  и не понятие природы, и не понятие свободы, ибо оно ничего не придает объекту (в природе), но только указывает тот единственный способ, как в рефлексии мы должны поступать с предметами природы в интересах сплошь соединенного опыта, то есть субъективный принцип (максиму) способности суждения. Поэтому мы всегда бываем рады счастливому для нашего стремления случаю, радуемся (собственно, освобождаемся от потребности), когда встречаем такое систематическое единство под чисто эмпирическими законами; и мы необходимо должны допустить, что такое единство действительно существует, хотя бы мы не могли усмотреть и доказать этого.

Чтобы убедиться в справедливости этой дедукции предлежащего понятия и в необходимости признать его как трансцендентальный принцип познания, подумайте только о серьезности задачи: из данных восприятий природы, во всяком случае заключающей в себе бесконечное разнообразие эмпирических законов, надо сделать связный опыт; а эта задача уже априори лежит в нашем рассудке. Правда, рассудок априори знает общие законы природы, без которых она не могла бы и быть предметом опыта, но он, кроме того, нуждается в знании известного порядка природы, частных правил ее, которые он может узнать только эмпирически и которые по отношению к нему самому случайны. Эти правила, без которых не могло бы быть перехода от общей аналогии возможного опыта вообще к частным опытам, он должен мыслить себе как законы (то есть как нечто необходимое), ибо иначе они не создавали бы никакого порядка природы, хотя бы он никогда не мог познать или усмотреть их необходимости. Хотя, следовательно, он по отношению к этому (объекту) априори ничего определять не может, все-таки, чтобы следовать этим так называемым эмпирическим законам, он должен положить в основу всякой рефлексии о них принцип априори, а именно тот, что познаваемый по ним порядок природы возможен; такой принцип выражают следующие суждения: в ней есть постижимое для нас подчинение родов и видов; каждый из них, в свою очередь, по общему принципу может приближаться к другому, а через это возможен переход от одного из них к другому и высшему роду; хотя для специфического различия действий природы для нашего рассудка первоначально кажется неизбежным допускать ровно столько же различных видов причинности, но все эти проявления могут быть сведены к небольшому числу принципов, отысканием которых мы и должны заняться, и т.  д. Такое соответствие природы с нашей познавательной способностью способность суждения, в интересах своей рефлексии о природе по ее эмпирическим законам, предполагает априори, тогда как рассудок объективно признает это соответствие как нечто случайное; только способность суждения приписывает его природе как трансцендентальную целесообразность (по отношению к познавательной способности субъекта), ибо, не предполагая этого, мы не имели бы никакого порядка природы по эмпирическим законам, значит, никакой руководящей нити для опыта, обнимающего ее в ее разнообразии, и для исследования ее.

Вполне возможно мыслить, что, несмотря на все единообразие вещей природы по общим законам, без которого не было бы и формы опытного познания вообще, специфическое различие эмпирических законов природы со всеми их действиями все-таки может быть настолько значительным, что наш рассудок не мог бы усмотреть в ней какого-либо понятного порядка, разделить ее продукты на роды и виды, чтобы принципами объяснения и понимания одного пользоваться для объяснения и понимания другого и чтобы из такого, для нас очень запутанного (собственно, только бесконечно разнообразного, несоразмерного с нашей способностью понимания) материала сделать связный опыт.

Способность суждения для возможности природы иметь в себе, следовательно, и принцип априори, но только в субъективном отношении, где она предписывает закон не природе (как автономия), но себе самой (как самозаконность) для рефлексии о природе; это можно было бы назвать законом спецификации природы по отношению к ее эмпирическим законам; этого закона способность суждения априори в природе не познает, но допускает ради познаваемого для нашего рассудка порядка в себе в делении ее общих законов, если она хочет подчинить им разнообразие частных. Следовательно, когда говорят: природа по принципу целесообразности специфицирует свои общие законы для нашей познавательной способности, то есть для соответствия их с человеческим рассудком в его необходимой задаче – для частного, которое ему дает восприятие, найти общее, и для различного (для каждого вида общего) снова найти соединение в единстве принципа, – то через это природе не предписывают закона и ничего не узнают о ней через наблюдение (хотя этот принцип через это наблюдение и подтверждается). Это принцип не определяющей, а только рефлектирующей способности суждения. Здесь хотят только, как бы природа ни была устроена по своим общим законам, по этому принципу и по основывающимся на нем максимам проследить до конца ее эмпирические законы, ибо с применением нашего рассудка в опыте мы можем идти вперед и приобретать познания только до той черты, до которой имеет место этот принцип.

VI. О соединении чувства удовольствия с понятием целесообразности природы

На упомянутое соответствие природы в разнообразии ее частных законов с нашей потребностью находить для нее всеобщность принципов, по всей видимости, надо смотреть как на нечто случайное, но тем не менее необходимое для нашей рассудочной потребности, следовательно, как на целесообразность, в которой природа соответствует нашему, только на познание направленному стремлению. Общие законы рассудка, а это вместе с тем и законы природы, так же необходимы для нее (хотя они возникают из самодеятельности), как и законы движения материи; и их возникновение не предполагает какого-либо стремления в нашей познавательной способности, ибо только через них мы впервые получаем понятие о том, что такое познание вещи (природы); и они необходимо присущи природе как объекту нашего познания вообще. Но то обстоятельство, что порядок природы по ее частным законам, при их, по-видимому, превышающем всю нашу способность понимания, по крайней мере возможном, разнообразии и неоднородности, все-таки на самом деле соразмерен с этой способностью, это, насколько мы можем видеть, случайно; найти его – дело рассудка, которое ведется с целью, направленной к его необходимой цели, именно к тому, чтобы внести в него единство принципов; такую цель способность суждения должна приписать природе, ибо здесь рассудок не может предписать ей никакого закона.

Достижение этой цели соединяется с чувством удовольствия; и если условие первого есть представление априори, как здесь принцип для рефлектирующей способности суждения вообще, то это чувство удовольствия определяется через основание априори, имеет значение для каждого и при том только через отношение объекта к познавательной способности, причем понятие о целесообразности здесь отнюдь не имеет ничего общего со способностью желания, следовательно, совершенно отличается от всякой практической целесообразности природы.

Действительно, если от совпадения восприятий с законами по общим понятиям природы (категориям) мы не замечаем в себе ни малейшего влияния на чувство удовольствия, да и не можем заметить, так как рассудок здесь действует по необходимости, непреднамеренно и уже по своей природе, – то, с другой стороны, замеченное соответствие двух или более эмпирических разнородных естественных законов под одним, включающим их в себе принципом есть основание для очень заметного удовольствия, часто удивления, иногда даже такого, которое не прекращается, хотя мы уже достаточно знакомы с его предметом. Хотя понятность природы и ее единства в делении на роды и виды, через что только и возможны те эмпирические понятия, через которые мы познаем их по их частным законам, не возбуждает заметного удовольствия, но оно все-таки в свое время здесь, несомненно, было, и только потому, что без этого невозможен самый обыкновенный опыт, оно мало-помалу смешалось воедино с познанием и само по себе не стало заметным. Следовательно, то, что в суждении о природе обращает внимание на соответствие ее с нашим рассудком, стремление подводить неоднородные законы ее, где возможно, под высшие, хотя всегда только эмпирические, – возбуждает в нас, если это удается, удовольствие, ввиду соответствия их с нашей познавательной способностью, а на это соответствие мы смотрим только как на случайное. Но нам совершенно не нравится то представление о природе, где нам наперед предсказывают, что при всяком исследовании о самом заурядном опыте мы неизбежно натолкнемся на разнородность законов природы; это сделает для нашего рассудка невозможным соединение ее частных законов под общими эмпирическими, ибо это противоречит принципу субъективно целесообразной спецификации природы в ее родах и нашей рефлектирующей способности суждения по отношению к последним.

Это предположение способности суждения, тем не менее, настолько неопределенно в том отношении, как далеко может простираться эта идеальная соразмерность природы с нашей познавательной способностью, что, если нам говорят, что более глубокое и разностороннее познание природы через наблюдение в конце концов должно наткнуться на такое разнообразие законов, которое ни один человеческий разум не может свести к одному принципу, мы бываем довольны и этим; хотя для нас бывает гораздо приятнее, когда другие дают нам надежду, что чем больше мы будем изучать природу в ее внутреннем строении или сравнивать с внешними, для нас теперь неизвестными членами, тем проще мы найдем ее в принципах, и тем более единой при кажущейся разнородности ее эмпирических законов, чем дальше пойдет наш опыт. Это заповедь нашей способности суждения – поступать по принципу соответствия природы с нашей познавательной способностью, пока это возможно, не решая при этом вопроса (ибо нет такой определяющей способности суждения, которая давала бы нам для этого такое правило), может ли это иметь где-либо свои границы или нет; хотя по отношению к рациональному применению нашей познавательной способности можно определить границы, но в эмпирической области никакое определение границ невозможно.

VII. Об эстетическом представлении целесообразности природы

То, что в представлении объекта только субъективно, то есть создает его отношение к субъекту, а не к предмету, есть его и эстетическое свойство; но то, что служит или может быть употребляемо в нем для определения предмета (для познания), есть его логическая значимость. В познании предмета внешних чувств оба эти отношения появляются вместе. В чувственном представлении о вещи вне меня качество пространства, в котором мы ее созерцаем, есть только субъективное в моем представлении о ней (через что остается еще неопределенным, чем она могла бы быть как объект в себе), и в этом отношении предмет через это мыслится только как явление; но пространство, несмотря на его субъективные свойства, есть, тем не менее, составная часть познания вещей как явлений. Ощущение (здесь внешнее) точно так же выражает только нечто субъективное в наших представлениях о вещах вне нас, но собственно нечто материальное (реальное) в них (через что дается нечто как существующее), тогда как пространство есть только форма априори самой возможности их созерцания; и тем не менее оно употребляется для познания объектов вне нас.

Но то субъективное в представлении, что не может быть и составной частью познания, – это соединенное с ним удовольствие или неудовольствие, ибо через них я ничего не узнаю в предмете представления, хотя они и могут быть действием какого-либо познания. А целесообразность вещи, поскольку она представляется в восприятии, не есть свойство самого объекта (ибо такое не может быть воспринимаемо), хотя ее можно вывести из познания вещи. Целесообразность, следовательно, которая предшествует познанию объекта и которая даже как бы с ним непосредственно связана, хотя и не пользуется представлением о нем для познания, есть то субъективное, что не может быть элементом познания. Следовательно, иногда предмет можно называть целесообразным только потому, что его представление непосредственно связано с чувством удовольствия; само это представление есть эстетическое представление целесообразности. Спрашивается только, существует ли вообще такое представление целесообразности?

Если уже с простым восприятием (apprehensio) формы предмета созерцания, без отнесения его к понятию для определенного познания, соединяется удовольствие, то представление относится здесь не к объекту, а только к субъекту, и удовольствие не может выражать ничего другого, кроме соответствия представления с познавательными способностями, которые ведут свою игру в рефлектирующей способности суждения, и выражает, следовательно, только субъективную, формальную целесообразность объекта. Этого восприятия форм в воображении никогда не могло бы быть, если бы рефлектирующая способность суждения, даже непреднамеренно, не сравнивала их по крайней мере со своей способностью относить созерцание к понятиям. Если в этом сравнении воображение (как способность созерцаний априори) через данное представление не преднамеренно приводится в соответствие с рассудком как способностью понятий и через это возбуждается чувство удовольствия, то на этот предмет надо смотреть как на приспособленный к рефлектирующей способности суждения. Такое суждение есть эстетическое суждение о целесообразности объекта; оно не основывается ни на каком данном понятии о предмете и не создает ни одного из таких понятий. С представлением о предмете, форма которого (не нечто материальное в его представлении, как ощущение) в чистой рефлексии о ней (без расчетов на приобретаемое здесь понятие) рассматривается как основание удовольствия в представлении о таком объекте, это удовольствие мыслится как нечто необходимо соединенное; следовательно, оно имеет значение не только для субъекта, который воспринимает эту форму, но и для каждого, кто только высказывает о ней суждение вообще. Предмет тогда называется прекрасным, а способность высказывать суждение о таком удовольствии (следовательно, для всех) называется вкусом. Так как основа удовольствия полагается только в форме предмета для рефлексии вообще, значит, не в ощущении от предмета и вне отношения к тому понятию, которое имело бы какую-нибудь цель, то здесь дается только закономерность эмпирического применения способности суждения вообще (единство воображения с рассудком) в субъекте, которой соответствует представление об объекте в рефлексии, а условия этой рефлексии имеют всеобщее значение априори; а так как это соответствие предмета со способностью субъекта случайно, то оно производит представление о целесообразности только по отношению к познавательной способности субъекта.

Здесь то удовольствие, которое, как и всякое удовольствие или неудовольствие, когда они возбуждаются не через понятие свободы (то есть не через предшествующее определение высшей способности желания путем чистого разума), никогда не может быть усмотрено из понятий как нечто необходимо соединенное с представлением о предмете, а всегда должно быть познаваемо только через рефлектирующее восприятие как соединенное с ним; следовательно, как и все эмпирические суждения, такое суждение не приносит с собой объективной необходимости и не может иметь притязаний на значимость априори. Но суждение вкуса, как и всякое другое эмпирическое суждение, стремится иметь значение для каждого, и это всегда возможно, несмотря на его внутреннюю случайность. Нечто странное и своеобразное заключается только в том, что через суждение вкуса предполагается для каждого не эмпирическое понятие, но чувство удовольствия (следовательно, не понятие), как будто бы оно было предикатом, соединенным с познанием объекта, как нечто, что должно быть соединяемо с его представлением.

В единичном опытном суждении каждый – например, тот, кто воспринимает в горном хрустале движущиеся капли воды, – справедливо требует, чтобы и все другие находили то же, ибо это суждение составлено по общим условиям определяющей силы суждения вообще и по законам возможного опыта. Так же и тот, кто только в рефлексии о форме предмета, без отношения ее к понятию, испытывает удовольствие, хотя его суждение эмпирическое и единичное, справедливо заявляет претензию на согласие с ним всех, ибо основа этого удовольствия дается в общем, хотя и субъективном условии рефлектирующего суждения, а именно в целесообразном соответствии предмета (будет ли это продукт природы или искусства) с отношением друг к другу тех познавательных способностей, которые нужны для всякого эмпирического познания (воображения и рассудка). Следовательно, хотя удовольствие в суждении вкуса и зависит от эмпирического представления и априори не может быть соединяемо ни с каким понятием (априори нельзя определить, какой предмет будет соответствовать вкусу; это надо испытать на опыте), но оно все-таки основа определения этого суждения только ввиду того, что оно основывается исключительно на рефлексии и на общих, хотя только субъективных условиях соответствия ее с познанием объекта вообще, для которого форма этого объекта целесообразна.

В этом заключается причина того, почему суждения вкуса по их возможности, так как они предполагают принцип априори, подлежат критике, хотя этот принцип не есть познавательный принцип для рассудка и не практический принцип для воли, следовательно, не есть определяющий принцип априори.

Восприимчивость к удовольствию из рефлексии о формах вещей (как природы, так и искусства) отмечает не только целесообразность объектов в их отношении к рефлектирующей способности суждения соответственно понятиям природы в субъекте, но и целесообразность субъекта по отношению к предметам по их форме и даже по их бесформенности в силу понятия свободы; ввиду этого эстетическое суждение как суждение вкуса имеет отношение не только к прекрасному, но и к высокому, как возникающему из духовного чувства; а соответственно, эта критика эстетической способности суждения должна делиться на две главные части.

VIII. О логическом представлении целесообразности природы

В предмете, данном к опыту, целесообразность можно представить или только из субъективного основания – как соответствие его формы в его восприятии (apprehensio) до всякого понятия с познавательной способностью, чтобы объединить созерцание с понятиями для познания вообще, или из объективной основы – как соответствие его формы с возможностью самой вещи по понятию о ней, которое ей предшествует и которое заключает в себе основание этой формы. Мы видели, что представление о целесообразности первого рода основывается на непосредственном удовольствии от формы предмета уже в самой рефлексии о нем; а представление о целесообразности второго рода, так как форму объекта оно относит не к познавательной способности субъекта в его восприятии, но к определенному познанию предмета при данных понятиях, – не имеет никакого дела с чувством удовольствия от вещей, а только с рассудком в обсуждении этих вещей. Если дано понятие о предмете, то дело способности суждения состоит в применении его к познанию в изображении (Darstellung, exhibitio), то есть в том, чтобы рядом с понятием поставить соответствующее ему созерцание, будет ли это происходить через наше собственное воображение, как в искусстве, когда мы реализуем заранее составленное понятие о предмете, который для нас есть цель, или через природу в ее технике (как в организованных телах), когда для суждения об ее продукте мы приписываем ей наше собственное суждение о цели; в последнем случае дается не только целесообразность природы в форме вещи, но и этот ее продукт представляется как цель природы (Naturzweek). Хотя наше понятие о субъективной целесообразности природы в ее формах по эмпирическим законам отнюдь еще не понятие об объекте, а только принцип способности суждения создавать понятия (иметь возможность ориентироваться в этом ее необыкновенном разнообразии), но мы полагаем через это в ней как бы расчет на нашу познавательную способность по аналогии цели; таким образом, мы можем смотреть на красоту природы как на изображение понятия о формальной (чисто субъективной) целесообразности, а на цель природы – как на изображение понятия реальной (объективной) целесообразности; в первой из них мы высказываем суждение на основании вкуса (эстетически), посредством чувства удовольствия, во втором – путем рассудка и разума (логически, по понятиям).

На этом основывается деление критики способности суждения на эстетическую и телеологическую, причем под первой понимается способность судить о формальной целесообразности (иначе называемой субъективной) на основании чувства удовольствия и неудовольствия, а под второй – способность судить о реальной целесообразности (объективной) природы путем рассудка и разума.

В критике способности суждения та часть, которая заключает в себе эстетическую способность суждения, принадлежит ей по существу, ибо только она заключает в себе тот принцип, который совершенно априори полагает способность суждения в основу своей рефлексии о природе, именно принцип формальной по ее частным (эмпирическим) законам приспособленности природы к нашей познавательной способности, без которого рассудок не мог бы в ней разобраться; но нельзя дать ни одного основания априори, и даже объяснить возможность этого, только из понятия о природе как предмете опыта, как в общем, так и в частном, чтобы видеть, что должны быть и объективные цели природы, то есть вещи, которые возможны только как цели природы; только способность суждения, не заключая в себе для этого принципа априори, в предлежащих случаях (известных продуктах) заключает в себе правило, чтобы в интересах разума применить к делу понятие цели, после того как трансцендентальный принцип уже подготовил рассудок к тому, чтобы понятие цели (по крайней мере, по форме) применять к природе.

Но трансцендентальное основоположение – представлять себе целесообразность природы в ее субъективном отношении к нашей познавательной способности по форме вещи как принцип суждения о ней – оставляет совершенно неопределенным, где и в каких случаях я могу составлять суждение о продукте как суждение по принципу целесообразности, а не только по общим законам природы, и предоставляет эстетической способности суждения на основании вкуса определять соответствие его (его формы) нашей познавательной способности (поскольку она решает это не через соответствие с понятиями, но через чувство). Но телеологически применяемая способность суждения определенно дает те условия, при которых нечто (как, например, органическое тело) должно быть обсуждаемо по идее цели природы. И ни одного основоположения из понятий о природе как предмете опыта нельзя приводить в оправдание того, чтобы априори приписывать ей отношение к цели и, даже хотя бы неопределенно, допускать это в действительном опыте на подобных продуктах; причина этого та, что надо представить очень много частных опытов и рассмотреть их в единстве их принципа, чтобы иметь возможность эмпирически познать объективную целесообразность в известных предметах. Эстетическая способность суждения есть, следовательно, особая способность рассматривать вещи по правилу, а не по понятиям. Телеологическая же не есть особая способность, а только рефлектирующая способность суждения вообще, поскольку она здесь, как и вообще в теоретическом познании, ведет дело по понятиям, только по отношению к известным предметам природы по особым принципам, а именно по принципам лишь рефлектирующей, а не определяющей объекты способности суждения. Следовательно, по своему применению она относится к теоретической части философии и, ввиду особых принципов, которые не являются определяющими, как это должно быть в доктрине, должна создавать особую часть критики; а эстетическая способность суждения ничего не вносит в познание своих объектов и, следовательно, должна быть относима только к критике субъекта, высказывающего суждение, и к его познавательной способности, поскольку она способна к принципам априори, каково бы, впрочем, ни было их применение (теоретическое или практическое), что составляет пропедевтику всякой философии.

IX. О соединении законодательства рассудка и разума через способность суждения

Рассудок априори законодателен для природы как объекта внешних чувств ради теоретического познания ее в возможном опыте. Разум априори законодателен для свободы и ее собственной причинности как сверхчувственного в субъекте, ради безусловно практического познания. Область понятия природы под одним законодательством и область понятия свободы под другим, – чтобы предупредить всякое взаимное влияние, какое они сами по себе (каждая по своим основным законам) могли бы иметь друг на друга, – совершенно отделены большой пропастью, которая обособляет сверхчувственное от явлений. Понятие свободы ничего не определяет по отношению к теоретическому познанию природы. Понятие природы тоже ничего не определяет по отношению к практическим законам свободы. Ввиду этого невозможно перекинуть мост от одной области к другой. Но если основа определения причинности по понятию свободы (и по практическому правилу, которое это понятие в себе заключает) не может быть доказана на природе и чувственное не может определять в субъекте сверхчувственного, то все-таки это возможно в обратном порядке (хотя не по отношению к познанию природы, но по отношению к следствиям из первой для последней) и уже заключается в понятии причинности через свободу, действие которой в мире должно происходить по этим формальным законам. Слово причина в применении к сверхчувственному означает только основание определять причинность вещей природы к действию, сообразно с их собственными физическими законами, но вместе с тем и согласно с формальным принципом законов разума; правда, нельзя доказать возможности этого, но возможно достаточно опровергнуть упрек в мнимом противоречии, которое будто бы здесь встречается. Действие по понятию свободы есть конечная цель, которая (или ее явление в чувственном мире) должна существовать, ради чего и предполагается условие возможности ее в природе (субъекта как чувственного существа, именно как человека). То, что предполагает это априори и без отношения к практическому, то есть способность суждения, дает посредствующее понятие между понятием природы и понятием свободы, которое делает возможным переход от законосообразности по первому к конечной цели по последнему, именно дает в понятии о целесообразности природы, ибо через это познается возможность конечной цели, которая может стать действительной только в природе и при соответствии с ее законами.

Рассудок, через возможность своих законов для природы априори, дает доказательство того, что эту природу мы можем познавать только как явление, и, значит, вместе с тем дает указание на сверхчувственный субстрат ее; но этот субстрат он оставляет совершенно неопределенным. Способность суждения по ее принципу априори – судить о природе по возможным частным ее законам – дает ее сверхчувственному субстрату (как в нас, так и вне нас) определимость через интеллектуальную способность. Но разум через свой практический закон тому же самому субстрату априори дает определение; таким образом, способность суждения делает возможным переход от области понятия природы к области понятия свободы.

По отношению к душевной способности вообще, поскольку она рассматривается как высшая, то есть как такая, которая заключает в себе автономию для познавательной способности (теоретического познания природы), рассудок есть то, что априори заключает в себе конститутивные принципы; для чувства удовольствия и неудовольствия это делает способность суждения, независимо от понятий и ощущений, которые относятся к определению способности желания и через это могут быть непосредственно практическими; для способности желания это делает разум, который без посредства какого-либо удовольствия, откуда бы оно ни шло, есть практический; и как высшая способность он определяет для нее конечную цель, которая вместе с тем дает чистое интеллектуальное наслаждение объектом. Понятие способности суждения о целесообразности природы относится к понятиям природы, но только как регулятивный принцип познавательной способности; а эстетическое суждение об известных предметах (природы или искусства), которые дают для него повод, по отношению к чувству удовольствия и неудовольствия есть принцип конститутивный. Самодеятельность в игре познавательных способностей, полное соответствие которых заключает в себе основу этого удовольствия, делает упомянутое понятие пригодным для того, чтобы оно могло служить посредствующим звеном в соединении области понятий природы с понятием свободы в его следствиях; вместе с тем оно содействует восприимчивости души к моральному чувству. Следующая таблица может облегчить обзор всех высших способностей в их систематическом единстве.

Аналитика эстетической способности суждения Аналитика прекрасного

Первый момент суждения вкуса[49] по его качеству

§ 1. Суждение вкуса есть эстетическое суждение

Чтобы решить вопрос: прекрасно что-либо или нет, мы относим представление не к объекту через рассудок для познания, но через воображение (может быть, в соединении с рассудком) к субъекту и к его чувству удовольствия или неудовольствия. Следовательно, суждение вкуса не есть познавательное суждение, значит, оно не логическое, а эстетическое, а под этим понимается то, основа определения чего может быть только субъективной и не может быть какой-либо другой. Но всякое отношение представлений, даже ощущений, может быть объективным (и тогда оно означает реальное в эмпирическом представлении), только не отношение к чувству удовольствия и неудовольствия, где в объекте ничего не отмечается, где только субъект чувствует, какое воздействие производит на него представление.

Объять своей познавательной способностью правильное целесообразное здание (будет ли это ясным или смутным способом представления) – это нечто совершенно другое, чем сознавать это представление в соединении с чувством наслаждения. Здесь представление целиком относится к субъекту и притом к его жизненному чувству под именем чувства удовольствия или неудовольствия. Это обосновывает совершенно особую способность различения и обсуждения, которая ничего не вносит в познание, а только данные представления сопоставляет в субъекте со всей способностью представлений, что душа и сознает в чувстве своего состояния. Данные представления в суждении могут быть эмпирическими (значит, эстетическими), но суждение о том, что именно здесь нравится, есть логическое, если только эти представления в суждении относятся к объекту. Наоборот, если бы данные представления были вполне рациональными, а в суждении относились бы исключительно к субъекту (его чувству), это суждение всегда было бы поэтому эстетическим.

§ 2. Наслаждение, которое определяет суждение вкуса, свободно от всякого интереса

Интересом мы называем наслаждение, которое мы соединяем с представлением о существовании предмета. Поэтому такой интерес вместе с тем всегда имеет отношение и к способности желания – или как основа определения ее, или как нечто, необходимо соединяемое с ее основой определения. Но если ставится вопрос о том, прекрасно что-либо или нет, то здесь хотят знать не то, имеет ли для нас или для каждого какое-либо значение самое существование вещи или может ли оно иметь такое значение, здесь дело идет только о том, как мы судим об этом нечто в простом его рассматривании (созерцании или рефлексии). Если кто-нибудь спрашивает меня: нахожу ли я дворец, который я перед собой вижу, прекрасным, то, конечно, я могу сказать, что я вообще не люблю таких вещей, которые сделаны только для ротозейства, или ответить, как тот вождь из племени ирокезов, которому в Париже ничто так не понравилось, как харчевня. Кроме того, вполне по Руссо, я могу указать на суетность вельмож, которые тратят пот народа на такие вещи, без которых можно было бы обойтись. Наконец, я легко могу доказать, что если бы я находился на необитаемом острове без надежды когда-либо снова вернуться к людям и если бы только путем своего желания, как бы волшебством, я мог создать такое великолепное здание, то я отнюдь не дал бы себе этого труда, если бы я уже имел хижину, которая была бы для меня достаточно удобна. Все это возможно, конечно, допустить и одобрить, но не об этом теперь речь. Здесь хотят только знать: сопровождается ли во мне это простое представление о предмете чувством удовольствия, как бы я ни был вообще равнодушен к существованию предмета этого представления? Легко видеть, что здесь только от того, что я делаю из этого представления в себе самом, а не от того, в чем я завишу от существования предмета, зависит возможность сказать, что предмет прекрасен, и этим доказать, что я имею вкус. Каждый должен согласиться, что то суждение о красоте, к которому примешивается малейший интерес, очень пристрастно и отнюдь не есть чистое суждение вкуса. Надо поэтому не быть заинтересованным в существовании вещи и в этом отношении быть совершенно равнодушным, чтобы быть судьей в делах вкуса.

Но это суждение, которое в высшей степени достойно внимания, лучше всего можно было бы объяснить только в том случае, если бы мы в чистом бескорыстном[50] наслаждении в суждении вкуса противопоставили ему то, что связано с интересом; в особенности если вместе с тем мы могли бы быть убеждены, что нет больше никаких других видов интереса, кроме тех, которые именно теперь должны быть названы.

§ 3. Наслаждение в приятном соединено с интересом

Приятно то, что нравится внешним чувствам в ощущении. Здесь тотчас же дается повод поставить на вид очень обыкновенное смешение того двоякого значения, которое может иметь слово «ощущение», и обратить внимание на это. Всякое наслаждение (говорят или думают) есть уже ощущение (удовольствия). Значит, все, что нравится, именно потому, что оно нравится, приятно (и по различным степеням или отношениям его к другим приятным ощущениям мило, грациозно, забавно, весело и так далее). Но раз это допускают, то все впечатления внешних чувств, которые определяют склонность, или основоположения разума, определяющие волю, или чисто рефлективные формы созерцания, определяющие способность суждения, будут совершенно тождественными, поскольку действие касается чувства удовольствия. Это было бы приятным чувством в ощущении своего состояния. А так как всякая деятельность нашей способности в конце концов должна сводиться к практическому и объединяться в нем как в своей цели, то нельзя было бы предполагать для нее никакой другой оценки вещей и их значения, кроме той, которая состоит в том удовольствии, какое они обещают. В конце концов это нисколько не зависит от того способа, как можно достигнуть этого. И так как здесь может вносить различие только выбор средств, то люди могли бы обвинять друг друга только в глупости и нерассудительности, а не в низости и злобе, ибо все они, каждый по своей манере смотреть на вещи, стремятся к одной цели, а эта цель для каждого – удовольствие.

Если определение чувства удовольствия или неудовольствия называют ощущением, то это слово здесь имеет совершенно другое значение, чем в том случае, когда я называю ощущением представление о какой-либо вещи (через внешние чувства, как восприимчивость, которая относится к познавательной способности). В последнем случае представление относится только к объекту, а в первом – исключительно к субъекту и отнюдь не служит ни для какого познания, даже и для того, через которое субъект познает себя.

Но в вышеуказанном объяснении под словом «ощущение» мы понимаем объективное представление внешних чувств. Чтобы не подвергаться всегда опасности ложного толкования, то, что всегда должно оставаться только субъективным, и то, что, безусловно, не может создать представления о предмете, мы хотим называть довольно употребительным именем – чувство. Зеленый цвет луга относится к объективному ощущению как восприятие предмета внешних чувств, но приятность его относится к субъективному ощущению, через что никакой предмет еще не представляется. То есть оно относится к чувству, где предмет рассматривается как предмет наслаждения (а это еще отнюдь не познание его).

А то, что суждение о предмете, в котором я признаю его приятным, уже выражает к нему интерес, ясно уже и из того, что путем ощущения возбуждается желание таких предметов. Значит, наслаждение предполагает не только мое суждение о нем, но и отношение его существования к моему состоянию, поскольку последнее получает воздействие от такого объекта. Поэтому о приятном не только говорят: оно нравится, но и: оно доставляет удовольствие. Через это возникает не только одобрение, которое я ему посвящаю, но и склонность к нему. И к тому, что самым живым образом для нас приятно, до такой степени не подходит ни одно суждение о свойствах субъекта, что те, которые всегда домогаются только наслаждения (это то слово, которое отмечает самую внутреннюю сторону удовольствия), охотно отказываются здесь от всякого суждения.

§ 4. Наслаждение в добром соединяется с интересом

Доброе – это то, что нравится посредством разума через простое понятие. Мы называем нечто хорошим для чего-либо (полезным), что нравится только как средство, но другое хорошо и в себе, а именно то, что нравится само по себе. Но в обоих всегда заключается понятие о цели, значит, отношение разума (по крайней мере, возможное) к воле, следовательно, и удовольствие от существования объекта или поступка, то есть какой-либо интерес.

Чтобы находить что-либо хорошим, я должен всегда знать, что за вещь этот предмет, то есть должен иметь понятие о нем. Но это мне совсем не нужно, чтобы находить в нем красоту. Цветы, прихотливые рисунки, без всякой цели сплетающиеся черты в так называемой резьбе – никакого значения не имеют, ни от какого определенного понятия не зависят и все-таки нравятся. Наслаждение прекрасным должно зависеть от рефлексии о предмете, которая ведет к какому-либо (неопределенно к какому) понятию, и этим оно отличается от приятного, которое все основывается на ощущении.

Правда, приятное, по-видимому, во многих случаях тождественно с хорошим. Так обыкновенно говорят: всякое (главным образом, продолжительное) удовольствие само по себе хорошо, а это имеет почти тот смысл, что: быть продолжительно приятным или хорошим – это одно и то же. Но скоро можно заметить, что это только ошибочное смешение слов, а понятия, которые собственно свойственны этим выражениям, отнюдь нельзя смешивать друг с другом. Приятное, которое как таковое представляет предмет исключительно по его отношению к внешним чувствам, всегда через понятие цели должно быть, прежде всего, подведено под принципы разума, чтобы его назвать хорошим как предмет воли. Но тогда это уже совершенно другое отношение к удовольствию, если то, что доставляет мне удовольствие, я вместе с тем называю и хорошим. Это видно уже из того, что при хорошем всегда бывает вопрос, есть ли это посредственно хорошее или непосредственно хорошее (полезное или хорошее в себе)? Напротив, при приятном такого вопроса быть не может, так как это слово всегда означает нечто такое, что нравится непосредственно. (То же самое бывает и с тем, что я называю прекрасным.)

Даже в самой обыкновенной речи отличают приятное от хорошего: о кушанье, которое в силу пряностей и других примесей возбуждает вкус, без колебаний говорят, что оно приятно, и вместе с тем признают, что оно не хорошо, хотя оно непосредственно нравится внешним чувствам, но посредственно, то есть через разум, который смотрит на следствия, оно не нравится. Это различие можно заметить даже в суждении о здоровье. Оно непосредственно приятно каждому, кто им обладает (по крайней мере, отрицательно, как отсутствие всяких телесных болей), но чтобы сказать, что оно хорошо, оно должно быть рассмотрено путем разума в отношении целей, а именно как такое состояние, которое располагает нас ко всем нашим делам. Наконец, по отношению к счастью каждый думает, что наибольшую сумму приятности жизни, как по количеству, так и по продолжительности, можно назвать истинным и даже высшим благом. Но разум противится и этому. Приятность есть наслаждение. Но если все сводится к этому, было бы глупо быть мелочным по отношению к средствам, которые дают нам это счастье, от щедрости ли природы или через самодеятельность и наши собственные действия. Но в том, что имело бы значение в себе, – существование человека, который живет (и в этом направлении много трудится) только для того, чтобы наслаждаться, если даже при этом он самым лучшим образом содействует другим как средству, а эти другие все точно так же ищут наслаждения, и притом для того, чтобы путем симпатии наслаждаться с ними всеми удовольствиями, – разум не поддается на эти уговоры. Только через то, что он делает без отношения к удовольствию, на полной свободе, и независимо от того, что могла бы дать ему природа, он дает абсолютную ценность своему существованию как существованию личности; и счастье со всей полнотой его приятностей далеко еще не безусловное благо[51].

Несмотря на все это различие между приятным и добрым, они все-таки сходятся в том, что они всегда соединены с интересом к их предмету: таково не только приятное § 3-го и посредственно доброе (полезное), которое нравится как средство для достижения чего-либо приятного, но и, безусловно, во всех отношениях доброе, именно моральное, которое вносит с собой высший интерес. Доброе есть объект воли (то есть способности желания, определяемой через разум), но хотеть чего-либо и находить удовольствие в его существовании, то есть иметь к нему интерес, – одно и то же.

§ 5. Сравнение трех специфически различных видов наслаждения

Приятное и доброе имеют отношение к способности желания и вводят с собой: первое – патологически обусловленное (через побуждения, per stimulos), а второе – чисто практическое удовольствие, которое определяется не только через представление о предмете, но вместе с тем и через представляемое отношение субъекта к существованию предмета. Нравится не только предмет, но и существование его. Поэтому и суждение вкуса есть созерцательное (contemplativ) суждение, то есть такое суждение, которое, будучи индифферентным по отношению к существованию предмета, соединяет с чувством удовольствия и неудовольствия только его свойства. Это созерцание направлено не на понятия, ибо суждение вкуса не есть познавательное суждение, ни теоретическое, ни практическое. И именно поэтому оно не основывается на понятии и не имеет его своей целью.

Приятное, прекрасное и доброе означают, следовательно, три различных отношения представлений к чувству удовольствия и неудовольствия, по отношению к которому мы можем отличать друг от друга предметы или способы их представления. И выражения, соответствующие каждому из них, в которых обозначается то, что именно здесь нравится, не одинаковы. Приятным каждый называет то, что ему доставляет удовольствие, прекрасным – что ему только нравится, добрым – что он ценит, одобряет, то есть в чем он полагает объективное значение. Приятное имеет значение и для неразумных животных; красота – только для людей, то есть для животных, но разумных существ, но не только как для разумных, каковы, например, духи, а вместе с тем и как для животных; доброе имеет значение для каждого разумного существа вообще. Это такое суждение, которое может получить полное оправдание и объяснение только впоследствии. Можно сказать, что из всех этих трех видов приятного только приятное в прекрасном, и только оно одно, есть бескорыстное и свободное наслаждение, ибо здесь никакой интерес – ни интерес внешних чувств, ни разума – не вынуждает в нас одобрения. Поэтому о приятном можно было бы сказать, что в трех названных случаях оно относится или к склонности, или к наслаждению, или к уважению. Наслаждение есть единственное свободное удовольствие. Предмет склонности и предмет, который поставлен нам для желания в законе разума, отнюдь не оставляют нам свободы сделать из чего-либо предмет нашего личного удовольствия. Всякий интерес предполагает потребность или возбуждает ее и, как основа определения нашего одобрения, не позволяет суждению о предмете быть свободным.

Что касается интереса склонности при приятном, то каждый, например, говорит: голод лучший повар, – и людям со здоровым аппетитом нравится все, что только съедобно; значит, такое удовольствие еще не доказывает выбора по вкусу. Только тогда, когда потребность удовлетворена, можно сказать, кто из многих имеет вкус и кто нет. Точно так же бывает нравственность (поведение) без добродетели, вежливость без доброты, приличие без честности и так далее. Там, где говорит нравственный закон, объективно уже нет свободного выбора по отношению к тому, что надо делать. Но обнаружить вкус в исполнении чего-либо (или в оценке того, что сделано другими) – это нечто совершенно другое, чем обнаружить нравственный образ мыслей, последнее заключает в себе заповедь и возбуждает потребность, тогда как художественный вкус только играет с предметами удовольствия, не прилепляясь к чему-либо.

Объяснение прекрасного, выведенное из первого момента

Вкус есть способность суждения о предмете или о способе его представления сообразно удовольствию или неудовольствию без всякого интереса к этому предмету. Предмет такого удовольствия называется прекрасным.

Второй момент суждения вкуса, а именно по его количеству

§ 6. Прекрасное есть то, что без понятия представляется как объект общего наслаждения

Это объяснение прекрасного следует из предыдущего объяснения его как предмета наслаждения, свободного от всякого интереса. О том, в чем каждый сознает, что удовольствие не имеет здесь для него никакого интереса, можно судить не иначе, как только так, что оно должно заключать в себе основу удовольствия для каждого. Так как это суждение не основывается на какой-либо склонности субъекта (или на каком-либо сознательном интересе его) и так как тот, кто высказывает суждение по поводу наслаждения, которое производит на него предмет, чувствует себя совершенно свободным, то он не может привести в качестве причин своего наслаждения никаких частных условий, которые были бы присущи только его субъекту. Поэтому он должен смотреть на это наслаждение как на обоснованное в том, что он может предполагать и у каждого другого. Следовательно, он должен думать, что имеет полное основание предполагать подобное же наслаждение и для каждого. Поэтому он будет говорить о прекрасном так, как будто бы красота была свойством предмета, а его суждение было логическим (то есть как будто бы оно есть его познание через понятие об объекте); хотя это только эстетическое суждение и оно заключает в себе только отношение представления о предмете к субъекту, но оно имеет сходство с логическим суждением, и именно в том, что можно предполагать его значимость для каждого. Но эта всеобщность не может возникать из понятий. От понятий нет никакого перехода к чувству удовольствия или неудовольствия (за исключением только чистых практических законов, которые вводят с собой интерес, что несовместимо с чистым суждением вкуса). Следовательно, суждению вкуса, при сознании отрешения в нем от всякого интереса, присуще притязание на значимость для каждого, но без всеобщности, основанной на объекте, то есть с ним должно быть связано притязание на субъективную всеобщность.

§ 7. Сравнение прекрасного с приятным и добрым по вышеуказанному признаку

По отношению к приятному каждый удовлетворяется тем, что его суждение, которое он основывает на своем собственном чувстве и в силу которого он говорит о предмете, что он ему нравится, ограничивается лишь его собственной личностью. Поэтому он вполне мирится с тем, что если он говорит, что пение канарейки приятно, другой поправляет его выражение и напоминает ему, что надо сказать: оно приятно мне. И так бывает не только в том, что вкусно для языка, нёба и гортани, но и в том, что может быть приятно для глаз и ушей. Для одного фиолетовый цвет нежен и мил, для другого – мертв и бледен. Один любит звук духовых инструментов, другой – струнных. Поэтому было бы нелепостью спорить и поносить как неверное чужое суждение, которое отличается от нашего суждения, как будто бы оно было противоположно ему; следовательно, по отношению к приятному имеет полное значение то основоположение, что каждый имеет свой собственный вкус (внешних чувств).

Совершенно другое дело с прекрасным. Было бы (как раз наоборот) смешно, если бы кто-нибудь, кто заявляет притязание иметь вкус, думал найти в этом оправдание для того, чтобы сказать, что этот предмет (здание, которое мы видим, платье, которое кто-либо носит, музыкальное произведение, которое мы слушаем, стихотворение, которое представлено нам для оценки) для меня прекрасен. Он не должен называть что-либо прекрасным, если это нравится только ему. Привлекательное и приятное могут иметь лично для него большое значение, об этом никто и не беспокоится, но если он выдает нечто за прекрасное, то и в других он предполагает от этого то же самое наслаждение. Он судит тогда не только за себя, но и за каждого, и говорит тогда о красоте так, как будто бы она была свойством вещи. Поэтому, когда он говорит: вещь прекрасна, он рассчитывает на согласие других с его суждением об этом наслаждении, и не только потому, что он много раз находил, что другие соглашаются в этом с его суждением, он прямо требует от них такого согласия. Он не согласен с ними, если они судят иначе, и не признает у них вкуса, которого от них ожидает, так как они должны его иметь. Здесь уже нельзя сказать: каждый имеет свой собственный вкус. Если бы было так, то это, собственно, имело бы то значение, что никакого вкуса нет, то есть что невозможно дать эстетическое суждение, которое по справедливости могло бы рассчитывать на признание всех.

Впрочем, и по отношению к приятному находят, что в суждении о нем может быть согласие между людьми. И в этом отношении за одними признают вкус, а у других его отрицают, и не в качестве какого-либо органического чувства, а в качестве способности судить о приятном. Так, о том, кто умеет занимать своих гостей (дать удовольствие для всех внешних чувств) так, что это нравится всем, говорят: он имеет вкус. Но здесь всеобщность берется только сравнительно: это только общие (generale) (каковы все эмпирические), а не универсальные (universale) правила, а именно на последнее и рассчитывают суждения вкуса о прекрасном или высказывают претензию на это. Это суждение имеет значение только по отношению к общительности, поскольку она основывается на эмпирических правилах. По отношению к доброму суждения имеют справедливое притязание на значимость для каждого, но доброе представляется здесь как объект всеобщего наслаждения только через понятие, чего не бывает ни при приятном, ни при прекрасном.

§ 8. Всеобщность наслаждения в суждении вкуса представляется только как субъективная

Это своеобразное определение той всеобщности эстетического суждения, какая дается в суждении вкуса, представляет из себя нечто замечательное, хотя и не для логиков, а для трансцендентальных философов. От последних оно требует немало усилий, чтобы открыть происхождение этой всеобщности, но зато оно открывает им такое свойство нашей познавательной способности, которое без этого оставалось бы для них неизвестным.

Прежде всего, надо вполне убедиться в том, что через суждение вкуса (о прекрасном) наслаждение данным предметом требуется от каждого, хотя само оно и не основывается на понятии (тогда оно было бы суждением о добром), и в том, что это притязание на всеобщую значимость настолько существенно присуще суждению, через которое мы что-либо признаем прекрасным, что без мысли об этом никому не придет и в голову пользоваться этим выражением. Все, что нравится нам без понятия, причисляется к приятному, по отношению к которому каждый имеет свой собственный вкус, и тогда никто не предполагает в другом согласия с суждением своего вкуса, что всегда бывает в эстетическом суждении о красоте. Первый я могу назвать вкусом внешних чувств, второй – вкусом рефлексии, поскольку первый касается только частных суждений, а второй – мнимо всеобщих (общественных), и поскольку оба касаются эстетических (не практических) суждений о предмете, только со стороны его отношения в представлении к чувству удовольствия и неудовольствия. Все-таки странно то, что – если в области чувственного вкуса не только опыт свидетельствует, что суждение об удовольствии или неудовольствии от чего бы то ни было здесь не имеет всеобщего значения, но каждый сам собой по скромности так и полагает, что здесь нельзя и требовать согласия других (хотя в действительности очень часто бывает очень широкое согласие с такими суждениями), – вкус рефлексии, который, как учит опыт, тоже довольно часто в своих притязаниях на всеобщую значимость своего суждения (о прекрасном) для каждого встречает отпор, тем не менее может находить возможным (что он и действительно делает) представлять суждения, которые могли бы требовать этого согласия вообще. И на самом деле каждый предполагает это согласие для своего суждения вкуса. Те, которые высказывают такое суждение, не спорят о возможности такого притязания и только не могут сойтись в частных случаях по поводу правильного применения этой способности.

Здесь прежде всего надо заметить, что всеобщность, которая основывается не на понятии об объектах (хотя бы только эмпирических), есть не логическая, а эстетическая, то есть она не заключает в себе объективного количества суждения, а только субъективное. Для нее я пользуюсь выражением общезначимость, которое отмечает значимость не отношения представления к познавательной способности, но значимость отношения его к чувству удовольствия и неудовольствия для каждого субъекта. (Можно пользоваться этим выражением и для логического количества суждения, если только к этому присоединяется объективная общезначимость, – в отличие от только субъективной, которая всегда бывает эстетической.)

А объективно общезначимое суждение всегда бывает таковым и субъективно, то есть если суждение имеет значение для всего, что заключается под данным понятием, то оно имеет значение и для каждого, который представляет себе предмет через это понятие. Но от субъективной общезначимости, то есть эстетической, которая не основывается ни на каком понятии, нельзя заключать к логической, ибо этот вид суждений не имеет отношения к объекту. Именно поэтому и эстетическая всеобщность, которая придается суждению, должна быть особого рода, ибо предикат красоты она соединяет не с понятием об объекте, рассматриваемом в его полной логической сфере, и все-таки распространяется на всю сферу того, кто высказывает суждение.

По отношению к логическому количеству все суждения вкуса суть суждения единичные. Так как здесь я должен ставить предмет непосредственно на моем чувстве удовольствия и неудовольствия, но не через понятие, то эти суждения не могут иметь количества объективно общезначимых суждений, хотя, если единичное представление об объекте суждения вкуса по условиям, которые определяют последнее путем сравнения, превратится в понятие, из него может возникнуть логически-всеобщее суждение. Например, посредством суждения вкуса я объявляю прекрасной розу, которую я вижу. Но то суждение, которое возникает из многих единичных суждений: розы вообще прекрасны, – теперь высказывается уже не только как эстетическое, но и как логическое, основанное на эстетическом. А суждение: роза (в моем личном опыте) приятна, – хотя и эстетическое единичное суждение, но не суждение вкуса, а суждение внешних чувств. Оно отличается от первого именно тем, что суждение вкуса приносит с собой эстетическое количество всеобщности, то есть значимости для каждого, чего не может быть в суждении о приятном. Только суждения о добром, хотя они определяют приятное в предмете, имеют логическую, а не только эстетическую всеобщность. Они имеют значение для объекта как его познание, а через это имеют значение и для каждого.

Если об объектах судят только по понятиям, теряется всякое представление о красоте. Следовательно, не может быть никаких правил, по которым каждый был бы вынужден признавать что-либо за прекрасное. Прекрасно ли платье, дом, цветок и тому подобное – к этому нельзя склонить чье-либо суждение путем каких-либо доказательств и основоположений. Объект хотят здесь подчинить своим собственным глазам, как будто наслаждение от него зависит от ощущения. И все-таки если тогда его называют прекрасным, то думают, что имеют за себя всеобщий голос, и высказывают притязание на согласие каждого, тогда как каждое частное ощущение будет решающим только для одного созерцающего и для его наслаждения.

Здесь надо посмотреть и на то, что в суждении вкуса ничего не постулируется, кроме этого всеобщего голоса по отношению к наслаждению и без посредства понятий. Значит, на возможность эстетического суждения можно смотреть как на такую, которая вместе с тем имеет значение для каждого. Само суждение вкуса не постулирует согласия каждого (ибо это может делать только логически-всеобщее суждение, так как оно может приводить доказательства). Оно только требует от каждого этого согласия, представляя из себя случай для правила, подтверждения которому оно ждет не от понятий, а от согласия других. Следовательно, всеобщий голос есть только идея (здесь не рассматривается, на чем эта идея основывается). Может остаться нерешенным, действительно ли тот, кто думает дать суждение вкуса, судит соответственно этой идее, но уже выражение «красота» говорит, что он относит его к этой идее, значит, его суждение есть суждение вкуса. Для себя самого он уже посредством сознания отрешения от всего того, что относится к приятному или доброму, из удовольствия, которое у него за этим вычетом все еще остается, может быть в этом уверен. И это все, для чего он требует согласия каждого, это такое притязание, на которое он под этими условиями и имеет право, если только он не часто погрешал против этого условия и через это не составил себе ложного вкусового суждения.

§ 9. Исследование вопроса: предшествует ли в суждении вкуса чувство удовольствия оценке предмета, или эти моменты следуют в обратном порядке

Решение этой задачи – ключ к критике вкуса, и поэтому оно заслуживает полного внимания.

Если бы в суждении вкуса на первом месте стояло удовольствие от данного предмета и за представлением об этом предмете признавалась бы только всеобщая сообщаемость его, то такая постановка дела противоречила бы самой себе. Такое удовольствие было бы только приятным для чувственных ощущений и поэтому уже по своей природе могло бы иметь только частное значение, так как оно непосредственно зависело бы от представления, через которое предмет дается.

Следовательно, возможность всеобщей сообщаемости душевного состояния при данном представлении – это именно и есть то, что как субъективное условие суждения вкуса должно лежать в его основе и иметь своим следствием удовольствие от данного предмета. Но ничто не может быть передаваемо всем, кроме познания и представления, поскольку оно относится к познанию. Ибо объективно исключительно только это последнее, и только через это оно имеет один общий пункт отношений, которому неизбежно должна соответствовать способность представления всех. Если же основа определения суждения об этой всеобщей сообщаемости представления должна быть мыслима только субъективно, а именно без понятия о предмете, то она может быть только душевным состоянием, которое дается во взаимном отношении способностей представления друг к другу, поскольку данное представление оно относит к познанию вообще.

Познавательные силы, которые возбуждаются через это представление, находятся здесь в состоянии свободной игры, так как никакое определенное представление не ограничивает их на определенном правиле познания. Следовательно, душевное состояние должно заключаться в этом представлении чувства свободной игры способностей представления при данном представлении в его отношении к познанию вообще. А для представления, через которое дается предмет, чтобы сделать из него познание, нужны: воображение для соединения разнородного в созерцании и рассудок для единства понятия, которое объединяет представления. Это состояние свободной игры познавательных способностей при представлении, через которое дается предмет, должно быть таким, чтобы его можно было передавать всем вообще, ибо познание как определение объекта, которому должны соответствовать данные представления (в каком угодно субъекте), есть единственный вид представлений, которые имеют значение для каждого.

Субъективная всеобщая сообщаемость способа представления в суждении вкуса – ввиду того, что она должна иметь место без предположения определенного понятия, – может быть только душевным состоянием в свободной игре воображения и рассудка (поскольку они могут соответствовать друг другу так, как это нужно для познания вообще). При этом мы сознаем, что это субъективное соотношение, пригодное для познания вообще, точно так же должно иметь значение и для каждого, а следовательно, может быть сообщаемо всем, как и каждое определенное познание, которое всегда основывается на этом отношении как субъективном условии.

Это чисто субъективная (эстетическая) оценка предмета или представления, через которое этот предмет дается, предшествует чувству удовольствия от этого предмета и служит основой этого удовольствия в гармонии познавательных способностей. Только на этой всеобщности субъективных условий в оценке предметов основывается та всеобщая субъективная значимость наслаждения, которую мы соединяем с представлением о предмете, если мы называем его прекрасным.

То, что возможность сообщать другим свое душевное состояние, даже только по отношению к познавательной способности, доставляет нам удовольствие, можно легко доказать из естественной склонности человека к общительности (эмпирически и психологически). Но для нашей цели этого мало. Удовольствие, которое мы испытываем в суждении вкуса, мы предполагаем и для всех других как нечто необходимое, будто бы на него надо смотреть как на такое свойство предмета, которое определяется в нем по понятиям, раз мы называем что-либо прекрасным, тогда как красота, без отношения к чувству субъекта, сама по себе ничто. Но исследование этого вопроса мы должны отложить до решения другого вопроса, а именно вопроса о том, возможны ли, а если возможны, то каким образом возможны, эстетические суждения априори.

Теперь мы занимаемся менее серьезным вопросом, а именно тем, каким образом мы сознаем в суждении вкуса взаимное субъективное соответствие познавательных сил друг с другом: эстетически ли, только через внутренние чувства и ощущение, или интеллектуально, через сознание нашей преднамеренной деятельности, когда мы пускаем в игру эти представления?

Если бы данное представление, которое дает повод к суждению вкуса, было понятием, которое при оценке предмета рассудок и воображение объединяют в познании объекта, то сознание этого отношения было бы интеллектуальным (как в объективном схематизме способности суждения, чем занимается критика). Но тогда суждение было бы составлено не по отношению к чувству удовольствия и неудовольствия и, значит, не было бы суждением вкуса. А вкусовое суждение определяет объект со стороны наслаждения и предиката красоты независимо от понятий. Следовательно, это субъективное единство отношения становится заметным только через ощущение. Стремление обеих способностей (воображения и рассудка) к неопределенной, но по поводу данного представления дружной деятельности, а именно к той, которая относится к познанию вообще, есть ощущение, всеобщую сообщаемость которого постулирует суждение вкуса. Объективное отношение можно только мыслить, но, поскольку оно по своим условиям и субъективно, его можно и чувствовать в его действии на душу. И при том отношении, которое не полагает в основу никакого понятия (как при отношении способностей представления к познавательной способности вообще), невозможно никакое другое сознание его, кроме сознания ощущения того действия, которое дается в облегченной игре обеих, взаимным соответствием оживленных, душевных сил (воображения и рассудка). Представление, которое как единичное и вне сравнения с другими все-таки соответствует условиям всеобщности, что и составляет дело рассудка вообще, приводит познавательную способность в то гармоническое настроение, какого мы требуем для всякого познания. И поэтому оно имеет значение для каждого, кто определяется к суждению через рассудок и внешние чувства в их соединении (для каждого человека).

Объяснение прекрасного, выведенное из второго момента

Прекрасно то, что всем нравится без понятия.

Третий момент суждения вкуса по отношению к целям, которые здесь принимаются во внимание

§ 10. О целесообразности вообще

Если хотят объяснить, что такое цель по ее трансцендентальным определениям (не предполагая чего-либо эмпирического, каково чувство удовольствия), то цель есть предмет понятия, поскольку на это понятие смотрят как на причину этого предмета (реальную основу его возможности). И причинность понятия по отношению к его объекту есть целесообразность (causa finalis). Следовательно, там, где мыслят не только познание о предмете, но и сам предмет (форму или существование его) как действие, возможное только через понятие о нем, там мыслят и цель. Представление о действии здесь – основа определения его причины и предшествует последней. Сознание причинности представления в отношении к состоянию субъекта, чтобы создать в нем это состояние, здесь вообще можно обозначить как то, что называют удовольствием. А неудовольствие есть то представление, которое заключает в себе основу того, чтобы определять состояние представлений к прямо противоположному состоянию (задержать или устранить его).

Способность желания, которая определяется только через понятие, то есть через стремление действовать сообразно с представлением цели, была бы волей. Но целесообразными называются объект, или душевное состояние, или поступок, хотя их возможность и не обязательно предполагает представление цели, только потому, что мы можем понять и объяснить их возможность, поскольку мы признаем в их основе причинность по целям, то есть волю, которая располагает их в данном порядке по представлению известного правила. Целесообразность, следовательно, может быть целью, поскольку причины этой формы мы полагаем не в воле, но поскольку объяснение ее возможности мы можем сделать для себя понятным только в том случае, если мы выводим ее из воли. Но мы не всегда вынуждены усматривать через разум то, что мы наблюдаем (по его возможности). Следовательно, мы можем, по крайней мере, наблюдать целесообразность по форме, и не полагая для нее в основу цели (как материи, nexus finalis), можем замечать ее в предметах, хотя, впрочем, только путем рефлексии.

§ 11. Суждение вкуса не имеет в своей основе ничего, кроме формы целесообразности предмета (или способа представления его)

Всякая цель, если на нее смотрят как на основу наслаждения, всегда приносит с собой интерес как основу определения суждения о предмете удовольствия. Следовательно, в основе суждения вкуса не может лежать субъективной цели. Но никакое представление об объективной цели, то есть возможности самого предмета даже по принципам соединения по целям, значит, и никакое понятие о добром, не может определять суждения вкуса, ибо это эстетическое, а не познавательное суждение. Оно, следовательно, не касается понятия о свойствах внутренней или внешней возможности предмета через ту или другую причину, но касается только отношения способностей представления друг к другу, поскольку они определяются представлением.

А это отношение в определении предмета как прекрасного соединяется с чувством удовольствия, которое вместе с тем через суждение вкуса признается имеющим значение для каждого. Следовательно, представление о сопутствующей приятности так же не может заключать в себе основы определения, как и представление о совершенстве предмета и понятие о добром. Следовательно, ничто другое, кроме субъективной целесообразности в представлении о предмете, без всякой (как объективной, так и субъективной) цели, значит, кроме формы целесообразности через представление, в котором нам дается предмет, поскольку мы ее сознаем, не может давать наслаждения, которое мы без понятия определяем как нечто всем сообщаемое и, значит, как основу определения суждения вкуса.

§ 12. Суждение вкуса покоится на основаниях априори

Соединение чувства удовольствия или неудовольствия как действия с каким-либо представлением (ощущением или понятием) как его причиной, безусловно, невозможно сделать априори, ибо тогда это было бы причинным соотношением, которое (среди предметов опыта) всегда можно познать только а posteriori[52] и посредством опыта. Хотя в критике практического разума чувство уважения (как особой и своеобразной модификации этого чувства, которое не совпадает вполне ни с удовольствием, ни с неудовольствием, какие мы получаем от эмпирических предметов) мы действительно выводили из общих нравственных понятий априори, но там мы могли переходить границы опыта и признавать причинность, которая основывается на сверхчувственных свойствах субъекта, а именно причинность свободы. Но даже и там мы выводили, собственно, не это чувство из идеи нравственности как причины, а только выводили из нее определение воли. Но душевное состояние чем-либо определяемой воли уже в себе самом есть чувство удовольствия и тождественно с ним, следовательно, не возникает из него как действие. Последнее мы могли бы допустить только в том случае, если бы понятие нравственного как блага предшествовало определению воли путем закона, так как тогда удовольствие, которое было бы соединено с понятием, напрасно было бы пытаться выводить из него как только из познания.

Почти то же самое бывает с удовольствием и в эстетическом суждении, с тем только различием, что здесь это удовольствие созерцательное и не возбуждает интереса к объекту, тогда как в моральном суждении оно практическое. Сознание чисто формальной целесообразности в игре познавательных сил субъекта при представлении, через которое дается предмет, есть уже удовольствие, так как оно уже заключает в себе основу определения деятельности субъекта по отношению к оживлению его познавательных сил, следовательно, внутреннюю причинность (которая целесообразна) по отношению к познанию вообще, но без ограничения ее каким-либо определенным познанием, значит, только форму субъективной целесообразности представления в эстетическом суждении. И это удовольствие никоим образом не практическое, ибо оно не возникает ни из патологически приятного, ни из интеллектуальных основ представляемого блага. Оно имеет причинность в себе, а именно стремление получить состояние самого представления и занятие для познавательных сил без дальнейших целей. Мы медлим при созерцании прекрасного, ибо это созерцание само усиливается и воспроизводится, – что аналогично (но не тождественно) первому промедлению, ибо приятное для внешних чувств в представлении о предмете неоднократно возбуждает внимание, при котором душа остается пассивной.

§ 13. Чистое суждение вкуса не зависит от чувственно-приятного (Reiz) и трогательного (Rührung)

Всякий интерес портит суждение вкуса и мешает его беспристрастности, особенно в том случае, если, в отличие от интереса разума, он не предпосылает целесообразности чувству удовольствия, но основывает ее на этом чувстве, а это последнее всегда бывает в эстетическом суждении о чем-либо, поскольку оно доставляет удовольствие или неудовольствие. Поэтому суждения, составленные под этим воздействием, или совсем не могут иметь притязания на такое наслаждение, которое имеет значение для всех, или же имеют его настолько мало, как будто бы они находятся в упомянутом виде ощущений под основами определения вкуса. Вкус всегда оказывается еще варварским там, где для наслаждения он нуждается в примеси чувственно-приятного и трогательного и именно это делает масштабом своего одобрения.

Между тем чувственно-приятное очень часто не только причисляется к красоте (которая, собственно, имеет дело только с формой) как придаток к всеобщему эстетическому наслаждению, но даже само по себе выдается за красоту, а значит, за материю наслаждения формой. Это недоразумение, которое, как и некоторые другие, тоже имеющие в своей основе нечто истинное, можно устранить посредством тщательного определения этих понятий.

Суждение вкуса, на которое не имеют влияния чувственно-приятное и трогательное (хотя они, конечно, могут соединяться с удовольствием от прекрасного), которое, следовательно, основой определения имеет только целесообразность формы, есть чистое суждение вкуса.

§ 14. Объяснение путем примеров

Эстетические суждения точно так же, как и теоретические (логические), можно делить на эмпирические и чистые. Первые – это те, которые указывают приятное или неприятное в предмете или в способе представления его, а вторые указывают красоту в нем. Первые – это суждения внешних чувств (материальные эстетические суждения), и только вторые (как формальные) – действительно суждения вкуса.

Следовательно, суждение вкуса только постольку чисто, поскольку к основе его определения не примешивается никакое эмпирическое удовольствие. А последнее имеет место всегда, когда чувственно-приятное или трогательное принимают участие в суждении, в котором нечто должно быть признано прекрасным.

Но против этого делают некоторые возражения, которые в конце концов представляют чувственно-приятное не только необходимым ингредиентом красоты, но даже считают его уже в себе вполне достаточным для того, чтобы называть его прекрасным. Очень многие уже сам цвет, к примеру зеленый цвет муравы, или только тон (в отличие от шума и звука), к примеру тон виолончели, считают за нечто прекрасное в себе, хотя как то, так и другое имеет в основе только материю представлений, именно только ощущение, и поэтому имеет право только на то, чтобы его называли приятным. Но вместе с этим замечают, что считать ощущения, как краски, так и тоны, прекрасными можно только постольку, поскольку оба они чисты. Это определение касается уже формы, а это есть единственное, что из этих представлений с достоверностью может быть сообщено всем вообще, ибо само качество ощущений во всех субъектах нельзя признавать совершенно одинаковым, и предпочтение одной краски другой или предпочтение одного музыкального инструмента другому едва ли для каждого определяется совершенно одинаково.

Если вместе с Эйлером признают, что цвета – это одновременно следующие друг за другом удары (pulsus) эфира, так же как и тоны потрясенного звуком воздуха, и, а это самое главное, душа воспринимает воздействие от них на оживление органа не только через внешние чувства, но и через рефлексию и правильную игру впечатлений (значит, через форму различных представлений в их соединении), в чем, впрочем, я очень сомневаюсь, то цвет и тон могут быть не только ощущениями, но уже и формальным определением единства их разнообразного. Тогда и сами по себе они могли бы относиться к красоте.

Но чистое в простом способе ощущения означает только то, что их однородность не нарушается и не прерывается никаким посторонним ощущением и относится только к форме, так как при этом можно отрешаться от самого качества этого способа представления (представляет и оно, а если и представляет, то какие краски и тоны). Поэтому все простые цвета, поскольку они чисты, будут считаться прекрасными. Но смешанные цвета этого преимущества не имеют именно потому, что они не просты и не дают никакого масштаба для суждения о том, следует ли их называть чистыми или нечистыми.

Но что касается до красоты, которая придается предмету ради его формы, поскольку она, как думают, может усиливаться в силу чувственно-приятного, – то эта общая ошибка и очень вредная для истинного, основательного и неподкупного вкуса, хотя, конечно, рядом с красотой можно ставить и чувственно-приятное, чтобы посредством представления о предмете, кроме сухого наслаждения, еще и заинтересовать душу, что, таким образом, служит рекомендацией вкуса и его культуры, особенно в том случае, если он еще груб и неразвит. Но это действительно наносит ущерб суждению вкуса, если оно останавливает на себе внимание как на основе суждения о красоте. Дело слишком далеко от того, чтобы это содействовало красоте. Это скорее, как чужеземца, – и только постольку, поскольку оно не портит эту прекрасную форму, если вкус еще слаб и неразвит, – надо принимать с осторожностью.

В живописи, в скульптуре и даже во всех образовательных искусствах, в архитектуре и садоводстве, поскольку это изящные искусства, существенное – это рисунок, в котором основу всех данных для вкуса создает не то, что доставляет удовольствие в ощущении, но только то, что нравится через свою форму. Краски, которые отмечают рисунок, относятся к чувственно-приятному, хотя они сами по себе и могут оживить предмет для ощущения, но не делают его достойным созерцания и прекрасным, скорее тем, чего требует прекрасная форма, по большей части они очень ограничиваются и даже там, где чувственно-приятное позволительно, облагораживаются только через форму.

Всякая форма предметов (внешних чувств, а посредственно и внутреннего) есть или фигура (Gestalt), или игра (Spiel): в последнем случае или игра фигур (в пространстве: мимика и танцы), или только игра ощущений (во времени). Чувственно-приятное в красках или приятных тонах инструмента может привходить и сюда, но истинный предмет чистого суждения вкуса представляет рисунок в первом случае и композицию в последнем. А то, что чистота красок, как и чистота тонов, а также их разнообразие и их различие, по-видимому, нечто вносят для красоты, значит не то, чтобы они, так как и сами по себе они приятны, дают как бы однородную прибавку к наслаждению от формы, но только то, что они делают эту последнюю точнее, определеннее и более наглядной, и, кроме того, путем того, что приятно для внешних чувств, они оживляют представления, так как будят и поддерживают внимание к самому предмету.

Даже то, что называют украшением (parerga), то есть то, что в целом представлении о предмете относится к нему не внутренне, как составная часть, а только внешне, как придаток, и что увеличивает наслаждение вкуса, производит впечатление только через свою форму. Таковы рамки картин, одежды на статуях, колоннады вокруг роскошных зданий.

Если же украшение не состоит в прекрасной форме, а служит, как золотая рама, только для того, чтобы чувственно-приятным рекомендовать картину для одобрения, то оно называется тогда прикрасой и вредит истинной красоте.

Трогательное ощущение, где приятное производится только посредством минутной задержки следующего затем сильного излияния жизненной силы, не относится к красоте. Но высокое (с которым соединяется чувство трогательного) требует другого масштаба для суждения, чем тот, который полагается в основу вкуса. Таким образом, чистое суждение вкуса не имеет в себе ни чувственно-приятного, ни трогательного, словом, никакого ощущения как материи эстетического суждения, в качестве его основы определения.

§ 15. Суждение вкуса совершенно не зависит от понятия о совершенстве

Объективную целесообразность можно познать только посредством отнесения разнообразного к определенной цели, следовательно, только через понятие. Уже и отсюда ясно, что прекрасное, суждение о котором имеет в своей основе только формальную целесообразность, то есть целесообразность без цели, совершенно не зависит от представления о добром, ибо последнее предполагает объективную целесообразность, то есть отношение предмета к определенной цели.

Объективная целесообразность бывает или внешней, то есть полезностью, или внутренней, то есть совершенством предмета. Из двух предшествующих отделов ясно, что то наслаждение предметом, ради которого мы называем его прекрасным, не может основываться на представлении о его полезности, ибо тогда это не было бы непосредственным наслаждением от предмета, что составляет существенное условие в суждении о красоте.

Но объективная внутренняя целесообразность, то есть совершенство, уже ближе подходит к красоте, и поэтому некоторые философы считали ее тождественной с красотой, только с такой прибавкой: если она мыслится смутно. В критике вкуса в высшей степени важно решить вопрос: действительно ли красота может разрешиться в понятие о совершенстве?

Чтобы судить об объективной целесообразности, мы всегда нуждаемся в понятии о цели и (если эта целесообразность должна быть не внешней полезностью, а внутренней) в понятии о внутренней цели, которая заключает в себе основу внутренней возможности предмета. А так как цель вообще есть то, на понятие о чем можно смотреть как на основу возможности самого предмета, то для того, чтобы представить себе объективную целесообразность в вещи, заранее должно быть дано понятие о том, какой должна быть вещь. Соответствие всего разнообразного в ней с этим понятием (которое дает правило соединения разнообразного в ней) есть качественное совершенство вещи. От него вполне отличается количественное совершенство, как полнота каждой вещи в своем роде, которое есть только понятие о величине (всеобщность), где уже заранее мыслится определенным, чем вещь должна быть, и спрашивается только о том, все ли потребное для этого в ней есть. Формальная сторона в представлении о вещи, то есть соединение разнообразного в одном (без определения, чем это должно быть), сама по себе отнюдь не дает никакой объективной целесообразности, так как от этого одного как цели (какой вещь должна быть) здесь отрешаются и ничего не остается, кроме субъективной целесообразности в душе созерцающего, которая, конечно, дает известную целесообразность состояния представлений в субъекте и удовлетворенность (Behaglichkeit) тем, что можно схватить данную форму в воображении, но не дает никакого совершенства какого-либо объекта, который здесь не мыслится ни через какое понятие цели. Если, например, я встречаю в лесу ровное место, вокруг которого по циркулю стоят деревья, и не представляю себе цели этого, а именно того, что этот луг должен служить для сельских танцев, то здесь, только через форму, не дается ни малейшего понятия о совершенстве. Но формальная объективная целесообразность без цели, то есть только форма совершенства (без всякой материи и понятия о том, чему это должно было бы соответствовать, если бы это было идеей закономерности вообще) есть истинное противоречие.

А суждение вкуса есть эстетическое суждение, то есть такое, которое покоится на субъективных основах, основа определения которого не может быть понятием, а значит, и понятием определенной цели. Следовательно, через красоту как формальную объективную целесообразность отнюдь еще не мыслится совершенство предмета как мнимо-формальная, хотя и объективная целесообразность. И то различие между понятием прекрасного и доброго, по которому оба они различаются только по логической форме, причем первое является только смутным, а второе – ясным понятием о совершенстве, причем оба они по содержанию и происхождению оказываются тождественными, совсем ничтожно. Тогда между ними не было бы специфического различия, но суждение вкуса было бы таким же познавательным суждением, как и то суждение, посредством которого нечто признается как доброе, – точно так же, как заурядный человек, когда он говорит, что несправедливо обманывать, основывает свое суждение на смутных, а философ – на ясных, но оба в сущности на одних и тех принципах разума. Но я уже показал, что эстетическое суждение есть единственное в своем роде и, безусловно, не дает никакого познания (даже и смутного) об объекте, ибо последнее дается только через логическое суждение, тогда как эстетическое суждение, через которое дается объект, относится исключительно к субъекту, не показывает никакого свойства предмета, а только отмечает целесообразную форму в определении способностей представления, которые занимаются этим предметом. Суждение называется эстетическим именно потому, что основа определения его не есть понятие, но чувство (внутреннее чувство) этой гармонии в игре душевных сил, поскольку только ее можно ощущать. Напротив, если хотят называть смутные понятия и объективное суждение, которое они имеют в основе, эстетическими, то для этого нужно было бы иметь рассудок, который дает чувственные суждения, или внешнее чувство, которое представляет свои объекты через понятия, а как то, так и другое одинаково противоречиво. Способность понятий, будут ли они смутными или ясными, есть рассудок. И хотя к суждению вкуса как к эстетическому суждению, как и ко всем суждениям, имеет отношение и рассудок, но он относится к нему не как способность познания предмета, но как способность определения суждения и его представления (без понятия) по их отношению к субъекту и его внутреннему чувству, и притом постольку, поскольку это суждение возможно по общему правилу.

§ 16. Суждение вкуса, в котором предмет признается прекрасным под условием определенного понятия, не есть чистое

Есть два вида красоты: свободная красота (pulchritude vaga) и только привходящая красота (pulchriudo adhaerens). Первая не предполагает никакого понятия о том, чем должен быть предмет. Вторая предполагает такое понятие и совершенство предмета соответственно этому понятию. Первые называются (самостоятельно существующими) красотами той или этой вещи. Вторая, как присущая понятию (условная красота), придается объектам, которые стоят под понятием особой цели.

Цветы – это свободная естественная красота. Что за вещь цветок, едва ли кто-нибудь знает, кроме ботаников. И даже они, которые знают, что это орган оплодотворения растений, когда говорят о цветах на основании вкуса, не обращают внимания на эту цель природы. Следовательно, в основу этого суждения не полагается никакого совершенства того или другого вида, никакой внутренней целесообразности, к которой относилось бы это соединение разнообразного. Многие птицы (попугай, колибри, райская птица), много черепокожих животных моря – сами по себе красота, которая не присуща ни одному предмету, определяемому по понятиям в отношении цели, они нравятся свободно и сами по себе. Так, рисунки à la grecque, резьба на рамах, лилии на обоях и так далее сами по себе ничего не означают, они ничего не представляют, не дают никакого объекта под определенными понятиями, они суть свободная красота. К этому же роду можно отнести и то, что в музыке называется фантазиями (без темы), даже всякую музыку без текста.

В оценке свободной красоты (только по форме) суждение вкуса чисто. Это не есть понятие о какой-либо цели, которой должно служить разнообразное для данного объекта, где предполагается, что именно это и должно быть представлено. В таком случае свобода воображения, которая как бы играет в наблюдении фигуры, только ограничивалась бы.

Но красота человека (и под этим общим правилом красота мужчины, женщины или ребенка), красота лошади, здания (как церкви, дворца, арсенала или беседки) предполагают понятие о цели, которая определяет, какой должна быть вещь и, значит, определяет понятие о ее совершенстве. Это, следовательно, условная красота. Так же как соединение приятного (ощущения) с красотой, которая, собственно, касается только формы, вредило чистоте суждения вкуса, так и соединение доброго (для чего именно это разнообразие было хорошо для самой вещи по ее цели) с красотой вредит его чистоте.

Многое, при созерцании непосредственно нравящееся в каком-либо здании, следовало бы устранить, если бы только оно не было церковью. Фигуры, украшенные всевозможными завитушками и легкими, но правильными цветами, как делают новозеландцы со своей татуировкой, могли бы нечто делать прекрасным, если бы только это не было человеком. И человек мог бы иметь гораздо более тонкие черты и более приятные и кроткие очертания лица, если бы только он не должен был представлять мужа, и притом воинственного мужа.

А наслаждение от разнообразного в вещи по отношению к внутренней цели, которая определяет ее возможность, есть наслаждение, основанное на понятии. Но наслаждение от красоты есть такое, которое не предполагает ни одного понятия, а непосредственно соединяется с представлением, через которое предмет дается (а не с тем, через которое он мыслится). Если суждение вкуса по отношению к последнему зависит от цели первого как суждения разума и через это ограничивается, то это уже не есть свободное и чистое суждение вкуса.

Хотя вкус через это соединение эстетического наслаждения с интеллектуальным выигрывает в том отношении, что он фиксируется и притом становится всеобщим, но по отношению к известным, целесообразно определенным объектам, здесь ему можно предписывать правила. Но тогда это не правила вкуса, а только правила условий соединения вкуса с разумом, то есть прекрасного с добрым, через что первое становится пригодным инструментом для намерений последнего, чтобы тому настроению души, которое получается само собой и субъективно имеет всеобщую значимость, подставить тот образ мышления, который можно создать только посредством трудной преднамеренности, но который имеет объективно-всеобщее значение. Но, собственно, ни совершенство ничего не выигрывает через красоту, ни красота ничего не выигрывает через совершенство. Но так как нельзя избежать, если представление, через которое нам предмет дается, мы сравниваем с объектом (по отношению к тому, чем он должен быть) через понятие, чтобы вместе с тем не сопоставлять его и с ощущением в субъекте, то, если два душевных состояния совпадают, выигрывает вся способность представления.

Суждение вкуса только тогда было бы чистым по отношению к предмету определенной внутренней цели, если бы тот, кто высказывает это суждение, или не имел бы никакого понятия об этой цели, или в своем суждении от нее отрешался. Но тогда он, хотя бы суждение его вкуса и было правильным, так как он судил о предмете как о свободной красоте, все-таки заслужил бы порицание со стороны другого, который смотрел бы на красоты в нем как на условные свойства (смотрел бы на цель предмета) и заслужил бы обвинение в дурном вкусе, хотя бы оба по-своему судили правильно, один соответственно тому, что он имел перед внешними чувствами, другой соответственно тому, что он имел в мысли. Через это различие может возникнуть некоторый раздор между судьями вкуса о красоте, когда им покажут, что один стоит за свободную, а другой – за условную красоту, первый дает чистое, а второй – прикладное суждение вкуса.

§ 17. Об идеале красоты

Нельзя дать никакого объективного правила вкуса, которое через понятие определяло бы, что прекрасно. Всякое суждение из этого источника есть эстетическое, то есть чувство субъекта, а не понятие об объекте служит основой его определения. Искать принцип вкуса, который давал бы общий критерий прекрасного через определенные понятия, – это бесплодное усилие, так как то, чего ищут, невозможно и в себе самом противоречиво. Всеобщая сообщаемость ощущения (нравится или не нравится), и притом такая, которая имеет место без понятия, согласие, насколько это возможно, всех времен и народов по отношению к этому чувству в представлении известных предметов – это эмпирический, хотя слабый и едва ли достаточный для задачи критерий происхождения вкуса, доказанного столь многими примерами, от глубоко скрытой для всех людей общей основы согласия в оценке форм, в которых им даются предметы.

Поэтому на некоторые продукты вкуса смотрят как на образцовые, как будто бы вкус можно приобрести путем подражания другим. Вкус всегда должен быть личной способностью. Тот, кто подражает образцу, поскольку он достигает своей цели, хотя и обнаруживает уменье, но обнаруживает вкус только постольку, поскольку он сам может судить об этом образце[53]. Но отсюда следует, что высший образец, первообраз вкуса – только идея, которую каждый должен создать себе сам и по которой он должен судить все, что может быть объектом вкуса, примером оценки путем вкуса, и даже чужой вкус. Идея означает, собственно, только понятие разума, а идеал – представление отдельного существа как адекватного этой идее. Поэтому каждое суждение вкуса, которое основывается на неопределенной, конечно, идее разума о максимуме, но в то же время может быть представлено не через понятие, а только в частном представлении, лучше называть идеалом прекрасного, какой мы стремимся в себе создать, хотя мы им и не обладаем. Но оно будет идеалом только воображения именно потому, что основывается не на понятиях, но на изображении, а способность изображения есть воображение. Но каким образом мы доходим до такого идеала красоты? Априори или эмпирически? И какой вид красоты пригоден для этого идеала?

Прежде всего, надо заметить, что красота, для которой следует искать этого идеала, не есть нечто неустойчивое. Через понятие объективной целесообразности она должна быть фиксированной красотой, следовательно, должна принадлежать объекту не совершенно чистого, но отчасти и интеллектуального суждения вкуса. То есть там, где в ряду основ суждения должен иметь место идеал, в основе должна лежать какая-нибудь идея разума по определенным понятиям. И эта идея априори определяет цель, на которой и основывается внутренняя возможность предмета. Нельзя мыслить идеал красивых цветов, прекрасной меблировки, прекрасного вида. Но и красота, зависящая от определенных целей, как, например, красота дома, красота прекрасного дерева, прекрасного сада и так далее, не дает возможности представлять для нее какой-либо идеал, предположительно потому, что цели через это понятие недостаточно определяются и фиксируются. Следовательно, здесь целесообразность почти так же свободна, как и при неустойчивой красоте. Только то, что имеет цель своего существования в себе, именно человек, который через разум может определять себе свои цели сам, или, где он заимствует их из внешнего восприятия, соединять их со своими существенными и общими целями и в соответствии с ними может тогда судить и эстетически, – только этот человек, следовательно, есть идеал красоты, так же как человечество в его лице, как интеллигенция, одно среди всего существующего в мире способно к идеалу совершенства.

Сюда относятся еще два обстоятельства: во-первых, эстетическая идея нормы, которая представляет из себя единичное созерцание (воображения), а это созерцание дает мерило для его оценки как вещи, относящейся к особому виду животных; во-вторых, идея разума. Цели человечества, поскольку они могут быть представляемы не чувственно, она делает принципом суждения о фигуре, в которой эти цели открываются, как их действия в явлении. Нормальная идея для фигуры особой животной породы должна заимствовать свои элементы из опыта. Но величайшая целесообразность в конструкции фигуры, которая могла бы быть общим мерилом эстетического суждения о каждой особи этого вида, образ которой как бы преднамеренно заложен в основу техники природы и которой адекватен только род в его целом, а не частное и обособленное в нем, – заключается все-таки только в идее того, кто высказывает суждение. Все-таки со всеми своими пропорциями она как эстетическая идея может быть представлена в образце вполне in concreto. Мы хотим попробовать дать здесь психологическое объяснение этого, чтобы до некоторой степени (ибо кто может выведать у природы ее тайны?) сделать понятным, как это бывает.

Надо заметить, что воображение совершенно непостижимым для нас способом не только может вызывать при случае знак для понятия даже из очень далекого времени, но может воспроизводить образ и фигуру предмета из несказанного числа предметов различных видов и даже одного и того же вида. Если мысль заинтересована сравнением, по всем предположениям несомненно, хотя и недостаточно ясно для сознания, она может как бы накладывать один образ на другой и через совпадение многих из них как бы находит в том же самом виде нечто среднее, что служит общим мерилом для всех. Каждый видел тысячу взрослых мужчин. Но если он хочет судить об их нормальной величине сравнительно, то воображение, по моему мнению, накладывает огромное число образов (может быть, всю эту тысячу) друг на друга. Да будет мне позволено применить здесь аналогию оптического изображения в пространстве, где соединяются весьма многие элементы, и в данной черте, где место освещается сильнее всего наложенным цветом. Здесь становится заметной средняя величина, которая как по высоте, так и по ширине одинаково далека от крайних границ как самых больших, так и самых маленьких фигур. Это и есть фигура прекрасного мужчины. (Можно то же самое получить механически, если всю эту тысячу размеров по их высоте, по их ширине и по их толстоте сложить вместе и сумму разделить на тысячу. Но воображение делает то же самое через динамический эффект, который возникает из многократного воздействия таких фигур на орган внутреннего чувства.) Если таким образом для этого среднего человека найдут среднюю голову, а для этой средней головы – средний нос, то эта фигура будет лежать в основе нормальной идеи красивого человека в той стране, где производится это сравнение. Поэтому негр при этих эмпирических условиях необходимо должен иметь другую нормальную идею о красоте, чем белый, а китаец другую, чем европеец. То же самое нужно сказать об образце красивой лошади или красивой собаки (известной породы). Эта идея нормы выводится не из пропорций, заимствованных из опыта, как определенных правил, хотя только соответственно ей и возможны правила оценки этого. Она есть образ, парящий над частными и различным образом различными созерцаниями индивидуумов, целой породы, который природа поставила первообразом для своих произведений в том же самом роде, но которого, по-видимому, не достигла вполне ни в одной особи. Но это отнюдь не весь первообраз красоты в этой породе, а только форма, которая создает непременные условия всякой красоты, значит, только правильность в представлении породы. Она, как называли знаменитого Дорифора (копьеносца) Поликлета, есть правило (именно для этого же можно употреблять и корову Мирона в ее породе). Но именно поэтому она не может заключать в себе ничего специфически характерного, ибо иначе она не была бы идеей нормы для породы. Ее изображение нравится не красотой, а только потому, что она не противоречит ни одному условию, при которых только и может быть прекрасной каждая вещь этой породы. Здесь изображение только соответствует школьным правилам[54].

От идеи нормы прекрасного все-таки надо отличать тот идеал, которого, в силу вышеуказанных оснований, можно ожидать исключительно от человеческой фигуры. А в ней идеал состоит в выражении начала нравственного, без которого предмет не мог бы нравиться вообще, и притом положительно (а не только отрицательно в педантическом изображении). Видимое выражение нравственных идей, которые внутренне господствуют над человеком, правда, может быть взято только из опыта. Но для того чтобы сделать их соединение со всем тем, что связывает наш разум с нравственно-добрым в идее высшей целесообразности – душевную доброту, или чистоту, или силу, или спокойствие и так далее, – как бы видимым в телесном выражении (как действии внутреннего), необходимо соединить чистые идеи разума с большой силой воображения в том, кто только судит об этом, и еще того больше в том, кто хочет их изображать. Правильность такого идеала красоты доказывается тем, что он не позволяет примешивать сюда чувственно-приятного и все-таки дает возможность принимать в нем большой интерес. А это, в свою очередь, доказывает, что суждение по такому масштабу никогда не может быть чистым эстетическим суждением и что суждение по идеалу красоты не есть только суждение вкуса.

Объяснение прекрасного, выведенное из этого третьего момента

Красота – это форма целесообразности предмета, поскольку она воспринимается в нем без представления цели[55].

Четвертый момент суждения вкуса по модальности наслаждения предметом

§ 18. Что такое модальность в суждении вкуса?

О каждом представлении я могу сказать: по крайней мере, возможно, что оно (как познание) соединяется с удовольствием. О том, что я называю приятным, я говорю, что оно действительно возбуждает во мне удовольствие. Но о прекрасном думают, что оно имеет необходимое отношение к наслаждению. Эта необходимость особого рода. Это не теоретическая объективная необходимость, где познается априори, что каждый будет чувствовать, – это наслаждение от предмета, который я называю прекрасным. Но это и не практическая необходимость, где через понятие чистой разумной воли, которое служит правилом для свободно действующего существа, это наслаждение является необходимым следствием объективного закона и ничего другого не означает, кроме того, что безусловно (без дальнейших расчетов) должно действовать известным образом. Но ее, как и необходимость, которая мыслится в эстетическом суждении, можно назвать только примерной, то есть необходимостью согласия всех с суждением, на которое надо смотреть как на пример такого общего правила, которое не может быть дано. А так как эстетическое суждение не есть суждение объективное и познавательное, то эту необходимость нельзя выводить из определенных понятий, она, следовательно, не есть аподиктическая. Еще того меньше ее можно выводить из всеобщности опыта (из всеобщего согласия в суждении о красоте известного предмета). Мало того, что опыт едва ли мог бы дать для этого достаточное количество доказательств, но на эмпирическом суждении нельзя и обосновать никакого понятия о необходимости этого суждения.

§ 19. Субъективная необходимость, которую приписываем суждению вкуса, условна

Суждение вкуса требует согласия с ним каждого. Кто нечто признает за прекрасное, тот полагает, что каждый предлежащему предмету должен дать свое одобрение и найти его прекрасным. Следовательно, долженствование в эстетическом суждении по всем данным, которые необходимы для оценки, само высказывается только условно. Здесь ищут согласия каждого, так как для этого имеют основу, общую для всех. На это согласие и можно было бы рассчитывать всегда, если бы только всегда можно было рассчитывать на то, что данный случай верно подводится под эту основу как правило для одобрения.

§ 20. Условие необходимости, которое указывает суждение вкуса, есть идея общего чувства (Gemeinsinn)

Если бы суждения вкуса (подобно суждениям познания) имели определенный объективный принцип, то тот, кто судил бы соответственно последнему, мог бы иметь притязание на безусловную необходимость своего суждения. Но если бы они совсем не имели принципа, как суждения только чувственного вкуса, то в мысль не могла бы входить при этом никакая необходимость их. Следовательно, они должны иметь субъективный принцип, который только через чувство, а не через понятие, хотя и для всех, определяет то, что нравится или что не нравится. А на такой принцип можно смотреть только как на общее чувство, которое существенно отличается от общего рассудка, который иногда называют и общим чувством (sensus communis), так как последний всегда судит не по чувству, но по понятиям, хотя обыкновенно только как смутно представляемым принципам.

Следовательно, только под предположением того, что есть общее чувство (а под этим мы понимаем не внешнее чувство, а только то действие, которое возникает из свободной игры наших познавательных сил), только под предположением, говорю я, такого общего чувства и может быть составлено суждение вкуса.

§ 21. Можно ли действительно предполагать общее чувство?

Познаниями и суждениями вместе с тем убеждением, которое их сопровождает, всегда возможно делиться со всеми, ибо иначе им не было бы присуще соответствие с объектом и они были бы только субъективной игрой способностей представления, именно так, как это предполагает скептицизм. Но если познания могут быть передаваемы другим, то и душевное состояние – то есть тенденция познавательных сил к познанию вообще, и притом в той пропорции, которая нужна им для представления (через что нам и дается предмет), чтобы сделать из него познание, – тоже должно обладать этим свойством сообщаемости всем, ибо без этого, как субъективного условия познавания, не могло бы возникнуть и познание как действие. Так всегда действительно и бывает, если данный предмет посредством внешних чувств приводит в деятельность воображение ради соединения разнообразного, а воображение приводит в деятельность рассудок ради единства этого разнообразного в понятиях. Но эта тенденция познавательных сил, по различию объектов, которые им даются, имеет различные пропорции. Тем не менее должна быть дана одна пропорция, в которой это внутреннее соотношение ради их оживления (одной через другую) было бы самым выгодным для обеих душевных сил в интересах познания (данных предметов) вообще. И это настроение не может быть определяемо иначе, как только через чувство (не по понятиям). А так как само это настроение, значит, и чувство его (при данном представлении), должно иметь способность передаваться всем, а всеобщая сообщаемость чувства предполагает общее чувство, то по справедливости можно признать это чувство, причем для этого нет нужды опираться на психологические наблюдения, но надо признать его как необходимое условие всеобщей сообщаемости нашего познания, что предполагается в каждой логике и в каждом принципе познания, за исключением только скептического.

§ 22. Необходимость всеобщего согласия, которое мыслится в суждении вкуса, есть субъективная необходимость, которая под предположением общего чувства представляется как объективная

Во всех суждениях, где мы признаем что-либо прекрасным, мы никому не позволяем быть другого мнения, хотя при этом мы основываем свое суждение не на понятии, а только на нашем чувстве, которое мы, следовательно, полагаем в его основу не как частное чувство, но как общее. А это общее чувство в данном случае не может быть основано на опыте, ибо оно хочет оправдать суждения, которые заключают в себе долженствование. Оно не говорит того, что каждый согласится с нашим суждением, но говорит, что он должен согласиться. Следовательно, общее чувство, для определения которого я даю здесь как пример свое суждение вкуса и ради которого я даю ему примерную значимость, есть только идеальная норма. Под предположением этой нормы по справедливости делают правилом для каждого то суждение, которое с этой нормой совпадает, а вместе с ним и выраженное в этом суждении наслаждение от предмета. Ибо, хотя принцип только субъективен, он признается как нечто всеобщее (как для каждого необходимая идея), поскольку дело касается согласия различных лиц, высказывающих суждение. И такое суждение подобно объективному могло бы требовать всеобщего согласия, если только было бы несомненно, что оно правильно подведено под норму.

И действительно мы предполагаем эту неопределенную норму общего чувства. Это доказывает уже наше притязание давать суждения вкуса. Действительно ли есть такое общее чувство, как конститутивный принцип возможности опыта, или еще высший принцип разума делает его для нас регулятивным принципом, дабы возбуждать в нас это общее чувство ради высших целей? Отсюда, есть ли вкус первоначальная и естественная способность или только идея об искусственной способности, которую надо еще приобрести, так что суждение вкуса с его предположением всеобщего согласия на самом деле только требование разума, чтобы создавать такое соответствие в чувственности, и долженствование, то есть объективная необходимость совпадения чувства каждого с каждым его особым чувством означает только возможность прийти к соглашению в этом, причем суждение вкуса только дает пример применения этого принципа, этого здесь мы не хотим и не можем исследовать, ибо пока мы имеем в виду только разложить способность вкуса на ее элементы, чтобы в конце концов соединить их в идее общего чувства.

Объяснение прекрасного, выведенное из четвертого момента

Прекрасно то, что познается без понятия, как предмет необходимого удовольствия.

Общее замечание

Если обратят внимание на результат вышеуказанных анализов, то найдут, что здесь все сводится к тому понятию о вкусе, по которому вкус есть способность суждения о предмете по отношению к свободной законосообразности воображения. Но если в суждении вкуса воображение рассматривать в его свободе, то его, во-первых, надо брать здесь не как репродуктивное, ибо тогда оно было бы подчинено законам ассоциации, но как продуктивное и самодеятельное (как источник произвольных форм возможных созерцаний): и хотя при усвоении данного предмета внешних чувств оно связано определенной формой этого объекта и постольку не имеет свободной игры (как в творчестве), все-таки вполне можно понять, что предмет дает ему именно такую форму, заключающую в себе соединение разнообразного, какую воображение, если бы оно было свободно предоставлено себе самому, могло бы создать в соответствии с рассудочной законосообразностью вообще. Но было бы противоречием, если бы воображение было свободным, и притом само по себе закономерным, то есть вносило с собой и автономию. Только рассудок дает закон. Но если воображение должно поступать по определенным законам, то его продукт, каков бы он ни был, по своей форме определяется понятиями. Тогда наслаждение, как было показано выше, дается не в прекрасном, а в добром (в совершенстве, во всяком случае только формальном), и тогда это суждение не есть суждение вкуса. Следовательно, закономерность без закона, субъективное соответствие воображения с рассудком без объективного – ибо представление относится к определенному понятию о предмете – могут быть совместимыми со свободной закономерностью рассудка (что можно назвать и целесообразностью без цели) и с особенностями суждения вкуса.

На геометрически правильные фигуры: круг, квадрат, куб и так далее, критики вкуса обыкновенно указывают, как на самые простые и самые несомненные примеры красоты. И все-таки эти фигуры называются правильными именно потому, что их нельзя представить себе как-либо иначе, а только именно так, и что на них надо смотреть только как на изображение определенного понятия, которое предписывает правило этой фигуре (по которому только она и возможна). Одно из двух суждений, следовательно, должно быть ошибочным: или суждение критиков, которые приписывают указанным фигурам красоту, или наше суждение, которое находит нужным для красоты целесообразность без понятия.

Трудно заставить человека, обладающего вкусом, находить в фигуре по циркулю больше наслаждения, чем в прихотливом наброске, в равностороннем и равноугольном квадрате больше наслаждения, чем в косом и в неравностороннем, как бы изувеченном, для этого достаточно обычного рассудка и не надо вкуса. Там, где заметно намерение, когда нужно, например, высказаться о величине площади или сделать понятными отношения частей друг к другу или к целому в делении, там нужны правильные фигуры, даже фигуры самого простого вида. И тогда наслаждение основывается не непосредственно на виде фигуры, но на пригодности ее для всевозможных целей. Комната, стены которой дают косые углы, площадь сада такого же свойства, даже всякое нарушение симметрии в фигуре животного (например, одноглазие), в здании или букете не могут нравиться, ибо они противны цели, и не только практически, по отношению к определенному назначению данной вещи, но и для оценки ее во всех возможных отношениях. Этого не бывает в суждении вкуса, которое, если оно чисто, удовольствие или неудовольствие непосредственно соединяет только с созерцанием предмета, без отношения к его назначению или к цели.

Правильность, которая ведет к понятию о предмете, есть, конечно, необходимое условие (conditio sine qua non) для того, чтобы объять предмет в его единственном представлении и определить разнообразное в его форме. Это определение по отношению к познанию есть цель, и по отношению к нему оно всегда связано с наслаждением (которое сопровождает достижение каждой, даже только проблематической цели). Но тогда это только одобрение того решения, которое удовлетворяет задаче, а не свободная и неопределенно-целесообразная деятельность душевных сил над тем, что мы называем прекрасным, когда рассудок готов к услугам изображения, а не воображение к услугам рассудка.

В вещи, которая возможна только через намерение, в здании, даже в животном правильность, состоящая в симметрии, должна выражать единство созерцания, которое сопровождает понятие о цели и относится к познанию. Но там, где нас должна занимать только свободная игра способностей представления (под тем условием, чтобы рассудок при этом не терпел никакого затруднения), в увеселительных садах, в украшении комнат и всевозможных изящных сосудов и так далее, правильности, которая проявляется как нечто вынужденное, насколько возможно надо избегать. Поэтому английский вкус в садах и вкус рококо в меблировке скорее побуждают свободу воображения приближаться к причудливости. В этой независимости от всякой принудительности правила дается именно тот случай, где вкус в проектах воображения может обнаружить свое величайшее совершенство.

Все резко правильное (что приближается к математической правильности) имеет в себе нечто, противное вкусу. Оно не дает продолжительного развлечения и при его созерцании, поскольку оно недостаточно заметно имеет в виду познание или определенную практическую цель, наводит скуку. Но то, чем воображение может играть без принуждения и целесообразно, для нас всегда ново, и вид этого нам никогда не надоедает. Марсден в своем описании Суматры делает замечание, что там зрителя всюду окружают свободные красоты природы и поэтому местность представляет для него мало привлекательного, но насаждения перца, где штанги, по которым извивается это растение, в параллельных линиях образуют между собой аллеи, когда он входил туда из лесу, имели для него много прелести. Отсюда он делает заключение, что дикая, беспорядочная с виду красота нравится только как перемена, когда мы досыта насмотрелись на правильную. Ему нужно было бы сделать только один опыт, а именно пробыть в этих садах перца хоть один день, чтобы заметить, что если рассудок при виде этой правильности испытывает желание видеть порядок, в чем он всегда нуждается, то этот предмет занимает его недолго и тяжело угнетает его воображение, что, напротив, природа, расточительная там на разнообразное до пышности, которое не подчиняется никакому гнету искусственных правил, может давать его вкусу постоянную пищу. Даже пение птиц, которого мы не можем подвести под музыкальные правила, по-видимому, заключает в себе больше свободы и поэтому больше дает для вкуса, чем человеческое пение, которое идет по всем правилам музыки, так как последнее, если оно повторяется часто и продолжается долго, гораздо скорее становится надоедливым. Но здесь мы смешиваем предположительное наше участие к веселости маленького и милого животного с красотой его пения, которое, когда ему совершенно точно подражают люди (как это бывает иногда с пением соловья), для нашего уха кажется совершенно безвкусным.

Еще надо различать прекрасные предметы от прекрасных видов на предметы (которые часто ввиду отдаленности не могут быть познаны достаточно ясно). В последних, по-видимому, вкус имеет не столько в виду то, что воображение воспринимает в этом поле, сколько то, что воображение при этом получает повод творить, то есть собственно фантазии, которыми и занимается наша душа, беспрерывно возбуждаемая разнообразием, какое видит глаз, что бывает, например, при виде изменчивых фигур в огне камина или при виде журчащего ручейка. А как то, так и другое еще не красоты, хотя все-таки они приносят с собой особенную прелесть для воображения, так как поддерживают его свободную игру.

Иммануил Кант. Избранные афоризмы

«Поступай так, чтобы максима твоего поступка могла бы стать основой всеобщего законодательства»

«Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»

«Мораль – есть учение не о том, как мы должны сделать себя счастливыми, а о том, как мы должны стать достойными счастья»

«Высшее благо есть единство добродетели и благополучия. Разум требует, чтобы это благо осуществлялось»

«Всем людям свойственно нравственное чувство, категорический императив. Поскольку это чувство не всегда побуждает человека к поступкам, приносящим ему земную пользу, следовательно, должно существовать некоторое основание, некоторая мотивация нравственного поведения, лежащие вне этого мира. Все это с необходимостью требует существования бессмертия, высшего суда и Бога…»

«Так приблизительно мог бы воззвать Творец к человеку: «Я наделил тебя склонностью к добру. Твое дело развить ее. И, таким образом, твое собственное счастье и несчастье зависит от тебя самого»»

«В истинной вере важно не то, чтобы хорошо рассуждать о Боге, о душе, о том, что было и что будет, а важно одно: твердо знать, что в этой жизни должно и чего не должно делать»

«Нравственность заложена в характере»

«Нравственность учит не тому, как стать счастливым, а тому, как стать достойным счастья»

«Принципы… представляют собой не только умозрительное правило, но и осознанное чувство»

«Характер – это способность действовать согласно принципам»

«Упрямство имеет только форму характера, но не его содержание»

«Деятельность есть наше определение»

«Долг! Ты возвышенное, великое слово. Это именно то великое, что возвышает человека над самим собой»

«Царство Божие придет к нам только тогда, когда церковная вера с чудесами, таинствами и обрядами заменится верой разумной, без чудес, таинств и обрядов. Время это приближается. Вера эта еще в зародыше. Но зародыш не может не разрастаться»

«Если бы когда-нибудь за наше воспитание взялось существо высшего порядка, тогда действительно увидели бы, что может выйти из человека»

«Воспитание есть искусство, применение которого должно совершенствоваться многими поколениями»

«Доброе воспитание как раз есть то, из чего возникает все добро на свете»

«Дети должны воспитываться не для настоящего, а для будущего, возможно лучшего состояния рода человеческого»

«Если наказывать ребенка за дурное и награждать за доброе, то он будет делать добро ради выгоды»

«Наказания, назначаемые в припадке гнева, не достигают цели. Дети смотрят на них в этом случае как на последствия, а на самих себя – как на жертвы раздражения того, кто наказывает»

«Не мыслям надобно учить, а мыслить»

«Только посредством образования может человек стать человеком»

«Просвещение – это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»

«Человек может стать человеком только путем воспитания. Он – то, что делает из него воспитание»

«Рассудок ничего не может созерцать, а чувства ничего не могут мыслить. Только из соединения их может возникнуть знание»

«Мыслить – значит говорить с самим собой, слышать себя самого»

«Наше познание начинается с восприятия, переходит в понимание, и заканчивается причиной. Нет ничего важнее причины»

«Дайте мне материю, и я покажу вам, как из нее должен образоваться мир»

«Я испытываю всю жажду познания, беспокойное стремление влечет меня все вперед и вперед, и каждый успех на этом поприще дает мне радость»

«Наука – это организованные знания, мудрость – это организованная жизнь»

«Просвещение – это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине – это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Решись быть мудрым! Имей мужество пользоваться собственным умом! – таков, следовательно, девиз Просвещения!»

«Мудрый может менять мнение; глупец – никогда»

«Смерть догмы – это рождение реальности»

«Быть опровергнутым – этого опасаться нечего; опасаться следует другого – быть непонятым»

«Дайте мне материю, и я покажу вам, как из нее должен образоваться мир»

«В каждой естественной науке заключено столько истины, сколько в ней есть математики»

«Есть такие заблуждения, которые нельзя опровергнуть. Надо сообщить заблуждающемуся уму такие знания, которые его просветят. Тогда заблуждения исчезнут сами собою»

«Умение ставить разумные вопросы уже есть важный и необходимый признак ума и проницательности»

«Когда справедливость исчезает, то не остается ничего, что могло бы придать ценность жизни людей»

«Не обращайся с другими как со средством для достижения твоих целей»

«Жизнь людей, преданных только наслаждению без рассудка и без нравственности, не имеет никакой цены»

«Дайте человеку все, чего он желает, и в ту же минуту он почувствует, что это все – не есть все»

«Человек редко думает при свете о темноте, в счастье – о беде, в довольстве – о страданиях и, наоборот, всегда думает в темноте о свете, в беде – о счастье, в нищете – о достатке»

«Чтобы сделать разумный выбор, надо прежде всего знать, без чего можно обойтись»

«Свобода размахивать руками заканчивается у кончика носа другого человека»

«Уважение есть дань, в которой мы не можем отказать заслуге, хотим мы этого или нет; мы можем не проявлять его, но внутренне мы не можем его не чувствовать»

«Злой человек не может быть счастливым, ибо оставаясь наедине с собой, он остается наедине со злодеем»

«Долг – это уважение к праву другого»

«Человек свободен, если он должен подчиняться не другому человеку, а закону»

«Человек имеет склонность общаться с себе подобными, ибо в таком состоянии он больше чувствует себя человеком, т. е. чувствует развитие своих природных задатков. Но ему также присуще сильное стремление уединяться»

«Только постоянное изменяется; изменчивое подвергается не изменению, а только смене»

«Кто не умеет сдерживать своей фантазии – тот фантазер; у кого необузданная фантазия соединяется с идеями добра – тот энтузиаст; у кого беспорядочная фантазия – тот мечтатель»

«Прекрасное – это нечто такое, что принадлежит исключительно вкусу»

«Прекрасно то, что нравится независимо от смысла»

«Один, глядя в лужу, видит в ней грязь, а другой – отражающиеся в ней звезды»

«Гений – это талант изобретения того, чему нельзя учить или научиться»

«Величайшее чувственное наслаждение, которое не содержит в себе никакой примеси и отвращения, – это, в здоровом состоянии, отдых после работы»

«Человечность – это способность участвовать в судьбе других людей»

Примечания

1

Metaphys. Anfangsgr. der Naturwissenschaft. – Прим. ред.

2

Мы не обращаем здесь внимание на то, что представления могут быть тожественны, следовательно, аналитически выводиться одно из другого. Но и здесь сознание одного из них отличается от сознания другого; мы говорим, собственно, о синтезе этого сознания. – Прим. автора здесь и далее, если не указано иное.

3

Аналитическое единство создание присуще всем общим понятием; например когда я мыслю красное, то я представляю себе его как свойство, встречающееся в известных предметах, или же как признак, попадающийся в других представлениях; следовательно, аналитическое единство возможно только в том случае, когда я предварительно мыслил уже о чем-нибудь синтетически. Мысль о признаке, общем многим предметам, очевидно, возможна только тогда, когда мы уже знакомы с вещами, имеющими разнообразные признаки. Значит, прежде нежели я дойду до аналитического единства сознания, делающего из представления conceplus communis, я мыслю его в синтетическом единстве с другими представлениями. Таким образом, синтетическое единство самосознания есть самый важный пункт, от которого зависит применение рассудка, а с ним трансцендентальная философия и, наконец, вся способность рассудка.

4

Пространство, время и части их суть наглядные представления; их можно назвать единственными представлениями, в которых заключается разнообразное содержание (см. Трансценд. эстет.); т. е. их нельзя назвать понятиями, как бы осуществленными во многих представлениях, а наоборот – суммой многих представлений, объединенных одним сознанием; значит, в них есть синтетическое единство сознания. Единичные представления важны в применениях (см. § 25).

5

Говоря о четырех силлогистических фигурах, логики трактуют только о категорических умозаключениях. В сущности, они говорят об искусстве умножать способы заключений посредством подстановки непосредственных умозаключений (consequentiae immediatae) в посылках первой фигуры. Таким методом логики достигли одной только цели, а именно подняли значение категорических суждений, которые поэтому стали образцом для всех других.

6

Я не понимаю, почему находят особенно странным, что внутреннее чувство имеет дело только с внутренними впечатлениями, исходящими от нас самих. Это ясно из того, что мы называем вниманием. Рассудок заставляет при этом внутреннее чувство представлять нечто соответствующее мыслимому содержанию. Понятно, что при этом душа должна испытывать страдательное состояние.

7

«Я мыслю» выражает действие, которым определяется мое бытие. Им указывается на мое существование, но не указывается способа, по которому оно должно определяться, т. е. не видно разнообразных черт, к нему относящихся. Потому необходимо самовоззрение, в основе которого лежит форма априори, т. е. время; оно чувственно и относится к страдательной стороне нашей души. Другого способа самовоззрения нет, и особенно такого, в котором самоопределяющий субъект мог бы созерцать себя до акта определения, наподобие того, как время предваряет все, могущее им определяться. Оттого я не могу своего существования определять чертами самодеятельного существа: я могу только представлять самодеятельность моего мышления, т. е. определяющей деятельности; поэтому мое бытие имеет в глазах моих чувственный характер как бытие явления. При всем том и эта самодеятельность дает нам право называть себя разумными существами.

8

Пространство, представляемое нами как предмет (как действительно и делается в геометрии), заключает в себе нечто большее, чем простую форму представления, именно – оно есть сочетание разнообразных черт, данных в чувственной форме, в одно воззрительное представление; причем представление дает разнообразные черты, само же формальное воззрение – единство. Я отнес его к чувственности, дабы тем показать, что оно предваряет понятие, хотя, в сущности, оно предполагает вовсе не чувственный синтез, который условливает возможность понятий пространства и времени. Так как синтез служит условием, при котором образуются наглядные представления пространства и времени, то характер единства а priori, очевидно, должен быть отнесен к ним же самим, а не к понятию о них рассудка (§ 24).

9

Таким образом, очевидно, что опытный синтез наблюдения должен согласоваться с синтезом самосознания, который всецело априори заключается в категории. Одна и та же самодеятельность, в первом случае как воображение, во втором – как рассудок, вносит единство в разнообразное содержание представления.

10

Для того чтобы не усмотрели непоследовательности в том, что теперь я называю свободу условием морального закона, а потом – в самом исследовании – утверждаю, что моральный закон есть условие, единственно при котором мы можем осознать свободу, я хочу напомнить только то, что свобода есть, конечно, ratio essendi морального закона, а моральный закон есть ratio cognoscendi свободы. В самом деле, если бы моральный закон ясно не мыслился в нашем разуме раньше, то мы не считали бы себя вправе допустить нечто такое, как свобода (хотя она себе и не противоречит). Но если не было бы свободы, то не было бы в нас и морального закона. – Прим. автора здесь и далее, если не указано иное.

11

«Что же вы стали? Нет, не хотят! А ведь счастье желанное он им дозволил» (лат.) – строка из Сатиры первой Квинта Горация Флакка (пер. М. Дмитриева). – Прим. ред.

12

Соединение причинности как свободы с причинностью как механизмом природы, где первая приобретает твердое основание для человека в силу нравственного закона, а вторая – в силу закона природы, и притом в одном и том же субъекте, невозможно, если не представить себе человека по отношению к первой существом самим по себе, а по отношению ко второй – явлением, в первом случае в чистом, а во втором в эмпирическом сознании. Без этого противоречие разума с самим собой неизбежно.

13

Один рецензент, который хотел сказать что-то неодобрительное об этом сочинении, угадал более верно, чем сам мог предположить, сказав, что в этом сочинении не устанавливается новый принцип моральности, а только дается новая формула. Но кто решился бы вводить новое основоположение всякой нравственности и как бы впервые изобретать такое основоположение, как будто до него мир не знал, что такое долг, или имел совершенно неправильное представление о долге? Но тот, кто знает, что значит для математика формула, которая совершенно точно и безошибочно определяет то, что надо сделать для решения задачи, не будет считать чем-то незначительным и излишним формулу, которая делает это по отношению ко всякому долгу вообще.

14

Мне можно сделать еще один упрек, а именно: почему я заранее не дал дефиниции понятия способности желания или чувства удовольствия, хотя этот упрек был бы несправедлив, так как такую дефиницию по всей справедливости можно уже предполагать как данную в психологии. Но, конечно, дефиниция могла бы быть построена и так, что чувство удовольствия полагалось бы в основу определения способности желания (как это действительно обычно и делается); но тогда высший принцип практической философии по необходимости должен стать эмпирическим, что еще надо было бы доказать и что совершенно опровергается в настоящей критике. Поэтому свою дефиницию я хочу здесь дать такой, какой она и должна быть, чтобы этот спорный пункт, как и полагается, вначале оставить нерешенным. Жизнь есть способность существа поступать по законам способности желания. Способность желания — это способность существа через свои представления быть причиной действительности предметов этих представлений. Удовольствие есть представление о соответствии предмета или поступка с субъективными условиями жизни, т. е. со способностью причинности, которой обладает представление в отношении действительности его объекта (или определения сил субъекта к деятельности для того, чтобы создать его). Большего мне и не надо для критики понятий, которые заимствованы из психологии; остальное сделает сама критика. Легко заметить, что при такой дефиниции остается нерешенным вопрос, всегда ли удовольствие должно быть положено в основу способности желания или же при известных условиях оно следует только за ее определением; ведь эта дефиниция составлена из одних только признаков чистого рассудка, т. е. из категорий, не содержащих ничего эмпирического. Такая осмотрительность очень желательна во всей философии, и тем не менее о ней часто забывают, а именно: на основе рискованной дефиниции высказывают свои суждения еще до полного анализа понятия, который часто достигается только весьма поздно. Во всей критике (как теоретического, так и практического разума) дан не один повод восполнить некоторые пробелы в старом догматическом развитии философии и исправить ошибки, которые можно заметить лишь тогда, когда мы делаем из понятий такое применение разума, которое направлено на разум как на целое.

15

Больше (чем непонятности) я здесь иногда опасаюсь превратного толкования некоторых терминов, которые я выбирал с величайшей тщательностью, чтобы правильно усвоили понятие, на которое они указывают. Так, в таблице категорий практического разума под рубрикой модальности дозволенное и недозволенное (практически объективно возможное и невозможное) в обычном словоупотреблении имеют почти тот же самый смысл, что и следующая категория долга и противного долгу; но здесь первое должно обозначать то, что находится в соответствии или противоречии с только возможным практическим предписанием (как и при решении всех проблем геометрии и механики), а второе — то, что находится в таком же отношении к закону, действительно заключающемуся в разуме вообще; и это различие в значении не совсем чуждо и обычному словоупотреблению, хотя и несколько непривычно. Так, например, оратору как таковому недозволительно создавать новые слова и словосочетания; поэту же это до известной степени позволительно. Но ни в одном из этих случаев нет мысли о долге. В самом деле, тому, кто хочет обесславить оратора, никто в этом помешать не может. Здесь дело идет только о различии императивов при проблематических, ассерторических и аподиктических основаниях определения. Точно так же в примечании, где я сопоставляю моральные идеи практического совершенства в различных философских школах, я отличаю идею мудрости от идеи святости, хотя я объявил их в самой основе и объективно одним и тем же.

Но в данном месте я подразумеваю под этим только ту мудрость, которую приписывает себе человек (стоик), следовательно, субъективно как свойство, измышленное для человека (может быть, термин добродетель, которым стоики так щеголяли, лучше обозначает характерные черты их школы). Но термин постулат чистого практического разума может вызвать больше всего превратных толкований, если его путают с тем значением, которое имеют постулаты чистой математики и которое заключает в себе аподиктическую достоверность. Однако в математике постулируют возможность действия, предмет которого априори теоретически стал заранее известен как возможный с полной достоверностью. А здесь постулируется возможность предмета (Бога или бессмертия души) из самих аподиктических практических законов, следовательно, только для практического разума; ведь эта достоверность постулируемой возможности не есть теоретическая, стало быть, и не аподиктическая необходимость, т. е. познанная в отношении объекта, а необходимое положение, стало быть, только необходимая гипотеза в отношении субъекта для исполнения ее объективных, но практических законов. Для этой субъективной, но все же истинной и безусловной необходимости разума я не сумел найти лучшего термина.

16

«Из камня воду» (лат.).

17

Уильям Чеслден (1688–1752) – известный анатом, современник Канта. – Прим. ред.

18

Имена, указывающие на принадлежность к секте, во все времена заключали в себе много искажений смысла; примерно так, как если бы сказали: N идеалист. В самом деле, хотя он не только обязательно допускает, но даже настаивает на том, что нашим представлениям о внешних вещах соответствуют действительные предметы внешних вещей, он все же утверждает, что форма созерцания их присуща не им, а только человеческой душе.

19

Эпикур (342/341—271/270 гг. до н. э.) – древнегреческий философ. – Прим. ред.

20

Положения, которые в математике или физике (Naturlehre) называются практическими, следовало бы, собственно, называть техническими. Ведь эти науки не имеют дела с определением воли; они только указывают на разнообразное [содержание] возможной деятельности, а этого достаточно для того, чтобы вызвать определенное действие; следовательно, эти положения суть такие же теоретические положения, как те, что выражают связь причины с некоторым действием. Кому нравится действие, тот должен мириться и с тем, что имеется причина.

21

Интеллигибельный (лат. умопостигаемый, мыслимый) – объект, постигаемый только умом и недоступный чувственному познанию. – Прим. ред.

22

Гетерономия – подчинение воли внешней норме (в отличие от автономии). – Прим. ред.

23

Умопостигаемая причина; понятие, пригодное не для познавания предметов, а только для определения причинности в практическом смысле. – Прим. ред.

24

«Мы желаем только ради блага, мы отворачиваемся только от зла» (лат.).

25

Кроме того, выражение sub ratione boni также двусмысленно. В самом деле, оно может означать: мы представляем себе нечто как доброе, если и потому что мы этого желаем (хотим); но оно может также означать: мы желаем этого потому, что представляем его себе как доброе; так что или желание есть определяющее основание понятия объекта как доброго, или понятие доброго есть определяющее основание желания (воли); таким образом, выражение sub ratione boni в первом случае означало бы: мы хотим чего-то, руководствуясь идеей доброго, а во втором – вследствие этой идеи, которая должна предшествовать волению как определяющее основание его.

26

О каждом законосообразном поступке, который совершают не ради закона, можно сказать, что он морально добр только по букве, а не по духу (образу мыслей).

27

Фонтенель, Бернар Ле Бовье де (1657–1757) – французский писатель-сатирик и философ эпохи Просвещения. – Прим. ред.

28

Если точно исследовать понятие уважения к лицам так, как оно было представлено нами выше, то можно заметить, что оно всегда основывается на сознании долга, ставящего перед нами пример, и что, следовательно, уважение не имеет никакой другой основы, кроме моральной, и (что очень хорошо, а в психологическом отношении для познания людей даже очень полезно) во всех тех случаях, где мы пользуемся этим термином, следует обращать внимание на таинственное и удивительное, но часто встречающееся обстоятельство: как человек в своих суждениях принимает в соображение моральный закон.

29

Принцип личного счастья, который иные пытаются выдавать за высшее основоположение нравственности, представляет собой полный контраст этому закону. Этот принцип гласил бы: возлюби себя больше всего, а Бога и ближнего своего – только ради самого себя.

30

Пристли, Джозеф (1733–1804) – философ, естествоиспытатель и общественный деятель. – Прим. ред.

31

Вокансон, Жак де – мастер, который уже в XVIII в. создавал подобия роботов – фигуры музыкантов, животных, автоматически выполняющие некоторые действия. – Прим. ред.

32

Мендельсон, Мозес (1729–1786) – философ, экзегет. – Прим. ред.

33

Теософия – религиозно-философское учение о мистическом богопознании. – Прим. ред.

34

Убеждение в неизменности своего образа мыслей в продвижении к доброму кажется самим по себе невозможным для сотворенного существа. Ввиду этого христианское вероучение ведет свое происхождение только из того самого духа, который творит это освящение, т. е. это твердое намерение, а вместе с ним сознание постоянности в моральном прогрессе. Но и тот, кто сознает, что значительную часть своей жизни до самого ее конца он неуклонно стремился к лучшему, и притом из истинно моральных побуждений, вправе, естественно, иметь если не уверенность, то утешительную надежду, что и в существовании, продолжающемся после этой жизни, он будет держаться этих принципов; и хотя он здесь в своих собственных глазах никогда не оправдывается, он может надеяться на это в будущем при ожидаемом приумножении его естественного совершенства, а вместе с ним и приумножении его обязанностей; тем не менее он в этом продвижении, которое касается, правда, бесконечно далекой цели, но для Бога считается достоянием, может иметь надежду на блаженное будущее; ведь именно этим выражением пользуется разум, чтобы обозначить полное благо, независимое от всех случайных причин мира; это благо так же, как и святость, есть идея, которая может содержаться только в бесконечном прогрессе и его целокупности и которой, стало быть, сотворенное существо никогда полностью не достигает.

35

Обычно считают, что христианское нравственное предписание по своей чистоте не имеет никаких преимуществ перед моральным понятием стоиков; однако различие между ними совершенно явное. Стоическая система считала сознание душевной силы тем стержнем, вокруг которого должны были вращаться все нравственные убеждения; и хотя ее приверженцы и говорили об обязанностях, даже неплохо их определяли, но мотивы и истинное определяющее основание воли они усматривали в возвышении мышления над низменными, лишь вследствие душевной слабости господствующими мотивами чувств. Добродетель, следовательно, была у них в известной степени героизмом мудреца, возвышающегося над животной природой человека и находящего в этом удовлетворение; хотя он указывает другим на обязанности, но себя он считает выше их и не поддается искушению преступить нравственный закон. Однако всего этого они не могли бы делать, если бы представляли себе этот закон в той чистоте и строгости, как это делает заповедь Евангелия. Если под идеей я понимаю такое совершенство, адекватного которому ничего не может быть дано в опыте, то моральные идеи от этого не становятся чем-то запредельным, т. е. тем, даже понятие о чем никогда нельзя определить достаточно точно или о чем неизвестно, соответствует ли ему вообще какой-нибудь предмет или нет, каковы идеи спекулятивного разума; как прообразы практического совершенства моральные идеи служат необходимой путеводной нитью для нравственного поведения и вместе с тем мерилом для сравнения. Если рассматривать христианскую мораль с философской ее стороны, то сопоставление ее с идеями греческих школ показывает, что идеи киников, эпикурейцев, стоиков и христиан – это естественная простота, благоразумие, мудрость и святость. Что касается способа достижения этого, то греческие философы так расходятся между собой, что киники думали, будто для этого достаточно обыденного человеческого рассудка, другие же – [будто достаточно] лишь пути науки; те и другие, следовательно, считали для этого достаточным применение одних лишь естественных сил. Христианская мораль, так как она устанавливает свою заповедь (как это и должно быть) чисто и строго, отнимает у человека надежду быть полностью адекватным ей, по крайней мере в этой жизни, но этим же утешает его: если мы поступаем столь хорошо, сколь это в наших силах, мы можем надеяться, что то, что не в наших силах, пригодится в другом месте, хотя, быть может, мы и не будем знать, каким образом. Аристотель и Платон расходятся между собой только в вопросе о происхождении наших нравственных понятий.

36

Аподиктический (от греч. apodeiktikos – убедительный) – достоверный, неопровержимый. – Прим. ред.

37

Ученость есть, собственно, лишь совокупность исторических наук. Следовательно, ученым богословом можно назвать только учителя теологии откровения. Но если бы захотели назвать учеными тех, кто овладел основанными на разуме науками (математикой и философией), хотя это уже противоречило бы смыслу слова (в соответствии с которым следует отнести к учености только то, чему непременно нужно научиться и чего, стало быть, нельзя самому придумать разумом), – то философ с его познанием Бога как положительной наукой представлял бы собой слишком жалкую фигуру, чтобы его за это можно было называть ученым.

38

Анаксагор (500–428 гг. до н. э.) – древнегреческий философ, астроном, математик. – Прим. ред.

39

Но и здесь мы не могли бы сослаться на потребность разума, если бы перед нами не было проблематического, но неизбежного понятия разума, а именно понятия безусловно необходимой сущности. Это понятие должно быть определенным, и если сюда присоединяется стремление к расширению [познания], то это есть объективное основание потребности спекулятивного разума, а именно потребности точнее определить понятие необходимой сущности, которая служит первоосновой для других, и тем самым распознать ее. Без такой предшествующей необходимой проблемы нет потребностей, по крайней мере потребностей чистого разума; остальные суть потребности склонности.

40

В «Deutsches Museum» за февраль 1787 г. помещена статья покойного Виценмана, человека тонкого и светлого ума (о преждевременной смерти которого мы весьма сожалеем), где он оспаривает право заключать от потребности к объективной реальности ее предмета и объясняет свою мысль примером с влюбленным, который, безумно увлекшись идеей красоты, что было лишь плодом его воображения, хотел заключить, что такой объект действительно где-то существует. Я считаю, что Виценман совершенно прав во всех случаях, где потребность основывается на склонности, которая не может постулировать существование своего объекта даже для тех, кто целиком в ее власти, в еще меньшей мере содержит в себе требование, имеющее силу для каждого, и поэтому она есть только субъективное основание желаний. Здесь же она есть потребность разума, возникающая из объективного основания определения воли, а именно из морального закона, который безусловно обязателен для каждого разумного существа, следовательно, априори дает право на допущение соответствующих ему условий в природе и делает эти условия неотделимыми от полного практического применения разума. Она представляет собой долг осуществлять высшее благо, насколько это в наших силах; поэтому высшее благо и должно быть возможным; стало быть, для каждого разумного существа в мире неизбежно допускать то, что необходимо для объективной возможности этого блага. Допущение это столь же необходимо, как и моральный закон, по отношению к которому оно только и имеет значение.

41

Весьма полезно превозносить поступки, в которых проявляются высокий, бескорыстный и участливый образ мыслей и человечность. Но здесь надо обращать внимание не столько на душевный подъем, который бывает очень непостоянным и преходящим, сколько на подчинение сердца долгу, от чего можно ждать более продолжительного влияния, так как оно приводит к принципу (а душевный подъем – только к отдельным вспышкам). Стоит только немного подумать, и сразу найдется вина, которую человек почему-то возлагает на себя по отношению к человеческому роду (хотя бы она состояла только в том, что из-за неравенства людей в гражданском строе он пользуется такими выгодами, из-за которых так сильно нуждаются другие), чтобы самолюбивая мечта о заслуге не вытесняла мысли о долге.

42

Анна Болейн (1507–1536) – вторая жена короля Генриха VIII, казненная по обвинению в измене. – Прим. ред.

43

Ювенал (ок. 67—147 гг. н. э.) – древнеримский поэт-сатирик. – Прим. ред.

44

Из Сатиры восьмой Ювенала (пер. Д. С. Недовича). – Прим. ред.

45

Из Сатиры восьмой Ювенала (пер. Д. С. Недовича). – Прим. ред.

46

Закон экономии (лат.). — Прим. ред.

47

Закон непрерывного чередования в чистом виде (лат.). – Прим. ред.

48

Они начинают становиться больше, чем нужно (лат.). – Прим. ред.

49

Определение вкуса, которое лежит здесь в основе, состоит в том, что это способность судить о прекрасном. Что же нужно для того, чтобы назвать предмет прекрасным? Это должен решить анализ суждения вкуса. Моменты, на которые в своей рефлексии обращает внимание эта способность суждения, я нашел по руководящей нити логических функций суждения (ибо в суждении вкуса всегда есть и отношение к рассудку). Момент качества я подверг рассмотрению прежде всего, ибо эстетическое суждение о прекрасном всегда обращает внимание прежде всего на это. – Примечание автора здесь и далее, если не указано иное.

50

Суждение о предмете удовольствия может быть совершенно бескорыстным и в то же время очень интересным, то есть оно отнюдь не основывается на интересе, но возбуждает интерес, таковы все чистые моральные суждения. Но суждения вкуса сами по себе не обосновывают никакого интереса. Только в обществе есть выгода иметь вкус, причина чего будет указана впоследствии.

51

Обязательность наслаждения – очевидная нелепость. Точно такой же должна быть предполагаемая обязательность всех поступков, которые имеют в виду только наслаждение, хотя бы это наслаждение было задумано (или пережито) так духовно, как только хочется, пусть даже это будет мистическое, так называемое небесное наслаждение.

52

А posteriori – из последующего (лат.).  – Прим. ред.

53

Образец вкуса по отношению к словесным искусствам должен быть составлен на мертвом и ученом языке. На мертвом для того, чтобы он не подвергался изменениям, которым неизбежно подвергаются живые языки, когда благородное выражение становится плоским, обыкновенное – устарелым и в ход не на долгий срок пускаются новые выражения, а на втором – потому, что он имеет грамматику, которая не подчинена прихотливым переменам моды, но сохраняет для себя свои неизменные правила.

54

Находят, что совершенно правильное лицо, которое только может служить моделью, обычно невыразительно, так как в нем нет ничего характерного, следовательно, оно скорее выражает идею рода, чем специфические черты личности.

55

Против этого объяснения можно привести ту отрицательную инстанцию, что есть вещи, в которых видят целесообразную форму, хотя и не знают ее цели: так в старинных могильных холмах часто находят каменные сосуды, снабженные отверстием как бы для рукоятки, хотя в их форме ясно сказывается целесообразность, но цель их неизвестна, и поэтому их нельзя признавать прекрасными. Но и того, что на них смотрят как на художественное произведение, уже достаточно для того, чтобы признать, что их фигура имеет отношение к какому-либо намерению и определенной цели. Поэтому в их созерцании нет никакого непосредственного наслаждения. Напротив, цветок, например тюльпан, признается прекрасным, так как в его восприятии дается известная целесообразность, которая, насколько мы судим о ней, не имеет отношения ни к какой цели.

Content

Иммануил Кант
Критика чистого разума. Критика практического разума. Критика способности суждения

Вопросы, на которые дает ответ эта книга

Иммануил Кант. «Имей мужество пользоваться собственным умом»

Критика чистого разума

Введение

I. Различие чистого и опытного познания

II. Мы имеем некоторые познания априори, и даже обыкновенный рассудок не лишен их

III. Для философии необходима наука, определяющая возможность, принципы и объем всех познаний априори

IV. Различие аналитических и синтетических суждений

V. Синтетические суждения априори содержатся во всех теоретических науках разума в качестве принципов

VI. Общая задача чистого разума

VII. Идея и разделение науки, называющейся критикою чистого разума

Первая часть трансцендентального общего учения

§ 1. Трансцендентальная эстетика

Трансцендентальной эстетики первый отдел. О пространстве

§ 2. Метафизическое изложение понятия

§ 3. Трансцендентальное изложение понятия о пространстве

Трансцендентальной эстетики второй отдел. О времени

§ 4. Метафизическое изложение понятия времени

§ 5. Трансцендентальное изложение понятия времени

§ 6. Выводы из указанных понятий

§ 7. Объяснение

§ 8. Общие замечания к трансцендентальной эстетике

Вторая часть трансцендентального общего учения

Трансцендентальная логика. Введение. Идея трансцендентальной логики

I. О логике вообще

II. О трансцендентальной логике

III. Разделение общей логики на аналитику и диалектику

IV. Разделение трансцендентальной логики на трансцендентальную аналитику и диалектику

Трансцендентальной логики первое отделение

Трансцендентальная аналитика

Трансцендентальной аналитики первая книга. Аналитика понятий

Аналитики понятий первый отдел. Путеводная нить к открытию всех чистых понятий рассудка

О трансцендентальной путеводной нити к открытию всех чистых понятий рассудка

Глава первая. Логическое употребление рассудка вообще

О путеводной нити к открытию чистых понятий рассудка

Глава вторая

§ 9. Логические действия рассудка и суждения

О путеводной нити к открытию всех чистых понятий рассудка

Глава третья

§ 10. Чистые понятия рассудка или категории

§ 11

§ 12

Трансцендентальной аналитики второй отдел

Вывод чистых понятий рассудка

Глава первая

§ 13. Принципы трансцендентального вывода вообще

О выводе чистых понятий рассудка

Глава II.* Трансцендентальный вывод понятий рассудка

§ 15. Возможность соединения вообще

§ 16. О первоначально синтетическом единстве самосознания

§ 17. Основоположение синтетического единства самосознания есть высший принцип рассудочной деятельности

§ 18. Что такое объективное единство самосознания?

§ 19. Логическая форма всех суждений состоит в объективном единстве самосознания, которое обнимает входящие в них понятия

§ 20. Категории суть единственные условия, при которых разнообразные черты чувственных представлений могут соединяться в сознании

§ 21. Примечание

§ 22. В познании вещей категории могут прилагаться только к предметам опыта

§ 23

§ 24. Приложение категорий к предметам чувств вообще

§ 25

§ 26. Трансцендентальный вывод общего применения чистых понятий рассудка в опыте

§ 27. Результат вывода чистых понятий рассудка

* * * * *

Критика практического разума

Предисловие

Введение. Об идее критики практического разума

Часть первая. Учение чистого практического разума о началах

Книга Первая. Аналитика чистого практического разума

Глава первая. Об основоположениях чистого практического разума

§ 1. Заявление

§ 2. Теорема I

§ 3. Теорема II

§ 4. Теорема III

§ 5. Задача I

§ 6. Задача II

§ 7. Основной закон чистого практического разума

§ 8. Теорема IV

I. О дедукции основоположений чистого практического разума

II. О праве чистого разума в практическом применении на такое расширение, которое само по себе невозможно для него в спекулятивном применении

Глава вторая. О понятии предмета чистого практического разума

О типике чистой практической способности суждения

Глава третья. О мотивах чистого практического разума

Критическое освещение аналитики чистого практического разума

Книга вторая. Диалектика чистого практического разума

Глава первая. О диалектике чистого практического разума вообще

Глава вторая. О диалектике чистого разума в определении понятия о высшем благе

I. Антиномия практического разума

II. Критическое снятие антиномии практического разума

III. О примате чистого практического разума в его связи со спекулятивным

IV. Бессмертие души как постулат чистого практического разума

V. Бытие Божье как постулат чистого практического разума

VI. О постулатах чистого практического разума вообще

VII. Как можно мыслить расширение чистого разума в практическом отношении, не расширяя при этом его познания как разума спекулятивного?

VIII. О признании истинности из потребности чистого разума

IX. О мудро соразмерном с практическим назначением человека соотношении его познавательных способностей

Часть вторая. Учение о методе чистого практического разума

Заключение

Критика способности суждения

Предисловие

Введение

I. О делении философии

II. Об области философии вообще

III. О критике способности суждения как средстве, соединяющем две части философии в одно целое

IV. О способности суждения как априори законодательной способности

V. Принцип формальной целесообразности природы есть трансцендентальный принцип способности суждения

VI. О соединении чувства удовольствия с понятием целесообразности природы

VII. Об эстетическом представлении целесообразности природы

VIII. О логическом представлении целесообразности природы

IX. О соединении законодательства рассудка и разума через способность суждения

Аналитика эстетической способности суждения Аналитика прекрасного

Первый момент суждения вкуса по его качеству

§ 1. Суждение вкуса есть эстетическое суждение

§ 2. Наслаждение, которое определяет суждение вкуса, свободно от всякого интереса

§ 3. Наслаждение в приятном соединено с интересом

§ 4. Наслаждение в добром соединяется с интересом

§ 5. Сравнение трех специфически различных видов наслаждения

Второй момент суждения вкуса, а именно по его количеству

§ 6. Прекрасное есть то, что без понятия представляется как объект общего наслаждения

§ 7. Сравнение прекрасного с приятным и добрым по вышеуказанному признаку

§ 8. Всеобщность наслаждения в суждении вкуса представляется только как субъективная

§ 9. Исследование вопроса: предшествует ли в суждении вкуса чувство удовольствия оценке предмета, или эти моменты следуют в обратном порядке

Третий момент суждения вкуса по отношению к целям, которые здесь принимаются во внимание

§ 10. О целесообразности вообще

§ 11. Суждение вкуса не имеет в своей основе ничего, кроме формы целесообразности предмета (или способа представления его)

§ 12. Суждение вкуса покоится на основаниях априори

§ 13. Чистое суждение вкуса не зависит от чувственно-приятного (Reiz) и трогательного (Rührung)

§ 14. Объяснение путем примеров

§ 15. Суждение вкуса совершенно не зависит от понятия о совершенстве

§ 16. Суждение вкуса, в котором предмет признается прекрасным под условием определенного понятия, не есть чистое

§ 17. Об идеале красоты

Четвертый момент суждения вкуса по модальности наслаждения предметом

§ 18. Что такое модальность в суждении вкуса?

§ 19. Субъективная необходимость, которую приписываем суждению вкуса, условна

§ 20. Условие необходимости, которое указывает суждение вкуса, есть идея общего чувства (Gemeinsinn)

§ 21. Можно ли действительно предполагать общее чувство?

§ 22. Необходимость всеобщего согласия, которое мыслится в суждении вкуса, есть субъективная необходимость, которая под предположением общего чувства представляется как объективная

Общее замечание

Иммануил Кант. Избранные афоризмы

Примечания