Куницын Георгий Иванович

Марксизм в России начинался со лжи

Георгий КУНИЦЫН

МАРКСИЗМ В РОССИИ НАЧИНАЛСЯ СО ЛЖИ

Это имя — Георгий Иванович Куницын — стало известно в среде творческой интеллигенции СССР в середине 1960-х гг., когда прокатилась воодушевленная молва о том, что в грозных недрах ЦК КПСС объявился новый человек на ответственном посту в отделе культуры, какой-то никому не известный сибиряк! И этот, мол, сибиряк Куницын отчаянно смело принимает решения в пользу творческих работников, не считаясь с партийной конъюнктурой, — разрешает снимать фильм по «сомнительному» сценарию, уже отвергнутому чиновниками Госкино («Берегись автомобиля»); помогает выходу спектакля «Павшие и живые» Ю. Любимова; в театре им. Вахтангова одобряет постановку пьесы «Римская комедия (Дион)» драматурга Л. Зорина, зная, что в БДТ Г. Товстоногова эта постановка уже запрещена ленинградским партийным руководством сразу после премьерного спектакля; инициирует (под личное поручительство) первый выезд А. Тарковского, к этому времени уже снявшего «Иваново детство», за границу — на международный кинофестиваль; «выпускает» в командировку в США совсем молодого Евгения Евтушенко; поддерживает А. Твардовского, О. Ефремова, И. Смоктуновского, Р. Быкова, Л. Шепитько, Э. Климова и многих других писателей, кинорежиссеров, театральных деятелей и, наконец, делает все для того, чтобы выдающийся фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублев» получил финансирование и был снят! Георгий Куницын открыто и бесстрашно утверждал своей деятельностью и позицией: нормальные и плодотворные взаимоотношения между партией и творческой средой возможны! Но не тут-то было…

В 1966 г. партийная верхушка применяет испытанный и давно отработанный иезуитский прием — Г. Куницыну предлагают пост министра кинематографии СССР, но с условием, что на этом посту он «решительно разберется» именно с теми творцами и художниками, которых поддерживал и продвигал все пять лет своей работы в недрах ЦК.

Наступил «момент истины», который предрешил всю последующую жизнь Куницына, выбравшего не власть, а свободу, — лично члену Политбюро М. А. Суслову («серому кардиналу» при Л. И. Брежневе) он заявил, что его руками эта программа проводиться не будет… «Не будет твоими, проведем другими!» — так, должно быть, рассудил Суслов и вместо Г. И. Куницына назначил министром Ф. Т. Ермаша, бывшего подчиненного того же Куницына.

Ермаш сразу отправил фильм А. Тарковского о Рублеве «на полку» на пять бесконечных (для автора) лет — притом что Г. И. Куницын перед своим уходом из ЦК успел-таки присвоить картине высшую, первую, категорию!

…Эпоха Брежнева не приняла стиль работы Куницына, предполагавший открытую поддержку всего талантливого и честного в искусстве, поскольку именно такое искусство прежде всего и помогает обществу в целом развиваться нормально не только в духовном, но и в материальном воплощении.

Эпоха безграмотных и ограниченных руководителей СССР потащила великую страну к пропасти, прикрываясь как фиговым листком лозунгами о коммунизме и ничего не смысля в настоящем марксизме, не зная его и боясь, насаждая в «науке о марксизме» догматизм и начетничество, поощряя ортодоксов и идейных лакеев, обслуживающих полуграмотную «партийную верхушку» в их циничной демагогии.

В газете «Правда», куда «сослали» строптивого работника, Куницын продержался недолго, но и здесь успел опубликовать как редактор отдела литературы и искусства немало материалов, идущих вразрез с уже ясно обозначившейся политикой «подавления» любого инакомыслия в сфере культуры и гуманитарного знания, не совпадающего с «политикой Коммунистической партии», на практике все дальше отходящей от принципов, когда-то воодушевивших массы людей на построение «нового общества свободы и справедливости».

…В 1968 г. Куницына (по указанию Л. И. Брежнева) убирают из «Правды» — формально за то, что он (единственный из присутствующих!) голосует на редколлегии против увольнения из газеты Л. Карпинского и Ф. Бурлацкого, посмевших опубликовать в «Комсомольской правде» острую и честную статью о театральной цензуре.

В том же году из ЦК санкционируется провал защиты докторской диссертации Г. И. Куницына в ИМЛИ им. Горького и затем он попадает под мстительный каток системы — блокируется выход книг, запрещаются любые публичные выступления на официальных собраниях, собираются в особую папку «добровольные» доносы… А ему всего-то сорок шесть лет!

Тогда он наконец-то прорывается к аудитории, о которой давно мечтал, — его «пригревает» музыкальная академия им. Гнесиных, где он читает студентам курсы по эстетике и истории философии, а затем приглашают и Литинститут, и Высшие литературные курсы.

Для Г. И. Куницына наступает новая пора творческой жизни — он высказывает в молодежных аудиториях свои основные мысли, в которых бушует, вырвавшись на свободу, его гражданский и научный темперамент, а студенчество платит ему доверием и горячим интересом, поскольку чувствует бесстрашие и искренность неистового профессора, добровольно отрекшегося от карьеры — ради свободы думать и говорить… На лекциях в «Гнесинке» и Литинституте аудитории набиваются битком, студенты приходят со всей Москвы — благородство и честность в «застойные времена» на вес золота, а профессор Куницын — из тех, кто судьбой доказал право говорить прямо в любой аудитории. За ним закрепляются клички: «цекист-расстрига» (по аналогии с протопопом Аввакумом) и «последний марксист в России» — в обеих есть свой резон; что касается марксизма, то его Георгий Куницын, с присущим ему упорством и талантом, изучил настолько глубоко и с бесстрашной непредвзятостью свободного от клановых пут человека, что открыто, напрямую, с глазу на глаз спорить с ним никто из идеологической обслуги «верхушки» не решался — его били в печати, перекрывая возможность там же ответить, и били тайно, загоняя в угол нужды и забвения…

А он говорил правду о прежнем и нынешнем, о смехотворном «брежневском марксизме», которую никто не мог опровергнуть. А кроме того, Куницын имел безупречную советскую биографию — родился в 1922 г. в простой сибирской семье, через три дня после окончания школы побежал в военкомат, как и все одноклассники-друзья, а после военного училища в 1942 г. — сразу под Сталинград, младшим лейтенантом-сапером. Там же подал заявление в коммунистическую партию, и в 1943 г., на Курской дуге, был принят в ее ряды. Освобождал Польшу и Чехословакию, четырежды ранен, награжден боевыми орденами. В конце войны — гвардии капитан, командир саперного батальона, потом — партийная работа, учеба в Академии общественных наук при ЦК КПСС…

Казалось бы — свой в доску! И вот, поди ж ты, как понесло! И ухватить такого сложно, ведь к тому же он (тут стоит повторить) знает официальную марксистско-ленинскую идеологию и философию, как никто в стране, назубок, до последних цитат и смыслов.

Вот и маялся с ним режим, не понимая, как его «заткнуть», чтобы не мешал сладко есть, дремать и много пить, закрывшись за крепкими дубовыми дверями Старой площади и Лубянки…

Что же заставляло этого одаренного, сильного и благородного человека так упорно сопротивляться своим могущественным оппонентам? Вероятно, осмысленное понимание того, что современная ему власть ведет огромную страну не к «коммунизму», о котором сама не имеет никакого отчетливого представления, а к глобальной катастрофе в национальном, экономическом и гуманитарном аспектах.

…Со временем ситуация у Георгия Ивановича Куницына дошла до абсурда: учитывая, что «кремлевские старцы» закрыли выход к читателю, он начинает отправлять свои «философские письма» им — напрямую! Лично! Как говорил Куницын с ироническим сарказмом: «Мимо цензуры!» — ведь он, бывший работник ЦК, знает порядок: такие письма получали входящий номер, о них докладывали адресату, возможно, они просматривались помощниками «первых лиц» и — попадали в партийный архив, тем самым, как надеялся Г. И. Куницын, сохраняясь если не для этих «сидельцев», так для тех, что придут потом, — то есть фактически сохранялись самими бюрократами для Истории — и в сугубо авторской редакции. Можно предположить, что надежда на сохранение рукописей и давала Куницыну силы продолжать творить ни на кого не оглядываясь и с одной заветной мечтой — хоть как-то помочь своей любимой стране. Даже так, оставаясь в фактическом одиночестве и немоте, если не считать счастливые выплески в студенческих аудиториях…

* * *

Публикация, предлагаемая вашему вниманию, — тоже письма. Они адресованы Р. П. Конюшей, издателю рукописного наследия Карла Маркса, но в данном случае адресат не представляет интереса — в отличие от самого предмета писем. А публикуемый материал уникален!

Он впервые освещает принципиальные разногласия между Марксом и Энгельсом по поводу «русского вопроса» (мало кто знает, что Маркс специально изучал русский язык, дабы читать в подлиннике работы Н. Г. Чернышевского, главного идеолога народничества в России), также впервые в этих письмах говорится о решающей роли Ленина в осуществлении русской революции не по «заветам» Маркса, а по варианту Энгельса и Плеханова, сознательно скрывших от мирового революционного движения позицию «отца марксизма» по России, в этих письмах рассказывается и почти детективная история о преступном утаивании ответного письма К. Маркса к В. Засулич, где он прямо заявляет, что писал свой «Капитал» не для России, а для Западной Европы…

Но важнее всего, как мне кажется, в этой публикации — новые факты и обстоятельства, впервые приоткрывающие завесу над некоторыми истинными событиями в революционных «штабах» перед тем, как Россия втянулась в наиболее трагическую эпоху своего существования, и, конечно, размышления автора об исторических истоках судьбы Отечества…

К сожалению, Г. И. Куницыным написана лишь первая часть работы; он смог пережить всё, расплачиваясь бытовыми невзгодами за личный выбор свободы, но не смог пережить предательской смуты «коммунистов-перестройщиков», ввергших Россию в невиданную до сих пор глобальную катастрофу, — в 1996 году Г. И. Куницына не стало. Похоронен он на кладбище в Переделкине…

Владимир Куницын

Редакция выражает глубокую благодарность давнему автору нашего журнала Владимиру Куницыну, сыну Г. И. Куницына, за предоставленную рукопись.

Вместо предисловия

Письма эти в 1990—1991 гг. возникли, разумеется, для того, чтобы быть опубликованными. К сожалению, к тому времени наши отечественные журналы, на которые была у меня ранее надежда, стали сплошь групповыми и даже экстремистскими — в ту или другую сторону. Я, наверное, показался им тоже экстремистом, только уже какого-то третьего типа. И договориться о печатании моих, явно не интимных, писем «пожилого мужчины старой даме» не удалось. Ни с каким изданием. Хотя рассматривается мною один из самых крупных исторических детективных сюжетов. Наша пресса как раз в то время ушла с головой в скандалы совсем другого типа.

Здесь собраны семь моих писем. Предполагал же я — поскольку речь о судьбах России — написать их восемь, сознательно этим наталкивая читателя на мысль хотя бы о чисто внешней аналогии с чаадаевскими «Философическими письмами». Как только появится у меня издатель, напишу и восьмое. Материалы для него не убираю с глаз своих...

Приложение к сему тексту моей статьи «Утаенное письмо», из-за которой и разгорелся сыр-бор, а также ответной статьи Р. Конюшей «Утаил ли Плеханов письмо Маркса?», где она продолжает отстаивать не просто ложную, но и лживую концепцию, думается, не помешает.

Ни в заглавии этой публикации, ни тем более в содержании ее нет и малейшего преувеличения. Масштаб беспрецедентного обмана, которому были подвергнуты прежде всего россияне (а в первую очередь — сама русская социал-демократия), но также западные политики, идеологи, социологи, философы, — этот масштаб просто не поддается пока адекватному объяснению. Все это, в конце концов, вылилось в крупнейшую в истории политических движений отвлекающую операцию по введению в заблуждение многих поколений. И дерзкая операция эта, что совсем непостижимо, — удалась!

Во всем мире, не говоря уже о России, большинство людей ныне искренне убеждено: катастрофа марксизма в России произошла в течение последних лет из-за его чуждости самобытным российским условиям. Это, впрочем, действительно так, поскольку русская социал-демократия (причем и большевики, и меньшевики) в качестве ориентира для своей деятельности взяла «Манифест коммунистической партии» и «Капитал».

Но... Есть тут великое «но»: оказывается, К. Маркс разработал отдельно от западноевропейского варианта своего учения — «русскую альтернативу»! И вот эта «русская» часть его учения — о русском историческом пути, и была — сначала Плехановым, а потом и Лениным, и всеми их последователями — фактически похищена из сферы обращения великих идей... Будто «мальчика-то и не было»! Изъяли весь русский аспект марксизма.

...Об этом и рассказывается в нижеследующих моих письмах к Р. П. Конюшей — типичнейшей дипломированной участнице этого грандиозного идеологического и политического буквально одурачивания огромных масс людей.

В этой публикации я рассматриваю в основном действия Г. Плеханова и его группы по непосредственному сокрытию неугодных им работ Маркса.

Будет, надеюсь, и продолжение — с анализом фактов несомненного извращения учения Маркса о России также и Лениным и его политически активной когортой, а затем — бесчисленными ленинскими эпигонами. Особое место там займут способы Сталина по практической ликвидации российской самобытности в революционном процессе.

12.05.1993 г.

Письмо первое

Да, сударыня, пришло время говорить простым языком разума.

П. Чаадаев. «Философические письма»

Глубокоуважаемая Раиса Павловна!

Прочел я Ваше возражение на мою статью «Утаенное письмо» (ж. «Диалог», № 7, 1990), что называется, на одном дыхании. И это понятно: прошли годы и годы с тех пор, как я обратил первое внимание на Ваши истолкования текстов К. Маркса о России. В моих рукописях, которые в то время не могли быть опубликованы (пишущий эти строки находился в суровой опале, писал «в стол»), наряду с другими содержится полемика и с Вами. А теперь Вы собственной персоной вышли на мою далеко пока не полную, лишь заявочную публикацию — вышли к тому же в благоприятных общественных обстоятельствах для ведения честного и открытого научного спора. Грешно было бы и мне не продолжить диалог, вызревавший столь долго. Мы возобновляем с Вами старый-престарый спор наших соотечественников об альтернативных путях России. Что может быть важнее этого?

Должен сообщить, впрочем, о том, что в прошлом и мною делались попытки поставить названную проблему публично. Я писал многие и многие годы тому назад, что русская социал-демократия, выступая от имени марксизма, с первых же своих шагов отвергла взгляд Маркса на исторические перспективы России... Вопреки Марксу, именно вопреки, она стала утверждать нечто тогда неожиданное, а именно: как и Западная Европа, Россия якобы неминуемо пройдет по всем тем же ступеням, описанным Марксом в «Капитале». Группа Плеханова не только не приняла позицию именно самого Маркса, которую он разработал специально для русских революционеров, но даже и просто скрыла от всех его письмо о России, ответно направленное им на имя В. Засулич 8 марта 1881 г. Об этом я писал в статье «Во всем он был Плехановым» (ж. «Литературная учеба», № 1, 1980), а подробнее — в статье «В. И. Ленин — литературный критик» (ж. «Наш современник», № 4, 1981). По доносам Ваших единомышленников статья, напечатанная в «Современнике», была подвергнута шельмованию с подобных Вашим позиций тогдашним секретарем ЦК КПСС по идеологии Зимяниным М. В. на закрытом совещании руководителей средств массовой информации. Было дано указание меня не печатать нигде... Вам это неведомо?

За что же, думаете Вы, нападал на статью Зимянин? За «попытку соединить марксизм с народничеством». Вряд ли он и догадывался, что тем самым становился на позицию спрятавших письмо Маркса...

Для Вас тут тоже есть нечто заветное? Но я скажу: порицая народников за другие их ошибки, К. Маркс действительно принял самое непосредственное участие в дальнейшей разработке именно их концепции, а до него предложил ее Н. Г. Чернышевский. Маркс выступил в защиту и обоснование самой главной позиции Чернышевского и русских народников. А вовсе не позиции социал-демократов. Вот в чем правда.

Вы сегодня (даже сегодня) ставите содержание моей статьи «Утаенное письмо» под сомнение. С предостерегающим наклоном формулируете самое уже название Вашего возражения: «Утаил ли Плеханов письмо Маркса?» (ж. «Диалог», № 11, 1990). Утаил ли? Для Вас неужели это вопрос? Если бы сокрытия действительно не случилось, то скажите, почему с 1881 и по 1923 г. письмо это никому, кроме как некоторым членам группы «Освобождение труда», не было известно? Т. е. пока не умерли те, кто знал о нем.

В Вашем возражении почему-то не говорится ни слова и о том, что я цитирую самого знающего эту проблему человека — Д. Рязанова. А он прямо и определенно сообщает ведь о том, что Плеханов и Засулич на его к ним запрос, знают ли они что-либо о разыскиваемом им письме Маркса, ответили отрицательно... Неужели Вы даже и не видывали предисловие Д. Рязанова к первой книге «Архива К. Маркса и Ф. Энгельса» от 1924 г.? Тогда, собственно, какие же у Вас имеются основания вступать в спор по факту пропажи горемычного письма?

Впрочем, — обо всем по порядку. Хотел бы начать свой ответ Вам не с раскрытия непосредственно детективных моментов в судьбе несчастного письма, а с рассмотрения исторических обстоятельств, в которых это письмо оказалось — извините! — просто ненужным тем, кому оно предназначалось. Оно их загоняло в тупик. На фоне его ведь в принципе ошибочна сама их деятельность в качестве зачинателей будущей — якобы марксистской — партии. Ведь партия эта претендовала на выражение интересов народов России. Стремилась она поэтому просто-напросто убрать с исторической арены конкурирующее народничество... Разгромить его — и дело с концом!

В том и суть: приняв для России концепцию именно «западного», именно капиталистического пути развития (отвергавшегося применительно к нашей стране Марксом), Плеханов и его товарищи приняли на себя тем самым историческую ответственность также и за все российское крестьянство (в то время еще в большинстве общинное). За всю его судьбу.

Но эта их ответственность оказалась, как выяснилось, полнейшей безответственностью: они, в сущности, «приговорили» отечественное крестьянство к постепенному обнищанию через (с их же точки зрения) неминуемую пролетаризацию его. Вот при таком условии русские социал-демократы принимали более чем 80 % населения России под свои «западномарксистские» знамена... Разве не так?

Если уж называть вещи своими именами, то Плеханов и плехановцы, в сущности, отреклись от российского крестьянства — причем сделали это настолько неуважительно и неблагородно, что стали рассматривать его как реакционную массу, обреченную на неотвратимое размывание накатывавшимися с Запада и возникавшими дома капиталистическими волнами.

Не на реальные реакционные тенденции в тогдашнем российском обществе напали новоявленные российские «марксисты», особенно сам Плеханов, — а навалились на крестьянских революционеров, насели на обе крестьянские партии: «Народную волю» и «Черный передел»... В этом абсолютно же не было ничего марксистского, ибо в «Коммунистическом Манифесте» марксистскими основоположниками категорически заявлено: «...Коммунисты повсюду поддерживают всякое революционное движение, направленное против существующего общественного и политического строя... повсюду добиваются объединения между демократическими партиями всех стран» (Соч., изд. 2, т. 4, с. 459; курсив мой. — Г. К.).

А ведь многие русские народники были к тому же и членами I Интернационала...

Объективно получилось так, что только-только появившаяся русская социал-демократия во главе с Плехановым, поведя борьбу против народников, ближайших и естественных своих союзников, самим уже этим ее поведением расколола российское революционно-освободительное движение. А самое печальное — это ее действие возникло на основе ошибочной идеи реакционности вообще якобы всего российского крестьянства. Реакционности этой — объективно — не было и в помине. В чем и весь смысл позиции Маркса по «русскому вопросу».

Приходится констатировать: Плеханов — открыл собой ряд деятелей в нашей революции, которые — в первую очередь, Троцкий, потом, конечно, Сталин (и множество его подручных) — не поняли или не хотели понять, что общинное крестьянство может, правда, быть консервативным (в чем, впрочем, и его сила), но никак уж не контрреволюционным. К. Маркс как раз и отмечал, работая над ответом Засулич, то, что крестьянская общинная справедливость в известных обстоятельствах оказывается единственной — внутри себя — формой народной свободы...

В свете этого столь ли удивительно, что с письмом, в котором К. Маркс изложил действительно свою поддержку народническим взглядам (по вопросу о путях развития России), а вовсе не плехановским, случилась невероятная детективная история? Создалась объективно конфликтная ситуация, чреватая и моральным срывом.

После этой моей начальной пропозиции теперь перейдем к ситуационным фактам. Не стоит излишне волноваться, а важно поспешествовать запоздавшему процессу нашего же самосознания. В самоанализе революция отстала до обидного. Погибла от этого. Не узнала в себе себя.

Дело выглядит вот как. Сначала возникло письмо В. Засулич к Марксу (от 16 февраля 1881 г.). Легендарная Вера поставила в нем естественный для русских народников вопрос: каким путем вероятнее всего пройдет Россия и как при этом сложится судьба русской крестьянской общины, в которой тогда пребывало более 4/5 населения страны? Вопрос этот был В. Засулич предложен Марксу от имени группы революционеров России. Письмо Засулич звучало, в сущности, как зов о помощи революционного авангарда огромной страны. Причем Засулич указывает, что в самое последнее время и в России, мол, появились люди, которые сами себя называют «марксистами». Они-то и предрекают гибель русской общине. А если яснее — то именно крестьянству. Смерть общины — это как раз и есть потом пролетаризация. Раскрестьянивание. Фатально ли это для России? Так был поставлен вопрос В. Засулич.

После получения плехановцами ответа от Маркса события начинают развертываться чуть ли не буквально по законам абсурдистской пьесы… Как это ни прискорбно, замечено сие не мной первым. Это четко видно и из суждений Д. Рязанова и Е. Юрьевского. Противоречивые сообщения Б. Николаевского углубляют тяжкое ощущение, что мы тут имеем дело с тайной. Она нуждается в раскрытии.

Народники сами задали вопрос. Ответ Маркса по его существу был такой: «...Специальные изыскания, которые я произвел на основании материалов, почерпнутых мной из первоисточников, убедили меня, что эта община является точкой опоры социального возрождения России» (Соч., т. 19, с. 251; курсив мой. — Г. К.).

Ни много ни мало! Община — это тогда основа именно возрождения России. Ну какая же может быть реакционность у такой общины?! А ведь и Вы, Раиса Павловна, ведете эту же линию десятки лет.

Получив столь четкий и бескомпромиссный ответ, Плеханов со товарищи становятся, к сожалению, вовсе и вовсе не на русскую (исходящую из самобытности России) позицию Маркса, выраженную им в только что приведенных мною его словах. Плехановцы фактически приняли противоположную точку зрения, об ошибочности которой по отношению к России Маркс их — именно их! — и предостерегал... Эти же люди, сами они, — пусть и от лица только В. Засулич — вроде бы ясно показывали в своем обращении к Марксу желанность именно такого для них его ответа, какой он потом и прислал. Между прочим, в подготовительных вариантах своего письма Маркс и совсем ведь откровенно и прямо размышляет о том, что русским революционерам — в оценке положения в России не надо опираться на «Капитал». Не это — путь для России! Согласно Марксу, еще очень и очень долго судьбы нашей страны будут связаны по преимуществу с судьбами крестьянства (общины).

Меня здесь интересуют только первоисточники. Именно в их неизученности корень очень и очень многих наших бед и утраченных возможностей. В обоснование того, что Россия в обозримый период не может отправиться след в след за Западом, откровенно ссылаясь на нерусский смысл своего «Капитала», Маркс, словно бы в громкоговоритель, буквально гремит для своих неверных российских «учеников», гремит о развитии капитализма вот что: «В этом совершающемся на Западе процессе (капитализации. — Г. К.) дело идет... о превращении одной формы частной собственности в другую форму частной собственности. У русских же крестьян пришлось бы, наоборот, превратить их общую собственность в частную собственность» (Соч., т. 19, с. 251; курсив мой. — Г. К.).

В России — выходит — «наоборот»! В том смысле, что здесь крестьяне не только еще не «раскрестьянены» и не подверглись массовой пролетаризации, но они пока и не перешли к частной собственности на землю. В Западной же Европе этот переход закончился тысячу лет тому назад... Тысячу лет...

Для действительно полного достижения этого Марксова «наоборот» России, стало быть, потребовались бы столь долгие времена, каких история предоставить нашей стране уже не могла. И не может. И не предоставила! В подготовительных набросках письма к В. Засулич Маркс именно это и объясняет.

Плеханову и его сторонникам, к сожалению, его объяснения были не только не нужны, но даже и чужды и опасны. Они взяли и отсекли подобные мысли от самого Маркса так, будто не они называли себя его «учениками», а, напротив, он был их творением...

Далее постараюсь показать, что это и было с Марксом сделано плехановцами по вопросу о России. Они создали себе своего Маркса... Подобное они совершили и по отношению к другим пунктам его учения. Марксизм в России возник в извращенном виде. Заменили ему даже первородный его крик... Надели на него паранджу.

На первых же порах российские социал-демократы сильно изменили и понятие «социал-демократ». Оно предполагает, прежде всего, как известно, демократизм, а они — напомню, исключили из признаваемой ими своей социальной основы как раз самый многочисленный крестьянский класс, тогда еще составлявший собой почти весь народ и бывший не просто опорой, но и многообразной социальной почвой, из которой вырастали и любое сословие, и любой строй, и любой другой класс России. Назвав своим учителем Маркса, социал-демократы России постарались, в сущности, сделать все, чтобы заполнить понятие «марксизм» применительно к России лично им же, Марксом, отвергнутым смыслом. Пусть и делалось это, прежде всего, не из низких соображений, а из пресловуто «великих». Они были убеждены: «Капитал» — зеркало, в котором отражено будущее также и России. Значит, никто и не должен знать, что Маркс впал в ужасную ошибку, поддержав и развив идею о «русской альтернативе», при которой Россия, как он думал, с большей вероятностью именно минует капиталистический строй, чем пойдет по пути к нему...

Не ясно ли, что в такой ситуации противоположное нашим социал-демократам письмо Маркса об общине как «о пункте возрождения России» уже не могло находиться в безопасности у тех, кому оно было адресовано?

Сегодня это не загадка: в самом деле, Россия пошла альтернативным путем. Это-то и предвидел Маркс! И — Чернышевский. И — Герцен. И — Лавров. И — Михайловский. Декрет о земле, восстановивший ранее сильно подорванную, но выстоявшую общину, — за короткое время (от 26 октября 1917 г. и до середины 1918 г.) — обеспечил преимущественно крестьянский, тем не менее, тоже ведь социалистический (коллективистский) переворот в России. Разве не увел Россию с уже начинавшегося тогда ее пути капиталистического развития Октябрь 1917 года? Разве не стала в еще большей мере, чем когда-либо, именно крестьянская община важнейшим фактором развития страны в советское время — до момента небывало трагического «великого перелома» в 1929 году? Тот чудовищный перелом (осуществленный в форме невиданных злодеяний) пришелся точно поперек позвоночника революции.

Неужели в Вашем понимании, Раиса Павловна, это — не доказательство несомненной перемены общенародной нашей судьбы, разлучившей нас с западноевропейской перспективой?

Мы с Вами сегодня обсуждаем никак не выдуманные, а свершившиеся события. Ваши же суждения, однако, и ныне звучат так, будто страна все еще находится где-то в конце 1870-х или начале 1880-х годов. Разве же Октябрьская революция произошла и в самом деле «по Плеханову»? Нет же. Повторю: она произошла «по Марксу», «по Чернышевскому». А то, что видим ныне, — особый разговор. Пора бы увидеть, что она свершилась ведь и не «по Ленину»: он вынужденно принял ее объективную суть, причем лишь в самый последний момент. Не Октябрь с его Декретом о земле свершился «по Ленину», а Ленин с большим опозданием понял: не пресловутая национализация (тип буржуазности), а именно социализация (и только социализация!) земли обеспечит (и обеспечила!) победу первобытной, но в ее сути социалистической революции. По крайней мере — в самом начале это было так.

Грешно же сегодня игнорировать факт, что именно социализация (в первую очередь раздел конфискованных помещичьих земель между крестьянами на основе коллективного ею владения) — именно эта мера соответствовала потом также и предстоявшему глобальному (неосуществившемуся) кооперированию в обществе. Ведь именно этот (кооперативный) принцип коллективизма и анализировал Маркс, изыскивая наиболее краткие и убедительные формулировки относительно России в работе над ответом на письмо В. Засулич.

На фоне этой, на короткое время осуществившейся потом, истории только и можно сегодня понять, почему так, а не иначе видели свою позицию Плеханов и его соратники. Вчерашние народники. Неофиты в марксизме. Моральных критериев тут даже и недостаточно. Необходимо соотнести сами эти критерии с объективным ходом именно состоявшейся истории.

Социал-демократы с самого начала встали на путь абсолютизации того совсем не абсолютного императива, согласно коему якобы и нет вечных и незыблемых принципов нравственности, а каждый раз лишь есть определенный социально-классовый интерес. Этот последний, мол, и диктует людям их поведение. Оставалось только доказать (хотя бы самим себе), что сами лично они лучше кого-либо понимают свой идеал. В данном случае надо было всего лишь убедить самих себя в том, что Маркс знает Россию меньше, чем они, россияне... Не так ли?

Интересующее нас с Вами событие к тому же происходило в самый момент не ахти сколь достойного ухода плехановской когорты от народников. В таких обстоятельствах обычно очень велика сила отталкивания. Уходила блистательная когорта активных чернопередельцев — выразителей недавно еще позиции именно той группировки народников, которая, уже отрицая террор, все еще связывала надежды России с общиной. С крестьянской революцией... Она-то, эта часть народников, и надеялась на уравнительный раздел между крестьянами земель (черный передел), конфискованных в ходе предстоявшей (они тогда еще верили в нее) революции.

Между тем, напротив, именно общедемократический переворот, раскрепощающий общину, — т. е. как раз то, от чего уходили плехановцы, — вот ведь что считал наиболее вероятным Маркс для России (в частности, в письме его В. Засулич от 8 марта 1881 г.).

Публикатору рукописного наследия Маркса, Вам-то бы, наверное, следовало помнить: Маркс в письмах к Н. Ф. Даниельсону уже в 1873 г. высказался об общине как именно о решающем факторе в истории России. В 1873-м он уже отверг ошибочную позицию Б. Н. Чичерина о якобы фискальном происхождении русской общины в относительно позднее время. Однако именно эта концепция была принята Плехановым. И потом — Лениным! С начала 1890-х гг. и вплоть до августа-сентября 1917 г. стоял Ленин на чичеринской же позиции в оценке происхождения общины. И судеб ее.

Если исходить из Вашего взгляда, получается, что Плеханов перестал быть народником только в 1883 г. Тогда, собственно, чем же можно объяснить, почему он именно отверг аналогичные идеи Чернышевского и Маркса о России? Не очевидно ли совсем другое: получив письмо Маркса от 8 марта 1881 г., — если бы Плеханов и его группа действительно продолжали оставаться народниками, — они просто не могли бы такому ответу не обрадоваться. Поддержка им ведь от самого Маркса! А они до конца дней своих письмо это никому не показали... Ни единой ссылки на него в их публикациях. Случайно? Полноте! Полноте!

В том и проблема: Плеханов, Засулич, их товарищи, решив обратиться к Марксу, еще не догадывались об истинной его позиции по вопросу о путях России. Прочитав первый том «Капитала», они пришли к убеждению как раз в обратном — в том, что Маркс якобы просто не может поддержать народников... Поскольку они — против капиталистического развития России.

Остановимся также и на еще одном обстоятельстве.

Ведь ни Вы и ни кто-либо из Ваших единомышленников и предшественников никогда не обращались (по крайней мере, в опубликованных работах) к тексту известной статьи Н. Михайловского «Карл Маркс перед судом г. Ю. Жуковского» (ж. «Отечественные записки», 1877 г., № 10). Между тем ее содержание решительно не таково, каким Вы его рисуете своим читателям (без всяких доказательств).

Сама же по себе статья Михайловского тем не менее не могла не вызвать интереса, прежде всего, в среде тогдашних народников, позицию которых защищал ее автор. Плеханов и его товарищи до 1884 г. еще просто не знали о существовании письма Маркса от 1877 г. в «Отечественные записки» по поводу этой знаменательной статьи. Но они ведь никак уж не могли не знать упомянутую публикацию Михайловского: «Отечественные записки» тогда были, в сущности, народническим журналом. Плехановцы поначалу и не спорили с этой статьей, пока не было Ф. Энгельсом им передано письмо Маркса также и от 1877 года.

Это понятно, ибо в момент появления статьи Михайловского они были и сами еще народниками. Статья Михайловского будет предметом моего анализа в дальнейшем, а сейчас затрагиваю ее в связи лишь с тем, что она выражала общие позиции российского народничества. Ее идея: «Капитал» — великое произведение, но книга эта не о России. И не для России. Если она и годится для России, то не скоро, когда в России действительно случится пролетаризация крестьянства. А этого, как полагал Михайловский, вообще не должно случиться. Напомню, Маркс не только не оспаривал в своем письме в «Отечественные записки» этих положений Михайловского (оспаривал не эти), но как раз обосновывал наибольшую вероятность того, что Россия пойдет самобытным путем, т. е. с сохранением решающей роли русской крестьянской общины.

Не торопитесь разводить руками: все это мною будет далее доказано.

Самое же важное для понимания психологического настроя Плеханова и его группы — это публикация в 1875 г. брошюры Ф. Энгельса «О социальном вопросе в России». Правда, она привлекла их внимание позже, а в первые годы после ее выхода на немецком языке они ее и просто не читали — были увлечены другими идеями. Но потом-то очаровались ею! В ней и высказана, в этой брошюре, — к тому же в столь яркой форме — концепция, в сущности, сбившая Плеханова (и его друзей) с толку. Стало быть, Энгельс, — вот кто первым стал обосновывать точку зрения на перспективы России в самом принципе, в корне отличающуюся от позиции Маркса по этому вопросу... Факт — очевиднейший! Хотя и воспринимается как фантастика.

Маркс же тогда еще не писал (открыто) о судьбах России. Исследовал вопрос. А его переписка с Даниельсоном была неизвестна еще долго. А вот Энгельс — высказался! Высказался крайне ошибочно. Между тем существовало убеждение, что Маркс и Энгельс по их позиции — это как бы одно лицо: раз Энгельс говорит, значит, Маркс с этим согласен. Ваш излюбленный это прием, Раиса Павловна?

Энгельс в брошюре «О социальном вопросе в России» возгласил: община станет важнейшим фактором в жизни будущей России «лишь в том случае, если в Западной Европе, еще до окончательного распада этой общинной собственности, совершится победоносная пролетарская революция» (Соч., т. 18, с. 546; курсив мой. — Г. К.).

Вот где прозвучало оно, первое слово... «До распада...» Сказано это в 1875 году. Об обмене мнениями (предварительном) по этому вопросу между Марксом и Энгельсом лично у меня сведений нет. Может, у Вас они имеются? Чего же молчите?

Стало быть, у Плеханова и его группы было предостаточно оснований ожидать: в ответе на письмо Засулич от 16 февраля 1881 г. Маркс встанет, конечно, на такую же позицию, как и Энгельс...

Социал-демократы не заметили или, возможно, проигнорировали то, что Энгельс в уже названной его брошюре сделал явный тактический зигзаг. В предисловии к ней, написанном месяцем позже самой брошюры, он заявил: «Никакая революция в Западной Европе не может окончательно победить, пока поблизости существует современное российское государство. Германия же — ближайший его сосед, на Германию, стало быть, обрушится первый натиск армий русской реакции».

Далее же — вывод, который, в сущности, отбрасывает смысл ранее приведенных его же слов (о том, что революция должна произойти сначала в странах Западной Европы): «Падение русского царизма, уничтожение Российской империи является, стало быть, одним из первых условий окончательной победы немецкого пролетариата» (Соч., т. 18, с. 567; курсив мой. — Г. К.).

Но, согласно Марксу, падение царизма могло произойти тоже только в результате русской народной революции и свержения царизма...

Маркс до конца дней своих стоял как раз на этой позиции... Энгельс же, как увидим далее, довольно скоро вернулся к тому взгляду, что главное решится в России только через Запад... Самостоятельной судьбы у нее, мол, нет. Разве Вы не заметили этого зигзага Энгельса? То ли с ним еще будет... «Вторая скрипка» вовсе нередко играла совсем иную мелодию.

Как бы там ни было, а Плеханов и его товарищи, будто заколдованные ошибочной брошюрой Энгельса о России, вряд ли могли предполагать, что, отвечая на письмо Засулич, Маркс поддержит (и даже разовьет) вовсе не их новообретенную (в духе «Капитала») позицию, а — как раз наоборот! — их вчерашний, народнический взгляд...

Получается, стало быть, что письмо Засулич от 16 февраля 1881 г. отправлено Марксу было не для того, чтобы приобрести в его лице союзника русскому народничеству, а чтобы легализовать Маркса в качестве единомышленника русских «марксистов».

Их стратегия в этом и определилась полностью: Россия, согласно их новому взгляду, пройдет от начала и до конца по дороге капиталистического развития. В этом и только в этом — закон истории, полагали они.

Вдруг — гром буквально с ясного неба: исходя из своих убеждений, Маркс в своем ответе им ударил именно по этой причудливо «марксистской» позиции своих новоявленных русских «учеников». Заявил им: позиция «Капитала» — это же не для русских условий! Маркс мог бы и повторить здесь известную фразу, адресованную им ранее тем, кто столь же резко искажал его взгляды: «Если это — марксизм, то я — не марксист...» Именно так оценил он утверждения, согласно которым Россия пройдет до последнего конца по дороге капиталистического Запада. Минуло уже более 100 лет с того времени — не пошла. И не пойдет!

Вот в этом-то его значении — полной и разочаровывающей неожиданности — и предстало ответное письмо Маркса пред ясны очи Плеханова и его группы. Хотя Вы, Раиса Павловна, и Ваши сторонники пытаетесь всю жизнь доказывать совсем иное, а Маркс проводил опровергающую Вас идею: политическая и экономическая сущность взглядов его применительно к России — это его учение о решающей роли коллективистской крестьянской общины в предстоявших тогда судьбах нашей страны.

Для Плеханова и его группы, — а эти люди к моменту получения ими ответа Маркса, не забудем, уже отошли от народничества, готовясь к созданию марксистского движения в России (в соответствии с их новой убежденностью именно в том, что страна уже вступила на западноевропейский тракт и никто ее с этого пути не сдвинет), — для приверженцев плехановской концепции признание Маркса (что его «Капитал» к тогдашней России, в сущности, не имеет отношения) могло принести лишь самое глубокое и безутешное разочарование. Если не больше! Фактически не мог не встать перед ними поистине гамлетовский вопрос: быть им или не быть? Но — как быть, если письмо Маркса будут знать другие люди? И как же при этом называть себя его «учениками», если есть этакое письмо?..

Вас, Раиса Павловна, видимо, даже и не занимали эти вопросы? Вы публиковали рукописи Маркса, а их надо же и верно комментировать! А Вы-то, выходит, и того не заметили, что не только Плеханов оказался против Маркса в вопросе о России, но и Энгельс... Вот именно от этого альянса (Плеханов — Энгельс) очень многое зависело. Энгельс раньше всех из марксистов стал предрекать России ее якобы предопределенное шествие вслед за Западной Европой. Мало того, после смерти Маркса в суждениях о России Энгельс, между прочим, не однажды оказывался и под обратным влиянием Плеханова — «великий Джордж» был, как известно, гениальный собеседник и не менее гениальный стилист. Этим он сразу же пришелся по душе умевшему ценить остроумие и юмор универсалисту Энгельсу и, конечно, стал наиболее влиятельным для него источником информации о России. Поскольку же Энгельс много раньше его высказал идею о решающей роли именно Западной Европы в перспективах России, то (по крайней мере, после смерти Маркса) Плеханов уже не мог не находить в единомыслии Энгельса по «русскому вопросу» уравновешивающую поддержку для себя. А может, также и моральное оправдание?

Пока, впрочем, воздержусь от категорического вывода. Приглашаю Вас обратить внимание и на следующее. Плеханов был исключительно внимателен (и целенаправлен) в своих рекомендациях Энгельсу по части «русских дел». Он убийственно и зло характеризует в письмах к Энгельсу каждого, кто не из ряда его единомышленников. Особенно народника Н. Ф. Даниельсона, постоянного русского корреспондента Маркса (а также и Энгельса). И Энгельс, в конце концов, меняет свое отношение к Даниельсону — собственно, последнему из тех, кто пытался (в частности, и в письмах к Энгельсу) отстаивать точку зрения Маркса на Россию... Между тем именно Даниельсону писал Маркс об общине уже в 1873 году! Собственно, Даниельсон был единственным, кто (из не входивших в окружение Плеханова и Энгельса людей) знал истинную (в смысле — тогда еще не опубликованную) позицию Маркса о России...

Энгельс обретает, стало быть, весьма одностороннюю и вдобавок тенденциозную информацию от Плеханова. Через все ту же Засулич Энгельс получает в 1885 г. книгу Плеханова «Наши разногласия», в которой ее автором беспощадно уничтожаются народники, а без упоминания имени — фактически и... сам К. Маркс! Однако Плеханов не мог же в самом деле запамятовать содержание утаенного им и его группой письма Маркса, где на главный вопрос — каким путем вероятнее всего пойдет Россия — дается ответ, что ее «пунктом возрождения» будет все-таки община. В книге «Наши разногласия» Плеханов поет безудержные дифирамбы именно Энгельсу за его поистине роковую для России идею о том, что судьба России якобы полностью зависит не от себя, а от Западной Европы... Выходит, точку зрения одного основоположника Плеханов элементарно спрятал, а точку зрения основоположника другого, игравшего «вторую скрипку», — восхваляет! А позже, как только обнаруживается другое провидческое письмо Маркса (в «Отечественные записки», от 1877 г., тоже о России), Плеханов ведь пытается убедить всех и вся в том, что и Маркс другого пути для России якобы тоже не видел...

Углубление конфликта в связи с извращением позиции Маркса идет все быстрее. Уже в 1885 г. — в отличие от Маркса, ни единого раза не отзывавшегося о народниках России отрицательно, — Энгельс высказывается о социал-демократах и народниках так: «Я горжусь тем, что среди русской молодежи существует партия (группа Плеханова. — Г. К.), которая искренне и без оговорок приняла великие экономические и исторические теории Маркса (против этого утверждения Маркс и выступал, обозначив для России альтернативу. — Г. К.) и решительно порвала со всеми анархистскими и несколько славянофильскими (народническими. — Г. К.) традициями своих предшественников».

А далее — нечто совсем противоестественное: «И сам Маркс был бы также горд этим, если бы прожил немного дольше».

Наконец: «Это прогресс, который будет иметь огромное значение для развития революционного движения в России» (Соч., т. 36, с. 260).

Ошибка на ошибке! Маркс же, напротив, критиковал позицию русских социал-демократов... А не народников.

Плеханов тем не менее получил, как видим, все, к чему стремился: Энгельс не просто одобрил всю его позицию, но и заявил о том, что именно плехановцы — и никто иной! — наследники и продолжатели дела Маркса в России...

Не результат ли это того, что Энгельсу письмо Маркса о России (ответ В. Засулич) так никогда тоже ведь не было показано? И от него было скрыто! По-Вашему, это что — детские шалости? Дороговато они обошлись.

В приведенных мною словах роль Энгельса выглядит непроизвольно, но все-таки унизительной. Получается, он пишет как бы на заданную Плехановым тему... Сделав в 1875 г. важную оговорку (во введении к своей брошюре «О социальном вопросе в России»), ненадолго сблизившую его с позицией Маркса «по русским делам», а потом и прямо встав на точку зрения Маркса, как видим, Энгельс тут вдруг по меньшей мере нейтрализует смысл спрятанного плехановцами письма Маркса. Он снимает всякую необходимость в нем. И даже более: письму этому просто не остается места, где бы оно жило именно той жизнью, какая была предназначена ему Марксом... Энгельс (не зная о том) зачеркнул смысл изъятого плехановцами из духовного оборота письма Маркса. Вот дела-то какие...

Сам ход событий делал все менее возможной публикацию письма Маркса — по крайней мере, при жизни тех, кому оно было написано. Одна неправда тянет за собой другую... При очерченных обстоятельствах публикация письма Маркса от 8 марта 1881 г. неизбежно сделала бы и Энгельса в глазах общественности оппонентом Маркса. Все тут не просто.

Выходит, дело не только в том, что письмо Маркса — неприемлемое, потому его спрятали. Беда еще и в том, что в дискуссии о России и оценке ее судьбы между самими Марксом и Энгельсом возникло поистине непримиримое расхождение. Здесь заложена одна из предпосылок последующего раскола в рядах возникавшей тогда российской социал-демократии. Она рождалась, в сущности, как искусственно создаваемый антипод действительно российской, отечественной демократии.

Могло ли все это быть, если бы было опубликовано (или хотя бы не скрывалось) письмо Маркса к В. Засулич от 8 марта 1881 г.?

Возможна ли была бы и книга Плеханова «Наши разногласия» в том виде, в каком она появилась, если бы это письмо Маркса не было утаено? Да и вообще вся борьба Плеханова против народничества — какой характер она приняла бы (должна была принять), не окажись скрытой от общественности концепция Маркса о судьбе России?

Далее покажу, как прятался ими, искажался также и смысл других писем и работ Маркса, коль скоро они касались России.

С полным основанием можно сегодня утверждать: марксизм непоправимо длительное время стараниями комментаторов его и мнимых последователей был повернут к России «нерусской», неорганичной для нашей страны гранью. Это, строго говоря, не марксизм. Подлог.

Можете ли Вы себе представить, Раиса Павловна, ситуацию, когда бы Плеханов, ознакомившись с письмом Маркса от 8 марта 1881 г. и увидев, что оно ниспровергает только-только им принятую «западноевропейскую вариацию» судеб России, тут же и повел бы борьбу не против П. Лаврова, Н. Михайловского или П. Ткачева, как он это сделал, а открыто против самого Маркса? При этом, однако, называл бы себя его «учеником»...

Достаточно поставить вопрос так — и мы поймем, что в исчезновении письма Маркса никакой случайности не было. Надежда же на сохранение тайны — оставалась.

Факт пропажи письма есть. Плеханов был крайне самоуверенным человеком. Уверовав в «учителя», он стал «роялистом больше, чем сам король»... Не счел ли он, что он-то Россию-матушку знает куда как лучше, чем Маркс? Ведь с переходом на марксистские позиции по отношению именно к капитализму (как формации) он одновременно расстался с исповедовавшейся им перед тем идеей о возможности крестьянской революции в России, т. е. как раз с мыслью Маркса об общине как «об отправном пункте» российского социального возрождения. Плеханов ушел от Чернышевского, а Маркс — несколько раньше — к Чернышевскому пришел. Плеханов шел к унификации (признанию того, что никакой самобытности в судьбах России, кроме ее отсталости, нет), а Маркс двигался к открытию в русской самобытности реальной альтернативы буржуазному Западу. Вот в чем коллизия. Изначально трагическая.

Сила отталкивания Плеханова от его народнической позиции из-за отмеченного мной как бы даже удваивается.

Как бы ни было, а концепция судеб России, созданная Марксом, оказалась — в наиболее четком ее изложении (письмо от 8 марта 1881 г.) — изъятой из поля зрения российских (и других) революционеров того времени. Не говоря уже о тогдашнем общественном сознании, которое этим изъятием было дезориентировано и лишено защиты от распространявшихся позднее ошибочных идей. Действительно «русская идея» революции была потеряна.

События же, естественно, пробивали себе дорогу независимо от их непонимания. Но и до сих пор мало кто видит, что Октябрь 1917 г. — это и есть тот процесс, создавший условия не для западноевропейского развития России, а для того, чтобы восстановившаяся после принятия Декрета о земле крестьянская община действительно стала «точкой опоры социального возрождения России». На основе общины как исторически естественной формы производственной кооперации, в сочетании ее с НЭП и с допущением других экономических укладов жизни, страна наша совершила поистине обнадеживающий подъем в 1921—1928 гг. Дальше же произошло нечто вновь иррациональное… Ясно, однако, что Сталин и его подручные и вообще все ложно убежденные люди того времени, как это ни кажется сегодня парадоксальным, осуществили все-таки губительную пролетаризацию нашего крестьянства: через посредство раскулачивания миллионов и миллионов, пресловутый «оргнабор рабочей силы» и, конечно, бегство из деревни в город. Это, правда, тоже не «западный» вариант, но уже и никак не общинная самобытность. Синтезированное (и восточное, и западное, и свое) насилие — вот это что.

То, что оказалось не по зубам развитию буржуазных отношений, лишь пошатнувших первобытную русскую общину, то, к прискорбию, совершила сталинская коллективизация, уничтожившая былую общину полностью и заменившая ее казармой... Это — возврат к «военному коммунизму» на другом этапе. В сочетании с другими сталинскими «мероприятиями», губительными для отечественного «архаичного» социализма, «раскрестьянивание» России составило целую эпоху сталинской контрреволюции, нанесшей общинным завоеваниям Октября 1917 г., возможно, и смертельный удар.

Впрочем, это требует особого рассмотрения. В первом моем этом письме к Вам я ставил перед собой одну только цель — обозначить своего рода криминогенность самой исторической ситуации, в которой даже великие откровения ничем, в сущности, не защищены от возможности уничтожения их. Разве полное изъятие Сталиным из поля зрения людей, к примеру, целого ряда последних завещательных писем В. И. Ленина — имело менее губительные последствия? Политика — по преимуществу — дело грязное. Мерзкое. Есть ли основания полагать, что ныне это не так?

Около половины рукописного наследия Маркса и Энгельса еще и не опубликовано... Вас бы, как «публикатора» их рукописей, и спросить: почему?

В последующих письмах надеюсь остановиться на более конкретных фактах, раскрывающих в том числе и исторические последствия изъятия самого учения Маркса о «русской альтернативе».

Ни Вам и никому персонально я не хотел бы причинить незаслуженных переживаний. В полном к Вам почтении пребываю.

Г. Куницын — с Вашего позволения, историк и публицист, доктор философских наук, профессор Литературного института им. А. М. Горького СП СССР.

12.IХ.1990 г.

Письмо второе

Дом, который много стоил,

Походил на Парфенон,

Но отнюдь не красотою,

А количеством колонн.

Н. Глазков

Глубокоуважаемая Раиса Павловна!

Вы, конечно, понимаете, что, не будь Вашего публичного возражения — с попыткой опровергнуть написанное в моей статье «Утаенное письмо» (ж. «Диалог», № 7, 1990), — я не стал бы докучать Вам своими столь не интимными письмами. Правда, разговор этот все равно бы когда-нибудь состоялся, ибо, как я уже писал Вам, в рукописях моих прошедших лет, когда меня по требованию партаппаратчиков не печатали, я безответно полемизировал именно с Вами. Рукописи те, надеюсь, когда-то увидят свет.

Следуя логике предыдущего, первого моего письма к Вам, я хотел бы сначала задержать Ваше квалифицированное внимание на самой, что ли, технологии продуманного кем-то процесса, в ответвлениях которого скрылось на десятки лет письмо Маркса о России от 8 марта 1881 г. И исчезла в целом вся его концепция о «русском» пути развития. Это деяние очень и очень сильно обеднило (и деформировало) марксизм: подобной операцией он был сведен к теории лишь капиталистического способа производства. Вопрос же об «азиатском» (общинном) образе жизни (не без участия Ваших единомышленников) был исключен во всех учебниках из анализа наиболее значительных исторических ступеней развития человечества. Между тем «азиатским» способом производства Маркс называл именно патриархально-крестьянскую общину, предшествовавшую и рабовладению, и феодализму. Предшествовавшую! Исчезло и всякое упоминание о том, что вовсе не рабы или рабовладельцы, а крестьянство — вот самый ранний, самый первый класс в истории. Крестьянство — творец национальных языков. Крестьянство — творец героического эпоса. Крестьянство — это самая древняя основа государственности. Крестьянство — создатель самой первой, пока тогда безэксплуататорской частной собственности. Крестьянство — колыбель человеческой цивилизации. Крестьянство — это и возникновение семьи как самой ранней ступени в развитии патриархата. При неизбежной его эволюции дожившего до сих пор…

Крестьянство России на этой (именно ранней) стадии — имея в частной (индивидуальной) собственности лишь дом и подворье, но сохраняя коллективистскую общину с ее общей собственностью на землю, пастбища, луга, выгоны, леса, дороги и т. п., — дожило почти без изменений до реформы 1861 г., а потом — до трагического 1929 г. Это была самая стабильная социальная справедливость в истории. Именно справедливость.

Вот почему Маркс и размышлял над тем, что Россия, оставаясь общинной, уже не имеет исторического времени для прохождения через стадию капитализма... В набросках письма к В. Засулич (от 8 марта 1881 г.) он указывает и на то, что в Западной Европе коллективистская община перестала существовать уже тысячу лет тому назад. Ее сохранение в России до XX в. говорит о том, что частная собственность на землю возникла в Западной Европе на целую тысячу лет раньше, чем в России... Впрочем, в России она не возникла и до сих пор! Не ясно ли, почему капитализм в Западной Европе сложился так рано?!

Посмотрите же, как Плеханов пытается закамуфлировать именно эти обстоятельства посредством «исповеди» о своем собственном мировоззренческом прошлом. Вот так отвечает он на тот же вопрос, который сформулирован в письме В. Засулич к Марксу от 16 февраля 1881 г. (он в это время, в 1884 г., уже, конечно, многократно перечитал упомянутое письмо):

«Итак, “должна” или “не должна” Россия пройти через “школу” капитализма?

Решение этого вопроса имеет огромную важность для правильной постановки задач нашей социалистической партии. Неудивительно поэтому, что на него давно уже было обращено внимание русских революционеров. До самого последнего времени огромное большинство их склонно было категорически решать его в отрицательном смысле. Я также отдал дань общему увлечению и... старался доказать, что “история вовсе не есть однообразный механический процесс”, что капитализм был необходимым предшественником социализма лишь “на Западе, где поземельная община разрушилась еще в борьбе с средневековым феодализмом”; что у нас, где эта община “составляет самую характерную черту в отношениях нашего крестьянства к земле”, торжество социализма может быть достигнуто совсем другим путем: коллективное владение землею может послужить исходным пунктом для организации всех сторон экономической жизни народа на социалистических началах» (Избранные философские произведения, М., 1956, т. 1, с. 133; курсив мой. — Г. К.).

Сразу скажу, что выделенные мною слова в цитате из Плеханова полностью соответствуют смыслу из утаенного письма Маркса: «Специальные изыскания, которые я произвел на основании материалов, почерпнутых мной из первоисточников, убедили меня, что эта община (у Плеханова сказано: “коллективное владение землею”. — Г. К.) является точкой опоры социального возрождения России» (Соч., т. 19, с. 251; курсив мой. — Г. К.).

«Исходный пункт», «точка опоры»… Похоже? Это же сказано и у Н. Чернышевского. На учение Чернышевского о России Маркс и ссылался. И не один раз. Но, соглашаясь с ним, Плеханов поощряет себя за отход от этих идей...

Дело еще и в том, что Плеханов привел те свои прежние народнические суждения, которые по смыслу и словам совпадают не только с положениями Чернышевского, но — это ли не примечательно? — и с мыслями опять-таки из письма Маркса к В. Засулич от 8 марта 1881 г. А также с одной из важнейших идей неотправленного письма Маркса в «Отечественные записки» (оно было Плеханову в 1884 г. уже известно). Не слишком ли много совпадений?

А ведь привел-то Плеханов эти положения с позиции самого прямого и решительного отрицания их истинности! Только опять без упоминания имени Маркса... Текст Плеханова (процитированный) написан в 1879 г. (ж. «Земля и Воля», № 3). И ладно бы! Но ведь он именно эту позицию (свою и Маркса) в 1884 году-то высмеивает... Самокритично это? Ни в коем случае. В том-то и проблема, что высмеиваемая Плехановым позиция и есть, повторяю, позиция Маркса по отношению к России, выраженная им в письме к В. Засулич.

Таким образом, столь весело расставаясь со своим народническим прошлым, Плеханов, в сущности, расстается и со своим «учителем»... Пишет он эту свою тактическую «самокритику» в момент, когда копии обоих «русских» писем Маркса (к В. Засулич и в «Отечественные записки») находятся у него!

Вот почему в статье «Утаенное письмо» — в связи с тем, что Плеханов, критикуя народников, бил и по Марксу, — я привел пословицу: «Свекровь кошку бьет, невестке повестку дает...» Пикантная ведь ситуация: в книге «Наши разногласия», а потом и в других своих работах Плеханов сознательно хоронит заветы Маркса относительно России. Но разносит-то всюду открыто, конечно, только народников. Не мог он не чувствовать разницу в весовых категориях с Марксом...

Перед нами, стало быть, и в самом деле весьма и весьма сложный исторический детектив, связанный с похищением из сферы обращения идей именно той концепции судеб России, которой нам, россиянам, всегда и недоставало, чтобы верно понимать, куда нам надо, а куда не надо стремиться идти. Поскольку привыкли поклоняться именно иноземным авторитетам.

Особо отмечу еще один момент: письмо Маркса от 8 марта 1881 г., где эта концепция изложена со всей четкостью, так и не стало известно Ленину. А после того, как Ленин все-таки сам пришел к тем же идеям, выразив их в своем понимании всеобщего кооперирования и НЭП, то и ленинская концепция, объективно совпадающая с концепцией Маркса, тоже была закрыта на замок... На десятки и десятки лет. Такое совпадение! Совпадение ли? А может, всякая политика в грязных обстоятельствах становится грязной?

Ленинская концепция, как и концепция Маркса, полностью была опубликована только после смерти всех участников трагедии. Зловещая это повторяемость... Печально, а русская социал-демократия вырвалась на свет божий на фоне мрачных отсветов нечаевщины, и ничего не изменилось оттого, что Плеханов и Засулич — потомственные аристократы.

Загадочна Россия во всем: в вопросе о ее судьбах она противопоставила друг другу даже Маркса и Энгельса! Но так благоговели перед ними российские социал-демократы, что, похоже, многие вообще этого не заметили! И не замечают — тем более сегодня…

Разойдясь с Марксом в трактовке «русского вопроса» в 1875 г. (в брошюре «О социальном вопросе в России»), Энгельс, как я отмечал, на короткое время, но вновь (именно вновь!) встал на позицию Маркса в 1882 г. — произошло это, когда письмо Маркса к Засулич (о роли общины) от 8 марта 1881 г. уже существовало, но Энгельс о нем тоже не знал... Он не знал пока и о письме Маркса в «Отечественные записки» от ноября 1877 г. по поводу статьи Н. Михайловского (сам он увидел это письмо впервые только в 1884 г., при запоздалом разборе архива умершего Маркса).

А события-то развивались! В 1882 г. Плеханов перевел на русский язык «Манифест Коммунистической партии» — стремился поскорее представить русскому читателю именно «западноевропейский» аспект марксизма и тем самым снять проблему «русского» (по тенденции «восточного») варианта этого учения. Зная о весьма уважительном отношении Маркса и Энгельса к народнику П. Лаврову, Плеханов попросил его обратиться к ним обоим с предложением написать предисловие к этому изданию «Манифеста». Но в это же самое время письмо Маркса от 8 марта 1881 г. ведь уже лежало у группы Плеханова — запрятанное. А в нем — главная «русская проблема», растолкованная Марксом. Письмо же от 1877 г. в «Отечественные записки» пока тоже еще было никому не известно. Но все равно Плеханов (из письма Маркса от 8 марта 1881 г.) уже знал: позиция Маркса рушит его, Плеханова, «западническую» концепцию о судьбах России... Знал! И — нигде ни слова в эти два года: ни о новой для себя, ни о прежней его точке зрения не говорит. Молчит. А противоположную точку зрения Энгельса излагает всюду... Стремится издать на русском языке, между прочим, только и только то, что у Маркса связано с проблематикой анализа капитализма в Западной Европе.

Плеханов начал с перевода «Манифеста». Но перед тем был переведен и первый том «Капитала» (Н. Даниельсоном). Между тем опубликовать-то надо было в первую очередь оба провидческих письма о России...

Разумеется, со стороны Плеханова ожидать, что в предисловии Маркс и Энгельс скажут что-нибудь актуальное именно по поводу развивающегося российского капитализма, было вполне естественно: община-то действительно ведь втягивалась во все более плотные слои буржуазных отношений.

Этого Плеханов от них, конечно, и ожидал.

Оправдались ли надежды? Ни в какой степени! Плеханов получает новый мощнейший удар. О перспективе развития капитализма в России в предисловии к этому русскому изданию «Манифеста», в сущности, нет ни единого высказывания... Текст же этого предисловия, между прочим, писал к тому же один Маркс. Энгельс его просто подписал. Неизвестно, были ли у него споры с Марксом, — текст согласованный. И написан он в соответствии опять-таки с основным содержанием запрятанного плехановцами письма Маркса от 8 марта 1881 г.

Маркс продолжает тут развивать ту же идею, которую он уже изложил в письме к В. Засулич. Глянем на «Манифест» в бесчисленный раз: «Рядом с быстро развивающейся капиталистической горячкой и только теперь образующейся буржуазной собственностью мы находим в России большую половину земли в общинном владении крестьян. Спрашивается теперь: может ли русская община — эта, правда, сильно уже разрушенная форма первобытного общего владения землей — непосредственно перейти в высшую, коммунистическую форму общего владения? Или, напротив, она должна пережить сначала тот же процесс разложения, который присущ историческому развитию Запада?» Т. е. пролетаризироваться по преимуществу.

Надеюсь, узнаете: ведь этот вопрос является здесь лишь иным словесным выражением все того же вопроса, на который Марксом дан ответ в его гениальном письме к Засулич. В неприятных для Вас набросках к письму Маркс не один раз приближается к цитируемым мною здесь его текстам. И, наконец, вот — дана формула.

Выглядит она так: «Единственный возможный в настоящее время ответ на этот вопрос заключается в следующем. Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития» (Соч., т. 19, с. 305; курсив мой. — Г. К.).

Возможно, Марксу со стороны Энгельса и были высказаны новые соображения о том, что если на Западе вообще не произойдет (в ожидаемый период) революции, то это будет служить чрезмерным препятствием и для того, чтобы победила революция русская. Как бы ни было, но здесь возникает тоже новый аспект: русская революция может, кроме решения своих проблем, послужить именно сигналом для западноевропейской революции (русская — крестьянская; западноевропейская — пролетарская). Разве не ясна Вам именно очередность: сначала — русская революция, а потом — западноевропейская? Да и вспомним: произошла-то сначала действительно русская. А Вы до сих пор киваете на Запад...

События же давно состоялись! Главная идея Маркса о России была не только сохранена в его предисловии 1882 г. к русскому изданию «Манифеста», но и подтверждена тем, что революция свершилась и победила сначала в России. Вы же, несмотря ни на что на свете, десятки лет упоенно доказываете, что революция победит сначала на Западе...

Другое уж дело, во что все это потом вылилось. Нет гарантий у людей от извращения любого вообще процесса, а значит — и от его поражения. Но именно эта идея Маркса (русская революция — «сигнал») позже легла и в основу ленинской концепции «мировой революции». К тому же Октябрьская революция 1917 г. в России действительно послужила сигналом для революций в ряде стран Запада. В Германии, Венгрии, Баварии. Дело лишь в том, что одного этого сигнала оказалось недостаточно для возникновения общеевропейской революции. Но вероятность-то ее существовала. Европа была на грани. И напротив, теперь, в конце XX в., мы, можно сказать, исчерпали всю свою «сигнализацию», а на Западе вновь и вновь происходит неиссякший процесс стабилизации их капитализма. Это вовсе не то, что можно было бы с каким-то основанием назвать вызреванием так и не случившегося у них свержения буржуазного строя. Да и свержением ли окажется дальнейший прогресс? Скорее — очередным преображением.

Но тогда-то, в 1880-е гг., идея о том, что «Россия начнет», а «Германия доделает», — тогда подобная очередность событий всего лишь осмысливалась, была у своего истока, и в самом-то марксизме была лишь в голове Маркса... И тут — приспела его смерть. Одновременно началась сильнейшая активизация только-только зародившейся в те месяцы русской социал-демократии. Эта последняя, собственно, и появилась-то на свет в облике именно «западной» ее ориентации — на «Манифест» и «Капитал». Это не была ориентация на отдельную для нашей страны (именно на основе осмысления ее исторического опыта) концепцию самобытного «русского пути». Если и тут взглянуть на уже закончившийся ряд конкретных событий, то этот общинный, первобытный, уравнительный коллективизм (по Марксу — «архаический коммунизм») и был реально возрожден в результате введения в действие Декрета о земле от 26 октября 1917 г., а потом — и Закона о социализации земли. Напомню, по раннему истоку — это идеи Пестеля, Герцена, Чернышевского.

Однако это — именно реальные судьбы России. В дальнейшем я еще отдельно затрону эту проблему в связи с письмом Маркса в «Отечественные записки».

Сейчас придется обозначить яснее линию взаимодействия: Энгельс — Плеханов. Линию, поистине оказавшуюся роковой. Согласившись в 1882 г. с написанным Марксом предисловием ко второму русскому изданию «Манифеста», Энгельс тем самым формально присоединился к противоположной ему позиции Маркса о России. На какое-то время он отказался от прежней своей позиции, изложенной им в цикле статей «Эмигрантская литература» (а после — в упоминавшейся брошюре «О социальном вопросе в России»), где он резко и пренебрежительно критиковал взгляды народника П. Ткачева, опять-таки во многом близкие Марксу (в трактовке общинных «русских дел»). Теперь же, после присоединения к «русской» позиции Маркса (в 1882 г.), Энгельс стал какое-то время вновь придерживаться общих с Марксом «русских» взглядов. К сожалению, ему не удалось их сохранить. Он быстро их отбросил. Он явно менее глубоко видел слои народной жизни России, чем Маркс. К тому же его вновь и вновь стали втягивать в спор о «русских» проблемах. И народник Даниельсон, который был некогда во взаимно доверительной переписке с Марксом, и глава российских марксистов Плеханов, быстро ставший близким Энгельсу. Надо было делать выбор...

Я уже напоминал, что Даниельсон, возможно, прежде и лучше кого-либо знал именно о поддержке Марксом главного тезиса народников: о буквально судьбоносной роли русского крестьянского образа жизни — сельской коллективистской общины. Ведь именно Даниельсону писал Маркс в 1873 г. о том, что община, подобная русской, когда-то была (а где-то еще и является) ступенью развития вообще всех народов земного шара. А позже так случилось, что Даниельсон был вынужден наблюдать, как от имени Маркса разделывается Плеханов ни с чем иным, а как раз с этой идеей Маркса... Естественно, он обратился за разъяснениями к Энгельсу.

Не любопытно ли и то, что Плеханов всячески в своих письмах к Энгельсу в это же самое время намеренно унижает Даниельсона (в то время еще явно более, чем Плеханов, почитаемого в среде русских революционеров).

Все же Энгельс долго и подробно (и противоречиво) отвечает на обстоятельные письма Даниельсона. Он пишет, расщедриваясь каждый раз на какую-то частицу новой информации о своих отличающихся от Марксовых взглядах: «Мне кажется очевидным, что крупная промышленность в России убьет земельную общину, — пишет Энгельс, — если только не произойдут ныне великие перемены, которые помогут сохранить эту общину. Вопрос о том, успеет ли произойти такая перемена в общественном мнении России, которая сделала бы возможным развивать при сохранении общины современную промышленность и современное земледелие и в то же время видоизменить ее так, чтобы она могла стать подходящим и удобным орудием для организации этого современного производства и для его преобразования из капиталистической формы в социалистическую? Согласитесь, что для того, чтобы можно было хотя бы только подумать о свершении такого преобразования, должен сначала произойти громадный прогресс в общественном мнении вашей страны. Успеет ли это произойти прежде, чем капиталистическое производство вместе с последствиями нынешнего кризиса подорвет общину слишком глубоко? Я ничуть не сомневаюсь в том, что в очень многих местностях община оправилась от удара, полученного ею в 1861 году... Но сможет ли она выдержать непрерывные удары, которые наносит ей промышленный переворот, неудержимо развивающийся капитализм, разрушение домашней промышленности, отсутствие общинных прав на пастбища и леса, превращение натурального крестьянского хозяйства в денежное, рост богатства и власти кулаков и мироедов?» (Соч., т. 38, с. 315—316).

Теперь вот, как видим, и Энгельс затронул многое проясняющую проблему исторического времени для будущей России. Он не мог этого не сделать. Он отвечает, в сущности, опять-таки на тот же вопрос, сформулированный Засулич в 1881 г. для Маркса... Отвечает спустя одиннадцать лет после ответа Маркса. В общей же сложности Энгельс создает в своих трудах тоже детальный текст по той же неизбывной «русской» проблеме. Но какой?

Сделаем необходимые сопоставления. И они внесут немалую ясность.

Энгельс, как и Маркс, отвечает на вопрос о России в форме гипотетической. «Если...», «если бы...». Если произойдут определенные перемены в России, то община не погибнет... А какие? А произойдут ли?

У Маркса ожидаемые перемены выглядят, однако, вот так: «Чтобы спасти русскую общину, нужна русская революция. Впрочем, те, в чьих руках политическая власть и социальные силы, делают все возможное, чтобы подготовить массы к такой катастрофе» (Соч., т. 19, с. 410; курсив мой. — Г. К.). Она случилась в 1929 году.

Будто сегодня это сказано: гибель общины названа катастрофой. Теперь мы слишком хорошо это знаем — катастрофа.

Мысль о сохранении общины, однако, тоже не случайна. Маркс много раз возвращается именно к ней. Полезно вслушаться.

«И в то время как обескровливают и терзают общину, обеспложивают и истощают ее землю, — размышляет он, — литературные лакеи “новых столпов общества” иронически указывают на нанесенные ей раны, как на симптомы ее естественной и неоспоримой дряхлости, и уверяют, что она умирает естественной смертью и что сократить ее агонию было бы добрым делом. (Разве не то же самое писали и Плеханов и плехановцы? — Г. К.). Речь идет здесь, таким образом, уже не о проблеме, которую нужно разрешить, а просто-напросто о враге, которого нужно сокрушить».

Не в бровь, а в глаз русским социал-демократам… Вы знаете, как они улюлюкали, пророча быструю смерть общине.

Но вот им в ответ: «Если русская революция произойдет в надлежащее время, если она сосредоточит все свои силы, чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского общества и элементом превосходства (! — Г. К.) над странами, которые находятся под ярмом капиталистического строя» (там же; курсив мой. — Г. К.).

Даже — «превосходства»... Такова была надежда Маркса.

Энгельс же (обращаю Ваше внимание) необходимые перемены для сохранения общины видит вовсе не в русской революции, а всего лишь в изменении «общественного мнения России на основе западных переворотов». Это ли не странно? Но ведь и Энгельс ставит вопрос: успеет ли нечто подобное произойти в России? К пункту «успеет ли» нам придется далее вернуться, а сейчас в основном разговор об эволюции взглядов самого Энгельса.

Цитаты здесь совершенно необходимы. В полном объеме. Следующая же — особенно. 24 февраля 1893 г. Энгельс в очередной раз отвечает Даниельсону:

«В первом письме Вы спрашиваете: должны ли были те экономические изменения, которые с 1854 г. стали неизбежными в силу самой природы вещей, вместо того чтобы содействовать дальнейшему развитию исторически сложившихся в России институтов, наоборот, подрывать их в самом корне? Иными словами, не могла ли сельская община послужить основой нового экономического развития? А 27 января Вы выражаете ту же мысль в такой форме: крупная промышленность стала необходимостью для России, но было ли неизбежным ее развитие в капиталистической форме?»

Даниельсон, выясняя бреши в позиции Энгельса, добился своего: Энгельс отвечает ему настолько основательно, что этот ответ непременно должен быть сопоставлен с ответом Маркса от 8 марта 1881 г. на письмо В. Засулич.

Перед чем же мы оказываемся при таком сопоставлении? Вот ведь что самое важное. Знаток марксистских текстов, Вы, думается, не можете не почувствовать именно того, что вступаете здесь в сферу действия той мысли, которая в судьбах России сыграла поистине трагическую роль.

«Так вот: в 1854 г., или около того, — напоминает Энгельс, — для России отправными пунктами были: с одной стороны, наличие общины, с другой — необходимость создать крупную промышленность. Если Вы примете во внимание все состояние вашей страны в целом, каким оно было тогда, увидите ли Вы там хоть малейшую возможность привить крупную промышленность крестьянской общине, и притом в такой форме, которая, с одной стороны, делала бы возможным развитие крупной промышленности, а с другой, подняла бы эту первобытную общину до уровня социального института, далеко превосходящего все то, что мир видел до сих пор? Мне кажется, что такая эволюция, превосходящая все известное в истории, требовала бы совершенно иных экономических, политических и интеллектуальных условий, чем те, которые имелись в то время в России» (Соч., т. 39, с. 32—33; курсив мой. — Г. К.).

В сущности, это уже и открытая полемика Энгельса с Марксом...

Но посмотрите, с применением какого удивительного приема... Энгельс продолжает: «Нет сомнения в том, что община и, в известной степени, артель заключали в себе некоторые зародыши, которые при определенных условиях могли бы развиться и спасти Россию от необходимости пройти через муки капиталистического режима. Я вполне присоединяюсь к письму нашего автора (имеется в виду письмо Маркса в «Отечественные записки» от 1877 г. — Г. К.) по поводу Жуковского».

Энгельс не мог не знать — причем абсолютно точно — содержание этого письма. Ведь он же сам и обнаружил его в бумагах умершего Маркса. Молчал он о нем около десяти лет. Забыл, что оно написано не по поводу Жуковского, а Михайловского... И вот теперь неверно излагает и само даже его содержание! Можно предположить, что Даниельсон, отлично знавший позицию Маркса, был огорошен этим. Потому, наверное, он столь настойчиво и просил вновь и вновь Энгельса поделиться с ним мнением на тот же счет.

Энгельс как ни в чем не бывало пишет о своей и Маркса позиции как о якобы единой. «Но и по его (Маркса. — Г. К.) мнению, и по моему, — заявляет он, — первым необходимым для этого (для радикальных перемен. — Г. К.) условием был толчок извне (курсив Энгельса. — Г. К.) — изменение экономической системы Западной Европы, уничтожение капиталистической системы в тех странах, где она впервые возникла» (там же). Ср. с Марксом: «Если бы в момент освобождения крестьян сельская община была сразу поставлена в нормальные условия развития, если бы затем громадный государственный долг, выплачиваемый главным образом за счет крестьян, вместе с другими огромными суммами, предоставленными через посредство государства (опять-таки за счет крестьян) “новым столпам общества”, превращенным в капиталистов, — если бы все эти затраты были употреблены на дальнейшее развитие (курсив Маркса. — Г. К.) сельской общины, то никто не стал бы теперь раздумывать насчет “исторической неизбежности” уничтожения общины: все признали бы в ней элемент возрождения русского общества и элемент превосходства над странами, которые еще находятся под ярмом капиталистического строя» (Cоч., т. 19, с. 401; курсив мой. — Г. К.).

Где же тут «толчок извне»? Опять путает «вторая скрипка»...

Вы, Раиса Павловна, тоже утверждаете, будто не только Энгельс, но и якобы Маркс писал о «толчке извне». Где? Когда Маркс такое утверждал? Вам, выходит, нужен лишь сам авторитет, а не факт, и тогда Вы готовы и сами писать неправду... Сколько Вы ее понаписали!

Неужели Вы впрямь не заметили (не хотели замечать?), что Энгельс «сообщает» тут то, чего в действительности не было?..

Посмотрите, какие слова пишет Энгельс о содержании упоминавшегося совместного его с Марксом предисловия к русскому изданию «Манифеста» 1882 г. Кстати, он тут прямо относит это предисловие к единоличному авторству Маркса. Он его только подписал. Но Энгельс стремится найти в самом тексте Маркса опять же выражение не того, что было туда заложено Марксом... Полюбуйтесь же этим Вы, «публикатор рукописного наследия Маркса»... Может, и тут Вы тоже отыщете пресловутую адекватность позиций Маркса и Энгельса (да еще и Плеханова) относительно России? Ведь Вы весьма упорно не желаете замечать их несовместимость!

«Наш автор (Маркс. — Г. К.), — читаем в письме Энгельса Даниельсону от 24 февраля 1893 г., — в известном предисловии к известному старому “Манифесту”, написанном в январе 1882 г., на вопрос о том — не могла ли русская община послужить отправным пунктом для более высокого социального развития — отвечал так (смотрите! смотрите! — Г. К.): если изменение экономической системы в России совпадет с изменением экономической системы на Западе “так, что обе они пополнят друг друга, то современное русское землевладение может явиться исходным пунктом нового общественного развития”» (Соч., т. 39, с. 33—34; курсив мой. — Г. К.).

Каково? Содержание предисловия Маркса к русскому изданию «Манифеста» 1882 г. тут подменено в его принципе... Подменено! Причем слова, взятые Энгельсом внутри его текста в кавычки, вроде бы должны быть из перевода Плехановым на русский язык самого важного места в предисловии к указанному изданию «Манифеста». Правда, я уже приводил действительные слова Маркса именно оттуда, из этого предисловия, но слишком уж чрезвычайной является у нас с Вами ситуация, чтобы не сделать этого также и здесь. Вот, читайте и читайте:

«Спрашивается теперь: может ли русская община — эта, правда, сильно уже разрушенная форма первобытного общего владения землей — непосредственно перейти в высшую коммунистическую форму общего владения? Или, напротив, она должна пережить сначала тот же процесс разложения, который присущ историческому развитию Запада? Единственно возможный ответ на этот вопрос заключается в следующем. Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития» (Соч., т. 19, с. 305; курсив мой. — Г. К.).

Ну и что же заставило Вас не заметить этого разрыва в идеях самих основоположников марксизма? Кто Вас ныне-то принуждает к этому? Если беретесь полемизировать, то хотя бы тексты-то, которых касаетесь, надо знать... Впрочем, могли ли Вы их не знать?..

...Итак, что же мы имеем? Объявив, что его, Энгельса, позиция и позиция Маркса по вопросу о России единая (на самом деле этого явно не было), Энгельс ввел Вас и многих других в заблуждение. Позиции же эти — относительно России — у основоположников были не просто разные, но и внутренне несовместимые. Это настолько очевидно, что не заметить такое можно лишь при очень и очень большом желании именно не заметить... За десятки-то лет! В только что приведенных мной суждениях Энгельс с помощью неверного перевода Плехановым на русский язык написанного Марксом предисловия к «Манифесту», во-первых, просто-напросто искажает смысл этого предисловия — до полной его неузнаваемости, во-вторых, он это искажение преподносит также и в качестве мнения Маркса... Как говорится: хоть стой, хоть падай...

Вчитайтесь, в частности, в письмо Энгельса Даниельсону от 24 февраля 1893 г. Вы, надеюсь, увидите: Марксова идея «сигнала» уже там отсутствует, а присутствует совсем чуждая ему идея «толчка извне», принадлежащая Энгельсу... Ничего не скажешь, «достойный» конец великой жизни. И столь же «достойное» начало жизни русской социал-демократии... То и другое погрузилось в ложь.

Энгельс забивает гвозди в изготовленный им же гроб для идеи Маркса о том, что «русские начнут», а «Запад довершит». Уже старый и больной, он в 1894 г. пишет послесловие к изданию на русском языке своей брошюры «О социальном вопросе в России». Его позиция, полностью отвергающая идею Маркса о «русской альтернативе», звучит здесь как нечто совсем не имеющее отношения к Марксу. Позиция Энгельса: только и только свержение капитализма на Западе и затем переход там к социализму — только это якобы способно сохранить русскую сельскую общину. «Инициатива подобного преобразования русской общины, — продолжает увядший пророк, — может исходить исключительно лишь от промышленного пролетариата Запада, а не от самой общины. Победа западноевропейского пролетариата над буржуазией и связанная с этим замена капиталистического производства общественно управляемым производством, — вот необходимое предварительное условие для подъема русской общины на такую же ступень развития» (Соч., т. 22, с. 444; курсив мой. — Г. К.).

Долгое время занимаясь проблемами России, Энгельс в ней главного, по существу, так и не понял. Но его авторитета оказалось все же достаточно, чтобы (в паре с Плехановым и через посредство его группы) сдвинуть русское революционное движение конца XIX в. сильно в сторону от его собственного естественного пути. Невольно? Возможно. Но таков факт.

Раскол во взглядах на Россию произошел, как видим, сначала между родоначальниками марксизма. В последних работах Энгельса и в работах Плеханова линия Чернышевский — Маркс была подвержена, в сущности, беспощадному третированию. С некоторым (фиговым) прикрытием лишь самого имени Маркса... Только имени. И не о Марксе заботились...

Маркс же принял концепцию судеб России, наиболее полно разработанную Чернышевским, первоначально сформулированную Герценом, к которому (из-за его панславистских тенденций) он был настроен, к сожалению, неприязненно. Потому и выступал против него. Но концепция есть концепция! Она у всех у них одинаково резко противостоит ошибочному взгляду (будто судьбы России определяет Запад) — взгляду Энгельса — Плеханова. Вот как, однако, мыслил о судьбе России и ее истолкователях Маркс: «Таким образом, процесс, который я анализировал, заменил (в Западной Европе. — Г. К.) форму частной и раздробленной собственности работников капиталистической собственностью ничтожного меньшинства... заменил один вид собственности другим (курсив Маркса. — Г. К.). Как это можно применить к России, где земля не является и никогда не была “частной собственностью” земледельца? Стало быть, единственное заключение, которое они имели бы право вывести из хода вещей на Западе, сводится к следующему: чтобы установить у себя капиталистическое производство, Россия должна начать с уничтожения общинной собственности и с экспроприации крестьян, т. е. широких народных масс. Впрочем, как раз этого и желают русские либералы: но является ли их желание (курсив Маркса. — Г. К.) более основательным, чем желание Екатерины II насадить на русской почве западный цеховой строй средних веков?

Итак, экспроприация земледельцев на Западе привела к “превращению частной и раздробленной собственности работников” в частную и концентрированную собственность капиталистов. Но это все же — замена одной формы частной собственности другой формой частной собственности. В России же речь шла бы, наоборот, о замене капиталистической собственностью собственности коммунистической (так Маркс называет общинную собственность. — Г. К.).

Конечно, если капиталистическое производство должно восторжествовать в России, то огромное большинство крестьян, т. е. русского народа, должно быть превращено в наемных рабочих и, следовательно, экспроприировано путем предварительного уничтожения его коммунистической собственности» (Соч., т. 19, с. 411—412; курсив мой. — Г. К.).

Вот тут-то и добавлено нечто, что более всего неприемлемо для людей «западной» ориентации: «…во всяком случае, западный прецедент здесь ровно ничего не доказывает» (там же; курсив мой. — Г. К.). Россия вовсе не «приговорена» к западному пути, а имеет свой собственный, обусловленный ее внутренней спецификой путь.

Перед нами — один из подготовительных текстов письма Маркса к Засулич. 1881 год. Читаем: «Русские “марксисты”, о которых Вы говорите, мне совершенно неизвестны. Русские, с которыми я поддерживаю личные отношения, придерживаются, насколько мне известно, совершенно противоположных взглядов» (Соч., т. 19, с. 412; курсив мой. — Г. К.). Маркс не знал Плеханова...

Поистине примечательно: слово «марксисты» — в кавычках... Прямо в точку! От их имени, однако, Засулич сообщала Марксу о том, что Россия вступила на путь капиталистического развития и якобы уже «ничто ее с него не столкнет». Подобные фразы Плеханов потом повторял десятки лет. Между тем Маркс, как сам он пишет, поддерживал «личные отношения» с другими, с теми, кто был ему близок реально, — с П. Лавровым, Г. Лопатиным, Н. Даниельсоном... Выше же всех Маркс ставил Н. Чернышевского. И все названные люди придерживались, по сравнению с Плехановым, «противоположных взглядов». Противоположных! Шуточное ли дело? Вот их Маркс и поддерживал, этих людей.

К сожалению, слишком уж доверчиво он предполагал, что его прославленная корреспондентка Засулич все еще принадлежит к русским народникам. Засулич выполняла своим обращением к Марксу, думается, рассчитанно зондирующую роль.

Подводя некоторый итог обмену мнениями в нашем с Вами диалоге, я хотел бы поставить перед Вами такой вопрос: разве все еще не ясно Вам, что четкий отрицательный ответ Маркса Засулич, спросившей его, пройдет ли (именно — пройдет ли) Россия до самого конца вслед за Западной Европой по пути капитализма, — полностью лишил Плеханова и его группу морального права называть Маркса своим учителем и выступать в качества его учеников? То, что они соглашались с ним в трактовке западноевропейских проблем, ровным счетом ничего здесь не меняет, ибо их социал-демократическая деятельность имела смысл только в связи с развитием революционно-освободительного движения в России. Запад не нуждался в их утверждениях о незыблемости капиталистического пути развития. Он его к тому времени уже проделал.

Тут с несколько иной уже стороны, но мы вновь приходим к ранее сформулированному мною выводу: ни Плеханов с его группой, ни даже сам Энгельс во взглядах на Россию не были марксистами. Они для конкретных российских обстоятельств, в сущности, не были и революционерами... Все они оказались в этом пункте доктринерами. Во взглядах на Россию... Они готовы были пожертвовать интересами более 80 % населения России. Отрицали самостоятельное и самоцельное значение этих интересов, встав на позицию некой единой формулы прогресса для всех народов, против самой возможности которой столь решительно протестовал Маркс. В сущности, они, как и Михайловский, стремились приписать создание этой формулы Марксу...

Ныне ясно, что не только меньшевизм, главные идеи которого — это идеи Энгельса и Плеханова о полнейшей зависимости развития России от капиталистического Запада, но и большевизм, в основе которого лежали ленинские идеи союза рабочего класса и крестьянства (при ведущей роли рабочего класса), тоже не был в достаточной мере последовательным выражением объективных требований прогресса России.

Впрочем, об этом лучше отдельно поразмыслить — после более полного выяснения дополнительных фактов из самого процесса похищения и упрятывания концепции действительно органического развития России.

Мне думается, наша с Вами задача — достигнуть не непременной краткости, а ясности — через полную доказательность. К тому же в дальнейшем надеюсь убедить Вас в том, что у похищенной концепции не погибла жизненная ее основа. Парадокс, но многое приходится открывать слишком поздно. Остаюсь при самых добрых моих лично Вам пожеланиях

Г. Куницын.

24.XI.1990 г.

Письмо третье

В России есть преимущество девственности почвы. Ее отсталость дает возможность выбора.

Н. Бердяев

Глубокоуважаемая Раиса Павловна!

Уникальная ситуация, когда Г. В. Плеханов и его группа, выступив в русском революционно-освободительном движении от имени марксизма и называя себя русскими «учениками» К. Маркса, одновременно с тем, можно сказать, средь бела дня подменили его концепцию судеб России, — эта ситуация, в сущности, еще мало изучена. Считаю необходимым вновь вернуться к ее содержательной стороне. История имеет то преимущество перед современностью, что в изучении ее возможно «остановленное мгновение». Мы можем, изучая ход событий, «остановить» любой исторический период. И — путешествуем по историческому пространству, словно в «машине времени». В противном случае историю познать было бы нельзя.

Я заметил, что Вы отвергаете сослагательное наклонение не только по отношению к свершившимся событиям (в этом-то Вы правы), но фактически отбрасываете его и в процессе самого изучения (а это вряд ли справедливо). Отрицаются в таком случае не только альтернативность самих событий, но и вариации самой познающей их мысли.

Между тем не только есть другое (весьма и весьма близкое к анализируемому) письмо Маркса в редакцию народнического журнала «Отечественные записки» от 1877 г., но и оно впервые опубликовано тоже с большой задержкой только в 1886 г. А в самой России — и вовсе в 1888 г. Но именно потому, что оно было все-таки опубликовано, письмо это произвело на тогдашних революционеров колоссальное впечатление. Несмотря на то что Маркс в нем пока еще не пришел к достигнутой им позже законченности формулировок о России, в этом письме все же очень многое содержится для тех, кто понимал Маркса и был с ним согласен. Народники, разумеется, сделали это письмо своим знаменем, а позже эсеры тоже не могли не опираться на него, ведь содержание его совпадало с позицией их идейных отцов — Герцена и Чернышевского.

А что Плеханов? Он, конечно, «добрался» и до Чернышевского. И до Герцена. И представил их... утопистами. Это же утверждал после и Ленин... Банальный прием в прагматической полемике.

Плеханов и его группа, в сущности, попали в психологическую ловушку истории. Скрывая письмо Маркса к Засулич, они не могли знать, что это не единственный документ, характеризующий его позицию относительно России, а есть и еще. Обнаружение Энгельсом текста неотправленного письма Маркса от ноября 1877 г. (в «Отечественные записки») и передача его в 1884 г. группе «Освобождение труда» невольно и неосознанно поставили эту группу в пикантное положение: упомянутое это другое письмо — даже оно — многих революционеров привело в сильно возбужденное состояние относительно сугубо российских перспектив. А ведь группой Плеханова в это как раз время упорно утаивалось и письмо от 8 марта 1881 г. Именно утаивалось! В нем вообще все главное сказано четко... Но опубликовать его плехановцы так и не решились!

Много затруднений для них принесла бы эта публикация: Учитель — против его самозваных учеников...

А разве не любопытно, с психологической же точки зрения, то, что Плеханов и Засулич, постоянно переписываясь с Энгельсом по делам России, тем не менее и его не поставили в известность о письме Маркса, написанном целых четыре года спустя после письма в «Отечественные записки»... Им нужен был Энгельс тоже другой, не знающий о том, что Маркс дошел до логического конца в оценке решающей роли общины не только в прошлом, но и в перспективах России. Энгельс и без знания о том письме со всей определенностью встал на путь деформации главного («русского») смысла предисловия к «Манифесту» издания 1882 г.

Остается удивляться наивности участников похищения концепции Маркса о России: они, конечно, полагали, что их действия останутся незамеченными. И в самом деле, зачем бы они делали все это, если бы не рассчитывали схоронить, закопать компрометирующую их тайну?

Впрочем, откуда им было тогда знать, что в «Экономических рукописях» Маркса 1857—1859 гг. («первоначальный вариант» «Капитала»), а также в третьем томе «Капитала», да и в «Теориях прибавочной стоимости», тогда еще далеких от публикации, разбирается вовсе не новая для Маркса проблема общинного («азиатского») способа производства, исключенного поздними «учениками» Маркса из его наследия.

Но концепции, провидящие судьбы целых народов, как оказывается, не исчезают бесследно...

И все же процесс заметания следов шел долго и неотступно. Письмо Маркса тихо лежало там, куда его засунули. Плеханов же в это время просто-таки талантливо дезавуировал его содержание. Бил он почем зря и по идеям, возникшим много ранее у Чернышевского, Герцена, Лаврова, Ткачева, Михайловского, Даниельсона, — идеям, аналогичным, а то и идентичным Марксовым.

Вас лично, Раиса Павловна, это, видимо, никогда не занимало. И все же давайте теперь вместе полюбуемся, как конкретно Плеханов вел борьбу против «русских» идей Маркса о России.

Нельзя тут не обратиться вновь к судьбе письма Маркса в «Отечественные записки» (написано оно около ноября 1877 г.). Мы, в сущности, можно сказать, с Вами теперь невидимки для тогдашних участников сокрытия концепции Маркса о России. Попробуем проникнуть прямо в их целеполагание. Но необходимо сначала обратиться все-таки к некоторой предыстории.

Придется уподобиться гносеологическому рентгену. Как только умер Маркс (март 1883 г.), Плеханов тут же прерывает свое затянувшееся молчание... Тут же! Его стремление обнаруживается совершенно отчетливо — увести читателя в сторону от содержащейся в спрятанном письме Маркса (от 8 марта 1881 г.) концепции. Согласно этой утаенной концепции, Россия, напомню, все еще может пойти альтернативным Западу путем. Пойти через общину. Все еще может! При условии, что в России произойдет общедемократическая (крестьянская) революция. Значит, действительно есть вероятность избежания Россией капиталистической стадии. О том и пишет в 1881 г. Маркс... И думает.

Но вот Маркс в 1883 г. умер, а Плеханов в это время еще не знает, что в архиве почившего Учителя лежит другое его письмо — не отправленное в «Отечественные записки». Молчавший перед этим почти три года, но зато переведший на русский язык сугубо «западнический» (потому ему и импонирующий) «Манифест», Плеханов за несколько месяцев после смерти Маркса, можно сказать, залпом выдал одну за одной сразу две крупные свои работы: «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия»... Они являются выражением символа его веры. Это глубоко рассчитанные удары по «русской» концепции Маркса.

Учитель спит вечным сном и не спросит, куда дели его концепцию «русской альтернативы». Вместе с тем о его письме в «Отечественные записки» ничего не знает пока и Плеханов... Ему кажется, что перед ним только одно видимое затруднение — предисловие Маркса к русскому изданию «Манифеста». В нем, вопреки надеждам Плеханова, изложена идея поочередного, но почти одновременного революционного взрыва сначала в России и лишь потом — в Западной Европе. При первенстве все-таки российской революции, которая, как считал Маркс, послужит сигналом для революций в странах Запада. Не наоборот! Хотя это «наоборот» утверждали, вопреки Марксу, Энгельс и Плеханов.

Но главное все же то, что уже не стало Маркса. А между тем еще и не обнаружено почти дублирующее его другое письмо. Там-то опять — Россия...

И вот что в этой панихидной для «русской» концепции Маркса ситуации предпринимает Плеханов, думая, что ему никто уже не прогремит: «Нет! Нет!» Ведь мертвый пророк не опасен.

Вскоре после смерти Маркса, летом 1883 г., Плеханов садится за свою первую крупную «марксистскую» работу — «Социализм и политическая борьба». В самом начале ее, заявив, что теоретические положения народничества (поддержанные Марксом. — Г. К.) кажутся ему «во многих отношениях ошибочными», он развивает свою позицию так: «Годы пребывания за границей и внимательного изучения социального вопроса убедили меня, что торжество стихийного народного движения, вроде бунта Ст. Разина или крестьянских войн в Германии, не может удовлетворить социально-политических нужд современной России, что старые формы нашей народной жизни носили в самих себе много зародышей своего разложения, и что они не могут “развиться в высшую коммунистическую форму” без непосредственного воздействия на них сильной и хорошо организованной рабочей социалистической партии. Поэтому я и думаю, что рядом с борьбой против абсолютизма русские революционеры должны стремиться, по крайней мере, к выработке элементов для создания такой партии в будущем. В этой созидательной деятельности им по необходимости придется перейти на почву современного социализма, так как идеалы “Земли и воли” не соответствуют положению промышленных рабочих. И это будет очень кстати теперь, когда теория русской самобытности становится синонимом застоя и реакции, а прогрессивные элементы русского общества группируются под знаменем осмысленного “западничества”» (Избранные философские произведения, М., 1956, т. 1, с. 51—52; курсив Плеханова. — Г. К.).

Публикатор наследия Маркса, неужели Вы не заметили, что здесь все — против «русской идеи» Маркса? Общинный социализм, вопреки Марксу, Плеханов выводит за пределы подлинной социальной справедливости, а «теория русской самобытности», в изложении в том числе и Маркса, названа «синонимом застоя и реакции». «Западничество» же по отношению к России, о котором Маркс писал как о противоположной ему, Марксу, позиции, только оно соотнесено Плехановым с «русской» перспективой... Сделана, между прочим, на этот раз открытая попытка дезавуировать предисловие Маркса к переведенному на русский язык Плехановым «Манифесту»... Отнеситесь, пожалуйста, внимательно. У Маркса на вопрос: «Может ли русская община... непосредственно перейти в высшую, коммунистическую форму общего владения?» — дан ответ: «Современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития» (Соч., т. 19, с. 305; курсив мой. — Г. К.). И Маркс связывает это именно с тем, что общинное крестьянство России составляло тогда свыше 80 % ее населения. Значит, он связывал это вовсе не с российским пролетариатом, составлявшим в то время единицы процентов в составе народа.

Мы должны вспомнить и тут об историческом времени: оно для Маркса было главным фактором в оценке перспектив России. Для возникновения действительно многочисленного рабочего класса Россия такого времени (до 1917 г.) уже не имела. Никакие насильственные меры не могли предполагаться. Не имела она, согласно Марксу, такого времени потому, что главные судьбы России не решались и уже не могли решаться в прямой зависимости от Западной Европы. Главные судьбы России были предрешены другим — тем, что община коллективистская, социалистическая (Маркс называл ее коммунистической) дожила у нас до конца XIX века. От первобытности! И выстояла! Это и есть — ее главная самобытность. Россию на этом пути никто уже, размышлял Маркс, не сломит. Прежде всего из-за того, что сама продолжительность жизни капитализма, полагал он, несравненно меньшая, чем у русской общины. Если же ее попытаются сокрушить силой иностранного вторжения, она и тут, считал он, выстоит. Таковы были мысли Маркса о России.

Какова же, в отличие от этого, логика Плеханова? Он, правда, не все знал из концепции Маркса. Знал, однако, главное: Маркс считал русскую общину — при условии, что произойдет революция в России, — фактором, который (будучи специфической формой социальной справедливости) способен и далее выражать собой именно альтернативный русский путь, а не движение вслед за Западом. Плеханов знал об этом к тому времени из двух работ Маркса: во-первых, из им же утаенного письма Маркса к Засулич от 8 марта 1881 г. и, во-вторых, из предисловия Маркса к «Манифесту», который он и перевел на русский. И, зная все это и даже приводя слова Маркса из предисловия к «Манифесту» (они взяты им в кавычки), на вопрос, поставленный тоже Марксом в этом предисловии, Плеханов отвечал так: общинные «формы нашей народной жизни... не могут развиться в высшую коммунистическую форму без непосредственного воздействия на них сильной и хорошо организованной рабочей социалистической партии». Слова, взятые Плехановым из предисловия Маркса к русскому изданию «Манифеста» 1882 г., поставлены тут в контекст, выражающий мысль, противоположную высказанной Марксом в этом предисловии и в его концепции «русской альтернативы» в целом...

Так-то: уже не общинное, не коллективистское крестьянство, вынесшее на себе всю историю Руси и России и продолжавшее составлять свыше 4/5 всей русской нации, предлагается Плехановым в качестве «точки опоры социального возрождения России», а промышленные пролетарии (тогда только появлявшиеся) «под знаменем осмысленного западничества» (т. е. «современного социализма», вырастающего из капитализма). Долой российские истоки!

Для борьбы против всех форм народничества, пишет Плеханов, должна быть создана «хорошо организованная рабочая социалистическая партия». А фактически — для борьбы против интересов именно крестьянства России.

Вот где — не будем забывать — впервые в русской политической литературе встречаемся мы с совершенно определенным взглядом, согласно которому судьба России обретает решающую социальную опору уже не в крестьянстве, как ранее, а в рабочем классе — предполагалось, что преимущественно в отечественном, российском, только нарождавшемся пролетариате.

Маркс же исходил из того, что Россия не успеет его создать. Да она и не успела к 1917 году...

Это было усугубляющим шагом даже по сравнению с ошибочными идеями Энгельса, высказанными в 1875 г. в серии статей «Эмигрантская литература» и потом в отдельной его брошюре «О социальном вопросе в России». Если Энгельс, полемизируя с П. Ткачевым (и тогда уже отвергнув саму возможность прихода России к будущему бесклассовому обществу через сельскую коллективистскую общину), утверждал в то же время, что России поможет совершить такой переход только и только пролетарская революция в Западной Европе, то Плеханов, опираясь на положения Энгельса, дополнил их действительно для тогдашней России важными, но, как видим, не оправдавшимися положениями, согласно которым дело не только в том, что революция пролетариата произойдет сначала на Западе (это казалось Плеханову очевидным), сколько в том, что Россия и сама непременно придет (уже не важно когда — до или после победы пролетарской революции в западноевропейских странах) к капитализму, а на этой основе — и к будущему, обязательно послекапиталистическому социализму. Поскольку Россия после реформы 1861 г. неотвратимо вступила на тот путь, по которому давно уже следует «старуха Европа», стало быть, полагал Плеханов, она вступила и в сферу действия «общеисторических» законов.

Приводя в умело сконструированном им контексте и те положения Маркса, которые никто другой в такой контекст и вставлять бы не пытался, Плеханов ни на секунду не забывает о том, что главное для него — заставить читателя забыть о самобытности России. Словно бы она — нечто предосудительное... Он пишет: «Едва ли хоть один человек, понимающий значение международных отношений в экономической жизни современных цивилизованных обществ, может отрицать, что развитие русской общины “в высшую, коммунистическую форму” (Маркс) тесно связано с судьбою рабочего движения на Западе» (там же, с. 72).

Насчет «тесно» я уже говорил: у Маркса и в малой мере нет аспекта, будто судьбы России решаются на Западе... Мы теперь и видим, что во все свои судьбы втянулись мы сами... И все равно оставим пока бескавычные плехановские подтексты. Важно, куда направлены его устремления реально. Случайно ли, что и до сих пор их истинный смысл покрыт вовсе не только музейной пылью, но что охраняет их обусловленное всенародными бедами равнодушие общества к познанию действительных тайн истории?

Важно разобраться в том, а что же такое — русская социал-«демократия» в ее плехановском (потом и ленинском) варианте? Какое имеет она отношение к подлинному марксизму? Имеет ли? Не пора ли проснуться?

«Мы и сами не заметили, что наши теории завели нас в заколдованный круг неразрешимых противоречий», — попадает Плеханов в точку. «Свойственный русской общественной жизни ход вещей пришел в столкновение с ходом господствовавших в нашей революционной среде идей и тем вызвал новое умственное течение» (там же, с. 93).

В этом дело! «Новое умственное течение...» В каком, однако, направлении оно в России стало развиваться? Утверждается: в марксистском. Да нет! «Это новое умственное течение... — писал Плеханов, — до тех пор не отделается от свойственных ему теперь противоречий, пока не сольется с несравненно более глубоким и широким течением современного социализма». И далее: «Русские революционеры должны стать на точку зрения социальной демократии Запада и разорвать свою связь с “бунтарскими” теориями (курсив Плеханова. — Г. К.) так же, как они уже несколько лет тому назад отказались от “бунтарской” практики (курсив Плеханова. — Г. К.), вводя новый, политический (курсив Плеханова. — Г. К.) элемент в свою программу. Сделать это им будет нетрудно, если они постараются усвоить себе правильный взгляд на политическую сторону учения Маркса и захотят подвергнуть пересмотру приемы и ближайшие задачи своей борьбы, прилагая к ним этот новый критерий» (там же, с. 94; курсив мой. — Г. К.).

Итак, в направлении «современного социализма», по Плеханову, должна была пойти Россия. Он стал открыто утверждать именно эту идею в 1883 г. А то, что письмо Маркса с противоположным Плеханову содержанием, предназначенное и для него, Плеханова, в 1881 г., старательно в этот как раз момент скрывалось, — это говорит об отказе Плеханова от его народнической (мол, «несовременный» социализм) позиции в несколько более раннее время, чем обычно думают. Чтобы образовать группу «Освобождение труда» (1883 г.), надо было перед этим уже иметь новые убеждения. И Плеханов пришел на эти новые позиции в конце 1880 — начале 1881 г. Не позже.

Вслушаемся: «Русские революционеры должны стать на точку зрения социальной демократии Запада...» В сущности, ведь это вызов тогда уже покойному Марксу, который для того и писал свое письмо В. Засулич, отправленное им 8 марта 1881 г. (и рассчитанное на ознакомление с ним хотя бы «группы товарищей», от имени которых она к нему обратилась), чтобы их спасти от ошибочной ориентировки на западноевропейский капитализм. Предостеречь от рокового заблуждения.

Вот же где самый насыщенный историческим электричеством пункт, в котором разошлись в трагически противоположных направлениях линии развития не только возникавшей тогда российской социал-демократии, но и всего общественного сознания одной из величайших стран, призванной играть, несомненно, самостоятельную роль в мировой истории!

Что же в действительности высказал Плеханов? Во-первых, он именно противопоставил (это я уже отмечал) крестьянство и пролетариат России — по их отношению к будущему страны (и будущему их самих). От имени Маркса, который (в отличие от Энгельса) никогда ничего подобного не утверждал, а, наоборот, считал «архаический» крестьянский социализм уцелевшей разновидностью социальной справедливости, Плеханов провозгласил единственно возможной формой научно обоснованного социализма всецело то безэксплуататорское общество, которое будет установлено, когда капитализм и в России уже исчерпает себя (а не просто лишь начнет в ней развиваться — наряду с общинным строем и в его недрах, как это уже тогда наблюдалось).

Мы сейчас видим, насколько это оказалось далеким от реальности. Идеи Маркса, содержавшиеся в его письме от 8 марта 1881 г., были в данном случае объектом отрицания... Попробуйте же опровергнуть это!

Во-вторых, Плеханов, в сущности, перевернул с ног на голову трактовку самого отношения различных направлений тогдашней русской революционной мысли к марксизму. Он перенес на русскую почву — в самом прямом смысле — именно «западный» аспект марксизма. Поскольку выдвинул на передний план рабочий «социализм» в России, где до такового нам и нынче-то дорога прояснилась не больше, чем во времена Плеханова. Несгибаемый это доктринер, умевший, однако, по-сократовски пользоваться противоречиями во взглядах своих противников. Ироничный, как Сократ…

Полюбуйтесь, как его диалектика переходит в софистику, убийственную не только для его оппонентов, но со временем и для него самого. Последнее стало очевидным со слишком большим опозданием. Вот одно из этих мест. «Неверное понимание тех или других положений современного социализма, — читаем в первой большой работе его, — не составляет еще главного препятствия для окончательного выхода нашего революционного движения на путь, проложенный рабочим классом Запада. Ближайшее знакомство с литературой “марксизма” покажет нашим социалистам, какого могучего оружия лишали они себя, отказываясь понять и усвоить теорию великого учителя “пролетариев всех стран”. Они убедятся тогда, что наше революционное движение не только ничего не потеряет, но, напротив, очень много выиграет, если русские народники и русские народовольцы сделаются, наконец, русскими марксистами, и новая, высшая точка зрения примирит все существующие у нас фракции…» (там же, с. 95—96; курсив мой. — Г. К.).

Изощреннейшая демагогия, ибо Маркс-то был убежден как раз в обратном: если и действительно что-либо играет роль научной теории исторических судеб России (а тем самым является пусть не полным вариантом марксизма для этой страны, но все же определенным эквивалентом его), то это пророческое учение Н. Г. Чернышевского, а также учение о «русской альтернативе» самого Маркса. При чем же тут «западный» вариант марксизма, который с невиданным напором предлагал тогда Плеханов? Вслед, правда, за Энгельсом. Плеханов превратил этот свой «марксизм» во всеобщую доктрину для стран (прежде всего — России), которым он, по логике Маркса, в действительности был противопоказан... Теперь все это видят.

Хотя я и намерен в дальнейшем отдельно рассмотреть тексты Маркса, кричаще несовместимые с приписываемыми ему Плехановым идеями, все-таки и сейчас считаю необходимым указать, пусть и кратко, на совсем и совсем иной ход мысли в работах Маркса.

В ответ на плехановскую позицию (а она от имени группы ясно выражена В. Засулич в письме ее к Марксу от 16 февраля 1881 г.) создатель «Капитала» искал адекватных выводов о России в направлении принципиально не том, в каком ищете Вы и Ваши близкие по взглядам на эту проблему. Вряд ли Вам помогут в обретении доказательности голословные утверждения Ваших единомышленников, подобные хотя бы следующему: «По Марксу (?! — Г. К.), миновать капитализм Россия могла лишь при помощи европейских стран, переживших свои социальные преобразования в ходе пролетарских революций, никак не сама по себе — какого бы характера революция в ней ни произошла, как бы ни способствовала она возрождению общины. “Русский путь” в представлении классиков марксизма был неотрывен от общего пути европейской цивилизации...» (Б. Интерберг, В. Твардовская, «Завершился ли диалог в “Диалоге”?», ж. «Коммунист», 1990, № 18, с. 92).

Получается, «русского пути», собственно, и не было...

И это говорится от имени Маркса... Действительно, креста на таких исследователях нет...

Посмотрите же, однако, на действительные факты! В поисках наиболее верных и ясных формулировок, в ходе работы над письмом к В. Засулич от 8 марта 1881 г. Маркс в первом же наброске этого письма (и в самом его начале) пишет о том, что в «Капитале» (на который плехановцы и их поздние единомышленники, Вы в их числе, ссылались как на якобы неизбежную картину будущего России) он, Маркс, «точно ограничил» «историческую неизбежность» развития капитализма «странами Западной Европы» (курсив Маркса. — Г. К.). «Превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, эта мучительная, ужасная экспроприация трудящегося народа — вот источник, вот происхождение капитала... Частная собственность, основанная на личном труде... вытесняется капиталистической частной собственностью, основанной на эксплуатации чужого труда, на труде наемном», — Маркс тут цитирует свой «Капитал». Он выделяет и для нас с Вами курсивом то, что не было характерно для тогдашней России.

И как же завершает Маркс свое рассуждение? «Таким образом, в конечном счете, — пишет он, — мы имеем здесь превращение одной формы частной собственности в другую форму частной собственности». И, будто предвидя то, что Вы и Ваши сторонники будете упорно и до конца стоять на позициях Плеханова, бьет, как говорится, не в бровь, а в глаз: «Но так как земля никогда не была частной собственностью русских крестьян, то каким образом может быть к ним применено это (подобное плехановскому. — Г. К.) теоретическое обобщение?» (Соч., т. 19, с. 400; курсив Маркса. — Г. К.).

Разве остались Вам и в самом деле неизвестными эти положения? Это невероятно! Понимаю, если Ваши последователи Б. Интерберг и В. Твардовская по молодости могли просто еще не успеть познакомиться с рукописным наследием Маркса (или по той же причине — самоуверенно пренебречь им). Но охватывает уныние, когда так поступаете Вы, Раиса Павловна. Незнание, конечно, не аргумент. Но ведь и пренебрежение фактами — не ахти какой аргумент.

А Маркс-то между тем ведь только еще начинает (приведенными мною его суждениями) доказывать, что у России все-таки был и будет свой особый «русский путь». То ли еще будет...

Сравните, впрочем, сами. Б. Интерберг и В. Твардовская, ничтоже сумняшеся, утверждают: «Путь России в начале 1880-х годов в общественном сознании еще не был определен. Маркс, как мы видели, прямого ответа не дал» (ж. «Коммунист», 1990, № 18, с. 92).

Плохо, однако, смотрят эти Ваши шустрые последователи! Давайте же глянем вместе. Увидим вот что. «С точки зрения исторической, — пишет Маркс, — единственный серьезный аргумент, который приводится в доказательство неизбежного разложения общины русских крестьян, состоит в следующем.

Обращаясь к далекому прошлому, мы встречаем в Западной Европе повсюду общинную собственность более или менее архаического типа (т. е. подобную русской общинной собственности. — Г. К.); вместе с прогрессом общества она повсюду исчезла. Почему же избегнет она этой участи в одной только России?

Отвечаю: потому, что в России благодаря исключительному (! — Г. К.) стечению обстоятельств сельская община, еще существующая в национальном масштабе, может постепенно освободиться от своих первобытных черт и развиться непосредственно как элемент коллективного производства в национальном масштабе. Именно благодаря тому, что она является современницей капиталистического производства, она может усвоить его положительные достижения, не проходя через все его ужасные перипетии» (Соч., т. 19, с. 401; курсив мой. — Г. К.).

Это ли не ответ Вам? И вообще всем «западникам».

Любопытная деталь: отрабатывая свой текст, Маркс перебирает поистине множество вариантов словесного выражения своей мысли, но нигде не меняет самой концепции. Ваши же сторонники пишут: Маркс «прямого ответа не дал». Неужели? Ну а как Вы вместе с ними оцените вот это: «Сохранение “сельской общины” путем ее дальнейшей эволюции совпадет с общим (! — Г. К.) движением русского общества, возрождение которого может быть куплено только этой ценой. Даже с чисто экономической точки зрения Россия может выйти из тупика, в котором находится ее земледелие, только путем развития своей сельской общины» (там же, с. 406—407; курсив мой. — Г. К.).

И что же, нынешние «западники», скажете вы на это? «Черновой» текст? Но разве в чем-нибудь противоречит он «чистовому» тексту письма Маркса к Засулич? И вообще — всей позиции Маркса о России?! Ведь это же, так сказать, подводная часть одного и того же айсберга.

Далее. Разве не доказывает и сам факт существования подготовительных текстов Маркса, а особенно их содержание, что именно Маркс утверждает в заключительных выводах письма к В. Засулич? Вы, публикатор рукописей Маркса, разве не имели возможность заметить: подготовительные тексты — обычное для Маркса дело. К примеру, существует «первоначальный вариант» «Капитала», составляющий две книги 46 тома «Сочинений» К. Маркса и Ф. Энгельса. В нем — море самостоятельных идей, но это и необходимый этап в создании до конца отточенных построений «чистового» варианта «Капитала». Почему же никому и в голову не приходит относить «черновой вариант» «Капитала» к сфере небытия учения Маркса? Да Вы лучше всякого знаете, сколько еще много имеется подготовительных рукописных материалов Маркса, в которых проглядывается сам процесс движения его мысли к ее ускользающей завершенности. Так что Ваши и чьи-либо еще попытки исключить подготовительные тексты Маркса из рассмотрения их в качестве материала для размышления и объяснения с их помощью сути идей Маркса — несостоятельны.

Наконец, Маркс ведь специально отметил, что иностранные обстоятельства для России не имеют сколько-нибудь решающего значения. Он прямо написал: «Во всяком случае, западный прецедент здесь ровно ничего не доказывает» (Соч., т. 19, с. 412; курсив мой. — Г. К.). Ровно ничего...

Вы же, Раиса Павловна, постоянно то и делаете, что потрясаете внимание Ваших оппонентов «западным вариантом»... Вот, к примеру, цитируя взаимоисключающие положения Маркса и Энгельса, тут же делаете заключение: «Таким образом, и Маркс и Энгельс (оба? Какая прелесть! — Г. К.) вопрос о русской сельской общине как возможном исходном средстве для развития коллективного производства рассматривали, во-первых, с чисто (?! — Г. К.) теоретической точки зрения (а с какой же еще, ведь не они стояли во главе Российского государства. — Г. К.), во-вторых, они (оба же?! — Г. К.) постоянно подчеркивали, что предварительным условием для реализации возможностей общины должно быть свержение самодержавия, поддерживающих его классовых сил и пролетарская революция в странах развитого капитализма» (ж. «Новая и новейшая история», 1973, № 3, с. 15; курсив мой. — Г. К.). Так и хочется крикнуть Вам: «Мадам! Что Вы делаете?»

Я, наконец, не могу вновь не обратить Вашего внимания все-таки на нравственный аспект: ну какие у Вас имеются основания приписывать Марксу то, чего он вообще никогда не утверждал? Вы и в недавней своей статье «Утаил ли Плеханов письмо Маркса?» стремитесь придать идеям Маркса об исторических судьбах России не иначе как диаметрально противоположный им самим характер. Но так и не привели ни одной подкрепляющей Вас цитаты. Откуда же их и взять Вам? Ведь Маркс определенно обосновывал — как наиболее вероятный — действительно общинный путь развития России... Причем Маркс особо подчеркивал: общинный путь России наиболее вероятен также и в условиях существования на Западе высокоиндустриального капитализма. Россия, согласно Марксу, не станет «добычей чужеземного завоевания». Она «может усвоить... положительные достижения» западного капитализма, если в ней победит демократия.

Не очень Россия усвоила чужие достижения, но выстояла! Трудно понять, как можно ныне, когда и это событие уже отошло в историю, рассуждать все-таки по-прежнему, так, будто не было разгрома не только внутренней контрреволюции, но и нашествия войск четырнадцати государств из разных концов мира. И ведь всех их победившая Красная Армия состояла не менее как на девяносто процентов из крестьян-общинников и вчерашних общинников, отчаянно боровшихся именно за первобытный уравнительный социализм. За общинность — без эксплуатации. О нынешних поворотах — особый разговор. Он состоится позже.

Можно подумать, Вы просто не желаете видеть тот факт, что эти и другие действительно судьбоносные для нашей страны события буквально опровергли всю догматическую конструкцию и Энгельса, и Плеханова, заключающуюся в том, будто революция должна была произойти почему-то непременно ранее на Западе. Ну не случилось же так, Раиса Павловна! А Вы все равно пишете одно и то же. Как то: «В своем письме в редакцию “Отечественных записок” Маркс... предлагает учитывать вполне выявившуюся тенденцию России стать капиталистической нацией, утверждая, что она уже много “потрудилась” в этом направлении» (ж. «Диалог», 1990, № 11, с. 66).

Где это он предлагает?! И для чего? Укажите же! Нет, не укажете... Вы и впрямь уверены в своей безнаказанности?

Но Вы и вот еще что заявляете (в 1990 году!): «Содержание письма в “Отечественные записки” явным образом дополняет (? — Г. К.) письмо Маркса Засулич, вносит больше определенности. Это нужно обязательно учитывать, чтобы не поддаться соблазну поверить (?! — Г. К.), будто Маркс рисовал для России некапиталистический путь развития» (там же).

Глазам своим не верю... Что же это делается? Которое же письмо дополняется, а какое дополняет? Вы для чего-то «забыли» о том, что письмо в «Отечественные записки» написано Марксом осенью 1877 г., а письмо его к В. Засулич — в марте 1881 г. Такое смещение в своей памяти Вы получили, войдя полностью в роль не рассуждающей защитницы хода мысли Плеханова... Ведь это для него сначала было письмо Маркса к В. Засулич от 1881 г., а лишь тремя годами позже — письмо в «Отечественные записки» от 1877 г. А зачем Вам такие смещения? В наши с Вами годы надо быть со своей памятью поосторожнее! Не забывайте принимать ноотропил…

Попав столь сильно впросак, Вы, однако, даете мне любопытный совет: на основе упомянутого письма Маркса в «Отечественные записки», мол, более уже не надо верить, «будто Маркс рисовал для России некапиталистический путь развития»! Исходите из того, что якобы это письмо и действительно развертывало перед Россией не общинную, а капиталистическую перспективу...

Как ни печально, но Вы в самом деле (в лучшем случае!) запамятовали, и не только то, в какой последовательности появились на свет столь важные письма Маркса, но, оказывается, забыли и то, что в них написано… Пишете: «Маркс в письме в “Отечественные записки” предлагает учитывать вполне выявившуюся тенденцию России стать капиталистической страной», — а стало быть, ориентирует на эту тенденцию. Но это же не так! К. Маркс и в этом ведь письме (и в другом тоже) заботится только об одном: пытается вразумить россиян относительно того, что их перспектива самобытного пути все еще — и в конце XIX века — не упущена! В дальнейшем я постараюсь доказать, что эта перспектива могла быть только ухудшена, но все же не упущена...

Сейчас нам с Вами придется все-таки напрячь память вот в каких аспектах. Во-первых, Маркс прямо заявляет, что в ответе на вопрос, «должна ли Россия, как того хотят ее либеральные экономисты, начать с разрушения сельской общины, чтобы перейти к капиталистическому строю, или же, наоборот, она может, не испытав мук этого строя, завладеть всеми его плодами, развивая свои собственные исторические данные», — он, как видим, согласен с Н. Чернышевским (Cоч., т. 19, с. 119; курсив мой. — Г. К.). Надеюсь, Вы все-таки вспомнили, что Чернышевский был именно за сохранение сельской общины? Плеханов — был против. Это — во-первых. Ну что же тут непонятного?

Во-вторых, Маркс с основанием не уверен в том, что люди, подобные Вам и Вашим единомышленникам, истолкуют эти его признания так, как надо. Не уверен. Поэтому он продолжает: «Так как я не люблю оставлять “места для догадок”, я выскажусь без обиняков. Чтобы иметь возможность со знанием дела судить об экономическом развитии России, я изучил русский язык и затем в течение долгих лет изучал официальные и другие издания, имеющие отношение к этому предмету. Я пришел к такому выводу. Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 г., то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает все роковые злоключения капиталистического строя» (там же; курсив мой. — Г. К.).

Маркс с искренней тревогой пишет, что Россия в самом деле может упустить «наилучший случай» избежания «роковых злоключений». Теперь уже известно, что, не пройдя через буржуазный строй сколько-нибудь полно, мы все равно не избежали бесчисленных «роковых злоключений»...

Но зачем и сегодня-то все еще мутить водичку вокруг совершенно ясных положений Маркса? Не пора ли подумать о душе? Можно ведь и опоздать, Раиса Павловна!

Разве Маркс прямо не заявил, что согласен с Чернышевским? А Вы именно этому его письму (от 1877 г.) приписываете, будто в нем и Маркс встал на «западнические» позиции по отношению к России...

Если тут вовсе и не память Ваша подвела Вас, то тогда волей-неволей приходится обратиться к моральной стороне таких суждений. Не уйти и от этого. Все-таки суд совести — высший суд.

Вам, конечно, не откажешь в последовательности. В 1973 г. я выписал вот какие Ваши утверждения: «Глубочайшим образом изучив социально-экономическое развитие России после 1861 г., К. Маркс и разделявший (?! — Г. К.) его заключения Ф. Энгельс пришли (оба?! — Г. К.) к выводу, что Россия не сможет (?! — Г. К.) миновать капиталистическую стадию, и что капитализм, интенсивно формировавшийся пролетариат откроют для нас “новые перспективы и новые надежды” на завоевание социализма» (ж. «Новая и новейшая история», 1973, № 3, с. 17). Тут каждое слово — неправда: а) К. Маркс и Ф. Энгельс пришли к разным, а вовсе не одинаковым выводам, это ранее мною доказано; б) Маркс связывал свои надежды на Россию не с капитализмом и тем более не с пролетариатом. Последний, полагал Маркс, мог сложиться в России только на основе разрушения общины. Потом и — пролетаризации крестьянства. Это могло произойти лишь очень нескоро. Поэтому Маркс и видел для России альтернативу: путь без пролетаризации крестьянства. Без «язвы пролетариатства».

Если ограничиться периодом, который называем ленинским, то так ведь это и произошло: по инерции, даже и до 1929 г., «пунктом социального возрождения» России действительно стала община, восстановленная действием «Декрета о земле». Пролетаризация крестьян, впрочем, тоже позже произошла — но в бесконечно более жутких обстоятельствах, чем это мог предположить Маркс: удар, почти смертельный, по всем слоям крестьянства нанесла сталинская сплошная и насильственная коллективизация. Одних крестьян (самых зажиточных) она пролетаризировала, других (середняков и бедноту) закрепостила в казарме — колхозе. Это был уже особого рода — феодальный — способ подготовки страны к капитализации. В принципе Сталин — тоже по-своему самобытно! — действительно подготовил СССР к западноевропейским стандартам развития. Это, впрочем, особый разговор. Надеюсь, состоится и он. Каждый день нашей нынешней жизни приближает нас к этому.

Я понимаю, Раиса Павловна, — Вы ведь тоже оказались в казарменных для духа условиях. Могли ли Вы противиться «Краткому курсу»? В нем заявлено: «Плеханов развил и обосновал точку зрения марксистского материализма» (1951, с. 15).

Думаю, в нашем споре — не до личных обид.

Искренне желаю Вам всего самого доброго в Новом 1991 году.

Г. Куницын,

30. ХII. 1990 г.

Письмо четвертое

Ты долго ль будешь за туманом

Скрываться, Русская звезда,

Или оптическим обманом

Ты облачишься навсегда?

Ф. Тютчев

Глубокоуважаемая Раиса Павловна!

В предыдущих письмах я все еще не касался того, как, собственно, оказалось изъятым из сферы взаимодействия умов письмо К. Маркса к В. Засулич от 8 марта 1881 г. Что оно, несомненно, было утаено (и надолго!) — это я постараюсь показать в дальнейшем. Пока же моя задача — раскрыть обстоятельства, в которых письмо (да и вся концепция) Маркса о России не могло не исчезнуть.

В этом — свой трагизм... Если бы В. Засулич (при неясных поводах) не оставила его — незаметно — на квартире П. Аксельрода, оно, полагаю, все равно не фигурировало бы в работах Плеханова (по крайней мере, с тем его смыслом, какой в него был вложен Марксом). Тут властвовали роковые страсти. Я уже обращал внимание Ваше на то, как Плеханов именно подменял исподволь истинный смысл другого (аналогичного!) письма Маркса — в редакцию «Отечественных записок» от 1877 г. (Для читателя напомню: будучи не отправленным, это другое письмо было тоже передано группе «Освобождение труда» в 1884 г. Энгельсом.)

В политической борьбе, как известно, главенствует логика тех или иных политических интересов, а не мораль. Действия Плеханова и его группы, к сожалению, — не исключение из этого правила. В стремлении непременно победить Плеханов был непреклонен. Беспощаден. Бескомпромиссен.

Обратимся, впрочем, и сейчас к самому важному пункту — к тому, в чем, собственно, заключена суть взглядов Маркса на судьбы России. Как соотносится эта суть с движением истории нашего Отечества? Ведь появилось немало неофитов, и некоторые из них полагают, будто за исчезнувшим письмом Маркса о России вообще ничего серьезного не стоит — бумажка и не более! И тогда, мол, ничего не стояло (будто бы Ваш покорный слуга сегодня доказывает лишь роль бумажки, пусть она и принадлежит Марксу). Другие же, имея, может, и еще более облегченное представление об отечественной истории, высказываются в том духе, что и сама-то «русская» позиция Маркса заслуживает якобы опять-таки только того, чтобы не видеть в ней особой концепции. «Смелее (чем Маркс! — Г. К.) оказался Плеханов: с привлечением минимальных статистических данных он заявил о победе (? — Г. К.) в России капиталистического пути развития...» — так пишут Б. Интерберг и В. Твардовская (ж. «Коммунист», 1990, № 18, с. 92—93). А вот «Маркс прямого ответа не дал» (там же), — они заявляют это очень уверенно... Не видят, знать, греха... Не дал? Это-то и проверим!

Авторы, только что названные, идут далее Вас, Раиса Павловна... Вы все-таки сознательно не принижали Маркса — да еще с такой обезоруживающей непосредственностью.

А посмотрите, с какой поистине внутренней свободой от истины Б. Интерберг и В. Твардовская прогнозируют то, как бы и Ленин (согласно их понятиям) отнесся к письму Маркса к В. Засулич. «Да, В. И. Ленин мог и не знать о переписке», — пишут они. Кому, однако, неизвестно, что Ленин не только читал письмо Маркса в «Отечественные записки», но и писал о нем (конечно, и тут есть свои нюансы, о них потом)? Близкое же по смыслу письмо Маркса к В. Засулич, напротив, никак не могло быть ему известно (при чем же тут — «мог и не знать»?). Оно обнаружилось после того, как Ленин вообще утратил возможность читать, а опубликовано это письмо в СССР вообще после смерти Ленина. Зачем важничать подобной «осведомленностью»?

Б. Интерберг и В. Твардовская, меж тем, продолжают: «Допустим даже, что и предисловие ко второму русскому изданию “Манифеста Коммунистической партии” тоже осталось ему (Ленину) неизвестным. Ну и что? Сама-то идея возможности избежать капитализма, опираясь на общинный уклад, идея... которую разделял, между прочим, его любимый брат Александр, не могла быть для него тайной. Относился он к ней, как к чистой утопии».

Эти авторы слышат только себя: «И даже будучи освященной авторитетом К. Маркса, она (“утопия”. — Г. К.) не могла бы стать для Ленина, сделавшего ставку на пролетарскую революцию, близкой, своей... И напрасно Г. Куницын противопоставляет В. И. Ленина и Г. В. Плеханова как неких антиподов в отношении к общине» (там же, с. 93).

Все-то знают Б. Интерберг и В. Твардовская! Когда успели? Ленин и в самом деле долго относился к идеям Герцена, Чернышевского, Лаврова, Михайловского о России как к утопии. Но именно Плеханов научил его этому. Плеханов — переводчик второго русского издания «Манифеста» (1882 г.) — трансформировал основной смысл предисловия Маркса, передал его на русском языке искаженно. В сущности, он его подменил... Виртуозно.

В тексте плехановского перевода предисловия Маркса (подписанного и Энгельсом) есть именно принципиальные неточности... Взгляните, пожалуйста, на такое место: «Спрашивается теперь: может ли русская община — эта, правда, сильно уже разрушенная форма первобытного (пропуск! — Г. К.) владения землею непосредственно перейти в высшую, коммунистическую форму землевладения? Или, напротив, она должна пройти сначала тот же процесс разложения, который определило собою историческое развитие Запада?» А вот окончание: «Единственно возможный в настоящее время ответ на этот вопрос заключается в следующем. Если русская революция послужит сигналом рабочей (? — Г. К.) революции на Западе, так что обе они пополнят (в более точном переводе: “дополнят”; см. “Сочинения” К. Маркса и Ф. Энгельса, 2-е изд., т. 19, с. 305. — Г. К.) друг друга, то современное русское землевладение (в “Сочинениях”, т. 19, с. 305, переведено: “современная русская общинная собственность”. — Г. К.) может явиться исходным пунктом коммунистического развития» (Женева, Вольная Русская типография, 1882, с. VIII).

Догадываюсь: ни Вы, ни Ваши единомышленники ничего предосудительного в этих «неточностях» не увидели? На самом же деле здесь-то и началась поистине виртуозная подмена самой направленности первоначального текста предисловия Маркса к русскому переводу «Манифеста»! Казалось бы, что страшного — в ряду слов «первобытного общего владения землей» пропущено слово «общего»? Но вместе с другими неточностями выходит ведь вот что: в конце предисловия Маркса слова «современная русская община» заменены другими словами — «современное русское землевладение», а это звучит уже как обозначение совсем другой реальности! Ведь «современным землевладением» в 1882 г. называлось — самим же Плехановым! — уже то землевладение, которое и разрушало общину... «Современным» землевладением в России тогда становилась не общая, а частная собственность российских крестьян на землю. Чуете, куда клонится дело? Или в самом деле не чуете?

Становится (на фоне этой подмены) ясным и то, почему вместо слова «дополнят друг друга» появилось слово «пополнят». Ведь Россия везде и всюду — в перспективе — видится Плеханову именно в фарватере Западной Европы. Он решительно не мог себе представить, что все-таки прав Маркс, который видел более вероятной именно общину в качестве основы «социального возрождения» России. А не частнособственническое крестьянство, приговоренное историей к пролетаризации.

Мы, впрочем, еще увидим подобные утонченные действия Плеханова. Но у него с самого начала дело не обошлось только лишь мастерством подмены идей в ходе самого процесса перевода с немецкого на русский. Вам же не может не быть известно предисловие к «Манифесту» от 1882 г., написанное Плехановым! Их даже и два, этих его предисловий. Касаюсь тут только первого из них, от 1882 г., которое не оставляет никаких сомнений насчет того, что Плеханов уже тогда, в 1882 г., во время работы над переводом «Манифеста», фактически отбрасывал позицию Маркса относительно России...

Плеханов писал в предисловии к «Манифесту»: «У нас до сих пор еще довольно сильно распространено убеждение в том, что задачи русских социалистов существенно отличаются от задач их западноевропейских товарищей (скажете: ну разве не это было убеждением и Маркса?! — Г. К.). Но не говоря уже о том, что окончательная цель должна быть одинакова для социалистов всех стран, рациональное отношение наших социалистов к особенностям русского экономического строя возможно лишь при правильном понимании западноевропейского общественного развития. Сочинения же Маркса и Энгельса представляют собой неизменный источник для изучения общественных отношений Запада» (Сочинения, в 24 т., М., Пг., 1923, Т. 1, с. 151).

Отлично зная, что в утаенном письме Маркса к В. Засулич от 1881 г. — и в только-только переведенном им, Плехановым, предисловии его к «Манифесту», к которому он и пишет эти свои строки! — Маркс все свое внимание обращает все-таки на иные задачи русских революционеров (чем задачи западных социалистов), наш «первый марксист», однако, уже и тут, в первых своих словах о Марксе, начинает уводить русского читателя от «русской идеи» Маркса... Карфаген должен быть разрушен! И Вы этого совсем-совсем не видели, Раиса Павловна?! И единой линии Плеханова и Энгельса по отношению к России не видели тоже? Впрочем, об этом — после.

Мимоходом замечу, Б. Интерберг и В. Твардовская пишут, что пусть, мол, переведенное Плехановым в 1882 г. предисловие «тоже осталось бы» Ленину «неизвестным», — и это неважно: «сама-то идея» народников (поддержанная Марксом) была Ленину известна... Мол, он ее и от брата Александра знал.

Да отвергнул... Что тут, мол, изменил бы и сам Маркс?..

Ну, во-первых, Ваши единомышленники и Вы ошибаетесь относительно того, что Ленин столь неуважительно отнесся бы к подлинной мысли Маркса... Во-вторых, случилось худшее: он, действительно, знал предисловие Маркса к «Манифесту» от 1882 г., но знал-то его в переводе Плеханова... А выше мы видели, что и сам перевод этот дан с запутанным смыслом, и, особенно, комментарии Плеханова к нему содержат уже вовсе не «русскую» (на самобытность), а «западную» ориентацию. В-третьих, в конце 1880-х гг. в сознании русской социал-демократии (а не только либеральной буржуазии) широко бытовало убеждение, что Россия «окончательно встала на путь капиталистического развития, и ее с него ничто не столкнет». Так что Ленин, как и тогдашняя русская социал-демократия, не усомнившись, принял наиболее отвечающий его взглядам плехановский вариант трактовки Марксом положения в России. Но о Ленине — тоже отдельно.

Ясно, что истинный смысл, в сущности, отдельного учения марксизма о «русском пути» был деформирован в самом его корне. В этих обстоятельствах подлинник письма от 1881 г. плехановцы могли уже только и только прятать... Был мальчик-то, был, да сплыл...

Заметил ли, однако, кто-либо, что Плеханов опубликовал неадекватный перевод и сознательно неверный комментарий к «русской» идее Маркса? Вопрос, наверное, неприятный: если не заметила этого Р. П. Конюшая, которая десятки лет занималась и занимается темой «Маркс и Россия», то чего же ожидать от других?

Но, представьте, заметили! В 39-м томе «Сочинений» К. Маркса и Ф. Энгельса (2-е издание), в письме Н. Ф. Даниельсону от 24 февраля 1893 г. Энгельс цитирует слова о России как раз из предисловия Маркса к «Манифесту» 1882 г. издания. От редакции тома там вдруг дается такое вот, казалось бы, неназойливое, но совестливое примечание: «В русском издании, которое цитирует Энгельс, имелись неточности в переводе» (Соч., т. 39, с. 451). Издание тогда было только в плехановском переводе... Надо же! «Имелись неточности...» Кто их обнаружил? Почему на это никто из специалистов не обратил свое отдельное внимание? Скорее всего, этот слабый сигнал читателю подали безымянные имэловские переводчики, не раскрывая принципиальной сути искажения первоисточника.

И все же лиха беда начало… В 1967 г. «Политиздатом» в Москве издана книга «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия» (их переписка с российскими революционерами), и там к тем же словам из перевода Плеханова дано такое примечание: «В цитируемом Энгельсом русском издании предисловия имелись неточности в переводе» (по указ. изд., с. 645). Но ни в том, ни в другом случае не называется имя Плеханова... Проблемность примечаний при таком умолчании ослабляется: все и дело-то в позиции конкретно Плеханова...

Вопрос тут крайне сложный. Энгельс цитирует, как он считал, Плеханова, но цитирует-то не буквально, а лишь по смыслу... Однако смысл плехановского перевода он передает действительно точно. И это, разумеется, облегчает нам расшифровку всей той ситуации. Мы уже с Вами видели (и еще увидим), насколько прямо и открыто анализирует он смысл, который (об этом у Энгельса, конечно, ни слова) Плеханов привнес в свой перевод предисловия Маркса к «Манифесту». В сущности же, Энгельс благословил подмену, совершенную Плехановым... Интересно, не правда ли?

Впрочем, когда даются редакционные примечания, дело обходится не всегда благополучно. С ИМЭЛ не соскучишься... Не каждый раз «безымянные переводчики» оказываются внимательны. Тогда-то и происходит вот так. Во 2-м издании «Сочинений» К. Маркса и Ф. Энгельса (т. 22) напечатано «Послесловие к работе “О социальном вопросе в России”», написанное Энгельсом. В высшей степени умело и тонко там Энгельс опять-таки дезавуирует мысли Маркса о России (известные ему из письма Маркса от 1877 г. в «Отечественные записки» и из предисловия Маркса к «Манифесту»). Энгельс категорично пишет: «Не только возможно, но и несомненно, что после победы пролетариата и перехода средств производства в общее владение у западноевропейских народов те страны, которым (имеется в виду Россия. — Г. К.) только что довелось вступить на путь капиталистического производства и в которых уцелели еще родовые порядки или остатки таковых, могут использовать эти остатки общинного владения и соответствующие им народные обычаи как могучее средство для того, чтобы значительно сократить процесс своего развития к социалистическому обществу и избежать большей части тех страданий и той борьбы, через которые приходится прокладывать дорогу нам в Западной Европе. Но неизбежным условием для этого являются пример и активная поддержка пока еще капиталистического Запада. Только тогда, когда капиталистическое хозяйство будет преодолено на своей родине и в странах, где оно достигло расцвета, только тогда, когда отсталые страны увидят на этом примере, “как это делается”, как поставить силы современной промышленности в качестве общественной собственности на службу всему обществу в целом, — только тогда смогут эти отсталые страны встать на путь такого сокращенного развития» (Cоч., т. 22, с. 445—446; курсив мой. — Г. К.).

Добавлено: в России «в период революции... возможно будет совершить общественное переустройство почти одновременно с Западом» (с. 446). Разумеется, по западному образцу.

Но посмотрите же, что идет у Энгельса дальше. Он вот как поднимает цену приведенных выше суждений: «Это было уже высказано Марксом (?! — Г. К.) и мною 21 января 1882 г. в предисловии к русскому изданию “Коммунистического Манифеста” в переводе Плеханова…»

Вспомним: в переводе Плеханова... Действительно, Энгельс отстаивал именно такую (высказанную тут) позицию. Но не Маркс! И мы с Вами сейчас в тысячный (впрочем, Вы-то, может, в первый) раз убедимся в том, насколько их позиции в самом деле различны. Суть-то в том, что после слов Энгельса: «Мы (с Марксом. — Г. К.) писали там», — в 22 томе «Сочинений» следует перевод вовсе не плехановский (!), а текст «безымянных переводчиков» нашего родного Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС... Каково?

О, они нам с Вами еще не то продемонстрируют! Вот же их дальнейший перевод: «Но рядом с быстроразвивающейся капиталистической горячкой и только теперь образующейся буржуазной земельной собственностью мы находим в России половину земли в общинном владении крестьян. Спрашивается теперь: может ли русская община...» (т. 22, с. 446). И затем идет текст опять из... 19 тома 2-го изд. «Сочинений» К. Маркса и Ф. Энгельса! В названном томе опубликовано — в уже «советском», значит, переводе! — и ныне известное предисловие к «Манифесту» в переводе от 1961 года… Предисловие это заканчивается, конечно, не тем смыслом, какой был вложен в него когда-то Плехановым! Красиво, не правда ли? Для кого?

Предисловие это заканчивается, не забудем, словами действительно Маркса и, конечно, с противоположным плехановскому смыслом: «Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю (у Плеханова: “современное русское землевладение”. Соч., т. 19, с. 305; курсив мой. — Г. К.) может явиться исходным пунктом коммунистического развития».

Представляете теперь, какая получилась мешанина? И все для того, чтобы как можно изощреннее солгать и замести следы плехановского обмана.

А Вы-то, «публикатор рукописного наследия Маркса», наверное, будете ныне открещиваться от подобного рода «научной» деятельности? Ведь метастазы такой «деятельности» давно проникли до ужаса глубоко и широко. Возьмите, к примеру, отдельное издание «Манифеста» 1983 г. — через сотню лет после плехановского, и что увидите? Там предисловие Маркса и Энгельса, естественно, помечено 1882 годом. Естественно и то, что названо оно предисловием к плехановскому переводу «Манифеста» 1882 года... Но перевод-то этого предисловия не плехановский, а тоже перепечатка из 19 тома собрания их сочинений. «Как это вам нравится?» — спросят в Одессе.

В итоге получается, что Плеханов — не только участник утайки письма Маркса от 8 марта 1881 г., адресованного В. Засулич, но, дав со скользящим смыслом перевод предисловия Маркса к русскому изданию «Коммунистического манифеста» в 1882 г., он в самом деле вел борьбу против «русской идеи» Маркса. Да, только против… Если же к этому добавить, что он искаженно комментировал и письмо Маркса в редакцию «Отечественных записок», то вырисовывается весьма печальный факт: Плеханов внес крупный вклад в то, чтобы лишить российскую общественность, а в особенности ту часть российских революционеров, которые искренне верили в то, что они марксисты, — лишить их верных сведений о том, как именно Маркс понимал альтернативные возможности России в решении своей судьбы.

Ко всему этому примешиваются старания определенной части коллектива Института марксизма-ленинизма (и лично Ваши, уважаемый «публикатор рукописного наследия Маркса»). Можете ли Вы гордиться тем, что прямо или косвенно, но Вы тоже способствовали запутыванию истины?

Редакция «Диалога», публикуя Вашу статью против меня, титулует Вас в качестве несомненного авторитета, крупного знатока. Смешно звучит на предъявленном здесь документальном фоне утверждение Б. Интерберга и В. Твардовской: Р. П. Конюшая «легко» (какими же фактами?!) опровергла статью

Г. Куницына «Утаенное письмо»... Всех вас троих мне пришлось бы придумать или назвать кого-то из других ваших единомышленников, если бы все вы сами не объявились в печати — по поговорке: «На ловца и зверь бежит». Не премину признаться: я — сын потомственного сибирского охотника...

Разве же это не ваш общий подход — людей, полагающих себя знатоками: столкнувшись с ситуацией, в которой Энгельс приводит явно сочиненный «перевод» предисловия Маркса к «Манифесту» издания 1882 г., Ваши единомышленники и сотрудники по ИМЭЛ дают к 22 тому (где эта энгельсовская работа опубликована) примечание: «Энгельс цитирует здесь предисловие к русскому изданию “Манифеста Коммунистической партии” 1882 г. в обратном (? — Г. К.) переводе с русского перевода Г. В. Плеханова, в связи с чем текст цитаты в оригинале несколько (?! — Г. К.) отличается от соответствующего немецкого текста рукописи предисловия» (Cоч., т. 22, с. 664). Ничего себе — «несколько»... Надо же договориться до такого! Почему-то всё свалили на Энгельса. И впрямь он западный духовный отец Плеханова и всего русского меньшевизма (впрочем — во многом и большевизма). Но тут логика есть… Видите ли, Энгельс дает «обратный перевод» подписанного им самим (вместе с Марксом) текста, некогда переведенного Плехановым... И якобы обратный перевод этот — неверный... Сами-то имэловцы почему же при этом не предложили (пусть и в том же их примечании!) воспроизведение именно плехановского перевода? А создали еще один постыдный прецедент: мало того, что ввели в текст Энгельса (задним числом!) чуждый ему смысл (попробуй тут разберись, читатель!), но еще и приписывают ему (задним же числом) полнейшую непоследовательность во взглядах, чего у него на самом деле не было. Он был упрямец еще тот!

Все эти манипуляции — не случайность. Ожесточеннейшая это борьба. Пусть кто-то и не видит, что борьба шла — а ныне обострилась еще более — за непременно западноевропейский путь развития России. Непременно. Оплевывается все самобытное.

Мы, россияне, впрочем, обречены на это издавна. Прав Н. Бердяев, определяя Россию как Востоко-Запад, а то и как Западо-Восток. Нам никуда не деться ни от «восточных», ни от «западных» тенденций в сознании российского общества, а особенно в самом нашем образе жизни. Таково положение России на земном шаре.

Все это так. Разговор идет, стало быть, именно о судьбоносных событиях нашей истории. Думается, бессмысленно было бы вести его только в связи с тем, какая судьба постигла собственно «русскую идею» конкретно в условиях буржуазного развития России и распространения в ней марксизма (а точнее — идей западноевропейского социализма и коммунизма). Вопрос именно об исторической судьбе России, о ее естественном пути, а не о том, куда ее можно подтолкнуть или какое русло ей подобрать с позиций высшего «разума», коего якобы ей всегда недоставало... Марксизм же сам по себе — лишь объективно предназначенная нам часть «русского вопроса». В той мере часть, в какой он вплетается в судьбы России. А влился он в жизнь России, оказывается, вовсе и не столь органично, как долгое время многим думалось. Самое главное, как видим, не влилось. Хуже того, определенные чуждые нам стороны учения Маркса и Энгельса, будучи так или иначе укоренены в нашем обществе, очень и очень сильно углубили и обострили трагизм нашей новейшей отечественной истории.

В какой же степени причастен к этому Маркс как конкретная личность? Думаю, можно уже видеть — из того, что я писал Вам ранее: есть усеченный марксизм, который освещает лишь ту линию развития человечества, которая включает в себя в полном объеме эпоху капитализма (а стало быть, период отчуждения и самоотчуждения), и уже на этой (капиталистической и послекапиталистической) основе потом предполагается переход к социализму, затем и к коммунизму; и есть марксизм полный. Последний включает в себя (помимо анализа западноевропейской модели развития), в частности, и попытку раскрытия «русской альтернативы».

И вот эту-то часть учения Маркса (сверх того, что раскрыто в «Капитале») и постарались изъять из духовного оборота Плеханов со товарищи. В этом же направлении с самого начала (и потом еще слишком долго) прилагал свои усилия и Ленин... Здесь же, надо заметить, очень сильно, кроваво «наследил» в нашей истории и Сталин. Он до ужаса «овосточил» именно «западническое» направление в нашей жизни. Довел до абсурда.

И сюда же мы можем добавить осуществлявшуюся десятки и десятки лет в теории и историографии винегретную деятельность «слаженного» коллектива Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (и, конечно, всех других НИИ гуманитарного профиля). На этом же, к прискорбию, направлении до сих пор пытаетесь отстаивать свою слишком очевидно не соответствующую исторической истине позицию и Вы, Раиса Павловна... Я не поздравляю Вас и с невнимательными к документам адептами Вашими...

Думаю, защитников Плеханова и его «западноевропейской» модели судеб России далее ждут и другие опровергающие их факты. Предварительно подчеркну: рано или поздно, но должна была рухнуть мифология плехановской и вообще всей русской социал-демократии (включая и меньшевизм, и большевизм, правда, в разной степени).

Да, это — мифология. Основывалась она почти всецело на умозрительных построениях, имеющих лишь видимость истины. Отрицая решающую роль самобытности России (хотя без самобытности наций и стран не бывает), Плеханов сначала имел объективные причины для того, чтобы в выработке своей концепции «честно» ошибиться. Потом, столкнувшись с крайне неожиданными для него обстоятельствами, убежденный в первостепенном для себя вопросе о капиталистическом пути России, он пошел, к сожалению, и на нарушение этических принципов. Пошел. И Вам с него этого пятна не смыть.

Что имею в виду? То, что Плеханов бесповоротно встал на позицию неизбежности прохождения Россией проторенной капиталистической стадии, на точку зрения, согласно которой у России якобы одна-единственная историческая предопределенность: повторение судьбы стран Западной Европы. И вывод его был по-своему вполне весом, поскольку подкреплялся еще одним убеждением Плеханова — в том, что в России никакой революции, кроме буржуазной (и потом — пролетарской), быть просто не может. Эта же последняя, в свою очередь, возможна в России лишь как результат именно изжившего себя капиталистического развития... Так что пролетарская (согласно Плеханову — она же единственно возможная в России социалистическая) революция предполагалась в этой концепции в необозримо далеком будущем, поскольку Россия была, если исходить из западноевропейских масштабов сравнения, несомненно, отсталой страной.

Плеханова, стало быть, совсем не смущало обстоятельство, на которое указывал Маркс в письме к В. Засулич от 8 марта 1881 г., а именно: если Россия пойдет по капиталистическому пути, то ей потребуется сначала много времени на разложение сельской общины, а потом, когда земля станет в России частной собственностью крестьян, потребуется плюс к тому еще много времени на пролетаризацию десятков миллионов крестьян, на их «раскрестьянивание».

Плеханов был поистине трагической фигурой. Но он был одновременно и доктринером. Чаще всего шел от убеждения (нередко ошибочного), а не от опровергающего это убеждение факта. Его заворожила логика «Капитала». Это — с одной стороны. А с другой — было слишком очевидным втягивание России на испытанный Западом путь капиталистического развития. От противостоящих этому обстоятельств Плеханов просто отвел свой взор. Это был, конечно, очень большой, даже огромный талант, но все же — не гений. Впрочем, похоже, он был на уровне гения во всем том, что касалось именно защиты отстаиваемых им позиций, но при этом сами позиции были заимствованы. Не оригинальны. Это не помешало ему стать фанатиком ложной идеи.

Я указывал ранее: Плеханов оказался в зависимости от точки зрения Энгельса на Россию, но при этом он считал для себя необходимым представить людям в качестве своего учителя и единомышленника также и Маркса. Несмотря ни на что. Вопреки тому, что он убедился в наличии у Маркса полностью противоположного ему мнения относительно российских перспектив. Фактически и получилось, что он решительно отверг «русскую идею» даже и в разработке ее Марксом. Но эволюция его взглядов на этом всего лишь закончилась. Началась же она с отказа Плеханова от его прежних народнических взглядов — стало быть, как раз от упования на самобытность России и вообще на все то, что пришло из глубины веков русской истории.

Плеханов перебрал и переосмыслил чуть ли не все основные тенденции русской социально-политической, историософской и эстетической мысли, начиная со Смутного времени. Прежде же всего он постарался дезавуировать идейную основу народничества — предвзято проанализировал идейное наследие Герцена, Бакунина, Чернышевского с позиций доказательства именно утопичности их «русской идеи». Он провел в своих исследованиях и линию на выявление «западнических» (с его «марксистской» точки зрения), якобы единственно плодотворных мотиваций, начиная от кн. Щербатова и кончая П. Милюковым. В сущности, Плеханов создал свой вариант весьма серьезных, а по форме и стилю восхитительных очерков новой и новейшей истории русской философии, социологии, культурологии. Очень многое он и просто переверстал — под своим «марксистским» же углом зрения. При этом полностью исключил из своей концепции то, что было, в сущности, завещано Марксом русским революционерам в его письмах в «Отечественные записки» от 1877 г. и к В. Засулич от 8 марта 1881 г. А в довершение — и в предисловии к русскому изданию «Манифеста» в 1882 г.

Проблема, над которой русская мысль билась с древних пор, а в особенности в те периоды, когда интенсивно происходило развитие национального самосознания, была Плехановым фактически дискредитирована. В индивидуальной сфере своего духа он словно бы имел особый компьютер социального детерминизма, и тот ему выдавал, казалось, «безошибочные» ответы на самые жизненные вопросы о том, когда через какую стадию Россия будет далее проходить — постепенно будет расставаться сначала с общиной, потом с народившимся в процессе ее развития парцелльным крестьянством, и, наконец, будет достигнута полная капитализация страны и неизбежное обнищание рабочих. И тогда: «Бьет час частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют!» При такой убежденности, действительно, должен уйти с дороги даже и сам Маркс!

Случилось и еще более печальное: вопрос о тысячелетних корнях русского духа был скоро и безжалостно забыт. А жизнь нашего национального духа и самого народа в ее разных проявлениях — продолжалась! Все более разгоралась вынужденная борьба «корней» с перерубающим их «топором». Неравное это сражение! Причем, конечно, дело не только в Плеханове. Оно в том, что было утрачено нечто самое фундаментальное — ощущение самоцельности и самоценности нации. Тем более — каждого ее индивида в отдельности. Общечеловеческое — без национального и индивидуального... Не так ли случилось?

Между тем были все основания у российской общественной мысли уважать свою, и особенно народную, самобытность. В частности, Вл. Соловьев восхищался тем, что, «призвав варягов», древние русичи без всяких существенных потерь и незаметно для обеих сторон полностью ассимилировали призванных. В. Розанов видел в этом залог бессмертия нации. Развивалась не только же чаадаевская тенденция. Да ведь и сам Чаадаев в дальнейшем тоже возвышал в своих суждениях огромные потенции России, в том числе — самобытные.

Первое же из вошедших в историческую память нации судьбоносных событий — рискованное соприкосновение с наиболее активными проявлениями западноевропейского человечества — не привело нас к утрате самобытности, а, напротив, укрепило ее.

П. Чаадаев бросил горький упрек нашим предкам в том, что, принимая христианство в X в., они совершили якобы ту ошибку, что предпочли православие, а не католичество. Упрек весьма и весьма примечательный, но он, в сущности, почти никем не был поддержан в России и вызвал убедительные возражения. В частности, Ф. Достоевского, Н. Федорова и других. А вообще-то и Вл. Соловьев, высоко отзывавшийся о католичестве, оказался, однако, далек от того, чтобы признать католичество более органичной религией для Руси и России, чем явило себя православие.

Не только сама наша история, но и наиболее крупные русские мыслители доказывали в своих учениях, что выбор православия не был ни чьим-то капризом, ни случайностью, а само именно православие наилучшим образом отвечало образу жизни наших и дальних и ближних национальных предков, которые, впрочем, еще не очень сознавали, что в большинстве своем живут коллективистской — общинной — жизнью. Потому, выйдя из глубин этой реальности, наконец возникла идея соборности, глубоко осмысливавшаяся потом славянофилами, начиная с И. Киреевского, А. Хомякова, Аксаковых, Ю. Самарина и других. Вряд ли уже тогда кто-то задумывался над тем, что этот извечный коллективизм (Н. Бердяев называет его коммюнотарностью) вытекает из нашей первобытно-общинной основы. Любопытно, что первым, кто открыл русскую сельскую общину, описав ее в конце 1840-х годов, был немецкий барон А. Гакстгаузен. Но это, разумеется, не суть важно. Важно другое — в самой русской жизни была именно потребность и именно в православии, которое наилучшим образом соответствовало глубинным, в том числе и коллективистским, традициям русских. Это, впрочем, еще предстоит исследовать.

История наша сложилась так, что первым самым крупным испытанием для русского народа явился не Запад, а Восток, откуда обрушилось самое крупное нашествие — татаро-монгольское. Более значительных по последствиям событий в нашей отечественной истории, видимо, не бывало. Сотни лет — под игом. И тут-то действительно произошел весьма серьезный сдвиг в нашем национальном сознании и укладе жизни. Причем этот сдвиг совершался в направлении, именно противоположном Западу. В наследство от восточного завоевания (это доказывают в своих исследованиях историки XIX в. Костомаров, Беляев, Сергеевич, Неволин и другие) мы получили восточный тип монархии. Российское государственное право «монгольского происхождения» (Костомаров). У нас восточный тип бюрократии... Из этого развилась наша всеобъемлющая — на восточный лад — тоталитарность.

Но и все равно: за сотни лет неволи нация не утратила своей социальной самобытности — сохранилась, а фактически даже и не пошатнулась русская крестьянская община! Реально она оказалась главным способом выживания, в сущности, для всего нашего народа. Завоеватели не тронули ее, имея тут свой особый интерес: община была удобна и им для решения проблем фиска. Община была и весьма удобным объектом для всякого ее угнетения со стороны. Это, впрочем, другой вопрос (к нему далее вернусь). Народ в любых исторических обстоятельствах жил в этой общине, которая, по словам Маркса, в тяжкие годы средневековья была «единственным очагом свободы и народной жизни» (Соч., т. 19, с. 403). При чем тут была бы реакционность? Не стоит забывать, что именно при общинном укладе жизни русской нации действительно сложилась русская народная культура на весьма высокой ступени создания в ее структуре мифологии, фольклора, героического эпоса, общерусского языка (превосходящего нынешний наш активный словарный запас)... Утрачиваем, а не приумножаем эти богатства. Довольные собой незадачливые самоцивилизаторы.

Община оказалась как бы становым хребтом истории русской нации — он упруго прогибался до любого предела, но не был сломлен.

Легче было России выстоять перед Западом, чем перед Востоком. С Западом нас сближало исключительно важное обстоятельство — принятие христианства (пусть и в его «восточном» варианте). Это — по преимуществу — сфера духовной культуры. С Востоком же мы были всегда близки через самое глубинное для нас — общину, ведь у них она тоже коллективистская. В Западной же Европе коллективистская община (она там отличалась, вспомним, отсутствием с ранних пор частной собственности на землю, леса, пастбища и т. д.) перестала существовать уже тысячу лет тому назад. В каких-то странах она вовсе исчезла, а где-то сохранилась, но перешла в индивидуалистическую — т. е. стала существовать уже с частной собственностью на землю. Именно это далеко развело в стороны экономические и другие различия Запада и Востока. Западные влияния (с их сугубо буржуазным характером), естественно, были антиобщинными, а восточные — не разрушали «архаический» экономический базис страны.

Восток, получается, был нам в чем-то очень важном менее чужд, чем Запад... Здесь-то и таились неограниченные возможности для иронии истории.

Под нещадную руку ее ранее многих попал Петр I. Не догадываясь о самом существовании общины (первыми начали осознавать ее славянофилы в 1830—1840-е гг.), великий реформатор начал круто разворачивать Россию на Запад, при этом, однако, как оказалось, не западными, а восточными, антирыночными способами... Закрепощенные к тому времени общинники не получали волю и не превращались поэтому в наемных пролетариев, как это было на Западе. Они прикреплялись насильно к заводам целыми деревнями (общинами) в качестве, фактически, каторжников. В результате Россия хотя вскоре и вышла на первое место в мире по выплавке чугуна и стали, но в социальном отношении не сдвинулась с места. Она несколько изменилась лишь в верхних слоях социальной пирамиды, но, как писал уже Герцен, Петр I создал лишь иллюзию прогресса России. На самом деле он задержал ее развитие по направлению к капитализму по крайней мере на два века... Убедительное подкрепление этой оценки содержится в посмертно опубликованном исследовании А. Спунде о развитии русской промышленной буржуазии (ж. «Наука и жизнь», 1988, № 1).

Стало быть, петровская попытка феодальной индустриализации России без включения свободного развития товарно-денежных отношений, фактически без частного предпринимательства привела только к тому, что было прорублено лишь «окно в Европу», но не открыты двери... Крепостничество при Петре I только больше укрепилось, а община — как и всегда в лихую пору — внутренне еще неистовее замкнулась в себе, отбиваясь от несчастий поистине спасительной круговой порукой.

И как в подтверждение этого факта не привести следующие слова Маркса, написанные им в связи именно с русской крестьянской общиной: «Жизнеспособность первобытных общин была неизмеримо выше жизнеспособности семитских, греческих, римских и прочих обществ, а тем более жизнеспособности современных капиталистических обществ...» (Соч., т. 19, с. 402; курсив мой. — Г. К.).

Так-то! Стоит ли удивляться, что в России оказался столь устойчивым не только сам общинный уклад жизни, но и его воздействие на все общественное сознание нашего Отечества. В отличие от Энгельса, Плеханова и Ленина, Маркс при осмыслении судеб России обратился в первую очередь к тем факторам, которые составляют ее внутреннюю, ее сущностную специфику. В следующем письме придется, наконец, обратиться преимущественно к тем текстам Маркса, которые с особой тщательностью скрывались от внимания читателей на протяжении всего времени их существования, в том числе и тем из них, которые Вы, Раиса Павловна, и сегодня заботливо не упоминаете (точно так поступают и Ваши адепты-неофиты).

При неизменно добрых пожеланиях Вам

Г. Куницын,

26. 01. 1991 г.

Письмо пятое

Как ни тепло чужое море,

Как ни красна чужая даль,

Не ей поправить наше горе,

Размыкать русскую печаль!

Н. Некрасов

Глубокоуважаемая Раиса Павловна!

Вот, пожалуй, теперь подошел я и к вопросу, ради рассмотрения которого начал писать Вам эти отнюдь не интимные письма. Этот пункт — концепция Маркса об исторических судьбах России, о ее роке. Моя задача: доказать, что перед нами — именно концепция. И концепция к тому же более широкая, чем только о России. Это — в сущности, теоретическое открытие и обоснование одного из альтернативных (по отношению конкретно к капитализму) путей мирового развития. Так определяю я «русскую идею» Маркса.

Ошибочность утверждений Энгельса и Плеханова, согласно которым у России в последней четверти XIX в. был якобы лишь единственный путь развития — фатальное следование за капиталистическим Западом, ныне полностью обнаружилась: Октябрь 1917 г. и последующие события у всех на глазах увели ее с этого пути. Навсегда ли? Что из того вышло? Сейчас вспомним, что заблуждение «западников» замечено было уже в самом начале. И не только Марксом. Как ошибка, так и истина в трактовке этой проблемы возникли раньше, чем марксизм.

Обычно всем создателям и приверженцам новой концепции кажется, что именно она — всеобъемлющая. Ничего с этим не поделаешь! Психология. Когда в России в конце XVII — начале XVIII в. увидели, что цивилизация на Западе ушла от нас вперед, то вывод сделан был недвусмысленный: Россия отстала. Ибо движение идет в одном направлении. Так полагали. Петр I вколотил этот «отставальческий» вывод в основу всей своей политики. Из тогдашних новаторов никому в голову не приходило, что в истории отставать можно только в общечеловеческих формах бытия. Но — не в самобытности, не в специфике национального характера той или иной национальной культуры. Если раньше (со времен появления концепции «Москва — третий Рим, четвертому — не бывать») принималось за закон бытия именно это, т. е., в сущности, обожествлялась абсолютная достигнутость предела, то при Петре I конечный этот критерий был обнаружен даже и вообще не в Москве, а именно в Западной Европе — не в Риме, а в Париже, Лондоне, Берлине. Интеллектуальная Россия стала воспринимать себя как адекватный образ отсталости... Понятие цивилизованности начало складываться однозначное: это — Западная Европа. Только она. Россия же — отстала...

Соответственно, возникла и в России сфера духа именно просветительской ориентации: вперед, к свободному предпринимательству! В философии и практике тогда воцарился рационализм. Возникать стал, естественно, и культ науки. Привлекательного было тут много. Но вместе с тем буржуазность влекла за собой и невероятное историческое зло — медленную, но неотвратимую экспроприацию и пролетаризацию крестьянства. А оно составляло огромное большинство народа! Во всех тогдашних странах. Нередко слышим ныне вопрос: прогресс, а какой ценой? Да, какой ценой... Неужели какой угодно? И кому угодно?

Прогресс достался человечеству ценой не просто исчезновения, а фактического уничтожения крестьянства. Те страны, где это случилось, и оказались капиталистическими. Это вот и есть прогресс. Так его понимают и сегодня.

Именно такой «ценой» возник строй нынешней самоупоенной буржуазной демократии. Стоит ли этого капитализм? Или надо просто забыть о его «стоимости»? Разве не этим жутким, бесчеловечным процессом обусловлен выход стран Западной Европы, действительно, на переднюю линию в развитии буржуазной цивилизации? И не только ее! И разве не потому Россию уже тогда отнесли именно к отсталым странам, что в ней-то крестьянство очень долго сохранялось почти что не затронутым буржуазными отношениями — вплоть, по крайней мере, до 1861 г.?

Но XIX в. в России привел к осознанию и совсем-совсем другого, не менее объективного критерия в оценке социального прогресса. Не пора ли это увидеть? Возникла другая концепция гуманизма. Возникла она в России. Порождена конкретными реальностями, но осознавалась очень медленно и трудно. И, между прочим, даже тут у нас не обошлось без помощи из-за границы! Ведь все-таки не «славянофилы» наши дали подробнейшее описание решающего для судьбы России общинного образа жизни русских крестьян. Русский интеллектуальный слой (в первую очередь аристократы) до XIX в. этим вообще не интересовался...

Своеобразный научный подвиг совершил упоминавшийся мною в предыдущем письме к Вам немец А. Гакстгаузен: опубликовал он в 1847—1852 гг. книгу «Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России» (в трех частях). В ней и были собраны и обнародованы (с помощью известных «славянофилов») ранее не замечаемые исконные формы жизни великороссов. Оказалось: русские крестьяне испокон веку живут общинами; в них, этих ячеях, отсутствует — и всегда ранее отсутствовала — частная собственность на землю (также и на леса, луга, выгоны, пастбища); все общекрестьянские дела решаются на мирских (волостных и деревенских) сходах при полной и непосредственной демократии; помещики-крепостники непосредственно не имеют к этому отношения, в собственности у них находятся сами крестьяне, но не земля, подвергаемая переделу самими общинниками через определенное количество лет... Ясно, что община лучше всего функционировала в отсутствие крепостного права.

Для Гакстгаузена описанная им жизнь была, скорее всего, возможно, экзотикой. А для многих тогдашних думающих русских людей это была крайняя неожиданность, переворачивавшая их представления о России. Эффект открытия оказался велик — тем, что «славянофилы» (аристократы же, в сущности, уже догадывавшиеся о житье-бытье народа ранее интуитивно, но также, вероятно, и через посредство осмысления церковной соборности) теперь обрели, можно сказать, полнейший протокол об укладе жизни подавляющего большинства народа. Протокол этот довершал их представления о своей нации. Это, в частности, дало позже возможность Н. Ф. Федорову довести идею общинности до совпадения ее с идеей поистине грандиозного космического Храма и Музея, символизирующих и включающих в себя бессмертие единого православного братского Человечества в мировом пространстве и мировом времени.

Не надо забывать и о том, откуда пошла грандиозная идея расселения землян во Вселенной.

Впрочем, Н. Федоров и другие могли прийти к осмыслению общинных принципов и через церковь, религию. Скорее всего, так это и было, скажем, во взглядах Вл. Соловьева: он видел в общине подлинно христианский социализм, его-то только и считая подлинным. В том и дело — открытие крестьянской общинности не начинало собой идею социализма, а лишь дополняло ее. Обогащало неизвестными ранее картинами из быта народа.

Не все так просто обстояло, стало быть, и в провозглашении единства самодержавия, православия и народности... Самодержавие — такова сложность — вытекало в значительной мере из одного и из другого. Известно, что исторически наша национальная идея — тоталитарна. Да ведь потому и соединилась она при встрече с Западом с другим типом, но тоже тоталитарности.

Именно из исследований А. Гакстгаузена о существовании русской крестьянской общины узнал А. И. Герцен, а потом и Н. Г. Чернышевский — они сами это признавали. Но, скорее всего, оттуда же почерпнули свои познания о «русском патриархальном коммунизме» и Маркс и Энгельс… Оба они, однако, иронизировали, в частности, над Герценом, упрекая его в том, что он почерпнул сведения о существовании русской общины, будучи уже в эмиграции, а, мол, не тогда, когда эксплуатировал своих крепостных в России, не зная, что они общинники...

Конечно, сегодня не более всего на свете важно, кто, где, когда и от кого узнал о том, что в России — в масштабах огромной страны — сохранились до последних времен архаические формы патриархального коллективизма. Судьбоносно другое — то, что они сохранились. Община среди таких факторов — это, в первую очередь, экономический облик и эквивалент реальной тогдашней жизни. Имеются и у нее, и у всего вообще тогдашнего бытия и иные аспекты, связанные с коллективизмом и вытекающие из него. Речь пока не о том, что из этих аспектов и сторон хорошо, а что плохо.

Хотелось бы обратить внимание Ваше и на то, что само человечество начиналось с общины. И вся его последующая история, где больше, а где меньше, — это именно разрушение общины, т. е. замена ее чем-то другим. Логический конец старой общины — капитализм: община и капитализм — антиподы. В свою очередь, логический конец капитализма — новая община, синтезирующая обе предшествующие ступени. Триада!

Так вот: в России — это очевидно — так и не произошло разрушения общины. Революция ее возродила. Она была погублена уже только сталинским государственным капитализмом, и началось это с коллективизации 1929 г.

Община — как феномен — старше христианства. Тем более — на Руси. Поэтому община у нас особенно органично слилась именно с коллективистскими принципами христианства. Оно же отличается этой спецификой как раз более всего в его православном ответвлении. Православие с самого своего появления у нас в стране приняло форму именно общин — особенно монастырей. У церковных общин к началу XVII в. оказалось во владении, между прочим, до двух третей всех возделываемых российских земель. Вместе, между прочим, с самими крестьянами, которые эти земли обрабатывали, будучи одновременно членами своих крестьянских общин... Но даже и против этого вида эксплуатации (общин — общинами) возникла известная ересь «нестяжателей» (Нил Сорский и др.). Они осуждали вообще всякие формы эксплуатации и частной собственности (и пользование всем тем, что не заработано или не создано собственным трудом). Сугубо общинная позиция!

Не любопытно ли: даже русские дворяне, вплоть до принятия Уложения 1649 г., получали свои имения не в собственность, а в качестве жалования за службу — без права передачи их по наследству. В России частная собственность на землю окончательно закрепилась за дворянами лишь в царствование Екатерины II, а у крестьян ее нет, как известно, и до сих пор.

Все это, вместе взятое, ясное дело, определило особый характер духовности в России. Наиболее достойным ее проявлением стало — по конечной сути — именно «нестяжательство». В идеале.

К сожалению, до сих пор как-то мало обращается внимания (да и обращается ли?) на то, что прежде-то всего именно великая русская классическая литература — если она даже и не отразила непосредственно жизни крестьянской общины (а она ее тоже не замечала, пока не появились писатели-народники Успенский, Каронин, Энгельгардт и др.), — да, повторяю, именно русская классика вознесла на высоты мирового духа безущербную, в сущности, идеальную социальную справедливость, заключающуюся (в последнем-то счете), действительно, в нестяжательстве (понятом к тому же предельно широко). Русская классика никогда ведь не поэтизировала ни собственника, ни какую бы то ни было собственность — чего не скажешь о литературе Запада. Исходила наша классика из необходимости именно социального равенства людей. И поэтому — неосознанно, оттого, однако, не менее органично — она защищала если не прямо крестьянскую общинность (объективно-то она ее всегда защищала!), то непременно — христианскую. Но — общинность же! И тут дело уже шло, стало быть, об отрицании западного индивидуализма, из которого в Европе выросли буржуазное сознание, буржуазная и всякая другая эксплуататорская жизнедеятельность.

Недаром же нынешние наши «западники» (сегодня отвергающие любую социалистическую ориентацию и, в сущности, выступающие за ассимиляцию ее в плотных слоях капиталистической системы) — недаром они все чаще и чаще (сначала это было будто невзначай) бросают упреки даже и самой русской классической литературе-подвижнице. В том, что это она, мол, подготовила Октябрь 1917 года... Отыскали и у праведницы грех! Стяжатели берут верх, стяжатели…

Анализировать здесь и сейчас конкретные произведения классики есть ли необходимость?

Действительно, Л. Толстой — если смотреть в корень — подвел своеобразный итог именно общинному сознанию России. И дело не только в его публицистике и философии, где (не без обычной для Л. Толстого силы убеждения) он, несомненно, попытался сформулировать, в сущности, общечеловеческий закон бытия, согласно которому именно община и есть единственно справедливая форма человеческого существования. Дело и в общем пафосе несравненного художественного творчества Л. Толстого, как бы он сам в нем ни разочаровывался в известный период жизни. Можно ко всему этому относиться по-разному, но вряд ли имеются основания не замечать, что в вещем сне Пьера Безухова образ хрустального глобуса (Вселенной) четко символизирует социальный, а вовсе не один лишь религиозный идеал именно общинного человеческого и космического братства во Христе.

У Достоевского же это, на первый взгляд, решается вроде бы иначе — к тому же, пройдя через увлечение светской формой западного, фурьеристского социализма петрашевцев, он стал его просто-таки неистовым противником. Но в христианстве-то потом именно Достоевский и создал в конечном счете идеальный образ опять-таки общинной коллективности, не теряющего индивидуальности людей братства, скрепленного абсолютной связью — Богом. Это может быть названо и коммюнотарностью, на чем настаивал Н. Бердяев, пытаясь усилить линию именно органичности и неразрывности общинного братства.

Все это идет как бы даже сверх линии революционного демократизма и народничества, связавших с общиной самое судьбу свою. Перед нами — общероссийская линия отрицания всякой буржуазности. Линия, как раз и начатая Нилом Сорским. А еще ранее — самим принятием христианства.

А ведь плюс к тому есть и мощная (возможно, мощнейшая!) линия русского анархизма, который тоже занимает видное место в национальном и мировом борении духа. Анархизм — особенно как раз русский — превращает общину даже в идеал и нации, и человечества. «Кто знает безвыходное, просто критическое положение нашего народа в экономическом и политическом отношении, — писал М. А. Бакунин в 1870 г., — а с другой стороны, решительную неспособность нашего правительства, нашего государства не только изменить, но хоть сколько-нибудь облегчить его положение — неспособность, вытекающую не из того или другого свойства наших правительственных лиц, а из самой сущности нашего государственного строя в особенности и вообще всякого государства, — тот непременно должен прийти к заключению, что русская народная революция неминуема. Она не только отрицательно, она положительно неминуема, потому что в нашем народе, несмотря на все его невежество, исторически выработался идеал, к осуществлению которого он прямо или незнаемо стремится. Этот идеал — общинное владение землею с полною свободою от всякого государственного притеснения и от всех поборов. К этому стремился он при Лжедмитриях, при Стеньке Разине, при Пугачеве и стремится теперь...» (Бакунин М. А. Философия, социология, политика. — М., 1989, с. 540).

Обстоятельно и в высшей степени аргументированно доказывал неразрывность идеи анархии и идеи общинности П. Кропоткин. Он пытался вывести анархизм, можно сказать, из самой природы, по крайней мере — из данных естественных наук и далеко вышел за пределы русского анархизма, выдвинув идею анархии как единственно возможной социальной справедливости. И логика его такова: «Анархизм неизбежно ведет к коммунизму, а коммунизм — к анархизму» (Кропоткин П. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. — М., 1990, с. 46). Вместе с тем как анархия немыслима без общины, так и коммунизм есть община. Собственно, всякая община, согласно П. Кропоткину, только тогда и является сама собой, когда она самоуправляется, — а самоуправляется она тогда, когда ее не угнетает какое бы то ни было государство. Стало быть, где нет государственного принуждения, там и должна существовать община.

П. Кропоткин расходился с народниками не в идее общинности, которую он развивал последовательней, чем они, а в понимании роли государства, которое он, как все анархисты, отрицал в самом его принципе. Русская крестьянская община рассматривалась Кропоткиным, в сущности, в качестве известного прообраза будущих коммунистических общин, и факт уничтожения крестьянских общин в Западной Европе он расценивал отрицательно.

К изучению анархизма и его родственной связи с социализмом нам надо приступаться заново. Из сознания нынешнего интеллектуального слоя нашего общества, в сущности, выпал тот факт, что самой привлекательной формой анархизма и одновременно безгосударственного общинного социализма стало учение Л. Толстого. Ленинская критика его нуждается в переосмыслении и объективной научной оценке. А в особенности пагубно нынешнее стремление завуалировать то, что Л. Толстой в конце концов открыто, действием встал на позиции пусть и патриархального (много ли в этом в наше время беды?), но социализма... И не отвержением ли толстовского социализма все мы вместе вырыли яму тому, что было самого светлого в русской революции?

К ранее сказанному, однако, надо добавить: религиозные (и иные) секты в России существовали (и существуют) тоже в форме общин. Со времен Аввакума сохранялись веками по всей стране общины раскольников. А общины баптистов, евангелистов, духоборов?.. Общинный дух витал изначально и в армии, в казарме, в обстановке боевых действий. Община — людское братство, а братство может складываться вовсе не обязательно при наличии только высоких помыслов. Оно наиболее ярко проявляет себя во всякого рода тяжелых обстоятельствах для составляющих его индивидов. Только полное непонимание того, что общинный дух сильнее всего являет себя как раз в беде, послужило причиной яростной критики советскими гуманитариями общинной круговой поруки, предстающей наперекор этому самым радикальным способом даже и выживания общины. Именно это — круговая порука как средство «круговой обороны» — делает возможным использование общинных принципов также и в различных предосудительных, даже преступных сферах приложения человеческих сил. Тут есть своя универсальность. Но зло способно прилипнуть вообще ко всему.

Короче: общинный образ жизни с незапамятных времен был (во многом все еще и остается) поистине спасительным. В России — в особенности. В сущности, мы вряд ли сможем с Вами вспомнить хотя бы одну «необщинную» великую личность России, которая была бы соотносима по своим масштабам с именами, какие выше названы в числе приверженцев российской общинной самобытности. Тоненькая это нить — «западники» — Чаадаев, Кавелин, Чичерин, Катков, Стасюлевич... Потом — Плеханов и социал-демократы... Далее — П. Струве, П. Милюков, «Вехи»... Тонюсенькая нить.

Я уже отмечал ранее, что истинный и всемогущий родоначальник российского «западничества», Петр I, лишь по своим видимым устремлениям был «западником». Но как раз именно тем, что он, пусть по неведению, сохранил и общину, и ее закрепощенность применительно также к промышленности, он же фактически и закрыл России путь к нормальному капиталистическому развитию. Ирония истории!

Любопытно, но и декабристы, которых относят к ранней в XIX в. волне «западников», вовсе не были в этом сколько-нибудь едины. Наиболее влиятельная среди них фигура — П. Пестель — в самых решающих пунктах своей социальной программы исходил из существования опять-таки общественной, коллективной собственности на землю. Это и дало основание Герцену утверждать: Пестель «был социалистом прежде, чем появился социализм» (Собр. соч., т. 7, с. 199—200). Возможно, он и знал о существовании крестьянской общины, а потому исходил из общей крестьянской собственности как из факта российской действительности.

Разве не очевидно ныне, что не могла — да к тому же столь легко — осуществиться «западническая» концепция в судьбах России?! Пусть это и следовало из предсказаний Энгельса, Плеханова, раннего Ленина и их нетворчески мыслящих последователей — как меньшевиков, так и большевиков. Не говоря уже о прогнозах «постепеновской» и любой другой слепо уповавшей на Запад интеллигенции.

В вопросе о решающей роли именно Запада в исторических перспективах России были близки позиции почти всех политических партий страны (особенно по мере приближения 1917 г.). За исключением, конечно, народников, потом — левой части эсеров и вообще трудовиков.

Причин для заблуждений, разумеется, было более чем достаточно.

Но сначала — об ошеломляющей, а потому и попавшей в трагическую ситуацию концепции К. Маркса, ведь все-таки именно он был Голиафом в сфере социальной мысли. Первое, чем такое утверждение доказывается, — это, думаю, все же то, что о России Маркс мыслил не фрагментарно (в отличие от его эпигонов), а в сопоставлении нашей отечественной истории с многообразием путей развития всего человечества. Он вообще отрицал «единую линию» в движении многоликой земной цивилизации к социально справедливому (тоже многоликому) состоянию. Между тем Энгельс и Плеханов исходили из существования «общей линии» мирового развития, одной-единственной для всего света. Каждая нация, согласно их концепции, должна обязательно исчерпать все возможности капитализма. Маркс же в особенностях истории России увидел перспективу осуществления «русской альтернативы»; более того, он делал выходы также и в пределы других альтернатив, в частности — индийской, да и вообще в сферу перспектив стран Востока, где сохранялся общинный способ производства, который к тому же много старше российского.

Здесь мы вынуждены выйти за сферу обстоятельств утайки письма Маркса. Для нас с Вами и для старших и младших советских современников наших история приготовила ловушку, в которую все мы — кто надолго, а кто навсегда — влетели... Если Плеханов и плехановцы утаили письмо Маркса о судьбах России, то Сталин в своей работе «О диалектическом и историческом материализме», выступая тоже от имени марксизма, буквально вычеркнул из сознания нашего общества целый способ общественного производства... У Маркса, если помните, совершенно четко сформулировано такое, несомненно, важнейшее для его учения положение: «В общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической формации» (Соч., т. 13, с. 7; курсив мой. — Г. К.).

Сталин в упомянутой его работе, ставшей циркуляром для сферы духа советского общества, дал перечень ступеней в развитии человечества во многом иной. «Истории известны, — писал он, — пять основных типов производственных отношений: первобытнообщинный, рабовладельческий, феодальный, капиталистический, социалистический» (цит. по: «История ВКП (б). Краткий курс», М., 1951, с. 119; курсив Сталина. — Г. К.).

Обратили ли Вы внимание (и давно ли?) на то, Раиса Павловна, что из марксовского перечисления способов производства, включающих в себя и соответствующие производственные отношения, Сталин, без всяких пояснений, изъял азиатский способ производства? Но азиатским способом производства Маркс называл — это можно доказать — как раз патриархальную крестьянскую общину (см., к примеру, Соч., т. 46, ч. 1, с. 459). И совсем подробно рассматривает он в первоначальном варианте «Капитала» («Экономические рукописи» 1857—1859 гг.), в разделе «Формы, предшествующие капиталистическому производству», этот же азиатский способ производства — в параграфе «Азиатская форма собственности» (с. 462—464). Разве же это его описание не есть характеристика также и русской патриархальной крестьянской общины? «Земля... — пишет он, — арсенал, доставляющий и средства труда, и материал труда, и место для жительства, т. е. базис коллектива. К земле люди относятся с наивной непосредственностью как к собственности коллектива, притом коллектива, производящего и воспроизводящего себя в живом труде. Каждый отдельный человек является собственником или владельцем только в качестве звена этого коллектива, в качестве его члена» (с. 463; курсив Маркса. — Г. К.).

А далее и вообще все сходится один к одному в сравнении с русской общиной: «Эта форма, в основе которой лежит то же самое основное отношение (т. е. общая собственность на землю), сама может реализовываться самым различным образом. Например, ей нисколько не противоречит то обстоятельство, что, как в большинстве основных азиатских форм, объединяющее единое начало, стоящее над всеми этими мелкими общинами, выступает как высший собственник или единственный собственник, в силу чего действительные общины выступают лишь как наследственные владельцы. Так как это единое начало является действительным собственником и действительной предпосылкой общей собственности, то само оно может представляться чем-то особым, стоящим выше этого множества действительных отдельных общин, в которых каждый отдельный человек, таким образом, на деле лишен собственности, или собственность... представляется для него опосредствованной тем, что объединяющее единое начало, реализованное в деспоте (! — Г. К.) как отце этого множества общин, предоставляет надел земли отдельному человеку через посредство той общины, к которой он принадлежит...» (там же; курсив Маркса. — Г. К.). Здесь речь, ясное дело, о закрепощенной общине, существующей и в условиях феодализма. И тогда абсолютизация власти монарха становится определенной необходимостью в сознании самих общинников. Сама же по себе община — при условии, что она не порабощена, — однако, воплощенный демократизм. В этом последнем смысле она — образ жизни.

Маркс позже показывает, что ликвидация всякой зависимости общины от порабощения и является для нее возможностью сохраниться до будущих времен. Вместе же с тем он рассматривает и стадии отмирания общины — именно в Западной Европе. Далее еще вернусь к тому, что Маркс вовсе не начинает в письме к В. Засулич от 8 марта 1881 г., а, напротив, заканчивает в нем и в предисловии к русскому изданию «Манифеста» свое принципиально важное учение о «русской альтернативе». Впрочем, и без того ясно, что Сталин никак уж не случайно прихлопнул вопрос об азиатском способе производства: рассмотрение в нашей системе гуманитарного образования видов общины и ступеней ее развития слишком уж прямой дорогой вело к пониманию того, что именно коллективизация в нашей стране явилась завершающим этапом уничтожения общины — сугубо феодальными мерами. Горе пришло к крестьянам с неожиданной стороны: идея коллективизма, доведенная до абсурда, решила судьбу общины по видимости некапиталистическим путем — но это был государственно-капиталистический путь, а не социализм.

Впрочем, и об этом — потом. А сейчас подчеркну, что изъятие из учения Маркса именно той его части, где анализируются, в сущности, основные социальные формы общинности как исконной демократии, смертельно перекосило все социальное мышление в нашей стране и, разумеется, незаслуженно скомпрометировало, как теперь видим, и само авторское марксистское учение. Перекос же этот и не мог не принять опасного характера потому, что из двух коренных начал и окончаний человеческого бытия — коллективизма и индивидуализма — оба поочередно подверглись в нашей стране дискредитации. Оба! Маятник истории, нормально качаясь, посередине не останавливается...

Попутно замечу (в связи с тем, что затронул главное положение Маркса о патриархально-крестьянском (азиатском) способе производства как о ступени в развитии человечества, а не только России) — Маркс ведь утверждает, что «азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации».

Но — закавыка: слово «формация» употреблено Марксом в единственном числе... Первобытно-общинный способ производства в данном контексте и вовсе опущен, будущий, коммунистический период — тоже... И это — у Маркса... Вы не думали об этом?

Насчет прогрессивности. Все мы и всё, конечно, помним: в конце концов дело свелось к безответственному восхвалению «социалистической» стадии. Хотя Маркс в своем перечислении способов производства о ней и не упоминает... У рьяных и бесчисленных приспособленцев все это, как известно, вылилось в то, что все социальные ступени (кроме «социалистической») стали трактоваться ими как противоположность прогрессу!

Беда же была тут, разумеется, и в другом — в результате неточностей в переводе текстов Маркса на русский язык исчезла немаловажная «тонкость»: очень трудно увидеть, что перечисленные им способы производства («азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный») Маркс относит к одной и той же, к общей для них всех формации... У основоположника «формация» и «способ производства» — стало быть, понятия различные! Я вынужден был сделать этот вывод в связи со следующим: во-первых, Маркс, как видим, к одной и той же формации относит не один, а четыре способа производства; во-вторых, у него более уже никогда (ни до, ни после) речи о формациях (за исключением нижеследующего случая) не идет; в-третьих, через много лет, после 1857 г., он действительно вновь возвращается к проблеме «формации» и никак при этом не противоречит себе, а, напротив, продолжает углублять ранее введенное им понятие «формация». И делает Маркс это — случайно ли совпадение? — как раз в набросках письма к В. Засулич от 8 марта 1881 г.

Прошу настроиться на некоторую неожиданность: Маркс все-таки именно подчеркивает весьма и весьма большую неодинаковость понятий «формация» и «способ производства». В то же самое время он, в сущности, «вписывает» патриархальную крестьянскую общину в процесс мирового развития. Извольте напрячь внимание: «Земледельческая община, будучи последней фазой первичной общественной формации, является в то же время переходной фазой ко вторичной формации, т. е. переходом от общества, основанного на общей собственности, к обществу, основанному на частной собственности. Вторичная формация охватывает, разумеется, ряд обществ, основывающихся на рабстве и крепостничестве» (Соч., т. 19, с. 419).

Итак, у Маркса возникли вполне конкретные и новые понятия — «первичная» и «вторичная» — по отношению именно к формациям, а не способам производства. Многое прояснилось! Оказывается, по Марксу, в развитии человечества, согласно анализируемой его концепции, «первичная» формация — это именно первобытная коммунистическая община. Именно первобытная! Ее последней фазой и является крестьянская патриархальная община. Подобная русской. Одновременно крестьянская община предстает переходной стадией «первичной» формации ко «вторичной» — т. е. является звеном между обществом, имеющим в своей основе коллективную собственность, и обществом, основанном на частной собственности. Не правда ли, убедительно? «Вторичная» формация в истории человечества — это период существования частной собственности, эксплуатации, социальной несправедливости. В эту «вторичную» формацию, в ее суть и в ее временные границы входят (кроме переходной стадии, в качестве которой выступает сельская община, соединяющая собой «первичную» формацию с «вторичной»), повторяю, рабовладельческий строй, феодальный строй и буржуазное общество.

В сущности, мы здесь-то и видим само действие закона триады. Маркс ведь обозначил и «третичную» — действительно синтезирующую обе предыдущие — формацию. Сделал он это в «Критике Готской программы», обозначив в качестве «третичной» формации не что иное, как будущее бесклассовое общество (как совокупный итог самого первого и непременно трехступенчатого витка общеисторической спирали). Согласно Марксу, между «вторичной» и «третичной» формациями тоже имеет место переходная ступень — «социалистическая». Названа она Марксом «низшей фазой» коммунизма. Она, в отличие от будущей бесклассовости, живет по законам именно товарно-денежных отношений, именно рынка — в том-то ее и переходность. Впрочем, не эта ступень сейчас занимает нас с Вами сама по себе, а то, что Марксом все-таки была намечена действительно система во взглядах на человеческую историю. Но — так и осталась она для людей XX в. книгой за семью печатями... В нынешние дни на авансцену выступили самые невероятные формы исторического знахарства. Ведется травля марксизма. Нередко на уровне самого беспардонного невежества, а особенно — с позиций сознательной лжи.

Ошибочно думать, будто суждения Маркса о формациях не имеют отношения к нашей с Вами полемике. Маркс вернулся к понятию формации в набросках письма к В. Засулич по очень серьезной причине: он осмысливает именно конкретно-историческую роль крестьянской общины как объективно необходимой ступени в развитии человечества (при переходе его от первобытного коммунизма к эпохе классовых обществ, основанных на социальном неравенстве). Он и называет эту переходную ступень «азиатским способом производства». Но, как можно понять, вовсе не потому так называет, что в этом способе имеется какая бы то ни было историческая ущербность (напротив, это — именно всеобщая ступень в истории человечества), а потому, что данный способ производства в Европе уже сыграл роль переходной ступени. В Азии же, возникнув много раньше, чем в Европе, этот способ такой переходной ступенью не стал, а сохранился у огромных масс людей как постоянный образ жизни практически до сих пор. В каждом отдельном национальном варианте он, конечно, тоже неотделим от своей самобытности.

Нам с Вами придется запомнить это утверждение Маркса: сельская патриархальная община составила собой переходную ступень в движении западного человечества от первобытного коммунизма к классовым обществам — иначе сказать, к эпохе отчуждения и самоотчуждения.

Далее мысль Маркса делает действительно захватывающий поворот — сразу же за рассуждениями его о трех формациях в жизни стран Западной Европы. «Значит ли это, — пишет он, — что исторический путь земледельческой общины должен неизбежно привести (и в других странах. — Г. К.) к этому исходу?» Т. е. к тому, что эта община становится действительно переходной ступенью к рабовладению или феодализму и растворяется в них. «Вовсе нет. Ее врожденный дуализм допускает альтернативу: либо собственническое начало одержит в ней верх над началом коллективным, либо же последнее одержит верх над первым. Все зависит от исторической среды, в которой она находится» (Соч., т. 19, с. 419; курсив мой. — Г. К.). Вот именно: все зависит от «исторической среды»! В Западной Европе «собственническое начало» одержало в подобной же общине верх, начиная с того, как ранее всего в Древней Греции, а потом в Древнем Риме патриархальная коллективистская община превратилась в общину, где собственность на землю стала с незапамятных времен частной. А, скажем, в Китае, Индии, Афганистане и других странах этого не случилось — и опять-таки до самых новейших времен. Этого не случилось и в значительной части Югославии.

Маркс специально отмечает, что коллективистская община кое-где сохранилась и у него на родине, в Германии. И все же в целом в Западной Европе уже тысячу лет тому назад такая община перестала существовать. Она там выполнила свою историческую миссию — своеобразного моста от первобытной бесклассовости к обществу классовому, открыв тем самым западноевропейским странам дорогу к беспрепятственному развитию частной собственности. Это и обусловило раннее развитие капитализма в этом регионе. Таков тут «секрет»...

Но это же лишь одна, хотя для Запада и главная, альтернатива. Для России и в России сложилась иная «историческая среда». Конечно, и здесь для общины тоже никто сознательно не создавал тепличных условий, но все-таки возникло то, что вполне соответствует названию: «русская альтернатива». Или — «русская идея», если воспользоваться терминологией Вл. Соловьева, а потом Н. Бердяева и В. Розанова. Вот же что пишет Маркс: «Отвлечемся на момент от бедствий, которые давят русскую общину, и присмотримся только к ее возможной эволюции. Положение ее совершенно особое, не имеющее прецедентов в истории. Во всей Европе она одна только является органической, господствующей формой сельской жизни огромной империи. Общественная собственность на землю предоставляет ей естественную базу коллективного присвоения, а ее историческая среда — существование одновременно с ней капиталистического производства — обеспечивает ей в готовом виде материальные условия для кооперативного труда, организованного в широком масштабе. Она может, следовательно, воспользоваться всеми положительными приобретениями, сделанными капиталистической системой, не проходя сквозь ее кавдинские ущелья. С помощью машин, для которых так благоприятна физическая конфигурация русской почвы, она сможет постепенно (! — Г. К.) заменить парцеллярную обработку комбинированной обработкой. Будучи предварительно приведена в нормальное состояние в ее теперешней форме, она может непосредственно стать отправным пунктом той экономической системы, к которой стремится современное общество, и зажить новой жизнью, не прибегая к самоубийству» (там же, с. 419—420; курсив Маркса. — Г. К.).

Ну и что же здесь есть общего с Энгельсом, Плехановым и «докооперативным» Лениным?

Всю-то свою жизнь Вы пишете, однако, об этом «общем», Раиса Павловна… Разве тем самым не участвуете именно в сокрытии принципиально важных идей Маркса о России? И разве не ясно из мною только что процитированного, что Плеханову и его группе (при их столь противоположных Марксу взглядах на исторические перспективы России) оставалось или открыто пойти против Маркса в столь важном пункте, или до неузнаваемости перетолковать его. Открыто пойти против него они не могли, поскольку в этом случае они ставили себя в ложное положение и по отношению к учению Маркса в целом. Перетолковать же его позицию им мешало его письмо В. Засулич от 8 марта 1881 г.; в нем сказано все так определенно. Оставалось одно — сделать вид, что письма-то и не было...

Впрочем, наметившийся анализ идей Маркса о России, пока не выведенных из плехановского и большевистского «подполья», необходимо осуществить более основательно. Попытаюсь это сделать в следующем письме. Всего Вам наилучшего.

Г. Куницын,

19. II. 1991 г.

Письмо шестое

Идеал, если он только не пустая мечта, не может быть ничем другим, как осуществимым совершенством того, что уже дано.

Вл. Соловьев

Глубокоуважаемая Раиса Павловна!

Именно, именно: я согласен с тем, что идеал является «осуществимым совершенством того, что уже дано». Надо лишь видеть это данное. В предыдущем письме к Вам я и стремился остановить Ваше внимание как раз на том, что, рассуждая о настоящем и будущем России, Маркс более всего придавал значение уже существующим в жизни факторам, которые по преимуществу и определят будущую судьбу нашей огромной страны.

Конечно, Маркс видел и не только самые корни общинного образа жизни 4/5 населения тогдашней России, но и действительно новые процессы, связанные с ускорением развития в ней капиталистических отношений. И не меньше Энгельса, Плеханова, Ленина и всех русских социал-демократов видел он и такой (при известных обстоятельствах тоже возможный!) результат: «Если Россия имеет тенденцию стать капиталистической нацией по образцу наций Западной Европы, — а за последние годы она немало потрудилась в этом направлении, — она не достигнет этого, не превратив предварительно значительной части своих крестьян в пролетариев; а после этого, уже очутившись в лоне капиталистического строя, она будет подчинена его неумолимым законам, как и прочие нечестивые народы. Вот и все» (Соч., т. 19, с. 120; курсив мой. — Г. К.). Тогда-то Россия неизбежно пройдет через «кавдинские ущелья» этого строя. Через «расчеловечивание» собственностью и эксплуатацией.

Вслед за Энгельсом и Плехановым, Вы до сих пор, однако, акценты в своих комментариях к приведенным словам Маркса ставите на том, что Россия «за последние годы... немало потрудилась в этом направлении», т. е. капиталистическом. Вас ну никак не задевает то обстоятельство, что капиталистическое развитие в России прервалось уже вскоре и прервалось не случайно. Маркс, между прочим, это и предвидел. Любые новые времена не ведут к возврату тогдашней обстановки. Раскрою, в чем именно усматривал перспективу Маркс.

Верно: если Россия, вступив в результате реформы 1861 г. действительно на путь капиталистического развития, шла бы до конца по этому пути беспрепятственно (как ранее было в странах Западной Европы), и не случилось бы при этом Октябрьской революции 1917 г. — то да, в таком случае рано или поздно крестьянская община разложилась бы, а потом постепенно произошла бы и пролетаризация большинства крестьян. Российский капитализм стал бы столь же незыблемым, как и ранее западноевропейский, американский или японский. Ныне не было бы и проблемы, по которой мы с Вами сейчас ведем спор...

Энгельс, Плеханов и все согласные с ними в таком направлении и представляли себе будущее России. Оно казалось им видимым ясно. Все представлялось настолько очевидным, что даже принципиально иной и неожиданный взгляд Маркса на проблему, даже он ничего не мог изменить. Кое-кто сегодня намекает: мол, Маркс, когда писал свой ответ В. Засулич, был сильно болен, помутнение мысли могло же произойти...

Впрочем, Ваше упорство, Раиса Павловна, в доказывании того, что «может, мальчика-то и не было», т. е. якобы никаких иных взглядов Маркс не высказывал, тоже наталкивает на неожиданную мысль — возможно, Вы столь своеобразно стыдитесь за, как это порой понимается, якобы «конфуз», какой случился с Марксом, вдруг (совсем не вдруг!) выступившим в поддержку отца народничества Чернышевского и других сторонников самобытности российской истории... И потому наложившим вето на свой «Капитал» по отношению к России.

Хорошо ли, плохо ли, но история сослагательного наклонения тем не менее действительно не имеет. В этом и кроется ее ироничность. Здесь причина в том, что именно сама по себе история — многоактная трагедия. Люди мыслят в самом деле сослагательно и, значит, альтернативно, но сами-то события не заменить — события необратимы.

Трагизм концепции Энгельса и Плеханова был, может быть, и особенно характерен: они искренне считали себя революционерами, но российская революция в октябре 1917 г. оказалась роковой прежде всего именно для их взглядов. И произошла революция «не в то время», как они предполагали, и сама по себе явно была «не той», какую они России пророчили. Ее основным содержанием объективно была, как ни огорчайся, общинность, и лишь в малой степени — свержение начинавшегося капитализма: ни капитализма, ни порождаемого им пролетариата в стране тогда фактически еще не сложилось. Ныне это трудно ли понять?

Обратимся к сути «русской идеи» конкретно в варианте Чернышевского и Маркса. Может, она (идея) — итог поспешности?

Никак! Уже и мысли Чернышевского (первооткрывателя самой главной русской самобытности) на этот счет основательны вполне. Опираясь на публикацию А. Гакстгаузена, он делает выводы о неотвратимости действия объективных законов в российской истории.

Да и прежде него Герцен высказывал близкие этому идеи об общине. «Разве, — писал он, — освобождение крестьян с землею — не социальный переворот? Разве общинное владение и право на землю — не социализм?..» (Сочинения в 2-х т., М., 1986, т. 2, с. 448). Герцен же: «У русского крестьянина нет нравственности, кроме вытекающей... естественно из его коммунизма, эта нравственность глубоко народная; немногое, что известно ему из Евангелия, поддерживает ее; явная несправедливость помещиков привязывает его еще более к его правам и к общинному устройству» (там же, с. 167).

Чернышевский берет тот же вопрос и исследует его средствами науки. Маркс ссылался на Чернышевского как на высший научный авторитет в этой проблеме. Фигура Чернышевского, действительно, огромная и — недооцененная. А русскими социал-демократами она была принижена. В том числе тем, между прочим, что возносили его не за самое великое из сделанного им. Душили, так сказать, в объятьях…

Впрочем, нелишне нам здесь хотя бы кратко воспроизвести действительно великое в Чернышевском. «Прежде нежели вопрос об общине приобрел практическую важность с начатием дела об изменении сельских отношений, — читаем в его гениальной статье “Критика философских предубеждений против общинного владения”, — русская община составляла предмет мистической гордости для исключительных поклонников русской национальности, воображавших, что ничего подобного нашему общинному устройству не бывало у других народов и что оно, таким образом, должно считаться прирожденною особенностью русского или славянского племени, совершенно в том роде, как, например, скулы более широкие, нежели у других европейцев... Наконец, люди ученые и беспристрастные (имеется в виду Т. Н. Грановский. — Г. К.) показали, что общинное поземельное устройство в том виде, как существует теперь у нас, существует у многих других народов, еще не вышедших из отношений, близких к патриархальному быту, и существовало у всех других, когда они были близки к этому быту. Оказалось, что общинное владение землею было и у немцев, и у французов, и у предков англичан, и у предков итальянцев, словом сказать, у всех европейских народов; но потом при дальнейшем историческом движении оно мало-помалу выходило из обычая, уступая место частной поземельной собственности. Вывод из этого ясен. Нечего нам считать общинное владение особенною прирожденною чертою нашей национальности, а надобно смотреть на него как на общую человеческую принадлежность известного периода в жизни каждого народа. Сохранением этого остатка первобытной древности гордиться нам тоже нечего... потому что сохранение старины свидетельствует... о медленности и вялости исторического развития. Сохранение общины в поземельном отношении, исчезнувшей в этом смысле у других народов, доказывает только, что мы жили гораздо меньше, чем эти народы. Таким образом, оно со стороны хвастовства перед другими народами никуда не годится» (Сочинения в 2 т., М., 1986, т. 1, с. 609; курсив мой. — Г. К.).

Замечательно! Никакой идеализации! Чернышевский еще по свежим тогда следам оценивает, в сущности, открытие Грановским общинной стадии в развитии всего человечества. Оно, это открытие, кстати, сделано им раньше, чем Л. Морганом. Сюда, к этой стадии, Грановский справедливо относил и «архаическую» русскую крестьянскую общину. Далее же начинались важные расхождения между ними. Если уж совсем точно — Грановский раньше всех вооружил своими исследованиями российское «западничество». Чернышевский пишет именно об этом открытии Грановского: «Такой взгляд совершенно правилен; но вот наши и заграничные экономисты устарелой (! — Г. К.) школы вздумали вывесть из него следующее заключение: “Частная поземельная собственность есть позднейшая форма, вытеснившая собою общинное владение, оказывавшееся несостоятельным перед нею при историческом развитии общественных отношений; итак, мы подобно другим народам должны покинуть его, если хотим идти вперед по пути развития”» (там же).

Вот же где зарождалась основа для будущей плехановской (и Вашей) позиции. И вообще всей русской социал-демократии, громко объявившей общину реакционной... Чернышевский меж тем продолжает о специфически «западническом» движении мысли: «Это умозаключение служит одним из самых коренных и общих оснований при отвержении общинного владения. Едва ли найдется хотя один противник общинного владения, который не повторил бы вместе со всеми другими: “Общинное владение есть первобытная форма поземельных отношений, а частная поземельная собственность — вторичная форма: как же можно не предпочесть высшую форму низшей?”» (там же, с. 610).

Любопытно, что опять-таки у «западников», причем ненамного позже, возникла и такая вариация — тоже, конечно, антиобщинной — концепции, выдвинутая Б. Н. Чичериным. Она-то и вовсе ошибочная, но тем не менее сыграла даже и большую роль в формировании плехановской, а потом также и ленинской концепции общины. Чичерин надежды на русскую общину буквально рубил под самый корень тем, что пытался доказать не факт именно исконного существования общины, как это делал, скажем, Щапов, а то, что она в тогдашнем ее виде якобы создана была самим государством в «фискальных» целях — т. е. в полном соответствии именно с крепостным правом. Это заключение «западниками» было принято с весьма энергичным одобрением. И Плеханов, и Ленин ссылались на чичеринский вывод как на научное свидетельство... Важное обстоятельство, не правда ли?

В корне не так к этому отнесся, разумеется, Маркс... Совсем не так. Он внимательно — до поразительности — следил за полемикой об общине в России между известным историком И. Д. Беляевым и Чичериным — и определенно встал на точку зрения Беляева, а в пункте о точном времени происхождения общины — на позицию Грановского... «Все исторические аналогии, — пишет Маркс Даниельсону 22 марта 1873 г., — говорят против Чичерина. Как могло случиться, что в России этот институт (община. — Г. К.) был введен просто как фискальная мера, как сопутствующее явление крепостничества, тогда как во всех других странах этот же самый институт возник естественным путем и представлял собой необходимую фазу развития свободных народов?» (Соч., т. 33, с. 482; курсив мой. — Г. К.). Ответу как раз на этот вопрос Маркс и отдал много времени и сил. Но раньше него свой ответ на этот вопрос в восхитительно логичной форме предложил Чернышевский — в анализируемой мною его статье «Критика философских предубеждений против общинного владения». В сотый и тысячный раз дивлюсь, как лихо все вы, «марксистские западники», делаете вид, будто стоите к Марксу ближе, чем Чернышевский...

Большая историческая удача, что Чернышевский защищался и от современных ему и от будущих оппонентов весьма убедительно и впечатляюще. Писал даже и с насмешкой о тех, кто приговорил общину к неминуемой смерти. «Нам тут странно, — читаем у него, — только одно: из противников общинного владения многие принадлежат к последователям новой немецкой философии: одни хвалятся тем, что они шеллингисты, другие твердо держатся гегелевской школы (многие из таких ныне еще величают себя марксистами! — Г. К.); и вот о них-то мы недоумеваем, как не заметили они, что, налегая на первобытность общинного владения, они выставляют именно такую сторону его, которая должна чрезвычайно сильно предрасполагать в пользу общинного владения всех, знакомых с открытиями немецкой философии относительно преемственности форм в процессе всемирного развития; как не заметили они, что аргумент, ими выставляемый против общинного владения, должен, напротив, свидетельствовать о справедливости мнения, отдающего общинному владению предпочтение перед частною поземельною собственностью, ими защищаемою?» (там же, с. 610; курсив мой. — Г. К.).

Надеюсь, Вы помните: в предыдущем письме я уже затронул одно из рассуждений Маркса — в связи с общиной же — о трех формациях в истории человечества. Используя открытый Гегелем закон «отрицания отрицания», универсально действующей триады, Маркс не один раз обращается к проблеме триадности всего исторического процесса. И выясняется: первая ступень отрицается второй ступенью (первобытная община отрицается эпохой частной собственности), а третья ступень (будущая бесклассовая формация) отрицает собой, в свою очередь, эпоху частной собственности. Одновременно она синтезирует в себе и все жизнеспособное из обеих предыдущих ступеней. Однако типологически больше совпадают первый и третий пункты. Такова динамика, таков ритм мирового развития. К слову: нынешние наши «демократы» в историческом смысле являются не иначе как, пусть и седовласыми, детьми, уповающими на «вечность капитализма», т. е. на двухступенчатое, а не триадное движение человечества. Между тем «спиральная» повторяемость в истории только и возможна, что через триаду, через «отрицание отрицания». Начальная точка — через раз — т. е. в третьем пункте — снова оказывается (для последующего периода) начальной... Стало быть, всякое начало явления — именно оно — и определяет в целом дальнейший процесс: в первой точке — община (первобытная) и в третьей точке — тоже община же (результат синтеза). На следующем историческом витке, повторяю, третий пункт неизбежно оказывается опять первым. И т. д.

Из этого Маркс и делал вывод: если даже почему-либо какая-то стадия в развитии какой-либо страны выпадает (скажем, в России — капиталистическая), а самая хронологически первая — общинная — переходит и в следующие эпохи, то она не является (и уже не может быть) реакционной. Первая и третья точки развития общества — стало быть, самоцельны. В этом дело! Самоцелью развития природы является появление человека, а самоцелью развития человека является социальная справедливость. Откуда же взять ее в условиях эксплуатации?

Уже в ранних своих работах Маркс исходил из того, что социальная справедливость существует только на первобытнообщинном уровне, ибо здесь общество просто еще и не имеет такого уровня развития, чтобы быть социально несправедливым, но оно не может обойтись без уравнительности. Справедливость же по отношению к каждому индивиду создается только в третьем пункте триадного процесса — когда коллективизм уже больше не нуждается и не выражается в уравнительности. Равенство в будущем может выражаться только в одном — в одинаково безграничных возможностях для становления любого человека творческой личностью. Между начальной точкой и последней, третьей, существует, иначе сказать, социальная однородность. Поэтому если начальная стадия, несмотря ни на что, сохраняется, переходя и в другую эпоху с сохранением своего качества, как и было с русской крестьянской общиной, то в социальном плане она сохраняет свои свойства сопричастности и близости ее к каждому человеку. Значит, как таковая она просто не может быть порицаема!

Плеханов, скорее всего, не догадывался о масштабах архивного наследия Маркса. Будь иначе, он не стал бы вводить себя в грех по сокрытию двухстраничного письма его…

Вот же что, как оказалось, предшествовало написанию этих Марксовых страниц. На фоне этого особенно жалка попытка Б. Интерберга и В. Твардовской посмеяться над утверждением, что Маркс видел для россиян программу не в «Капитале», а в том, что он явно стремился и старался внушить русским революционерам в его письмах в «Отечественные записки» (1877), к В. Засулич (1881), а также в предисловии к «Манифесту» (1882).

Предлагаю Вам, Раиса Павловна, наконец вникнуть хотя бы в размышления Маркса о факторах, благоприятных «для сохранения русской общины (путем ее развития)». Он писал о двух судьбах общины: во-первых, это когда она исчерпывает себя тем, что оказывается лишь переходной ступенью от первобытности к классовым обществам (отмирая, открывает путь к рабовладению, феодализму, капитализму); во-вторых, когда община сохраняется в своем патриархально-коллективистском качестве также и в условиях общества, разделенного на классы (ее роль тут меняется — она становится тормозом в развитии классового общества, в особенности — капиталистического). Во втором же случае община, разумеется, все равно подвергается опасности разрушения. Все зависит только от того, успевает ли даже и капитализм разрушить ее. Пример ее несокрушимости — русская община. «...Она, — писал Маркс, — не только является современницей капиталистического производства, но и пережила тот период, когда этот общественный строй сохранялся еще в неприкосновенности; теперь, наоборот, как и в Западной Европе, так и в Соединенных Штатах, он находится в борьбе и с наукой, и с народными массами, и с самими производительными силами, которые он порождает. Словом, перед ней капитализм — в состоянии кризиса, который окончится только уничтожением капитализма, возвращением современных обществ к “архаическому” типу общей собственности или, как говорит один американский писатель (Л. Морган), которого никак нельзя заподозрить в революционных тенденциях и который пользуется в своих исследованиях поддержкой вашингтонского правительства, — “новый строй”, к которому идет современное общество, “будет возрождением... в более совершенной форме... общества архаического типа”» (Соч., т. 19, с. 401— 402; курсив мой. — Г. К.).

Кстати, хотя Т. Грановский много раньше Л. Моргана открыл патриархальную общину как именно стадию развития человечества, переходную к рабовладению и феодализму, в основательности анализа и выводах, как видим, дальше идет Л. Морган.

Книга Л. Моргана «Древнее общество, или Исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации» вышла в 1877 г. — Маркс на нее ссылается, как видим, в 1881 г., но интересно, что сам он писал об общине как о стадии развития («азиатском» способе производства) в 1857—1859 гг. Л. Морган служит ему тут, выходит, уже для подтверждения, в принципе, ему давно известного. Да и это — не самое раннее указание на то, что община объективно включена историей в свою первую триаду. Сам Гегель, правда, до такого вывода относительно триады не дошел, но достаточно того, что он указал на универсальность самого применения триады. Триадность исторического мышления, охватывающего пространственный и временной параметры человеческого бытия, впервые проглядывается у Маркса, между прочим, в «Экономическо-философских рукописях 1844 г.», хотя он и не ссылается на триаду. Стало быть, действительно, впервые совершенно определенно вывел разговор об общине на связь ее с глобально действующей триадой все-таки Чернышевский, а подвигли его на это исследования Грановского (писал обо всем этом Чернышевский, кстати, тоже в 1856—1858 гг.).

В статье «Сочинения Т. Н. Грановского. Том первый. Москва. 1856» Чернышевский особо выделяет очерк выдающегося историка «О родовом быте у древних германцев». Он пишет: «Факты, указанные Грановским... полагают конец многим ошибочным мнениям о совершенном, будто бы, различии славянской общины от общин, какие застает история у германских и кельтских племен» (Сочинения, М., т. 1, 1986, с. 327). Чернышевский в познаниях общества сильно возвысился над современниками, дав к Грановскому гениальный комментарий, который сам Грановский, возможно, просто и не успел дать. К тому же, как и другие ученые тогда и после, он тоже ограничивался доказательством лишь причастности России к общечеловеческим законам развития, а самобытность ее занимала его только в отрицательном плане, поскольку его оппоненты, славянофилы, в свою очередь, наоборот, ошибочно делали упор на том, что община — исключительно русское явление.

И вот в статье «Критика философских предубеждений против общинного владения» Чернышевский прямо вступает в сражение с «западниками», Вашими дальними предшественниками, Раиса Павловна... Иронизируя над ними по поводу того, что они чуть ли не непременно гордятся своей приверженностью учениям немецких диалектиков, а одновременно заявив, что сам он хотя и не последователь Гегеля, «а тем менее» — Шеллинга, однако признает, что «обе эти системы оказали большие услуги науке раскрытием общих форм, по которым движется процесс развития». Основной результат этих открытий выражается следующею аксиомой: «По форме высшая ступень развития сходна с началом, от которого оно отправляется» (там же, с. 610). У Гегеля, отмечает он, «вся система состоит в проведении этого основного принципа через все явления мировой жизни от ее самых общих состояний до мельчайших подробностей каждой отдельной сферы бытия» (там же).

Тут замечательно, что Чернышевский принимает за аксиому как раз самое гениальное открытие Гегеля: при всей сложности развития всякая «высшая ступень» «сходна с началом». Если в первой точке всего процесса — община, то и в третьей, высшей его точке — община же...

И вот, словно из Зоны в фильме «Сталкер» А. Тарковского, звучит ныне для Вас (и Ваших единомышленников Б. Интерберга и В. Твардовской) уже потусторонний голос Чернышевского. Потусторонний, но... из будущего: «Для читателей, знакомых с немецкой философиею, последующее наше раскрывание этого закона не представит ничего (! — Г. К.) нового; оно должно служить только к тому, чтобы выставить в полном свете непоследовательность людей, не замечавших, что дают оружие сами против себя, когда налегают с такою силою на первобытность формы общинного владения» (там же, с. 610—611).

Такие вот шутки шутит история: кто давно из жизни ушел — тот в будущем, а кто живет — тот в прошлом...

Впрочем, у Чернышевского разговор этим только начат. Далее он дает блистательное доказательство триадности в развитии вообще любых явлений — от мельчайших сущностей до грандиозных. Горько при этом сознавать сегодня, что с легкой руки Владимира Ильича в течение многих и многих десятилетий едва ли не все гуманитарии повторяли одну и ту же фразу: Чернышевский («из-за отсталости русской жизни») якобы остановился «перед научным пониманием истории». Остановился ли? Марксом Чернышевский был воспринят как ушедший вперед, как действительно «великий русский ученый». Его единственного из современников Маркс так называл и по отношению именно к нему, Чернышевскому, писал, что он, Маркс, с ним согласен... Имелось в виду — согласен в суждениях его о России. Да и в других важнейших проблемах, например, в критике буржуазной политической экономии. Маркс ведь прямо признал эти приоритеты Чернышевского.

Чернышевский действительно в полную силу применил гегелевскую диалектику, дав научную трактовку ее уже в 1856—1858 гг. — раньше, чем это было сделано Марксом и Энгельсом. Нет доказательств, будто их обидело невнимание к ним со стороны Чернышевского. Они ведь к тому времени еще мало что успели фундаментального изложить, а «Капитал» вышел, между прочим, уже когда Чернышевский был в Сибири...

Читая ныне Чернышевского не с позиций отрицания его как гиганта прометеевского типа, а с позиций того, что он реально оставил людям, просто невозможно увидеть в нем теоретическую «отсталость». Восхищает меня полное сходство поисков «русской идеи» Чернышевским и Марксом — оба они ищут «отгадки» русской истории в одном направлении, видят ее именно необычность по отношению к Западу, оба же обнаруживают и аналогичные альтернативные пути для России.

Первое, что обнаруживают (каждый в свое время) и Чернышевский, и Маркс, — это именно самобытность России, ее поистине колоссальное отличие от стран Запада, ее «архаическую» (первобытно-коммунистическую) общинность. Второе же — то, что у них обоих самобытность России, оказывается, связана с линией общего развития всего человечества...

Попытаемся разобраться в этом, а потом уже рассмотрим и третью составляющую единого учения Чернышевского и Маркса о России. О зигзаге Энгельса я уже писал.

Посмотрите же на все это сами, Чернышевский разъясняет проблему, по своему обычаю, детально: «Повсюду высшая ступень развития представляется по форме возвращением к первобытной форме, которая заменилась противоположностью на средней ступени развития...» (там же, с. 625). Все эти высказывания Чернышевского никем в России не исследовались. Их и Плеханов не приводит (или если приводит, то в весьма усеченном виде) даже в его работе «Н. Г. Чернышевский». Вслед за Плехановым эти слова «доверчиво» отбрасывает и Ленин. Замолчала их вся «западническая» часть российской интеллигенции. До их смысла не поднимались, впрочем, и сторонники Чернышевского. Поэтому я просто вынужден — для нашего же с Вами читателя — сделать дополнительно выписки из Чернышевского. Необходимо при этом сохранить и достоинство его метода: он мыслит научно и вместе с тем ведет спор, уязвляет оппонентов тем оружием, которым похваляются они сами.

«Все изложенное нами, — читаем в той же статье, — должно было быть знакомо тем противникам общинного владения, которые называют себя последователями Шеллинга и Гегеля. Каким же образом не догадались они, что, налегая на первобытность этой формы отношений человека к земле, они тем самым указывают в общинном владении черту, сильнейшим образом предрасполагающую к возвышению общинного владения над частною поземельною собственностью?» (там же, с. 625—626).

Логика Чернышевского безупречна. Он обобщил материал истории, и он наступает: «Неужели при одной фразе “общинное владение есть первобытная форма поземельных отношений, а частная собственность вторая, последующая форма”, — неужели при одной этой фразе не пробуждается в каждом, кто знаком с открытиями великих немецких мыслителей, сильнейшее, непреоборимое предрасположение к мнению, что общинное владение должно быть и высшею формою этих отношений?» (там же).

Так не кажется ли теперь Вам, уважаемая Раиса Павловна, что русские «ученики» Маркса, начиная с Плеханова, в сущности, отвернулись от краеугольного понятия гегелевской диалектики — закона «отрицания отрицания» — ради отбрасывания того гениального вывода, что когда в каком-либо процессе тезис не отрицается антитезисом, то он может удержаться до появления сложного синтеза в третьей точке? И значит, только по первой и третьей точке всякого витка спирали можно судить именно о направленности процесса. А «средние ступени» могут и выпасть из развития. Ведь это же и к Вам тоже обращался Чернышевский со следующими словами: «Если кому-нибудь мало покажется приведенных нами подтверждений всеобщности этого закона: “конец развития по форме является возвращением к его началу”, для такого скептика мы готовы по первому его желанию показать ту же норму в развитии всех половых и семейных отношений, политического устройства, законодательства вообще, гражданских и уголовных законов, налогов и податей, науки, искусства, материального труда; для всего этого не нужно будет нам ни особенной учености, ни других соображений, — нужно только заглянуть, например, хотя в Гегеля: у него все это давным-давно доказано и объяснено» (там же).

Значит, дело пришло к тому, что при обретении нового для себя мировоззрения самая ранняя русская социал-демократия объективно встала на путь игнорирования особенностей развития России, и провозглашение историзма было в этих условиях простой декларацией, самообольщением. И конечно, важен упоминавшийся мною третий момент в суждениях Чернышевского о России, который завершает суждения его о триадности движения истории (в т. ч. отечественной). Рассмотрев две ступени — первобытную («архаическую») общинность и последующий переход ее к частному землевладению, на чем, как известно, ставят обычно точку как на высшем пункте, Чернышевский делает далее вполне итоговый вывод: завершающим является не частное землевладение, а следующий за ним высокий синтез — саморазвитие опять в сторону коллективного владения, но уже другого — такого, которому также соответствует и более высокий общий уровень жизни, дающий все возможности для самосовершенствования каждого индивида. «Таково, — пишет великий мыслитель, — сильнейшее, непреоборимое расположение мысли, к которому приводит каждого знакомого с основными воззрениями современного миросозерцания именно та самая черта первобытности, которую выставляют к решительной выгоде для себя в общинном владении его противники. Именно эта черта заставляет считать его тою формою, которую должны иметь поземельные отношения при достижении высокого развития: именно эта черта указывает в общинном владении высшую форму отношений человека к земле» (там же, с. 628). Не из-за квасного же патриотизма (смею заверить, он мне не присущ), а исходя лишь из факта вновь напомню Вам: у Маркса и Энгельса в эти годы с такой ясностью еще и не были написаны слова о том, что человечество в своем развитии подчиняется действию закона поступательной триадности, при котором первая стадия в самом важном смысле повторяет себя в третьей, завершающей стадии. Поистине, нет пророка в своем отечестве...

Хотя, как я уже отмечал, в «Экономическо-философских рукописях 1844 г.» Маркс, в сущности, идет в своих суждениях, в конечном счете, по ступеням триады. Да и как можно по-иному приблизиться к истине? Логика познания повторяет собой логику истории.

Продвигаясь по стезе постижения социального развития, Чернышевский сопоставляет все три ступени первого витка исторической спирали. Его суждения фиксируют при этом одновременно и альтернативность внутри всего этого процесса: во-первых, развитие это идет через все три обозначенные ступени (в свою очередь, они внутри себя, конечно, могут подразделяться и еще на свои периоды) — таковым является, в частности, западноевропейский вариант социального прогресса; во-вторых, развитие в каких-либо других странах может и миновать те стадии, которые составляют именно срединную часть триады. У Маркса, как я уже писал, это же самое объясняется с применением слова «формация»: первобытная община — это «первичная формация»; классовые общества (рабовладение, феодализм, капитализм) — это «вторичная формация»; будущее бесклассовое общество — это действительно высокий синтез всего ценного первых двух ступеней. Собственно, это «третичная» формация. Правда, такого слова Маркс не употребляет.

И Маркс, и Чернышевский, говоря о России, рассуждают о возможном выпадении из ее развития именно капиталистической стадии — самой важной составной части «середины» и, стало быть, высшей точки «вторичной» формации — тотального господства эксплуатации. «Каждое ли отдельное проявление общего процесса должно проходить в действительности все логические моменты с полной их силою, или обстоятельства, благоприятные ходу процесса в данное время и в данном месте, могут в действительности приводить его к высокой ступени развития, совершенно минуя средние моменты или, по крайней мере, чрезвычайно сокращая их продолжительность и лишая их всякой ощутительности» (там же), — эти слова звучат у Чернышевского вовсе не как вопрос, а именно как утверждение: нет, не каждое...

Точно так и Маркс в связи с известной попыткой Н. Михайловского доказать, будто в «Капитале» сформулирована некая единственная в своем роде модель движения народов непременно и неотвратимо через буржуазную стадию, писал о том, что Михайловскому «непременно нужно превратить мой исторический очерк возникновения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию о всеобщем (капиталистическом. — Г. К.) пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказываются, — для того, чтобы прийти в конечном счете к той (коммунистической. — Г. К.) экономической формации, которая обеспечивает вместе с величайшим расцветом производительных сил общественного труда и наиболее полное развитие человека. Но я прошу у него извинения. Это было бы одновременно и слишком лестно, и слишком постыдно для меня» (Соч., т. 19, с. 120). Неизменными, с точки зрения социальной сути, стало быть, все-таки действительно остаются и начальная, и конечная точки триады. Но в «средней» (по слову Чернышевского) или «вторичной» (по слову Маркса) формации могут быть именно самые различные пропуски (не только буржуазной ступени).

В доказательство этого Маркс приводит такой пример: «В разных местах “Капитала” я упоминал о судьбе, постигшей плебеев Древнего Рима. Первоначально это были свободные крестьяне, обрабатывавшие, каждый сам по себе, свои собственные мелкие участки. В ходе римской истории они были экспроприированы. То самое движение, которое отделило их от их средств производства и существования, влекло за собой не только образование крупной земельной собственности, но также образование крупных денежных капиталов. Таким образом, в один прекрасный день налицо оказались, с одной стороны, — свободные люди, лишенные всего, кроме своей рабочей силы, а с другой стороны — для эксплуатации их труда — владельцы всех приобретенных богатств. Что же произошло? Римские пролетарии стали не наемными рабочими, а праздной чернью (курсив Маркса. — Г. К.), более презренной, чем недавние “poorwhites” (“белые бедняки”) южной части Соединенных Штатов, а вместе с тем развился не капиталистический, а рабовладельческий способ производства. Таким образом, события поразительно аналогичные, но происходящие в различной исторической обстановке, привели к совершенно разным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сопоставляя их, легко найти ключ к пониманию этого явления; но никогда нельзя достичь этого понимания, пользуясь универсальной отмычкой в виде какой-нибудь общей историко-философской теории, наивысшая добродетель которой состоит в ее надысторичности» (там же, с. 120—121; курсив мой. — Г. К.).

Отвергая все шаблоны, Маркс анализирует именно конкретные условия России.

Не любопытно ли, что Плеханов, касаясь этого же места в письме Маркса в «Отечественные записки», пишет о нем как якобы о единственном указании автора «Капитала» на конкретную ситуацию, в которой обнаружилось несовпадение объективного результата с традиционными представлениями. На самом же деле Маркс к тому ведь и указал на этот факт, чтобы подчеркнуть, что не менее непривычным результатом явилось и развитие России, где крестьянство, в свою очередь, оказывается, может обойтись и без массовой пролетаризации его, ибо страна в самом деле минует в целом всю ступень капитализма... Такой тут ход мысли.

А разве не говорит об отсутствии каких-либо абсолютов в историческом развитии также и то, что в большинстве стран Западной Европы совершенно очевидно не было рабовладельческой стадии: свободное крестьянство превратилось здесь, в отличие от Древнего Рима, вовсе не в рабов и люмпенов, а в крепостных. Чернышевский, в свою очередь, приводит и еще массу примеров в доказательство частой повторяемости именно выпадения «средней» ступени. «В индивидуальной жизни, — пишет он, — средние моменты развития могут быть пропускаемы в реальном процессе известного явления, когда человек, в котором этот процесс стоит еще на низкой ступени, сближается с человеком, в котором он достиг уже гораздо высшей степени» (Соч., М., 1986, т. 1, с. 634). «...Ход индивидуальной жизни может перебегать с первой ступени прямо на третью...» (там же, с. 635).

Завершая это письмо, хочу привести и еще некоторые положения Маркса из десятилетиями охраняемого Вами от общественности его рукописного наследия. О том, что Вы, именно Вы скрывали истинный смысл учения Маркса о России, а о его близости к позиции Чернышевского вообще молчали и молчите, — об этом хотелось бы поразмыслить, ни в коем случае не торопясь. Вы ведь утверждаете, будто Маркс и Чернышевский — в сущности, антиподы во взглядах на Россию... М-да... Бедный марксизм...

Тем более скрывал «русскую идею» Маркса от всех на свете первый русский «марксист» Плеханов. Он не допускал никому и слова сказать о том, что Россия, не избежав и капиталистических влияний, пойдет все-таки своим, самобытным путем. Если же строго следовать смыслу событий, то вообще-то разве в истории возможны не самобытные пути? Они кому-то желаемы, но возможны ли?

Протестуя против плехановской позиции навязывания ему, Марксу, взглядов о неизбежности капитализма в России, сам Маркс искал, как бы убедительнее возразить таким людям — в каких именно выражениях (защитить от них именно «Капитал»). «...Процесс, который я анализировал, — напомню и здесь приводившиеся мною в другой связи суждения Маркса, — заменил форму частной и раздробленной собственности работников капиталистической собственностью ничтожного меньшинства, заменил один вид собственности другим (курсив Маркса. — Г. К.). Как можно это применять к России, где земля не является и никогда не была “частной собственностью” земледельца? Стало быть, единственное заключение, которое они имели бы право вывести из хода вещей на Западе, сводится к следующему: чтобы установить у себя капиталистическое производство, Россия должна начать с уничтожения общинной собственности и с экспроприации крестьян, т. е. широких народных масс. Впрочем, как раз этого и желают русские либералы (как и русские социал-демократы! — Г. К.); но является ли их желание (курсив Маркса. — Г. К.) более основательным, чем желание Екатерины II насадить на русской почве западный цеховой строй средних веков?» (Соч., т. 19, с. 411—412).

Такой вот поворот мысли, кстати, совсем небеспочвенный: цеховой строй (даже из переселившихся в Россию немцев) для самой России тогда так и остался чуждым, ибо еще не было в самом народе частнособственнических традиций. С другой же стороны, несколько раньше не привели к капитализму и масштабные реформы Петра I — они, оказывается, тоже не выходили сколько-нибудь далеко из границ закрепощенной, но общинности же, которая была перенесена в промышленность. Заколдованный круг? В известном смысле на это похоже. Маркс и пытался этот круг расколдовать. Как и Чернышевский. Каким же образом? Да как раз раскрытием самой специфики русской самобытности! «...Экспроприация земледельцев на Западе привела к “превращению частной и раздробленной собственности работников” (слова в кавычках — из “Капитала”. — Г. К.). Но это все же — замена одной формы частной собственности другой формой частной собственности. В России же речь шла бы, наоборот, о замене капиталистической собственностью собственности коммунистической (общинной. — Г. К.)» (там же, с. 412).

Но дело-то не только в русской самобытности, оно и во внешних обстоятельствах. Конкретная историческая ситуация — реальность более широкая, чем национальная самобытность. И тут мы выходим на важнейшую проблему конкретного исторического времени, анализ которого и содержится в тех работах Маркса, которые Вы, Раиса Павловна, опрометчиво обошли в своих многочисленных комментариях к Марксу, Плеханову, Ленину и вообще к русскому революционному движению.

Маркс же — смею и об этом заявить Вам — совершенно четко определил именно причины, по которым Россия не только (по состоянию на последнюю четверть XIX в.) может и не пройти через стадию полнокровно развившегося капитализма, но и много более того, она уже (не еще, а уже!) не может, так как не имеет для этого ни все того же исторического времени, ни исторического пространства; она не может и, скорее всего, вообще не пройдет через эту историческую формацию... Вот, вчитайтесь, наконец: какая здесь идея проводится? «Если бы Россия, — писал Маркс, — была изолирована от мира, если бы она должна была сама, своими силами, добиться тех экономических завоеваний, которых Западная Европа добилась, лишь пройдя через длинный ряд эволюций — от первобытных общин до нынешнего ее состояния, то не было бы, по крайней мере в моих глазах, никакого сомнения в том, что с развитием русского общества общины были бы неизбежно осуждены на гибель. Но положение русской общины совершенно отлично от положения первобытных общин Запада. Россия — единственная страна в Европе, в которой общинное землевладение сохранилось в широком национальном масштабе, но в то же самое время Россия существует в современной исторической среде, она является современницей более высокой культуры, она связана с мировым рынком, на котором господствует капиталистическое производство» (там же, с. 413; курсив мой. — Г. К.).

Это, разумеется, не должно рассматриваться как якобы некая угроза ее будущему: «Усваивая положительные результаты этого способа производства (капиталистического. — Г. К.), она получает возможность развить и преобразовать архаическую форму своей сельской общины, вместо того чтобы ее разрушить (отмечу мимоходом, что форма коммунистической собственности в России есть наиболее современная форма архаического типа, который, в свою очередь, прошел через целый ряд эволюций)» (там же; курсив мой. — Г. К.). И затем вопрос ставится и совсем в духе Чернышевского: «Если поклонники капиталистической системы в России станут отрицать возможность такой комбинации (соединения общинности с достижениями науки и техники Запада. — Г. К.), пусть они докажут, что, для того чтобы ввести у себя машины, она вынуждена была пройти через инкубационный период машинного производства. Пусть они объяснят мне, каким образом могли они ввести у себя, можно сказать, в несколько дней механизм обмена (банки, кредитные общества и т. п.), выработка которого потребовала на Западе целых веков?» (Соч., т. 19, с. 413). Тут речь идет уже и о конкретных формах использования тогдашней Россией достижений буржуазного Запада — этому, согласно Марксу, никак не должна была препятствовать российская общинная самобытность... И вовсе не она сама по себе привела русскую революцию к трагическим неудачам, а совсем другие факторы.

А Вы меж тем пишете: «К. Маркс и Ф. Энгельс пришли к выводу, что Россия не может миновать капиталистическую стадию...» Энгельс — да. Об этом речь уже шла. А при чем тут Маркс? Я Вас прошу ответить: при чем тут Маркс? Разве не он размышлял до последних дней своих о том, что «русская идея» — это не идея «Капитала», а «Капитал» — это не для того, чтобы вытеснить собой «русскую идею» — в сущности, самую главную идею русской нации XIX и XX веков?

Если бы даже у нас ныне и победили западноевропейские стандарты жизни, — и в этом случае Плеханов и его единомышленники оказались бы правы, — то ведь и такой исход не оправдывал бы попыток извратить действительные взгляды Маркса.

Впрочем, разговор-то наш еще далек от завершения, а письмо это уж очень сильно затянулось. Вы отлично знаете, сколько еще пунктов и проблем в научной литературе о судьбах России, которые Вами (и, конечно, другими) оберегались со всей бдительностью, присущей «казарменному социализму», защищавшемуся Вами, между прочим, и с применением, в сущности, доносительских интонаций. С какой охранительной, я бы сказал, элегантностью Вы оградили себя от всякого инакомыслия, заявив в своей книге «Карл Маркс и революционная Россия», к примеру, о том, что отстаиваемую Вами (я утверждаю, архиошибочную!) позицию, оказывается, пытались «опровергнуть Бернштейн, а ныне буржуазные и правосоциалистические “марксоведы”»… Эка куда метнули!

И все равно, нет таких причин, которые помешали бы мне искренне пожелать Вам всего самого доброго — особенно прозрения.

Г. Куницын,

9. III. 1991 г.

Письмо седьмое

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу,

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу.

А. Блок

Уважаемая Раиса Павловна!

Вы, конечно, помните, что исповеднические строки эти обращены к России. Навеяны они были поэту болью, которая сегодня угнетает и нас с Вами. Проблема выбора пути... Выбора «чародея».

Пускай заманит и обманет —

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота отуманит

Твои прекрасные черты.

Все бывало. Россия вечно ждала своего «чародея». Получилось же теперь и еще круче. Трагичнее. Не обошлось «одной заботой боле», «одной слезой река полней», как надеялся А. Блок. Россия пошла за новым «чародеем»... Отдала и ему «разбойную красу».

Мы выходим с Вами в диалоге нашем на линии поистине роковой судьбы Отечества. Вы, думаю, догадались: речь пойдет и о самом масштабном «чародее».

И все же сперва давайте восстановим в памяти связующие нити с предыдущими моими письмами к Вам. Напомню: мною изложена «русская идея» Маркса. Сокрытию ее Вы, Раиса Павловна, отдали десятки лет деятельности Вашей на посту публикатора рукописного наследия К. Маркса, принявшего эту идею. Вы сделали все от Вас зависящее, чтобы оказавшиеся в Вашем ведении неопубликованные рукописи Маркса, его конспекты, его пометки и замечания о России на этих работах, чтобы эти совершенно очевидно опровергающие Вашу «западническую» позицию документы не привлекли к себе внимание многих...

Конечно, и мы все — Ваши оппоненты — заблуждались! Но заблуждения — это же нечто другое. По сравнению, к примеру, с соучастием в делах, которые издревле обозначены словами «продуманно творить чепуху» (Теренций). Ваша продуманность последовательна. Попытайтесь же, пожалуйста, хотя бы теперь взглянуть на свои действия несколько отстраненно.

Из всех документов Маркса, которые я цитировал в письмах к Вам, Вы в своих книгах и статьях не только не попытались проанализировать ни единого, но и не привели из них ни одной сколько-нибудь концептуальной цитаты. Создаете вид, будто их не существует… Любопытно: делая такой вид, Вы (неизвестно, на каком основании) все же даете свои категорические заключения. Нередко до отчаяния противоположные фактам.

Удручает, в частности, крайне тенденциозное Ваше отношение к исследованию А. Гакстгаузена «Сельское устройство в России», вышедшему тремя книгами в 1847—1852 гг. С этим его самым первым изданием на немецком языке сначала познакомился Герцен. Несколько позже — Чернышевский. Оно перевернуло представление того и другого о русской деревне — проникновением именно в самую суть общинной жизни крестьянской России. Оба они отзывались о дотошном иностранце Гакстгаузене не иначе как с уважением. Кстати, Маркс, скорее всего, узнал о Гакстгаузене из их работ — Герцена и Чернышевского: они откликнулись именно на первое издание Гакстгаузена. Маркс же конспектировал уже лейпцигский выпуск 1866 г. Вряд ли справедливо Маркс иронизировал над Герценом в связи с тем, что тот узнал о существовании русской общины «от немца» — будучи в эмиграции, а не открыл ее сам. Маркс о том же самом узнал все-таки и сам позже Герцена. Подобные детали, разумеется, — пустяки. Важно все же то, что исследование А. Гакстгаузена действительно открыло эпоху в глубоком изучении русской жизни. И уж какое имеет значение, во всем ли прав Гакстгаузен в своих неизбежно субъективных оценках — факты-то, факты!

Маркс серьезно, очень серьезно отнесся к названному исследованию. Он, наряду с прочим, открывал для себя Россию и с помощью этого источника, отлично зная, что Герцен и Чернышевский создавали теорию «русского социализма», в первую очередь, опять-таки на основе материала, наработанного Гакстгаузеном. Да, Маркс отлично знал об этом.

Вас не насторожило даже то, что Вы сами сообщаете: «Имеются две записи, сделанные (Марксом) при изучении книг Гакстгаузена, — одна в тетради с пометкой Маркса “Начало 20 апреля 1876 г.”, другая значительно позже — в 1881 г.». Ваш вывод: «Критическое (? — Г. К.) отношение Маркса к изучаемой работе нашло свое выражение не только в прямых характеристиках ее автора, но и в подходе к материалу книги: почти ничего не взято из общих рассуждений Гакстгаузена, а заимствованный фактический материал сопоставляется с аналогичными данными, содержащимися в работе Скребицкого и других русских источниках».

Это — и все? А кто будет аргументировать? Из чего Вы заключили, что Маркс отнесся к А. Гакстгаузену критически? Передо мною составленный Вами XII т. «Архива Маркса и Энгельса» (Госполитиздат, 1952), а в нем — и конспект книги Гакстгаузена «Сельское устройство России». Что же все-таки заставило Маркса писать первую часть этого конспекта в 1876 г., а вторую — именно в 1881 году? Первый раз он делает выписки — неизвестно почему — незадолго до работы над письмом своим в «Отечественные записки», где впервые упоминает о Гакстгаузене, а второй-то раз это случилось в связи с работой над письмом к В. Засулич, отправленным 8 марта 1881 года! Не Вам ли самой первой и надо было отреагировать на такое совпадение?

Однако Вас влекло в сторону охаивания «русского социализма». И даже в книге барона Гакстгаузена Вы увидели «идеализацию» русской общины...

Вопреки Вам, Маркс оказал уважение А. Гакстгаузену именно как знатоку аграрных проблем, написавшему (еще до поездок своих в Россию) несколько исследований о странах Запада. Не разделяя надежд на русскую общину, Гакстгаузен тем не менее приходит в восторг от своего (ошеломившего его и других) открытия русской самобытности. В связи с излишним его умилением, Маркс упрекает его и в «наивности» — Гакстгаузен, как оказалось, не увидел крепостнических пут в жизни общин российских «государственных» крестьян. Ну и что? Доля их горькая была к тому же и действительно полегче, чем у помещичьих крестьян.

Обстоятельность Маркса по отношению к исследованиям Гакстгаузена доказывается тем, что, законспектировав книгу его на немецком языке (1866 г. издания), Маркс для себя замечает: некоторые моменты, оказывается, освещены подробнее «в другой книге Гакстгаузена» («Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России», русское изд. 1870 г., т. 1). Вы-то сличали эти два издания?

Весь конспект Маркса испещрен светлым курсивом, черным курсивом, черным курсивом в разрядку, светлым курсивом в разрядку, подчеркиваниями на полях и другими попытками оттенить именно нужное содержание... Разве это эмоциональное устремление Маркса кем-то выдумано? И не Вы ли и подбирали эти курсивы?

А Вы заявляете: к Гакстгаузену — у Маркса «критическое отношение»... Между тем, сами Вы стремитесь буквально «наздравствоваться на каждый чих» Маркса. Доходит до курьезов — чтобы уесть Гакстгаузена, Вы выставляете и Маркса в ложном свете! Вдумайтесь хотя бы в подстраничные слова Ваши к марксовскому конспекту книги Гакстгаузена «Сельское устройство России». «Сведения, сообщаемые в примечании на стр. 139, на которые ссылается Маркс, — пишете Вы, — по существу, опровергают (?! — Г. К.) утверждения Гакстгаузена». В указанном примечании, между прочим, говорится, что крестьяне многих местностей России вынуждены были отправляться на поиски работы в другие губернии, так как по соседству они «не могли найти никакой работы».

В одной из своих тетрадей, содержащих записи, сделанные в связи с изучением «Трудов податной комиссии», К. Маркс, выписав сообщение о том, что половина крестьянского населения Ярославской губернии отправляется на заработки, гонимая крайней нуждой, — делает следующее замечание: «Это барон Гакстгаузен ввел читателя в заблуждение относительно страсти русского крестьянина к бродяжничеству» (Архив ИМЭЛ).

Прежде всего, непонятно — при чем тут Гакстгаузен, пусть даже перед нами и слова Маркса о нем? Разве Гакстгаузен в своем примечании на стр. 139 его книги говорит о бродяжничестве? И что, вообще-то, понималось Марксом — на этот раз — под бродяжничеством в России? В действительности — это обычное отходничество... Маркс начитался вдоволь о подобном явлении уже у Берви-Флеровского в книге «Положение рабочего класса в России». А впервые он обратил внимание на это же самое еще раньше — вот, 29 февраля 1856 г. он пишет Энгельсу из Лондона: «В Музее я отыскал пять томов, размером ин-фолио, рукописей о России (только о восемнадцатом веке) и сделал из них выписки... В том числе имеется рукопись 1768 г., принадлежащая одному из посольских атташе, о “характере русского народа”. Я тебе пошлю некоторые выписки из нее. Также есть интересный доклад о русских “артелях”, написанный двоюродным братом Питта, капелланом посольства» (Соч. 2 изд., т. 29, с. 15; курсив мой. — Г. К.). Каково? Отходничество и было, чаще всего, в форме именно артелей — поэтому-то и важен весь контекст, из которого Вы извлекли непонятные слова Маркса о непонятном на Западе «бродяжничестве» русских крестьян. Да ведь в те времена было же и странничество массовым явлением... Между прочим, и ныне у нас новоявленных «странников» немало: к примеру, бомжей где-то миллиона два-три... А Вы привели одну фразу Маркса (неизвестно откуда) и считаете, что этим что-то доказали?

Возникает и еще один вопрос: собственно, на каком основании Вы цитируете документы, если читателю не дается возможности убедиться в том, что эти документы действительно существуют? Что же это, в самом-то деле, получается? Готовя XII т. «Архива Маркса и Энгельса» к публикации, Вы, Раиса Павловна, (именно как составитель текста тома) из самих рукописей Маркса выбирали (именно так!) отнюдь и отнюдь не всё, а только и только то, что Вы лично сочли нужным? Вы были цензором в неизвестной читателю «тетради», где Маркс дополнительно говорит о Гакстгаузене. Вы изволили взять оттуда лишь одну его фразу. Из какого же, повторяю, контекста эту его фразу Вы извлекли? Она ведь удивляет: собственно, какого «читателя» мог ввести в заблуждение Гакстгаузен, как о том сказано в Вашей выдержке из Маркса, «относительно страсти русского крестьянина к бродяжничеству»? Немецкого? В 1866 г. книги Гакстгаузена на русском языке еще и не было (полностью она у нас не опубликована и поныне). Может, самого Маркса? Но Вы же и утверждаете, что в указанном примечании Гакстгаузена на стр. 139 книги, «между прочим, говорится, что крестьяне многих местностей России вынуждены были отправляться на поиски работы в другие губернии»...

Вы снисходительно нам киваете: из «Трудов податной комиссии» (российской?) Маркс выписал «сообщение о том, что половина крестьянского населения Ярославской губернии отправляется на заработки, гонимая крайней нуждой», Вы при этом оперируете, в сущности, экспроприированными лично Вами и другими имэловцами текстами Маркса... Разве не так?

Почему уход на заработки Марксом назван «бродяжничеством»? Да и что, собственно, страшного в том, что, может, Маркс употребил и просто неудачное слово? Вы, однако, и этот его «чих» выдаете за непререкаемое суждение...

Гораздо интереснее для читателя, впрочем, совсем другое — то, что Маркс в черновых набросках письма к В. Засулич характеризует русскую общину все-таки в духе именно тех характеристик, какие он встретил ранее у Чернышевского. А у Чернышевского они не противоречат документальным описаниям, данным Гакстгаузеном! И напрасно Вы на барона такую большую бочку катите…

Главное все же, настаиваю я, в том, что Вы приняли участие в утайке идей Маркса. Вы именно проговорились: в Вашем распоряжении действительно были неопубликованные «тетради» Маркса, из них Вы малыми крохами кое-что подбрасывали и нам, читателям. Не Вы ли, однако, оказались одним из лиц, кто еще и сегодня держит под замком пятьдесят (возможно, и больше) томов неопубликованного рукописного наследия К. Маркса и Ф. Энгельса? Не Вы ли, работая в ИМЭЛ, были среди тех, кто, скрывая значительную часть марксизма буквально под полом, провел позорное решение об издании полного собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса в ста томах не на русском языке, а лишь на «языках оригинала»? Это означает, что долго еще так и не будет ни единого на свете человека, действительно прочитавшего Маркса и Энгельса полностью... Ибо они оба знали десятки иностранных языков, но как раз на русском писали чрезвычайно мало. Итак, публикатором ли наследия Маркса были Вы? Может, сказать точнее: Вы были охранителем сталинского тайника?

Но и в случаях, если рукописные тексты Маркса даже допущены Вами к читателю, Вы не упускаете возможности комментировать их с весьма и весьма различным к ним отношением. Одни из них Вы замалчиваете; другие же — выставляете напоказ (если там есть хотя бы малейшая возможность истолковать их в псевдомарксистском, «западническом» духе). Еще совсем недавно в статье «Утаил ли Плеханов письмо К. Маркса?» для доказательства никогда не существовавшего отрицательного отношения Маркса к русской общине Вы цитируете следующее его восклицание из конспекта статьи П. П. Семенова («Сборник для изучения сельской общины», 1880 г.). Да — лишь само восклицание: «Хорош результат общинного владения землей!» А восклицание это у Маркса вырвалось в связи с тем, что 40 % крестьян обследованных общин жили в трудных условиях (вплоть до бедности и разорения). Богатых крестьян в них было — 60 %... Но ведь и богатые — тоже общинники! Не любопытно ли: даже при одном работнике валовой доход в семьях был тогда 150—300 рублей, а чистый доход — 30—100 рублей. Переведите-ка это на нынешние наши рубли...

Вы оборвали цитату из Маркса, а он подчеркивает далее: «Интересно сопоставить общины, потому что из этого сопоставления видно, между прочим, как большее или меньшее благосостояние определялось тем положением, в котором они находились соответственно еще во время крепостного права» («Архив Маркса и Энгельса», т. XII, с. 128; выделено Марксом. — Г. К.). Подчеркнул! А Вы именно это и выкинули... Публикатор...

Сама по себе община, выходит, ни в чем тут и не виновата: люди-то разные. И семьи — тоже.

А самое главное, опять же подчеркнул Маркс: «В действительности все было перетасовано и перестроено в интересах помещика, а не крестьян» (там же, с. 127).

А в чьих же интересах перетасовываете Вы? Стало быть, вокруг общины Вы мутите водичку? Представьте-ка себе: архивы ИМЭЛ будут открыты... Тогда-то что? Каждый желающий прочитает «тетради», из которых еще вчера могли что-либо взять только охранители — для придания своим писаниям всего лишь видимости научности. Этим ведь Вы и занимались?

Не могу здесь не предложить читателям хотя бы один из образчиков Ваших умолчаний, Раиса Павловна. Все больше убеждаюсь, насколько строго у Вас и это все продумано — в охранительных целях Вы жертвовали даже занимательностью. Вы же ведь, как говорится, и ухом не повели, встретив в тексте марксовского конспекта книги А. Кошелева «Об общинном землевладении в России», 1875 г., принципиальное одобрение. Впрочем, этот конспект весь примечателен — воспроизведу восхитивший Маркса фрагмент: «Наши либералы почти все — ученики западной школы. Там коммуна — “лишь ублюдок, карикатура нашей общины” (курсив Маркса. — Г. К.). [Браво, Кошелев! (таково мнение московита о Западе!)] (комментарий Маркса. — Г. К.). Наша община есть полнейшая противоположность западной коммуны... Здесь — самобытный продукт прошлого, там — она вводится насильственно в результате теорий, поддерживаемых неудовлетворительным общественным положением и т. д. Наша община спокойна, миролюбива, в высшей степени консервативна; коммуна... воинственна, задорна и разрушительна и т. д. и т. д. (на полутора страницах идет противопоставление консервативной общины революционной коммуне) (выделено Марксом. — Г. К.). Община вынесла на своих плечах крепостное право и сохранила человечность в крестьянстве. В нашей общине люди работают для самих себя, лично пользуются приобретенным, остаются свободными распорядителями своей деятельностью и своим имуществом; их ограничивают в этом отношении лишь постольку, поскольку это неизбежно ради существования общины, и прежде всего — они сохраняют во всей целости свой семейный быт».

И далее: «Французские communes [в общепринятом смысле] и немецкие Gemeinden — просто низшие административные единицы. У нас мещанин (простой горожанин, не приписанный к гильдии) в глазах крестьянина — вообще существо жалкое, пробавляющееся шаромыжничеством (обман, надувательство и всякие проделки) и стремящееся поселиться где-нибудь в деревне и тут кое-как добывать на свое пропитание. В глазах же французского крестьянина напротив того — горожанин есть лицо высшее и намного более образованное и почетное» (выделено Марксом. — Г. К.).

Два противоположных образа жизни... Это же — истина!

Между прочим, Кошелевым дается объяснение и тому явлению, которое в приведенной Вами цитате из неизвестной «тетради» Маркса названо «бродяжничеством»: «Общинное землевладение дает русскому крестьянину возможность уходить на дальние заработки, оставляя семейство дома, и сохраняет за ними прочную оседлость для возврата (домой) по окончании работ или в случае ненахождения таковых» («Архив Маркса и Энгельса», т. XII, с. 151—152). Все это для Вас, скорее всего, докука? Меж тем приведенный кошелевский отрывок из конспекта Маркса несет в себе весьма важную информацию.

Маркс — восторженно: «Браво, Кошелев!» Восклицает он это потому, что после ознакомления с концепцией Чернышевского, он здесь (и еще у одного русского автора) находит тот же вывод: русская община — именно «архаическая», идущая из глубин самой истории русского народа. Общины же на Западе, называемые коммунами, — недавнего происхождения; никак не самобытные. Они и не органичны. Они результат поиска форм жизни в условиях буржуазности.

А. Кошелев инстинктивно уловил в этих двух видах стремление людей к социальной справедливости и два же пути развития тогдашнего общества. Позже (в набросках письма к В. Засулич) Маркс покажет: «консервативная», но издревле коллективистская сельская русская община — это и есть альтернатива западноевропейскому пути. Исторический выбор! Западноевропейский же путь рассматривается им исключительно как капиталистический. Исключительно.

Вы, Раиса Павловна, опрометчиво пропускаете мимо себя не только смысл конспектирования Марксом работ А. Кошелева, продвинувшегося в анализе русской общины, конечно, далее А. Гакстгаузена. Вы не заметили, что, конспектируя работы разных авторов, Маркс, кроме как по отношению к Кошелеву, только раз пишет «Браво!» — при чтении Чернышевского... Это что-то да значит! Не заметив этого, Вы до крайности обеднили и свой собственный текст. Не вышли Вы за пределы Вашей цензурной обязанности. Бдили старательно. Потомство воздаст Вам...

Больно видеть, с каким нерадением отнеслись Вы также и к выпискам Маркса из книги В. Герье и Б. Чичерина «Русский дилетантизм и общинное землевладение». Между тем Б. Н. Чичерин сыграл, в сущности, дезориентирующую роль по отношению к Плеханову и Ленину. Они не посчитались с убедительнейшей критикой научной неосновательности Чичерина Чернышевским. А с кем они вообще считались?

В проблему эту необходимо ныне тоже вникнуть. Я ее касался, но мимоходом.

Маркс обратил впервые внимание на Чичерина, ознакомившись с материалами его полемики с историком И. Д. Беляевым, которая состоялась в 1850—1870 гг. Выписки из упомянутой выше книги Герье и Чичерина сделаны Марксом не раньше 1878 г. — он наблюдал за ходом мысли Чичерина. Вы же не заметили как раз главный вывод Маркса, отличающий его позицию от позиции Энгельса, Плеханова и раннего Ленина (о судьбах России). Но дело-то именно в том, что в полемике с Беляевым Чичерин с самого начала стремился обосновать точку зрения, согласно которой русская сельская община якобы является не «архаической», не пришедшей из первобытности и составляющей позднюю, патриархальную ее ступень, а якобы появившейся многими веками позже, и будто бы создана она была русской феодальной государственностью — в интересах фиска...

Плеханов, перейдя на позиции отрицания возможной положительной роли общины в будущих судьбах России, стал покорнейше ссылаться на это утверждение Чичерина. Подобно этому поступал позднее и Ленин, предполагая сверхбыструю гибель общины в России.

Дело было, конечно, не просто. Это видно и из того, что даже И. Беляев, оппонент Чичерина, в какой-то момент заколебался. Маркс, кстати, и это заметил. В конспекте книги Герье и Чичерина он пишет: «Беляев сам, на стр. 96 (книги) «Крестьяне на Руси», признал, что крестьянское землевладение в древней Руси “было участковое, а не мирское”» («Архив Маркса и Энгельса», т. ХII, с. 162; курсив Маркса. — Г. К.). Настолько исторические факты воспринимаются противоречиво.

И впрямь поразительно: даже народник Н. Даниельсон согласился с Чичериным и вступил в спор с самим Марксом... «...Я полагаю, — пишет он Марксу 22 мая 1873 г., — что Чичерин прав в своем споре с Беляевым. Община, известная нам при крепостном праве, обязана своим существованием фискальным мерам». Н. Даниельсон продолжает: «В отношении ее (общины) не придумали ничего нового; но после того как все развитие новой жизни лишило ее всех связующих мотивов, это же развитие дало правительству возможность насильственно, и притом тягчайшими цепями, скрепить это распадающееся учреждение. Ранее члены общины были связаны общностью интересов; позже, когда община увидела свое бессилие и была близка к распаду, она была насильственно связана посредством фискальных интересов правительства» («К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия», М., 1967, с. 296; курсив мой. — Г. К.).

Даниельсон, стало быть, все же не полностью согласился с Чичериным: он не отрицает древнего происхождения старой русской общины, а согласен лишь с тем, что община периода крепостничества — это нечто якобы качественно иное по сравнению с «архаической» (коллективистской) общиной. Н. Даниельсон заявляет: «...Не следует заключать, что общинный дух вымер: там, где община еще не потеряла своей силы, там, где она могла охранять интересы своих членов, там она сохранилась без внешней поддержки» (там же; курсив мой. — Г. К.).

На этом фоне особенно и видна позиционная последовательность Маркса, в 1873 г. согласившегося с идеей Чернышевского именно о древнем, «архаическом» происхождении русской крестьянской общины. Маркс выписывает для себя из работы Герье и Чичерина «Русский дилетантизм и общинное землевладение» (1878 г.) весьма важное суждение, из которого полностью ясно, что никакой доказанности в утверждениях Чичерина он не обнаружил. Цитирую выдержку Маркса: «На вопрос Васильчикова (с которым в данном случае спорит Чичерин. — Г. К.): “когда и какой властью совершена была громадная операция экспроприации частных землевладельцев, — операция, по мнению Чичерина, проделанная Екатериной, — и перевод их в мир?” — Чичерин отвечает: “Если в источниках есть пробел, должен оставаться пробел и в исследованиях”. Далее в конспекте: “Памятники русской старины не дают нам подробных указаний насчет того, как совершилось превращение частного владения в общинное”» (курсив мой. — Г. К.).

Маркс выписывает по-русски: «Это не делалось путем общих мер; да подобные меры были бы и неуместны. Там, где земли было вдоволь, очевидно, весьма долго могли сохраняться подворные участки; по мере же того, как становилось тесно, приходилось разверстывать угодья, чтобы дать всем возможность нести наложенное на них тягло». Но мы знаем, «как были укреплены крестьяне, как подати и повинности с земель были перенесены на лица или же рабочие силы».

Окончание выписки Марксом чичеринского текста таково: «В отдельных случаях мы даже прямо знаем, когда и как было запрещено свободное отчуждение участков и введено (?!) мирское владение». Относительно «однодворцев и черносошных крестьян в статье “О сельской общине” (это статья Чичерина) (выделено Марксом. — Г. К.) прямо были указаны факты» («Архив Маркса и Энгельса», т. XII, с. 163).

У Чичерина, однако, получилось: «пробел» у него «в источниках», действительно, имеется, а «пробела» в необоснованных выводах у него нет... Он угодил, в сущности, в логическую ловушку: вести доказательства на фактах из жизни российского Севера, но община там имела или подворный, или смешанный характер, а не чисто коллективистский. Т. е. где земли оказывалось много (например, в Сибири тоже), там она чаще становилась частной собственностью, а не общинной. Однако из этого было бы ошибочно делать вывод, будто и по всей России (где земля никогда не была частной собственностью крестьян) земля была когда-то частной и лишь потом якобы стала мирской... В том и дело: очередность перемен тут идет именно в прямом, а вовсе не в обратном порядке. Потому Маркс и встал на точку зрения Чернышевского и Грановского, а позже получил подтверждение обоснованности этого своего убеждения из исследований Л. Моргана.

Не для Вас, а для читателя приведу и здесь вывод Маркса: «...Все исторические аналогии говорят против Чичерина. Как могло случиться, что в России этот институт (община) был введен просто как фискальная мера, как сопутствующее явление крепостничества, тогда как во всех других странах этот же самый институт возник естественным путем и представлял собой необходимую фазу развития свободных народов?» (Соч., т. 33, с. 482; курсив мой. — Г. К.).

Так прямо и сказано: «против Чичерина»... Но вопреки этому мнению Маркса, вся русская социал-демократия, начиная с Плеханова, отвергнув также выводы Герцена и Чернышевского, — вся она приняла в качестве руководства к действию все-таки именно выводы Чичерина... Произошло это тем не менее ясно почему: русская община в работах Чичерина объявлялась не самобытной, а сугубо временным явлением — причем якобы порожденным самими же русскими феодалами. А они — тоже временные. В основе всего предыдущего развития России названо было поэтому участковое (парцеллярное), частнособственническое крестьянское хозяйство. Россия, в сущности, произвольно экономически сближалась с частнособственнической Западной Европой. Поэтому, согласно Энгельсу, Плеханову и еще многим, «Капитал» Маркса был объявлен также раскрытием и судеб России, а не только судеб Англии и других стран Западной Европы, на чем настаивал сам Маркс.

Как же было плехановской группе в этих обстоятельствах поступить с протестующим Марксом? Объявить его, как некогда Чаадаева, сумасшедшим? Слишком поздно! Он успел прослыть очень умным. К тому же ясно было, что он скоро умрет. Молчаливо решено было его «русскую идею» тоже заставить молчать... Для этого ее надо было упрятать. И — упрятали! А аналогичные по смыслу работы Герцена и Чернышевского о России дискредитировали как утопию.

Конечно, это чрезвычайный шаг: взять и скрыть самую суть «русской идеи» — в трактовке ее Марксом, а одновременно создать впечатление, будто мысли о судьбах России, рожденные внутри самой России, не являются достаточно верными. Ранее я уже доказал Вам: Плеханов буквально переверстал — «с марксистских» позиций — всю историю «русского духа». Сделал он это с целью внушить россиянам чувство полнейшей бесперспективности всяких самобытных взглядов. Между тем авторы этих взглядов исходили из реальных социально-исторических и общекультурных обстоятельств именно России — при этом не игнорируя и общечеловеческих, и общеевропейских, и общеазиатских законов развития.

Вся российская общественная, философская и историософская мысль была российскими социал-демократами принижена, в сущности, с двух внешне различных исходных позиций: а) со стороны тех, кто считал, что судьба у всего мира одинакова — рано или поздно, а все страны, мол, вступят на путь буржуазного развития; это, мол, и есть общечеловеческая перспектива; стало быть, и с Россией тут все ясно; б) принижение отечественных теорий шло со стороны «марксизма» плехановского типа; здесь дело не сводилось к установлению некоего «вечного» царства буржуазной демократии, напротив, делались попытки обосновать его замену социализмом, а потом и бесклассовым обществом, но то, что после феодализма во всех странах обязательно должен наступить капитализм, — это декларировалось как «великое открытие Маркса», невзирая на то, что лживость такого утверждения была очевидна уже и тогда...

Плеханов расхваливал Герцена и Чернышевского со всей силой своего литературно-публицистического, философского таланта, но — никак не за то, что действительно самое большое открытие XIX в. для России было сделано ими, и не за обоснование ими «русской альтернативы». А ведь если смотреть шире, то именно это и было их предсказанием различных и притом национально самобытных путей общественного развития в неодинаковых условиях жизни людей!

Маркс, стало быть, и не открывал «русской альтернативы» раньше самих русских? Несправедливо отнесясь в чем-то к Герцену, он со всей откровенностью признал приоритет, по крайней мере, Чернышевского — в обосновании самобытного «русского пути». Долгие годы изучая Россию, Маркс внес весьма и весьма важные дополнения в концепцию Чернышевского — ранее я уже писал Вам об этом подробно.

К сожалению, российские «марксисты», пошедшие за Плехановым (а потом и Ленин), постарались дезавуировать как раз это провидение Чернышевского. И для российских мыслителей был тем самым поставлен почти что фатальный предел: если кто-то не признает, что решающую роль в судьбах России сыграет пролетариат (причем и не свой, поскольку его мало, а именно западноевропейский), то и не может такой мыслитель претендовать на научность своих выводов... Разве не этим занимались и Вы лично?

«Домарксизм» Герцена и Чернышевского трактовался Плехановым и Лениным, в сущности, как научная и социальная незавершенность их мировоззрения.

Прежде чем перейти к анализу ситуации, в какой возникли трагические заблуждения именно Ленина (а в них отразилась и объективно их определила собой трагедия самой России), я бы хотел по возможности обозначить наиболее важные моменты, которые характерны были для концепции Чернышевского — Маркса. К несчастью, они были или не замечены Лениным, или от него все-таки утаены. Новый российский «чародей», будущий кумир масс, Ленин входил в жизнь и историю, органично сконцентрировав в себе помутившееся сознание России… Кто вообще в жизни больше понимает, тот, оказывается, больше же и заблуждается! Со времен Сократа известно: у любого человека заблуждения доминируют над его даже великими прозрениями. У любого! Даже гений увлекает массу больше своими и чужими предрассудками, чем истинами...

Потому, именно потому и человеческий прогресс трагичен в целом — именно как прогресс. Темнота проникает внутрь всякого прогресса много глубже, чем свет. Нас с Вами интересует здесь, надеюсь, прежде всего свет — имею в виду в понимании людьми российского прогресса (противоречивого в масштабе поистине материкового величия нашей страны — с ее полутора сотнями наций и народностей).

Да, досточтимая Раиса Павловна, самое главное было уже открыто и осмыслено в прошлых и возможных судьбах России именно в то время, когда Ленин только еще вступал на политическую арену. Но, повторяю, это не коснулось его тогдашнего во многом неверного понимания хода особенно российской, а также мировой истории. Скрытого от него Маркса он тогда самостоятельно еще и не мог дополнить осмыслением специфики нашей страны.

Вне поля зрения Ленина по меньшей мере осталось, во-первых, то (особенно четко сформулированное Марксом, наметившееся уже и у Чернышевского) положение, согласно которому в Западной Европе сложилась своя особая социальная специфика: составляющая всеобщую ступень в развитии всех «свободных народов» «архаическая» поземельная община здесь — именно в Западной Европе — переросла в подворную общину с частной собственностью на землю, а потом — и в парцеллярное, индивидуальное, частное же владение землей. Суть этого всемирно-исторического по значению факта заключается в том, что уже тысячу лет назад в Западной Европе земля стала частной собственностью крестьян и феодалов (а в Древней Греции и Древнем Риме это произошло и того раньше). В России же земля так и не стала частной собственностью большинства крестьян. Даже будучи выкупленной (после реформы 1861 г.), она все равно чаще всего крестьянами возвращалась общине. Таков был образ мышления их.

Стало быть, в Западной Европе уже тысячу лет назад исчезло главное препятствие на пути к капитализму, а в России коллективистская община только в 1920-е гг. (при советской власти) достигла самой высокой точки своего в то время действительно беспрепятственного развития (в 1921—1928 гг.).

Я писал уже Вам о том, что Великая Октябрьская — это именно общинная революция. Потому она и победила! Военный «коммунизм», вторично (первый раз — в 1918 г.) введенный на этот раз в виде сплошной коллективизации (артелизации), оказался смертельным врагом свободной и демократической русской общины. Об этом, впрочем, — в дальнейшем.

Вернемся сейчас к вопросу о Западной Европе. Спецификой ее развития, перенесенной в США и другие страны, явился ничем там не нарушенный именно капиталистический путь. Маркс считал этот путь наиболее результативным и в общем и целом все-таки решающим для человечества. Общинный же путь — в определенных, конечно, обстоятельствах — является альтернативным. При этом — объективно неизбежным.

Скрыв письмо Маркса от 8 марта 1881 г. к В. Засулич, плехановская группа, естественно, поставила и Ленина в положение неведения о самом главном. Это было и нетрудно. Как я покажу далее, Ленин был предрасположен к такому неведению, ведь психологический настрой — тоже мощнейший фактор в истории.

Вне поля зрения Ленина оказалось и то, что, размышляя о капитализме как об одной из наиболее закономерных ступеней, Маркс (как и ранее Чернышевский) был весьма далек от абсолютизации для России капиталистического пути развития. Ленин же (об этом подробно — тоже в дальнейшем) все свои усилия в молодости, напротив, направил на то, чтобы доказать (необоснованными ссылками на Маркса) полнейшую неизбежность развития России по пути, уже действительно проделанному странами Западной Европы.

Вы, Раиса Павловна, и Ваши единомышленники, в свою очередь, абсолютизировали именно эти ошибочные ленинские положения, самозабвенно провозглашавшие неизбежность капитализма везде и всюду.

Все вы и до сих пор повторяете, причем даже и не Ленина, который, ошибаясь, был все же далек от примитивной вульгаризации, а повторяете сталинский «Краткий курс» истории ВКП (б).

Впрочем, сейчас-то я хотел бы — перед тем, как в следующем письме обратиться к анализу «западнических» заблуждений Ленина, — обозначить и еще один момент, оказавшийся недоступным Энгельсу, Плеханову, а также долго и Ленину, — никто из троих самых выдающихся мыслителей, веривших в то, что именно они-то и есть марксисты, никто из них (особенно Плеханов) не проник в глубину обращенного и к ним (включая Энгельса) предупреждения Маркса: судьба и роль крестьянства в истории всегда была именно самобытной! Обобщая мировой опыт, Маркс писал: «События поразительно аналогичные, но происходившие в различной исторической обстановке, привели к совершенно разным результатам. Изучая каждую из этих эволюций в отдельности и затем сопоставляя их, легко найти ключ к пониманию этого явления; но никогда нельзя достичь этого понимания, пользуясь универсальной отмычкой в виде какой-нибудь общей историко-философской теории, наивысшая добродетель которой состоит в ее надысторичности» (Соч., т. 19, с. 121).

Но именно в такую «универсальную отмычку» Энгельс, Плеханов и в течение длительного времени Ленин в каждый нужный им раз превращали «Капитал» Маркса, «Коммунистический манифест» и другие его работы.

Как конкретно поступили с идеями Маркса о России и о Западе Энгельс и Плеханов, — это было мною Вам предъявлено посредством документального воспроизведения их текстов. Они знали, что делали. А вот как проблему «Маркс и Россия» решал для себя Ленин, так и не увидевший ни письма Маркса к В. Засулич от 8 марта 1881 г., ни его черновых набросков к этому письму, опубликованных уже после его смерти? Об этом — следующее мое обращение к Вам.

Прошу прощения за все огорчившие Вас и, может быть, действительно неловкие мои слова. Однако не договаривать до конца я, как оказалось, просто не могу. И не хочу. Менее всего я хотел бы причинить Вам не заслуженные Вами огорчения.

Г. Куницын,

19. V. 1991 г.

Публикация: «Сибирские огни», 2020 г., №№ 7-9.

Content

Куницын Георгий Иванович Марксизм в России начинался со лжи