В долине Аргуна

Глава первая

Нам неведомо, дорогой читатель, где, в каком краю нашего необъятного отечества возьмешь ты в руки эту книгу — в сибирской тайге или в украинских степях, в приморском поселке или в горном ауле. Мы не знаем, кто ты — гуртоправ или физик, рабочий или артист, школьник или пенсионер. Для нас останутся тайной твои литературные вкусы и пристрастия — любишь ли ты психологическую прозу или пейзажные стихи, увесистые эпопеи или газетные фельетоны…

И несмотря на это, мы все-таки решаемся поведать тебе нашу историю, потому что она от начала до конца — живая и неукоснительная правда. Хотя должны с самого начала предупредить, что порой ты встретишься здесь с такими людьми и событиями, фактами и обстоятельствами, в реальность и достоверность которых тебе трудно будет поверить. Вроде бы это такие люди и события, такие факты и обстоятельства, подобных которым давным-давно нет нигде на нашей земле, но вот в ауле Тийна-эвл да в районном центре Малхан-ирзе они — шайтан их подери! — вопреки всем вероятиям, представь себе, еще живут, еще случаются!..

Итак, дорогой читатель, доверься нам, дай руку и в этот теплый летний вечер войдем вместе в небезгрешный, но любезный нашему сердцу аул. Здесь находится главная усадьба многоотраслевого животноводческого совхоза имени Джузеппе Верди.

«Тийна-эвл» значит «тихий аул». В этот час он вполне соответствует своему названию.

…Оглянись вокруг. Во всех окнах огни, огни, огни… Ты спрашиваешь, что это за здание? Вот то, двухэтажное? Это вечерняя школа. Учится в ней работающая молодежь. Тут для тебя, конечно, нет ничего удивительного. Школ таких много повсюду — в городах и деревнях, в тайге и в степях, в поселках и аулах. Много их и в наших краях. Тебе, наверное, даже не очень-то интересна эта школа. Но все-таки подойдем поближе и заглянем в окно…

Неплохая классная комната, правда? И обрати внимание — ни одного свободного места: молодежь грызет гранит науки. Взгляни-ка на девушку, что сидит на первой парте. Какая улыбка! А зубы! Ими не то что гранит грызть, можно атомы, как семечки, щелкать!

А видишь грустного молодого джигита на третьей парте? Это Салман. Слесарь механической мастерской совхоза. Умница. Золотые руки. Почему грустит, говоришь? Разве у молодого и умного — у умного-то особенно! — не может быть причин для грусти?..

Между прочим, мы надеемся, что и ты, дорогой, читая эту книгу, будешь не только зевать или улыбаться, что иные страницы навеют тебе и грустные раздумья.

Однако послушай, что говорит учительница:

— Мы приступаем к разделу «Теория поля». Сегодня у нас пойдет речь о некоторых свойствах гравитационного и электромагнитного полей. Классическая физика рассматривает поле как некоторую непрерывную среду, способную воздействовать на помещенные в нее тела. Именно по тем воздействиям, которые поле оказывает на эти тела, и судят о его свойствах. Введение понятия силового поля избавило физиков от предположения о возможности дальнодействия, то есть о передаче воздействия одного тела на другое через «ничего» и «ничем». Дальнодействие явно не вяжется с общими положениями естествознания, считающего все процессы, протекающие в природе, материальными…

Это Кесират Султановна Казуева. Да, в своем пестром платьице, с длинными косами она скорее похожа на ученицу, но на самом дело это одна из лучших в районе учительниц физики.

Ты что-нибудь понял в ее объяснении? Ну как же, все очень просто! Вот перед нами «тело» — Салман. По его облику мы видим, что он испытывает воздействие какого-то силового поля. Какого же именно? Кесират сказала, что о поле судят по характеру воздействия. Наш Салман грустит, вздыхает и пишет на парте «Саша», «Сашенька», «Сашок»… Чтобы молодой и красивый парень испытывал именно такое воздействие, он, конечно же, должен быть помещен в силовое поле любви. Вот что значит наука! И женщины, как видишь, освоили ее вполне. Даже мужчин обучают.

— Релятивистская теория поля не делает различия между веществом и полем, тем самым определяя поле не как удобный способ описания взаимодействий, а как самую настоящую физическую реальность, не менее весомую, чем вещество…

Предоставим ученикам вечерней школы вместе со своей учительницей разбираться в релятивистских теориях, а сами поищем-ка лучше Сашу. Конечно, к нам охотно присоединился бы Салман, но звонка ведь еще не было.

Саша, Сашенька, Сашок… Где же ты? Ах, да! Она ведь живет у своего дяди Товсултана Казуева, жену которого Кесират мы уже знаем. Саша родилась и выросла в Тийна-эвл, но потом уехала в город, окончила там строительный техникум, поступила в заочный институт и недавно после долгого отсутствия приехала в составе строительного отряда в родной аул возводить неподалеку рабочий поселок для нефтяников: в районе обнаружены запасы нефти.

Вот он и дом заведующего животноводческой фермой совхоза Товсултана Казуева. То крайнее окно — Сашино. Живет она в комнате не одна, а с подругой Верой. Заглянем? Нехорошо, конечно, в девичьи окна подсматривать, но надо же тебе с самого начала показать человека, который в дальнейших событиях будет играть столь важную роль. Подождать до утра? Нет, не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

Видишь? Спит… Уморилась, бедная, так с книжкой в руке и заснула. Хороша, правда? Такую не только в Грозном, но и в Москве не часто встретишь. Можно сказать, красавица всесоюзного значения. Жаль, глаза закрыты. Голубизны необыкновенной! Вот если взять майское безоблачное небо над чеченскими горами да море в самую тихую пору и все это перемешать, хорошенько взболтать, а потом дать отстояться… Ах, да что там говорить, случай еще будет — сам увидишь!

А Салман, пока мы в чужие окна заглядывали, уже пришел домой. Вон его дом, пятый отсюда по этому же порядку. Парень живет со старенькой Калимат, которая заменила ему родителей после того, как они оба погибли, охраняя во время бурана колхозное стадо. Калимат была одинокой, уже немолодой женщиной, а Салману едва исполнилось шесть лет. Натерпелась она с ним, конечно. Мальчишка рос озорным, часто бросал учение. Был бы родней — прибила. А на сироту как рука поднимется?

Но уж теперь-то Салман, ясное дело, все понимает, жалеет старуху, бережет. До недавних пор жили они на ее пенсию, теперь он сам хорошо зарабатывает, старается порадовать старую то теплым платком, то мягкими шлепанцами, то коробкой конфет…

Гляди-ка, не спится ему. Ворочается с боку на бок, крутится. Вот оно как силовое поле-то его корчит. Зачем-то свет зажег. Ага, фотографию с тумбочки взял. Кого же это он так внимательно рассматривает? Да Сашу, конечно… Ох, и сильны ж эти силовые линии! Через четыре дома достигают, через каменные стены: не дают человеку уснуть, поднимают с постели, и еще неизвестно, когда он уснет, да и уснет ли… А она, болезная, ни о чем не ведая, лежит себе тихо в дядином доме и мелодично эдак посапывает. Как Эол играет на арфе…

Что же на первый случай нам с тобой еще посмотреть, дорогой читатель?

Это дом директора совхоза Савелия Лукича Приходченко. В годах человек. Наверное, о пенсии уже подумывает. Украинец он. В республике ведь живут не только чеченцы да ингуши. Треть населения — русские, много и украинцев, армян, кумыков, аварцев, татар, ногайцев, евреев, осетин… Аул Тийна-эвл исключения здесь не составляет. Ты это потом своими глазами увидишь.

А вон вдали — Дом культуры. Хочешь подойти ближе? Нет, не стоит. Огни-то горят, а народу там все равно нет. Почему? Да очень просто: там в сотый раз объявлено о лекции «Реакционная сущность ислама». Начинается сия лекция словами «Религия — опиум» и кончается этими же словами, и в середине лекции — все о том же опиуме. В ауле хоть пионера, хоть пенсионера среди ночи разбуди, он тебе эту лекцию с любого места продолжить сможет.

Говоришь, у вас клубы не пустуют? Интересно работают? Завидно! Но что делать! Мы тебя предупреждали, что в Тийна-эвл ты встретишься порой с совершенно нетипичными фактами, так сказать, реликтовыми…

Но посмотри-ка налево. Видишь, выбирая места, где тень погуще, идет человек? Да, толстенький такой. И в годах уже. Знаешь, кто это? Сам Ханбеков Сату Халович, заведующий сельскохозяйственным отделом райисполкома! А как думаешь, куда он идет? Не на совещание же в такую пору. Ты не поверишь, но, клянемся именем пророка, идет он к Куржани! Нет, ошибаешься, это не курсы усовершенствования работников животноводческих и агрономических научно-исследовательских институтов. Потому он и крадется, аки тать. Райисполкомовскую машину, видно, за ближайшим углом оставил… Но где же он? Улизнул! Ведь как проворен в таких делах! Кабы так же прыток был на своем завотдельском месте…

В твоих краях, читатель, конечно, не встречаются убеленные сединой семейные работники райисполкомов, которые бегали бы куда-то по ночам. Что молчишь? Да ты не молчи так загадочно и многозначительно, — мы же прекрасно знаем, что не встречаются. Этот пережиток феодализма и капитализма остался только здесь, в Тийна-эвл да в Малхан-ирзе. Позор на головы их обитателей!.. Один русский поэт признавался:

Я думал, что седые,

Как святые,

На женщин и на девушек глядят…

Он никогда бы так не думал, такая мысль и не возникла бы в его голове, если бы он пожил в Тийна-эвл или в Малхан-ирзе. И это чистосердечное признание в своем заблуждении, конечно же, вырвалось у него после посещения наших краев.

А напоследок надо тебе показать вон тот отдаленный дом на склоне горы. Да, огней не видно, потому что окна плотно занавешены. Не любят там посторонних соглядатаев. Ну да для нас-то преград нет. Вот и пришли. Поближе к окну. Слушай…

— Братья-мусульмане! Мы, конечно, не против науки и культуры. Мы признаем их плоды и даже пользуемся ими. Но это ни в коем случае не означает, что мы отказались от борьбы за святую веру!.. Моя открытая деятельность на этом поприще, увы, вероятно, будет скоро невозможной. Следовательно, трудности возрастают…

— Мы с тобой, святой шейх!

— Мы всегда и всюду с тобой!

— Спасибо, братья. Но помните, что неверные повсеместно усилили свою богопротивную деятельность. Это только в здешнем клубе, к нашему счастью, все еще читают лекцию «Религия — опиум», а в клубах других аулов ставят спектакли, показывают фильмы, проводят литературные вечера. И что самое страшное, в этом все охотнее участвуют наши близкие — дети и жены, сестры и братья.

Мы должны достойно ответить на происки неверных. Наш священный долг — поднять повседневную организаторскую работу среди населения на уровень новых задач. Да поможет нам в этом аллах! Аминь. Спасибо за внимание…

Ты говоришь, что это скорей всего репетиция драмкружка? Драмкружок собрался бы в Доме культуры. Нет, не то. Это уж нечто совсем нетипичное, именно реликтовое. Представь себе, в Тийна-эвл действительно объявился шейх! И у него нашлись среди жителей аула мюриды, готовые служить ему, беспрекословно подчиняться. Ты слышал их голоса. Новоявленного шейха зовут Жума. Когда-то он жил здесь. Потом исчез, долго отсутствовал и вот явился святым. Вначале он вел себя тихо, скромно. Его приняли сторожем на ферму, разрешили построить домик. Построил он очень быстро, да не домик, а видишь, какую хоромину. И стал потихоньку собирать вокруг себя людей…

Щелочка, говоришь? В самом деле! Ты глазаст. Давай мы тебя поднимем, и ты посмотришь. Ну, держись. Видно? Хорошо? Обрати внимание, где-то на почетном месте должен быть большой будильник. Посредине комнаты? На бархатном кресле? Так мы и думали. Заметь еще, около каждого — связки пустых консервных банок. Да, у одних больше, у других меньше. Больше всех у самого Жумы, потом у его заместителя Жебира — здоровенный такой, груботесанный… Ну, хватит, спускаем.

Мы тебе сейчас все объясним — и про будильник, и про банки. Видишь ли, какое дело. Жума, в сущности, лжет, когда называет себя и своих приверженцев правоверными мусульманами, ибо он сколотил в ауле не религиозную общину, которая целиком находилась бы в лоне ислама, а секту. Жума претендует на собственное вероучение. Основной догмат его вероучения гласит: «Чем черт не шутит, когда бог спит».

Жума говорит: да, аллах всемогущ, но он уже очень стар, его частенько клонит в сон, и вот как только по стариковскому делу он где-нибудь прикорнет на особо мягком облачке, так шайтан, пользуясь полной бесконтрольностью, начинает вытворять свои богомерзкие дела, — от этого все зло на земле.

Такой ход рассуждений, с одной стороны, как ты понимаешь, помогает Жуме представить аллаха в образе более понятном, близком и человечном. С другой — дает возможность отвести от вседержителя обвинения в попустительстве всем и всяким земным безобразиям. А ведь из таких обвинений многие активисты антирелигиозной пропаганды прямехонько выводят идею отрицания бога. Они приезжают в аул, узнают местные новости, а потом собирают в клубе людей и говорят: «На прошлой неделе ваша колхозная птицеферма понесла урон — от кровоизлияния в мозг околели три курочки-несушки. А двумя днями позже свалился в Аргун и утонул ваш первоклассный племенной хряк. Согласно религиозной догме, бог всемогущ, всеведущ и всемилостив. Но вы сами видите, что коллективному имуществу честных советских тружеников беспричинно нанесен большой ущерб, а бог не помешал этому. Значит, он либо не всемогущ, либо не всеведущ, либо не всемилостив. А хотя бы без одного из этих качеств бог уже не бог. Следовательно, никакого бога нет!» И людям возразить нечего. Но Жума атеизму, основанному на гибели трех несушек и племенного хряка, решительно возражает, он говорит: «Ну и что? Просто всевышний в это время вздремнул. С кем не случается…»

Одним словом, Жума совершенствует и модернизирует образ аллаха, то есть делает его более привлекательным.

Но это, дорогой, еще не все. Исходя из своего основного догмата, Жума открывает перед членами секты соблазнительную перспективу активной борьбы со злом. Эта борьба имеет две стороны. Первая — мирская. Поскольку аллах все чаще и чаще впадает в дрему, у него остается все меньше времени на выслушивание обращенных к нему молитв, на созерцание людей и их деяний. В этих условиях, естественно, аллах вынужден в первую очередь созерцать и выслушивать людей не рядовых, а высокопоставленных. Значит, делает вывод Жума, члены секты должны всеми силами стремиться к тому, чтобы любой ценой занять должности и посты повыше.

Вторая сторона борьбы — религиозно-ритуальная. Аллаху надо мешать спать, говорит Жума, а если он уснул — будить его. В соответствии с такой установкой Жума разработал все ритуалы своей секты. Во время радений главная цель членов секты состоит в том, чтобы производить как можно больше шума, который достиг бы ушей Творца. Более эффективного и более доступного предмета для производства шума, чем пустая консервная банка, найти невозможно. Вот почему, дорогой, ты видел связки банок. В часы радений сектанты исступленно пляшут, прыгают, и их банки, которые они надевают на шею, издают такой невероятный грохот, что от него не только аллах, но даже бульдозер может проснуться и прийти в движение.

Название своим последователям Жума дал прекрасное: божьи будильники. Поэтому ты и видел у них на почетном месте большой будильник. Это для них священный предмет и символ их вероучения. Среди членов секты очень ценятся маленькие будильнички, которые можно всегда носить с собой в кармане. И они носят, не вызывая ничьих подозрений.

В подчинении у божьих будильников есть подсекта гудильников. Через нее надо обязательно пройти, чтобы попасть в секту будильников. Это резерв Жумы и одновременно угроза для ослушников: кто нерадив или провинился, того шейх тотчас переводит в подсекту. Гудильники прекрасно гудят на гребешках и расческах с помощью бумажки — это их священные предметы — то есть они уже умеют производить приличный шум, но считается, что разбудить аллаха они еще не в силах. Ты их сейчас видеть не мог: гудильники лишь в исключительных случаях допускаются в круг будильников.

Должны еще тебе сказать, что как только Жума создал свою секту, от нее вскоре откололась группа инакомыслящих, учредивших еще одну новую секту. Они зовут себя божьими усыпальниками или топтунами. Почему? А вот слушай… Божьи усыпальники признают догмат божьих будильников о том, что аллах состарился и что его часто клонит покемарить. Но они считают стремление не давать старику уснуть, во-первых, жестокостью и изуверством, во-вторых, нерасчетливой глупостью: если лишить аллаха сна, то он всегда будет в вялом полусонном состоянии и не сможет должным образом следить за землей и контролировать людские дела, а этим шайтан сразу и воспользуется. От длительной бессонницы старичок, нехитрое дело, и в ящик сыграть может. А уж тогда — полный разгул шайтану и конец света. Усыпальники говорят: наоборот, пусть аллах, раз он чувствует в этом потребность, спит много и крепко, это окупится тем, что в часы бодрствования он будет свеж, проворен и деятелен, как лейтенант, только что выпущенный из училища.

Усыпальники проповедуют, что сна лишать надо не аллаха, а, наоборот, шайтана, чтобы как раз он стал вялым, сонным, шайтан, тебе это известно, большую часть свободного от работы времени проводит в подземном царстве. Поэтому главная ритуальная процедура этих сектантов состоит в том, чтобы, творя молитву, как можно сильнее бить при этом по земле. Бьют они, например, пешней. Чрезвычайно высоко ценится у них пневматический отбойный молоток. Два таких молотка им удалось украсть в Грозном у рабочих, рывших траншеи для канализационных труб. Своими лучшими друзьями и помощниками, священными существами эти сектанты считают шахтеров, так как они трясут землю в непосредственной близости от жилища шайтана. Но шахтеры знать их не хотят, а отбойных молотков и даже пешней мало, поэтому чаще всего приходится им стучать в землю своими собственными пятками. Только вот мозоли нарастают — как высокие каблуки, отчего походка у топтунов — ты, конечно, понял теперь, откуда взялось это второе название? — делается неуверенной, зыбкой.

Но — т-с-с-с! Кто это там еще крадется? О, да никак сам шейх! Кончил проповедь и вот уже спешит куда-то. Куда же? Давай посмотрим… Так, так… Свернул… Еще, свернул… Остановился. Стучит… Ай-яй-яй! Ведь это дом молодой вдовы Тумиши. Вот так святой! Что ж получается в Тийна-эвл? И седые не как святые, и святые не как седые!.. Ну, дела!.. Однако подойдем-ка незаметно поближе, послушаем… Опять стучит.

— Кто там? — послышался нежный женский голос, полный грусти-тоски.

— Тумиша, это я, — тихо, вкрадчиво, осторожно ответил Жума.

— Ты? — в голосе нежной женщины тоска сменилась удивлением, — ну входи скорей…

— О, ты хороша, как всегда! — у Жумы восторг захлестнул осторожность.

— Однако же ты так долго не вспоминал о моем существовании, — у женщины удивление уступило место обиде.

— Ах, Тумиша, супруга моя возлюбленная, — в голосе Жумы льстивость вытеснила восторг, — если бы ты знала, как трудно мне сейчас приходится. Надо и правоверных сплачивать, и бороться против козней безбожников, и давать отпор божьим усыпальникам, и думать о собственной безопасности. Три месяца я скрывался в калмыцких степях. Только вчера вернулся и вдруг узнаю, что мое бедное пристанище, мой тихий кров, возведенный, можно сказать, собственными руками, хотят снести. Он будто бы мешает новому строительству.

— Как? — в сердце нежной Тумиши отчаяние поглотило обиду. — А я-то, безумная, мечтала, что вот-вот переберусь в твои роскошные покои… Ах, зачем я связала свою судьбу с твоей! Лучше бы мне оставаться бедной честной вдовой, оплакивающей своего несчастного мужа.

— Успокойся, звезда души моей, — все та же льстивость в звуках голоса, — попробуем в наших делах разобраться спокойно. Постараемся найти выход.

— Ну? — отчаяние ушло под напором надежды.

— Прежде всего ты должна всегда помнить, — от слов Жумы повеяло холодком и железом, — что наш тайный священный брак заключен не по нашей воле, а по воле аллаха. О нашем браке знают лишь два человека: Абдулрешид и Солтахан. Мюрид Солтахан был со мной в степях. Я послал его к тебе с большой суммой денег, но он исчез вместе с деньгами.

— Ах, мерзавец!

— Он прислал мне письмо, в котором уверяет, что по дороге к тебе его ограбили и убили.

— И ты поверил?

— Сперва я не мог не поверить. Ведь он вложил в конверт справку о своем анатомическом вскрытии и трешницу, которая будто бы осталась после похорон, принятых ка свой счет каким-то райздравотделом города, где, по его словам, совершилось гнусное убийство. Письмо закапчивалось выражением надежды на скорую встречу в райских кущах и приветом от вдовы покойного. А через несколько дней он прислал мне еще и некролог, опубликованный в одной из газет нашей республики. Он начинался словами: «Мукомольная промышленность страны понесла невосполнимую утрату. Еще одного борца смололи безжалостные жернова жизни…»

— Негодяй!

— Он предпринял все это в расчете на мою глубокую религиозность и святую веру в людей. Первому письму я и поверил. На нем стоял очень неясный штемпель, который я прочитал как «Небо». Я решил, что он поставлен в самой небесной канцелярии. Но на втором письме штемпель был совершенно отчетливый, и я без труда прочитал: «Небуг». Оказывается, есть такой небольшой курортный поселок на Черном море около Туапсе.

— И теперь он там гуляет на мои денежки! Так гуляет, что даже некогда подделать штемпель!

— У меня есть причины подозревать, — железо и только железо слышалось теперь в голосе Жумы, — что Солтахан не просто откололся от нас, а переметнулся в лагерь реакции — к усыпальникам. В то же время с помощью верных людей мне удалось установить, что и справка о собственном вскрытии, и некролог в газете — плоды родственных отношений. Для родственника в наших краях могут сделать все. Мы это давно знаем, но еще недостаточно учитываем и плохо используем в борьбе за дело Пророка.

Несколько мгновений длилось молчание. Потом прозвучал скорбный голос Тумиши:

— Итак, тебе придется оставить свой прекрасный дом?

— Не просто оставить, а бежать из него и скрыться. Что ж, это будет подобно бегству Магомета из Мекки в Медину. Это будет моя хиджра, — железный голос звучал провидчески. — Как Магомет сплотил в Медине своих приверженцев, так и я на новом месте умножу и сомкну наши ряды. Ничто не остановит меня в борьбе. Ничто!

— Что должна делать я? — голос Тумиши дрожал, она, видимо, была тронута решительностью и мужеством Жумы. — Я готова на все, чего ты потребуешь!

— Пока от тебя требуется немного, — тихо, но твердо сказал Жума. — Во-первых, храни в тайне, что я твой муж, и все, что узнаешь от меня.

— Клянусь! — порыв религиозного экстаза охватил нежную женщину.

— Во-вторых, когда ты станешь заведующей клубом…

— Каким клубом? — голос ее осекся.

Завтра по воле аллаха, который на этот раз изберет своим орудием Сату Ханбекова, ты станешь заведующей совхозным клубом. Ведь прежний заведующий, как ты знаешь, пропал без вести на кабаньей охоте.

— Нет конца милостям Творца! — в еще большем религиозном экстазе, незаметно для себя переходя на стихи, воскликнула нежная Тумиша.

— Так вот, — наставительно продолжал Жума, — когда станешь заведующей клубом, то почаще устраивай лекции «Религия — опиум» и вообще во всем слушайся меня и моих людей. Ясно?

— Ясно, святой шейх, — ответствовала прелестная Тумиша. — Только скажи мне, неужели я буду продолжать влачить свою жизнь в этом убогом доме, в этой жалкой обстановке?

— Нет, все решительно изменится, — уже знакомым тоном провидца возвестил Жума. — Хотя в силу нынешних обстоятельств ты можешь не следовать учению шариата и тариката, но обретешь блаженство уже сейчас, в этой жизни, не дожидаясь судного дня. Сегодня ночью придет Халипат и уведет тебя к себе. Там тебя ждет совсем другая жизнь. Но ты должна свято хранить верность мне… Благословляю тебя на новый жизненный путь!

Послышались всхлипывания Тумиши. Еле сдерживая рыдания, она проговорила:

— Как мне, благодарить тебя, святой супруг мой!

— Наградой для меня, — проникновенно сказал Жума, — могут быть лишь твое беспрекословное послушание и высокий моральный уровень твоего поведения. Аминь. Спасибо за внимание.

— Да сбережет тебя аллах! — сквозь благодарные слезы пролепетала нежная Тумиша.

Раздался звук прощального поцелуя.

— Мне пора.

— Как? — сколько досады и недоумения всего в одном слове! — Ты и сегодня не разделишь со мной мою скромную трапезу, не выпьешь вина и не взойдешь, наконец, на мое супружеское долее?

— Нет, — холод и железо, железо и холод. — Не могу. У меня сегодня разгрузочный день.

Жума вышел.

Не успела Тумиша разобраться в своих чувствах, не успела подумать, почему Жума снова потребовал от нее держать в тайне их отношения, почему люди говорят о нем, приносящем счастье, шепотом, не успели высохнуть слезы на ее звездоподобных очах, как к ней вошла женщина. Они обнялись.

— Здравствуй, Халипат!..

…Вот какая каша, дорогой читатель, заваривается в тихом ауле Тийна-эвл. То ли еще будет!

Глава вторая

Несколько усталых людей один за другим вышли из леса на поляну близ дороги. Это были пастухи совхоза имени Джузеппе Верди. Они гоняли за Терек совхозных телят, чтобы уберечь их от угрожавшей здесь весной эпидемии, и вот теперь возвращаются со своими хвостатыми питомцами домой. До Тийна-эвл осталось не больше трех часов пути, и после долгого отсутствия всем не терпится скорее добраться до родного гнезда, обнять жен, детей, но люди и животные так устали, так разморила их полдневная жара, что нет сил идти дальше.

— Тут и пообедаем! — к радости всех сказал заведующий фермой Товсултан Казуев, руководивший этой затерекской экспедицией. — Вон и ручей, где телята могут напиться.

На самой середине поляны стоял красавец-дуб. Товсултан вошел под его густую, живительную сень и сбросил на мягкую траву свою торбу с немудрящими пожитками. Все последовали его примеру. В мгновение ока по земле были разбросаны бурки, сумки, плащи, посохи, а рядом появилась старенькая, но чистая скатерка, на которой тотчас же выросли горки хлеба, мяса, яиц, лука.

— Гляньте-ка! — радостно воскликнул подпасок Алви, указывая загорелой рукой на дорогу. — Это никак Салман, наш знаменитый механик, возится с трактором. Эй, Салман, иди к нам, закусим! Бросай свои железки, шагай к людям!

Механик поднял голову и помахал рукой пастухам: сейчас, мол.

— Салман! Дружище! Мы ждем тебя! — радостно и нетерпеливо подбросил над головой поджаристый бараний бок страхолюдный Бирка, — я отсюда вижу, что у тебя в мозгу иссякли запасы бараньих витаминов. Без них ты ничего со своим трактором не сделаешь. Давай восполним утрату!

Страхолюдный Бирка в компании пастухов-профессионалов оказался не совсем закономерно. Он часто менял в совхозе место работы, ища такое, где во всей глубине раскрылись бы его творческие способности. Имея за плечами незаконченный первый семестр педагогического училища, он подался в пастухи единственно лишь потому, что именно здесь рассчитывал найти наконец свободную творческую обстановку, достойную человека с незаконченным средним специальным образованием. Экспедиция за Терек, увы, разочаровала его. Ни свободы, ни творческого полета, а только тяжелый труд, жизнь в шалаше, днем — зной, ночью — холод…

Дома его ждали кое-какие чрезвычайно важные встречи и беседы, весьма далекие от всех мирских забот. Дело в том, что страхолюдный Бирка — мюрид святого Жумы. Когда он уходил с пастухами за Терек, шейха не было в Тийна-эвл, шейх обретался в калмыцких степях. Он подверг себя добровольному изгнанию, чтобы затихли разговоры вокруг его персоны, чтобы утихли страсти вокруг его дома. Теперь он должен бы уже вернуться. А божий будильник Бирка в хождении за Терек не терял времени даром: ему удалось вовлечь в секту молчаливого пастуха Сапи. Разумеется, впереди еще предстоит кое-какая воспитательная работа и приемные формальности, но главное — сделано! И об этом крупном успехе надо сразу же доложить шейху.

А еще есть одно международного масштаба дело, терпеть неосведомленность о котором вот уже несколько дней было для страхолюдного Бирки, впрочем, как и для всех остальных, просто невмоготу.

Вот почему он больше всех радовался возвращению в аул; вот почему в его душе так бушевало нетерпение, когда он позвал молодого механика.

Салман вытер тряпкой перепачканные маслом руки, бросил тряпку на сиденье, взял мыло и направился к ручью. Да, застрял он с этим проклятым трактором… Тракторист-растяпа давным-давно дома, а он вот ковыряйся. Конечно, надо перекусить, если подвертывается случай.

Он оглянулся вокруг и словно впервые за день увидел на склонах гор огромные чинары, стоящие словно в исполинских папахах, солнце над головой, траву под ногами… Из-за этого трактора можно весь белый свет не заметить, можно и Сашеньку забыть, подумал он, и ему на мгновение стало страшно.

С наслаждением умывшись студеной водой, парень подошел к пастухам.

— Здравствуйте, земляки. С благополучным возвращением.

— Садись, садись, — заторопили его. — Пировать так пировать. И скажи нам скорей, что слышно…

Можно было ожидать, что пастухи прежде всего спросят о новостях в ауле, о делах в совхозе, о своих родных, близких, знакомых. Все это, конечно, очень интересовало их, и потом они расспросят об этом, но стоял июнь 1972 года и лучшие умы человечества, в том числе умы Чечено-Ингушетии, в частности, умы работников животноводческой фермы совхоза имени Джузеппе Верди, жили тогда одной думой, одним событием международного масштаба.

— Мы несколько дней не видели газет, у нашего транзистора сели батарейки, — тараторил страхолюдный Бирка, одновременно без помехи глотая куски мяса. — Так скажи нам скорей, что слышно — глоток! — что слышно о Фишере? Когда наша связь с миром оборвалась, было известно, что он согласился на Белград.

— С Белградом все кончено, — махнул рукой Салман. — Бобби отказался там играть.

Все проголодались, и потому, как только взяли в руки по куску мяса, тотчас воодушевленно заработали челюсти. Баранина была сочной и мягкой. На лицах едоков разливалось блаженство. Но едва лишь Салман сказал «все кончено», как челюсти замерли, выражение блаженства исчезло, и все пастухи одним дыхом выдохнули:

— Значит, матча не будет?

— Нет, земляки, матч состоится, — успокоил Салман, единственный из всех не прервавший разрушительно-созидательной работы над ломтем баранины, — состоится где-то в другой стране, в другом городе. Сейчас такой город ищут, ведут переговоры.

Все помолчали, обдумывая новость, и общая работа возобновилась вскоре с прежним вдохновением. Только старший пастух Умар двигал челюстями индифферентно, — на лице его была печать глубокой и трудной думы. Подпасок Алви заметил состояние Умара и участливо спросил:

— Ата, что с тобой? О чем все время думаешь?

Старик меланхолично дожевал мясо, вытер рукавом усы, вздохнул и промолвил:

— Трудно будет Спасскому против Фишера.

— Как-нибудь, — успокоительно сказал молчаливый пастух Сапи, новообращенный божий будильник.

— Меня то беспокоит, — взяв и обратно положив яйцо, продолжал старик, — что он вдруг тренера сменил. Для чего? Чем плох Бондаревский? Кто его до короны довел? Он. Чем Геллер лучше Бондаревского? Старая мудрость гласит: от добра добра не ищут.

— Как-нибудь! — снова ободрил Сапи, новообращенный.

— Видите ли, ата, — принялся разъяснять Салман, — тут есть тонкий психологический расчет. Бондаревский уже много лет не выступает в турнирах, ему под шестьдесят, он занимается теорией, тренирует. А Геллер — боец, и у него — что очень важно, — как и у самого Спасского, положительный баланс во встречах с Фишером, и тот, надо думать, побаивается его.

— Не знаю, сын мой, как насчет тонкостей и балансов, но знаю другое: когда в нашем совхозе в год менялось по два-три директора, мы едва по миру не пошли. Правильно я говорю, Товсултан?

— Еще как правильно! — покачал головой молчавший до сих пор Казуев.

— А вспомните-ка, — встрял в разговор Алви, — к чему привела в этом году смена тренера в нашей сборной по хоккею за полтора месяца до чемпионата.

— Что ж, по-вашему, — Салман в досаде так стукнул обглоданным бараньим мослом по дубу, что посыпались листья, — один тренер дается на всю жизнь и никогда нельзя его сменить?

— Сын мой, — с мягкой печалью сказал старик, — все можно, но я не назову мудрыми тех людей, которые накануне уборки сменят в колхозе председателя или в совхозе — директора, добившихся в прошлом году рекордного урожая.

Вдруг на опушке послышалось движение ветвей, хруст, раздвинулись кусты и начальственный бас произрос:

— Кто задумал меня снимать? Подождите уж до пенсии, кровопийцы, — сам уйду. Здравствуйте, бродяги. С прибытием!

Из лесной чащи на поляну с ружьем в руках вышел сам директор совхоза товарищ Приходченко, высокий, седой, с обветренным красным лицом.

— Савелий Лукич! — воскликнули все в один голос. — Давай сюда! Мясо еще осталось.

— Дядя Савелий, что это вы с ружьем? — спросил Алви подошедшего директора.

— А что вы тут расшумелись? — не отвечая на вопрос, сердито спросил Приходченко. — Своим глупым криком, каким-то стуком вы сорвали мне выполнение важной народнохозяйственной задачи.

— Какой такой задачи? — недоуменно протянул кто-то.

— Какой! Вы что, не знаете, что на территории нашего совхоза, на наших угодьях объявился кабан? Он вытаптывает и пожирает совхозную кукурузу.

— Откуда же нам знать, — пролепетал кто-то.

— И вы решили лично, своей директорской рукой его подстрелить? — заискивающе спросил страхолюдный Бирка.

— Да! Но я лишь потому решил заняться этим сам, что во всем совхозе нет никого, кто мог бы убить разбойника. Какой позор! Нет у нас молодых смелых охотников, и вот приходится брать ружье старику. Разве это порядок?

— Так ты его подстрелил? — поинтересовался Казуев. — Что-то мы не слышали выстрела. Или, может, в яму поймал? Или сетью опутал?

— Если бы не ваш дурацкий крик, я бы его сейчас уже свежевал. Я его выследил. Ах, какой красавец! Пудов на шестьдесят…

— Ну! — усомнился Умар.

— Вернее, пудов на тридцать.

— Ну!

— Пудов двадцать-то наверняка.

— Ну!

— Что ты нукаешь? По-твоему, в нем и трех пудов нет?

— Три-то может.

— Так вот же не три, а все пять!

— Пусть пять.

— Смотрю я на него, и дух у меня замирает. Клыки загнутые с полметра, пасть как у крокодила — кинется, не убежишь… Только я навел ружье, только прицелился, хотел нажать… Вдруг у вас тут что-то как стукнет! Кабан как сиганет через кусты! Только его и видели…

— Не беда, завтра убьешь, — сказал Умар.

— Как это завтра! У нас же плановое хозяйство. По плану я его сегодня должен был хлопнуть.

— Ничего, завтра хлопнете. Как-нибудь! — ободрил молчаливый Сапи.

— Не могу завтра. У меня завтра по плану совсем другие дела.

— Так пошли другого.

— Кого же послать? — Приходченко в раздумье потер вспотевший лоб. — Я уже многих, кто посвободней, посылал в добровольно-приказном порядке. Бухгалтер ходил — вернулся с нервным тиком. Электрика посылал — с того дня впал в пессимизм и запил. Диктор с радиоузла сделался на охоте заикой, теперь придется нового брать, а этому другое место искать надо. Заведующего клубом направил — совсем не вернулся: то ли кабан его растерзал, то ли сменил он место жительства и работы.

— А пошли дедушку Хамида, — с улыбкой предложил Товсултан, — он разбойника враз бородой опутает.

— Бородой не бородой, — почесал в затылке директор, — а выходит, что посылать больше некого. Вас же не пошлешь, скажете, что устали после трудного пути.

— Между прочим, — скромно вставил Алви, имевший зуб на некоторых школьных учителей за их строгость, — сейчас учителя свободны — каникулы. Вот бы из них и создать бригаду. Например, учительницу арифметики, учительницу английского языка…

— Прекрасная мысль! — воскликнул Приходченко. — Создадим из учителей бригаду по скоростному убиению кабана. А во главе поставим многоопытного Хамида!

— Трудно будет Хамиду против кабана, — задумчиво сказал старший пастух Умар.

— Как-нибудь! — успокоительно возразил молчаливый Сапи, новообращенный.

На дороге послышался шум мотора приближавшейся машины.

— О, да это сам Сату Халович! — воскликнул востроглазый подпасок. — Так и есть!

Машина остановилась, из нее вышел завсельхозотделом Ханбеков.

— Вот вы где прохлаждаетесь! — еще издали крикнул он, вытирая платочком, видимо, подаренным Куржани, мокрый лоб. — Как хорошо, что вы оба здесь — и ты, Савелий Лукич, и ты, Товсултан. Дело в том, мои дорогие, что я должен сообщить вам неприятную новость. Ваш план освоения горных склонов и скалистых мест вызывает сомнение.

— У кого? — одновременно спросили Приходченко и Казуев.

— Некоторые товарищи находят его трудно выполнимым.

— Какие товарищи?

— Есть серьезные люди, которым он кажется едва ли выполнимым.

— Кому?

— Ряд авторитетных специалистов считают его невыполнимым.

— Да кто они?

— Ответственные работники республиканского масштаба уверены, что ваш план абсурдный и вредный.

— Имена, имена назови!

— Что имена, дорогой! Зачем имена! Разве ты мне не веришь? План ваш хорош, но товарищи сомневаются. Зачем торопиться? Зачем рисковать? Ты, товарищ Приходченко, ответственный работник. Ты же знаешь, как иногда бывает. Составишь хороший план, а осуществить его не удается. Бывает так?

— Бывает, — ответил Приходченко, вспомнив только что сорвавшийся отличный план насчет кабана, — конечно, бывает. Но наш план так прост и ясен.

— Только на первый взгляд, Савелий Лукич, только на первый. Ведь вот я назвал вам весьма уважаемых товарищей, которые находят в нем недостатки.

— Какие?

— Весьма существенные.

— В чем?

— Во многих пунктах.

— В каких?

— Всех не перечислишь…

— Назови хотя бы один.

— А что тебе даст один? Зачем тебе один? Надо много…

«Ну и ловок, — подумал Приходченко. — Вот бы кому возглавить бригаду по убиению кабана!» А вслух сказал:

— Может быть, наш план считается слишком дорогостоящим?

— И дорогостоящим! — тотчас отозвался Ханбеков.

— Или наш план находят чересчур трудоемким? — подхватил Товсултан.

— И трудоемким! — снова как эхо откликнулся Сату.

— Да уж не признают ли план вообще антигосударственным? — вмешался Салман.

— И…

— Вздор! — не выдержал Казуев. — Расходы на строительство дорог и мостов, животноводческих помещений и других объектов окупятся через несколько лет.

— Мы просто обязаны начать освоение склонов гор, заложить на них сады, виноградники потому, что часть полезной площади у нас отнимут новые нефтяные скважины, — поддержал друга Приходченко.

— Да, когда площадь отнимают, ее становится меньше, — сказал Ханбеков. — А уменьшение совхозной площади действительно несет нам некоторые трудности, однако нельзя пренебрегать мнением и тех товарищей…

— А между прочим, — бесцеремонно перебил Казуев, — совершенно непонятно, почему в нашем совхозе питомник для шелковичных червей строится таким роскошным. Вот где народные деньги бросаются на ветер!

Это был удар в солнечное сплетение… Дело в том, что шелковичными червями заведовала прекрасная Куржани. Не имея возможности, а главное — желания построить даме сердца уютный домик или симпатичную дачку на свои собственные средства, Ханбеков, пустив в ход всю принадлежащую ему власть, добился того, что питомник строится в таком виде, чтобы он одновременно был и питомником червей и резиденцией его возлюбленной. В этом питомнике-чертоге Сату Халович намеревался вдали от любопытных глаз спокойно и беспрепятственно навещать ее.

Ханбеков взвился:

— Питомник для шелковичных червей имеет огромное хозяйственное и общественное значение. Через червей мы приобщаем к производственной деятельности женщину-горянку. Надо его объявить ударной молодежной стройкой! Разве ты, Товсултан, это не понимаешь? А разве ты, Савелий Лукич, против?

— Нет, я не против, — тотчас отозвался Приходченко.

— Ну вот, ты не против, и я не против. Значит, мы оба за. Договорились!.. Ты, Товсултан, молодец, что всерьез принялся за улучшение местной породы коров. Мы прислушиваемся в этом вопросе к каждому твоему слову. Но простые люди, даже самые лучшие из них, не застрахованы от ошибок.

— Errare humanum est, — бойко вставил Алви. В школе из-за конфликта с учительницей английского языка он отказался учить английский, а вместо этого купил сборник латинских изречений и выучил его весь наизусть. — Людям свойственно ошибаться.

— Вот видишь, — кивнул на подпаска Ханбеков, — и древние так говорили. Они, конечно, не имели в виду работников районного масштаба и выше…

— Но в чем же моя ошибка? — настаивал Казуев.

— Дорогой Товсултан, — молитвенно сложил руки Ханбеков, — планы, мечты — это хорошо. Надо мечтать. Надо смелее мечтать! Но реальный расчет — прежде всего. Со своими телятами ты оторвался от жизни. Я думаю, что для восстановления способности реально мыслить тебя хорошо было бы послать на курорт. Мы это можем сделать в два счета.

— Я совершенно здоров! А вот телята могут заболеть. Они проделали большой путь от самого Терека, утомились, ослабли. Их надо немедленно искупать в лекарственной воде, чтобы к ним не пристала никакая зараза.

— Ослабли? — Ханбеков изобразил на своем лице изумление. — Да они здоровы как бегемоты!

«Сам ты бегемот в галифе», — подумал Казуев и сказал:

— Телят мы сейчас переведем на стойловое содержание.

— Безумие! — воскликнул Ханбеков. — Ты посмотри, какое благодатное лето. Все благоухает, трава сочная, а вы — в стойло. А чем кормить станете?

— Травой. Будем косить и возить на грузовиках.

— Ах, чуть не забыл! — всполошился Ханбеков. — Ведь я, Савелий Лукич, для того и разыскивал тебя, чтобы сказать: в субботу предоставь два совхозных грузовика в распоряжение райисполкома.

— Не могу дать! — занервничал Приходченко. — Не могу. У нас телята без травы совсем отощают.

— С телятами ничего не случится. Пусть попасутся на лужку зеленом. А не выполнить распоряжение райисполкома нельзя. Ты читал, за что недавно в Москве сняты с работы одного товарища федеративного масштаба? За нарушение государственной дисциплины! С этим шутить не надо. К семи часам вечера два грузовика должны быть у здания райисполкома. Шоферов мы не задержим, обойдемся своими силами… Ну а теперь, друзья, прощайте. Спасибо за внимание.

Ханбеков всем пожал руки, сел в машину и укатил.

Салман в сердцах бросил бараний мосол вслед исчезнувшей машине и, поблагодарив пастухов за угощение, вернулся к ждавшему его трактору.

А Приходченко, досадливо плюнув на землю, сказал:

— Хоть с глаз исчез, и за то спасибо… Ну, а теперь рассказывайте, как ходили за Терек.

* * *

…Поздно вечером, когда взошла луна, по дороге из Малхан-ирзе в Тийна-эвл вихрем промчался всадник. Салман, который при лунном свете продолжал чинить трактор, не разглядел, кто мчится. А это был Ханбеков. Страсть бросила его в седло скакуна.

Дело в том, что Сату Халович сегодня хотел вновь посетить «курсы усовершенствования», а райисполкомовская «Волга» вдруг забарахлила. Ханбеков водил машину сам, но починить ее он не мог. Можно было раздобыть мотоцикл или велосипед, работнику районного масштаба показалось недостойной и кощунственной даже мысль, чтобы он поехал к возлюбленной таким транспортом. К счастью, в поселке гастролировал цирк. Ханбеков вызвал к себе его директора и, пользуясь своей должностью, конфисковал у него единственную лошадь, впрочем, твердо пообещав вернуть ее к очередному представлению.

Подъезжая к дому Куржани, Сату Халович услышал мягкие звуки вальса, доносившиеся из окна. «Ждет, — горделиво и блаженно подумал он. — Приемник включила. Создает обстановку».

— О, мой ответработник! — восхищенно воскликнула Куржани, выходя из дома. — Как ты хорош на коне! Что за великолепная выдумка — приехать на свидание словно джигит.

Дверь дома осталась открытой, и звуки вальса стали гораздо слышней. Цирковой конь почувствовал себя в привычной обстановке и, в такт музыке перебирая ногами, принялся танцевать вокруг дома Куржани.

— Ласточка моя!.. — страстным шепотом начал Ханбеков, но конь, вдруг перестав повиноваться, уже увлек его за угол дома.

— Сату! Ты выполнил поручение Жумы, которое я тебе передавала? — не понимая, что случилось, думая, что Ханбеков просто резвится на коне и шутит с ней, спросила Куржани.

— Да, мое блаженство, — судорожно держась за холку танцующего коня, Ханбеков появился из-за другого угла дома. — В субботу вечером в нашем распоряжении будут два грузовика, и за ночь мы все обделаем. Это первое.

— Слезай с коня, — ангельским голосом пролепетала красавица, — ты заслужил награды.

— Нет, моя дорогая, я не слезу, мне надо торопиться назад, — трясущийся от страха джигит снова исчез за углом.

— О! Ты не хочешь обнять свою несравненную? — Куржани побежала вслед, все еще думая, что Ханбеков решил покрасоваться перед ней на танцующем коне.

— Очень хочу! Но обстоятельства выше нас…

— Ну, а что ты можешь сообщить мне еще?

Она бежала рядом и, увлеченная музыкой, постепенно перешла на тот же вальсовый ритм, что и лошадь.

— А еще мне удалось добиться, что питомник шелковичных червей будет объявлен ударной молодежной стройкой.

— Не желаю я больше возиться с этими червями, не хочу там работать! — капризно воскликнула Куржани и топнула ногой.

— Не хочешь? — удивление Сату Халовича было так велико, что он всплеснул руками, из-за чего чуть не вывалился из седла, но все-таки успел сильней вцепиться в холку. — Ведь эту стройку я затеял ради тебя, в нее вложены большие деньги. Разве можно, дорогая, так относиться к народным средствам! Там будет гостиная с камином, две ванных комнаты, бильярдный зал…

— Не желаю — и все! — Куржани снова сбилась с лошадиного ритма и засеменила ногами, стараясь попасть в такт. — Больно нужны мне твои мерзкие черви. Играй сам с ними в бильярд!

— А где же ты хочешь работать? Куда я должен теперь тебя устраивать?

— Нигде я не хочу работать. Лучше буду вот так с лошадью в паре танцевать… Разве ты не в состоянии меня прокормить и одеть? Разве ты не Ханбеков, не Сату Халович, а уже Затухалович? — Завсельхозотделом терпеть не мог, когда возлюбленная говорила ему «Затухалович». Нет, черт возьми, он Ханбеков, он Сату, он Халович.

— Курочка моя, — сказал он нежно-нежно, держась за холку крепко-крепко, — я сделаю для тебя все, но…

— Вот и прекрасно. Между прочим, часики, туфли и шубка, — ах, подумала она, как хорошо эти три слова легли в ритм вальса! — которые ты мне подарил, уже вышли из моды. Если ты не Затухалович, то купи мне новые часы-медальон, туфли на толстой-претолстой подошве, сапоги, — эти слова еще лучше легли в ритм вальса…

— Куржани! — взмолился Ханбеков, поняв наконец, в чем спасение. — Выключи приемник.

— Зачем? Ведь так хорошо…

— Ради аллаха, выключи!

Куржани скрылась в доме. Через несколько мгновений музыка смолкла, и конь сразу, как вкопанный, остановился. Сату Халович перевел дух.

— Дорогая, — сказал он возвратившейся женщине, — я не могу запомнить всего, о чем ты говорила. К нашему следующему свиданию ты составь списочек, и мы его рассмотрим.

— Почему к следующему? — надула губки волшебница. — Списочек уже готов. Можно сейчас рассмотреть его.

Только тут Ханбеков заметил, что Куржани вернулась из дома с плотно скрученным в трубку листом ватмана. Изящным жестом она раскрутила трубку. Лист весь был исписан крайне женственным почерком. Прочитав несколько первых строк, Сату Халович зашатался в седле, теряя сознание.

— Дорогой мой, что с тобой? — изумилась прелестница.

Безжизненное тело джигита шмякнулось об землю. Конь, почувствовав свободу, рванулся и исчез в темноте…

Часа через полтора, придя в себя и отдышавшись, Ханбеков пешком отправился в обратный путь. В правой руке у него белел посох — это был список, составленный наипрекраснейшей из сонма прекрасных. Иногда Сату Халович останавливался, присаживался на придорожный камень, разворачивал список-посох, в свете луны читал его, горестно вздыхал, сворачивал, вставал, опять горестно вздыхал и шел дальше.

Уже брезжило, когда Ханбеков увидел впереди трактор, в кабине которого спал измучившийся Салман, и циркового коня, танцующего вокруг машины. Подойдя ближе, он понял в чем дело: засыпая, механик забыл выключить свой транзистор, и теперь вокруг разливалась негромкая плавная мелодия, против которой цирковой конь был бессилен. Поймав циркача, Ханбеков кое-как взобрался в седло, заткнул своими толстыми пальцами музыкальные лошадиные уши и сильно ударил пятками по брюху танцора. Только после этого конь двинулся по дороге. Уже совсем рассвело, когда Ханбеков въехал в районный центр. Многие жители видели члена райисполкома верхом на цирковой лошади, и их изумлению не было предела.

Глава третья

В доме Жумы шло расширенное заседание бюро секты с привлечением актива. На повестке дня стояло лишь два вопроса: прием новых членов и обсуждение плана операции «Хиджра».

С первым вопросом покончили быстро, так как принять предстояло лишь одного Сапи, пастуха. В знак особого доверия к рекомендателю, к Бирке, святой шейх предложил принять Сапи сразу в божьи будильники, минуя подсекту гудильников, что было редчайшим отступлением от правила. Впрочем, объяснялось это не столько особым доверием, сколько желанием шейха увеличить число сектантов ввиду надвигавшихся важных событий.

Затем перешли к обсуждению плана операции «Хиджра». Суть операции состояла в том, чтобы резиденцию шейха, которая по плану строительства, начавшегося близ аула, подлежала сносу, разобрать и в течение ночи перевезти в тайное место, где бы Жума чувствовал себя в полной безопасности. Это надлежало сделать даже и в том случае, если бы никакого строительства не было, так как деятельность шейха стала в последнее время вызывать все более пристальное внимание общественности и властей.

Новое место для святой резиденции уже выбрали, и все признали, что это отличное место.

Долго думали над тем, как свести до минимума опасность нежелательного соглядатайства, то есть как отвлечь внимание жителей Тийна-эвл. Кто-то предложил на противоположном конце аула устроить поджог какого-нибудь ветхого строения, например, сарая. Святой шейх на это сказал:

— Чепуха. Во-первых, слишком рискованно — могут поймать, а то еще и зажарить. Во-вторых, нет никакой гарантии, что пожар соберет все население аула или хотя бы большую его часть.

Другой мюрид, тоже член бюро секты, посоветовал организовать в клубе лекцию о дружбе и любви. Святой шейх сказал:

— Чепуха. На такую лекцию молодежь не пойдет, она предпочитает словам дела; явятся одни пенсионеры. А нам нужно охватить всех — от пионеров до пенсионеров, включая милиционеров.

Третий член рекомендовал показать в совхозном клубе бесплатно фильм «Развод по-итальянски». Святой шейх сказал:

— Конечно, этот фильм, увы, собрал бы всех жителей аула. Но, братья-будильники, мы не можем прибегать к таким богопротивным средствам. Аллах тотчас отвернулся бы от нас. Я надеюсь, никто из моих мюридов, никто из членов бюро секты не смотрел этот фильм.

Раздались голоса:

— О, да, святой шейх!..

— Как можно!..

Шейх удовлетворенно покачал головой:

— И я не смотрел, разумеется. Правда, рецензии читал…

Воцарилось долгое и тягостное молчание. Все думали. Время от времени слышался тихий и ровный, похожий на шум вентилятора, звук — это мюриды шевелили мозгами. Вдруг раздался треск, подобный электрическому разряду, и мюрид Кезилг сказал:

— О святой шейх! Кажется, я придумал…

— Что? Что? — засуетились во всех углах.

— Святой шейх! — каменная уверенность звучала в голосе Кезилга. — Мы добьемся наибольшего успеха, если вечером знаменательного «дня икс» организуем в клубе бесплатную лекцию о предстоящем матче Спасский — Фишер!

— Гениально! — в умственном изнеможении пролепетал кто-то.

— Слава аллаху! — раздалось сразу в нескольких местах.

— Лады! — тотчас согласился и святой шейх. — Но кто прочитает лекцию?

— Пригласим гроссмейстера из Грозного, — сказал секретарь Мусост.

— В Грозном гроссмейстеров нет, — вздохнул шахматный знаток Кезилг, один из самых образованных будильников.

— Ни одного? — изумились участники совещания.

— Ни одного!

— Неужели гроссмейстеров меньше, чем святых шейхов? — сказал Мусост и тотчас осекся, поняв всю бестактность своего вопроса.

— На всю страну их только тридцать семь, — осторожно проговорил Кезилг.

Шейх гневно взглянул на своего секретаря и спросил:

— Какой же самый ближний город, в котором есть гроссмейстеры?

Кезилг задумался. Потом попросил географическую карту страны, долго елозил по ней пальцем и наконец сказал:

— Ближайший гроссмейстерский город — Тбилиси. Там живет международный гроссмейстер Эдвард Туфель.

— Ну, а как ты думаешь, согласится гроссмейстер Туфель прочитать лекцию в Тийна-эвл? — спросил Кезилга шейх. — Мы ему барана дадим.

— Не знаю.

— Мы ему двух баранов дадим! — почему-то расщедрился Жебир.

— Не знаю. Ведь его, во-первых, может дома не оказаться. Уехал куда-нибудь на турнир. Это у них запросто: то Гастингс, то Пальма-де-Мальорка, то Буэнос-Айрес…

Шейх глубоко задумался. Все благоговейно молчали. Слышался шум, похожий на шум без устали работающего вентилятора.

— Вот что, — сказал наконец шейх. — Времени у нас мало. С гроссмейстером возиться некогда, да и дело это, оказывается, трудное, сомнительное. Поступим так. Объявим лекцию Туфеля. Народ, конечно, соберется, придут все от мала до велика, и мы начнем операцию. А когда закончим, скажем, что гроссмейстер не приехал: внезапно заболел, задержался в дороге, мало ли что может случиться в этом мгновенном мире со смертным — на все воля аллаха!

— Так-то оно так, — нерешительно проговорил Кезилг. — Идея блестящая, вполне достойная тебя, святой шейх, но у меня есть одно маленькое сомнение. Узнав, что лекции не будет, не разнесут ли любители шахмат клуб, не побьют ли заведующего? Кто отважится объявить им, что лекция не состоится?

— Все это я беру на себя, — решительно сказал шейх. — А кроме того, братья будильники, я должен сообщить вам, что в связи с матчем Спасский — Фишер у меня возникли далеко идущие и очень серьезные планы. Поэтому я назначаю члена бюро секты мюрида Кезилга моим специальным заместителем по шахматам и повелеваю ему срочно отбыть в Москву с целью выяснения всех обстоятельств, связанных с предстоящим матчем.

Слово взял страхолюдный Бирка. Он предложил датой операции назначить 26 июля, то есть именно тот день, когда в 622 году, ровно 1350 лет назад, и произошла чтимая всеми мусульманами хиджра: Магомет переселился из Мекки в Медину. Жуме это льстивое предложение показалось соблазнительным до крайности. Но обстоятельства не позволяли ждать еще несколько недель, надо было действовать немедленно. Поэтому, решив про себя, что при первом же случае он вознаградит страхолюдного Бирку, Жума все-таки смиренно отклонил его предложение и настоял на том, чтобы операция, как и предполагалось раньше, была проведена в ближайшую субботу.

На этом заседание закрылось.

Глава четвертая

И вот настал вечер «дня икс» — субботы 10 июня…

Ровно в семь часов к зданию райисполкома в Малхан-ирзе подкатили два грузовика. Их встретил сам Ханбеков. Он сказал шоферам, что они свободны. Едва те ушли, их места за рулем заняли люди Жумы. Как только Сату Халович произнес «Да поможет вам аллах! Спасибо за внимание», машины тронулись. На малых оборотах, стараясь не шуметь и не привлекать посторонних взглядов, они пошли в сторону Тийна-эвл, постепенно увеличивая скорость.

Операция «Хиджра» началась…

А тем часом в ауле Тийна-эвл люди со всех концов тянулись в клуб. Шли семьями. Дети поддерживали под руки престарелых родителей; женщины шествовали с младенцами на руках; владельцы машин и мотоциклов объезжали дальние улицы, собирая совсем уж немощных старцев; школьники маршировали строем…

Люди останавливались у доски объявлений и в который уже раз с наслаждением перечитывали объявление:

«Борис Спасский — Роберт Фишер. Матч столетия! Состязание величайших джигитов шахматной доски. Столкновение Эльбруса и Казбека шахматной мысли. Кому достанется корона чемпиона мира? Лекцию об этом прочитает международный гроссмейстер Эдвард Туфель (Тбилиси). Лекция состоится в Доме культуры в субботу 10 июня 1972 года в 8 часов вечера. Вход свободный».

Тумиша, только что назначенная заведующей клубом, с ужасом смотрела из окна своего кабинета на толпы односельчан, стекавшиеся отовсюду. Она-то прекрасно знала, что никакой лекции не будет. Как неприятно начинать работу в новой должности с обмана трудящихся. Но что делать! Она обязана повиноваться воле святого шейха — данного богом супруга.

Народ с шумом заполнял зрительный зал. Скоро не осталось ни одного свободного места. Люди садились на подоконники, вставали вдоль стен, заполняли проходы между рядами. В четверть девятого послышались крики: «Тумиша, пора!..» «Гроссмейстера!..» «Время!..»

Тумиша через дырочку в занавесе глянула в зал. Первые три ряда были заняты женщинами с грудными детьми на руках. Два следующих — почтенными аксакалами в возрасте, пожалуй, от девяноста лет и выше. Во главе старцев красовался столетний дедушка Хамид. Дальше гудело и колебалось сплошное море голов.

Что делать? Что делать? Как посаженная в клетку тигрица, металась за кулисами бедная Тумиша. Вдруг в кабинете раздался телефонный звонок. Она кинулась к трубке. Это был Жума. Он сказал:

— Операция идет успешно. Никаких помех не встречаем. Как дела на твоем объекте?

— У меня просто ужас! — выпалила Тумиша. — То есть, точнее говоря, они прекрасны, поскольку на лекцию пришло все население аула поголовно.

— Да, мы это знаем. Аул выглядит вымершим. Молодец!

— Но что мне делать дальше? Публика уже начинает шуметь и волноваться. Если я сейчас объявлю им, что лекции не будет, они растерзают меня. Ты же знаешь! Помножь автономный наш темперамент на всесоюзный, шахматный ажиотаж…

— Конечно, — легко согласился Жума, — они могут тебя растерзать. Но это будет славная смерть во имя святого дела божьих будильников!

— Я готова на все, святой шейх, — вздохнула преданная Тумиша, — но все-таки желательно было бы избежать перегибов.

— Как ты думаешь, сколько времени им потребуется на то, чтобы растерзать тебя?

— Полагаю, минут пятнадцать. Но не уверена — опыта у меня нет, ведь это будет впервые в жизни…

— Ошибаешься, — рассудительно возразил шейх. — Ты женщина молодая, еще очень крепкая…

— Конечно, — охотно согласилась Тумиша, польщенная словами о ее молодости.

— Но нам и этого времени мало, — жестко проговорил Жума.

— Тут мы ошиблись, — самокритично признался он. — Но ничего! Надо ошибку исправить немедленно. Более того, из ошибки мы извлечем пользу.

— Как? — изумилась Тумиша.

— Очень просто. Сейчас же открой кассу и объяви, что все должны обилетиться. Время, которое будет затрачено на поголовное обилечивание, окажется вполне достаточным для завершения нашей операции. Аминь. Спасибо за внимание.

В трубке послышались частые гудки. У бедной Тумиши не оставалось выбора. Она распорядилась открыть кассу, вышла на авансцену и обратилась к уже сильно наэлектризованному зрительному залу:

— Товарищи! Произошло досадное недоразумение…

— Что еще там!.. Давай гроссмейстера!.. Гроссмейстера!.. — раздались возбужденные выкрики.

— Земляки! — эдемским голосом продолжала Тумиша. — Только что из Москвы мне позвонил министр финансов и в категорической форме потребовал, чтобы наша сегодняшняя лекция, была платной.

В зале раздались возбужденные выкрики.

— Соотечественники! — голосом нежной сирены проговорила очаровательная Тумиша. — Надо купить билеты. Касса уже ждет вас. Если вы не обилетитесь все, как один, то администрация вынуждена будет платную лекцию гроссмейстера Туфеля заменить бесплатной лекцией «Религия — опиум народа…»

Не успела Тумиша договорить последние слова, как весь зал поднялся и двинулся к кассе.

«Сколько времени нужно, чтобы обилетить битком набитый зал? — рассуждала Тумиша. — Самое малое — час!» На всякий случай она приказала кассирше продавать билеты помедленней. Но кассирша сама сгорала от нетерпения скорее услышать о матче Спасский — Фишер…

Через десять минут, заглянув в зал, заведующая клубом ахнула: зал уже опять был полон.

Тумиша решительным шагом вышла на авансцену и, с каждым словом насыщая свою речь все больше и больше металлом, сказала:

— Ну, что ж, соплеменнички, я вижу, вы не желаете обилечиваться. Хорошо. Через десять минут мы начнем лекцию «Религия — опиум…»

И вдруг в зале словно вспорхнули синие птички — это все подняли над головами билеты.

В пятом ряду среди аксакалов, на коленях у Хамида, Тумиша увидела толстую кассиршу — высокая честь была оказана ей за сверхскоростной метод работы. «Ах ты, язва! Ну, погоди! — подумала нежная Тумиша. — Вот тебя первую и отдам на растерзание!»

Уловив на себе взгляд Тумиши, столетний Хамид пересадил толстую кассиршу на колени соседа, встал и, перекрывая зычным голосом гвалт всего зала, бросил лишь одно слово:

— Доколе?

Зал выжидающе затих. А Хамид сел на свое место, взял у соседа толстую кассиршу и водворил ее обратно на свои колени.

— Труженики полей и ферм! — пролепетала Тумиша. — Скоро мы начнем…

Она бросилась в свой кабинет и заперлась, ожидая неминуемого конца.

Зазвонил телефон. Это опять был Жума.

— Как дела? Еще никого не растерзали?

— Никого.

— А чем объясняется задержка? Почему план срывается?

— Из-за технических неполадок… — машинально проговорила Тумиша. — То есть, я думаю, что вот-вот уже начнут.

— С кого начнут?

— Хотелось бы думать, что с кассирши…

— Хотелось бы! Такие дела нельзя пускать на самотек. Их надо организовывать. Впрочем, в данном случае совершенно безразлично, с кого начнут, кем кончат. Главное — время!

— Да, мой дорогой, это совершенно безразлично…

— Ну, прощай, родная Тумиша, я тебе больше уже не позвоню.

— Почему, мой повелитель?

— Как — почему? Я же не знаю, какой у тебя будет номер телефона на том свете, — ласково пошутил шейх. — Ну, ладно, звезда души моей, прощай. Операция идет успешно. Обеспечь нам еще минут тридцать-сорок. Обнимаю, целую. Спасибо за внимание.

Из зала доносился рев разъяренной публики. Тумиша думала, как еще на сорок минут оттянуть неизбежное. Наконец она встала и снова вышла на сцену.

— Товарищи! — бросила она в тотчас притихший зал. — Гроссмейстер Туфель приехал. Сейчас мы начнем…

— Ура!.. Да здравствует Туфель!.. Молодец, Тумиша!.. — рьяно отозвался зал и грохнул аплодисментами. Особенно старательно били в ладоши аксакалы, передавая друг другу по цепочке толстую кассиршу.

— Но, товарищи, — голос Тумиши невольно задрожал, — гроссмейстер требует, чтобы женщины с младенцами покинули клуб, так как дети могут поднять крик, и это сорвет лекцию.

Тумиша рассчитывала, что ее требование вызовет несогласие, протест и новые препирательства. Но ничего подобного не случилось. Матери молча передали младенцев мужьям. Те вышли из клуба и расположились в скверике у входа, решив по очереди бегать в зал, чтобы узнавать новости.

Только одной женщине оказалось некому передать своего младенца — ее муж был в отъезде. Публика проявила к ней естественное в ее положении снисхождение. Тем более что она купила два билета — и для себя и для своего спящего чада. Это всех умилило, и у Тумиши просто не повернулся язык настаивать на удалении обилеченного дитяти.

— Хорошо, — обреченно сказала она, — я пойду приглашу гроссмейстера на сцену.

Публика снова зааплодировала, благодарно и радостно.

Тумиша решила запереться в своем кабинете и ждать конца.

Открыв дверь. Тумиша остолбенела: навстречу ей из кресла поднялся человек. Он был невысок, толстоват, с короткой окладистой бородой и в больших темных очках.

— Вы директор Дома культуры? — спросил он глухим голосом. — Очень рад. Я гроссмейстер Эдвард Туфель.

— Позвольте, — оторопела Тумиша, — откуда вы взялись?

— Как откуда? — усмехнулся человек. — Вы же меня приглашали. Вон и афишка висит у входа.

— Да, но…

— Никаких «да» и никаких «но». Время не ждет. Я и так изрядно опоздал. Проводите меня на сцену. Я надеюсь, вы тоже будете на сцене.

— Да, конечно, — растерянно проговорила Тумиша, ничего не понимая в происходящем. — А демонстрационная доска вам нужна?

— Демонстрационная доска? — гроссмейстер задумался. — Ах, доска! Разумеется! Как же я могу обойтись без доски? Даже смешно!

Как только высокий гость в сопровождении завклубом вышел на сцену, зал снова разразился возгласами ликования и аплодисментами. Мать-одиночка подбросила к люстре своего обилеченного младенца, отчего тот проснулся.

Гроссмейстер и Тумиша сели за стол. Дождавшись тишины, Тумиша поднялась и торжественно сказала:

— Товарищи! Поступило предложение избрать президиум…

— Ура! — тотчас отозвался зал.

— Что это вы придумали? — с тревогой спросил гроссмейстер. — Зачем президиум?.. Впрочем, пусть. Ко только я хочу, чтобы они не поднимались сюда, а остались там, внизу.

Из зала неслись голоса:

— Хамида!..

— Хазу!..

— Солта!..

Избрали пять человек, в том числе Хазу — мать с ребенком. Все избранные встали со своих мест и направились на сцену. Хамид тоже пересадил толстую кассиршу на колени соседу, поднялся и зашагал по проходу между рядами.

— Товарищи! — возвысила голос Тумиша. — Гроссмейстер просит выбранных оставаться на своих местах. Обилие людей на сцене будет ему мешать.

Все нехотя вернулись назад, и только Хаза, словно просьба гроссмейстера к ней не относилась, поднялась на сцену и уселась со своим обилеченным младенцем за стол. Никто не решился сказать ей ни слова.

На сцену вынесли демонстрационную доску. На ней почему-то были расставлены только белые фигуры. Зал это озадачило, но гроссмейстера ничуть не смутило. Однако когда доску поставили так, что она загородила выход со сцены, то маэстро не остался к этому равнодушным. Он подошел к доске и, словно испытывая ее прочность, постучал по ней согнутым пальцем, прислушиваясь к издаваемому звуку. Звук, видимо, не понравился, внушал сомнение. Тогда гроссмейстер сам, без посторонней помощи, передвинул доску так, как ему хотелось: чтобы она не загораживала выход со сцены.

Не торопясь, проделав все это под восхищенными взглядами публики, гроссмейстер наконец подошел к небольшой фанерной трибунке, откашлялся и начал:

— Прежде чем поделиться с вами своими соображениями о предстоящем матче, я считаю своим долгом рассказать вам об успехах нашего хоккея. Без этого картина приближающейся шахматной баталии была бы неполной, а прогнозы относительно исхода баталии — неосновательными.

Итак, несколько слов о лучшем в мире советском хоккее… Старшинов, Харламов, Михайлов, Лутченко и многие другие — эти имена знают сейчас всюду. Рагулин весит сто десять килограмм, и это еще никому не удалось опровергнуть. А знаменитый Фирсовский щелчок! Мы были одиннадцать раз чемпионами мира!.. Как же после этого можно сомневаться в исходе матча Спасский — Фишер! Вспомним умопомрачительные успехи наших фигуристов. Роднина и Уланов, Пахомова и Горшков, Смирнова и Сурайкин, не сбрасывайте также со счета Сергея Четверухина — это же грандиозно! Когда видишь хотя бы прыжок в два с половиной оборота Ирины Родниной, то отпадают всякие сомнения относительно исхода матча Ставский — Фишер!

— Спасский! — прошептал в зловещей тишине робкий голос.

— Спасский! — прошептал в жуткой тишине робкий голос.

Гроссмейстер подскочил от злости.

— Прошу человека, который мне все время мешает, выйти вон! Иначе я прекращаю лекцию.

В зале начались перешептывания, все оглядывались, ища нарушителя спокойствия, недоумевали.

— Не сердитесь, товарищ гроссмейстер, — вдруг виноватым голосом сказала Хаза, — это мой Османчик вас поправил.

— Какой Османчик?

— Да вот он. — женщина протянула на руках запеленатого ребенка. — Извините его, он еще маленький, семи месяцев нет…

— А уже шахматами интересуется?

— Кругом все говорят, вот он и усвоил. Шустрый такой…

— Феноменально! — вытаращил глаза гроссмейстер.

— Можно вопрос? — раздался отроческий голос из зала.

— Вообще-то, товарищи, — помялся гроссмейстер, — я попрошу вас задавать вопросы в письменной форме, после лекции я на них отвечу. Но раз уж тут произошла заминка, то в виде исключения первый вопрос можете задать устно.

— Маэстро, какой у вас коэффициент Эло?[1] — спросил подпасок Алви.

В это время к трибунке со стаканом воды подошла Тумиша.

— Ты что, до сих пор не узнала меня? — тихо спросил ее лектор. — Это я, Жума, твой супруг перед аллахом.

— Ах! — Тумиша выронила стакан.

— Операция затягивается. И я лично прибыл сюда, чтобы обеспечить нашим людям еще тридцать — сорок минут спокойной работы дополнительно.

Тумиша хотела спросить, не отменяется ли теперь выдача на растерзание работников клуба и, в частности, его заведующего, но постеснялась. Вместо этого она пошла за новым стаканом воды.

Публика ждала, понимая, что нетактично требовать ответа, когда гроссмейстер хочет утолить жажду. Когда Тумиша вернулась со стаканом, Жума, не шевеля губами, спросил ее:

— О чем этот юный болван допытывается? Что за коэффициенты?

— Не знаю, — чуть слышно ответила Тумиша.

— Ты же директор Дома культуры. Должна знать. Зачем мы тебя выдвинули на такую ответственную работу?.. Может быть, он имеет в виду коэффициент полезного действия?

— Не знаю, — еще тише пролепетала завклубом.

— Или это что-то связанное с составом крови?

— Не знаю…

— Ну, хорошо, иди, — по-прежнему не шевеля губами, шепотом сказал Жума. — И немедленно сделай то, что случилось в первой и восьмой партиях матча Фетросян — Пишер.

— Петросян — Фишер! — пропищал из своего одеяльца беззубым ртом маленький Османчик.

«Ах, разбойник! — выругался про себя Жума. — Какой слух у душегуба!» Хаза, видя, что ее мальчик несколько возбужден, сунула ему в рот соску.

Тумиша не поняла, что она должна сделать, но переспросить святого шейха не решилась. В смятении и тревоге она села за стол рядом с Хазой, неизвестно на что надеясь.

Жума сделал два глотка, поставил стакан и сказал:

— Прежде чем ответить на вопрос о том, какой у меня коэффициент ЭЛО, я должен сообщить вам, какой у меня показатель РОЭ…

— Заодно и о давлении! — крикнул кто-то из аксакалов, кажется, старший пастух Умар.

— И не наблюдается ли у вас, маэстро, явление аритмии!

— А также сердечной недостаточности!

— И умственной — тоже! — бросил Алви.

Жума понял, что дела его плохи. Он метнул негодующий взгляд в сторону Тумиши. Та затрепетала и, склонившись к Хазе, запинаясь от волнения, спросила:

— Дорогая, ты не помнишь, что случилось в первой и восьмой партиях матча Петросян — Фишер?

— А что там могло произойти? — пожала плечами Хаза. — Обе эти партии Петросян проиграл. Правда, в первой у него вначале было лучшее положение, и в восьмой его противник «ловился» по дебюту, но…

— Свет гас! — выплюнув соску, сказал Османчик.

Тумишу словно обожгло. Как она могла забыть! Ведь читала же в газетах, и столько было об этом разговоров!.. Значит, святой шейх требует, чтобы она… Тумиша вскочила и бросилась за кулисы.

— Гроссмейстер! — продолжал сыпать вопросами зал. — Согласно новейшим исследованиям, сколько фигур на шахматной доске?

— Каких? — пожелал уточнить Жума. — Черных или белых?

— Черных, конечно! Белые мы сами можем сосчитать. Вон они!

— Видите ли… — задумчиво произнес Жума, бросив искоса быстрый вороватый взгляд в сторону стола и с радостью заметив, что Тумиши там уже нет.

В зале началось грозное движение. Аксакалы, по цепочке передав толстую кассиршу, на самый край своего ряда, вставали с мест. Вслед за ними поднимались и другие. Встали и медленно двинулись к сцене. А свет все не гас… «Сейчас схватят и будут бить, — подумал святой шейх. — Долго и больно. Как умеют бить только в наших краях».

— Видите ли, — однако же продолжал он, — одни специалисты полагают, что…

Старцы, занимавшие первые ряды, уже начали карабкаться на сцену. Они делали это молча, и потому производили особенно жуткое впечатление.

А Тумиша металась по всему зданию, ища рубильник. Ну, где он? Где?.. Ах, вот наконец за дверью! Она схватила рукоять и дернула на себя. Раздался треск, посыпались искры, и здание погрузилось в полный мрак. Одновременно в кабинете затрезвонил телефон.

Святой шейх швырнул в наседавших аксакалов недопитый стакан, опрокинул на их головы трибуну и, свалив демонстрационную доску, которую какой-то негодяй опять поставил на дороге, ринулся к выходу. Во тьме он налетел на Тумишу.

— О повелитель! — прокричала она в волосатое ухо святого, так как в здании поднялся невообразимый гвалт. — Только что звонил твой секретарь. Операция успешно завершена. Поздравляю!

— Спасибо! Ты — молодец! — прокричал в ответ Жума. — Ты спасла меня. Аллах не обойдет тебя своими милостями. Оставайся на посту. Ты нам еще не раз потребуешься. Через пять минут включи свет. Я пошел. Спасибо за внимание.

Жума выскочил из клуба и побежал в ближайший переулок. Там его ждала черная «Волга». Он распахнул предусмотрительно незапертую дверцу, плюхнулся на сиденье, и через несколько мгновений черная «Волга» бесшумно растаяла в черной ночи…

Глава пятая

Наутро весь аул был переполошен невероятной новостью: ночью бесследно исчез дом Жумы, большой, основательный, добротный. Эта новость отодвинула на задний план, пожалуй, даже почти вовсе заглушила толки и пересуды, негодование и недоумение, порожденные несостоявшейся лекцией в Доме культуры.

На улицах аула там и сям собирались небольшими группами люди и обсуждали ночное происшествие. Одни говорили, что, вероятно, дом провалился и земля сомкнулась над ним: было, дескать, землетрясение, но в шахматной горячке его никто не заметил. Другие почему-то связывали исчезновение дома с высадкой американцев на Луне. Третьи уверяли: дом Жумы был так хорош, что шайтан соблазнился им и уволок его к себе в преисподнюю. Четвертые были согласны, что дом оказался в преисподней, но при этом клялись, что он там не по причине своих достоинств, а единственно из-за грехов его владельца. Пятые мрачно пророчествовали: не к добру это, не к добру… Одновременно и лекция в клубе провалилась, и дом исчез — не есть ли тут предзнаменование.

В одной из таких судачащих групп стояла и Саша. Она все внимательно слушала, вместе со всеми недоумевала, растерянно качала головой. Вдруг в самую середину столпившихся людей вломился страхолюдный Бирка.

— Это все чепуха, — самоуверенно заявил он. — Мне доподлинно известно, что дело обстояло совсем не так. Вся соль-то, братцы вы мои, в том, что Жума Хушпаров истинно святой человек! И всемилостивый аллах в награду за праведную жизнь решил взять его живым на небеса. Там, — Бирка указал пальцем вверх, — это умеют ценить! В знак особого расположения творец надумал вознести нашего Жуму вместе со всей лично принадлежащей ему недвижимостью, в частности, с этим милым домиком. Ну, отдал соответствующие распоряжения. Вчера в двенадцать часов ночи ему докладывают: «Все в порядке!» Аллах говорит: «Объявите тридцатиминутную готовность». Объявляют. Потом — пятнадцатиминутную, потом — пяти… Наконец, рапортуют: «Дом святого Жумы в ауле Тийна-эвл к вознесению на небеса готов!» Вседержитель командует: «…Пять, четыре, три, два, один… Пуск!» Дом благополучно стартовал, вышел на параболическую траекторию, был чуть-чуть скорректирован и вскоре совершил мягкую посадку в небесных кущах согласно расчетным данным. Естественно, особая спасательная команда небожителей бросилась к нему, разгерметизировала, проникла внутрь — а дом-то пуст! Оказывается, Жума ушел вечером в соседний аул навестить приятеля да и остался у него ночевать. Значит, когда докладывали «все в порядке», не проверили, дома ли Жума. Не только в Байконуре да на мысе Кеннеди, но и там, — Бирка снова указал пальцем вверх, — тоже случаются промашечки… Руководитель вознесения, видя такую оплошность, конечно, перепугался. Докладывать аллаху, натуральное дело, боятся. А он требует: приведите ко мне Хушпарова, хочу его обнять. Тыр-пыр, пришлось сознаться… Уж он, всемогущий, дал им за Жуму прикурить! Но зато несравненный праведник по-прежнему с нами…

— Да откуда ты это все знаешь? — недоверчиво спросил Умар.

— Мне видение было… — страхолюдный Бирка в третий раз поднял палец и направился к другой группе односельчан.

Сашу ждали служебные дела, и она зашагала своей дорогой. Но едва девушка отошла метров двадцать, как ее догнала и с ней поравнялась запыленная черная «Волга». Из машины не торопясь вышел коренастый плотный мужчина средних лет в белом кителе, в синих бостоновых галифе и щегольских желтых сапогах.

За годы, пока Саша не жила в родном ауле, здесь появилось немало новых людей, которых она еще не успела узнать, а кое-кого из коренных жителей она, конечно, забыла или не могла теперь вспомнить: увы, время так меняет людей… И этот мужчина в галифе был ей незнаком. А он, улыбаясь, ласково смотрел на нее. Саша покраснела, сделала вид, что не замечает настойчивого взгляда, и хотела пройти мимо.

— Не узнаешь? — вдруг спросил незнакомец.

— Не узнаю, — спокойно ответила девушка, останавливаясь.

— А ведь я ищу тебя. Ты — Саша, — он достал из кармана белоснежный платок и стал вытирать разгоряченное лицо. — Аллах всемилостивый, как летит время!

— Время действительно не стоит на месте, — холодно заметила Саша.

— Как ты выросла, крошка моя!

— Позвольте! — возмущенно метнула взгляд девушка.

— Да, да, именно крошка, — ласково повторил обладатель бостоновых галифе. — Я имею право так тебя называть, ибо я — твой дядя.

— Дядя? Родной? — изумленно воскликнула Саша.

— Твой покойный отец Ахмед Легаев был моим двоюродным братом. Но ты же знаешь, что у чеченцев двоюродный брат все равно, что родной. Значит, ты моя родная племянница.

— Но как вас зовут?

— Мое имя Жума Хушпаров.

— Жума?.. Это ваш дом исчез сегодня ночью?

— Мой, девочка, мой, — сокрушенно вздохнул Хушпаров. — Я был в гостях у приятеля, там и заночевал, а утром приезжаю — пустое место! Как это ужасно! Из всего имущества только и осталось, что вот эта жалкая железная коробка, — Жума презрительно кивнул в сторону машины, — да чемоданчик с одеждой.

— Где же вы теперь будете жить? — спросила сердобольная девушка.

— В машине — где же еще! Твердые духом люди жили и в бочке…

— Но это невозможно!.. Я бы с удовольствием позвала вас к себе, но я сама временно живу у дяди.

— У Товсултана Казуева?

— Да, у Товсултана.

— Это мой брат.

— Как так? — опять изумилась девушка.

— Рассуди сама: если он тебе дядя и я тебе дядя, то кто же мы с ним друг другу?

— Действительно, — растерянно согласилась Саша. — Но тогда прекрасно! Пойдемте к вашему брату, и он приютит вас.

— Нет, нет! — замахал руками Жума. — Я никого не хочу обременять… Вот только, если тебя это не стеснит, я оставил бы на несколько дней свой чемоданчик. Ты живешь в отдельной комнате?

— Да, у меня отдельная комната, правда, сейчас мы живем с Верой, моей подругой, она приехала из Грозного погостить. Конечно, вы можете оставить у меня свои чемодан на какой угодно срок.

— А эта Вера, — замялся Жума, — вполне надежная девушка?

— Что значит надежная? — не поняла Саша.

— Ну, хорошо, едем, — заторопился Жума и распахнул дверцу машины.

По дороге, довольно ловко крутя баранку, святой шейх говорил:

— Ты родилась и росла здесь, в Тийна-эвл. А потом осиротела и несколько лет прожила в детдоме. Конечно, ты многого не знаешь в родном ауле. Ну, хотя бы Абдулрешид тебе известен?

— Какой? Старик?

— Вай-вай! Какой! Это же глава всего нашего рода. На нем лежит ответственность за всех нас, в том числе и за тебя…

— Я сама за себя отвечаю, — с достоинством сказала девушка.

— Человек один — ничто, — изрек Жума. — Человек силен только своими родственниками. Чем больше у него родственников, тем он сильнее. Без согласия и ведома главы рода даже волос не может упасть с головы члена этого рода.

— Странные вещи вы говорите, дядя Жума, — усмехнулась Саша.

— Ничего странного. Это священный закон вайнахов. А ты, между прочим, уже многое в своей жизни совершила без ведома главы рода: кончила техникум, поступила в институт…

— На все это я должна была получить согласие какого-то Абдулрешида? — засмеялась Саша.

— Да! — жестко сказал Жума.

— А где он был, этот глава, когда меня отдавали в детдом? — вспылила девушка. — Почему не взял меня к себе? Почему не удочерил? Почему и вы так долго искали меня?

— Дети пророка не должны, не смеют осуждать старших! — молитвенно произнес Жума.

— Да вы, дядя, в своем ли уме?..

Неизвестно, к чему бы привел этот разговор, но тут машина остановилась — приехали.

— Кто-нибудь дома есть? — спросил святой шейх, вытаскивая из багажника большой тяжелый чемодан прекрасной желтой кожи.

— Кажется, никого.

— Ну, и прекрасно… А это тебе, — Жума протянул Саше другой чемодан, по сравнению с первым совсем маленький.

— Что тут?

— Потом посмотришь… Может быть, после этого ты не станешь так сурово осуждать своего несчастного бездомного дядю.

— Мне ничего не нужно, у меня все есть.

— Нельзя отказываться от подарка дяди. Этим можно прогневать аллаха.

Пыхтя и отдуваясь, святой шейх втащил тяжеленный чемодан в комнату Саши и засунул его под ее кровать.

— Все в порядке, — сказал он, отирая со лба пот. — Я надеюсь, никто не будет совать нос в мой чемодан?

— Как вы могли подумать!

— Да ведь я же не тебя имею в виду, — извинительным тоном сказал Жума. — Но мало ли…

— Можете быть совершенно спокойны.

— Спасибо, спасибо, — святой шейх обнял Сашу и поцеловал в лоб. — Я зайду за ним через несколько дней, когда подыщу себе жилье. А пока — прощай, дорогая племянница. Да поможет тебе аллах. Я пошел. Спасибо за внимание.

Как только хлопнула наружная дверь, Саша, конечно, обратилась к маленькому чемодану. В нем оказались два прекрасных отреза — один на платье, другой на костюм — и наимоднейшие туфли на высоченной, вроде бы пробковой подошве. Девушка прикинула на себя отрезы, померила туфли — все было ей удивительно к лицу и впору. Саша очень обрадовалась, но какое-то неясное чувство, похожее на сомнение, облачком встало над ее радостью.

Ко второму чемодану она и не прикоснулась. Больше того, вскоре она даже забыла о нем…

А в чемодане, конечно же, лежали деньги. Оставлять столько денег под кроватью у племянницы, которую совсем не знаешь, разумеется, более чем рискованно. Но у Жумы не было другого выхода. Его дом, перевезенный в глухую, труднодоступную горную местность, вновь собирался там в огромной пещере. На эту сложную работу, несмотря на самозабвенное старание мюридов, уйдет несколько дней. А после истории с исчезновением Солтахана святой шейх не очень-то доверял своим мюридам в финансовых делах и не мог оставить на их попечение в пещере драгоценный чемодан. Еще более нелепо и опасно было бы возить его все время в багажнике. Поэтому сначала Жума оставил было чемодан у члена секты Абдулрешида, но в воскресенье утром, по размышлении, он забрал его и вот поместил под девичьей постелью. Да, другого выхода у него не было.

Глава шестая

Расставшись с Сашей, посетив еще несколько домов в Тийна-эвл, обтяпав кое-какие неотложные делишки, шейх наконец направился в Малхан-ирзе. Там, несмотря на воскресный день, у него была назначена в райисполкоме встреча с Ханбековым.

Когда черная «Волга» Жумы въехала в райцентр, уже смеркалось. Остановив машину в тихом переулке неподалеку от райисполкома, святой шейх выключил мотор и устало откинулся на спинку сидения. Перед беседой с Ханбековым надо было собраться с мыслями.

Вдруг над самым ухом кто-то тихо и почтительно произнес:

— Салям алейкум, мой повелитель! — К отворенному окошку машины склонился высокий белобородый старик.

— Это ты, Абдулрешид? — удивился Жума. — Как хорошо, что я тебя здесь встретил. Садись в машину. Подожди меня немного. Я должен тут кое-кого навестить. Скоро вернусь.

— В такой машине можно ждать хоть целый год, — подобострастно сказал старик, усаживаясь на освобожденное Жумой место. — Да ниспошлет тебе аллах удачу!

— Спасибо. Жди.

И Жума ушел. И божий будильник Абдулрешид вдруг ощутил своим тощим стариковским седалищем тепло, оставленное могучим, увесистым седалищем святого шейха. Вбирая в себя это живое тепло, старик переживал прилив необыкновенно чистого и возвышенного умиления…

Дверь в кабинет завсельхозотделом Жума по привычке открыл без стука. Но в кресле Сату Халовича он увидел незнакомого человека.

— Добрый вечер! — быстро совладав с мгновенным замешательством, дружелюбно сказал Жума.

— Добрый вечер. Садитесь. Вы ко мне? — деловито ответил незнакомец.

— Я хотел видеть Сату Халовича, — медленно проговорил Жума.

— Его нет…

— Как? — страшная догадка мелькнула в уме шейха. — Он уже не?.. Вы на его месте?

— Что вы! Господь с вами! Я новый заместитель Ханбекова — Али Сапарбиев. Вот сижу в его кабинете…

— В воскресенье?

— Что делать! Срочные дела. Чрезвычайные обстоятельства.

Святой шейх почтительно пожал протянутую руку и в свою очередь тоже назвался.

— Вы Жума Хушпаров? — с большим интересом переспросил Сапарбиев. — Сату Халовича вызвали в Грозный именно по вашему делу. И именно из-за вашего дела я нахожусь сейчас здесь.

— По какому моему делу? — холодея нутром, выдавил из себя Жума.

— Как по какому! Ваш дом бесследно исчез прошлой ночью?

— Мой.

— Ну вот, в связи с этим крайне загадочным событием в столице республики срочно создана чрезвычайная комиссия. В ее состав, естественно, вошел и член нашего райисполкома. Сегодня комиссия собралась на свое первое заседание. Я уверен, она заинтересуется и вашими показаниями.

— Ах вот оно что! — у Хушпарова отлегло на душе. — Да, история очень загадочная.

— А что вы сами-то о ней думаете? — спросил Сапарбиев. — Ведь вы лучше всех знаете свой дом. Может быть, были какие-то подозрительные признаки? Мы здесь в райисполкоме очень серьезно отнеслись к происшедшему. Знаете ли вы, что таинственное исчезновение вашего дома вызвало в районе заметное оживление религиозных чувств? Болтают черт знает что! Говорят, например, что вы, Жума Хушпаров, — святой человек. Мы уже тут в экстренном порядке составили план энергичного усиления антирелигиозной пропаганды. Решено, что прежде всего надо будет в клубах района провести лекцию «Религия — опиум народа»…

Шейху было чрезвычайно отрадно слышать все это.

— Да, да, болтают, — смиренно сказал он. — Но сам-то я точно знаю, что случилось с моим домом: его растащили по камешку, по бревнышку мои враги.

— Враги? — всплеснул руками Сапарбиев. — Откуда у вас враги, товарищ Хушпаров? Да и сколько их должно быть, чтобы в одну ночь растащить целый дом? И наконец, куда они могли бы деть все эти бревнышки?

— О, вы плохо знаете моих врагов, — сокрушенно вздохнул Жума. — Подождите, они еще придут к вам жаловаться на меня или напишут.

— Вы преувеличиваете, — с сомнением покачал головой Али. — Но скажите, где вы теперь живете, где ночуете? Может быть, нужна наша помощь?

— Спасибо, — Хушпаров благодарно склонил голову, — но я обойдусь своими силами, хотя действительно остался гол как сокол. Как у нищего, ничего нет, кроме «Волги»…

— Во всяком случае, если нужна будет наша помощь, звоните, — решительно сказал заместитель.

Еще раз поблагодарив, узнав, когда вернется Ханбеков, заметив, что Сапарби — имя в здешних краях известное и достойное, выразив радость по поводу того, что представитель именно этого рода занимает в районе столь почетный и ответственный пост, Жума наконец распрощался…

Абдулрешид, положив руки и голову на руль машины, крепко спал с улыбкой блаженного умиления на лице. Пришлось его растолкать. Старик проснулся и нехотя передвинулся вправо, ощутив под собой холодную кожу сиденья.

Святой шейх включил мотор. Выжидая, пока мотор прогреется, он сказал:

— Я надеюсь, ты не сомневаешься, что мы с тобой братья?

— Я не сомневаюсь ни в чем, в чем не сомневается мой шейх, — с готовностью ответил старик.

— Очень хорошо, но сейчас этого мало. Надо, чтобы Саша Легаева тоже не сомневалась в этом. Она должна думать, что я брат и тебе и ее отцу.

— Упаси ее аллах от сомнений! Я сделаю все, чтобы она думала так, как нужно нам.

— Ну-ну, посмотрим.

Святой шейх нажал стартер.

Машина, мягко шурша, далеко бросая свет сильных фар, заскользила по дороге в аул.

— Едем к тебе? — скорее приказал, чем спросил Жума.

— Конечно, о почтеннейший! — тотчас с готовностью ответил Абдулрешид, но от главы секты не ускользнула какая-то странная нотка в голосе старика.

Молча проехали километра три.

— Ну? — вдруг сказал Жума.

— Что? — встрепенулся старик.

— Ты что-то таишь на сердце. Хочешь сказать мне, но не решаешься.

Абдулрешид вздрогнул от страха перед прозорливостью шейха.

— Прости меня, недостойного, о повелитель! — зашептал он, стараясь схватить и поцеловать руку главы секты.

— Осторожно, я за рулем! — брезгливо поморщился святой шейх. — Говори толком, в чем дело.

— О почтеннейший, — залепетал старик. — Ты все ведаешь, все прозреваешь, от тебя ничего нельзя скрыть… Сегодня утром, как только ты увез из моего дома свой желтый чемодан, к нам нагрянули два милиционера…

— Ну! — нетерпеливо крикнул Жума.

— У них был ордер на обыск… Они осмотрели весь дом, ничего, конечно, не нашли… Я не хотел тебе об этом говорить, не хотел беспокоить… А сам с утра в ужасном волнении. Вот и приехал в Малхан-ирзе за сердечными каплями…

— Болван!

— Но раз ты выразил желание переночевать у меня, то я почел долгом предупредить, рассказать…

Святой шейх резко затормозил. Абдулрешид едва не разбил лбом ветровое стекло. Машина встала.

— К тебе ехать ночевать нельзя, — жестко сказал Жума.

— Как же быть? — заискивающе проскулил старик.

— Поедем в долину на берег Аргуна и там заночуем в машине.

— Прекрасно! — обрадовался Абдулрешид. — Я еще никогда не ночевал в машине. А здесь так тепло, при моем радикулите это очень полезно. Вот только поесть бы…

— Неужели ты надеешься провести ночь в одной машине со святым шейхом? — негодующе спросил Жума, вновь включая мотор и выруливая на другую дорогу.

Абдулрешид ужаснулся в душе своей дерзости, но и перспектива провести всю ночь под открытым небом, особенно ввиду радикулита, его не вдохновляла.

— Прости, о непогрешимый, недостойного раба своего, — жалко затараторил он, — прости, прости… Я устроюсь где-нибудь в другом месте — на крыле, например, на капоте или под машиной, если чего-нибудь подстелить…

Непогрешимый зловеще молчал и яростно гнал машину по опасной извилистой дороге. Бедного старика мотало из стороны в сторону.

Минут через сорок бешеной гонки машина въехала в просторную долину, по которой протекает Аргун, и остановилась метрах в ста от берега реки.

Жума выключил мотор, погасил фары и вылез из машины, осмотрелся. Абдулрешид, не медля ни секунды, поместил свое седалище на оставленное теплое место. Он не только хотел еще раз испытать прилив возвышенных чувств, но и был твердо уверен, что тепло святого шейха, воспринятое столь непосредственно и полно, самое лучшее лекарство против двадцатипятилетнего радикулита. Но ночь была весьма прохладна, и Абдулрешид с отчаянием, со слезами на глазах ощущал, как быстро и стремительно уходит из-под него благотворное тепло святого, бессмысленно и бесполезно растворяясь в черной ночи.

Вернулся Жума. Он достал из багажника банку колбасного фарша и большой туб с мягким сыром.

— Что ты будешь есть, колбасу или сыр? — спросил он Абдулрешида.

— Колбасу, — без тени колебания, без малейшей рефлексии ответил проголодавшийся божий будильник.

Конечно, фарш сытнее, но Жума с легким сердцем отдал его старику, так как консервный нож куда-то запропастился и было еще неизвестно, удастся ли фарш открыть.

— Ну вот, — сказал он, отвинчивая крышечку туба, — и у тебя и у меня консервы, я поделился по-братски.

— О, как ты справедлив и милосерд! — отозвался Абдулрешид, лихорадочно вертя в руках круглую банку и не решаясь спросить нож.

Святой шейх опустошил туб, смял его и отбросил в сторону. Затем он несколько раз громко хлопнул дверцей машины, постучал кулаком по крышке багажника, сделал несколько резких гудков — все это для того, чтобы разбудить аллаха, если тому вздумалось прилечь. Лишь после шумовой увертюры шейх влез на крышу машины, постелил там затертое вафельное полотенце, заменявшее ему саджаду — коврик для молитвы, встал на него коленями лицом к востоку и, наконец, начал бить поклоны и молиться.

Сияла луна, мерцали звезды, невдалеке шумел Аргун, где-то в горах порой вскрикивали ночные птицы, а святой шейх шептал:

— О всемогущий аллах! Если ты не спишь! Зачем, всемилостивый, ты дал мне в сподвижники на моем тяжком пути такого отпетого негодяя, как Солтахан, и такого неодолимого полудурка, как Абдулрешид? Я им доверяю, я наставляю их на путь истинной веры, порой, как только что, например, я их даже кормлю. А что получаю взамен? Одну неблагодарность или нерадение. Ну, пожалуйста, освободи меня от подобных людей, всемогущий, и дай других, достойных. Уповаю на твою мудрость и на твое милосердие. Аминь! Спасибо за внимание.

Жума слез с крыши. Абдулрешид, остервенело урча, бегал вокруг машины, пытаясь прокусить зубами банку.

— Я ложусь, — сказал Жума, откидывая сиденье, — а ты будешь до рассвета прохаживаться вокруг, охраняя меня, себя и машину. Когда рассветет, можешь взобраться на крышу. Только не громыхать!

Он захлопнул дверцу, запер ее изнутри, задернул занавески, надел ночную пижаму и, тепло укрывшись, вскоре захрапел.

А Абдулрешид все возился с консервами. Он швырял их оземь, пытался раздавить между двух камней, грел на костре, надеясь взорвать, топтал ногами, зажимал и давил под мышкой, — а банка оставалась по-прежнему крепкой и свежей, как опытный боксер после первого раунда.

Вдруг божий будильник завизжал от радости: его осенило! Он нашел два плоских камня, положил между ними банку и поставил это сооружение у левого переднего колеса «Волги». Теперь надо накатить машину на камни, и ее груз, конечно же, раздавит банку! Но как бы при этом не разбудить святого шейха…

Пыхтя, обливаясь потом, жалобно повизгивая, умирая от страха, терзаемый голодом Абдулрешид во всю силу своих скудеющих стариковских возможностей принялся толкать сзади машину.

— Что происходит? — недовольным сонным голосом спросил Жума, отдернув занавеску. — Абдулрешид, где ты?

— Я здесь, о несравненный! — старик раболепно прильнул лицом к стеклу.

— Почему вздрогнула машина?

— Не могу знать, о повелитель… Может быть, это тебе просто пригрезилось в твоих святых снах…

— Может, может, — сонно проворчал Жума, переворачиваясь на другой бок.

Перевернувшись, он вдруг почувствовал что-то жесткое под бедром. Сунул руку — это оказался консервный нож, неизвестно как попавший в карман пижамы. Первое побуждение души даже у святых шейхов нередко бывает благородным: сперва Жума подумал: не дать ли нож Абдулрешиду? Но шейхи гораздо тверже, чем остальные смертные, следуют совету Талейрана относительно первого побуждения: в следующий миг Жума вспомнил дерзкое желание старика спать в машине и, крепко стиснув нож в кулаке, скоро заснул.

Жума, никем не тревожимый, проснулся поздно. Он отдернул на окошках занавески и огляделся. Солнце уже поднялось над горами. Жума вылез из машины, еще огляделся. Абдулрешида нигде не было видно, — ни окрест, ни на крыше, ни под машиной. «Должно быть, — подумал святой шейх, — аллах внял моей вечерней молитве и освободил меня от этого дерзкого и лукавого раба. Спасибо тебе, всемогущий!.. Правда, ты мог бы при этом оставить мне колбасный фарш, ну да ладно… Ты даешь новый день, ты дашь и пищу».

Жума подошел к багажнику, чтобы достать для утренней молитвы вафельное полотенце. Странное дело, оказывается, с вечера он не запер замок. Дернув вверх крышку, Жума остолбенел: в багажнике, свернувшись калачиком, прижимая к покрытой седыми волосами тощей груди консервы, непробудным сном спал Абдулрешид: перед рассветом он совсем продрог и забрался сюда.

Святой шейх не знал, печалиться ему или радоваться: аллах не убрал недостойного старика, но в то же время и фарш остался нетронутым.

Жума выдернул из-под спящего вафельную саджаду и полез на крышу. Его давно одолевало сомнение: что надо делать прежде — физзарядку ила молиться. Коран относительно физзарядки хранил таинственное молчание. Сегодня святой шейх пошел на компромисс: решил попеременно то молиться, то делать зарядку.

Окончив сложную процедуру, Жума подошел к багажнику, взял из рук спящего банку, аккуратно открыл ее консервным ножом, съел все содержимое, а пустую банку опять сунул в руки нечестивого старика. От банки шел вкусный запах колбасного фарша. Ноздри божьего будильника во сне нервно задергались, и он томительно застонал.

Святой шейх захлопнул багажник со стариком, сел за руль, и машина тронулась.

Минут через пять в багажнике послышалась возня: скорее от невероятно вкусного запаха, чем от невероятной тряски недостойный старик проснулся. Не понимая, что происходит — кто сидит за рулем? куда мчится машина? — он едва не умер от страха.

Вдруг машина резко затормозила. Абдулрешид чуть не вплющился в переднюю стенку багажника. Жума вышел на дорогу, обогнул машину и постучал согнутыми пальцами по крышке багажника:

— Абдулрешид, ты здесь?

— Конечно, здесь, о повелитель! Где же мне еще быть, как не рядом с тобой.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно! И готов служить тебе с прежним рвением.

Жума открыл крышку:

— Ну, вылезай!

— О, нет, несравненный! Мне хорошо и здесь. Так уютно, тепло…

— Ты что-нибудь ел?

— Да, я недурно позавтракал, — старик протянул вверх до блеска вылизанную банку, от которой теперь даже и не пахло колбасой.

— Прекрасно! Тебе надо хорошо питаться, ибо нам с тобой предстоит совершить немало труднейших дел.

— Я был бы счастлив умереть за эти святые дела!

Жума взял банку, пробормотал над ней какую-то коротенькую невнятную молитву и ритуальным жестом протянул обратно старику:

— За страдания, которые ты перенес, и за твою преданность награждаю тебя орденом Банки Из-под Колбасного Фарша, — шейх понимал, что старик все-таки может еще пригодиться.

— О! — только и мог вымолвить задохнувшийся от восторга и благодарности старый будильник, прижимая к седой груди то, что на его глазах только что превратилось из простой жестянки в священную реликвию.

— Ну, а теперь о делах. Прежде всего нам надо сделать так, чтобы Товсултан Казуев, очень деятельный и авторитетный в совхозе человек, не вредил нам.

— Мой племянник? — старик, как свернувшаяся змея, поднял голову. — Да остережет его от этого аллах!

— Аллах-то аллах, но и сам не будь швах, — назидательно поднял палец Жума. — Твой племянник это первое. Второе — Тумиша. Надо, чтобы наши люди окружили ее заботой, повседневно помогали ей. В частности, следует позаботиться о поднятии ее авторитета. Вот над этими вопросами ты пока и подумай. Чтобы тебе не отвлекаться, чтобы полнее сосредоточиться, так и быть, оставайся в багажнике.

С этими словами Жума захлопнул крышку, сел за руль, и машина помчалась. Солнце поднялось уже совсем высоко, и черная «Волга» накалялась все сильней и сильней…

Через полчаса машина остановилась. Вытащив из багажника полусварившегося Абдулрешида, святой шейх посадил его на переднее сидение и сказал:

— Сейчас въедем в большой аул. Я там буду просить милостыню, а ты станешь ее собирать.

— Милостыню? — не поверил своим сварившимся ушам Абдулрешид.

— Да, милостыню, — раздраженно сказал Жума. — Мне это надо в пропагандистских целях. Для популярности.

Вскоре действительно показалось большое богатое селение. На самой малой скорости проезжая по его главной улице, шейх жалостливо выкрикивал:

— Граждане! Перед вами Жума Хушпаров, о котором вы, конечно, уже читали в газетах. Мой дом таинственным образом исчез из аула Тийна-эвл. Я стал нищ и наг. Вот эта жалкая машина — единственное, что у меня осталось от цветущего хозяйства. Подобное несчастье может случиться с каждым. И вы можете остаться без кола, без двора, с одной-единственной «Волгой»… Ради аллаха, подайте, кто что может — кто кусок сыра или масла, кто десять или хотя бы пять рублей, кто бутылку вина или литр бензина, кто новенький скат или заряженный аккумулятор… Не дайте погибнуть несчастному Жуме, сыну Хушпара!..

И люди, отзывчивые наши люди, тронутые горем дотоле неизвестного им человека, несли все, что Жума просил: и деньги, и сыр с маслом, и вино, и бензин, и новенькие скаты, и только что заряженные аккумуляторы… Абдулрешид едва успевал все это принимать, складывать, упаковывать. Недостойный старик трудился в поте лица своего, стараясь оправдать высокую награду, полученную от святого шейха.

Глава седьмая

В доме Ханбекова по случаю возвращения главы семьи из Грозного, готовился праздничный ужин на несколько персон районного масштаба. Дородная холеная Яха, жена Сату Халовича, учила дочь Комету накрывать на стол.

— Запоминай, милая, — говорила она, наметанным глазом окидывая стол, — каждая посудинка должна знать свое место, каждое кушанье — свой черед. Люди все замечают, даже морщинку на скатерти…

В карих глазах Кометы металось негодование, ее тяжелые косы возмущенно вздрагивали, когда она по просьбе матери шла на кухню и что-нибудь приносила оттуда.

— Мужчины судят о женщине прежде всего по тому, как она накрывает на стол и подает блюда, — наставительно продолжала мать.

— Да пусть он провалится в пропасть, такой мужчина! — не выдержала наконец дочь.

— Что? — Яха застыла с соусником в руке. — Кто тебя этому научил? Я замечаю, что в последнее время ты стала слишком дерзкой.

— А я замечаю, — не задержалась с ответом дочь, — что мои родители и в последнее и в предпоследнее время заискивают перед людьми, которые могут быть им полезны.

— Как ты смеешь говорить такие слова о тех, кто дал тебе жизнь!

Дочь, видимо, объяснила бы, ка́к она смеет, но раздался стук в дверь, и вошли Бирка и Сапи, мюриды святого шейха. Они приволокли с собой какие-то кули и свертки.

— Салям алейкум! — страхолюдный Бирка уставился своими лягушачьими глазами сначала на мать, потом на дочь.

— Добрый вечер! Да будет радостным ваш приход! — кивнула головой хозяйка.

Мюриды сложили свои кули на подоконники.

— Кажется, мы некстати? — в змеиной улыбке обнажил свои желтые лошадиные зубы Бирка.

— Да нет, почему же, — замялась Яха. — У нас маленькое семейное торжество. А гостям мы всегда рады.

— Стол накрыт отменно, — облизнулся беловато-сизым коровьим языком Бирка.

— Ах! — зарделась хозяйка. — Чем богаты, тем и рады.

— Чтоб богатство ваше не оскудевало, мы тут вам кое-что по-родственному принесли, — Бирка похлопал своими обезьяньими руками по сложенным кулям. — Мы же понимаем: в райцентре жить нелегко.

— Ох-хо-хо, — вздохнул мрачноватый Сапи, — ну и времена настали! В былые-то поры прямо, ни от кого не прячась, идешь к родственникам, несешь подарки. А теперь? Крадешься по огородам, как вор…

— Вполне естественно! — возмущенно пожала плечами Комета. — Раньше подарки делали от себя, от своих трудов, а теперь все норовят за чужой счет.

— За чей счет? — струхнул Сапи.

— Да по-разному бывает, — усмехнулась девушка. — Одни за счет колхоза, другие за счет совхоза, третьи за счет комхоза…

— И что это она болтает! — всплеснула холеными руками Яха. — Откуда ты набралась таких представлений о жизни?

— Ты забываешь, мамочка, — Комета бросила на стол вилки, — что я дочь заведующего сельхозотделом райисполкома и его жены, что их дом — отличная школа жизни.

— Нет, это невозможно терпеть! — с явно недобрым намерением мать двинулась на дочь.

— Ах, пропадите вы пропадом! — девушка махнула рукой перед самым лицом разъяренной матери и вышла.

— Норовиста, норовиста, — покачал своей маленькой бараньей головой Бирка.

— Я очень рада, что вы зашли, — постаралась отвлечь внимание мюридов от выходки дочери хозяйка. — Очень хорошо, что еще не перевелись люди, которые вот просто так идут и заходят по пути, как говорится, на огонек.

«Ничего себе «на огонек», — подумал Сапи, мрачно взглянув на гору кульков и свертков.

— Так и должны поступать родственники, — сказал Бирка и хрюкнул как поросенок, которому приятно почесали брюхо.

— Хотя мы и дальние родственники, — подхватила Яха, довольная тем, что ей удалось увести разговор в сторону, — но все равно мы должны быть опорой друг для друга всегда и во всем.

Один из кулей неожиданно зашевелился и упал с подоконника. Плотная бумага разорвалась, и из нее с дурным гоготом выскочил гусь. Мюриды, словно этот гогот был для них стартовым выстрелом, молча сорвались с мест и кинулись ловить несуразную птицу. Но гусь был проворен, ловок и выглядел очень тренированным, будто всю жизнь он только тем и занимался, что увертывался от ловцов. К тому же чувствовалось, что он находится в отличной спортивной форме. Словом, поймать его оказалось непросто.

— А ну, вперед, джигиты! — азартно крикнула снова появившаяся в дверях Комета. — Лови его, крути ему голову, дарственному негодяю!

Гусь, видимо, подхлестнутый голосом красивой девушки, решил блеснуть перед ней своими способностями и, взмыв под потолок, уселся там на люстре.

Яха, Бирка и Сапи замерли… Гусь махал крыльями, чтобы сохранить равновесие, роскошная хрустальная люстра за шестьсот рублей начала сильно раскачиваться, и трудно было представить себе размеры катастрофы, если она оторвалась бы и вместе с гусем или даже без него плюхнулась бы на стоявший прямо под ней изысканно сервированный стол.

— Вперед, джигиты! Не робей! — кричала Комета, размахивая перед собой хорошенькими кулачками. — Гусь в космосе — ура! Высадка на люстру прошла успешно!

— Уймись ты, непутевая! — в ужасе шептала мать. — Надо тихонько, осторожненько подобраться…

Бирка и Сапи с двух сторон стола влезли на стулья и, медленно выпрямляясь, стали тянуть руки вверх — к люстре, к гусю.

— Отлично! — поощряла девушка. — Все идет согласно программе. Остается лишь ваши хищные лапы состыковать с невинными лапами гуся. Внимание! Сейчас гусь перейдет в состояние невесомости, вы, джигиты космоса, — тоже…

В этот момент Бирка и Сапи, решив, что пора, сделали быстрые движения и схватили гуся за крылья — один за правое, другой — за левое. Схватили и потянули вниз, не видя в горячке, что вместе с гусем тянут и люстру, так как крылья оказались по разные стороны одного из трех унизанных хрусталем стержней, которые вверху сходились в кольцо, кольцо имело дужку, дужка была закинута за ввинченный в потолок крюк — на нем все и держалось. Крюк работал честно: он держал не только люстру, но и гуся. Но когда прибавились еще и усилия двух джигитов, он получил полное моральное право возмущенно сказать: «Ну, знаете!» И, увы, он это про себя сказал…

Первой, подобно тяжелой бомбе, вниз полетела люстра: за ней — похожий на подбитый самолет — гусь; за люстрой и за гусем устремились мюриды святого шейха… И все это рухнуло на тарелочки да блюдечки, на графинчики да рюмочки, на вилочки да ножички!.. Под тяжестью, значительно превосходящей расчетную, стол крякнул, все его ножки треснули, отскочили, и внезапное противоречивое образование из люстры, гуся, двух мюридов и накрытого стола плюхнулось на пол. Не выдержав нервного потрясения, дебелая на вид, но нежная душой супруга ответработника райисполкома тотчас повалилась на мюридов, придавив их и значительно увеличив собой размеры всего этого необыкновенного конгломерата.

— Что тут происходит? — обалдело уставившись на кучу посреди комнаты, воскликнул внезапно появившийся Ханбеков.

— Папочка! — восторгу Кометы не было границ. — Нам с тобой довелось увидеть редчайшее событие. Катастрофа в космосе! Трагический финал бесстрашной операции «Один гусь — два джигита!»

Ничего не понимая, Ханбеков принялся растаскивать кучу, а дочь, сбегав в свою комнату и вернувшись с фотоаппаратом, стала в разных ракурсах фиксировать происшедшее на пленку.

Яха пребывала в беспамятстве. Люстра оказалась вдребезги разбитой. Гусь, не перенеся позора, скончался от сердечного приступа. И лишь мюриды, как только Ханбеков совлек с них свою дородную супругу, тотчас вскочили в полной готовности к дальнейшим целеустремленным акциям.

Доложив Ханбекову своим отвратительным кошачьим голосом о том, что тут случилось, Бирка попросил:

— Сату Халович, нам нужно поговорить с вами с глазу на глаз. Не могли бы мы уединиться?

— Идемте в мой кабинет, — мрачно ответил Ханбеков.

Мюриды зачем-то собрали все свои свертки, кульки и пошли за хозяином.

Комета осталась с лежавшей на тахте матерью, чтобы запечатлеть на снимке момент возвращения к ней сознания. Ждать пришлось недолго. Вскоре Яха потянулась, глубоко вздохнула и открыла глаза. Обведя взглядом комнату, она остановилась на дочери и спросила:

— Так ты помнишь, что сказал Бирка?

— Что?

— Он сказал: стол накрыт отменно. Бирка — настоящий мужчина.

— О, да! — ответила дочь, щелкая аппаратом. — То же самое сказал о нем перед кончиной гусь…

В кабинете Ханбекова мюриды снова разложили свои свертки по подоконникам.

— Я надеюсь, там больше нет живых подарков, — мрачно сказал хозяин дома.

— Гусь был только один, — скорбно ответил Сапи.

— Что за патриархальщина, что за феодальные пережитки — дарить живых гусей! — Ханбеков нервно шагал по кабинету. — Вы бы еще догадались подарить мне наложницу-турчанку! Кому это взбрело в голову? Сейчас принято дарить магнитофоны, транзисторы, а они — гуся! Какая невоспитанность! Какая политическая незрелость!

— Мы выполняли распоряжение святого шейха, — ответил Бирка, скромно потупив свои лягушачьи глазки. — А еще он просил передать вам сердечный привет.

— Провалитесь вы все вместе со своим шейхом, гусями и наложницами. Жуме надо бы думать не о подарках, а о том, как унести ноги… Я только что из Грозного с заседания комиссии, созданной в связи с исчезновением его дома.

— За новостями об этом мы и пришли, — вкрадчиво сказал Сапи.

— За новостями? Так получите: в этой комиссии Жуму называли мошенником, а вас — шайкой свихнувшихся фанатиков. Там догадываются, как исчез дом… всех вас во главе с Жумой могут забрать в милицию.

— Ну, что ж, забирай! — зловеще произнес Бирка, обнажая свои желтые лошадиные зубы.

— Не горячись, — своевременно вмешался Сапи, — ты же знаешь, что Сату Халович большой государственный человек. Его положение сложно. Надо найти такое решение, чтобы и престижу нашего друга не повредить и чтобы для нас польза была. Мы не должны забывать, что Сату Халович всегда нам охотно помогал. Кто в свое время дал разрешение святому шейху построить дом? Сату Халович! Кто приказал выделить для этого дома шифер и другие строительные материалы? Опять Сату Халович! Кто помог святому шейху вне очереди приобрести «Волгу» и без экзамена получить водительские права? Все он же — Сату Халович! Ты сам рассказывал мне об этом.

От частого и поспешного произнесения имя Ханбекова звучало в устах Сапи, как у Куржани, когда она хотела поддеть своего вельможного дружка — Затухалович. Это еще больше злило Ханбекова.

— Да, да, я не отрицаю, — Бирка в волнении то и дело облизывал губы своим коровьим языком. — Все это сделал он. Правда, за хорошие деньги. Даже за ничего не стоящие водительские права не постеснялся взять двести рублей.

— Поосторожней, правоверные! — Ханбеков вплотную подошел к мюридам. — Если вы пришли сюда для таких разговоров!..

— Не обижайтесь на него, дорогой Затухалович, — опять поспешил вмешаться дипломатичный Сапи. — Он погорячился. Чего не бывает между родственниками…

— Какой я вам родственник! — Ханбеков бросал гневные взгляды на Бирку, но еще большая злость бушевала в нем против Сапи: за его «Затухаловича» он так бы и съездил ему сейчас по физиономии. — Вы навязываете всем свое родство. Хороши родственники! Пришли без приглашения в мой дом, оборвали восьмисотрублевую чехословацкую люстру, вдребезги разнесли накрытый стол, подбросили дохлого гуся…

— Нет, почтеннейший, — мягко вставил Сапи, — гусь-то был живой, в полном здравии. Он просто не перенес…

— А почему не перенес? — Ханбеков очень сильно ткнул пальцем в грудь Сапи, чтобы хоть отчасти удовлетворить свою злость против него. — Да потому что он был хотя еще и живой, но уже в предынфарктном состоянии. И вот скорбный итог… А разве можно есть гуся, если он умер от инфаркта?

— Коран этого не запрещает, — робко заметил Сапи.

— Коран! А что говорит Коран о людях, которые доводят до беспамятства жен своих родственников? Моя бедная супруга еще и сейчас, наверное, не пришла в себя, а я тут выслушиваю ваши бредни.

— Дорогой Затухалович, вы очень во многом правы, — примирительно сказал Сапи, — но святой шейх не устает напоминать нам, что время сейчас трудное и что наше спасение только в единстве. Вспомните, ведь до сих пор и божьим будильникам и вам довольно сносно жилось в этом несносном мире. Почему? Да лишь потому, что мы доверяли друг другу и поддерживали брат брата. Распри же могут нас погубить.

Бирка, поняв, какого он свалял дурака, молча кивал своей бараньей головой, давая понять, что полностью разделяет мнение благоразумного Сапи.

— Конечно, это так, — начал успокаиваться и Ханбеков, — но нельзя же на всех перекрестках кричать «Родство! Родство!» «Мы — тебе, ты — нам!» О таких вещах даже гуси не говорят вслух. Разве святой шейх не учит нас и мудрому молчанию тоже?

— Ты прав, ты прав, — молитвенно сложил свои обезьяньи руки вконец смирившийся Бирка, — и прекратим на этом препирательства, перейдем к делу. Ты сказал, что святому Жуме надо уносить ноги. Это действительно так? В Грозном о нем уже знают?

— Да, там о нем прекрасно осведомлены.

— Но откуда?

— Как это откуда? Во-первых, он уж слишком свободно себя держит. Роскошный дом, машина, бесконечные поездки по району и за его пределы… А во-вторых, думаю, что дело не обошлось без доноса. Может быть, это сделал даже кто-то из его ближайшего окружения или во всяком случае из членов секты.

— Но кто, кто? — как поросенок завизжал Бирка. — Назови мне имя этого нечестивца! Я тотчас отправлю его к праотцам.

— Его имя мне неизвестно, но постараться разузнать, конечно, можно, — медленно проговорил Ханбеков и бросил задумчивый взгляд на свертки и кульки.

Мюриды поняли смысл этого взгляда.

— За вознаграждением мы не постоим! — сказали они в один голос.

— Ах, дело же не в этом, не только в этом. Мое положение…

— Мы гарантируем тайну, — торжественно произнес Бирка.

— Ну хорошо, хорошо, — первый раз за весь разговор улыбнулся Ханбеков, — я постараюсь. Но вы немедленно передайте нашему почтеннейшему Жуме, чтобы он немедленно скрылся, ушел в подполье. Знайте, что этот посланник аллаха дорог не только вам.

Открылась дверь, и, волоча за голову мертвого гуся, вошла Яха.

— Они еще здесь? — зловеще сказала она, переводя безумный взгляд с одного мюрида на другого.

В дверях стояла Комета и с видимым наслаждением щелкала аппаратом. Сапи выхватил мертвого гуся, прижал его к груди и, ласково приговаривая: «Тега, тега!», юркнул мимо девушки в дверь. За ним столь же расторопно последовал страхолюдный Бирка.

Глава восьмая

Жума прочно обосновался в своем доме, перенесенном на новое место — в горы, в пещеру. Здесь все оборудовали по последнему слову пещерной техники. Как только мюрид Кезилг вернулся из московской командировки, решено было на новом месте провести первое заседание бюро секты, чтобы заслушать отчет о поездке.

Специальный заместитель святого шейха по шахматам начал издалека:

— Братья будильники! Матч Спасский — Фишер будет двадцать седьмым поединком за обладание шахматной короной. Он вызывает небывалый интерес во всем подлунном мире. Пожалуй, только матч Стейниц — Чигорин в тысяча восемьсот девяносто втором году да матч Алехин — Капабланка в тысяча девятьсот двадцать седьмом году можно в этом смысле поставить в один ряд с предстоящим поединком. На протяжении долгих лет с помощью аллаха на шахматном троне восседали шахматисты нашей страны. Вы все знаете их имена: Ботвинник, Смыслов, Таль, Петросян и, наконец, Борис Спа…

— Да, мы это прекрасно знаем, — недовольно перебил Жума, — и мы посылали тебя в Москву не за тем, чтобы ты нам рассказывал тут о вещах, которые сейчас известны даже первоклассникам аула Тийна-эвл. Скажи-ка лучше, что тебе удалось узнать о самих соперниках и о возможном исходе их борьбы.

— Пожалуйста! — Кезилг вытащил записную книжку и, заглядывая туда, стал говорить: — Борис Спасский родился тридцатого января тысяча девятьсот тридцать седьмого года в Ленинграде. Там окончил факультет журналистики. Гроссмейстером стал в восемнадцать лет…

— Вероисповедание? — опять перебил Жума.

— Что? — опешил Кезилг.

— Какому, говорю, богу молится?

— Ах, вот о чем!.. На сей счет я нигде никаких сведений не обнаружил. Скорей всего, никому не молится. Извиняюсь за выражение, атеист.

— А Фишер?

— А Фишер родился девятого марта тысяча девятьсот сорок третьего года в Чикаго. В четырнадцать лет бросил школу, в пятнадцать стал чемпионом США и самым молодым в истории шахмат гроссмейстером…

— Я не об этом, я спрашиваю, кто он по вероисповеданию.

— По вероисповеданию, о почтеннейший, Фишер фундаменталист.

Среди членов бюро произошло движение, свидетельствовавшее о том, что они впервые в жизни услышали только что произнесенное слово. Послышался шум, похожий на шум работающего вентилятора.

Жума понял смысл происшедшего движения и сказал:

— Фундаментализм — одно из ответвлений христианской церкви.

— Значит, Фишер, как и мы, сектант? — неуверенно спросил Жебир, заместитель.

— Совершенно верно, — сказал Жума, — сектант, как и мы.

Все мюриды во главе со святым шейхом от неожиданности вскочили, в следующее мгновение у всех отвалились челюсти.

Никто не посмел ничего возразить.

Кто-то из мюридов спросил:

— Какие показатели по системе Эло у обоих соперников?

— У Фишера две тысячи семьсот шестьдесят, у Спасского две тысячи шестьсот девяносто, то есть на семьдесят единиц ниже, — как вызубренный урок отчеканил Кезилг.

— Что говорят о возможном исходе поединка специалисты? — спросил Жума.

— Цитирую, — Кезилг нашел нужную страницу в блокноте. — Высокочтимый Ботвинник пишет: «От того, как будут готовиться и играть Спасский и Фишер, зависит исход борьбы».

— Да, конечно, — усмехнулся шейх, — кто будет хорошо играть, тот выиграет, кто плохо — тот проиграет. Продолжай.

— Почтеннейший Эйве утверждает: «Исход решат совершенно незначительные обстоятельства».

— Какие? — прервал Жебир, заместитель.

— Эйве имеет в виду прежде всего такие вещи, как простуда, насморк, повышение и понижение кровяного давления и тому подобное.

Когда Кезилг ответил на все вопросы, Жума встал и сказал:

— Правоверные! Перед нами два человека. Один — безбожник, другой — верующий. Да ниспошлет ему аллах победу над безбожником! А мы должны будем воспользоваться его победой для доказательства величия аллаха и для повсеместного укрепления нашей веры.

— О почтеннейший! Ты велик и мудр! — воскликнул один из мюридов. — Но ведь все-таки Фишер не поклоняется аллаху и не имеет никакого отношения к нашей секте, хотя и сектант.

— Да, это так, — согласился Жума. — Но, во-первых, по нынешним делам нам на руку победа всякого верующего над всяким неверующим, над любым безбожником. А во-вторых, я не теряю надежды на то, что нам удастся поссорить Фишера с фундаменталистами и вовлечь его в нашу секту, обратить в нашу, в истинную веру. С этой целью мы завтра же командируем Кезилга в Америку… Где сейчас Фишер? И где Спасский?

— Спасский готовится к матчу в Сочи, — ответил Кезилг. — Это известно достоверно. А Фишер, по одним сведениям, находится в американском курортном местечке Гроссинджер, где обычно тренируются знаменитые боксеры, по другим — в Фернандале, где тоже прекрасный тренировочный лагерь.

— Ну, что ж, — ободряюще сказал святой шейх, — придется, Кезилг, поискать его и там и там. Может быть, тебе с ходу удастся обратить гроссмейстера в нашу веру. Я напишу ему личное послание. Игнорировать его он, конечно, не посмеет…

— Хорошо бы кого-нибудь послать и в Сочи, — сказал секретарь шейха Мусост.

— Да, конечно, — тотчас согласился Жума. — Туда поедет Бирка. Ведь он у нас тоже большой любитель шахмат. Но ты поедешь, — шейх строго посмотрел на Бирку, — не для того, разумеется, чтобы вовлекать Спасского в нашу секту. Надо будет просто-напросто все высмотреть и все разузнать.

Шейх умел ценить кадры. Командировкой в солнечные Сочи, помимо ее прямого назначения, он хотел поощрить Бирку и за вовлечение в секту Сапи и за лестное угодничество, проявленное при обсуждении плана операции «Хиджра».

— Итак, брат Кезилг, и ты, брат Бирка, завтра же приходите за командировочными удостоверениями. На этом заседание бюро секты закрываю. Аминь. Спасибо за внимание.

Сразу после заседания было предусмотрено скромное, без особой помпы, празднование новоселья. И оно началось. Провозглашали тосты за этот дом — твердыню веры, за его хозяина, за успех предприятия Кезилга, за победу Фишера…

Жума, как известно, был сектантом-прогрессистом, он разрешал членам секты не только читать рецензии на фривольные заграничные фильмы, но и в торжественных случаях пить вино, правда, только самое легкое, такое, как «тетра» или «твиши». Эти вина и плескались сейчас в бокалах. Но все сектанты тайно принесли с собой еще и по бутылке водки, известной среди знатоков под названием «подзаборной». Поэтому очень скоро картина новоселья стала выглядеть чрезвычайно оживленной. Жума недоуменно и завистливо размышлял о причине этого, когда к нему с бутылкой без этикетки в руке приблизился Бирка и пролепетал:

— О почтеннейший, дозволь своему недостойному рабу наполнить твой бокал прекрасным вином.

— Это «твиши» или «тетра»? — спросил Жума, с нарочитой опасливостью косясь на бутылку.

— Кажется, «тетра», а впрочем, может быть, и «твиши», — ответил мюрид, до краев наполняя бокал Жумы. — И выпьем за успех нашего обреченного дела, как сказал Магомет.

Жуме не понравилось суесловие мюрида, но он все-таки сделал глоток. Это была «подзаборная» грозненского разлива. «Слава аллаху! — мысленно взмолился Жума. — Хоть один догадался угостить своего шейха по-настоящему». Он выпил бокал до дна, с наслаждением крякнул и уверенно сказал:

— Это, конечно, «тетра», а не «твиши».

Грозненская «подзаборная», смешавшись с уже выпитым вином, произвела мгновенное действие, и Жуме захотелось произнести речь.

— Божьи будильники! — воскликнул он с воодушевлением, — я знал, кто станет новым чемпионом мира по шахматам еще до того, как Твишер выиграл матч у Тетрасяна… Мне было видение…

Больше святой шейх не мог выговорить ни слова

Глава девятая

Сату Халович Ханбеков в предвиденье возможного отчета перед лицом начальства на одном из заседаний вызвался посетить один из Домов культуры района, чтобы проверить, как выполняется решение об усилении борьбы против религиозных пережитков, зашевелившихся после загадочного исчезновения дома Жумы Хушпарова. Его выбор пал на Дом культуры аула Тийна-эвл. Это было естественно: во-первых, Тийна-эвл самый главный очаг религиозного оживления; во-вторых, Сагу Халович раздобыл в Грозном кое-что из того списочка промышленных товаров, который составила для него как-то одна из жительниц этого аула, и вот теперь надо бы упомянутые промтовары вручить. Словом, единство общественного и личного тут было полное.

В инспекционно-амурную поездку Сату Халович пригласил своего заместителя Али Сапарбиева, разумеется, твердо рассчитывая избавиться от него, когда дело дойдет до второго пункта намеченной программы.

От районного центра до аула Тийна-эвл на «Волге» путь не долог. Остановившись поодаль от клуба, зав и зам вышли из машины, заперли ее и не торопясь направились к сверкавшему огнями зданию. Сапарбиев, которому уже многое не нравилось в делах и в поведении его начальника, пребывал в тревожно-задумчивом состоянии. Что же касается самого заведующего, то у него настроение было отличное. В самом деле, а чего бы ему быть плохим? Решение об усилении антирелигиозной борьбы из 127-ми параграфов принято, план мероприятий разослан. Остается лишь взглянуть своими глазами на то, как это выполняется. И он, ответственный сейчас за состояние антирелигиозной работы в районе, все увидит своими глазами, а потом умело доложит начальству, Конечно, придется также сделать сейчас два-три ценных замечания, дать два-три ценных указания, а потом соответственно выслушать два-три ценных замечания, принять к руководству два-три ценных указания, — это уж как водится, но в целом — какие могут быть сомнения и тревоги? К тому же после дачи ценных указании — вдохновляющий визит к Куржани…

Да, товарищ Ханбеков был в отличном расположении духа и потому испытывал легкую и приятную, как аппетит после прогулки, потребность в общении с массами.

Первым, кого Сату и Али увидели около клуба, был высокий худой седобородый старик. Старики — особенно благодатные объекты для такого общения. Старики и дети.

Старик — это был Абдулрешид — стоял, широко расставив ноги, прямо против входа в клуб, время от времени постукивал палкой о землю и что-то бормотал.

— Добрый вечер, ата! — последовательно демократическим голосом воскликнул Ханбеков, подходя к Абдулрешиду и сожалея в душе о том, что рядом нет фотокорреспондента областной газеты или хотя бы районной газеты.

— Здравствуйте, — мрачновато ответил старик.

— Какой прекрасный вечер! — еще более последовательно и даже неукоснительно демократическим голосом произнес товарищ Ханбеков.

— Да, спокойный вечерок, — сказал Абдулрешид.

— Спокойный? — удивился Ханбеков. — Что значит спокойный?

— Ну, ведь случаются у нас и неспокойные вечера, — загадочно проговорил старик. — А сегодня совершенно спокойный, благодарение аллаху.

— А что же ты, — Ханбеков знал, что демократическая манера требует говорить со стариками именно на «ты», — что же ты, ата, стоишь здесь и не идешь в клуб? Там теперь, должно быть, уже собрались многие твои сверстники, сидят у голубого экрана, играют в шахматы, слушают лекцию или, наконец, просто ведут задушевную беседу, как говорится, вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они.

— Ошибаетесь, почтеннейший, в клубе, пожалуй, никого нет. И я скорей провалюсь на этом месте, чем переступлю его порог.

— Что так? — вмешался молчавший до сих пор Сапарбиев.

Старик взглянул на него, как баран на старые ворота — иронически.

— Вы, я вижу, не здешний?

— Да, я живу не в Тийна-эвл, — ответил Али, — я заместитель заведующего сельхозотделом Сапарбиев.

— Ого! — дернул бородой Абдулрешид. — Заместитель самого товарища Ханбекова!

— А я Ханбеков, — Сату Халович склонил голову перед старцем с почтительностью и достоинством.

Абдулрешид пристально вгляделся в лицо заведующего и досадливо ударил себя ладонями по тощим бедрам:

— Как же это я не узнал! Ах, проклятая старость. Зрение уже не то, особенно по вечерам плохо стал видеть. Извините великодушно, Сату Халович… Можно сказать, отец и благодетель всего района, а я…

— Ничего, ата, ничего, — Ханбеков демократически похлопал Абдулрешида по плечу. — Так что у вас в клубе?

Абдулрешид был растерян. Он знал, что Ханбеков потворствует и даже содействует их секте. Но что за человек его заместитель? Как при нем надо держаться? Что можно и чего нельзя говорить?

— Вам лучше, о высокочтимые, взглянуть самим, — извернулся лукавый старик.

— Ну хорошо, — очень просто и кратко, вполне доступно для понимания представителя самых широких масс сказал товарищ Ханбеков и вместе с Сапарбиевым направился в клуб.

Как только они появились в фойе, их встретили завклубом Тумиша и секретарь комитета комсомола совхоза Салман. Они тотчас доложили, что к чему: комсомольцы и клуб совхоза развертывают кампанию по усилению борьбы против религиозных пережитков. Проводится ряд важных мероприятий. Например, всему населению разосланы абонементы на цикл лекций о религии…

Сату и Али огляделись. Клуб действительно был пуст. На стене красовался план антирелигиозной работы. В нем после крупно написанных слов «Для вас, верующие!» перечислялось:

1. Лекция «Религия — опиум народа».

2. Беседа за чашкой чая — «Раздавите эту гадину!».

3. Круглый стол друзей: «Верующий — неполноценный член общества».

4. Лекция-викторина «Сколько жен было у Магомета?»

5. Лекция «Реакционная сущность ислама».

6. Лекция-загадка «Как вела себя молодая вдова Аиша после смерти Магомета» (показ цветных слайдов).

7. Лекция «Религия — опиум народа».

— Викторины, круглые столы, загадки, — улыбнулся Ханбеков. — Очень разнообразно, с выдумкой. Молодцы!

Салман скромно потупился.

— А какие же это слайды вы собираетесь показывать на лекции о поведении молодой вдовы Магомета? — поинтересовался Сапарбиев, и голос у него при этом был несколько недемократическим.

— Ну, мы тут пересняли кое-какие кадрики из фильмов с участием Брижитт Бардо, Софи Лорен, Джины Лоллобриджиды, — весело ответил Салман.

— Захватывающий монтажик получился! — вставала Тумиша.

— Оригинально! — восхитился Ханбеков. — Я думаю, на такую лекцию придут все молодые люди аула. Да я и сам явлюсь. Пожалуйста, известите меня накануне.

— Непременно, Сату Халович, непременно, — закивала головой Тумиша, довольная и одобрением начальства и тем, что ей так ловко удается выполнять руками Салмана указания Жумы.

— Но ведь верующие-то проклянут вас за такую лекцию и за такие картиночки! — совсем уже недемократическим голосом воскликнул Сапарбиев.

— Проклянут! — охотно согласился Салман. — Но мы же, дорогие товарищи, атеисты, и потому проклятия религиозных фанатиков нам нипочем!

— Лихо, лихо, — покачал головой Сапарбиев. — А если верующие вообще не придут на лекцию с картинками. Сегодня же никто не пришел…

— Нет, пришли. Загляните, пожалуйста, в зал.

— С удовольствием.

В зале сидело человек десять, и они о чем-то спорили.

— Кто это? — спросил Сапарбиев.

— Комсомольский актив совхоза.

— А чего они шумят?

— Спорят, кому сегодня читать лекцию. У нас очень хорошая система: все читают по очереди, раскрывая друг перед другом реакционную сущность религии.

— Так уж небось до дна все раскрыли.

— Вообще-то, конечно, — уже по третьему разу читают, — почесал в затылке Салман, — но все-таки надо еще кое-что дораскрыть.

Ханбеков видел, что Сапарбиев негодует. Это его огорчило. Знать, не удастся найти общий язык с новым заместителем.

Через полчаса, послушав немного, как комсомольцы дораскрывают реакционную сущность религии, Сату и Али покинули клуб. Но прежде Ханбеков, разумеется, дал несколько ценных указаний завклубом и комсоргу. Одно из них состояло в пожелании, чтобы над сценой повесили большой лозунг — «Пьянству — бой!» Другое — в напоминании о необходимости перед уходом гасить свет. Остальные были столь же существенны, и Тумиша приняла их к руководству с благодарностью, а Салман, выслушав их, задумался…

На улице Ханбеков и Сапарбиев вновь увидели Абдулрешида. Он стоял на прежнем месте в прежней позе. Душу старика при виде клуба давно уже раздирало противоречие: с одной стороны, у него, как у религиозного человека, от возмущения мероприятиями, подобиями лекции о поведении Аиши, разыгрывался приступ радикулита; с другой — он утопал в блаженстве от сознания, что такие мероприятия отваживают от клуба почти всех верующих — и будильников, и гудильников, и топтунов, и ортодоксов. Вот и стоял он, не зная, что предпринять, куда пойти…

Товарищ Ханбеков, несколько расстроенный своим замом, уже не испытывал потребности в общении с представителями широких масс и потому не остановился около старика, а проследовал прямо к машине.

Взявшись за ручку дверцы, Ханбеков притворно воскликнул:

— Чуть не забыл! Мне ведь надо тут навестить одного больного друга.

— Что ж, езжайте, — равнодушно ответил Сапарбиев, погруженный в свои мысли. — Я доберусь автобусом.

Они расстались.

А Абдулрешид все стоял, все смотрел на клуб, и на память ему, как откровение, пришли вдруг слова святого шейха: «Пусть в этом клубе занимаются атеистическим воспитанием атеистов, а мы в нашей богоугодной работе будем руководствоваться мудрым указанием Фридриха Энгельса: шумливые провозглашения войны религии есть лучший способ оживить интерес к религии».

— О всемогущий аллах, — прошептал внезапно обретший духовную гармонию старик, — не оставь своей милостью ни святого Жуму на этом свете, ни умудрившего его Фридриха Энгельса — на том.

Бросив прощальный взгляд на клуб, Абдулрешид повернулся и побрел домой.

Глава десятая

В жизни очаровательной Тумиши продолжалась эскалация чудес. После весьма краткого пребывания на должности заведующей клубом совхоза в ауле Тийна-эвл она была назначена директором районного Дворца культуры. Естественно, Тумиша переехала в Малхан-ирзе, где ей немедленно предоставили двухкомнатную квартиру в новом доме улучшенной планировки. Неведомые для посторонних силы в кратчайший срок обставили квартиру Тумиши со всем мыслимым в наши дни комфортом. И вот уже несколько дней как молодая женщина вместе со своей верной наперсницей Халипат, которой тоже нашлась непыльная должность старшего научного консультанта при районном пивном центре, блаженствовали в новой квартире.

Все было распрекрасно, и лишь одно тревожило Тумишу — ее отношения с Жумой. Они и без того беспокоили ее своей необычностью, сложностью, неопределенностью, а тут еще Жума и вовсе исчез. Тумиша и прежде не могла с полной уверенностью назвать себя супругой святого шейха — какая же в самом деле супруга, если живут они порознь. Тумиша была здоровой, всесторонне нормальной, воспитанной на реалистических традициях женщиной, и новейшие левацко-модернистские веяния в семейной жизни она не принимала.

Когда-то Тумиша ходила в девушках, и тут все было ясно. Потом вышла замуж, и это тоже понятно. Затем овдовела, опять дело известное. Но кто она теперь? Вроде бы, есть какой-то подпольный муж и, вроде бы, его нет. Вроде бы, она замужем и, вроде бы, все еще вдовствует… Иногда Тумише кажется, что она уже имеет некоторые основания считать себя опять девицей. Но Халипат всегда говорит ей в таких случаях: «Нет, моя дорогая, нет. Ты женщина молодая, красивая, и с тебя достаточно. А утверждать, что ты еще и девица, это уж похоже на приписку к выполнению плана».

Халипат во всем любила точность. Знать, не случайно совсем недавно, после известного постановления о борьбе против алкоголизма и пьянства, у нее вдруг открылся удивительный талант: с первого взгляда на посетителя питейного заведения она безошибочно определяла, можно ли ему тут еще побыть, не пора ли идти домой или он уже в той стадии спелости, когда во всем подлунном мире, бесконечно богатом и разнообразном, ему требуется лишь одно-единственное: вытрезвитель.

За этот редкий и столь нужный людям талант Халипат и взяли на специально учрежденную должность старшего научного консультанта при районном пивном центре. Обязанность консультанта состояла в том, чтобы раза три в день объезжать в автофургоне главные опорные базы алкашей и выявлять уже достигших вытрезвительной спелости.

Работа была хороша тем, что при всей ее ответственности не требовала много времени, ибо, во-первых, упомянутых опорных баз в Малхан-ирзе всего пять: пивной ларек «Одуванчик», закусочная имени Циолковского, бар «Первая ласточка», столовая-ресторан «Гвадалквивир» и привокзальный буфет. Во-вторых, авторитет Халипат был непререкаем, что позволяло ей одним указательным жестом и одним восклицанием «Готов!» без дальнейших проволочек и осложнений сразу решать проблему. Если кто-нибудь из командировочных или других случайных в Малхан-ирзе людей пытался протестовать и оспаривать заключение старшего научного консультанта, то его принимались усовещевать сами же собутыльники из числа аборигенов. Они обычно говорили: «Как не стыдно спорить! Это же Халипат, наша милостивица и благодетельница. Такая женщина на всю Чечню одна. Ее, может быть скоро изберут членом-корреспондентом Академии наук. Недостойно джигита спорить с такой женщиной. Иди, милок, иди, не сомневайся. Там тебе будет хорошо…»

И командировочный, выяснив предварительно, не станут ли его за это меньше уважать остающиеся, послушно спешил в автофургон.

Сегодня Халипат уже закончила все свои целительные обходы. Сегодня у них с Тумишей важный день — должен прийти человек от Жумы. Обе женщины совсем истомились от ожидания.

Шел уже одиннадцатый час, когда в прихожей наконец-то раздался звонок. Халипат скрылась на кухню, а Тумиша сама кинулась открывать дверь.

На пороге стоял страхолюдный мюрид Бирка. Это было неожиданно. Неужели такой ничтожный и нелепый человек может быть вестником самого Жумы, столь загадочного и могучего?

Бирка, не мигая, уставился на хозяйку своими лягушачьими глазками.

— Где у тебя ванная? — спросил он, даже не поздоровавшись.

— Что? — оторопела Тумиша.

— Ванна! — шепотом повторил мюрид.

— Да вон там, — растерянно показала рукой Тумиша.

Походкой торопящегося козла Бирка направился в ванную.

— И ты со мной! — скомандовал он.

— Еще чего! Сдурел? — Тумиша загородила собой дорогу.

Но мюрид с проворством шакала проскользнул мимо нее и оказался в ванной. Там он тотчас до конца отвернул кран, наполнив небольшую комнату звуками яростного шума воды.

— О, святая простота! — сказал он уже погромче, затаскивая Тумишу в ванную. — Нас же могут подслушивать и даже записывать на магнитную ленту. Тебе это не пришло в голову?

— А при чем тут вода? — недоумевала женщина. — И как можно разговаривать в таком шуме? Я ничего не слышу!

— Привыкнешь. Поди принеси выпить и закусить. И один стул.

— Почему не два?

— Сказал — один!

Сбитая с толку решительностью пришельца, хозяйка пошла исполнять приказание. Когда через десять минут с элегантной тележкой, на которой стоял графинчик водки и закуска, она вернулась, то сперва подумала, что Бирка исчез: на крючке висела лишь его одежда, сам же он забрался в ванну и, едва видимый сквозь голубую полиэтиленовую занавеску, барахтался там подобно огромному жуткому крокодилу.

— А уж это-то зачем? — подавляя возмущение, спросила хозяйка.

— Для более глубокой конспирации. Чтобы было полное впечатление, что человек моется, — Бирка высунул из-за занавески свой наглый утиный нос. — Принесла?

— Ты что же, бесстыдник, думаешь, я так и буду с тобой разговаривать с голым?

— Другого выхода нет. Я действую в точном соответствии с указаниями святого шейха, — из-за занавески вылезли руки, дотянулись до тележки, пальцами, ловкими как щупальца осьминога, налили в рюмку водки, подцепили вилкой кусок соленого огурца и все это уволокли в ванну.

— За истинно мусульманское гостеприимство милой хозяйки дома! — раздался звук, похожий на тот, с каким удавы глотают кроликов, и послышался хруст огурца. — Эх, хорошо… Слава тебе, аллах! Ты не забываешь своих верных слуг…

— Слушайте, Бирка, — Тумиша перешла на «вы», надеясь этим хоть несколько урезонить зарвавшегося посланца шейха, — мы довольно мало знакомы, но мне известно, что вы родственник мюрида Сапи, которого я знаю лучше. Поэтому я испытываю к вам полное доверие.

— Разумеется, я родственник Сапи, — раздалось из-за занавески, — но, кроме того, дорогая, я, как и ты, родственник самого Жумы. Но это еще не все. Я к тому же двоюродный брат жены Ханбекова! А известно ли тебе, что недавно я получил две важных должности: меня назначили на место Кесират, и с осени я буду преподавать в школе рабочей молодежи физику…

— Ты… вы — физику?

— Да, физику. А что тут странного? Разве я не джигит?

— Но какую физику? — все не могла прийти в себя от изумления Тумиша.

— Как какую? Обыкновенную физику. Есть химия, а рядом с ней физика — эту самую… И должен тебе сказать, что твое удивление мне не нравится. — Из-за занавески снова появились руки со зрячими пальцами, проделали уже знакомую операцию и убрались восвояси. Последовал глоток удава, чавканье и блаженное барахтанье в воде. — Если ты можешь быть директором районного Дома культуры, то есть лицом материально ответственным, то почему я не могу вести преподавание физики, которое не предполагает никакой материальной ответственности?

Очаровательная Тумиша не могла на это ничего возразить.

— А вторая должность еще важнее, — самодовольным и гнусавым голосом индюка продолжал Бирка. — Святой шейх назначил меня своим специальным заместителем по шахматам. Теперь я как Жебир.

Все это было ложью. Назначения на место Кесират еще предстояло добиваться. Что же касается должности заместителя шейха по шахматам, то ее, как известно, Жума поручил Кезилгу. Но Бирка так завидовал этому, так ревновал, что не удержался и прихвастнул.

— Но разве вы умеете играть в шахматы? — спросила Тумиша.

— Ха! — Бирка высунул из-за занавески всю свою кабанью рожу. — Могу хоть сейчас сыграть с тобой не глядя на доску.

— Нет, спасибо. Вы лучше скажите мне, что со святым шейхом и где он.

— Шейх в полной безопасности.

— Мне бы хотелось его увидеть. К нему далеко ехать?

— Не очень. Завтра свидание может состояться.

— Завтра? О, какая радость! Мне так о многом надо с ним поговорить, посоветоваться.

Тумиша на радостях тоже налила себе водки и выпила. Когда она ставила рюмку, ей показалось, что за ней кто-то наблюдает. Она взглянула на занавеску и увидела в ней небольшое отверстие, незаметно сделанное мюридом с помощью вилки. Прильнув к отверстию правым глазом, Бирка так оголтело пялил его на молодую женщину, что глаз готов был вот-вот вылезти из отверстия.

— Тумиша, дорогая, — казалось, голосом сладострастника-павиана заговорил этот вытаращенный глаз, — выходи за меня замуж.

— Я должна ответить на ваше предложение здесь же, в ванной, под шум воды?

— Да!

— Я ни за кого не могу выйти.

— Почему?

— Есть причина.

— Отговорка!

— Клянусь!

— Если ты сейчас же не дашь мне согласия, я утоплюсь, — пробуя, как это должно получиться, Бирка погрузил голову в воду и забулькал.

— Это было бы предательством по отношению к святому шейху — в такое время оставить его без своей помощи.

— Ты права. Как я мог об этом забыть! Хорошо, топиться не стану, но ты все-таки выходи за меня замуж.

— Да право же, не могу!

— Ну, черт с тобой, тогда сделай меня заведующим роно.

— Роно? Но ведь, кажется, ты всего лишь на первой курсе педагогического училища — мне так говорили.

— Для настоящего джигита и верного слуги аллаха этого вполне достаточно.

— Пусть достаточно, но как я, директор Дома культуры, могу сделать тебя заведующим роно?

— Да очень просто — через Жуму и Ханбекова.

— Но тебе уже дали должность учителя физики.

— Ну и что? Этого мне мало. Я бы стал вечерами преподавать физику, а днем по совместительству руководить роно.

— Это немыслимо!

— Немыслимо? А ты знаешь, кому ты обязана своей карьерой? Прежде всего — мне!

— Вот это новость! С какой стати вы за меня так старались?

— С какой? Да просто я был уверен, что ты выйдешь за меня замуж. Я смотрел на тебя как на свою будущую жену. И вот теперь… Нет, я все-таки сейчас утоплюсь!.. Вот только посошок…

Руки снова вылезли из-под занавески с намерением повторить хорошо изученную операцию. Но графинчик был уже пуст.

— Как? Совсем ничего не осталось?

— У меня есть другое, — ласково ответила Тумиша, доставая с полки бутылку хвойного экстракта и до краев наливая его в рюмку: наглец так надоел бедной женщине, что она была не прочь и отравить его.

— А что это такое?

— Канадский еловый ликер.

— О! Это я еще ни разу не пил. А чем закусывать?

— Можно тем же самым огурцом.

Руки поспешно исчезли.

— Я пью за дальнейший успех твоей карьеры, — с торжественной медлительностью бегемота проговорил Бирка. — Ведь мы планируем сделать тебя — но это уж совершенно секретно! — заместителем заведующего райсельхозотделом! Увы, я этого уже не увижу…

Раздался рыдающий звук глотка. Затем наступила короткая недоуменная пауза. Наконец послышался смачный хруст огурца.

Тумиша перепугалась: вдруг Бирка сразу окочурится, и она не узнает, зачем и как ее, слабую женщину, хотят посадить на место Сапарбиева. Она лихорадочно соображала: чем бы нейтрализовать хвойный экстракт?

— Ну как? — спросила она с тревогой.

— Хорошо прошла, — как ни в чем не бывало ответствовал Бирка, — только, пожалуй, я должен выпить еще одну рюмку, уж самую последнюю, за святого шейха. Я хочу с ним проститься хотя бы так. Налей.

Тонкие и волосатые, как бычьи хвосты, руки появились опять. Что же делать? Авось поможет нейтрализовать яичный шампунь. Вначале исчезла рука с рюмкой, потом рука с огурцом.

— Это аргентинский коньяк «Сельва», — тихо сказала она.

«Сельва» особенно понравилась Бирке.

— Знаешь, — сказал он бодрым лающим голосом енотовидной собаки, — я передумал. Разве разумно топиться, когда у тебя такая великолепная коллекция вин!

— Конечно, — ответила Тумиша и подумала: «Кому суждено быть отравленным, тот не утонет».

Раздался стук в дверь ванной. Это была Халипат.

— К нам еще кто-то! — испуганно проговорила она. — Вы тут из-за шума ничего не слышите…

Тумиша вышла из ванной и направилась в прихожую. Там она остолбенела от неожиданности: перед ней стоял Жума! У него был свой ключ, и он беспрепятственно мог войти в эту квартиру в любое время.

— О повелитель! — женщина со слезами упала на грудь святого шейха. — Так неожиданно! Какая радость!

— Не плачь, дитя мое, — с достоинством отвечал Жума, — нам ничто не угрожает ни на этом, ни на том свете. Мы чистые и угодные аллаху люди. Тот, кто ставит нам ловушки, сам попадется в них.

Святым поцелуем Жума поцеловал свою тайную супругу в лоб, легко отстранил от себя и прошел в комнату.

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново…

Бирка, окончательно решив, что топиться не стоит, запел голосом носорога, вырвавшегося из западни:

— Что это? — опешил Жума. — У жены святого шейха в ванной мужчина? И, кажется, пьяный?

— Это Бирка, — пролепетала Тумиша. — Он хочет, чтобы я помогла ему стать заведующим роно…

— А ну, немедленно его сюда!

Халипат бросилась в ванную. Шум воды и пение тотчас прекратились, и через пять минут дрожащий от страха мюрид стоял перед шейхом.

— Что ты тут делаешь, сын мой? — тихо и ласково спросил Жума.

— Зашел проведать сестру по истинной вере, — ломающимся, как у молодого петуха, голосом ответил Бирка.

— Сестру? Похвально! А зачем залез в ванну, образина? — еще тише и ласковей спросил святой шейх.

— В целях конспирации, о беспорочный!

— Я тебе покажу конспирацию, болван, — совсем тихо и нежно пообещал шейх. — Ты сегодня утром получил командировочное предписание и должен был отправиться в Сочи. Почему не выполнил мое распоряжение?

Бирке было нехорошо. Водка, хвойный экстракт, яичный шампунь пришли во взаимодействие: к горлу подступала разыгравшаяся пена.

— Виноват, — ответил Бирка. Изо рта у него вылетел и, постояв перед лицом шейха, взмыл под потолок большой желтовато-зеленоватого цвета мыльный пузырь.

— Это еще что за дерзости! — сорвался наконец с ласкового тона Жума. — Мало того что ты вместо выполнения важного задания без спроса в пьяном виде залезаешь к беззащитной женщине в ванну, ты еще и пускаешь в лицо своему шейху какие-то вонючие мыльные пузыри! Ну, это уж слишком! Придется тебя как следует наказать, как только ты вернешься из командировки.

Бирка молчал, более всего боясь пузырей, тем паче, что один из них лопнул над головой шейха и мыльная капля упала ему на лысину.

— Какая гадость! — брезгливо поморщился Жума, вытирая платком мыло. — Тумиша, по-моему, он не в своем уме?

Женщину, натерпевшуюся от наглеца, распирало мстительное чувство.

— А он еще хочет быть заведующим роно, — сказала она как бы равнодушно.

— Кто? Этот пускатель пузырей?

— Да, о повелитель!

Жума приблизился к Бирке почти вплотную:

— Ты действительно хочешь быть заведующим роно?

— Хочу, — пузырь вылетел при звуке «о».

— Почему?

— Работа интересная, — взмыло еще шесть пузырей.

Жума помолчал, прошелся по комнате, опять остановился против Бирки:

— А заведующим сберкассой хочешь быть?

— Хочу.

— Почему?

— Работа интересная.

— А поваром в ресторане хочешь?

— Хочу…

Жума опять прошелся по комнате. Тяжело вздохнул.

— Увы, Тумиша, — сказал он печально. — Этот человек погиб для верной службы аллаху. Вместо того чтобы рваться в бой за дело божьих будильников, он мечтает о тепленьком местечке!

Поняв, что сейчас может решиться вся его судьба, уже не обращая никакого внимания на вылетающие мыльные пузыри, Бирка, молитвенно сложив ладони, затараторил:

— О несравненный Жума, о первосортный владыка! Ты не прав. На всех названных мною должностях моей главной целью была бы самозабвенная служба нашему священному делу. Испытай меня, проверь!

— Хорошо, — жестко сказал шейх, — вернешься из Сочи — разберемся. А теперь — исчезни!

Бирка бухнулся на колени и пополз за шагающим Жумой, норовя схватить и благодарно поцеловать его руку.

— Халипат, выпроводи его! — гневно крикнула Тумиша.

Халипат подбежала к Бирке, подняла его и, сказав «готов», вытолкала за дверь. Он слетел с лестницы и плюхнулся на тротуар, как медуза, выброшенная на берег. Халипат подошла к телефону и позвонила в милицию.

— Говорит старший научный консультант районного пивного центра. Только что мной обнаружен внеплановый клиент стопроцентной спелости. Пришлите машину. Запишите адрес…

Жума был мрачен. Он продолжал ходить по комнате, то и дело вздыхая:

— О, времена!.. И с такими людьми я должен воевать за священное дело аллаха!.. О, времена!..

Тумиша, подождав, пока Жума немного успокоился, спросила, правда ли, что запрограммировано ее дальнейшее продвижение по служебной лестнице до должности заместителя заведующего райсельхозотделом.

— Да, моя милая, запрограммировано, — ответил святой шейх. — Если обстоятельства сложатся благоприятно, ты станешь даже не заместителем, а самим заведующим.

— Но я же не справлюсь! — ужаснулась бедная женщина. — Мне и в Доме культуры-то не по силам…

— Видишь ли, — Жума погладил ее по голове, — чтобы работать в Доме культуры, действительно нужно известное образование, навык, опыт. А в райисполкоме дело надо поставить так, чтобы ты лишь появлялась по утрам, давала руководящие указания и, сказав, что едешь в совхоз или на предприятие, исчезала. Будет считаться, что ты на местах крепишь связь с массами или осуществляешь живое руководство. В зависимости от обстоятельств в ход пойдут те или другие формулировки. Формулировок этих, слава аллаху, хватает. Как сур в Коране…

— А как же товарищ Сапарбиев? — смущенно спросила Тумиша. — Мне не хотелось бы его вытеснять, он так хорошо относится ко мне.

— Откуда я знаю, что завтра случится с товарищем Сапарбиевым, — загадочно проговорил Жума. — Может быть, его повысят или понизят. В конце концов он, как и все мы, ходит под богом. В этом мгновенном мире все во власти аллаха…

— А тебе самому сейчас ничего не угрожает? — с тревогой спросила Тумиша.

Жума нежно посмотрел на молодую женщину: ее тревога тронула его суровое сердце.

— Кто-то донес, что я приобщаю людей к святой вере. Есть подозрение на Товсултана Казуева, прославленного животновода. Ведь это он когда-то попросил меня быть сторожем на ферме, которую построили на склоне горы. Он слишком близко меня наблюдал и, вероятно, слишком много знает.

— Неужели Казуев? — задумалась Тумиша.

— Из-за этого доноса я перешел на нелегальное положение. Мое убежище вполне надежно. Надеюсь, ты скоро посетишь меня там.

— Ах, если бы! — невольно вырвалось у Тумиши.

— А пока у меня к тебе просьба. У Саши Легаевой находится мой чемодан с текстами молитв самых великих шейхов за всю историю ислама. Эти молитвы мне очень дороги и очень нужны. Сегодня ночью к тебе придет Абдулрешид и вместе вы сходите за чемоданом. Пусть он побудет у тебя несколько дней. Запомни: это строжайшая тайна.

— Я сделаю все, как ты велишь, мой невообразимый супруг! — в экстазе воскликнула Тумиша.

— А кроме того, помни, что Сапарбиев, которого ты жалеешь, очень зорок и умен. По-моему, он слишком внимательно приглядывается к тебе. Хорошо бы найти факты, которые его компрометируют. Не берет ли он, например, взятки? Не придерживается ли адата? Не замешан ли в каких спекуляциях? Вот тогда бы мы его зажарили на медленном огне…

Глава одиннадцатая

Следователь областной прокуратуры Абуталипов, приехавший в Малхан-ирзе три дня назад, сидел, обхватив голову руками, в одном из кабинетов райисполкома, отведенном ему для работы. Перед ним на столе — груда бумаг. В кресле напротив — Ханбеков. Вид у следователя измотанный и печальный.

— Черт знает что! — с отчаянием восклицал он. — Я приехал сюда с соблюдением всех мер предосторожности, можно сказать тайно, но о моем приезде все-таки как-то разнюхали, и вот, ежедневно увеличиваясь, идет поток жалоб, анонимок, заявлений, разного рода «сигналов»… А я же и так привез сюда целый портфель подобной литературы. Какой-то проклятый район! Единственный во всей республике… И как только людям не надоест! Ведь за каждым «сигналом» следуют допросы да опросы, комиссии да проверки… Это же должно бы утомлять, надоедать. Ан нет! Что вы-то, отцы района, думаете обо всем этом?

— Да, вы правы товарищ Абуталипов, — Ханбеков выпрямился в своем кресле, чтобы следователь лучше видел его из-за бумаг, — жалоб и заявлений поступает столько, что хоть открывай счетно-вычислительный центр. И я вам прямо отвечу, почему это происходит. По штату у нас в районе прокурор один, а желающих быть прокурорами — тысячи! По штату у нас председатель райпотребсоюза один, а тех, кто хотел бы занять эту должность — десятки тысяч! Директор конторы Заготскота опять-таки один, а жаждущих руководить заготовками мяса — сотни тысяч!.. Вот в этом-то все и дело! А где взять столько высоких штатных должностей для жаждущих и алчущих, чтобы они сидели в мягких креслах, вкусно ели, сладко пили?

— Позвольте, товарищ Ханбеков, — нахмурил брови следователь, — но ведь по всей стране, во всех районах у нас по одному прокурору, по одному председателю райпотребсоюза, по одному…

— Да, но у нас местные специфические условия, — перебил Сату Халович, — с которыми не считаться нельзя. Может быть, у нас в районе вода какая-то особенная или микроклимат, уж я не знаю, но факт налицо — пишут и пишут. И ведь до какого вздора дело доходит! Об одном из тишайших жителей в районе, а может быть, и во всей стране, написали, что он шейх, что у него тонны золота, миллионы денег и тому подобное. Жума Хушпаров, сторож животноводческой фермы — шейх-миллионер, а его партнеры по домино — мюриды! Какая чепуха! Но делать нечего — пришлось заняться проверкой. Мы всех подняли на ноги. И что же? Конечно, никакого золота у Жумы не оказалось, денег — тоже. И сам он не святой шейх и никакой не мулла, а рядовой советский грешник. Но он не выдержал груза тяжелых подозрений и куда-то уехал. Может быть, где-то в степях Калмыкии пасет теперь овец, осуществляет свое право на труд, гарантированное ему нашей конституцией… О аллах всемогущий, нашли где шейха искать! Впрочем, за его сегодняшнее поведение я не отвечаю. Может быть, он вовсе и не пасет овец, а грабит калмыцкие банки. Но тут, скажу откровенно, я его понимаю: от такой обиды можно дойти и до ограбления банков!

Вошла секретарша и на прежнюю стопку бумаг положила еще одну — это были новые письма, поступившие на имя следователя. Теперь груда бумаг поднялась почти до уровня плеч Абуталипова. Он прихлопнул ее рукой, она несколько осела, но потом, как на хороших дрожжах, снова поднялась.

— Ну, а Бирка, Сапи? — спросил следователь, когда секретарь вышла.

— Что Бирка? Что Сапи? — сокрушенно покачал головой Ханбеков. — Мюриды, да? Религиозные фанатики, так? Чепуха на оливковом масле! Это простые-препростые, можно сказать, одноклеточные труженики. В Заготскоте работают чабанами-гуртоправами, начальство дало им положительные характеристики. Ну, конечно, за свои деньги, заработанные в поте лица, иногда они любят полакомиться ароматным шашлычком и запить его игристым. Не без того. Но согласитесь, товарищ Абуталипов, это все-таки частное дело каждого — что есть и что пить.

— Но у вас в районе что-то уж слишком много едят и пьют, гораздо больше, чем в сопредельных землях, — загадочно сказал следователь.

— Понято, понято. Уловил ваш намек, — тотчас отозвался Ханбеков. — Намекаете на то, что у нас во всех звеньях общественного питания, торговли и заготовок идут сейчас ревизии, проверки, переучеты. Да, идут. Но ведь за исключением самых мелких, совершенно ничтожных недостач ничего не обнаружено.

— Но ревизоры…

— Знаю, слышал, что говорят о ревизорах, — на лету схватил Ханбеков. — Говорят, например, что многие из них пьют с руководителями проверяемых объектов. Не буду отрицать, случаются такие факты. Но скажу вам прямо: надо удивляться, что это совершается все-таки не повсеместно. Вы подумайте, как же и не выпить на радостях, если несколько дней в магазине, к примеру, или в столовой рыли-копали, искали растраты да неполадки, а оказалось все на месте. Какой патриотический восторг должен тут охватить всякого честного советского человека! Какой высокий порыв! Имеем ли мы право осуждать или сдерживать подобные порывы? Я думаю, товарищ Абуталипов, это было бы недальновидно. Народ нас не поймет…

— Вас послушать, товарищ Ханбеков, так получается, что район впору орденом награждать.

— Ну, орденом не орденом, а какую-нибудь скромную медальку нам действительно можно было бы и пожаловать.

— По-моему, — убежденно сказал следователь, — тут больше всего подошла бы медаль «За спасение утопающих».

— Это почему же, позвольте полюбопытствовать?

— Да потому, что в других краях такие типы, как ваш Жума, действительно тонут в море общественного презрения, а вы даже с риском для себя спасаете их.

Секретарша внесла новую пачку жалоб и «сигналов». Теперь стопа доходила следователю почти до подбородка.

Ханбеков понял, что он несколько переборщил, и решил сделать вид, будто дает задний ход.

— Я вовсе не утверждаю, — сказал он смиренным голосом, — что в районе нет недостатков.

— Какие же, интересно знать?

— Например, мы, районные руководители, порой слишком мягкотелы, и этим пользуются разные демагоги и авантюристы.

— Например?

— Да хотя бы известный вам Товсултан Казуев, животновод. Развалил работу на ферме, забавляется составлением каких-то фантастических планов освоения горных склонов, а тех, кто трезво возражает против этой фантастики, обвиняет в косности, в консерватизме.

— Но между прочим, — следователь хлопнул ладонью по бумагам, — здесь нет ни его жалоб, ни заявлений, ни «сигналов».

— Еще бы! Он человек умный. Разве он станет писать сам. У него есть хорошие помощники.

В дверь раздался стук, и вошла Тумиша.

— Разрешите? Меня вызвали к следователю. Это вы?

— Да, да, проходите, я должен задать вам несколько вопросов.

Возвышение по служебной лестнице явно пошло на пользу Тумише: она еще больше похорошела. Окинув ее фигуру не слишком-то официальным, скорее исследовательским, чем следовательским взглядом, Абуталипов подумал: «Поразительное дело! В таком склочном районе такие красивые женщины». Мысль эта для следователя была довольно странной, ибо уж кто-кто, а он-то по роду своей деятельности мог бы знать, что очень часто количество склок находится в прямой зависимости от количества красивых женщин.

— Я готова ответить на ваши вопросы, — голосом сирены сказала Тумиша.

— Меня интересует, — делая отчаянные попытки, чтобы не утонуть в ее бездонных глазах, начал следователь, — что вам известно о даче Жумы Хушпарова?

— Дача? — женщина так широко раскрыла глаза, что товарищ Абуталипов понял: еще мгновение, и они поглотят его. — По-моему, это был обыкновенный дом. Правда, я в нем никогда не бывала и знаю об этой даче столько же, сколько и все.

— Кое-кто говорит, — слабеющим от умиления голосом продолжал товарищ Абуталипов, — будто Жума построил дачу не для себя, будто кто-то другой хотел использовать ее для собственной выгоды. Что вам известно на сей счет?

Проговорив это, следователь понял: все, больше он не сможет задать ни одного вопроса, надо кончать дело… Но тут открылась дверь, и секретарша внесла очередную папку заявлений. Она положила их на прежние, и теперь товарищ Абуталипов видел над бумагами только белоснежный лоб и роскошные волосы Тумиши. Это было уже гораздо легче. И голосом, в котором тотчас послышался металл, из коего выкован карающий меч правосудия, следователь снова спросил:

— Так что же вы знаете об этом?

Тумиша молчала. Следователь видел, что она была явно смущена: легкая тучка пробежала по ее белоснежному челу.

У Ханбекова над бумажной стеной возвышались по полглаза. Но когда он склонял голову в ту или другую сторону, то один глаз исчезал совсем, а второй появлялся целиком, как месяц в полнолуние. Сейчас взошел левый глаз — Сату Халович склонился к сидевшей справа от него Тумише и властно сказал:

— Ты должна сказать правду!

Из-за бумаг до следователя донеслись нежнейшие всхлипывания и очаровательные шмыгания носом.

— Ах, я прошу вас не спрашивать меня об этом!..

— Почему? — удивился товарищ Абуталипов.

— Потому что дело касается моего родственника, — раздался прелестный прерывистый вздох. — Если я его выдам, то опозорю себя, и мне невозможно будет жить ни здесь, ни в ауле. Вы же сами знаете, как относятся у нас к наветам и доносам.

— Вот, товарищ Абуталипов, — подскочил Ханбеков в своем кресле, чтобы следователь лучше увидел его, — вот еще как тяжко давит груз адатов на плечи даже молодых женщин. А вы говорите сознательность и прогресс!

— Но разве эта гора «сигналов», — следователь положил руку на кипу бумаг, она опять несколько осела, и из-за нее вновь показались глаза Тумиши, заставившие следователя тотчас отдернуть руку, — разве это не доказательство гибели адатов в вашем районе?

— О, нет! — убежденно воскликнул Ханбеков, снова подскакивая. — Наоборот, это свидетельство живучести адатов, их невероятной способности применяться к новым условиям. Раньше существовал институт кровной мести, сейчас он вытеснен институтом «сигналов» — только и всего.

Тумише показалось, что за теоретическим разговором следователь забыл о ней. А это не входило в ее расчеты. Она твердо знала, зачем пришла сюда, и потому напомнила о себе:

— Жуму я не знаю, но один мой родственник — мне это известно от его жены — говорил, что ему будет на руку, если Жума построит там домишко.

— Не Казуев ли этот ваш родственник? — пронзительно глядя в белоснежный лоб Тумиши, спросил товарищ Абуталипов.

— Я ухожу! — женщина сделала вид, что готова вскочить со стула, а Ханбеков постарался изобразить, будто с трудом удержал ее.

Вошла секретарша и положила новые бумаги, совершенно скрывшие Тумишу. Следователь совсем осмелел. Сверля проницательным взглядом бумажную гору, он воскликнул:

— Да или нет?!

Наступила жуткая тишина. Стало слышно, как на Эльбрусе тает снег.

— Да, — как бы не выдержав пытки, лебединым голосом промолвила прелестная Тумиша и упала со стула, как бы потеряв сознание.

Ханбеков позвал людей, и как бы бесчувственное прекрасное тело отнесли к нему в кабинет и положили на широкий кожаный диван.

— Чем это объяснить? — спросил следователь. — Неужели она действительно под таким тяжким гнетом адатов?

— Товарищ Абуталипов, — проникновенным голосом ответил Ханбеков, стараясь сбоку заглянуть за кипу бумаг, — дело тут прежде всего в страхе перед Казуевым.

— Чем же он страшен?

— О, вы не знаете этого человека! Вот посмотрите, — Сагу Халович пробежал глазами сверху вниз по кипе бумаг, с удивительной легкостью непонятным образом нашел в ней нужное письмо, выхватил его из груды и протянул следователю.

Тот прочитал:

«Следователю областной прокуратуры т. Абуталипову. Копия: Курту Вальдхайму, Генеральному секретарю ООН. Нью-Йорк. О злодеяниях гражданина Казуева на службе и в быту.

Гр-н Казуев несколько лет возглавляет животноводческую ферму совхоза. В последнее время на ферме начался падеж молодняка. Почему? — спросите вы, товарищ Абуталипов и господин Вальдхайм. Я отвечу: гр-н Казуев вступил в преступный сговор с одной австралийской фирмой: он обязался тайно поставить ей крупную партию молодой телячьей кожи и с этой целью морит бедных животных. «Нет!» гневно говорим мы подобным злодеяниям. Наша совесть не может мириться с таким попранием идей гуманизма, провозглашенных еще Томасом Мором и получивших дальнейшее развитие в речах и практической деятельности товарища Сату Халовича Ханбекова.

Столь же аморально ведет себя гр-н Казуев и в быту. «Не выйдет! — говорим мы ему и здесь. — Не те времена!» Мировая общественность требует: к ответу Казуева!

Кезилг».

— Кто этот Кезилг? — спросил следователь.

— Один из достойнейших людей района! — Ханбеков даже встал со стула, чтобы следователь видел его во весь рост. — Перспективнейший товарищ. Между прочим, совершенно самостоятельным и оригинальным путем, ничего не зная о Копернике, пришел к выводу о вращении Земли вокруг Солнца. Сейчас работает над открытием закона Гей-Люссака.

— И что же? — полюбопытствовал следователь.

— Работа близка к завершению, — как на интервью ответил Ханбеков.

— Когда завершит окончательно, сообщите нам в прокуратуру.

— Почту за долг. А зачем?

— Да, может, он и нам какой-нибудь хороший закончик откроет, скажем, для уголовного кодекса.

— Вполне вероятно! — воскликнул Ханбеков, радуясь, что разговор ушел далеко в сторону. — Только попросить надо как следует. Впрочем, можно и приказать. Ведь открытие — это дело такое…

Они помолчали. Каждый старался угадать, что происходит по ту сторону бумажной горы. Вошла секретарша и еще доложила писем. Гора сделалась совсем высокой и довольно зыбкой, она колебалась. Чтобы придать ей устойчивость, Ханбеков встал и положил на нее сверху тяжелый письменный прибор. Следователь не возражал против укрепления горы, и она, кажется, действительно окрепла.

— Сату Халович, — послышалось наконец со стороны Абуталипова, — а ведь есть и такие сведения, будто вы помогали Жуме.

— Да, помогал, — тотчас раздалось по другую сторону, — помогал ему устроиться на работу, помогал найти временное жилье, пока строился его дом… Что же в этом плохого? Да это моя прямая обязанность!

— Разумеется, это даже очень хорошо, но при одном непременном условии: если Жума честный труженик, а не религиозный мошенник.

— Я уже говорил…

— Хорошо, я вас больше не задерживаю, — было полное впечатление, что это произнесла сама бумажная гора. — Пожалуйста, скажите, чтобы ко мне пригласили Казуева и его жену Кесират.

— Будет исполнено, — Ханбеков встал и, то и дело оглядываясь на гору, пошел к двери. В коридоре он перевел дух и бегом пустился в свой кабинет.

— Ну, как я исполнила роль? — встретила его Тумиша.

— Отлично! Твое искусство нам пригодится еще не раз. А теперь отправляйся в свой Дом культуры.

— Нет, лучше домой. А кроме того, после столь тяжелого обморока я не могу идти пешком. Вызови мне машину.

Ханбеков нажал звонок. Вошла секретарша. Оказалось, что машины нет, на ней куда-то уехал Сапарбиев. Сату Халович бросил как бы случайный взгляд в окно и увидел там Сапи, возившегося со своим мотоциклом.

— Эй, Сапи! — крикнул Ханбеков. — Зайди-ка, дело есть.

Через две минуты Сапи был уже в кабинете.

— Мотоцикл в порядке? Ну и прекрасно. Отвезешь домой Тумишу. Но не слишком тряси. Она и так только что пережила глубочайшее нервное потрясение. А потом поедешь на участок, который разравнивают под сад, и привезешь оттуда Казуева и Кесират — они там.

— Лучше я еще раз переживу глубочайшее нервное потрясение, но на мотоцикле не поеду, — вдруг закапризничала Тумиша. — Где это видано, чтобы директора́ Домов культуры ездили на мотоциклах!

— Но он повезет тебя не как директора, а как женщину, недавно пережившую потрясение.

— Тогда пусть положит меня поперек седла, как джигит на коне.

— Положишь? — раздраженно спросил Ханбеков.

— Почему не положить? Положу.

— А ГАИ?

— Как-нибудь.

На этом и порешили.

Когда под окном райисполкома затрещал мотоцикл, то в этом неистовом треске никто не заметил негромкого, стука в кабинете следователя.

Минут через сорок войдя в этот кабинет, Казуев увидел следующую картину: на полу, под грудой «сигналов», лежало бесчувственное тело товарища Абуталипова. Все произошло так: когда мотоцикл затрещал, то бумажная груда от сотрясения рухнула и погребла под собой товарища следователя. Он, конечно, боролся, но выкарабкаться из-под писем все-таки не смог. Они поглотили его, и он потерял сознание.

Остается лишь добавить, что все это явилось результатом тщательно обдуманного террористического акта божьих будильников при содействии Ханбекова: львиная доля писем была написана или инспирирована ими. Секретарша получила указание складывать письма именно так, как она их складывала — горой; наконец грохот мотоцикла под окном тоже был предусмотрен и заранее опробован самым тщательным образом… В тяжелом состоянии следователь Абуталипов был отправлен в районную больницу.

Глава двенадцатая

Ханбеков ходил по своему служебному кабинету и вспоминал вчерашнее заседание райисполкома. Сенсацией явилось выступление его заместителя Али Сапарбиева против Тумиши. Он говорил, что, дескать, эта молодая женщина слишком быстро выдвинулась и, не успев освоить один участок работы, переводится на другой, более ответственный.

Ханбеков тотчас почувствовал опасность. Он встал и расценил это выступление как неуважительное по отношению к женщинам-горянкам, как продиктованное недоверием к ним, подозрительностью, стремлением отстранить их от активной общественно-политической жизни.

Но Али не сдавался:

— Никому не удастся обвинить меня в неуважении к горянкам, но то, что Тумиша поднимается неизвестно на каких дрожжах, это факт!

Ханбеков понял, что в этом намеке таится большая опасность. И он снова гневно обрушился на своего заместителя:

— Вы, товарищ Сапарбиев, неискренни. Вы говорите «неизвестно на каких дрожжах», а сами при этом думаете о шейхах, мюридах и другой реакционной сволочи, которая якобы оказывает тайную поддержку Тумише. Ведь так? Так! Но это же ложь! Это клевета! Вам никто не позволит игнорировать тот факт, что Жума никакой не шейх, а честный труженик, простой чабан, затравленный людьми, подобными вам — затравленный и сбежавший от позора неизвестно куда. Вы всполошили весь район, всю республику баснями о шейхе и мюридах. А теперь мы все сели в лужу. Ведь последними словами дорогого товарища Абуталипова, оказавшегося в сущности жертвой этой нелепой истории, были: «Жума Хушпаров ни в чем не виновен…» Я это слышал собственными ушами, когда мы пытались привести в чувство дорогого товарища Абуталипова, извлеченного нами из-под груды бумаг. И вот теперь мы слышим… Хватит! Мне стыдно за тебя, Али. Стыдно и страшно. Ты не брезгуешь никакими средствами, чтобы только помешать выдвижению и росту трудовых горянок. Это опасно, и это надо пресечь.

Речь Ханбекова произвела глубокое впечатление. Сапарбиеву было указано на ошибочность его взгляда, от него потребовали исправления вредной линии, а Тумишу как бы в порядке возмещения нанесенного ей морального ущерба тут же назначили вторым заместителем завсельхозотделом.

…Да, все шло отлично. Именно так, как было запрограммировано святым шейхом. И казалось бы, у Ханбекова есть все основания для прекрасного настроения. Однако же он был мрачен. Его томила тревога и любовная тоска. Дело в том, что несколько дней тому назад исчезла Куржани — внезапно, без предупреждения, без следов. Сату Халович еще даже не успел вручить своей возлюбленной все подарки из того обстоятельного списка, составленного на ватмане. Он знал, что сведения о Куржани ему может дать только сам шейх. Но где шейх? Как к нему добраться? Как его найти?..

Ханбеков сел за стол. Перед ним лежали деловые бумаги, ждущие его решения. Он попробовал работать. Но ничего не получалось. Он не мог понять смысла бумаг, которые читал, не мог уразуметь, о чем ему говорят по телефону, не мог уяснить, что сообщила секретарша.

Поняв наконец бесплодность своего дальнейшего пребывания в служебном кабинете, влюбленный ответработник сказал секретарше, что уезжает на два дня на отгонные пастбища в горы, и ушел.

На улице ему неожиданно встретился Сапи. Вот кто может помочь! Он же стал, кажется, одним из ближайших мюридов шейха и, конечно, все знает.

— Сапи! — радостно крикнул Ханбеков. — Ты опять встречаешься мне в трудную минуту.

— Добрый день, Сату Халович. Вы нуждаетесь в моей помощи?

Ханбеков сказал, что очень хотел бы повидать святого шейха по весьма важному делу.

— Это, пожалуй, можно, — ответил Сапи.

— Правда? Значит, наш старший брат уже вернулся из Калмыкии?

— Это, пожалуй, можно, — не отвечая на вопрос, повторил Сапи. — Отправляйтесь сегодня в Гатин-Кале и ждите там меня в доме своего друга Хизира. Я приеду и, вероятно, смогу устроить вам встречу со святым шейхом.

— Ах, как я рад, как я рад! — запрыгал Ханбеков на одной ножке, обутой в хромовый сапог и одетой в диагоналевое галифе.

Прохожие, большинство которых знали Сату Халовича в лицо, были поражены этим зрелищем. Одни думали, что он столь необычно выражает свой восторг по поводу колоссального перевыполнения плана сельскохозяйственных работ в районе; другим пришло на ум, что дело тут, вероятно, в получении крупных ассигнований на благоустройство города; третьи были уверены, что Ханбекову только что вручили телеграмму приблизительно следующего содержания: «Местом проведения очередных Всемирных Олимпийских игр выбран ваш город»; четвертые… Словом, все думали по-разному. Но никому, ни одному человеку не пришло в голову, что они видят восторг ответственного члена райисполкома по поводу предстоящего ему через посредство шейха любовного свидания…

Глава тринадцатая

Два всадника торопили своих коней по узкой горной дороге. Серые, с красноватыми вкраплениями, полузавешенные темно-зеленым плющом, скалы неотступно тянулись с левой стороны дороги. С правой — зияло ущелье, по дну которого с грохотом катил свои воды Аргун, неистовый, как сектант на радении. Впереди в сверкании солнца и снега возникали все новые и новые вершины. Возникали — и оставались за спиной.

В одном из всадников читатель без труда бы узнал гуртоправа Заготскота хорошо нам знакомого Сапи, верного мюрида Жумы. Второго же всадника мы встречаем впервые. Это новообращенный приверженец учения святого Жумы, беспорочный Усман, человек с бледным лицом и с горящими глазами фанатика. Ему было лет тридцать пять — сорок.

Когда на дальних вершинах погасли последние отблески солнца, и в небе зажглись первые звезды, когда дорога уже перешла в чуть видную тропу, всадники наконец приблизились к цели своего пути, к тайной резиденции святого Жумы. Откуда-то прямо из скалы к ним вышел человек в маске и, удостоверившись, что это свои, предложил им спешиться, завязал обоим плотной темной лентой глаза и куда-то повел.

Новообращенному Усману стало жутковато. «Возврата назад уже нет, — подумал он. — А впереди — трудный и опасный путь. Без семьи, без близких людей…»

Но вот они прошли какие-то двери, еще одни, еще… Остановились.

— Развяжите им глаза, — раздался властный голос.

Повязки пали — перед ними стоял сам святой шейх.

— Ассалям алейкум! — в трепетном порыве воскликнул Усман.

— Ва алейкум салям! — с достоинством ответил Жума и заключил новообращенного в свои объятья.

Сапи удалился. Хозяин пригласил гостя занять место в удобном низком кресле, сам сел в такое же кресло напротив, и беседа потекла.

— Я счастлив видеть вас в добром здравии, — почтительно сказал Усман, — после всего, что случилось!..

— Да, действительно! — улыбнулся Жума. — Пришлось кое-что пережить, пришлось и поволноваться. Кольцо вокруг меня сужалось неумолимо. Но аллах не оставил нас своей милостью. Благодаря его промыслу нам удалось буквально в последний миг ускользнуть, и вот мы здесь — в тиши и в полной безопасности. Однако не следует думать, что мы озабочены лишь спасением самих себя, что мы порвали связь с внешним миром. Наоборот, мы сделали эту связь еще более надежной и гибкой.

Жума встал, подошел к укрытой занавесом стене и где-то в углу нажал едва заметную кнопку. Занавес раздвинулся, и перед изумленным Усманом предстало множество телевизионных экранов.

— Наши скрытые телекамеры, — сказал Жума, — сейчас установлены во всех ключевых пунктах района. Вот на этом экране мы можем видеть все, что происходит в кабинете одного ответственного работника, на соседнем — зрительный зал районного Дома культуры, рядом — районный вытрезвитель.

— Вытрезвитель? — переспросил новообращенный.

— Разумеется, — пожал плечами святой шейх. — Это одна из самых горячих точек района. Третий экран дает нам наибольшее количество самой ценной информации. Вот, пожалуйста.

Жума включил третий экран. Через несколько секунд появилось изображение человека, в унылой позе сидящего на скамье. Святой шейх объяснял:

— Перед нами камера вытрезвителя. Правда, сейчас ничего интересного мы не наблюдаем. Рядовой нечестивец, которого мы видим, вероятно, уже прошел соответствующую санитарно-гигиеническую обработку и находится в обычном для данной фазы состоянии мировой скорби. Как ты думаешь, кто этот человек?

— Откуда же мне знать, о почтеннейший! — молитвенно сложил руки Усман.

— Я, разумеется, тоже не могу назвать имени этого человека, — презрительно усмехнулся Жума. — Но я абсолютно уверен, что это кто-нибудь из активистов антирелигиозной пропаганды.

Вдруг человек на скамье зашевелился, встал и пошел на камеру, установленную, как видно, где-то над входом. Через несколько секунд лицо его стало видно совершенно отчетливо: лягушачьи глаза, утиный нос, ослиные уши, лошадиные зубы, бычья шея… И хотя он был наголо острижен, Жума тотчас узнал его: это был Бирка!

— Негодяй! — закричал, как резаный, святой шейх. — Он уже давным-давно должен быть с ответственным заданием в Сочи, а вместо этого все еще в вытрезвителе. Кезилг уже успел съездить за океан, а он… Мерзавец! Прокляну! Отлучу! Посажу на кол!

Святой шейх выключил экран, задвинул занавес, подбежал к письменному столу и нажал кнопку звонка. Вошел секретарь Мусост.

— Бирку — живого или мертвого — ко мне!

— Но он в Сочи, о повелитель, — покорно склонил голову Мусост.

— Он в районном вытрезвителе. Надо его оттуда выкрасть!

— Будет сделано, — сказал секретарь и удалился.

Жума встал из-за стола и несколько раз прошелся по кабинету из угла в угол, успокаиваясь. Потом заговорил:

— Аллах до поры до времени оставляет нечестивцев в покое на грешной земле, но лишь для того, чтобы на том свете покарать сразу за все…

— Воистину так! — поддакнул новообращенный.

— Но оставим это. Я призвал тебя, Усман, в эту священную обитель верного слуги аллаха затем, чтобы через тебя передать слово пророка тем правоверным района, где ты живешь, которые еще способны это слово воспринять.

— Да возвысит тебя за это аллах! — благодарно воскликнул Усман.

Глава четырнадцатая

Доклад Кезилга о предстоящем матче близился к концу, когда вошел дежурный мюрид.

— О повелитель! — обратился он к Жуме. — Ввиду особой важности только что полученного мной по радио донесения позволь немедленно сообщить его.

— Что такое? — Жума был явно недоволен тем, что ему мешают слушать Кезилга.

— Операция по извлечению мюрида Бирки из районного вытрезвителя имени академика Павлова успешно завершена. Наши люди, проводившие операцию, сейчас находятся на пути сюда.

— Кто руководил операцией?

— Мюрид Дика.

— Представить его к награде.

Секретарь Мусост тотчас записал повеление шейха.

— Когда они будут здесь?

— Думаю, очень скоро, так как большую часть пути она преодолеют на машине, а навстречу им, туда, где кончается шоссе и начинается горная трона, уже высланы свежие лошади.

— Отлично, — сказал Жума, вставая. — Тогда на этом мы прервем слушание отчета Кезилга, закончим завтра. Братья будильники, вы свободны.

Все встали и с явно разочарованным видом — уж очень не терпелось узнать, что Кезилг расскажет еще, — направились к выходу. Новообращенного Усмана шейх попросил остаться. Когда дверь за последним мюридом закрылась, вдруг за окном, в лесу, раздался печальный и жуткий крик совы.

— Должно быть, все-таки скучновато в этой лесной глуши? — неуютно поеживаясь, спросил Усман.

— Ах, о чем ты говоришь! — досадливо махнул рукой Жума, вновь усаживаясь в кресло и приглашая сесть собеседника. — Если бы ты только знал, какой у меня напряженный рабочий день! Я не могу себе позволять такую роскошь, как скука. Рабочий день у шейхов ненормированный, и мы не знаем, что такое выходной или отпуск. А вот мои мюриды уже поговаривают о восьмичасовом рабочем дне, о двух выходных в неделю, о повышенной оплате сверхурочной работы. И что же ты думаешь? Вероятно, я пойду на то, чтобы удовлетворить все их требования. Бессмысленно противиться — современный советский мюрид это совсем не то, что мюрид времен Шамиля, он, дитя эпохи, знает КЗОТ[2] и отлично осведомлен о всех правах трудящихся в нашей стране.

— Прости, о повелитель, — смущенно проговорил Усман, — ты упомянул об оплате… Разве мюриды получают жалование?

Жума расхохотался:

— О, святая простота. Конечно!.. Только они не желают называть это жалованием, а говорят «зарплата». Более того, они пользуются правом на оплаченный отпуск, а в случае болезни получают по бюллетеню.

— По бюллетеню? А кто же выдает бюллетени?

— У нас есть мюрид-врач, у него кабинет, оборудованный по последнему слову медицинской техники.

— Вай, вай! — изумленно качал головой новообращенный.

— Но и это еще не все, — продолжал Жума. — Секта божьих усыпальников в своей пропаганде против нас особенно напирала на то, что у них жены членов секты пользуются правом на оплаченный декретный отпуск. И что же? Пришлось и нам пойти на это. С недавних пор жены божьих будильников тоже получают пособие в связи с беременностью и родами из средств общинной казны. Это явное беззаконие, так как своим обычным чередом такое пособие им идет по месту работы, и выходит, что они получают двойное пособие. Но что делать. Если я не выполню хоть одно требование мюридов, они завтра же все разбегутся, ибо это люди, которые прекрасно знают, как ярко светит солнце советской конституции, и очень любят греться и загорать под этим незакатным солнцем. Чтобы загар был везде ровным, они часто нежатся под теплыми лучами совершенно голыми.

— А как обстоит дело со стажем? — спросил Усман.

— О, ты коснулся больного пункта. У нас есть два еще не решенных в этой области вопроса: мы не знаем, как быть со стажем и пенсией, и у нас нет соцстраховских путевок в дома отдыха. Например, старик Абдулрешид, ссылаясь на свои особые заслуги перед аллахом, уже давно настаивает на персональной пенсии, а молодые мюриды требуют дешевых путевок в дома отдыха. Но никому из них мы пока не можем ничего дать, мы лишь уповаем, что Всемогущий со временем разрешит и это наше затруднение.

Жума замолчал. В наступившей тишине стал слышен шум, похожий на шум ровно работающего вентилятора, это Усман шевелил мозгами, усваивая сказанное шейхом.

— Да, мой друг, — продолжал через некоторое время Жума, — мы не имеем права игнорировать достижения социального прогресса, как и последствия научно-технической революции. Иначе говоря, мы в такой же мере обязаны оплачивать декретные отпуска женам сектантов, как пользуемся для успеха нашего дела телекамерами и магнитофонами.

— Но ведь все эти декретные отпуска, бюллетени, — с болью в голосе проговорил Усман, — разве это не свидетельствует о падении веры?

— Конечно, свидетельствует. Я смотрю правде в глава, — вздохнул Жума. — Тут мы подошли именно к тому, ради чего я попросил тебя остаться. Да, вера падает. Но это для нас может означать лишь одно: мы обязаны сделать все, утроить усилия, чтобы спасти веру. Одной из важных мер, разработанных мной с этой целью, должна явиться срочная организация массового паломничества в святые места нашего района. Я составил четкий график, точно установив, жители какого аула, когда и куда должны отправиться. Возглавить группы паломников должны такие сильные и преданные аллаху люди, как ты, Усман. Эту работу надо провести умно, тонко, с душой.

— Я счастлив быть рабом святого дела! — искренно воскликнул новообращенный.

— Благодарю, — сдержанно ответил шейх. — Позже ты получишь в письменном виде все необходимые инструкции, план операции и карту с нанесенным на ней маршрутом. Все эти бумаги ты обязан будешь хранить, как зеницу ока… А теперь у меня к тебе еще одно дело. Хочу посоветоваться…

Жума нажал кнопку звонка. Вошел дежурный мюрид.

— Бирка еще не доставлен? — строго спросил шейх.

— Никак нет, о мудрейший.

— Тогда немедленно прислать ко мне мюрида Сапи.

Через несколько минут Сапи явился.

— Как ты думаешь, — спросил его Жума, — Ханбеков уже добрался до Гатин-Кале?

Сапи смущенно молчал. Шейх понял его.

— Можешь говорить свободно. Усман наш человек.

— Да, святой владыка, — тотчас ответил мюрид. — Ханбеков, конечно, уже добрался. Ведь он поехал на машине.

— Ему известно хоть что-нибудь, хоть приблизительно о нашем местопребывании?

— Никак нет.

— Хорошо. Можешь идти.

Когда мюрид вышел, шейх сказал:

— Ханбеков — нужный нам человек. Он обладает необходимой для нашего времени гибкостью. Мы часто нуждаемся в его услугах и пользуемся ими. Но сейчас он сам в трудном положении и хочет, чтобы я ему помог. Как думаешь, позвать его сюда сразу или помариновать?

— Конечно, надо помариновать, — без колебания ответил Усман. — Пусть он вернется в Малхан-ирзе, а потом еще раз поднимется из долины в горы.

Святой шейх хитрил. Он прекрасно знал и без советчиков, как ему поступить с Ханбековым, но он хотел испытать, прощупать Усмана, так как связывал с ним такие важные планы, как организация паломничества. По опыту Жуме было известно, что в серьезных делах, требующих энергии, самозабвения, смелости, неофиты гораздо надежнее старых сектантов, многие из которых уже обленились душой. Вот почему именно Усману он предназначил роль организатора паломничества, вот почему он был с ним то доверительно-откровенен, то задавал ему вопросы, ответы на которые интересовали его совсем по-особенному.

— Почему ты так решил? — прищурился шейх.

— Он должен глубже прочувствовать твое величие, несравненный, и свою зависимость от твоей воли. Тогда он впредь будет более сговорчив, будет послушнее выполнять твои поручения.

Жуме понравилось рассуждение новообращенного. «Молодец!» — усмехнулся он.

Раздался телефонный звонок. Шейх снял трубку. Дежурный доложил о прибытии мюрида Дика с освобожденным из вытрезвителя Биркой.

— Пусть войдут вместе, — сказал Жума и резко положил трубку.

Через минуту открылась дверь, и Бирка прямо у порога бухнулся на колени, пополз к шейху. Тот презрительно оттолкнул его и обратился к Дике:

— Как вам это удалось?

— Не так просто, о солнцеликий. Наши люди проникли во все алкогольные пункты поселка и сперва лишь притворились там сильно пьяными, надеясь в таком виде попасть в вытрезвитель. Но провести несравненную Халипат нам не удалось. Тогда я отдал распоряжение нашим людям напиться на самом деле.

— Я думаю, — тотчас перебил шейх, — мюриды не так-то легко согласились пойти на столь тяжкое нарушение запрета Корана?

— Да, повелитель. Нигде не было ничего, кроме дорогого коньяка, и мюриды некоторое время колебались. Мне пришлось показать личный пример. Правда, потом почти все превзошли меня.

— Аллах вам это простит. Вы действовали в интересах святого дела.

— Теперь мы уже беспрепятственно, на вполне законном основании проникли в вытрезвитель. Остальное, о мудрейший, было делом техники.

— Молодец. Ты получишь большую награду. А ты, — шейх пнул ногой распростертое тело Бирки, — можешь искупить свою вину только безукоризненным выполнением задания сочинской командировки. Теперь же — исчезни с моих глаз, нечестивец.

Бирка, пятясь и без конца отвешивая поклоны, на карачках выполз за дверь. Дика удалился вслед за ним.

Несколько минут длилось тягостное молчание. Наконец Усман решил сделать вид, словно ничего особенною не произошло, что можно продолжать прерванный разговор, к спросил:

— Ханбеков — член секты?

— Формально нет. Но он очень сочувствует нам и во всем помогает. — Шейх, кажется, тоже был расположен продолжить беседу.

— Бескорыстно? Из одной любви к аллаху?

— Ну, нет! Его любовь к аллаху приходится подкреплять то бараном, то гусем, то корзинкой яиц…

— А в каком он сейчас затруднении, если не секрет?

— Секрета нет, — Жума бодро потер лысеющий лоб. — Он, видишь ли, на старости лет завел шашни с моей дальней родственницей Куржани. А ей — она, конечно, член секты, наш человек — пришлось скрыться из Малхан-ирзе. Куда — Ханбекову неизвестно. Он затосковал, захотел любви. И теперь просит, чтобы я помог ему найти его крошку.

— Он действительно влюблен в нее?

— Как ишак! Хотя и женат.

— Это можно прекрасно использовать! Надо тайно обвенчать старикашку на красотке по всем правилам шариата. Пусть у него будет вторая, нелегальная жена. Это еще сильнее свяжет его с нами, он весь будет в нашей власти.

— У тебя золотая голова! — Жума восхищенно хлопнул Усмана по плечу и нажал кнопку звонка. — Сапи!

— Я здесь! — Сапи тотчас появился на пороге.

— Сапи! Ты, конечно, устал, но что делать! На вороном скакуне, который отдыхает уже второй день, тебе придется лететь в Гатин-Кале. Скажи Ханбекову, что я уже вернулся из Калмыкии, но очень занят, не могу его принять. Пусть он пойдет к Хаджимахме, у которого сейчас живет в Гатин-Кале наша дорогая Куржани, и возьмет у нее мое письмо. А письмо это ты сейчас получишь и передашь его Куржани, прежде чем идти к Ханбекову. Ясно?

— Ясно. Все будет сделано, — отчеканил Сапи.

Глава пятнадцатая

Товсултан Казуев сидел на скамье в тени старого орехового дерева и смотрел, как жена развешивает во дворе выстиранное белье. Сегодня у него первый день отпуска. Как хорошо было бы поехать куда-нибудь с Кесират отдохнуть! Она выглядит такой уставшей. Все эти неприятности и столкновения с Ханбековым, происки Жумы и его секты она принимает слишком близко к сердцу. Но, увы, поехать вместе нельзя: у жены сейчас очень много работы в школе, и ее, конечно, не отпустят. «Это белое платье с синими горошками еще недавно так плотно облегало ее стройную фигуру, — печально думал он, — а теперь оно висит на ней, как на вешалке…»

— Кеси! — негромко позвал муж. — Иди посиди со мной, отдохни.

С пустым тазом в руках жена подошла и села рядом.

— Ты, должно быть, проголодался? Сейчас будем ужинать.

Товсултан хотел сказать жене много ласковых слов, спросить, нельзя ли все-таки ей тоже взять отпуск, как вдруг раздался резкий, квакающий голос:

— Добрый вечер, друзья!

Это был Бирка. Ему давным-давно надлежало быть в Сочи, но он очень беспокоился по поводу своих недавних прегрешений перед Жумой и перед сектой, боялся кары и потому еще до отъезда решил обтяпать одно дельце, которое смягчило бы его вину, а может быть, даровало бы даже полное прощение.

— Мир тебе! — ответил Товсултан, подавая нежданному гостю руку.

Кесират тоже поздоровалась и ушла в дом накрывать на стол к ужину. Бирка занял освободившееся на скамье место.

— Знаешь, Товсултан, — бодро начал он, прикрыв глаза куриными перепонками век, — я горжусь, что живу в одном ауле с таким человеком, как ты!

— И я горжусь, что живу в одной республике с таким человеком, как ты, — усмехнулся Казуев.

— А я горжусь, что живу с тобой в одной стране! — перепонки исчезли, и обнажились маленькие остренькие мышиные глазки.

— А я горжусь, что живу с тобой на одной планете, — не уступал Казуев.

— А я горжусь, что живу с тобой, — тонкие, волосатые, как бычьи хвосты, руки гостя описали огромный круг в воздухе, — в одной Галактике!

— Ну, против Галактики не попрешь, — покачал головой хозяин. — Короче, что тебе от меня надо?

— Ты для меня герой нашего времени!

— Я говорю: короче. Что надо? Выпить и закусить или только выпить?

— Ах, Товсултан, Товсултан!.. Несмотря на все твое совершенство, ты порой бываешь несносен… Ведь всем известно, что я уже давно не пью. И не за этим я пришел к тебе. Я пришел с возвышенной целью. Мне от тебя ничего не надо. Это тебе нужна моя помощь!

— Вот как? Не подозревал!

— Да, мой друг, тебе нужна моя помощь… Ты очень виноват перед аллахом и перед его верным слугой, которого при твоем живейшем содействии дотла разорили и вынудили бежать из этих мест. Но мы помним, что ты — племянник беспорочного Абдулрешида. Абдулрешид стар, но он еще не собирается к праотцам, и это с его стороны очень благородно, ибо он цементирует наше родство.

— Ты не мог бы все-таки покороче? — Казуев нетерпеливо стукнул ладонью по коленке.

— В таких вопросах, мой друг, нельзя спешить, — Бирка протестующе потряс своей маленькой бараньей головой. — Так вот, помня о твоем родстве с Абдулрешидом, мы готовы тебе все простить, но при одном условии…

— Если я принародно объявлю, что горд и счастлив жить с твоим Жумой в одной Галактике? — засмеялся Казуев.

— О, нет, — глаза снова скрылись за куриными перепонками и вскоре появились вновь. — Принародно ничего делать не надо!

— А что нее надо?

— Надо совершить одно тайное действие.

— Да какое, черт возьми?

— Вступить в нашу секту.

Казуев захохотал:

— И только-то? Ну, Бирка, ты даешь!.. Ведь тебе же известно, что я член партии. Хоть бы этого побоялся!

— Да, мы знаем, что ты член партии, но мы знаем и то, в каком ты затруднительном сейчас положении. Уж одна твоя ссора с Ханбековым…

— Плевать мне на Ханбекова! Как и на Жуму!

— Напрасно, напрасно… Ханбеков — это сила! Мы тебя с этой силой примирим, и все твои дела придут в полный порядок. Жума — тоже сила. Ты имел возможность в этом убедиться. Сколько хитрых засад и ловушек ни ему строили! Сколько раз заносили над ним меч коварства! А он — как луч солнца, который не поймаешь в сети и не разрубишь мечом!

— Этот луч солнца довольно гнусно обошелся со мной. Когда он вернулся в Тийна-эвл, я помог ему с работой, с жильем. Я думал, что помогаю честному труженику. А теперь мои записки, в которых я просил тогда Приходченко и Ханбекова тоже кое-что сделать для Жумы, используются как улика против меня: якобы я намеренно и сознательно помогал религиозному фанатику. Эти записки, оказывается, Жума в свое время не передал по назначению, добившись своего и без них, а теперь он пустил их против меня.

— О, святая простота! — Бирка вскинул свои волосатые руки к небу. — Неужели ты не понимаешь и этого? Святой шейх обратил твои записки против тебя лишь для того, чтобы ценой кратких земных мук даровать тебе потом вечное блаженство.

— Хватит, Бирка, болтать. Я устал.

— Подумай, Товсултан. Если ты не будешь с нами, тебя ожидают муки на этом и на том свете.

— Ну, ладно, ладно. Я пошел.

— Значит, нет? Вечные муки же…

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Решительно нет?

— Решительно нет.

— Тогда дай выпить и закусить.

— Вот это разговор джигита!.. Кесират! Выйди к нам. Бирка хочет на тебя еще раз взглянуть.

Почти тотчас, словно была наготове, Кесират вышла из дома с большим блюдом, на котором красовался стакан водки, килограммовый кусок баранины и большой, с полметра, огурец.

Глава шестнадцатая

…— Спасибо, — сказал Бирка, отправляя в свою волчью пасть вторую половину полуметрового огурца. — Но все-таки ты будешь несчастен на этом и на том свете.

— Перестань мелочиться, — укоризненно покачал головой Казуев. — Неужели за стакан водки, кусок баранины и такой прекрасный огурец ты не можешь пообещать мне вечное блаженство?

— Мне дороже всего на свете истина! — Бирка поднял над головой перст, кривой и тонкий, как поросячий хвост. Он хотел сказать что-то еще, но в калитке показался Абдулрешид.

— Не знаю, о чем вы тут говорили, — тихо сказал старик после того, как все почтительно поздоровались с ним, — но я уверен, что вы говорили как добрые родственники.

— О, да! — тотчас отозвался Казуев. — Родственник-хозяин угощал родственника-гостя молодой бараниной, а гость сулил хозяину вечные муки.

— Это так? — Абдулрешид строго посмотрел на Бирку.

— Разреши мне удалиться, — не отвечая на вопрос, сказал захмелевший Бирка. — Мне очень грустно. Я пойду оплакивать судьбу Товсултана. Ассалам алейкум!

Старик проводил его до калитки. Они обнялись.

— Счастливого пути, брат.

Абдулрешид вернулся под ореховое дерево и начал молиться.

Сумерки уже сгустились. Вдали затихал гул моторов. На небе сияли звезды. В садовом арыке квакала одинокая, печальная, как Бирка, лягушка. А старик молился… Товсултан почтительно ждал окончания молитвы.

Пришедшая с работы Санет помогала матери накрывать на стол. Когда все было готово и Абдулрешид закончил молитву, Кесират позвала мужчин в дом ужинать. За столом и муж, и жена, и дочь делали вид, будто им легко, весело, но на самом деле у всех на душе было тревожно: все чувствовали, что старик зашел неспроста, и ждали неприятных вестей или трудного разговора. Наконец Абдулрешид отодвинул от себя пустую тарелку, откинулся на спинку стула и начал:

— Смотрю я на тебя, Товсултан, и старое сердце мое сжимается от боли.

«Начало многообещающее», — отметил про себя Казуев.

— Как трудно ты живешь! Какие у тебя плохие отношения с хорошими людьми. С хорошими и могущественными.

— Прежде всего, ты имеешь в виду Ханбекова и Жуму?

— Конечно!

— И советуешь мне наладить с ними отношения?

— Так поступил бы всякий, кого аллах не лишил разума.

— А для этого мне надо вступить в вашу секту? Именно к этому призывал меня до твоего прихода Бирка.

— Неужели? — старик искренне изумился. — Нет, я тебя к этому призывать не стану. Есть другой, гораздо более приемлемый для тебя путь.

— Это какой же? — Казуев с любопытством уставился на собеседника.

— Пусть женщины оставят беседу мужчин, — распорядительным голосом сказал старик.

— В нашем доме это не принято, но так и быть — пусть оставят.

Когда Кесират и Санет вышли, старик сказал:

— Если ты помиришься с Ханбековым, твоя жизнь станет совсем другой. А у тебя есть прекрасная возможность для примирения. Ты можешь породниться с Сату Халовичем.

— Породниться? Но ведь вы же, сектанты, и так без конца твердите, что все жители аула — один большой род, что отношения между ними должны быть родственными, что во всем надо слушаться старших в роду.

— Воистину так оно и есть! Но ты можешь вступить с Ханбековым в еще более тесное родство, а вместе с тобой а я — твой дядя.

— Ну, ну?..

— У тебя живет племянница Саша, а у Ханбекова есть племянник…

— И что же?

— Что же!.. Ханбековский племянник заведует большим складом райпо.

— Прекрасная должность для молодого человека, — усмехнулся Казуев. — А при чем здесь Саша?

— Он только что построил великолепный двухэтажный дом…

— Надеюсь, своими руками? Очень похвально, что юноша так трудолюбив. Но какое дело до этого Саше?

— Ты — сумасшедший? — старик вытаращил глаза.

— Нет. Я, по существу, заменяю Саше отца. И все, что касается ее, меня интересует.

— Но племяннику Ханбекова нравится Саша!

— Она многим нравится. Девушка красивая, умная.

— В том-то и дело, что слишком многим! На нее пялят глаза все эти длинноволосые прощелыги. Далеко ли по нынешним вольным временам до греха! А ведь чеченец может перенести и голод и нищету, но он не перенесет позора. Разве ты перенесешь позор своей племянницы? Раньше чеченец мог восстановить свое доброе имя в глазах люден тем, что отрубал кинжалом голову опозорившейся жене, дочери или племяннице, и насаживал голову на кол. Но теперь чеченца лишили этой возможности. Чем защитишь ты свое имя и честь, честь всего нашего рода, если Саша будет опозорена?

— Дорогой дядя, — засмеялся Казуев, — мне просто жутко. Есть ли средство предотвратить грозящий кошмар?

— Есть только одно средство — выдать Сашу замуж за ханбековского племянника. Тем более что она ему нравится.

— Дядя! — проникновенно воззвал Казуев. — Я не хочу быть с тобой непочтительным, но пойми, что ни о какой выдаче Саши замуж против ее воли не может быть и разговора. Я скорее посажу на кол ханбековского племянника, чем допущу насилие над желанием девушки.

— Но ты получишь прекрасный калым — новую «Волгу»!

Казуев начинал злиться.

— Дядя! Это пустая трата времени. Саша выйдет замуж только по своему желанию.

Абдулрешид тоже потерял терпение.

— Я глава рода! — стукнул он кулаком по столу. — Я не позволю нарушать адата отцов. Наши предки выдавали девушек замуж по выбору главы рода. И я выдам Сашу по своему выбору. Выбор этот сделан. Все!

— Только через мой труп! — бросил в лицо старику Товсултан.

— Я проклинаю тебя! — вскочил Абдулрешид.

— Ты возьмешь свое проклятие назад, когда раскусишь фокусы Жумы. Он всеми средствами старается опутать Ханбекова, сделать его совершенно послушным себе. С этой целью придумана и выдача Саши за племянника. Неужели ты не понимаешь?

— Нечестивец! Как ты смеешь говорить такие слова о верном слуге аллаха! За свою дерзость ты, во-первых, сгоришь в аду; во-вторых, тебя снимут с работы за падеж телят на ферме; в-третьих, тебя исключат из партии за то, что ты помогал Жуме. И сбыться всему этому поможем мы — божьи будильники. Ты даже не представляешь, какая мы сила. Фишер — и тот с нами заодно!

Товсултан подумал, что Абдулрешид тронулся своим слабым старческим умом.

— Фишер? — переспросил он. — Какой Фишер?

— Какой? Тот самый. О котором сейчас все говорят… Бобби…

Товсултан поднялся и стал медленно приближаться к старику.

— Ата, дорогой, успокойся… Кеси! Воды!.. Ата, ляг отдохнуть. Ты переутомился. В твоем возрасте это опасно…

— Фишер и тот… А ты!.. — Старик вскочил и бросился к двери.

— Да, да, Фишер с вами заодно, — ласково лепетал Казуев, не потеряв еще надежды схватить старика. — А на том свете с вами заодно Капабланка… И Александр Македонский с вами… И Фарадей… И…

— Ты спятил!.. Аллах уже наказал тебя, лишив разума. Но все равно — я проклинаю! — Старик хлопнул дверью, выскочил на улицу и дал такого стрекача, что окончательно уверил Товсултана в своем помешательстве.

Товсултан схватился обеими руками за голову и тяжело спустился на стул.

Вошли Кесират и Санет.

— Что случилось? О чем вы тут шумели?

— Кеси, милая, старик свихнулся! И я в этом виноват. Сначала он говорил, что Сашу надо выдать замуж за какого-то ханбековского племянника, завскладом, что за Сашу я получу «Волгу». Конечно, это уже был сумасшедший бред, и мне надо бы помолчать, а я стал всерьез спорить. И тем самым совершенно вывел его из себя. Он принялся кричать нечто уж вовсе несуразное, — что с ними заодно Роберт Фишер.

— Боже! Бедный старик! — всплеснула руками Кесират. — Чем это может кончиться?

— Папа, — сказала Санет, — ты очень устал и плохо выглядишь. Тебе надо отдохнуть. А здесь отдыха нет. Тебя каждый день будут донимать вот такие же посетители, как сегодня. Уезжай куда-нибудь. Надо проветриться, развлечься, забыть здешние дрязги. Езжай в Москву. Привезешь мне оттуда подарки!..

— В самом деле, Товсултан, — поддержала мысль дочери Кесират. — Это пошло бы тебе на пользу.

— Но Абдулрешид! — простонал Казуев.

— Что ж Абдулрешид, — сказала Санет, — ты не сможешь ему помочь ни выздороветь, ни окончательно сойти с ума.

— Так-то оно так…

Глава семнадцатая

В Гатин-Кале в доме Хизира, своего старого друга, Ханбеков томился ожиданием вестей от Сапи. Он возлежал на тахте, застланной красивым пестрым ковром, и меланхолично жевал ароматный шашлык из молодого барашка, лениво запивая его вином «Кемси-Аре». Обувь он снял, но все пуговицы на его одежде застегнуты: в случае необходимости он был бы готов к самым решительным действиям через тридцать секунд.

В дверь постучали. Поперхнувшись шашлыком, Ханбеков тотчас вскочил. Вошел запыленный Сапи.

— Извините! — стремительно начал он. — Святой шейх лишь на днях вернулся из Калмыкии. У него очень много дел. Пока он не может принять вас. Но, я надеюсь, вы уже получили от него письмо…

— Письмо? Не получал. Какое письмо?

— Как не получали? Оно было послано для вас на имя Куржани.

— Ах, Куржани! — простонал, как голубь, Ханбеков. — Но я же не знаю, где она!

— Куржани здесь, в Гатин-Кале.

— Здесь?! — недожеванный кусок молодого барашка выпал у страдальца любви изо рта.

— Да, здесь. В доме Хаджимахмы. Я могу вас туда проводить.

— Ради аллаха, ради мира на земле, — засуетился Сату Халович, — сделай такую милость… Хочешь вина? Вот шашлык, ешь…

— Спасибо. Потом.

— Только надо, чтобы никто ничего не знал. Моего шофера мы оставим здесь, пойдем пешком.

— Конечно.

Они вышли на улицу. Только здесь, ступив на каменистый грунт дороги, Ханбеков заметил, что он в одних носках. «Ах, черт с ним! Не возвращаться же из-за этого, не терять же время. Куржани должна любить меня и босого».

Сапи тоже лишь теперь увидел, что ответработник райисполкома бос.

— Вам надо вернуться и надеть ботинки, — сказал он.

— Ни в коем случае! — взмолился влюбленный Сату, бодро вышагивая по камням. — Я ежедневно хожу четыре часа босиком. По новейшим рекомендациям науки это совершенно необходимо для освобождения организма от электричества, которое накапливается в нас.

Так они и шли на виду всего поселка: один — высокий и худой — тяжелой походкой уставшего человека, другой — приземистый, плотный, в глухо застегнутом костюме и босой — пританцовывая на острых камнях словно на горячей сковороде.

Когда они подошли к дому Хаджимахмы, от носков Ханбекова остались одни клочья, а ступни его кровоточили.

— Здесь, — сказал тихо Сапи. — Идите. Она, наверное, сейчас одна. А я пойду назад и подкреплюсь с дороги шашлычком.

— О всемогущий аллах, дай мне силы! — прошептал Сату Халович и открыл калитку.

Крадучись, миновал двор. Все было тихо. Он поднялся на крыльцо и, оставляя за собой кровавые следы, прошел через веранду. Никого. Осталась позади одна комната, вторая… В третьей он наконец увидел ее. Задумавшись, она сидела у окна.

— Куржани! — нежно позвал он. — Звезда моя!

— Ах! — она вскочила. — Кто это? Затухалович? Что у тебя за вид?

Он подошел к ней и ласково обнял ее за талию.

— Куржани, ты приносишь мне один страдания! Почему ты исчезла так внезапно, даже не известив своего Сату?

— Это не зависело от меня. Так решил шейх, — она была явно не в духе. — И мое исчезновение в твоих же интересах. Наша затянувшаяся связь могла погубить твою карьеру. А потом — у тебя жена, дочь… Мне надоело быть причиной их обмана.

— Ты вовсе ни при чем, Куржани! Я, лишь один я во всем виноват… Но как ты могла назвать связью нашу…

— Хватит! Нам надо расстаться.

— Ах, что ты говоришь! Это невозможно!..

Ханбеков не находил слов от отчаяния. Он готов был грохнуться на пол и умереть. И лишь сознание того, как непрестижно будет выглядеть его ответственный хруп в глухо застегнутом костюме и с окровавленными ступнями, удерживало его по эту сторону жизни.

А Куржани сознательно, с заранее обдуманной целью разжигала его отчаяние и страсть.

— Нет, нет, это решено — мы расстаемся, — она сбросила с талии его руку.

Ханбекову было уже не до письма Жумы, но он почему-то вспомнил о нем и, чтобы хоть как-то прервать поток раздиравших его душу слов возлюбленной, спросил:

— Кажется, у тебя есть для меня письмо?

— Письмо? Где-то было…

Она вышла в соседнюю комнату и вскоре вернулась с письмом. Конверт был заклеен.

— Ты не читала его?

— Ха! Еще чего не хватало! Очень мне интересно знать, о чем пишет один пенсионер другому. Наверняка о пользе простокваши.

— Позволь, но разве я пенсионер? И разве тебе известно, от кого письмо?

— Отстань!

Сату Халович распечатал письмо и сначала прочитал его про себя, а потом, все более возбуждаясь, с растущим от строки к строке восторгом, — вслух:

«Дорогой Сату! Я давно хотел тебе сказать, что луноликая Куржани и ты, горный орел, достойны друг друга. Мы бы все были очень рады, если бы вы соединили ваши судьбы и освятили ваши отношения согласно обычаю предков, то есть по шариату. Владыка миров разрешает иметь вторую жену, но в наши дни, увы, это удается делать лишь тайно. Тайной останется и твой брак с Куржани. Если вы придете к обоюдному согласию, то я буду счастлив благословить вас. Да осчастливит вас всевышний!

Ваш старый друг…»

— Это что еще за бред? — прервала чтение Куржани. — Кто вздумал нас благословлять и женить.

Сату Халович рыдал от переполнивших его чувств. Между всхлипами у него вырывались отдельные слова и фразы:

— Какое счастье!.. Разве я мог мечтать… Родная!.. Это перст судьбы…

— Какой перст? Подумай лучше о своей карьере. А у меня есть сын…

— Это прекрасно! Я всю жизнь мечтал воспитывать сирот. Мне кажется, что мое подлинное призвание быть не завсельхозотделом райисполкома, а директором сиротского приюта…

— Мой сын вовсе не сирота. У него есть не только мать, но и отец. Да, его отец в конфликте с обществом из-за некоторого различия во взглядах на собственность, сейчас он в тюрьме, но время придет, и он вернется.

— И ты ждешь его? — чуть слышно пролепетал Сату Халович.

— Конечно!

— И ты опять станешь его женой?

— А как же!

Ханбеков повалился на пол, причем на месте, где он стоял, остались два четко обрисованных застывших коркой кровавых следа. Письмо выпало у него из рук.

Куржани подняла письмо и сделала вид, будто с интересом рассматривает подпись.

— Как? Это написал сам великий шейх? — воскликнула она. — Сату? Это написал святой Жума?

— Да, еле произнес Ханбеков.

— Ну, так это же все меняет. Вставай! Как я могу ослушаться святого шейха! Я, конечно, согласна стать твоей второй тайной женой. Конечно!

Ханбекову моментально стало лучше. Он вскочил. В его глазах сверкала слезы радости и умиления.

— О, как я счастлив! — воскликнул он. — Как я благодарен Жуме! Теперь я навсегда его раб. Я буду беспрекословно выполнять все распоряжения шейха, его слово теперь для меня высший закон!

«Этого ему и надо было», — усмехнулась про себя коварная женщина и пошла за йодом, чтобы смазать ступни влюбленного страстотерпца.

Глава восемнадцатая

Казуев только что принял душ и блаженно прилег на диван с газетой в руках. Вот уже пятый день он в Москве и живет в отдельном номере на шестнадцатом этаже гостиницы «Ленинградская», что на Комсомольской площади. Жене и дочери все-таки удалось уговорить его поехать в столицу. И теперь он об этом не жалеет. Ходит по театрам, по музеям, уже был в Тимирязевской сельскохозяйственной академии, где посоветовался по некоторым вопросам своей диссертации… Словом, отдыхает душой и телом да еще проворачивает кое-какие полезные дела. Но все-таки главное достоинство и прелесть его нынешнего пребывания в Москве состояло не столько в посещении Третьяковки или Большого театра, сколько в удалении от дрязг в Тийна-эвл, во временном забвении их. Слушая Атлантова в роли герцога, Казуев, конечно же, испытывал большое удовольствие, но еще большую отраду он испытывал оттого, что вот уже столько дней не слышал голоса Ханбекова. Разумеется, он с наслаждением любовался в Третьяковке полотном Иванова «Явление Христа народу», но не меньший восторг овладевал им при мысли о том, что ни Жума, ни Бирка, ни Сапи не могут здесь явиться ему. Жизнь все-таки, черт возьми, хороша!..

Кто-то постучался.

— Войдите!

Дверь распахнулась, и подобно аравийскому урагану, сразу затмившему для Казуева и свет солнца и всю радость бытия, в номер ворвался Бирка. Он кинулся к Товсултану и заключил его, тотчас одеревеневшего от тоски и злости, в свои объятья.

— Дружище! Как я рад, что ты здесь! Узнал случайно. Ах, чтоб ты всегда был счастлив!

— Сколько? — мрачно спросил Казуса.

— Что?

— Сколько я должен тебе поставить водки, чтобы ты выпил и убрался?

— Брат мой, — сожалеюще-укоризненно покачал своей маленькой бараньей головой Бирка, — зачем такие разговоры между двумя чеченцами, случайно встретившимися в столице! Ведь всем известно, что я давно не пью, особенно за чужой счет. Времена теперь другие, и сейчас у меня столько денег, что я мог бы купить всю эту гостиницу.

— Так быстро все переменилось? Еще несколько дней тому назад у меня во дворе ты ел огурец и был этим счастлив.

— Да, так все переменилось! — Бирка самодовольно хрюкнул. — Сейчас я еду в одну длительную сверхответственную командировку, а святой Жума денег на это не жалеет. Тебе нужны доказательства? Пожалуйста!

Бирка подошел к двери, распахнул ее и позвал: «Тоня!»

Послышался легкий шум, и, толкая впереди себя двухэтажный подвижной столик с яствами и питьем, в номер вошла официантка. Она поздоровалась с Казуевым и принялась переставлять на большой стол все, что стояло у нее: тут были самые дорогие вина, коньяки и самые изысканные блюда. Выходит, что все это приготовлено заранее. «Ловок, шельмец! — подумал Казуев. — И в кармане действительно шевелится копейка…»

Официантка вышла, увозя пустой столик.

Бирка победительно поглядывал то на Казуева, то на роскошный стол. Кажется, начало было неплохим. Не зря он снова пошел на риск и, не согласовав с Жумой своих действий, вместо Сочи махнул в Москву вслед за Товсултаном. Дело в том, что были все основания опасаться, не поехал ли Казуев в столицу с жалобой на дела в Тийна-эвл. Бирка не без основания рассчитывал, что если он обезопасит Казуева, заставит его отбросить свое намерение жаловаться, то заслужит этим великую благодарность и Жумы и Ханбекова.

— Если у тебя так много денег, — пожал плечами Товсултан, — то я не понимаю, зачем ты ко мне пришел и что тебе от меня надо.

— Мне надо от тебя только одно — чтобы ты выпил со мной, — дружелюбно ответил Бирка, наливая себе коньяка, а собеседнику — сухого вина из опасения, что коньяк он пить сразу не станет.

Выпили. После горячего душа прохладное вино показалось Казуеву особенно приятным.

— Ах, как прекрасно можно жить, если отбросить все распри и козни! — вздохнул Бирка, отправляя в свою пасть кусок хлеба, в два слоя намазанный икрой — сперва красной, потом черной.

— Да, конечно, — кивнул головой Казуев, — но ведь есть распри, отбросить которые, к сожалению, не в нашей воле.

— Нет таких распрей! Надо только постараться… Вот ты — зачем ты приехал в Москву?

— Я тут по делам своей диссертации.

— Диссертации? Ты хочешь стать кандидатом наук? Но разве для этого надо ехать в столицу? Да мы там, на месте, в два счета сделаем тебя кандидатом!

— Благодарю. Мне в таком деле ваша помощь не нужна.

— Ты хитришь, Товсултан. Ты приехал совсем с другой целью…

— Кажется, ты хочешь сказать, что знаешь обо мне больше, чем я сам.

— В некотором смысле — да, — загадочно улыбнулся Бирка, снова наливая себе коньяк, а собеседнику вино. — В том смысле, что я могу тебе предсказать твое будущее. Оно целиком зависит от твоих отношений с нами.

— Я уже слышал твои предсказания, пророк-будильник.

Снова выпили, и Бирка отправил в пасть еще один кусок хлеба, в два слоя намазанный икрой, на этот раз наоборот, сперва — черной, потом — красной: Бирка экспериментировал.

— Ты хитришь, Товсултан, хитришь… Конечно, я не думаю, что ты приехал сюда с какими-то кляузами. Я уверен, ты не можешь опуститься до такой низости. Это было бы недостойно чеченца, позорно для почтенного отца семейства, для будущего ученого… Но все-таки — зачем тебе эти кляузы?

Казуев рассмеялся.

— Разве без тебя некому заниматься разоблачениями? Товсултан, ты же порядочный человек! Брось это недостойное дело. Не позорься. Или ты думаешь, что если у тебя не получилось там, то получится здесь? Рассчитываешь, что по твоей жалобе кого-нибудь повесят в Тийна-эвл? Дружище, не те времена. У нас же демократия! Конституция! Даже три — общесоюзная, Российской Федерации и нашей автономной республики. Три конституции — это три солнца!

Бирка скинул пиджак, стянул рубаху и обнажил свое тощее, волосатое и очень загорелое тело.

— Ты думаешь это обыкновенный загар? — он бил себя кулаками в грудь, по плечам и по спине. — Это я умело использую лучи всех трех конституций: грудь я подставляю одной, спину нежу в тепле второй, бока обогреваю сиянием третьей… И многие умеют так же загорать.

— Известна мне ваша теплолюбивая порода загоральщиков, — сказал Товсултан. — И не приведи бог, если кто-нибудь заслонит от вас хоть один лучик, — такой поднимете визг!..

— У нас же демократия! — словно не слыша собеседника продолжал Бирка. — Вот ты оставишь тут жалобу. Что дальше? Жалоба твоя может быть очень проста и наглядна, разобрать ее ничего не стоит, но, блюдя принципы и дух демократизма, столица страны не захочет ущемлять нрава республики, и Москва твою жалобу разбирать не станет, а перешлет в Грозный. В Грозном тоже очень хорошо понимают, что такое демократизм, и отправят жалобу в район. И в районе найдутся светлые головы, знающие, что с демократизмом шутки плохи — твоя жалоба окажется в сельсовете…

— Если так, то почему же ты тратишь столько красноречия, чтобы отговорить меня от жалобы?

— Дорогуша! — взмолился Бирка. — За родную республику обидно! За нее страдаю! Больно, когда ее светлое автономное имя пачкается какими-то кляузами…

Казуев не собирался никуда ни на кого жаловаться, поэтому ему не стоило большого труда сказать:

— Хорошо, Бирка. Ты меня убедил. Дай мне спички.

Бирка протянул зажигалку. Казуев достал из ящика письменного стола письмо жены и поднес его к вспыхнувшей зажигалке. Письмо загорелось.

— Это моя жалоба на Ханбекова, на тебя и на многих других, — письмо уже обжигало пальцы, и Казуев бросил его на поднос. — Сейчас оно сгорит дотла на твоих глазах.

— О! Это поступок, достойный чеченца! — Бирка торопливо собрал с подноса пепел, ссыпал его в бутылку с коньяком, взболтал и налил обоим из этой бутылки. — Выпьем за твое благородство!

— Коньяк, настоянный на жалобе? Это должно быть очень горько.

— Нет. Коньяк, настоянный на пепле жалобы. Это очень сладко.

Они чокнулись и выпили. Бирка продолжал экспериментировать, закусывая бутербродом, сделанным из ананаса и шпрот. Успех у Товсултана окрылил его, он решил идти дальше.

— Как я рад, что ты принял мое первое предложение!

— Первое? — Казуев свел брови. — Будет и второе?

Вместо ответа Бирка повернул рычажок приемника, и комнату заполнила мягкая элегическая мелодия.

— О, если бы души людей были так гармоничны, как эта музыка! — Бирка прикрыл свои мышиные глазки куриными веками. — Как легко и приятно текли бы наши дни…

— Так что же у тебя за второе предложение? — Казуев насторожился.

— Не догадываешься?

— Нет.

— Ну, конечно же, насчет твоей племянницы Саши.

Казуев встал и, чтобы сдержать свои чувства, подошел к окну. Внизу шумела Москва. Можно было разглядеть здания, в которых находились высшие органы народной власти, крупнейшие в мире центры науки, прославленные на всех континентах театры, богатейшие собрания художественных ценностей… А здесь, в номере, сейчас начнется нечто средневеково-дикое, несуразное, постыдное: этот человек с маленькой бараньей головой будет предлагать цену за девушку!

— Пошел вон!

— Послушай, ведь никто не узнает. Мы организуем умыкание по первому разряду, по последнему слову техники, с «Волгой»…

— Пошел вон! — Казуев взял в руку бутылку с коньяком, настоянным на пепле.

Бирка схватил другую бутылку коньяка, нераспечатанную, но вовсе не для того, чтобы обороняться. Он проворно сунул ее в карман брюк, схватил рубашку, пиджак и, голый до пояса, выскочил в коридор.

Казуев взволнованно ходил по комнате. Черт бы побрал этих божьих будильников! Ведь они действительно чего доброго похитят девушку. Особенно легко это может произойти в его отсутствие. Нет, надо завтра же лететь самолетом обратно. Обязательно! Может случиться непоправимое…

Дверь чуть скрипнула. На пороге снова стоял Бирка. Он был в рубашке, надетой второпях поверх пиджака.

— Извини, Товсултан. Ты меня не понял, — он подошел к столу и снова, как ни в чем не бывало, сел. — Товсултан, Москва любит деньги. Вот возьми пятьсот рублей. Они тебе пригодятся.

— Забери свои деньги и сматывай!

— Я же взаймы даю. Если хочешь, отдашь лет через семь-восемь.

— Мне не нужны твои деньги, — Казуев старался побороть свое негодование, — забери их. Спасибо тебе за ужин и будь здоров.

— Товсултан, ты пожалеешь о своей несговорчивости.

— Это я уже слышал. Будь здоров.

— Ты пожалеешь. И очень скоро…

Бирка спрятал в карман деньги и вышел.

Казуев в изнеможении повалился на диван и впал в тяжелое забытье. Должно быть, через час или полтора его привел в чувство стук в дверь. «Неужели опять Бирка?» — подумал он вставая.

Вошла официантка Тоня.

— Вы хотите убрать? — спросил Казуев.

— Да, убрать и заодно рассчитаться.

— Как так? А разве мой гость не рассчитался?

— Нет. Когда он уходил, я встретила его и предъявила счет, но он сказал, что вы запретили ему расплачиваться. Что у чеченцев есть такой священный обычай — платит всегда тот, кто остается, — и что вы никому не позволяете нарушать обычаи предков. Вот. — Она протянула листок, на котором значилось семьдесят три рубля двадцать восемь копеек.

Отлично понимая, что это подрубает его финансовое благополучие, Казуев вынул из кармана деньги и отдал их официантке. «Видимо, Бирка имел в виду именно это, когда сказал, что я очень скоро пожалею о своем упрямстве, — подумал он. — И, вероятно, это лишь начало…»

Глава девятнадцатая

По тенистой лесной дороге шла большая толпа людей. Впереди с бледным отрешенным лицом фанатика в чистом белом бешмете и серой каракулевой шапке шагал Усман. Он вел людей на гору Саясан-Корт к могиле Великого шейха, похороненного на этой горе почти сто лет назад.

Лес расступился, и люди вышли на поляну.

— Правоверные! — Усман взобрался на пенек, повернулся к толпе и поднял руку. — Здесь мы отдохнем перед последним переходом. Располагайтесь.

Люди не заставили себя упрашивать. Все тотчас опустились на траву. Одни забрались в тень, другие после лесного сумрака предпочли погреться на солнце. А Усман, чтобы время не пропадало даром, решил прочитать проповедь.

— Славные рабы Владыки миров! — начал он с чувством. — Мы переживаем такое время, когда на душу каждого правоверного легла небывалая ответственность не только перед аллахом и его пророком, но и перед своей семьей, своим народом. Сегодняшний мир очень сложен и динамичен. В нем неизмеримо умножились и усилились соблазны дьявола — они кружат головы тех, кто слаб и нетверд в святых принципах веры.

Среди людей, расположившихся сейчас на поляне, далеко не все понимали, куда и зачем они идут. Многие думали, что их вовлекли в обыкновенный воскресный культпоход. Поэтому, как водится в таких случаях, о дня взяли с собой не только поесть, но и выпить, другие прихватили транзисторы и гитары, третьи — шахматы а карты…

— Наш долг, — продолжал разоряться Усман, — укрепить веру в душах несчастных. Но в нынешних условиях сделать это непросто. У нас нет мектебов где мы могли бы готовить знающих проповедников и защитников религии, в то время как безбожники имеют в своем распоряжении богатые и разнообразные средства для воспитания убежденных противников святой веры. В их руках школы и театры, музеи и кино, радио и телевидение. Но мы не падаем духом! И одним из доказательств стойкости и величия нашего духа есть это паломничество к святому месту, в коем вы мужественно участвуете. Этот поход предпринят по почину святого шейха Жумы. Он укрепит веру многих…

Кое-кто из участников похода принимал Усмана за обыкновенного культурника, поэтому они решили, что в порядке своей должностной обязанности он задумал развлечь их каким-то комическим монологом. Пока в словах культурника не было ничего смешного, но эти люди надеялись, что вот-вот оратор сделает в своей речи какой-то неожиданный зигзаг, сдвиг и все предстанет в смешном свете. Настороженно ждали. Изготовились для хохота…

— Братья! — страстно воззвал Усман. — В особенно тяжелом положении находятся наши женщины — матери и жены. И особенно большая ответственность ложится на них…

«Ну, вот уже до жен добрался, значит, сейчас, сейчас, — подумали любители посмеяться. — Наверное, добавит еще что-нибудь насчет выпивки — и начнется!»

— Наши жены — существа хрупкие и многострадальные, но в них такая сила, какой нет у сказочных исполинов. Женщина — наша главная опора в борьбе за сохранение святой веры.

— Во дает! — неуверенно хохотнул кто-то под кустом бузины, заглушая бульканье разливаемой по стаканам водки.

— Погодите, сейчас он развернется, — ответили из-под куста орешника, звякнув гитарной струной.

А Усман говорил все с большим вдохновением:

— Среди многочисленных соблазнов и происков дьявола, против которых приходится ежедневно вступать в борьбу нашим женам, оберегающим семейные очаги, один из самых опасных — алкоголь!

«Так и есть! — подумали паломники из числа веселых. — Сейчас подпустит какой-нибудь анекдотец о том, как жена отучала мужа пить».

— Дорогие мусульманки! — женщин среди паломников было больше, чем мужчин, и Усман трепетно протянул к ним руки. — Да поможет вам аллах в вашем святом борении против происков шайтана в современном мире!

— За милых дам! — дружно крикнули под звон стаканов из-под куста бузины, где, видимо, решили, что пора самостоятельно начинать веселье и тем самым помочь завязшему в своей речи культурнику.

Таким же звоном и яростным мажорным перебором струн на тост отозвался куст орешника. Под чинарой, стоящей на опушке, в полную мощность развеселой музыкой грянул транзистор. В разных концах поляны послышались крики: «Ура!»… «Слава советской женщине!»… «Да здравствует труженица-горянка!»…

Усман опешил. Он ошалело пялил глаза на своих паломников и ничего не понимал. Одни правоверные пили, провозглашали совершенно неуместные тосты и лозунги, другие играли на гитарах или слушали транзисторы, третьи достали из рюкзаков ракетки и начали играть в бадминтон, четвертые разоблачились до крайнего предела и ложились загорать, пятые встали в кружок и начали колотить волейбольный мяч… Все это чудовищно противоречило и Корану и всему святому мероприятию, предпринятому по воле шейха!

— Братья! — возопил Усман. — Что вы творите у подножия священной горы! Перестаньте! Аллах покарает вас!

— Во дает! — уже смело захохотал куст бузины. — Эй, шпарь сюда, у нас перцовочка!

— А, ну его! — отозвался орешник. — Скучный. Неопытный еще, видно. Вот я прошлым летом отдыхал на турбазе в Хосте, так там был культурник! Слово скажет — все за животы хватаются. А этот? Плел, плел… Аллах, шайтан, роль женщины в борьбе против соблазнов века… Не смешно! Как она может бороться, если сама и есть главный соблазн всех веков и всех наций. Точно?

— Точно!

— Тогда выпьем.

И бузина с орешником чокнулись.

«Ничего, ничего, — лихорадочно думал Усман. — Нас должны догнать семь автобусов с паломниками: эти безбожники и нечестивцы потонут в их массе, им станет стыдно, они устрашатся грядущей кары, и мы благополучно дойдем до священной могилы. Ничего…»

Раздался дробный стук копыт, и из леса на поляну вылетел на взмыленном коне всадник. Это был Сапи. Он легко нашел глазами Усмана, все еще стоявшего на пне, и подъехал к нему.

— Измена! — крикнул он, соскакивая с лошади.

— Что? Что такое? — Усман сошел со своей трибуны и, схватившись рукой за сердце, сел на нее.

Минут пять Сапи мог твердить лишь одно слово: «Измена!» Потом он отдышался и рассказал, что случилось. Оказывается, божьим будильникам всеми правдами и неправдами, с помощью Ханбекова, действительно удалось «зафрахтовать» семь автобусов. На этих автобусах они объехали сегодня утром многие аулы и поселки района, где их людьми была заранее проведена соответствующая работа, и где нашлись люди, согласившиеся посетить старую могилу на горе Саясан-Корт. Одних действительно интересовала могила, других прельщала возможность подышать в воскресенье горным воздухом, третьих соблазнила бесплатность прогулки… Как бы то ни было, а машины оказались набиты до отказа.

Все шло прекрасно. В двух автобусах иногда даже затягивали религиозные псалмы. Но вдруг, верст трех не доезжая этой поляны, в живописном месте, близ реки, дорогу святой колонне преградили Али Сапарбиев, Салман, Саша и еще несколько комсомольцев. Они попросили паломников выйти из автобусов и послушать, что им скажут. Паломники охотно вышли и расположились вокруг, готовые внимать.

Али Сапарбиев поднялся на ступеньку автобуса и сказал: «Товарищи! Вас везут на могилу шейха, умершего сто лет назад. Мы не хотим вам препятствовать. Но мы можем вам предложить нечто гораздо более интересное, чем могила. Посмотрите туда», — он указал рукой в сторону реки. Там, метрах в трехстах, виднелась самодельная сцена, а поодаль, на самом берегу, стояли накрытые белоснежными скатертями столы; что на столах, разглядеть было нельзя, но они явно не пустовали. «Это приготовили для вас комсомольцы нашего района, — продолжал Сапарбиев. — На сцене через полчаса начнется концерт республиканского ансамбля песни и пляски из Грозного».

Сообщение Али вызвало бурю восторга среди паломников. А когда он сказал, что после концерта можно будет отведать шашлычка из хорошей баранины и запить его стаканчиком легкого вина, то энтузиазм паломников достиг еще большей высоты.

«Итак, дорогие товарищи, кто туда, — Али торопливо махнул в направлении горы и могилы, — а кто сюда!» — жестом Минина на памятнике Мартоса он энергично выбросил указующую длань в сторону сцены и накрытых столов. И все паломники, даже те, кто только что напевал псалмы, ринулись вслед за Сапарбиевым и комсомольцами, заспешившими к реке.

— Променять святую могилу на шашлыки? — гневно воскликнул Усман, выслушав рассказ. — Какой позор!.. Но Сапарбиев! Он еще пожалеет! Ах, как пожалеет, безбожник!..

Он снова вскочил на пенек и стал потрясать кулаками в сторону, откуда Сапи привез ужасную весть.

Между тем рассказ о семи автобусах с паломниками слышал не только Усман, и по поляне тотчас распространился слух, что совсем недалеко отсюда сейчас начнется концерт столичного ансамбля песни и пляски, а после будут бесплатные шашлыки. Люди, рассыпавшиеся по поляне, быстро собрались и веселой колонной, с песнями, с гитарным звоном направились по лесной дороге обратно, туда, где было еще веселей.

Видя это, Усман злобно закричал:

— Ослы! Идиоты! Сатанинские огрызки! Вам же все равно уже не достанется шашлыков! Все съели без вас! Поймите хоть это!..

— Прощай, недоучка! — крикнул ему тот, который был прошлым летом в Хосте. — Повышай свой профессиональный уровень!

Голос у Усмана вдруг пресекся, глаза закатились, и он свалился с пенька на землю. Сапи и три ветхих телом, но твердых в вере старушки стали приводить его в чувство.

Глава двадцатая

Салман бродил по улицам аула в надежде встретить Сашу. Ему не давали покоя, его терзали поползшие по аулу слухи о том, что Саша выходит замуж за Бахаза — племянника Ханбекова. Чем она могла в нем прельститься, в этом жирном курдюке? Неужто ее соблазнили новый дом, машина и должность заведующего складом? Но как же, выходит, мало знал он свою Сашу!.. Говорят, Товсултану обещан грандиозный калым. Но не может же быть, думал Салман, чтобы Казуев пошел на такую сделку! Однако говорят… Кому верить? Что предпринять? Молодой человек не находил себе места. Напряженная работа и успехи в учебе не могли отвлечь Салмана от его черных дум. Даже радость недавней победы над организаторами паломничества к могиле шейха быстро померкли в душе влюбленного, столкнувшись со слухами о замужестве Саши.

Не помня как, Салман очутился на тихой окраине аула. К здесь вдруг почувствовал усталость. В невысоком кустарнике он выбрал место, где трава погуще, лег отдохнуть. И сразу захотелось спать. «Это хорошо, — подумал измученный парень, — высплюсь, успокоюсь». И он уже засыпал, когда его слуха вдруг коснулось то самое имя, которое вызывает у него такой восторг и причиняет такие страдания — Саша. Кто-то совсем близко произнес: «Потерпи. Уже совсем скоро эта красотка Саша станет твоей».

Салман встрепенулся, сел, прислушался.

— Но какой будет шум! Сколько пойдет разговоров! Я бы этого не хотел…

— Разговоров? Плевать тебе на разговоры. Главное, что нас поддерживают и одобряют Жума и Ханбеков.

Салман узнал голоса. Тот, кто не хотел шума, был Бахазой. Уговаривал его приятель Коти, известный всем бездельник.

— Ведь она может закричать и переполошить весь аул, — боязливо сказал Бахаза.

— Конечно, мы вначале постараемся уговорить ее по-хорошему. Ну, а если будет артачиться — кляп в рот и тащим в машину.

Ах, значит, Саша не согласна, радостно подумал Салман, значит, задумано насильственное похищение! У него словно гора свалилась с плеч…

— Но удачно ли мы выбрали время? — опять засомневался Бахаза. — Средь бела дня…

— Ты же прекрасно знаешь, что по вечерам она уже давно не выходит на улицу. Должно быть, пронюхала что-то.

— А ты уверен, что Унисат ей ничего не сказала, что она не предаст?

— Это выяснится очень скоро. Если в течение получаса она появится с Сашей на этой дорожке, значит, она с нами. Не появится — плакали твои пятьдесят тугриков, которые я ей передал. Прельститься деньгами она может, но на предательство, я думаю, все-таки не пойдет.

Послышался шум раздвигаемых кустов. Пришел кто-то третий. Он сказал:

— С машиной все в порядке. Я загнал ее немного поглубже в кусты, чтобы совсем не было видно с дороги. Мотор не выключил.

Этот голос Салман слышал, кажется, впервые. Видимо, его обладатель выполнял роль шофера.

— Молодец, — одобрил Коти. — Все должно быть в полной готовности. Но, откровенно говоря, я начал сомневаться в твоей готовности, Бахаза. Готов ли ты, как только вы останетесь наедине, сразу выполнить свое мужское дело, после которого у нее будут отрезаны все пути к отступлению? Ведь это самое главное во всей нашей операции. Готов?

— Готов, — шмыгнул носом Бахаза.

— Эх, мне бы на твое место! Все было бы в порядке…

Салман едва сдержал себя, чтобы не вскочить, не кинуться на негодяев. Но надо терпеть! Надо не упустить такой счастливой случайности, неожиданно выпавшей ему. Надо перехитрить подлецов.

Послышалось, как кто-то встал с земли.

— Посмотри, не идут ли, — сказал Коти.

— О, всемогущий аллах! — прошептал Бахаза, это он встал. — Да мы прозевали! Они почему-то идут назад…

Двое остальных тоже встали.

— Спокойно, — сказал Коти. — Обратно пошла только Унисат. Так и должно быть. Все в порядке. Вперед!

Пригибаясь, Салман последовал за заговорщиками. Метров через тридцать они вышли на дорогу, а он притаился в нескольких шагах за кустами и все видел.

Саша приближалась.

— Коти, — жалобно проскулил Бахаза, — может, мне в целях сбережения своей мужской силы пойти сесть в машину? А то я тут перенервничаю, переволнуюсь и в нужный момент окажусь не на высоте.

— Молчи, трус несчастный. Поздно! Надо было много лет назад думать, как сберечь свою мужскую силу…

Подошла Саша. В руках у нее букет полевых цветов.

— Ах, какие цветики! — скорчил рожу Коти.

— Здравствуйте, Саша. Далеко ли собрались? — пролепетал Бахаза.

— Здравствуйте, — спокойно ответила девушка. — Подруга упросила сходить с ней в соседний аул. Говорит, что там в магазине появилось кое-что интересное для нас, женщин.

— О, это и нам интересно! — скорчил еще одну рожу Коти. — Но где же подруга?

— Она, растеряха, забыла деньги и вот только что побежала обратно, домой. Она догонит меня.

— А мы вас можем подвезти, у нас машина, — трусливо и приторно улыбнулся Бахаза.

— Спасибо. Погода такая хорошая, что одно удовольствие пройтись.

— Нет, вы поедете с нами, — сказал Коти.

— Не поеду. Я люблю ходить пешком.

— Поедете. И вообще хватит разговоров. Время работает против нас.

— Что такое? — Саша отступила на шаг. — Вы командуете? С чего бы я стала вас слушать?

— С того, что я организовываю ваше счастье!

— Счастье? Мое? Да вы в своем ли уме, молодой человек. Мое счастье я организую, как вы выражаетесь, без вашей помощи, своими руками.

— Саша, — дрожа всем своим жирным телом, вмешался в разговор Бахаза, — он прав. Он действительно организовывает ваше и мое счастье. Твоя судьба, Саша, решена. Тебе суждено стать моей женой…

Саша наконец поняла, что происходит и что должно произойти. Гнев на несколько секунд лишил ее дара речи.

— Идиоты! Ослы! — наконец бросила она всем троим в глаза и, не ожидая, пока они перейдут к действиям, сама со всего маха залепила пощечину Бахазе.

— О! Мне нельзя волноваться! — воскликнул принудительный жених и, прижав к вспыхнувшей щеке ладонь, отошел в сторону.

Коти и шофер бросились на девушку; Салман выскочил из кустов и вихрем налетел на похитителей. Саша моментально поняла, что у нее есть помощник. Завязалась отчаянная борьба. Лишь Бахаза стоял в стороне и время от времени жалобно взывал:

— Саша! Смирись!.. Ведь все решено! Наш брак освящен самим шейхом!.. Скажи этому типу, что ты сама! Скажи, чтобы он отстал!.. Эй, Салман, уходи отсюда! Я дам тебе пятьсот рублей!

Саша оказалась на редкость ловкой и крепкой девушкой, она составила Салману достойную пару в этой потасовке. Похитители ничего не могли сделать, они уже выбивались из сил, и тут Коти зло крикнул Бахазе:

— Ты! Сберегатель своей мужской силы! Помоги же!

Бахаза тяжело вздохнул, покрылся от страха потом, но все-таки ринулся вперед. Он не умел драться, был неповоротлив и неуклюж. Он налетел своей тушей на дерущихся и всех сшиб. Салман на мгновение потерял ориентацию, но все-таки тут же вскочил и в этот момент услыхал крик: «Бахаза! В сторону!» Почти инстинктивно Салман снова плюхнулся на землю. Прогремел выстрел, а за ним — дикий вопль Бахазы.

— Неужели я убил обоих! — в ужасе воскликнул Коти, увидев два поверженных тела.

Бахаза, должно быть испугавшись собственного вопля, внезапно затих.

— Ва-а! На помощь! — раздался еще чей-то вопль. Это кричала Унисат. Оказывается, она была неподалеку и выжидала исхода дела.

— Бахаза! Ты жив? — Коти, бросив пистолет, склонился над распростертой тушей.

— Не знаю, — чуть слышно проговорил сраженный. — Возможно, я выживу, но моя мужская сила убита навеки…

Коти поискал, куда ранен Бахаза, и скоро нашел: рана была в левой ягодице, пуля задела ее вскользь и оставила довольно глубокий кровоточащий след.

— Что ты болтаешь! — с негодованием выпалил Коти. — При чем тут твоя мужская сила? Ты ранен в зад, и рана довольно пустяковая.

— Неужели? — так же тихо пролепетал жених. — А у меня такое ощущение, что рана совсем не там.

— Кончай трепаться! Люди идут.

Действительно, показались люди. Бежать было поздно. Вызванная, очевидно, Унисат, примчалась «скорая помощь». На двух мотоциклах с колясками явились милиционеры.

— Вот, товарищи, — сразу, как только милиционеры заглушили мотоциклы, обратился к ним Коти, — известный всему аулу Салман стрелял в ни в чем неповинного человека. Хотел убить на почве ревности. Берите меня в свидетели и вот его тоже, — он указал на дружка-шофера. — Скажем всю истинную правду. Это ж надо до такого варварства дойти — стрелять в соперника! И нас он, как видите, измордовал и даже покалечил…

Один из милиционеров осторожно кончиками пальцев поднял с земли пистолет, завернул его в газету и положил в карман.

— И вы только подумайте, какое изуверство! — все распространялся Коти, — Он целился так, чтобы, если не убить человека, то уж обязательно лишить его мужского достоинства! Ничего себе приемчики! Каждый будет так стрелять — куда же мы придем?

Оказалось, что похитители пострадали в драке гораздо больше, чем Салман и Саша, поэтому их посадили в машину «скорой помощи» и повезли в больницу. А Салмана и Сашу милиционеры нашли возможным сразу взять в милицию и допросить.

Когда часа через два молодые люди вышли из милиции, Салман сказал:

— Во-первых, я хочу, Саша, отметить, что дралась ты отлично. А во-вторых, у меня к тебе просьба.

— Дралась как умела. А какая просьба?

— Обещаешь выполнить?

— Обещаю, — ответила девушка, не колеблясь.

— Если тебе когда-нибудь потребуется помощь, то ты прежде всего обратишься ко мне.

— Непременно! — Саша улыбнулась и тряхнула волосами — из них посыпались травинки и листочки, набившиеся туда во время схватки.

Глава двадцать первая

На другой день вечером, когда Салман после работы вышел прогуляться все с той же надеждой встретить Сашу, его остановил Сапи. Он сказал, что. Салмана хочет видеть Абдулрешид и просит его сейчас зайти к нему.

— Зачем это я понадобился? — пожал плечами молодой человек.

— Откуда мне знать! — развел руками Сапи. — Но если старый человек просит молодого, то отказать нельзя, ты же понимаешь.

— Конечно, надо бы уважить старика, но у меня дела.

— И все-таки нельзя не пойти.

Салман постоял, почесал лоб. Действительно, делать нечего, надо посетить старца. Иначе выйдет неуважительно, и разговоров не оберешься. Сдержав грустный вздох, он последовал за Сапи.

Через четверть часа они уже были у Абдулрешида. Старик занимал в своем доме самую большую комнату. В ней не стояло никакой мебели, если не считать низкий круглый столик посередине, на котором лежала длинная нитка четок. Все застлано коврами. На стенах висели маленькие пучки травы йиппар, распространявшей своеобразный аромат. На полу вдоль одной стены накидано множество разноцветных подушечек. В углах комнаты тоже висели четки, четки лежали и на подоконниках.

Хозяин был не один. Его гостя, человека с горящими глазами фанатика на бледном лице, Салман не знал.

— Здравствуйте, дядя Абдулрешид, — почтительно проговорил Салман.

— Ассалам алейкум! — ответствовал старик.

— Вы не знакомы? Это Усман, мой кунак из дальнего аула.

Все пожали друг другу руки. Хозяин пригласил садиться прямо на пол, скрестив ноги. Салман вместе со всеми сел, и от непривычки у него очень скоро заныли колени.

— Я слышал, сынок, — ласково начал Абдулрешид, — что у тебя случилась большая неприятность.

— Ничего особенного, ата, — улыбнулся молодой человек, — просто я вступился за хорошую девушку.

— Да, но говорят, что при этом одному ты свернул скулу, второму вывихнул руку, а третьего метким выстрелом из пистолета лишил мужского достоинства.

— Насчет скулы — верно, насчет вывиха — тоже, — Салман загнул два пальца на правой руке, — а вот упомянутое вами достоинство, ата, я вообще сомневаюсь, было ли оно у него.

— Позволь. Что ты говоришь! Он же хотел похитить девушку именно для того, чтобы жениться на ней.

— Я думаю, он хотел жениться на ней лишь потому, что у него уже есть должность, дом, машина, а жены еще нет. Ему нужен придаток к своему положению и имуществу, а не живая женщина.

— Как бы то ни было, — печально покачал бородой старик, — а мы очень беспокоимся и за тебя, и за девушку.

— Ата, почему вы говорите «девушка»? Разве вы не знаете ее имени? Ведь это Саша, ваша родственница, не то выучка, не то внучатая племянница, и вы раньше уверяли всех, что вы ее защитник…

— Да, мой юный друг, я ее защитник. Я и тебя хочу защитить. Но у меня свои способы защиты. Защищая одних, я другим не сворачиваю скулы, не палю в них из пистолета. Я действую так, как учит пророк… Скажи, ты можешь выполнить одну мою просьбу?

— Как не выполнить! — всплеснул руками Сапи.

— Стоит ли об этом спрашивать! — разверз уста и бледнолицый Усман.

Но Салман сказал сдержанно:

— Если смогу, с удовольствием.

— Остогпируллах! — негодующе встрепенулся Сапи. — Как можно так отвечать такому человеку! Он же глава рода!

А Усман просто не нашел слов, чтобы выразить свое возмущение. Он лишь несколько раз щелкнул зубами.

— Моя просьба очень проста, — тихо проговорил старик. — Я не прошу тебя прийти ко мне чистить ковры или полоть мой огород. Я прошу тебя не делать себе же вреда. Это и есть моя защита.

— Вы не могли бы, ата, сказать ясней? — настороженно спросил Салман.

— Конечно, конечно, — закивал головой старик. — Видишь ли, юноша, у каждого человека есть свои родичи, заступники, своя тейпа. Покалеченный тобой Бахаза, как мы все знаем, имеет очень большую и могущественную тейпу. Тебе известно, чей он племянник. Если в таких людей станут стрелять, чтобы лишить их кое-каких достоинств, то в этом мире уже невозможно будет жить…

— Да я же не стрелял в него! — перебил Салман. — И милиция уже знает, кто стрелял.

— Допустим, ты прав, — миролюбиво согласился Абдулрешид. — Но как бы то ни было, а после драки с тобой три искалеченных человека лежат в больнице. Как на это должны смотреть тейпы несчастных калек?

— Так что же вы хотите, ата?

— Я хочу одного: найди способ примирения с Бахазой и его тейпой.

Салман вспылил:

— Мириться с человеком, который хотел украсть девушку и насильно сделать ее своей женой? Подумайте, что вы говорите! Ведь это противоречит не только советским законам и современным нравам, но и древним обычаям вайнахов, которые никогда не прощали оскорбления родной женщины. Преступники протянули свои грязные руки к вашей внучке, а вы на их стороне! Да это же позор, это трусость, предательство!.. Вы первый должны были прийти ей на помощь.

Сапи тяжело дышал, сдерживая негодование. Лицо Усмана из белого сделалось зеленым.

— У меня никакой тейпы, — продолжал Салман, — но немало товарищей, друзей. А если бы их даже и не было, если бы я не мог рассчитывать ни на чью помощь, ни на чью поддержку, я и тогда бы никому не позволил протягивать хищные лапы к Саше. Никому!

Наступило тягостное молчание. Каждый думал, что же теперь делать. Наконец Абдулрешид, поглаживая бороду, сказал:

— Ты молод, Салман. А молодость всегда горяча. Я прощаю тебе твои оскорбления. Я хотел примирить тебя с Бахазой. Ты не хочешь. Что ж, я тебя прощаю. Но тейпы!..

— Плевал я на тейпы пройдох и насильников! Даже если их поддерживают Ханбеков и Жума.

Став из зеленого красным, Усман стукнул кулаком по коленке и крикнул:

— Не смей произносить священное имя шейха!

Сапи вскочил, готовый броситься на Салмана.

— Спокойно, друзья мои, спокойно, — осторожно протянул руки вперед старик. — Садись, Сапи… Скоро он все поймет. Аллах вразумит его… До свидания, Салман. Можешь идти. Мы еще не раз встретимся и поговорим. До свидания.

Выйдя на улицу, Салман с наслаждением вдохнул всей грудью чистый ночной воздух. Только теперь он почувствовал, как душно было в доме Абдулрешида, какой одуряющий запах источали пучки травы йиппар. Он еще раз глубоко вздохнул и, блаженно задрав голову вверх, уставился в звездное небо. Почти над головой ярко сияли звезды из тейпы Большой Медведицы…

Глава двадцать вторая

Прошло три дня.

Тумиша и Халипат по прямому указанию самого шейха прибыли из районного центра в Тийна-эвл для выполнения особо важного задания. Они расположились в доме одинокой молодой вдовы Мелижи. Этот дом, уютный и просторный, хорошо обставленный, окруженный большим садом, наилучшим образом подходил для выполнения того задания, которое дал Жума.

Настал вечер, когда все должно было свершиться.

Тумиша взволнованно ходила вдоль празднично накрытого стола.

— Успокойся, все будет хорошо, — сказала Халипат.

— Ах, нет, это ужасно! — Тумиша нервно затрясла головой. — Замужняя женщина, я вынуждена играть такую роль!

— Но ведь этого хочет сам твой муж, сам святой шейх. Так что тебе не о чем беспокоиться.

— А вдруг парень в самом деле бросится на меня? Он молод, симпатичен, а я тоже не старуха и не деревянная. И что, если я не устою?

— Во-первых, — рассудительно сказала Халипат, — грех, о котором будет знать муж, уже не грех, так как тут нет обмана. Во-вторых, если я не ошибаюсь, святой шейх еще ни разу не нарушил своей святости в твоих объятьях…

— Увы, это так…

— Значит, он муж тебе лишь в высшем, в святом смысле. А является ли измена такому мужу грехом, это еще вопрос.

— Да, но я бы все-таки не хотела…

— В-третьих, разве ты забыла, что на страже твоей добродетели будут стоять могучие и хорошо вооруженные силы?

— Они могут прийти слишком поздно…

— Только в том случае, если ты будешь слишком спешить.

Зазвонил телефон. Тумиша сняла трубку.

— Да, — дрогнувшим голосом сказала она. — Все в порядке. Можно запускать.

Халипат налила большую рюмку коньяка и протянула подруге:

— Выпей, и к тебе придет решительность. Помни, что мы лишь исполнители святой воли.

— Что ж, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Благослови, аллах, — Тумиша приняла рюмку и опрокинула ее в рот.

— Закуси яблочком. А я испаряюсь.

Халипат включила радиолу, поцеловала Тумишу и вышла.

Тумиша взглянула на себя в зеркало. Ей и так последнее время все говорят, что она очень похорошела. А тут еще румянец, вспыхнувший от коньяка, и неподдельная взволнованность, — она действительно была очаровательна.

В дверь постучали. Тумиша выключила лишние лампочки, оставив освещенным только стол. Дальние углы комнаты утонули в таинственном полумраке.

— Да!

Дверь открылась, и вошел Салман. Он был явно удивлен и смущен, увидев Тумишу.

— Здравствуй, — растерянно протянул парень.

— Здравствуй. Проходи, располагайся, — ласково ответила женщина.

— Я встретил сейчас Сапи. Он сказал, что тут собралась хорошая компания моих друзей и что меня очень просят зайти…

— Так оно и есть, — обворожительно улыбнулась Тумиша. — Разве я твой враг, а не друг?

— Да, но почему ты здесь, в чужом доме, и одна?

— У меня день рождения.

— Вот как! Сапи ничего не сказал. Я без подарка…

— Твой подарок — ты сам! — Тумиша с каждой минутой смелела. — Я решила отметить свой день рождения у Мелижи. В Малхан-ирзе у меня неплохая квартирка, но ведь вас же никого не вытащишь туда. А здесь мой дом, ты знаешь, довольно убог. У Мелижи гораздо просторнее, удобнее, красивей.

— Но где же гости?

— Они скоро придут. Ты первый. И мне это очень приятно.

— Сапи говорил, здесь будет Саша…

— Ах, вот на что он тебя поймал!

— Почему поймал?

— Без этого обещания ведь ты сюда не пришел бы?.. Да, да, Саша явится. Она милая девушка. Но чтобы нам не скучать в ожидании гостей, давай выпьем.

Тумиша почти насильно усадила Салмана за стол и налила две рюмки.

— Неудобно раньше времени, не принято, — попытался сопротивляться молодой человек.

— Чепуха! Я именинница, и ты обязан во всем мне подчиняться.

Делать нечего, Салман поднимает рюмку:

— Ну, поздравляю. Желаю тебе вечной молодости и вечной красоты.

— Спасибо. Хотя твое пожелание несбыточно, но оно красиво. Об этом мечтают все женщины мира. Салют!

Выпив и закусив, Салман сказал:

— Тумиша, я почитаю за честь, что ты пригласила меня на свой день рождения. Если бы не такой случай, я и не стал бы пить. Но я тебя поздравил, выпил за тебя, а теперь, извини, я должен уйти.

— О нет, дорогой Салман, умоляю, останься еще. Вдруг никто из гостей не придет? Что ж, я останусь в свой день рождения одна?

— Как это никто не придет?

— Все может случиться в этом зыбком мире.

«А ведь парень очень хорош, — подумала Тумиша. — Странно, что раньше я этого как-то не замечала. Какие красивые глаза! Какое открытое и мужественное лицо. Ах, нет, грех так думать! Ведь я жена святого шейха. Сгинь, сгинь, сатана!..»

— И Саша может не прийти? — насторожился Салман.

— А зачем тебе Саша, если есть я? — Тумиша вскинула подбородок и с вызовом приблизила свое красивое лицо к лицу парня. Он слегка отодвинулся. — И вообще я хочу получить наконец твой подарок.

— Подарок? Какой? Я же ничего не принес.

— Твоим подарком пусть будет горячий поцелуй.

— Но…

— Никаких «но»!

Она метнулась к нему и крепко прильнула губами к его губам. Салман сидел не шелохнувшись.

— Э, да ты не умеешь целоваться! — насмешливо воскликнула женщина.

Чеченец может вынести многое, но не такие слова! Салман встрепенулся словно это она, обнял Тумишу за плечи и жарко поцеловал. Сделать это оказалось ему не так уж и трудно, ибо женщина была прекрасна, а коньяк — крепок.

— О, какой щедрый подарок! — простонала Тумиша и тотчас забыла Жуму, его задание и все на свете.

Если принять в расчет, что она была молодой вдовой, а брак с шейхом носил чисто религиозный характер, то можно ее и понять, и простить.

— Салман! — страстно шептала она. — Загляни в мое сердце!

— Опомнись, Тумиша! Мы же вместе занимались антирелигиозной пропагандой… Ты просто хватила лишнего, — пытался урезонить ее парень. — Вот придут сейчас гости, и хороша ты будешь в их глазах!

— Неужели ты еще не понял, что никакие гости не придут! — Она снова стала приближаться к нему. — Что все это я сделала с единственной целью увидеть тебя?

— Слушай, ты больна! Тебе же потом будет совестно за эти минуты слабости.

Тумиша встала. Салман тоже встал.

— Нет, я вполне здорова, — она взяла его за плечи. — Я знаю, ты любишь физику, электротехнику. Но разве это может помешать тебе любить меня? Сила любви к тебе подняла меня из простых горянок к высотам руководящей работы. Та, что мужественно прошла сквозь гигантские волны жизни к должности заведующей районным Дворцом культуры, может быть твоей верной сподвижницей на тернистом пути к сияющим вершинам науки!

— Благодарю, дорогая Тумиша, — парень попытался снять ее руки с плеч, но безуспешно. — у меня совсем другие планы относительно личной жизни.

— Саша, да? Саша? — она крепко тряхнула его. — О, как я ее ненавижу!.. Салман, сокровище мое, не дай мне умереть!

— Что ты, что ты, — Салман сделал шаг назад и уперся ногой в край тахты.

— Мой дорогой, — она была снова рядом, — не будь сухарем! Не будь пакетным супом! Познай страсть! Познай блаженство!

В экстазе она так шибанула его своей роскошной грудью, что нога, упершаяся в тахту, надломилась, и он упал, она — вслед за ним…

Вдруг один за другим грохнули два выстрела, дверь распахнулась, и в комнату вбежали люди. Впереди с дымящимся ружьем в руках был Усман, рядом толпились Сапи, Халипат, Мелижа, Унисат и кто-то еще.

— Что тут происходит? — воскликнул бледнолицый Усман. — Мы слышали крики о помощи. Кажется, здесь совершается гнусное насилие?

— Да, да, — загалдели все. — Бедная женщина подверглась нападению. Ее честь висит на волоске!

Не отпуская парня из рук, Тумиша крикнула:

— Прочь отсюда! У меня день рождения! Прочь!..

Но к ней бросились, оторвали от парня, стали успокаивать.

— Ах, это ты Салман! — с лживой укоризной в голосе проговорил Сапи. — Вот что ты предпочел доброму примирению! Вчера ты искалечил трех мужчин, сегодня покушаешься на честь беззащитной женщины. Да ты просто чудовище!

— Что болтаешь! — воскликнул Салман, вставая с тахты. — Посмотри на нее и на меня. У нее вся одежда цела, а я в лохмотьях.

— Может быть, ты хочешь сказать, — зловеще проговорил Усман, — что это она, слабое существо, покушалась на твою честь?.. Люди добрые, вы только посмотрите! Ему мало всего содеянного, вдобавок он клевещет на честную труженицу-горянку! Нет, пора положить конец этим бесчинствам!

Тумиша в беспамятстве снова повалилась на тахту.

Сапи открыл дверь в соседнюю комнату к скомандовал Салману:

— Иди туда!

— Что это значит? — возмутился парень. — Немедленно отпустите меня или пойдемте в милицию! Провокаторы!

Двое вновь пришедших взяли Салмана под руки и затолкали в соседнюю комнату. Щелкнул замок.

— Братья мусульмане! — начал Усман, руководивший всей операцией. — Мы должны сейчас же решить участь этого нечестивца.

— Расстрелять его, расстрелять! — в один голос сказали двое.

— Да, — продолжал Усман, — его злодеяния безмерны. Вы все были свидетелями того, что он покусился на честь женщины большой и уважаемой тейпы. И уже за одно это по адату отцов он заслуживает жестокой казни.

Салман довольно хорошо слышал все, происходящее за дверью, и думал: «А что, они ведь и в самом деле могут прикончить. С этих фанатиков станется».

— Но, братья, — голос Усмана фальшиво дрогнул, — хотелось бы обойтись без кровопролития. Какие будут предложения о мерах возмездия?

Предложения посыпались одно за другим.

— Расстрелять!

— Выслать из аула!

— Запретить в течение года есть шашлыки!

— Ну, это уж слишком жестоко. Лучше расстрелять. Пусть не мучается…

Ни к какому решению прийти не смогли. Тогда Усман сказал:

— Придется посоветоваться с самим.

Он достал из кармана портативную рацию, известную под названием «ходилка-говорилка», и стал вступать в связь:

— Мекка! Мекка! Я Медина. Я Медина. Как меня слышите? Вызываю на переговоры Муму. Вызываю Муму…

Послышался недовольный голос шейха:

— Я — Мума. Что там? В чем дело?

— Докладываю, — Усман вытянулся в струнку. — Операция «За честь горянки» успешно завершена. Какие будут указания относительно дальнейшей судьбы Цыпленка?

— Я же тебе ясно сказал, — пробурчал Жума, — или смертная казнь или женитьба на…

Голос осекся, связь прервалась.

— Это гениально! — в один голос воскликнули Халипат, Мелижа и Унисат. — Но на ком женитьба?

Усман встряхивал свою «ходилку-говорилку», стучал ею по лбу, но все тщетно — связь не восстанавливалась, техника подвела…

— На ком шейх велел его женить? — теребили женщины Усмана.

— Разрази меня аллах — забыл! — руководитель операции еще раз стукнул себя по лбу рацией.

— Да как же так?

— Вот так!

Усман мысленно казнил себя. Какой позор! И с чего он взял, что судьбу Салмана надо решать вместе со всеми участниками операции, как решают судьбу санаторной путевки на заседании профкома? Шейх дал на сей счет точные и ясные указания. А он непостижимым образом забыл их и развел тут демократию, чуть не до закрытого голосования дошел… Вот они пережитки проклятого воспитания, не до конца выкорчеванные корни прошлой жизни! И как же они сильны, эти пережитки и корни, если в ответственнейший момент могут внезапно сказаться даже в таком безгранично преданном Жуме человеке, как он…

— Может быть, святой Жума имел в виду меня? — выступила вперед Халипат. — Я женщина совершенно свободная, независимая, суеверная…

— Побойся аллаха! — воскликнул Сапи. — Ты годишься ему в матери.

— Ну и что? Это теперь модно. Я дам ему возможность завершить образование…

— А может быть, шейх говорил обо мне? — с трепетом в голосе спросила Унисат. — Я в отличие от некоторых, как раз в том возрасте…

— В твоем возрасте собаки уже дохнут, — грубо перебил Усман и вдруг снова стукнул себя по лбу «ходилкой-говорилкой». — Вспомнил! Мелижа!.. Мелижа, ты согласна?

— Как я могу противиться воле святого шейха! — потупилась Мелижа. — Да возвысит его аллах!

— Откройте дверь, введите его! — приказал Усман.

Пленника ввели. Он все слышал и знал, что ему предстоит.

— Дорогой друг, издевательски-ласково сказал Усман, — у тебя только два выхода: или ты принимаешь позорную смерть или соглашаешься стать мужем молодой, красивой и весьма обеспеченной вдовы из уважаемой тейпы, чем и будет достигнуто наше полное примирение.

— Ваше первое предложение мне не по душе, — спокойно ответил Салман. — А вторым я просто польщен. Но как отнесется к нему моя будущая супруга? Ведь вы как бы ставите ее на одну доску со смертью…

— Обо мне не беспокойся, дорогой, — нежно пролепетала Мелижа. — Я не обижаюсь.

— Итак? — решительно спросил руководитель операции.

Салман понимал, что женитьбой на Мелиже сектанты, с одной стороны, хотят перетянуть его на свою сторону, с другой — убрать его как соперника Бахазы и снова предоставить этому типу простор для агрессивных устремлений относительно Саши.

— Итак? — грозно повторил Усман.

— Я согласен, — легко ответил молодой человек.

При этих словах Тумиша, видимо уже давно очнувшаяся, но не дававшая об этом знать, вскочила и со словами: «Нет! Ни за что! Никогда! Он мой! Только мой!» — бросилась к Салману. На пути она сбила с ног Сапи и двух неизвестных с ружьями. Халипат и Унисат с перепугу сами упали в обморок. Возник колоссальный переполох. Лишь Мелижа, вдохновленная открывшейся перед ней перспективой долгожданного замужества, сохраняла присутствие духа. Видя, как внезапно изменилась обстановка, Салман оттолкнул Тумишу и бросился в открытое окно. Вслед за ним в это же окно выскочили претендентки-соперницы Мелижа и Тумиша. Обе женщины хотели поймать парня, каждая считала его своим, лишь ей принадлежащим. Салман как буря летел по темному саду.

— Он лобзал меня! — кричала за его спиной Тумиша.

— Он дарован мне шейхом! — вопила совсем рядом Мелижа.

Сектанты вскоре опомнились и бросились в погоню…

Но тщетно! Быстроногий жених уходил все дальше и дальше от преследователей. Скоро из далекой дали и уже чуть слышно до него доносилось: «Он лобзал!..», «Он дарован!..»

Впереди была река. Салман бросился в реку…

Глава двадцать третья

Приходченко вошел в свой кабинет и растворил окно. Утренние запахи зрелого кавказского лета заполнили директорское обиталище. Казалось, и письменный стол, и арифмометр на нем, и шкаф с бумагами, и каждая бумажка на столе и в шкафу — все вместе с директором вдыхало эти запахи и хотело блаженно воскликнуть: «Ах, как хорошо!»

Постояв немного у окна, подышав свежим воздухом, полюбовавшись на далекие горы, Приходченко сел за письменный стол: его ждали дела. Все утро он подписывал бумаги, отвечал на телефонные звонки, беседовал то с агрономом, то с механизаторами, то с какими-нибудь еще посетителями.

Часов в одиннадцать, когда наступило относительное затишье, к директору вошла счетовод Тамара.

— Вы слышали, Савелий Лукич, новость? — таинственно спросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Как, вы ничего не слышали? О Салмане?

— А что о нем можно услышать? Что он замечательный ремонтник-рационализатор? Что у него золотые руки? Это мне известно давно.

— О, да! Рационализатор он превосходный. Добился того, что одним ударом укладывает троих. И ручки у него золотые. То эти ручки тянутся к Саше, то к Тумише, то к Мелиже…

— Перестань болтать! О его драке с Бахазой я знаю. Тут он не виноват. А насчет женщин — враки.

— Враки? Это я-то вру? Да знаете ли вы, что он, кроме того, всю ночь бегал по аулу и стрелял в женщин, стариков и детей? А вы, директор совхоза, спите и ничего ие слышите!..

— В каких детей он мог стрелять, если все дети ночью спят?.. Иди-ка, милая, лучше займись своей работой.

Тамара резко повернулась и с негодующим выражением на спине вышла.

Через несколько минут без стука дверь распахнул Ханбеков. Его первыми словами были:

— Слава аллаху! Наконец-то все в порядке…

— Разобрались! — радостно воскликнул Приходченко.

— Разобрались!

— Мне с самого начала было ясно, что парень ни в чем не виноват.

— Конечно! — охотно согласился Ханбеков. — А то, что он любит деньгу — кому до этого какое дело.

— Любит деньгу? Впервые слышу. По-моему, не больше, чем все мы.

— О, господи! Ты слышал, что о нем говорят? Не поймешь, где правда, где сплетни…

— Говорят, что он утопился.

— Не может быть! — Приходченко вскочил.

— Да ведь говорят же. Трупа, правда, не нашли, но нашли на берегу его пиджак и один ботинок. Мне рассказывали, будто он обесчестил в одну ночь четырех достойных женщин — Тумишу, Мелижу, Халипат и Унисат. Потом хотел их застрелить — Унисат, Халипат, Мелижу, Тумишу. Но ему не удалось, и вот он бросился в пучину Аргуна — другого выхода у него не оставалось!

— Но это невероятно! — Приходченко удрученно плюхнулся опять в кресло. — Каковы причины такого буйства? Он всегда казался вполне нормальным парнем.

— А, в том-то и дело — казался! Но достаточно было малейшего толчка — племянница Казуева не ответила ему взаимностью — как в человеке проснулся зверь. Впрочем, во всем этом разберется следствие. Ведь я пришел к тебе совсем не за этим. Я пришел сообщить, что едет начальство из обкома и что к этому надо подготовиться должным образом. Ну, ты понимаешь как. Чтобы везде и во всем полный ажур.

Приходченко был убит слухами с Салмане, но все-таки, когда Ханбеков на прощанье пожал руку и направился к выходу, он встрепенулся:

— Постой! Это ты о матче сказал «все в порядке?»

— Да, матч будет проходить в Рейкьявике, начнется второго июля.

— Вот съездить бы! — вырвалось у Приходченко.

— Только директора животноводческого совхоза там и не хватало, — Ханбеков распахнул дверь и вышел.

Сату Халович не спешил в свой служебный кабинет. Там телефонные звонки, посетители, а ему хотелось сейчас кое-что обдумать в тишине и покое. Поэтому он пошел в совхозный парк, выбрал там аллею погуще, уголок потенистей и опустился на скамью.

Но едва он сел, как вдруг перед ним, словно из-под земли, появились Бирка и Сапи.

— Салам алейкум, Сату Халович!

— Вы? И оба? — изумился Ханбеков. — Я думал, что ты, Бирка, еще в Сочи.

— Только что вернулся.

— Ну и как? Видел Спасского? Говорил с ним?

— Видел. Он подготовился к матчу великолепно и совершенно уверен в победе.

— И ты думаешь?.. — Сату не знал, врет Бирка или говорит правду.

— Обо всем этом я расскажу потом. А сейчас мы пришли к тебе, чтобы посоветоваться о наших собственных делах. Местечко ты выбрал подходящее.

— Я ничего не желаю слышать о ваших делах! — Ханбеков побагровел от гнева. — Вы городите одну глупость за другой, и я устал вам помогать да выручать вас. Что вы натворили с этим Салманом? Инсценировка изнасилования! Болваны! Подняли пальбу на весь район… Ослы!

— Не надо, дорогой, нервничать, — рассудительно вступил в разговор Сапи. — В наших действиях порой действительно бывают кое-какие шероховатости, но мы так долго и нежно дружили с вами не затем, чтобы вы бросили нас в трудный момент. Мы имеем право рассчитывать, что вы, как и раньше, выручите старых друзей из беды. Времена трудные, но если мы согласуем свои действия…

— Я не хочу вас больше знать! — резко махнул рукой Ханбеков. — Делайте все, что хотите, но только без меня!

— Не горячись, — Бирка положил свою тонкую волосатую руку на плечо председателя. — Сейчас речь идет о сущем пустяке. Надо лишь, чтобы милиция признала действия Салмана и наши действия мелким хулиганством. Если он жив…

— Да, он жив!

— Тем лучше. Мы прикончим его в другой раз, а пока пусть его оштрафуют.

— Его? А вас?

Сапи положил руку на другое плечо председателя:

— Слушайте, Затухалович, неужели вы так низко пали, что уже считаете возможным штрафовать верных слуг Пророка?

— Нет, нет, он прав, — торопливо вмешался Бирка. — Пусть оштрафуют и нас, тебя, например, Сапи, как одного из участников всей этой истории.

— Меня? С какой стати? Я спасал честь женщины!

— Если я буду слушать вашу глупую болтовню, — Ханбеков сделал попытку стряхнуть руки собеседников со своих плеч, но это ему не удалось, — то завтра же вместе с вами окажусь за решеткой и не смогу следить за матчем Спасский — Фишер. Нет, с меня хватит. Кормите тюремных блох сами!

Мюриды помрачнели и медленно опустили свободные руки в карманы.

— Во-первых, — сказал Бирка, — у тебя искаженные представления о наших тюрьмах. Советские тюрьмы лучшие в мире тюрьмы. В них вовсе нет блох, но зато есть шахматные кружки. Там нередко устраиваются матчи, например, между командами растратчиков и взяточников. В связи с предстоящим матчем на первенство мира шахматная жизнь, вероятно, там еще более оживилась. И газеты там получают. Даже «Советский спорт» и «64». Так что, у тебя была бы полная возможность следить за матчем… А во-вторых, — оба мюрида выхватили из карманов ножи, — довольно разговоров, Затухалович. Ты будешь нам помогать, как и раньше.

Ханбеков побледнел и съежился.

— Ах, так? Угрожаете? — пролепетал он.

— Не только угрожаем, — сказал Бирка, — но и в любой момент можем привести свою угрозу в исполнение.

Он подбросил свой нож и ловко поймал его:

— Итак, почему ты заговорил о решетке? Есть какие-нибудь плохие новости? Нам что-то угрожает?

— Уберите свои поганые ножи, и я вам все расскажу.

— Хорошо, пока уберем.

— И снимите руки, божьи будильники.

— Сняли.

— Так вот, обстановка катастрофически ухудшилась. Салман, на которого вы истратили целый ящик патронов, находится сейчас в Грозном. Там же по пути из Москвы на несколько дней остановился и Казуев. Они уже встретились…

— Откуда тебе это известно?

— Была передача по телевидению, — усмехнулся Ханбеков, — а вы, божьи секундомеры, проспали ее.

— Перестань злословить. Дальше!

— А дальше еще интересней: в Грозном находятся также некоторые ответственные товарищи из Москвы, они направляются не куда-нибудь, а именно в Малхан-ирзе и Тийна-эвл.

— Остогпируллах! — воскликнули мюриды. — Но зачем они едут?

— Зачем? Конечно, затем, чтобы посмотреть исторические достопримечательности нашего района. А гидами у них будут Товсултан Казуев и Салман Дешиев.

— Ох, уж эти покажут достопримечательности!

— Я думаю, — с издевательским спокойствием продолжал Хавбеков, — в первую очередь они преподнесут высоким гостям из Москвы такие достопримечательности, как ваша секта и ее глава святой Жума.

— Когда они явятся сюда? — с дрожью в голосе спросил Бирка.

— Казуев и Салман приедут завтра. Приходченко уже послал за ними свою машину. Если сведения, полученные мной, точны, то вместе с ними прибудет сталь любимый в наших краях следователь областной прокуратуры беспорочный товарищ Абуталипов…

— Ах, ведь тоже в свое время ушел у нас из-под носа! — досадливо хлопнул себя по колену Бирка.

— У вас, божьи спидометры, скоро и усы сбегут из-под носа, — снова с наслаждением съязвил Ханбеков.

— А когда приедет начальство из Москвы? — Бирка все искал выхода. К нему вернулись его обычные самоуверенность и наглость.

— По моим сведениям, послезавтра.

Некоторое время все молчали. Бирка встал, прошелся по аллее туда-сюда, остановился против скамьи и тихо сказал:

— А если ни те, ни другие не приедут?

— Как это не приедут? — скривился Ханбеков.

— Вернее, не доедут…

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Сапи.

— Мало ли… Вдруг в пути несчастный случай… Дорога в горах крутая…

— Нет, только не это! — горячо воскликнул Сапи. — Я не хочу участвовать в матчах между командами грабителей и мастеров мокрых дел. Даже на первой доске…

— Заткнись! У нас нет другого выбора.

— Но утвердит ли такой план Жума? — спросил Ханбеков.

— Утвердит. Куда ему деваться?.. Я уже все обмозговал. Главная дорога сейчас ремонтируется. Машины ходят в объезд. И там на старой заброшенной дороге около Первой Сюир-Корты есть отличное место для засады…

— Нет, нет, я на это не пойду! — затряс головой Сапи. — Слишком рискованно, слишком опасно. Три здоровых мужика, и у следователя, конечно, есть оружие… Я лучше буду играть в шахматы дома.

— Выслушай до конца, осел, — Бирка презрительно сплюнул. — Риска почти никакого. Дорога там нависает над пропастью, рядом с дорогой — крутой подъем на Сюир-Корту. На горе очень много валунов, они довольно крупные и могут хорошо скатиться вниз…

— Это меняет дело, — несколько успокоился Сапи. — Случайный обвал в горах…

— Только и всего!

— Учтите, — решительно сказал Ханбеков, — я ничего не слышал и ничего вам не советовал. В случае чего, я буду все отрицать. Честно об этом предупреждаю. И вообще я против такого плана. Решительно против, хотя, откровенно говоря, он смел и умен.

— Можешь быть спокоен, — Бирка потер руки. — Проведем дело на уровне мировых стандартов. Тебе не придется ни перед кем отвечать. Пошли, Сапи. Время не ждет.

Глава двадцать четвертая

Бирка и Сапи стояли на вершине южного склона Сюир-Корты. Внизу виднелась старая дорога, под ней — обрыв. Мюриды взмокли от только что проделанной работы: на самый кран склона поставили три огромных валуна. Стоит их чуть-чуть толкнуть, и они покатятся вниз, на дорогу, все разрушая на своем пути. На земле валялись ружья, ломы, веревки. На удобном выступе скалы стоял портативный телевизор. Несколько телевизионных камер, спрятанных у дороги, передавали сюда, на Сюир-Корту, четкое изображение ее отдельных участков. Мюриды пристально смотрели на экран.

— Жума сразу согласился? — спросил Сапи, утирая со лба пот.

— Да, он сказал, что не хочет кровопролития, но неверные не оставили ему другого выхода.

— Какое благородство, а? Не хочет! Хотя дело идет о Казуеве и Салмане — самых ненавистных наших врагах… А какое настроение у шейха? Он не тревожится? Не боится за операцию?

— Настроение у него отличное. Когда мы обсуждали план, как раз пришла прекрасная весть из Рейкьявика… Кстати, включи негромко транзистор.

— Какая весть? — Сапи повернул колесико, и послышалась плавная мелодия.

— Ну, ты же знаешь, что Спасский приехал туда еще двадцать первого июня, поселился в отеле «Сага» и начал играть в теннис. А Фишер все сидел в Нью-Йорке и требовал увеличить сумму приза. Приз и так не маленький — сто двадцать пять тысяч, хотя полагалось не больше восьми по уставу ФИДЕ. А Фишер говорит: хочу еще сто тридцать тысяч долларов, очень хочу, дайте!

— Губа не дура! Но — молодец! Красиво.

— Ловок! — с восхищением воскликнул Сапи. — Вот у кого учиться!

Сапи стукнул о землю ногой.

— Ты что — сдурел? — вздрогнул Бирка. — Валуны могут сорваться от любого неосторожного движения…

— Прости, пожалуйста. Что дальше?

— Дальше оставалось найти человека, который взял бы на себя роль дарителя ста тридцати тысяч долларов. Эту роль охотно согласился сыграть английский миллионер Джеймс Слейтер. Он известен, как ярый любитель шахмат, что было, конечно, особенно кстати.

— Откуда ты это все знаешь?

— От самого святого шейха. Он врать не будет, я думаю… Все это он мне рассказал под большим секретом после того, как мы закончили деловой разговор. Разрешил поделиться только с тобой…

На экране телевизора появилась какая-то фигура. Она стремительно мчалась по дороге. Мюриды смолкли, пристально следя за ее движением.

— Они? Машина? — чуть слышно прошептал Сапи.

— Готовьсь! — скомандовал Бирка.

Мюриды встали у валунов, не отрывая глаз от экрана.

— Ба! Да это кабан! — первый разобрался Сапи. — А там, смотри, появляются из кустов люди с ружьями. Это бригада учителей по убиению кабана-вредителя. Ее возглавляет дедушка Хамид. Вот и он!

— Ах, не спутали бы они нам всю игру! — сквозь зубы процедил Бирка. — Пронеси, аллах!

Через несколько мгновений кабан и его преследователи исчезли с экрана.

— Ну, дальше, — Сапи не терпелось узнать продолжение рассказа.

— Когда я был у шейха, — Бирка отошел на шаг от валуна и отстранил напарника — как раз получили известие, что Фишер явился в Рейкьявик. Жума от удовольствия потирал руки. Сообщили, что Фишер завалился спать, а переговоры от его имени начал какой-то священник в рясе.

— Минутку! — Сапи немного прибавил в транзисторе громкости. — Спортивные новости… Как раз! Это вдохновит нас перед началом операции.

Мягкий женский голос, рассказав о некоторых спортивных событиях дня, наконец с особой значительностью сообщил: «А теперь о шахматах»…

— Что она там врет?! — Бирка стукнул кулаком по приемнику, но женский голос все-таки договорил:

— Точно проведя эндшпиль, чемпион мира Борис Спасский на пятьдесят шестом ходу вынудил Фишера признать себя побежденным.

Бирка схватился за сердце и со стоном повалился на землю. А Сапи был в смятении: он думал и говорил всем об этом, что хочет победы Фишера, но вот победил Спасский и — о, ужас! — Сапи в душе этому рад! Он не успел до конца разобраться в своих чувствах, как на экране телевизора опять что-то появилось.

— Бирка! Вставай, машина! Они едут!

Действительно, это была машина Приходченко. Она все ближе, ближе…

— Что делать, Бирка? Вставай же, несчастный! Ведь впереди еще двадцать три партии. Вставай!

Но Бирка не мог подняться.

Вот машина исчезла с экрана и уже стала видна на дороге. Еще несколько секунд, и надо будет толкать валуны.

Глава двадцать пятая

Сапи вдруг не захотелось это делать. Но тут Бирка конвульсивно дернул ногой, она ткнулась в один валун, тот задел соседний, от движения зашевелился третий, и все они, бешено увеличивая скорость, ринулись вниз, на машину…

В комнате, где посетители ждут разрешения навестить больных, много народа. Здесь Кесират — жена Товсултана и его дочь Санет, здесь старая Калимат — вторая мать Салмана, здесь Приходченко и Саша, товарищи Казуева и Салмана по работе, комсомольцы совхоза. Слышится приглушенный тревожный говор.

— Что говорят врачи? Действительно у Товсултана перелом позвоночника?

— Тише! Ведь рядом его жена и дочь. Никакого перелома нет. Кажется, он всего лишь крепко помят. А Салман? Мне говорили, у него проломлен череп.

— Не знаю, не знаю…

— А что известно о состоянии следователя!

— Разное говорят, разное…

— Но как это все случилось? С чего валуны вдруг полетели вниз?

— Это загадка. Есть основания предполагать, что они полетели не сами. Им кто-то помог.

— Остогпируллах! Но кто?

— А вы помните, недавно исчез целый дом. Вроде бы мистика, но ведь факт налицо. А стрельба из ружей по Салману? Если есть силы, которые уносят дома и палят из ружей, то что этим силам стоит толкнуть с горы камень.

— Значит, вы думаете — покушение?.

— Не хотелось бы так думать, но…

— А что стало с машиной?

— Они успели выскочить, а машину последним самым большим валуном сбило в пропасть.

— Неужели это дело рук сектантов?

— Вполне возможно. Они же фанатики!

— Так надо судить за это! Самым суровым судом.

— Прежде требуется доказать, что это они.

— Разве я затем растила и лелеяла моего мальчика, моего дорогого Салмана, чтобы он погиб под каким-то подлым обвалом?

— Не плачьте, дорогая Калимат, Салман скоро к вам вернется. Поверьте, вернется.

— Надо им сообщить, что Спасский выиграл первую партию. Это поможет лучше всякого лекарства.

Внезапно открылась дверь, и на пороге появился Салман. Голова у него забинтована, левая рука на перевязи.

Первой с необычайным для ее возраста проворством к нему кинулась Калимат:

— Салман! Ты жив! Что у тебя с головой? Почему этот бинт? Рука сломана?

Салман обнял здоровой рукой старушку, улыбнулся.

— Все в порядке, мама. Я получил лишь несколько царапин.

— Привычка! — радостно воскликнул Приходченко. — Пули его не берут, в воде он не тонет, в объятиях вдовушек не гибнет, и валуны от него отскакивают, как горох от стены.

— А Товсултан? Говорили бог знает что…

— Что именно? — заинтересовался Салман.

— Что чуть ли не пополам…

— Именно так и было, — засмеялся Салман, — но врачи его сшили, и я думаю, что через несколько дней он выйдет.

В белом халате и шапочке появился врач:

— Товарищи, вы все к Казуеву и Дашиеву? Вот, пожалуйста, одного из них, слегка подремонтированного, можете забрать. Второй еще немного у нас тут полежит.

— Что-нибудь серьезное? — Кесират и Санет подались вперед.

— Передайте ему, что Спасский выиграл.

— Он сейчас как раз разбирает эту партию со следователем Абуталиповым, — улыбнулся врач.

— О! — послышались радостные восклицания.

— Передайте ему, — выскочил вперед подпасок Алви. — Привет от работников фермы и скажите, что телята о нем очень соскучились, все время спрашивают: «Где наш Казу-у-уев?»

Все засмеялись, даже Кесират и Санет.

— Можете передать телятам, — сказал врач, — что скучать им осталось недолго.

— Смотрите! — угрожающе нахмурился старший пастух Умар. — А то они всем стадом придут сюда проведать своего шефа. Встанут под его окном и будут крутить хвостами да мычать, пока вы не отпустите Товсултана.

— Я думаю, что дело до этого не дойдет, — ободряюще кивнул головой врач.

— А что он говорит о причинах аварии?

Врач пожал плечами:

— Об этом я его не спрашивал. Этим должны интересоваться другие.

Глава двадцать шестая

Приходченко сидел за большим столом в своем директорском кабинете и читал сводку о ходе выполнения совхозом плана.

Дверь неслышно отворилась, и легкой тенью в кабинет проскользнул Бирка.

— Савелий Лукич, наше вам! — ласково пропел вошедший.

Приходченко вздрогнул от неожиданности:

— Бирка! Здравствуй. Я и не заметил, как ты вошел.

— Где же вам замечать! Вы все в трудах, в трудах… И все для народа, для общества, для государства. Вы у нас один такой на целую республику. Видит аллах — только один…

— Ну, полно, — махнул рукой Приходченко. — Все трудятся. Каждый на своем посту… Садись. Чем я могу быть тебе полезен? Что тебя привело ко мне?

Бирка осторожно и почтительно присел на краешек стула:

— Большой вам и сердечный салям от Сату Халовича.

— От Ханбекова? Спасибо. Очень рад. Хотя мы с ним часто видимся и еще чаще говорим по телефону, но встретишь его — тоже передай от меня привет.

Бирке показалось, что упоминание имени Ханбекова, намек на близкие отношения с ним произвели благоприятное впечатление. А Приходченко недоумевал: «Чего это Сату вздумал с оказией передавать мне приветы?»

— Непременно, непременно, — заулыбался Бирка и замолчал, видимо не зная, что говорить дальше.

Приходченко решил, что надо человеку дать собраться с мыслями, и снова одним глазом стал посматривать в отчет.

— Ну и жара сегодня! — наконец вымолвил гость.

— Да, не холодно, — рассеянно отозвался директор.

— И вообще лето жаркое. По всей стране. Вы слышали — в Москве тридцать шесть градусов в тени.

— Да, лето жаркое.

— А ведь зимой будет холодно.

— Зимой похолодает.

Бирка помолчал, поерзал на стуле и вдруг решительно изрек:

— Я думаю, Савелий Лукич, рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.

Приходченко оторвался от бумаг и с удивлением взглянул на посетителя:

— Возможно, Бирка. Вполне возможно.

— А еще, Савелий Лукич, мне кажется, прежде смерти не умрешь.

— Пожалуй, пожалуй, — сдержанно согласился Приходченко и на этот раз.

— И кроме того, я давно хотел вам сообщить, — все возбуждаясь, продолжал Бирка, — что любовь, по моим наблюдениям, до такой степени зла, что полюбишь и козла.

— Не без того, не без того, — задумчиво протянул директор. — И что нее из всего этого следует?

— Следует то… Но прежде скажите мне, как чувствует себя Товсултан Казуев? Такой уважаемый человек!..

— Казуев поправляется. Спасибо за беспокойство.

— Слава аллаху! Вот я и говорю: раньше смерти не помрешь. А как же все это случилось? Ходят разные слухи. Говорят чуть ли не о покушении.

— Ничего не знаю. Ведется следствие. Ты не мог бы ему чем-нибудь помочь?

— Я? Что вы. Чем я могу помочь? — Бирка перепугался. — Я ничего не видел, ничего не знаю. Питаюсь одними слухами…

— Ну, хорошо. Разберутся без тебя. Итак, рыба ищет, где глубже?

— Да, да, — Бирка обрадовался перемене разговора. — А человек — где лучше. И поэтому мы с Сапи решили уехать из Тийна-эвл и даже из района.

— Что так? Тебя только что назначили директором школы рабочей молодежи…

Да, совсем недавно, сразу после проведения операции «Бамберг», когда еще не были известны ее результаты, но имелись все основания надеяться на полный успех, Жуме удалось через Ханбекова добиться быстрого назначения Бирки директором школы: шейх желал поощрить проявившего рвение раба и посадить своего человека на одну из важных должностей в районе. Но очень скоро выяснилось, что эффект операции оказался гораздо меньше ожидавшегося, а Бирка в новой должности совершает одну нелепость за другой. Жума жалел о поспешном назначении, да было поздно…

— У тебя работы невпроворот, а ты в бега собрался!

— Видите ли, Савелий Лукич, нам, честным и скромным труженикам, создали здесь невыносимые условия. Какие-то подозрения, намеки, косые взгляды… За что?

— Может быть, за то, что вы полюбили козла? — многозначительно усмехнулся директор.

Бирка понял намек: Приходченко имел в виду шейха.

— Какого еще козла? — он попробовал улыбнуться. — До сих пор мы любили только баранов да барашков.

— В виде шашлыков?

— Да, честно сказать, в таком виде мы их любили больше. Но теперь мы действительно полюбили «козла»: это те далекие незнакомые края, куда мы вынуждены переселиться. Мы уже полюбили их, ибо как ни горько расставаться с родными краями, но там, на чужбине, нам все-таки будет лучше: ни врагов, ни подозрений.

У Приходченко не было причин отговаривать собеседника от принятого решения.

— Что ж, дело хозяйское. Как говорится, попутного ветра! Скатертью дорожка! Баба с возу — кобыле легче!

Бирке не понравились баба с кобылой, но он сдержался и мягко сказал:

— Конечно, Савелий Лукич, вам без нас будет покойней. Но я все же думаю, что вы не так бездушны, как это может показаться. Я очень прошу вас оказать нам небольшую услугу.

— Какую?

— Совсем маленькую.

— Все же?

— Пустяковую.

— Ну?

— Помните, мы с моим другом Сапи гоняли за Терек ваших телят.

— Было такое дело. И что же?

Вместо ответа собеседник достал из кармана два листка бумаги и протянул директору. Это были заранее заготовленные характеристики на Бирку и Сапи. Приходченко пробежал глазами машинописные тексты:

«…тонкий знаток животноводства… беззаветный труженик, забывающий на месяцы о еде и сне… Эльбрус нравственной чистоты… необыкновенное бескорыстие… готов отдать на благо общества все свои силы, всего себя, по кускам…»

— Характеристики составлены великолепно, — Приходченко потряс бумажками. — Я советую вам сохранить их: в свое время они вполне могут быть использованы как некрологи. И как некрологи я их охотно подписал бы, но как характеристики — увы, не могу. Вы же работали у нас по временному соглашению, всего несколько недель. Ваше постоянное место работы — контора Заготскота, там пусть и дают вам справки и характеристики. Тебе, пожалуй, могут дать еще и в роно, хотя ты совсем мало проработал директором школы.

— А вот Сату хочет нам помочь, — тихо, но внятно проговорил Бирка, особенно рассчитывая на это «Сату».

— Пусть помогает! — развел руками Приходченко. — Он за свои дела в ответе, а я — за свои.

— Но Сату не понравится, что вы отказываете в таком пустяке близким ему людям. А ведь завтра, может быть, и вам потребуется какая-нибудь бумажка от Сату. Вот, говорят, вы на пенсию собираетесь, а это без бумажек не обходится…

Раздался телефонный звонок. Приходченко снял трубку.

— Сату Халович? Здравствуй. Очень кстати. Вот тут у меня сидит Бирка. Требует твоим именем, чтобы я подписал ему заранее составленную характеристику… Что? Повтори, пожалуйста.

Приходченко оторвал трубку от уха и повернул ее в сторону Бирки. На весь кабинет отчетливо прозвучал гневный голос Ханбекова: «Гони его в шею!»

— Спасибо, Сату Халович. Все ясно. Если я тебе нужен не срочно, то давай позвоню через полчаса. — Приходченко положил трубку.

Бирка вскочил:

— Провокация! Это был голос не Ханбекова!

— Ну, тогда самого аллаха.

— Не богохульствуйте, Савелий Лукич. В вашем пенсионном возрасте… Отдайте мне характеристики. Их подпишет сам Ханбеков!

— А нельзя ли снять копию? Мне бы очень хотелось иметь такой некролог. В моем пенсионном возрасте это желание так понятно.

Бирка схватил бумажки и — в дверь. Приходченко хохотал вслед:

— Пошел по шерсть, а вернулся стриженым! Теперь беги к своему любимому козлу, поцелуй его под хвост!

Глава двадцать седьмая

Жума нервно шагал по кабинету своего тайного жилища и зло поглядывал то на одного, то на другого мюрида.

— Ну, Бирка, — проговорил он недобрым тоном, — докладывай, чего ты достиг на новой должности, на которую мы посадили тебя с помощью аллаха и Сату Халовича Ханбекова.

Бирка вскочил, вытаращил глаза:

— Во-первых, о несравненный, для завоевания авторитета я сделал хороший доклад на районной учительской конференции.

— Знаю.

— Для завоевания авторитета доклад был хорош, — коротко кивнул головой Жума. — Что еще?

— Во-вторых, я пригласил инспектора Министерства просвещения республики на занятие технического кружка, которым руководит Кесират Казуева. Кружок этот работает и сейчас, летом.

— Зачем пригласил?

— Я хотел так настроить инспектора, чтобы он дал заключение о профессиональной непригодности Казуевой и помог бы мне избавиться от нее.

— И как же ты его настраивал?

— Разными довольно хитрыми и тонкими способами.

— Например?

— Например, когда Казуева сказала ребятам, что реактивный двигатель превосходит двигатели прежние, но тоже имеет свои недостатки — требует много горючего, загрязняет воздух, — я шепнул инспектору: «Видите? Она порочит идею научно-технической революции».

— И что же инспектор? — с интересом спросил шейх.

— Он как-то странно посмотрел на меня и ничего не сказал. Должно быть, он отъявленный безбожник и слуга шайтана. Казуева ему понравилась.

Жума подошел к Бирке, звонко хлопнул его ладонью по лбу и сказал:

— Этот инспектор очень воспитанный человек. Он имел все основания назвать тебя ослиным хвостом, сын мой. Но дело даже не в этом. Зачем тебе потребовалось убирать Кесират?

— Да ведь это жена Казуева, нашего первого врага! — удивился Бирка.

— Да, жена Казуева. Но, с другой стороны, кто написал тебе хороший доклад для конференции? Сам?

Бирка помялся, покряхтел, но, сраженный осведомленностью шейха, вынужден был выдавить из себя:

— Она.

— То-то! — Жума постучал пальцем по звучному лбу Бирки. — Как же можно не дорожить таким толковым и знающим работником? Зачем же его выживать? Тут, мой дорогой слабоумный сын, ты вступил в противоречие не только с Кодексом законов о труде, иначе говоря, КЗОТом, но и с бессмертным учением Пророка, который завещал нам целовать руку врага, если мы не можем его победить… Кому еще известно, что ты приглашал инспектора?

— Ханбекову и Сапарбиеву.

— Как они к этому отнеслись?

— Сапарбиев был рад, что инспектор одобрил работу Казуевой, а Ханбеков заявил…

— Одну минуту!

Жума подошел к стене, отодвинул штору, скрывавшую несколько телевизоров, и включил один из них. Через несколько секунд на экране появился кабинет завсельхозотделом. Ханбеков, устало откинувшись в кресле, читал какую-то бумагу. Жума подошел к телефону и набрал помер. В телевизоре зазвенел звонок.

— Сату Халович? Салам алейкум, дорогой. Хушпаров на проводе.

— Очень рад, очень рад, — бегло ответил Ханбеков, не меняя небрежной позы.

Он, конечно, не знал, что Жума его видит, но ведь не знал он и раньше, с горечью подумал шейх, однако всегда вставал, разговаривая со мной, а теперь… Первым его движением было выключить телевизор: какое разлагающее для мюридов зрелище! Но тут же шейх понял, что уже поздно и потому, знаками приказав Мусосту на всякий случай сделать магнитофонную запись разговора и несколько фотоснимков, продолжал:

— Какие новости, дорогой? Слышал я, будто приезжал какой-то инспектор, кого-то проверял…

— О, да! Ханбеков закатил глаза под потолок. — Этот самородный полудурок, извини за откровенность, не умеет даже сделать вид, что он хороший директор школы. Чтобы иметь такой вид, от него требуется лишь неподвижно сидеть в кресле и многозначительно молчать. А он развил такую бешеную деятельность, аж страшно. Неужели визит инспектора был согласован с тобой?

— Как ты мог подумать!

Ханбеков скривил рожу, высунул язык, и у телевизора все поняли, что он беззвучно передразнивает шейха: «Как ты мог подумать!» Кто-то засмеялся. Жума побледнел от гнева. А Ханбеков спокойно и даже почтительно сказал:

— Во всяком случае, мой дорогой друг, это производит тяжелое впечатление и заставляет о многом задуматься. Как с такими людьми жить и работать дальше?

В кабинет вошла Непси Хугаева, молодая секретарша, и встала около председателя. Ханбеков переложил трубку в левую руку, а правой, к ужасу шейха, обнял секретаршу и, глядя ей в глаза, нежно проговорил в телефон.

— Я очень люблю тебя, друг мой, и мысленно обнимаю, но нам есть о чем подумать, — с этими словами он сунул трубку под себя и теперь уже обеими руками обнял секретаршу.

Мюриды окаменели. Они ждали грома небесного. Жума тоже был недвижим. Прошло несколько ужасающих минут. Наконец Ханбеков вынул из-под себя трубку.

— Я целую край твоей священной одежды, — сказал он и поцеловал секретаршу прямо в губы.

Жума хотел встать и выключить телевизор, но его покинули силы.

— Ну, прощай, звезда души моей! У меня тут народ, проводим совещание… — опять скорчив рожу, проговорил Ханбеков и поднес трубку секретарше.

— До скорого! — пропищала девица.

Жума лихорадочно искал, чем бы запустить в телевизор. Не найдя ничего, кроме Корана, он метнул Коран. Раздался звон стекла, телевизор погас.

Минут десять царила полная тишина. Гром небесный почему-то запаздывал. Наконец ждать его стало уже невмочь, и Жума, успевший овладеть своими чувствами, внятно и спокойно сказал:

— Прошу мюридов высказаться по поводу того, что мы сейчас видели.

Это было мудро. Шейх хотел заклеймить отступника Ханбекова их устами.

— Жебир, что скажешь ты?

— Мы видели сейчас, о почтеннейший, — как вызубренный урок ответил Жебир, — как силен шайтан, как коварны его происки и как жалки те, кто отступает от твоего великого учения.

Жума не ожидал такой сообразительности от своего первого помощника, это его обрадовало.

— Молодец! Что скажет Усман?

Усману было легче, дорожка уже указана. Он встал и уверенно отчеканил:

— Картина, представшая перед нами, о солнцеликий, будит в наших сердцах лишь одно желание — желание еще теснее сплотиться вокруг тебя, вокруг твоего победоносного имени.

Остальные мюриды говорили приблизительно то же. Жума слушал и размышлял. Да, дела были плохи, повсеместно плохи, всесторонне отвратительны, универсально гадки. Единственный успех последнего времени — объединение с божьими усыпальниками, которые в ходе напряженной творческой дискуссии вынуждены были признать несостоятельность своих догматов и перейти в божьи будильники. В другое время это событие явилось бы источником великой радости для шейха, но теперь оно меркло в свете успехов противника. Строительство в Тийна-эвл идет успешно, заканчивают новый клуб и уже возвели несколько домов; в старом клубе давно не проводят дуболомные лекции «Религия — опиум», а находят гибкие и действенные методы антирелигиозной работы: покушение на Казуева и Дашиева не удалось; Приходченко, несмотря на угрозы, отказался дать характеристики членам секты; есть признаки неповиновения со стороны Тумиши; и вот теперь Ханбеков оказался черным предателем, не сегодня-завтра он открыто перейдет на сторону неверных — все это ужасно! Что же делать? Что делать? Что?..

Стремительно вошел дежурный мюрид.

— Повелитель, срочная шифровка от Кезилга из Рейкьявика!

Ах, да! Еще и это! Ведь Фишер проиграл первую партию… Что ждать от дальнейшего? У наших шахматных специалистов ничего не поймешь: одни, как Батуринской, уверенно заявляют, что «любое поражение выбивает Фишера из колеи», другие столь же уверенно твердят, что после поражения он играет «с удвоенной силой». А на этот матч Жума возлагал такие большие надежды…

— Что там? — шейх выхватил шифровку и, моментально проглотив взглядом ее суть, обессиленно опустился в кресло. — Читайте…

Телеграмма пошла по рукам, мюриды по очереди шептали:

«Чеченец не явился второе свидание. Зачтено поражение. 2 : 0. Немедленно будите. Аминь!»

Да, как видно, все-таки правы те, кто говорит, что он не переносит поражений… Потрясенные основным смыслом телеграммы, сектанты вначале не обратили внимание на слова «немедленно будите», но через несколько минут Мусост растерянно проговорил:

— А кого он советует нам будить? — и протянул шифровку Жуме.

Жума впился глазами в бумагу — он тоже при первом чтении не обратил внимания на эти слова. И тут его осенило!

— Братья! — радостно воскликнул он. — Как это кого будить! Неужели вы не понимаете? Ах, какой умница Кезилг! Недаром он самостоятельно открыл закон Гей-Люссака! Я назначу его своим преемником, как только он вернется. Да поймите же вы, что все наши несчастья последнего времени оттого, что аллах уснул! Да и как не задремать — жарища-то вон какая! А мы увлеклись мелкими глупостями вроде покушений, а о главном забыли. Надо немедленно устроить зикир! Самый шумный зикир из всех, какие когда-либо были. Мы разбудим всевышнего, и дела наши немедленно поправятся. Все на зикир! Все на зикир!

Через четверть часа мюриды расходились от шейха, благоговейно шепча: «Все на зикир… Все на зикир…»

Глава двадцать восьмая

Огороженный высоким забором большой двор Жебира был тщательно подметен и побрызган водой. Зикир решили провести именно здесь, а не в тайном убежище Жумы. Это давало возможность и больше привлечь сектантов к участию в нем и оградить от лишних посетителей резиденцию шейха.

Члены секты приходили небольшими группами и поодиночке. Здесь были и коренные божьи будильники и вчерашние божьи усыпальники-топтуны. Всех их теперь объединил под своей высокой рукой великий Жума. Тихо переговариваясь, сектанты рассаживались на бревна, на скамьи, поставленные вдоль забора. В углу двора для Жумы было сооружено нечто среднее между троном и трибуной. Отсюда он сможет великолепно видеть все, что произойдет на территории, очерченной забором. У подножия трона-трибуны лежала огромная куча самых разных по величине и по форме консервных банок. Тут же стоял гигантский барабан. В руках у Жумы был будильник.

Двор постепенно все заполнялся и заполнялся сектантами. Увидев шейха, они благоговейно складывали ладони и отвешивали земные поклоны.

Вдруг будильник в руках Жумы резко зазвенел. Все вздрогнули и вскочили. Это был сигнал к началу. На середину двора выбежал мюрид в красной феске и черной маске. Все уставились на него, а он — на Жуму. Шейх должен был первым произвести шум и первым сказать слова заклинания. Он так и сделал: со всего маху шмякнул будильник о землю и торжественно возгласил: «Проснись, всевышний!»

Мюрид в маске высоко подпрыгнул, яростно саданул пятками о землю и закричал что было мочи:

— Я жаббр! Я жабр-р-р!

Сектанты взялись за руки, пошли хороводом и начали тихо мычать. Постепенно мычание все усиливалось и усиливалось, а движение хоровода убыстрялось. Время от времени раздавались выкрики:

— Ов! Бов!

— Бов! Ов!

— Нам всё нипочем!

— Нам всё нипочем!

— Тарта-парта!

— Парта-тарта!

— Я жаббр!

Хоровод раскручивался все сильнее и сильнее. Наконец он приобрел вихревую скорость. И тут от него начали отскакивать отдельные сектанты. Но почему-то они отскакивали только так, что со всего лета врезались в подножие трибуны-трона и валились на кучу консервных банок. Схватив несколько банок, сектант не вливался в хоровод, а продолжал выступление по индивидуальной программе, стараясь произвести как можно больше шума уже не только криком, но и громыханием банок. Вскоре хоровод совсем рассыпался, и все перешли к сольным номерам.

— Тарта-парта!

— Ов-бов!..

— Я жаббр-р-р!

— Подъем!

Весь двор гудел. Дом ходил ходуном. Забор, казалось, вот-вот повалится.

Жума с наслаждением взирал на это неистовство.

— Тох! Вай! — бросил он с высоты и тем самым поддал еще больше жару оголтелым единомышленникам.

— Тох! Вай! — тотчас подхватили они.

— Обла-вобла!

— На зарядку становись!

— Машлык-шашлык!

Несмотря на то что двор был заблаговременно полит водой, сейчас над ним стояла тяжелая туча пыли. Пыль оседала на головы, на лица, на тела зикиристов и стекала вместе с потом. Теперь они стали еще подбегать по очереди к барабану и бить в него лбом.

— Шейх Жума — палата ума!

— Мы за Жумой как за стеной!

— Век Жуме быть в своем уме!

— Ов. Бов! Не жалеть лбов!

Но вот один сектант в изнеможении упал на землю и замолчал. За ним другой, третий… Вскоре весь двор, как поле боя, был устлан телами. Когда улеглась пыль, Жума встал, простер вперед руку и воззвал:

— Братья! Вы потрудились на славу. От лица службы аллаху выношу вам всем благодарность. Вне всякого сомнения, аллах сейчас проснулся и приступил к очередным делам. Посмотрим, каково теперь придется всем нашим супостатам от Казуева до Спасского!

Сектанты постепенно приходили в себя. Одни по-турецки усаживались на земле, у других хватало сил добраться до скамеек и бревен.

— Братья! — продолжал шейх. — Когда-то мы были разрознены и враждовали. Теперь — слава аллаху! — мы едины, и в этом наша сила, в этом наше спасение. Любите друг друга, помогайте друг другу. Особенно надо помогать тем, у кого есть дети. Школа уродует детей, отрывая их от веры. Мы не против культуры, мы за то, чтобы наши дети стали инженерами, врачами, агрономами, но прежде всего мы за то, чтобы они выросли верными слугами аллаха. Поэтому семьи, в которых есть дети, мы должны окружить неусыпным вниманием. Помните, что человек, который помог другому стать правоверным, гораздо быстрее и легче попадет в рай, чем тот, кто десять раз сходил пешком в Мекку. А теперь, друзья, за то, что вы держали в руках священные консервные банки и тем самым вкусили божьей благодати, вам следует положить эти банки на прежнее место, предварительно наполнив их деньгами из своих карманов. Аминь. Спасибо за внимание.

Сектанты принялись послушно выгребать из своих карманов деньги, бросать их в банки, а банки складывать к подножию трибуны-трона. Когда банки были уже почти все сложены, во двор вдруг пулей влетел дежурный мюрид. Он только что примчался на коне из тайной резиденции шейха.

— О мудрейший! — воскликнул мюрид, подбежав к трибуне. — Молния из Рейкьявика!

Трясущимися руками Жума взял телеграмму и со страхом поднес ее к зажмуренным глазам. Весь двор замер, вперив взгляды в шейха. Наконец Жума глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Братья будильники! — взревел шейх. — Наш друг и завтрашний единоверец Роберт Фишер выиграл третью партию матча против чемпиона мира по шахматам неверного Бориса Спасского! Вот вам первый результат нашего зикира! Ждите новых!

Сектанты снова вскочили и снова пустились в дикую пляску, выкрикивая таинственные слова и фразы.

— Мат-пат!

— Цугцванг — высший ранг!

Жума, опасаясь, как бы сектанты не начали вновь расхватывать консервные банки, теперь набитые деньгами, спустился с трибуны-трона, приказал все банки снести к нему в машину и, как только это было сделано, уехал в свою тайную резиденцию.

Глава двадцать девятая

Первый заместитель святого шейха Жебир лелеял честолюбивые надежды: он мечтал со временем стать главой секты божьих будильников. И многое говорило о том, что это вовсе не беспочвенная мечта. В самом деле, Жума вынужден перейти на подпольное положение, и это, конечно, затрудняет его деятельность, превращает в из совсем полноценного руководителя; его разыскивают власти, и если найдут — а им можно помочь — то тюрьмы шейху не избежать, и на хороший срок. Выйти оттуда он может уже совсем дряхлым старцем. Это одна сторона дела. С другой стороны, Жебир значительно моложе, он энергичен, смел, принадлежит к весьма добропорядочному роду, среди его предков были люди знаменитые, и Жебир гордится ими, особенно прапрадедом Халимом, который, по рассказам прадеда Солта, однажды так изловчился, что голыми руками поймал тигра. Кому же, спрашивается, занять место главы секты, как не потомку таких достойных предков!

Но с недавних пор над лучезарными надеждами и мечтами Жебира взошла туча. Дело в том, что среди сектантов продолжались разговоры, будто в ту знаменитую ночь, когда в ауле была пальба, Салман все-таки действительно обесчестил группу горянок и среди них Тумишу. А Тумиша племянница Жебира, то есть самая ближайшая родственница. По обычаям вайнахов Жебир должен отомстить за свою родственницу или потребовать, чтобы обидчик на ней женился. Только это могло спасти честь тейпы и честь самого Жебира. Если не добьется того или другого, то он навсегда погиб в глазах секты, и ему надо распрощаться с честолюбивыми мечтами.

Жебир не хотел кровопролития. Это, пожалуй, вынудило бы и его перейти на нелегальное положение. Он выбрал второе: не зная, что Тумиша состоит в тайном священном браке с шейхом, он решил заставить Салмана жениться на ней. С этой целью на другой день после зикира, вдохновленный победой Фишера в третьей партии как добрым знамением, как доказательством того, что аллах наконец-то проснулся, он и пришел к старой Калимат.

— О добрая Калимат, сестра моя по вере! — ласково прокурлыкал Жебир, входя в дом. — Да будут дни твои наполнены светом и радостью!

Калимат вежливо ответила. Она смотрела телевизор.

— Садись за стол, Жебир, попей чайку.

— А ты?

— Я потом.

Старушка налила гостю чашку крепкого ароматного чая и, время от времени кося одним глазом на телевизор, стала ожидать, что скажет пришелец. Жебир пыхтел над чашкой и молчал. Так прошло несколько минут. Наконец он допил чай, вытер усы и откинулся на спинку стула:

— Дорогая Калимат, ведь добрая мусульманка не должна смотреть телевизор.

— Ты пришел ко мне, чтобы сообщить эту новость? А разве у тебя нет телевизора?

— Есть, — Жебир немного замялся, — но я по нему слушаю только прогноз погоды.

— Прогноз передают и по радио, между прочим. И в газетах печатают.

Жебир понял, что начал разговор неудачно, попытался выкрутиться:

— Да, но, мне кажется, что по телевидению прогнозы гораздо точнее.

— А не кажется ли тебе, дорогой Жебир, — Калимат прищурила один глаз, — что добрый мусульманин не должен интересоваться прогнозами погоды? Разве это не похоже на попытку заглянуть в записную книжку аллаха? Он составил себе расписаньице на неделю или там на месяц, когда дождик, когда ясно, и захлопнул книжечку, положил ее под подушку. А мы? А мы, и ты вместе со всеми, стараемся сунуть туда свой нос. Ну, не грешно ли это?

— Действительно, — растерянно пробормотал Жебир. — Я как-то не думал об этом.

— А ты подумай. Думать полезно и для мусульман, и для христиан, и для иудеев…

Передача «А ну-ка, девушки!», которую смотрела Калимат, кончилась. Она выключила телевизор и вышла в прихожую. Было слышно, как она там что-то делает, вроде переобувается. Да, вот упали на пол ее шлепанцы. Минуты через три она сказала оттуда:

— Ты подумай, а я, извини, должна тебя на время оставить. Этого святого часа я никогда не пропускаю. Чай можешь подогреть.

— Понятно, — одобрительно сказал Жебир.

Мысль о том, что старушка, дабы оказаться поближе к аллаху, идет наружу, чтобы там, в саду, в тишине и уединении совершить вечернюю молитву, наполнила его сердце отрадой.

Как только Калимат вышла, Жебир, вдруг вспомнив, что сейчас по второй программе передают его любимую передачу «Клуб кинопутешествий», включил телевизор. Ах, какая досада! Передача шла уже вовсю.

Полчаса увлекательной прогулки по бразильским джунглям пролетели незаметно. Передача клонилась к концу, как вдруг в сенях послышались шаги хозяйки. Жебир бросился к телевизору, повернул выключатель в отскочил. Вошла Калимат. О, ужас! В телевизоре почему-то исчез только звук, но изображение осталось… Калимат немного учащенно дышала, щеки ее слегка зарумянились.

— С ним это иногда бывает, — все поняв, с усмешкой сказала она. — Поверни выключатель еще раз.

Жебир послушно встал и повернул. Экран погас.

— Поверишь ли, — блаженно проговорила старушка, присаживаясь к столу и наливая себе чаю, — каждый раз чувствую себя после этого словно новорожденная.

— Как не поверить! — умиленно отозвался Жебир. — Ведь это так очищает и придает столько сил.

— Вот именно — очищает! Я очищаюсь три раза в день: утром, в полдень и вечером.

— Вообще-то три раза маловато, но по нынешним временам и это хорошо.

— Что значит маловато? — пожала плечами Калимат. — Ты забываешь мой возраст. Можно подумать, что ты делаешь это чаще!

— Конечно! — воскликнул Жебир. — Утром два раза: сразу после сна и перед едой. Затем в полдень. Стараюсь не пропустить время и послеполуденное, хотя это трудно — обычно бываешь на работе. Обязательно — при заходе солнца. Потом — в начале ночи. И наконец ночью.

— И ночью? — изумилась Калимат.

— Уж это обязательно! И не я один — так все члены нашей секты, все божьи будильники.

— Члены секты? С какой стати? И Абдулрешид?

— И Абдулрешид.

— Интересно, — задумалась Калимат. — Ведь он старше меня. Надо будет с ним поговорить, посоветоваться. А ваша секта, выходит, хорошим делом занимается?

— Мы занимаемся только богоугодными делами.

Калимат иронически взглянула на гостя:

— Ох, уж не скажи!

— Не будем спорить, дорогая сестра, — заторопился Жебир, боясь упустить подходящий момент. — Ты сейчас как раз в том душевном состоянии, чтобы вести серьезный разговор, ради которого я к тебе и пришел.

— Ну, наконец-то! Давай поговорим. Я тебя слушаю.

Жебир помолчал, собираясь с мыслями, бросил несколько пронзительных взглядов на Калимат и многозначительно спросил:

— Знаешь ли ты, сестра, что такое сар?

Калимат недоуменно пожала плечами.

— О времена! — тяжко вздохнул Жебир. — Даже добродетельные мусульмане уже забыли священные слова своих предков. Сар, дорогая сестра, — это священное, но страшное слово. Так дети ислама называют кровную месть.

— Ах, да, да. Что-то вспоминается. Слышала когда-то.

— Вспоминается… — укоризненно покачал головой Жебир. — Ведь это слово так много значит!

— Да ничего оно для меня не значит, — развела руками старушка. — К чему ты его вспомнил-то?

— К чему? Да к тому, сестра моя, что сар во всем своем страшном величии встал сейчас между моим родом и твоим!

Калимат вытаращила глаза:

— Да ты что, старик, очумел?

Жебир в возбуждении вскочил и стал ходить по комнате, размахивая руками.

— Разве тебе неизвестно, что твой сын Салман обесчестил один из важных контингентов местных женщин?

— Мой Салман? Контингент женщин?

— Да! Это произошло в ту достопамятную ночь, когда в ауле палили из ружей.

— Кругом палили, а он себе преспокойно обесчещивал контингент?

— Дорогая Калимат, такие вещи не делаются спокойно.

— И мне тоже казалось.

— Твой сын был похож на дикого вепря!

— Слушай, Жебир, давай лучше послушаем прогноз погоды на завтра.

Калимат подошла к телевизору и включила его. Жебир тотчас встал и выключил.

— В числе этих женщин была Тумиша. Ты знаешь, она моя племянница. Долг мусульманина повелевает мне отомстить за ее поруганную честь.

Калимат взглянула на гостя с любопытством.

— Может быть, ты пришел, чтобы убить меня? Я его за стол сажаю, потчую, а он напился чаю с вареньем, посмотрел «Клуб кинопутешествий» и вот теперь готов совершить свой священный сар. Ну, дела!

— Калимат! — Жебир страстно прижал обе руки к груди. — Я не хочу кровопролития. Аллах мудр, и он указывает нам другой выход: Салман должен жениться на Тумише. Только это может отвести неизбежность сара.

Калимат засмеялась.

— Ты смеешься? В такой час?

— Успокойся и сядь, — хозяйка взяла гостя за руку, усадила. — И подумай. Хорошо, пусть Салман обесчестил целый контингент и в том числе твою племянницу. Но что же ему, бедному, теперь делать, если вслед за тобой придут родственники всего контингента и потребуют того же, чего требуешь ты? Жениться на всем контингенте?

— А что? — всплеснул руками Жебир. — Ты знаешь, сколько жен было у самого пророка? Хадиджа, Аиша, Хафса, Зейнаб…

— Знаю, знаю. Только вот уж имена-то не помню.

— Да. Коран разрешает доброму мусульманину иметь несколько жен.

— Этот вопрос, дорогой Жебир, меня когда-то интересовал. Коран разрешает иметь четырех жен. Четырех! А тут, как ты говоришь, целый контингент…

— В этом контингенте, — обрадовался Жебир, — как раз четыре: Тумиша, Мелижа, Халипат, Унисат. И все! Только моя Тумиша пусть будет первой женой. Ведь я пришел к тебе первым!

Жебир обвел глазами комнату. Найдя на подоконнике шариковую ручку, подал ее старушке и протянул развернутую левую ладонь:

— Поставь своей рукой первый номер.

Калимат поплевала Жебиру на ладонь, четко вывела на ней единицу и даже расписалась. Полюбовавшись на сделанное, она вдруг отбросила руку сектанта и сказала:

— Нет, Жебир, лучше ты меня, старую, убей, но я не отдам своего мальчика за контингент. Вот возьми телевизор и стукни им меня по голове.

— Безумная! Но он же обесчестил их!

— Неправда. А если и переспал с кем-то то это, как ныне говорится, еще не повод для знакомства, тем более — для женитьбы.

— Опомнись! Это почтеннейшие женщины аула.

— Кажется, две из них вдовы, а две разведенные? Ничего себе контингент!

— Когда пророк женился на Зейнаб, она тоже была разведенной.

— Но она была хотя бы молодой, а в твоем контингенте каждая особа черт знает на сколько старше моего мальчика, вместе же им лет сто пятьдесят. А Салману всего двадцать пять годочков!

— Я опять тебе укажу на пример пророка: первый раз он женился именно в двадцать пять лет, и его первая жена Хадиджа была гораздо старше его. Разве ты это забыла? И кто тебе сказал, что им сто пятьдесят? Им гораздо меньше!

Калимат встала, подошла к телевизору, сняла с него вазу с яблоками. Потом, сказав «Опля!», она вскинула полированный ящик над головой и направилась к Жебиру.

— Пусть совершится сар. Пусть прольется кровь. Убей меня. Но мальчика я вам не отдам.

Жебир остолбенел. Как ни в чем не бывало старушка держала телевизор над головой. Наконец сектант пришел в себя.

— Нет, Калимат, я тебя не стану убивать телевизором. Это не предусмотрено Кораном. Но все-таки сар совершится. И он будет страшен. Ты знаешь людей моей тейпы. Ты помнишь, надеюсь, что мой прапрадед Халим голыми руками ловил тигров…

В это время телевизор от сотрясения, видимо, — а из сети он выключен не был — вдруг заработал. Передавали спортивные новости.

— Последний раз говорю, — старушка потрясла телевизором, — убей меня, но не трогай Салмана.

— Погоди, я, кажется, сам сейчас буду убит, — чуть слышно ответил Жебир.

— Ну, как хочешь. — Калимат повернулась, подошла к столику и поставила на место телевизор.

— Калимат, у тебя есть валидол? — тихо спросил Жебир.

— Как же так, дорогой, — засмеялась старушка, — ты мне сар, а я тебе валидол? Нет у меня валидола. Не держим. Давай-ка, я лучше выведу тебя на свежий воздух, и ты пойдешь домой.

Едва передвигая ноги, опираясь на старушку, Жебир вышел в прихожую. Тут он все-таки присел на скамеечку. Его рассеянный взгляд упал невзначай на кеды, стоявшие в углу.

— Что это такое? — спросил он, видимо немного придя в себя.

— Это? — хозяйка нагнулась и подняла то, на что сектант указывал взглядом. — Кеды. Разве никогда не видал?

— Видал. Но почему они такие маленькие?

— Потому что это мои кеды.

— Зачем они тебе?

— Я в них бегаю.

— Куда?

— Вокруг дома. Для здоровья. Три раза в день. Утром, в полдень и вечером. Я же тебе говорила. Пока ты смотрел телевизор и пил чай, я совершила вечернюю пробежку.

— О милосердный аллах! — Жебир снова схватился за сердце. — Так вот она о чем говорила! Я думал, она о молитвах. Раньше мусульмане знали салят альфаджр — утреннюю молитву, салят аззурх — полуденную молитву, салят альаср — послеполуденную молитву, салят альмагриб — молитву при заходе солнца, салят альиша — молитву в начале ночи, салят альлейль — ночную молитву… А теперь они знают утреннюю пробежку, полуденную пробежку, вечернюю пробежку… Видеть это гораздо труднее, чем ловить голыми руками тигров…

Глава тридцатая

Как ни горько, как ни безнадежно было все то, что Жума узнал о Ханбекове во время прямой трансляции по телевидению из его кабинета, святой шейх все-таки решил предпринять еще одну попытку удержать Сату Халовича в своих тенетах: уж очень важное место занимал Ханбеков в опасной игре Жумы, уж очень тревожно складывалась в последнее время обстановка для секты.

Люди Жумы всюду искали Сату Халовича, пытались гости с ним в контакт, но он не появлялся на улице, не ходил на работу, его телефоны ни дома, ни в райисполкоме не отвечали… Вскоре по всему району распространилась черпая весть о болезни завсельхозотделом. Его обязанности взял на себя Али Сапарбиев.

Жума не верил в болезнь Ханбекова. Он считал, что старик хитрит, решив пересидеть дома тревожные дни. Но в то же время Жума хотел использовать слух о болезни в своих интересах: ведь этот слух давал вполне благовидный повод для визита к болящему. Бирка и Сапи получили указание нанести такой визит.

Выбрав тихий погожий вечерок, друзья-мюриды направились к Ханбекову. Через дверь, открытую в сад, никем не замеченные, они проникли во внутренние покои. В руках у того и другого были традиционные подарки. Ханбеков действительно лежал в постели, дремал.

— Добрый вечер, Сату! Ассалям алейкум! — согласным нежным дуэтом пропели мюриды.

— Что такое? Кто здесь? — тотчас встрепенулся Ханбеков.

— Это мы, твои лучшие друзья. Принесли тебе сердечный привет от святого шейха, нашего беспорочного владыки, посланника аллаха.

Сату Халович болезненно поморщился, брезгливо потряс головой, как от касторки, и отвернулся к стене.

— Уходите отсюда. Я не желаю вас больше знать.

— Сату, — дружелюбно заворковал Бирка, — разве добрый мусульманин встречает так гостей! Посмотри, что мы тебе тут принесли в подарок.

— Знаю я ваши подарки. Дальше дохлого гуся у вас фантазия не работает. Забирайте свою дохлятину и сматывайтесь.

— Вай, вай, как грубо! А мы-то, Сапи, старались. Ну, все равно. Достань-ка японский магнитофон.

Ханбеков трепыхнулся было, чтобы повернуться, но все-таки совладал со своими корыстными чувствами и остался в прежнем положении.

— Включи-ка, Сапи. Там есть одна любопытнейшая пленочка.

Раздался мягкий щелчок, и комнату заполнил отчетливый голос Ханбекова: «Я очень люблю тебя, друг мои, и мысленно обнимаю, но нам есть о чем подумать… Я целую край твоей священной одежды (звук поцелуя)… Ну, прощай, звезда души моей!»

Ханбеков подскочил на кровати, словно его ткнули в бок раскаленным шилом, и повернулся к мюридам.

— Что это такое?!

— Концерт, записанный по трансляции из Большого зала консерватории в Москве, — змеиной улыбкой улыбнулся Бирка. — Только ты, Сапи, ошибся, надо пораньше включить пленку.

Сапи дал задниц ход, выждал и снова включил магнитофон, — вся сцена телефонного разговора Жумы с Ханбековым была воспроизведена слово в слово.

— Вот каковы теперь ваши подарочки. Ну, хорошо! — Сату Халович был бледен, губы его дрожали. — Вы установили в моем кабинете аппарат для подслушивания. Да знаете ли вы, что это карается законом!

— С чего ты взял, что аппарат для подслушивания! Это запись по проводам.

— Какая разница! Это все равно беззаконно. И теперь вы хотите шантажировать меня этой пленкой. Но удастся! У меня есть свидетель, который подтвердит, что этот разговор я вел не всерьез, больше того, я смеялся над Жумой.

— Знаем, — спокойно сказал Бирка, — только это не свидетель, а свидетельница. Не думаем, чтобы ты прибег к ее показаниям, — с этими словами он достал что-то из бокового кармана пиджака и протянул Ханбекову.

Это была фотография, сделанная с экрана телевизора. Она запечатлела завсельхозотделом райисполкома Ханбекова Сату Халовича, шестидесяти двух лет, в его служебном кабинете; левой рукой он держал телефонную трубку, а правой отнюдь не отеческим жестом привлекал к себе секретаршу Непси Хугаеву, двадцати шести лет, и тянулся своими ответственными губами к ее секретарским губам.

— Есть и другие варианты, — с шакальей любезностью сказал Бирка. — Вот, например, более завершенная фаза морального падения.

На новой фотографии ответственные уста уже слились с устами представительницы технического персонала.

— Как видите, Сату Халович, — Бирка бережно убрал фотографии, — вам придется выбирать, как говорит наш юный друг Алви, только между Сциллой и Харибдой: или вы призна́ете, что почтительно-преданный разговор со святым шейхом соответствует сути вашего отношения к нему, или вам надо расписаться в своем невероятном нравственном падении.

Ханбеков откинулся на подушки. Он тяжело дышал. Трудная борьба происходила в его душе.

— Значит, все-таки тайная аппаратура?

— Не скроем, кое-что было, — милостиво признался Бирка и тихо подбросил веточку в костер: — И еще неизвестно, что скажет по поводу этих фотографий своему Затухаловичу прелестная Куржани…

Именно «Затухалович» и явился вдруг каплей, переполнившей душу Ханбекова. Он вскочил, спрыгнул с кровати, забегал по комнате.

— Да! Да! Я стал Затухаловичем. Я истерзанный комок нервов в райисполкомовском кресле. Я предал свой служебный долг, свою семью, доверие избирателей… И все это — дело ваших рук, вашего Жумы! Хватит! Грозите мне чем угодно! Пусть позор, пусть тюрьма, но только без вас, без вашей банды ханжей и жуликов! Да, у меня может все рухнуть, все рассыпаться, но это лучше, чем оставаться с вами. Я еще найду в себе силы начать жизнь заново. Прочь отсюда! Я не желаю вас видеть!

Под крики Ханбекова мюриды тихо собрали свои подарки и исчезли.

Глава тридцать первая

Открытие нового клуба в Тийна-эвл прошло на славу. Вначале Али Сапарбиев сказал хорошую речь, в которой назвал это событие важной вехой в истории культурного развития аула и сердечно поблагодарил строителей, главным образом комсомольцев совхоза во главе с Салманом. Потом Кесират Казуева прочитала небольшую, но содержательную лекцию о строении Вселенной. В заключение состоялся прекрасный концерт. В нем участвовали почти все комсомольцы, которые строили клуб.

Веселые, оживленные расходились жители аула по домам. Переговаривались, делились впечатлениями, удивлялись и восхищались…

— Хорош, хорош клуб — ничего не скажешь. Какой зал, какая сцена! Постаралась молодежь. Салману спасибо.

— И буфет неплох. Вот бы еще организовали продажу горячих шашлыков…

— Кесират сегодня превзошла себя. Все так ясно да стройно. В самом деле, места-то не остается для аллаха на небе…

— Я, конечно, знала, что Тумиша поет, но чтобы так — не ожидала! Соловей! Ну прямо соловей!

— А мне больше понравилось, как пела Саша. Так чисто, так трогательно.

— И гимнастка не подкачала. Хоть в один ряд с Турищевой ставь. Это чья же будет?

— Не узнал? Да Комета, дочь Ханбекова, студентка.

— Вай-вай, как выросла!.. А про самого-то что слышно?

По особому дозволению Жумы на открытии клуба были и сектанты. Многим из них тоже понравились и пение, и гимнастика, и прочитанные со сцены стихи, но они опасались друг друга, боялись откровенности и потому шли молчаливой мрачной группой.

Заранее было условлено, что после клуба сектанты соберутся во дворе у Жебира, там, где совсем недавно происходил зикир. Когда все кто на чем расселись, хозяин, озаренный светом луны, начал заранее обдуманную речь:

— Братья будильники! Вы только что видели на сцене клуба прелестных девушек, которые танцевали и пели, молодых джигитов, соревновавшихся в силе и ловкости, образованную учительницу, рассуждавшую о строении Вселенной… Все это было интересно и красиво, кое-что даже обольстительно. Но, братья, это лишь еще раз показывает, как силен сатана! Всеми этими ловкими ухищрениями он старается отвлечь нас от молитв, от богоугодных дел, от служения аллаху. Эти голоса, что мы слышали, лишь кажутся ангельскими. На самом деле это голоса злых демонов, заманивающих нас в трясину греховности. Эти руки, что мы видели, лишь кажутся нежными. На самом деле они жадны и цепки, они готовы утащить всех правоверных в преисподнюю. Бойтесь этих голосов и этих рук! Бойтесь и избегайте! Бойтесь и избегайте Кесират, которая сегодня пыталась вывернуть наизнанку и опорочить небо, незыблемое пристанище творца!

Жебир помолчал, вспомнил свой огорчительный визит к Калимат, ее кеды и с пафосом закончил:

— Бойтесь, избегайте также и тех, кто, вместо того чтобы как можно чаще молиться, бегает мерзкой трусцой по окрестным горам.

Жебир замолк. Мюриды молчали. Стал слышен шум, похожий на шум ровно работающего вентилятора: это мюриды шевелили мозгами. Тяжкие думы одолевали их. Одни из них размышляли: «Неужели, когда дочь Ханбекова пела «Приходи на свидание, только без опоздания…», то это ее голосом сатана звал нас в преисподнюю?» Другие сопоставляли: «Если прелестные ручки и ножки этой гимнастки — лапы шайтана, то что же такое страшенные руки-ноги моей старухи?» Третьи безмолвно ужасались: «Ай-яй-яй! Ведь я тоже бегаю богопротивной трусцой…»

— Ассалам алейкум, будильники!

Как из-под земли рядом с Жебиром появился Жума. В свете луны он выглядел таинственно и значительно.

Мюриды задвигались в радостном оживлении.

— Да будет вольным твой приход, о мудрейший!

— Пусть благословит аллах миг твоего появления!

— С прибытием, учитель!

Жума внимательно оглядел собравшихся:

— Братья! Никем не замеченный я был вместе с вами в клубе. И я слушал сейчас речь нашего дорогого Жебира. Как и всегда, он говорил прекрасно. Спасибо тебе, друг. Но кое в чем я должен тебя уточнить и даже поправить. Так повелевает мне мой долг перед аллахом.

Мюриды опять задвигались, засопели, насторожились.

— Прежде всего, — отеческим тоном продолжал Жума, — когда Хаза играла «Лунную сонату», многие из вас храпели. Храп во время «Лунной сонаты» когда-то действительно мог быть неоспоримым выражением величия духа детей аллаха. Но, во-первых, эти времена, увы, прошли, мир изменился. А во-вторых, мы с вами не просто дети аллаха, мы — его будильники. Будильник и храпун — понятия несовместимые. Будильник, храпящий во время исполнения «Лунной», страшнее для нас, чем журнал «Наука и религия».

— О мудрейший из мудрых!

— Слава аллаху за то, что он нам, беспомощным агнцам, дал такого пастыря!

— О светильник в ночи!

Жебир пристыженно молчал.

— Затем я хочу вам сказать, братья, что ни аллах, ни Коран не запрещает бегания мелкой трусцой. Больше того. Разве вы забыли, что такое сай? Сай — это священное бегание правоверных между холмами Сафа и Марва и Мекке, оно в известной мере приобщает к божьей благодати.

— О светоч познаний! — застонали мюриды. Те из них, кто занимался беганием, облегченно вздохнули.

— Это указывает на то, — воодушевляясь, продолжал шейх, — что мы не должны сторониться бегающих правоверных, а наоборот, нам самим надо начать бегать трусцой. Но, конечно, по-своему. Истинный последователь моего учения обязан во время бега читать молитву. И тогда это будет уже не просто бегание с оздоровительной целью. Это будет тот же древний священный сай, приспособленный к новым условиями времени, то есть модернизированный и усовершенствованный. И, конечно, такое бегание будет угодно аллаху.

— О спаситель наш! — раздались голоса.

— Завтра же, завтра же мы все начнем бегать!

— А можно ли нам бегать в трусах? А как лучше — босиком или в кедах?

Жума поднял руки, успокаивая аудиторию.

— Друзья мои, — сказал он, — конечно, в трусах, в кедах. Прогресс, так уж во всем!

— Слава аллаху!

— Слава его посланнику Жуме Хушпарову!

— Слава! Слава!..

Жума милостиво кивал головой.

— Братья! Некоторые мусульмане уподобляются ныне упрямому жирному быку. Но что может сделать самый могучий бык против танка современности? Ничего! В случае столкновения бык тотчас превратится в мясо, которое, может быть, даже нельзя будет использовать для шашлыка. Мы должны уподобляться не быкам. Мы должны приложить все силы, чтобы проникнуть в танк и постараться взять в свои руки управление им.

— Мы всегда с тобой!

Приложив руки к сердцу, Жума благодарно поклонился мюридам.

— Спасибо, бойцы пророка, спасибо… Еще я хочу сказать вам, что в недавнем прошлом у нас были огорчительные неудачи. Их причина в том, что аллаха в нынешнее жаркое лето сморило, и он очень крепко уснул. Но вот мы с вами собрались все вместе, на высоком уронив провели зикир, и вседержитель восстал ото сна. Результаты этого сказались прежде всего на ходе матча Спасский — Фишер. Как мне сообщили час назад из Рейкьявика, пятую партию Фишер выиграл!

— Ура! — закричали мюриды. — Наша берет! Надо послать поздравительную телеграмму.

Жума простер вперед руки:

— Братья! Мой секретарь Мусост уже послал телеграмму. Правда, работники почты сперва избили мужественного Мусоста, но телеграмму все-таки приняли.

— Но, братья, наряду с успехами есть еще и отдельные недостатки. У аллаха пока не доходят до всего руки. После его длительного сна земные дела оказались сильно запущены, и сейчас творца, конечно, заедает текучка. Наши враги пользуются этим, в частности, они усилили мое преследование, и вот я вынужден вновь переменить мое убежище, покинуть вас.

Жебир при этих словах воспрял духом. «Сматывайся побыстрей, — подумал он злорадно. — А я тут без тебя наведу свой порядок!»

— Да убережет вас создатель от коварных происков неверных! — возгласил Жума. — Выше знамя пророка! Аминь! Спасибо за внимание.

Не успели мюриды прийти в себя, как Жума исчез. За забором послышался шум мотора его черной «Волги».

Глава тридцать вторая

Али Сапарбиев и Товсултан Казуев уговорились сегодня вместе посетить двух больных. Сперва они направились к Ханбекову.

— Добрый день, дорогой Сату Халович! — дружно возгласили они, переступая порог дома.

— Здравствуй, Али. Здравствуй, Товсултан. Спасибо, что не забыли старика. Рад вас видеть. Какие новости в районе?

— Новостей много! — развел руками Сапарбиев.

— А как Приходченко?

— Ты же знаешь, он давно собирался на пенсию. Вот и ушел наконец.

Хавбеков крепко потряс руку Казуева:

— Поздравляю, Товсултан, от души поздравляю. Это новость так новость! Видно, и мне пора на покой. Вот проверну одно дело и уйду. Взвалю все на тебя, Али. Ты молодой, здоровый…

— Какое же дело, Сату Халович, если не секрет?

Ханбеков помолчал, видимо последний раз взвешивая какие-то соображения, и сказал тихо, но решительно:

— Я обязан помочь вам поймать и разоблачить Жуму.

Гости с радостным недоумением переглянулись.

— Да, это очень важно, — сказал Али. — За это тебе все были бы благодарны. На последнем районном совещании партактива опять много говорили о вредных делах сектантов.

— О, да! — тяжело вздохнул Ханбеков. — Дела эти лучше бы не вспоминать, да и забыть нельзя.

— Но ты о них все-таки пока не думай, а поправляйся, — сказал Товсултан.

— Да, да, я поправлюсь. Я поправлюсь хотя бы только для того, чтобы вывести на чистую воду этих изуверов. Если они даже петуха могут довести до такого состояния, что он перестает интересоваться курицей, то не может им быть никакого прощения. Никакого!

Поговорив еще минут пять с болящим, Сапарбиев и Казуев пожали ему руку и ушли.

Второй визит им предстояло нанести старому Абдулрешиду, который тоже недавно заболел.

Рассказывали, что старик вдруг очень увлекся бегом трусцой. Бегал утром, в полдень, перед закатом солнца, перед сном, ночью просыпался и опять бегал. Ну и добегался. Слег и сейчас очень плох.

— Ах, как хорошо, что ты, Товсултан, навестил меня, — тихим голосом ответил Абдулрешид на приветствия гостей. — Ведь я умираю. В самом скором времени я предстану перед светлыми очами аллаха. Прости, что я тогда на тебя накричал. Погорячился…

— Полно, дядя, ты еще поднимешься. Еще потопчешь ногами эту землю.

— Нет, мой дорогой племянник, я умираю. Но я умираю не от бегания, как говорят мои враги и враги пророка. Я умираю от счастья. Священное бегание трусцой с одновременным чтением молитв переполнило меня божьей благодатью, и я уже не гожусь для греховной земной жизни, я уже созрел для жизни небесной.

— Понимаешь, — вполголоса сказал Али, — он бегал и вместо того, чтобы при этом свободно дышать, читал молитвы! Говорят, этого требовал Жума.

— А кто тебя надоумил в твоем возрасте бегать? — спросил Казуев.

— Кто? Конечно же, наш великий шейх! Он открыл нам связь нынешней моды бегать трусцой со священным беганием между холмами Сафа и Марва в Мекке. И мы все побежали…

— Надо немедленно установить медицинское наблюдение за всеми сектантами, особенно преклонного возраста, — опять вполголоса проговорил Али. — Иначе они все свалятся, а то и перемрут.

— Я счастлив, — слабым голосом продолжал Абдулрешид. — Но есть у меня к тебе одна большая просьба, племянник…

— Какая?

— Ты же понимаешь, что это как завещание, и тут нельзя отказать.

— Понимаю, понимаю.

— Когда аллах спросит меня о моих добрых делах на земле, я хочу, чтобы в моем ответе были и такие слова: «А еще, всемилостивый, я оставил на земле племянника Товсултана Казуева, знатного животновода, который после моей смерти стал верным слугой твоего посланника святого Жумы…»

— Ну, знаешь, дядя Решид!..

— Товсултан, мальчик мой, обещай мне. Уходя от Жумы, я же должен оставить ему замену. Обещай, иначе я не умру…

— Вот и прекрасно! Не умирай. Этого мы и хотим.

— Но я уже не гожусь для земной жизни. Я созрел для небесной.

— Нет, ты еще не совсем созрел, если предлагаешь мне такие нелепости. У тебя врач был?

— Зачем он мне? Что может понимать врач в таких делах?

— Мы тебе пришлем такого врача, который прекрасно разберется, созрел ты или не созрел. Пока, дядя. Повремени с завещанием!

И посетители ушли, оставив старика в душевной смуте.

Глава тридцать третья

— Ты знаешь, мама, кого я сегодня видел? — спросил Салман, энергично орудуя ложкой.

Калимат с нежностью смотрела на вернувшегося с работы Салмана.

— Кого, сынок?

— Бахазу! И не просто видел — он оказал мне помощь.

— Это как же так могло случиться?

— Да вот, слушай. Еду я на мотоцикле, спешу в поле к Эмину — у него трактор забарахлил — вдруг переднее колесо со свистом лопается. Я перелетел через руль, грохнулся на землю…

— Остогпируллах! — невольно вырвалось у старушки. — Господи помилуй!

— Но, как видишь, удачно — даже царапины нет. Встаю, гляжу — в скате торчит гвоздь. Откуда? Что делать — не знаю. Положение отчаянное. Меня там Эмин ждет не дождется, а я сижу загораю… Вдруг слышу треск — из-за поворота выезжает на мотоцикле с коляской Бахаза. Я его, конечно, сразу узнал, он меня — тоже. Остановился. «Что, говорит, беда? Давай помогу. У меня тут, кстати, и запасное колесо есть». Не успел я опомниться, как он сменил мне колесо и укатил. Отдашь, говорит, как-нибудь потом.

— Это, сынок, добрый поступок, — наставительно сказала Калимат.

— Конечно, добрый, — охотно согласился Салман. — На прощанье он мне сказал: «Приходи сегодня вечером ко мне. Соберется небольшая компания. Отметим день рождения Константина Эдуардовича Циолковского». Я обещал прийти.

— Правильно, сынок. Надо уметь прощать людей и мириться с ними, если они признают свои ошибки и раскаиваются в нехороших поступках. А Бахаза, как видно, раскаивается… Да и как не простить в такой день, когда сам Циолковский родился!

В дверь постучали. Калимат пошла открыть.

— Салман! Какой к нам гость! — послышалось из прихожей. — Проходи, проходи, дорогая…

— Я только на минутку… Я по делу…

Салман сразу узнал этот голос. Он встал из-за стола и пошел встретить гостью.

— Тумиша? Какими судьбами?

— Не ждали? Не рады?

— Действительно, не ждали, но очень рады.

— Садись, отужинай с Салманом, — засуетилась Калимат.

— Спасибо, я сыта. У меня к вам два дела… Вернее, три…

Молодая женщина была явно смущена. Еще бы! Разве она могла забыть ту ночь, когда ее, как подсадную утку, Жума пытался использовать для поимки Салмана, когда она должна была играть роль соблазненной, а сама невольно поддалась внезапному влечению к Салману!

— Во-первых, мне стало известно, — Тумиша не смогла совладать с собой и покраснела, — что к вам, тетушка Калимат, приходил мой дядя Жебир.

— Когда же это? — старушка попыталась сделать вид, будто запамятовала.

— Приходил, приходил, — Тумиша мягко, но решительно отмела наивную хитрость хозяйки. — Так вот я хочу вам сказать, что и приходил он и говорил здесь без моего согласия. Я ничего знать не знала!..

Салман не понимал, о чем идет речь: Калимат не рассказала ему о визите Жебира, решив, что нет нужды зря волновать парня нелепой выходкой нелепого человека.

— О чем беспокоиться, милая? Я сразу поняла, что это он сам надумал, а ты ни при чем. Экий он, право, дикарь, хоть и дядей тебе приводится…

Тумиша понравилась Калимат, и сейчас она подумала, что было бы совсем неплохо, если бы эта красивая женщина стала ее невесткой, но, конечно, не в принудительном же порядке, как настаивал Жебир, а если только она понравилась бы и Салману.

— Ну и прекрасно. Значит, с первым делом покончено. Второе… — Тумиша снова замялась. — Прости меня, Салман, за тот случай в доме у Мелижи…

— Есть о чем говорить! — с нарочитой грубоватостью, за которой хотел скрыть и свое смущение, воскликнул молодой человек. — Я уж забыл давным-давно!

Тумише не очень понравилось, что он так скоро забыл, как она умоляла его о любви, но она была благодарна ему за то, что он сейчас не захотел говорить об этом деле.

— Спасибо, Салман, — тихо сказала она. — Ты настоящий чеченец. Ведь с незапамятных времен у нашего народа существует обычай прощать человеку его зло, — при слове «зло» она испытующе взглянула на парня, — если он приходит в твой дом с повинной.

— Ну какое там зло! — к большому удовольствию женщины махнул рукой Салман. — Какое у тебя третье-то дело?

— Третье самое важное… Ты куда-нибудь собираешься сейчас?

— Да, тут ненадолго в одно место надо, — Салману не хотелось признаваться, что он собрался к Бахазе, своему вчерашнему врагу. Опасался, что будут корить за слишком быстрое примирение.

— Может быть, скажешь, куда?

— В одну компанию…

— Не отмечать ли день рождения Циолковского?

Салман понял, что Тумише все известно и хитрить с ней бессмысленно.

— Представь себе, да!

— А ты не удивился, почему именно Циолковского?

— Ну как?.. Великий ученый. Отец космонавтики. Мировое имя…

— Представь себе, Салман, дело совсем не в этом, вернее, прежде всего не в этом.

— А в чем же?

— А в том, что эти, как ты их хорошо назвал, божьи урыльники, совсем спятившие на почве религиозного фанатизма и местнической спеси…

— Ты теперь так о них говоришь?

— Да, теперь я о них говорю так… Эти урыльники ищут сейчас во всем мире и во всей мировой истории узы родства. В числе их открытий числится и Циолковский. Уверяют, что он был чеченцем.

Салман и Калимат засмеялись.

— Не смейтесь. Обрусел, мол, но корень в нем чеченский. Вот и начали они его почитать. Рассчитывают и тебя увлечь своими настроениями.

— Ну уж нет!

— Это одно. А второе — Циолковский родился 17-го сентября, то есть до его дня рождения еще полтора месяца.

— Вот так да! Значит, и тут обман?

— Самый настоящий. Они и меня приглашали, но я не иду. И тебе не советую. Трудно сказать, что именно они затевают, но уж наверняка что-то недоброе. И между прочим, гвоздь, на который ты наехал, оказался на дороге совсем не случайно…

— Что ты говоришь!

— И Бахаза с запасным колесом как из-под земли явился тоже не случайно.

— Вай-вай! — всплеснула руками Калимат. — А откуда тебе это известно?

— Да уж известно, тетушка. Ведь они мне кое-что еще доверяют. Вот и все, что я хотела вам сказать. Простите мне мой внезапный приход. Надеюсь, о нем никто не узнает. Прощайте.

— Нет, нет, так уходить после таких добрых дел нельзя, — опять всполошилась старушка. — Отведай все-таки что-нибудь с нашего стола. Ах, если бы ты была моей дочерью…

— Есть я не хочу. Дайте мне попить.

Салман налил в стакан воды и подал Тумише. Она отпила глоток.

— Вот я и стала дочерью этого дома, — сказала она, ставя стакан. — С этого дня несчастье никогда не постигнет наш дом по моей вине. Счастливо оставаться!

— Спасибо тебе, Тумиша, за все, что ты тут сказала, — поклонился Салман.

— Мать обязана проводить дочь, — Калимат гордо выступила вперед. — Пошли, дочка.

Оставшись один, Салман стал ходить из угла в угол, обдумывая все, что услышал от Тумиши.

Глава тридцать четвертая

Тумиша с удовольствием вымылась, накинула красивый махровый халат и села к зеркалу причесаться. Все тело, все мышцы гудели у нее от усталости. Ах, как приятно отдохнуть в удобном кресле!..

Вот уже несколько дней, как Тумиша оставила служебный кабинет в Малхан-ирзе и живет в Тийна-эвл, в своем старом домике. Дело в тон, что на совхозных полях и фермах сейчас очень много неотложной работы, а сектанты в последнее время весьма активизировались. Они без конца совершают паломничества на могилы каких-то святых, устраивают зикиры, читают по ночам наставления Жумы… Это отрывает от дела много рабочих рук. А когда сектанты и выходят в поле или на ферму, то после утомительных походов или бессонных ночных радений работать они не могут, их клонит в сон, и через час-другой они сваливаются где попало и мертвецки засыпают. Третьего дня одного старца, уснувшего прямо на дороге, едва не задавил трактор. Другой старикашка в сонном состоянии оступился и сломал ногу. Едва удалось спасти. После этих драматических случаев пришлось создать специализированную комсомольско-молодежную бригаду по сбору снулых будильников — СКОБСНУБ. Скобснубовцы работают неутомимо. Где они только не находят снулых рабов Жумы! И на чердаках домов, и в подвалах, и под сценой закрытого днем клуба, и в коробках из-под новых больших телевизоров, и в коровниках, и в курятниках, и в собачьих будках… Всех их вытаскивают, грузят на выделенную для этого машину, везут к конторе и там складывают под специально оборудованный навес. После работы жители аула заходят сюда и в порядке живой очереди получают своих родственников: большинство — дедушку или бабушку, но некоторые — дядю или тетю, жену или мужа, а кое-кто даже и чадо любимое…

Тумиша не могла остаться равнодушной к беде, в которую попал родной совхоз. В Малхан-ирзе она сколотила добровольную бригаду из домохозяек и явилась с ней на совхозные поля.

Тумише послышалось, что кто-то без стука вошел в дом. Она обернулась. В дверях стоял Жебир.

— Я не помешал?

— Конечно, помешал, — холодно ответила хозяйка, запахивая халат. — Разве тебе неизвестно, что надо стучать, когда входишь, особенно — к женщине.

— Ну, ничего, — нагло ухмыльнулся пришелец. — Ты нам мешаешь гораздо больше. Кто тебя просил приводить в наш аул бабью банду из Малхан-ирзе?

— Какая же это банда? Хорошие, порядочные женщины. Они, по крайней мере, не засыпают на работе подобно вашим будильникам.

— Нашим? Скоро же ты стала не нашей! Скоро же ты забыла, кому обязана своим возвышением и своим благополучием! Откуда на тебе этот милый халатик? Не шейх ли тебе подарил его?

Жебир протянул руку, чтобы пощупать халат, но Тумиша ударила его по руке.

— Да, кое-что мне подарил Жума, — сказала она с вызовом. — Но ведь он это делал вовсе небескорыстно.

— Как у тебя поворачивается язык! О какой корысти святого ты говоришь?

— О какой? Смотри! — Тумиша ударила рукой по стене, и в ней внезапно открылась хорошо замаскированная дверь. За дверью был небольшой чулан, чуть не до самого потолка забитый книгами и бумагами.

— Что это? — опешил Жебир.

— Священные книги и проповеди. За то, что я их у себя прятала и сторожила, Жума и платил мне, как платят сторожу. Понятно? Я бы тебе сказала спасибо, если бы ты забрал у меня это добро.

— Нечестивая! Как ты смеешь приплетать сюда деньги? Святой шейх оказал тебе великую милость, великое доверие, а ты…

Жебир был уязвлен тем, что Жума утаил от него этот священный склад, а доверился пустой женщине, но он надеялся, что Жума скоро уйдет, его место заступит он, Жебир, а он не был так глуп, как те, кто изо всех отпущенных им аллахом сил всегда охаивают предшественника. Жебир понимал, что если предшественник пользовался большим влиянием, то гораздо выгодней изобразить себя его продолжателем, хотя на деле можно вести свою линию, весьма отличную от прежней.

— А я говорю: забери от меня это барахло!

Жебир знал, что если ему удастся выступить в роли спасителя священных книг, то этим он чрезвычайно повысит свой авторитет в глазах сектантов. Но будет ли молчать о книгах эта дерзкая бабенка, этот сосуд скудельный?

— Слушай, женщина, — зловеще проговорил Жебир. — Ты давно заслужила смерть. Во-первых, за то, что ты сорвала операцию «Честь горянки»; во-вторых, за то, что забыла святого шейха и наше дело; в-третьих, за то, что пререкаешься со мной, со своим дядей…

— Неблагодарный! — вспылила Тумиша. — По чьей инициативе создан СКОБСНУБ! По моей! Если бы не я, больше половины будильников были бы задавлены машинами, затоптаны лошадьми и утонули бы в сортирах!

— И еще есть несколько столь же веских оснований для твоей смерти, — прежним тоном продолжал Жебир. — Но мы милосердны. Однако милосердие наше в миг иссякнет, — он вытащил из кармана нож и, поблескивая длинным лезвием, пошел на Тумишу, — если ты разболтаешь об этих книгах. Понятно?

Приблизившись к обмершей от страха женщине, Жебир сделал стремительно-неуловимое движение ножом, и вся нижняя часть роскошного халата упала срезанная на пол. На Тумише остались лишь рукава да воротник. Этого было достаточно, чтобы вернуть женщине самообладание.

— Негодяй! Что ты наделал! — закричала она и залепила сектанту пощечину.

— Ах так! — Жебир не мог снести подобного оскорбления. Рассвирепев, он бросился на Тумишу. — Перекочуй в недра земли!

Вдруг хлопнула входная дверь.

— Что тут происходит? — на пороге стоял Жума.

Жебир и Тумиша застыли на своих местах.

— Светлейший?.. — едва выговорил Жебир, стараясь спрятать нож. — Да будет блаженным твой приход!

— Тумиша, оставь нас, — властно сказал Жума. — Нам, кажется, есть о чем поговорить наедине.

Тумиша удалилась на кухню. Жума подошел к Жебиру и профессионально четким движением нащупал и вынул у него из кармана нож.

— Болван, — устало сказал святой. — Разве не учит нас пророк целовать руку того врага, которого мы не можем одолеть? А ты с ножом…

— О мудрейший! Если бы ты слышал, что она тут говорила! Она называла твои священные книги барахлом…

— Ну и что? Разгулялись нервишки, только и всего. Дело обыкновенное. Но она нам очень нужный человек. Я знаю, что сейчас у нее в душе некоторая смута. Это не страшно, она нам еще послужит. Ведь мы в нее вложили столько сил! Тоньше надо работать, Жебир, тоньше, гибче! Вот с кого пример бери, — Жума достал из кармана конверт, вынул оттуда лист бумаги и протянул собеседнику.

Это было последнее донесение Кезилга о ходе матча.

Чтение было прервано голосами под окном:

— Эй, хозяева! К вам снулые будильники не забрели?

Жума выхватил донесение из рук Жебира и спрятал в карман. Вошла встревоженная Тумиша:

— Скобснубовцы! Притворитесь скорей спящими!..

Делать было нечего. Убежать невозможно. В прихожей послышались шаги. Жума и Жебир ничком повалились на диван, Тумиша выключила верхний свет.

— Есть снулые? — устало спросили комсомольцы, входя в комнату.

— Есть парочка, — беззаботно ответила Тумиша. — Можете забрать.

— А кто такие?

— Да сама не знаю. Пришла, а они тут спят. Тащите.

Комсомольцы не стали расспрашивать, не стали раздумывать, схватили святого шейха, его заместителя и поволокли в машину.

— Чижолые, черти! — крикнул кто-то. — Беснуются, беснуются, а все чижолые…

Глава тридцать пятая

Через полчаса Тумиша вышла из дома и направилась к конторе. Надо было узнать, что же сталось с Жумой и Жебиром. У навеса, под которым складывали снулых сектантов, толпилось много народа. Тумиша подошла. Часть будильников родственники уже разобрали, но и оставалось еще порядочно. Вон между двух старушек лицом вниз лежит и святой шейх. К ноге у него привязана деревянная бирка: «№ 09». Лежит не шевелится. «Артист!» — подумала Тумиша. Человек через пять от него — Жебир. Тоже, как и все, с биркой «№ 10». Этот храпит. Да так старательно, что дрожит стоящий у нею в головах столб с прибитой к нему вывеской: «Центральный склад снулых будильников». Тумиша не могла не улыбнуться, видя грозных бойцов пророка в таком нелепом положении, аккуратно пронумерованных и сложенных.

— Вы кого ищете? — вежливо обратился к Тумише молодой человек с сигаретой во рту. — Я начальник склада. Помочь вам найти?

— Нет, спасибо. Я просто смотрю.

— О, посмотреть есть на что! Взгляните хотя бы вот на этот экземпляр, — начальник склада указал рукой на Жебира. — Обнаружен в чужой квартире. Представляете, до чего одурел! Перепутал, видно, свой дом с чужим. Интереснейший случай! Обязательно опишу его в своей диссертации.

— Вы на этом материале собираетесь писать диссертацию? — поинтересовалась Тумиша.

— Грех было бы этого не сделать. Материал-то богатейший!

— Как же она будет называться?

— Снулость как результат сектантского религиозного фанатизма и ее социальные последствия.

— Колоссально!

— А посмотрите сюда, — диссертант подошел к маленькому старичку с номером 16. — Обнаружен в холодильнике «Ока». До сих пор не поймем, то ли он совсем замерз, то ли так крепко спит. Пульса нет, дыхания тоже. Глядите, дым у его лица стоит недвижимо, — молодой человек сделал затяжку и выпустил дым в лицо старичку.

Дым действительно ничто не колебало. Начальник склада отвернулся от старичка, но именно в этот момент за его спиной кто-то с невероятным грохотом чихнул. Начсклада поспешно обернулся. Старичок еще раз чихнул, вскочил и бросился бежать, ступая по телам снулых. Жуме он наступил прямо на голову, Жебиру угодил в живот. Железный Жума ничем не выдал своей боли и негодования. А Жебир завизжал как резаный поросенок, тоже вскочил и побежал по телам. Многие из тех, по чьим спинам и животам ступали Жебир и старичок, прогнулись. Поднялся переполох. Начсклада бегал между сектантами и уговаривал их спать. Но они просыпались и убегали. Видя такое дело, вскочил и Жума. Огляделся и кинулся вслед за теми, кто улепетывал.

Тумиша смеялась и думала про себя: «Ну и слава богу, что так все кончилось». Пожелав начальнику склада успешной работы над диссертацией, она ушла. Ей сегодня предстояло очень важное дело…

Тумиша села на автобус и через короткое время стучалась в дверь Ханбекова.

Жена Сату Халовича встретила ее настороженно. Ей не нравилось, когда молодым красивым женщинам зачем-то нужен был ее муж. Она с удовольствием вообще выставила бы эту красотку, но, увы, это невозможно.

— Сату! К тебе! — небрежно бросила она, открывая дверь кабинета мужа.

Ханбеков все еще лежал в постели.

— Тумиша! Как я рад! И ты пришла проведать больного старика. Спасибо, родная.

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше, гораздо лучше. Думаю на той неделе уже встать.

— А вот я, дорогой Сату Халович, чувствую себя отвратительно!

— Вай-вай! Не гневи аллаха. Ты как только что распустившаяся роза…

— Нет, Сату Халович, правда, мне очень плохо. И я пришла посоветоваться с вами, как со своим начальником. Вернее, я пришла исповедоваться…

— Исповедь такой красивой женщины должна быть очень интересна, — шутил Ханбеков, делая вид, будто не понимает, куда клонит неожиданная гостья.

— Сату Халович! Я запуталась… Меня мучают кошмарные сны…

— У одиноких женщин твоего возраста это случается.

— Ах, совсем не то вы говорите! Меня опутали Жума, Жебир и вся их полоумная секта…

— Может быть, мы поговорим об этом потом, когда я выйду на работу?

— Нет! Сейчас! Именно сейчас! Я не могу дольше молчать и терпеть…

— Ты переутомилась, доченька, тебе надо отдохнуть. Как только выйду на работу, сразу отправлю тебя в отпуск.

— Сату Халович, вы знаете меня. Я росла без отца, мать зарабатывала немного, а нас у нее четверо. Замуж вышла неудачно. Муж попался пьяница, вскоре спился и умер… И вот в эту тяжелую пору появился Жума. Он поддержал меня морально, помог вырваться из нужды. Больше того, я уже ни в чем не знала отказа, а тут еще началось с его помощью мое восхождение по служебной лестнице…

— Это не так, — покачал головой Ханбеков. — Тебя выдвинул народ.

— Нет, это так. Другое дело, что, оказавшись заведующей Дворцом культуры, я стала работать не за страх, а за совесть.

— Вот именно! Не важно, как человек выдвинулся, важно, как он работает, какая от него реальная польза. Ты многое сделала для всего района. Тебя узнали и полюбили. Чего тебе еще надо?

— Мне надо разоблачить эту банду! Только тогда я буду считать, что искупила свою вину перед людьми.

— На самом деле ты уже давно борешься против них. И они это, по-моему, чувствуют.

— Что же вы мне посоветуете?

— Мой главный совет — будь осторожна! Эти люди способны на все. А с решительными действиями обожди до моего выхода на работу. Я все обдумаю, и тогда мы предпримем кое-что совместными усилиями.

— А не будет поздно?

— Для чего?

— Да вы посмотрите — ночными зикирами, дальними паломничествами, неумеренным беганием люди разрушают свое здоровье; Абдулрешид, говорят, при смерти: по всему району валяются снулые сектанты…

— Но ведь все это власти знают. Им известно и о Жуме, и о существовании секты и ее делах. И меры уже принимаются. Наша помощь будет действенной лишь в том случае, если мы поможем схватить Жуму, указать место, где он скрывается.

— Вы, пожалуй, правы, Сату Халович, — согласилась Тумиша.

Глава тридцать шестая

Уже стемнело, когда Тумиша подошла к своему дому. Дверь оказалась открытой. Странно! Разве она не запирала ее? Тумиша осторожно вошла в дом. Все тихо. В прихожей, в кухне никого. Она заглянула в комнату. Жума! Он сидел на диване с какой-то книгой в руках.

— Ты опять здесь? — с плохо сдержанным раздражением спросила Тумиша.

Жума захлопнул книгу и положил ее на стол.

— А где же мне быть? — он льстиво улыбнулся. — Во-первых, уже поздно. А во-вторых, ведь я пришел не к кому-нибудь, а к собственной жене… Скажи, пожалуйста, я очень смешно выглядел на этом складе? Это может повредить моему престижу, если кто-нибудь опоздал меня.

— Ты выглядел прекрасно. Я бы даже сказала, величественно. Старушки, что лежали по бокам, лишь оттеняли твое величие… Послушай, тебе все-таки лучше уехать. Твоя «Волга», наверное, где-то здесь неподалеку?

— Неподалеку, дорогая.

Тумиша открыла дверь в чулан. Он был пуст.

— Ты забрал все книги?

— Да, забрал. Они лежат в машине. Но я хочу сегодня забрать из этого дома кое-что еще.

— Еще? Наряды, которые ты мне дарил? Но они у меня на той квартире, в Малхан-ирзе. Приходи туда.

— Наряды мне не нужны, — жестко сказал Жума.

— Тогда что же?

— Ты сама!

— О! — Тумиша засмеялась, хотя ей было не так уж весело: она знала этого человека, знала, что он может пойти на все. — Почему ты решил, что я пойду с тобой?

— Ты моя жена. Я твой муж.

— Жума, не смеши меня! Какой ты муж, если…

— Да, я не выполнял долгое время кое-какие супружеские обязанности…

— Кое-какие! — всплеснула руками Тумиша. — Да самые существенные, чтоб ты знал, раб божий!

— Но с этим покончено, — отрезал Жума.

— Что, удалось поправить дело? — уже без притворства засмеялась Тумиша. — Какое снадобье помогло?

Жума в волнении встал с дивана и зашагал по комнате. На левой ноге у него болталась бирка с номером, он попробовал оторвать ее, но это ему не удалось, он продолжал ходить, гневно побрякивая биркой.

— О, сколь далеко зашло твое падение! — он схватился за голову. — Какой легкомысленной болтовней ты оскверняешь свои прекрасные уста — уста супруги посланника аллаха! Но я и здесь спасу тебя, как два часа назад спас от ножа Жебира.

— Я тебя, между прочим, тоже спасла, заставив притвориться спящим, — усмехнулась Тумиша. — Так что мы квиты. И больше спасать меня не надо.

Жума вдруг резко обернулся, подошел к Тумише и бухнулся перед ней на колени.

— Звезда моя во мраке ночи! — торопливо, страстно заговорил он. — Я буду не только твоим высококачественным мужем, но и рабом. Все богатства Чечено-Ингушетии и сопредельных земель я положу к твоим ногам. О луноликая!..

Тумиша смотрела сверху вниз и видела лысеющее темечко святого шейха, его согбенную спину, нелепо откинутую волосатую левую ногу с задранной штаниной и бирку на ней.

— Опомнись, гражданин Хушпаров, — презрительно сказала Тумиша. — Было время, когда я действительно считала тебя своим спасителем и благодетелем, молилась на тебя, трепетала при одном звуке твоего имени, помогала тебе во всех твоих грязных делах. Но эта пора прошла. Теперь мы с тобой хорошо узнали друг друга. У меня сейчас лишь одна забота — как искупить свою вину перед Товсултаном, Салманом, Кесират, Сапарбиевым, перед всем аулом, перед всем совхозом… Вставай и убирайся прочь!

— О, как ты прекрасна в гневе! Нет, нет, мы должны быть вместе! Только женщина такой страсти достойна быть супругой святого Жумы.

Под окнами послышались голоса. Это были опять скобснубовцы. Они делали свой ночной обход.

— Эй, хозяева! Снулых сектантов нет?

— Обещаешь немедленно убраться? — зло спросила Тумиша. — Даешь слово? Если нет, сейчас позову скобснубовцев и скажу им, кто ты.

— Обещаю, обещаю, — горячо зашептал Жума. — Только спаси меня!

Тумиша подошла к окну и громко сказала:

— Ребята, здесь никого нет. Я уже выполнила сегодняшнюю поставку — двоих сдала.

Жума встал.

— Ну, вот я опять спасла тебя, товарищ Хушпаров, — сказала Тумиша. — Это уже просто стало моим хобби — спасать святых шейхов.

Жума молча привел в порядок свой помятый костюм, снова попробовал оторвать бирку, но она не поддалась, он оставил ее и вдруг, двусмысленно улыбнувшись, сделал шаг к женщине.

— Ни с места! — крикнула Тумиша. В руке ее блеснул нож, оставленный Жебиром.

— Вот ты как! — не столько вознегодовал, сколько удивился Жума.

— Да, так! Уходи. — И Тумиша сама сделала шаг к Жуме.

— Ну, хорошо, — сказал он пятясь. — Ну, хорошо. Я пока уйду…

Глава тридцать седьмая

Через несколько дней глухой ночью спящий аул Тийна-эвл сотряс страшный взрыв. Перепуганные люди в чем попало выскакивали из домов на улицу, бестолково кричали, стараясь узнать друг у друга, что случилось. Над тем местом, откуда донесся грохот взрыва, взметнулось высокое яркое пламя. Хватая ведра, багры, лопаты, жители аула со всех концов побежали туда. Оказалось, что горит дом Тумиши. Необычайно сильное, буйное пламя охватило весь дом, не было видно ни окон, ни двери. Подступиться к дому совершенно невозможно. Пока вызывали пожарную команду, пока налаживали доставку воды, старенький, сухой-пресухой домик сгорел дотла. Через какие-нибудь двадцать минут от него осталась лишь груда золы. Всем было ясно, что в диком пламени погибла и хозяйка.

В скорбном молчании стояли люди, удрученные утратой, которую они не смогли предотвратить. Хорошо еще, что отстояли соседние дома.

— Какая ужасная смерть! — тяжело, как корова, вздохнул кто-то. Все оглянулись. Это был Жебир. — Даже нечего хоронить. Давайте похороним по вайнахскому обычаю хотя бы этот пепел…

Утром весть о трагической гибели Тумиши разнеслась по всему району. Гадали, что могло быть причиной взрыва. Высказывали предположение, что это опять дело рук сектантов. Однако прямых улик не находилось. У сектантов имелось полное алиби: все они в эту ночь отправляли очередной зикир во дворе Жебира.

Похороны были назначены на другой день. Урну с прахом, взятым на пепелище дома Тумиши, установили в траурно убранном Доме культуры. Зал был набит до отказа. Началась гражданская панихида. Прощальное слово сказали Али Сапарбиев, Кесират Казуева, Ханбеков, Салман. Все они говорили возвышенно и проникновенно. Только Салман несколько удивил всех тем, что вместо «прощай» сказал «до свидания».

Предполагалось, что выступление Салмана будет последним. Но когда он сошел с обернутой черным крепом трибуны, к ней вдруг устремился вставший из третьего ряда Жебир. Те, кто руководил похоронами, вовсе не желали предоставлять слово одному из активнейших главарей секты, но что тут можно было поделать! Ведь это похороны…

Жебир поднялся на трибуну, скорбным взглядом окинул зал, подвинул к себе микрофон, хотя он не работал, и пробасил:

— Товарищи!..

— Шакал тебе товарищ, — вдруг отозвалась траурная тишина голосом Тумиши.

Что это? Галлюцинация? Люди не могли поверить самим себе. Они лишь недоуменно переглядывались. Нет, вероятно, показалось. Вероятно, при виде оголтелого сектанта, взобравшегося на трибуну, чтобы произнести траурную речь, все возмутились в душе, и вот это возмущение услышано внутренним слухом каждого.

Жебир тоже слышал голос Тумиши и тоже, как все, решил, что это ему показалось. Он зачем-то постучал пальцем по микрофону. Микрофон молчал.

— Братья и сестры!..

— Осел твой брат, а сестра — змея, — опять тотчас прервал оратора насмешливый голос покойной. Было полное впечатление, что голос раздается из урны с прахом.

Не верить этому было уже невозможно, а поверить — ужасно! Зал оцепенел, все хотели или нового подтверждения невероятного дела, или ясного доказательства массового психоза.

«Сгинь, сатана! Сгинь!» — прошептал про себя Жебир и, решив, что надо говорить быстро, не делать пауз, в которые вклинился бы страшный голос, затараторил:

— Сегодня мы провожаем в последний путь молодую прекрасную женщину, которая еще вчера цвела и благоухала, которую все мы любили, которую мы, верующие люди…

— Сами и укокошили, — мрачно произнесла урна. — Точнее, взорвали и сожгли, сукины дети.

В зале начались какие-то хаотичные движения. Кто-то вставал с места и опять садился, кто-то просил воды, кто-то призывал к спокойствию… Жебир мысленно молился: «Спаси, всемогущий! Не допусти! Вызволи!»

— Все мы гости в этом мгновенном мире, — дрожащим голосом продолжал, однако же, оратор, — но когда безжалостная смерть срезает такой пышный цветок…

— А ну, прочь с трибуны, болван! — гневно и брезгливо сказала урна.

— Правильно! — поддержал кто-то, видимо уже освоившийся с загробным голосом. — Гони его в шею! Регламент!

Бледный, опупевший Жебир послушно сошел с трибуны и направился к своему месту.

— Товарищи! — в полной тишине проговорила урна. — Вы меня, очевидно, уже все узнали. Да, я директор районного Дворца культуры Тумиша Магомаева. Вернее, ее душа. Позвольте мне сказать несколько слов на этой скорбной церемонии. Едва ли кто может лишить меня этого, ведь похороны-то не чьи-нибудь, а мои собственные…

— Чудо! Чудо! — зашептали сектантки-старушки. — Она была святой! Чудо!

— Друзья! — продолжал голос Тумиши. — Вы знаете, что перед смертью люди обычно не врут. Еще меньше причин у них врать после смерти. Поэтому все, что я скажу, это истинная правда.

Все вы хорошо знали покойницу. Она выросла на ваших глазах. Здесь училась, здесь вступала в комсомол, здесь начала свой трудовой путь и здесь, к сожалению, очень неудачно вышла замуж…

— Да, уж с муженьком тебе не повезло, — раздался сочувственный голос из зала. — Любил заложить, сердешный.

— «Заложить» это сказано слишком мягко, — вздохнула урна. — Сегодня с высоты достигнутого я могу честно признать, что мой муж был пропойцей. Он все тащил из дома и даже бил меня.

— Ах, страдалица! — зашуршали старушечьи голоса. — Вот с чего ее святость-то начиналась!

— А кончилось дело тем, — урна даже всхлипнула, — что он спился и умер.

— Знаем, знаем! — отозвался зал.

— Усопшая осталась в очень трудном положении. И вот в этот-то момент около нее и появился Жума Хушпаров, которого кое-кто из вас принимает за святого.

В зале началось шиканье, кто-то крикнул: «Не трожь нашего шейха, покойница».

Послышались звон стекла и бульканье воды. Затем до всех отчетливо донеслось, как душа Магомаевой крупными глотками пьет.

— Между прочим, — сказала душа, как видно отирая губы, — какой у вас регламент? Сколько минут вы мне даете?

— Пять минут! — злобно и решительно первыми выскочили сектанты, почуявшие опасность.

— Десять! — предлагали другие.

— Если интересно будет говорить — не ограничивать! — кричали третьи.

— Действительно! — возмущались четвертые. — Как можно ограничивать человека на собственной панихиде? Давай, милая, крой дальше.

— Спасибо, — поблагодарила вежливая покойница. — И вот, я сказала, появился Жума. Он утешил меня, помог материально, пригрел…

В зале раздались смешки:

— Пригрел!..

— Не спорьте со мной, — пресекла этот шум новопреставленная. — Ведь я была обвенчана с ним по шариату…

— Обвенчана? — прокатилось по залу. — Обвенчана по шариату?

— Да, обвенчана. И тем не менее он ни разу не воспользовался своими супружескими правами.

— Безобразие! — проскрипел немного пришедший в себя Жебир. — Разглашаются тайны интимной жизни святого…

— Заткнись! — воскликнула душа. — Лучше ответь честно, если бы у тебя было такое право по отношению к усопшей, ты бы пренебрег им?

Жебир молчал. В задних рядах кто-то вскочил и возбужденно крикнул:

— Ни за что не пренебрег бы! И во всем ауле нет ни одного мужчины, который пренебрег бы!

— Спасибо, — смиренно промолвила польщенная покойница.

— Но слушайте дальше. Я доверилась Жуме. Я думала, что это добрый и хороший человек. А он и выступавший здесь Жебир опутали меня сетью интриг и самых подлых дел. Я часто помогала им в этих делах, за что, дорогие земляки, горько каюсь перед вами и прошу меня простить.

— Прощаем, прощаем!

— Еще при жизни я хотела искупить вину перед вами. Я решила разоблачить Жуму и всю его секту. Вот тут сидит Ханбеков, он не даст соврать — я ему говорила об этом.

— Говорила, говорила, — закивал головой Сату Халович. — Я только болен был, просил ее подождать, и мы бы вместе пошли куда надо.

— Почувствовав, какие у меня намерения, Жума хотел меня увезти. Но я прямо сказала ему, что порываю с его бандой и никуда, конечно, не поехала. Он исчез. Несколько дней не было о нем ни слуху ни духу. Но вот позавчера я получила по почте посылку. Это был средних размеров чемодан. Сразу, как я пришла с почты, мне позвонил Жума, сказал, что посылку послал он, что в ней драгоценный прощальный подарок. Он попросил, чтобы я сейчас же распечатала посылку, так как ему хочется знать, понравился ли мне подарок. Я открыла крышку чемодана. Там было что-то вроде радиоприемника. Я спросила его, что это такое. «Ты уже открыла крышку?» — спросил он. «Да», — ответила я. «Ну так вот, — засмеялся он, — через двадцать три секунды после этого за измену делу божьих будильников ты, несчастная, погибнешь страшной смертью». Едва он это сказал, как чемодан с чудовищным грохотом взорвался, мое молодое тело было растерзано в клочья, а моя страждущая душа едва успела улизнуть от вспыхнувшего пламени в неплотно закрытую форточку. И вот эта душа перед вами…

В зале поднялся шум. Ничего нельзя было понять. Сектанты кричали:

— Враки! Святой шейх — противник тактики индивидуального террора! Покойница, а врешь! Совесть имей!

— Враки? Противник? — вознегодовала душа. — А кто пытался угробить следователя Абуталипова? Кто сбил валунами машину, в которой ехали Казуев и Салман? Кто стрелял в того же Салмана?.. Если вы сейчас же не замолчите, то я через две минуты появлюсь среди вас и кое-кого из самых громких крикунов утащу с собой на тот свет.

— Попробуй только! — осмелели сектанты. — Милиция-то вот она, родимая, рядом. Эй, сержант!

— Ну хорошо же! — зловещим загробным голосом сказал загробный голос. — Посмотрим, что сильнее — сержант милиции или бессмертная душа!

Это было сказано так, что в зале внезапно воцарилась напряженная тишина. Все не отрываясь смотрели на урну. Ждали… Вдруг погас свет. Через пять секунд он снова вспыхнул и все ахнули: на середине сцены во всей своей роскошной плоти, в неотразимой яви стояла Тумиша!

«Сгинь, сатана! Сгинь! Сгинь! — зашептал Жебир и многие другие сектанты. — Мы же сами видели, как ты сгорела, нечестивая отступница…»

Материализовавшаяся душа Тумиши плавной неземной походкой подошла к микрофону и потусторонним голосом сказала в него:

— Ну, Жебир, — о чудо! Микрофон заработал, — выбирай: или ты признаешься, что вы организовали мое убийство и хотели убить Абуталипова, Казуева, Салмана, или я сейчас же забираю тебя туда! — покойница махнула рукой в пространство и медленно пошла к лестнице, ведущей со сцены в зал, с явным намерением добраться до своей жертвы.

Верхнюю часть туловища Жебира бросило в жар, нижняя часть покрылась холодным потом. Через несколько секунд вся правая часть тела пылала, а левая — коченела. Затем внезапно оледенела верхняя часть, а нижняя — вспыхнула как огонь. И такая смена полюсов происходила каждые три-четыре секунды.

— Я ничего не…

Душа Тумиши подошла к лестнице и спустилась на одну ступеньку.

— Не поддавайся, Жебир, это обман! — крикнул кто-то из задних рядов.

— Какой обман, божьи будильники? — насмешливо спросила душа. — Разве не видел весь аул, как я сгорела в огне? Разве вы все собрались сюда не для того, чтобы меня похоронить? Разве, наконец, то, что вы видите сейчас, не похоже как две капли воды на Тумишу Магомаеву? Так может быть похожа на человека только его душа. Или вы уже не верите в бессмертие души? Тогда честно признайтесь, что вы изменили своей вере и наплевали на ее догматы. Признайтесь или в этом или в своих преступлениях. Другого выхода у вас нет.

Душа сделала еще один шаг, другой, третий… И Жебир не выдержал!

— Да, да! — истерически закричал он. — Признаюсь во всем! Только не трожь меня, исчадье ада! Я хочу жить! У меня жена, дети, индивидуальный огород…

Душа Тумиши демонически захохотала и убежала за кулисы.

Все были в полном смятении. Шум, крик. Кое-где начали бить сектантов. Они выскакивали на улицу, но их догоняли.

Большинство присутствующих были, конечно, очень довольны неожиданным разоблачением сектантов и публичным признанием одного из их главарей, но никто ничего не понимал. Только Салман шел из клуба, довольно посмеиваясь. Лишь он один да сама Тумиша знали подоплеку всего происшедшего.

Тумиша действительно получила по почте подозрительную посылку от Жумы, и он действительно звонил ей и просил вскрыть посылку. Но она не стала ее вскрывать, решила посоветоваться с Салманом. Салман, один из самых технически образованных людей совхоза, сразу определил, что это бомба с часовым механизмом. Она взорвется, если даже ее не трогать. И тогда с целью разоблачения сектантов они и разработали хитроумный план всей этой инсценировки, решив ради успеха дела пожертвовать даже стареньким домом Магомаевых. Тумиша на некоторое время скрылась в городской квартира. А Салман, действуя в глубокой тайне, вмонтировал в урну с прахом маленький громкоговоритель, подключил его к внутренней радиосети клуба, спрятал за кулисами туда же подключенный микрофон, в который Тумише предстояло говорить, и сделал все остальное, что было необходимо.

Сейчас он шел домой и, радуясь успеху, думал в то же время, что история эта может вызвать вспышку религиозного чувства среди жителей аула: ведь они своими глазами видели живую душу! Что ж, тут придется поработать и ему и самой Тумише.

Глава тридцать восьмая

Впервые после болезни Ханбеков вышел на работу. Он успел несколько отвыкнуть от своего кабинета, от своего кресла, от трех телефонов, стоящих на столике. Сату Халович ожидал, что на него сразу навалится множество дел, вереницей пойдут посетители, затрезвонят телефонные звонки, но ничего этого не случилось. В работе отдела чувствовалась энергичная, деловая, скорая рука Али Сапарбиева, все уже привыкли обращаться к нему, и он уже привык разрешать все вопросы. «Что ж, — подумал Ханбеков, — это даже хорошо. Мне все равно долго тут не просидеть. Если бы только с миром отпустили на пенсию…»

Пользуясь непредвиденным затишьем, он решил разыскать тайную телекамеру, установленную в его кабинете сектантами. Сказав секретарше Непси, чтобы она никого к нему не пускала («Разбираю накопившиеся дела»), заперев дверь, Ханбеков приступил к поискам. Тщательным образом сперва он обшарил, ощупал, обнюхал все четыре стены на уровне своего роста. Ничего не нашел. Стал, взобравшись на подоконник, исследовать рамы. С улицы было видно, — кабинет находился на втором этаже — как завсельхозотделом выделывает на подоконнике какие-то странные движения, принимает удивительные для ответственного работника позы. Собралась толпа. Одни высказывали предположение, что после болезни Ханбеков стал попроще и теперь сам протирает стекла в своем кабинете. Другие возражали: дело вовсе не в этом; его просто сняли с высокого поста и назначили уборщицей, а завотделом теперь Сапарбиев. Третьи уверенно говорили: нет! Ханбеков остается заведующим и на подоконник он взобрался лишь для того, чтобы с высоты лучше разглядеть, все ли благополучно на полях и фермах района. «А чего он тогда корчится?» — спрашивали скептики. «Не удивительно! — отвечали оптимисты. — Ведь он должен разглядеть с подоконника своего кабинета даже то, что происходит по ту сторону гор, пролегающих по земле нашего района. Попробовали бы вы сами!»

Заметив толпу, Сату Халович соскочил на пол. Опять ничего нет! Надо обследовать верхнюю часть стен. Передвигая с места на место стул, он взбирался на него и сантиметр за сантиметром обшаривал всю поверхность, до которой можно было достать. Ничего! Оставалась самая верхняя часть. Но тут уж надо ставить стул на стул. Делать нечего, пришлось пойти и на это.

Пыхтя и обливаясь потом, дрожа от страха сверзиться, Сату Халович обследовал до самого потолка правую стену, левую, заднюю. И только тут, вспомнив, какой вид имели фотографии, которыми его шантажировал Бирка, он понял, что, конечно же, глазок камеры вмонтирован в передней стене, вероятно, над дверью, против письменного стола. Пододвинув стулья к двери, дрожа уже не только от страха, но и от нетерпенья, Ханбеков полез вверх. Здесь нет. Здесь тоже ничего… Вот! Наконец-то! Маленький, в копейку размером, глазок, наставленный прямо на стол. Сату Халович вынул из кармана листочек бумаги, оторвал уголок, послюнявил и заклеил наглого соглядатая. Хотел тихонько спуститься, но от волнения вдруг сделал какой-то неосторожный поворот, неустойчивый верхний стул вильнул из-под ног, и Ханбеков полетел на пол! Раздался невообразимый грохот… В приемной вскочила перепуганная Непси, своим ключом отперла дверь и хотела ее открыть. Но не тут-то было. Стулья и поверженное тело начальника не давали это сделать. Ей удалось лишь немного приоткрыть дверь.

— Сату Халович! Что случилось? Вы живы?

Ханбеков молчал. На шум сбегались сотрудники райисполкома. Они навалились на дверь, и им удалось открыть ее. Когда вошли в кабинет, глазам предстала невероятнейшая картина: завсельхозотделом лежал на полу у двери между двух непонятно как и зачем оказавшихся здесь стульев… Ханбекова подняли и положили на диван.

— Сату Халович, вы живы? — все допытывалась секретарша, поднося стакан с водой.

— Жив, жив, — наконец отозвался Ханбеков, открывая глаза.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто споткнулся о стул.

Все недоуменно переглянулись.

Сату Халович попил воды, сел и попросил всех удалиться, кроме Сапарбиева. Ему он откровенно рассказал о том, что произошло. Али вначале не хотел верить. Ханбеков предложил ему удостовериться. Поставив стул на стул, он полез. Увиденное так его поразило, что он тоже не устоял и грохнулся со стула. В кабинет опять сбежались сотрудники. Они еще более поразились, когда их взорам явилась та же самая картина, только на месте председателя теперь лежал его зам… Успокоенные Ханбековым («Он тоже споткнулся о стул»), сотрудники все же думали: «Чья следующая очередь?»

— Не ожидал, никак не ожидал! — воскликнул Сапарбиев, когда они остались с Ханбековым одни. — После этого нет ничего удивительного, что Жуме всегда удается так ловко ускользать от нас. Ведь, оказывается, он был и на панихиде Тумиши!

— Да, — печально покачал головой Ханбеков, — он следит за нами, знает все наши намерения, а кроме того, ему действенно помогают все сектанты нашего района.

— А может быть, даже и райисполкома, — многозначительно проговорил Али.

Ханбеков покраснел, глаза его растерянно забегали.

— Ты подозреваешь меня? — наконец прямо спросил он. — Ты же видишь, что они установили наблюдение и за мной.

— Это не спальня твоя, а служебный кабинет, где кроме тебя бывает много разного народа, проходят совещания, ведутся деловые разговоры…

— Если подозреваешь, почему молчал до сих пор?

— Тут дело деликатное. Ведь я твой заместитель, и всегда найдутся люди, которые будут говорить, что я подсиживаю тебя, хочу сесть на твое место.

— Конечно, ты скоро сядешь на это место, — Ханбеков указал на свое кресло. — Мне пора на покой, я это вижу сам. Но прежде чем я уйду, я, как уже говорил тебе, помогу поймать Жуму. Ведь я знаю его и в лицо и по повадкам гораздо лучше многих. Он не раз приходил ко мне то с одной, то с другой просьбой. Я помогал ему строиться, помогал купить машину… Не отрицаю.

— Хорошо, что не отрицаешь. Но поймать Жуму сейчас особенно трудно: после панихиды он как вспугнутый вверь — настороже. Я знаю, что есть, правда, один довольно хитрый и тонкий план… — Сапарбиев в раздумье замолчал.

— Не можешь мне этот план доверить? — оскорбленно спросил Ханбеков.

— Нет, теперь, после того, как ты сам показал мне этот глазок и выражаешь намерения помочь поймать Жуму, могу сказать, — ответил Али. — Видишь ли, какая штука. После всех событий последнего времени, после того, как Тумиша выгнала Жуму из дома, затем разоблачила его банду, наплевала на священный брак с ним, — после всего этого Хушпаров проклял ее и внезапно — может быть, это своего рода защитная реакция против неудачи — самым роковым образом воспылал страстью к известной тебе Куржани…

— Куржани? — оторопел Сату Халович. — К той Куржани…

Он хотел сказать: «К той Куржани, которую сам же хотел видеть моей второй женой?», но вовремя спохватился и замолчал.

— Да, именно к той, — пугающе многозначительно сказал Сапарбиев. — Он шлет ей бесконечные любовные письма, которые отправляются из разных пунктов республики, и даже несколько раз наведывался к ней на здешнюю квартиру. Она живет, как ты, может быть, знаешь, — Сату показалось, что Али усмехнулся, — недалеко отсюда на Благоуханной улице, дом 2Б. Это ему удавалось делать совершенно беспрепятственно и безнаказанно, так как он появлялся внезапно и был, вероятно, заранее уведомлен кем-то, что Куржани одна и что обстановка в доме вообще благоприятна. В связи с этой его, должно быть, неотступной страстью и возник план…

Глава тридцать девятая

В одном из самых дальних и тихих аулов Чечено-Ингушетии несколько дней назад открылась шашлычная. Она работала великолепно. Шашлыки готовились отменно, хорошее вино к ним имелось всегда, а кроме того, в шашлычной чисто и уютно. Но этого мало. Здесь к тому же работал телевизор, и в любое время можно было почитать свежие газеты. А на одну из стен приклеивались газетные вырезки с наиболее важными новостями. Особое место занимали вырезки статей, рассказывающих о хода матча на первенство мира по шахматам.

Жители аула были в таком восторге от нового культурного центра на родной земле, что никто даже не поинтересовался, по чьему распоряжению открылась шашлычная, кто ее снабжает продуктами, кому она подведомственна.

Всех очаровал заведующий шашлычной — говорливый, предупредительный, проворный Сафар. Все восхищались и мастерством шашлычника, хотя его очень редко видели и никто не знал его имени.

Читатель, конечно, не удивится, если мы сообщим ему, что под именем Сафара скрывался Бирка, а роль шашлычника играл сам святой шейх. После всех драматических событий, происшедших в Тийна-эвл, они вынуждены были укрыться здесь, чтобы переждать лихие времена. Даже тайная пещерная резиденция в горах стала небезопасна. Ее пришлось временно законсервировать и оставить.

При попустительстве местных властей в роли шашлычников можно было некоторое время прожить неплохо и вполне безопасно. Можно даже исподволь вести среди посетителей свою сектантскую пропаганду с прицелом на создание местной общины. Но Жума, увы, не знал покоя. Он действительно воспылал страстью к Куржани…

В этот утренний час посетителей еще не было, и Жума с Биркой сидели за одним из столиков, читали только что принесенные газеты. Больше всего и прежде всего их интересовал, конечно, шахматный матч. После десяти партий счет был 6,5 : 3,5 в пользу претендента, и это их радовало, вдохновляло, внушало уверенность в то, что аллах, несмотря на неудачи, постигшие секту, все-таки не спит. Но вот вчера поздно ночью они услышали по радио, что одиннадцатую партию Фишер проиграл. И как! Сдался на 32-м ходу! Жума всю ночь плохо спал. Этот проигрыш мог быть очень дурным предзнаменованием. Шейх едва дождался, когда принесли газеты. Он принялся лихорадочно перебирать их одну за другой.

— Читай, Бирка, — шейх протянул мюриду газету со статьей гроссмейстера Хлора «Облава на черного ферзя», изнеможденно откинулся на спинку стула, смежил веки.

— Первые десять ходов, — загундосил мюрид, — партнеры сделали в молниеносном темпе, повторив начало седьмой партии. На десятом ходу чемпион мира сыграл по-новому…

— Какой ужасный язык, — болезненно поморщился шейх. — И потом — ты почему читаешь таким радостным голосом?! — вдруг вспылил шейх.

— У меня не радостный голос, а просто взволнованный, — взмолился Бирка.

— Ну, уж дочитывай! Добивай мое кровоточащее сердце…

— Фишер редко проигрывает, — с опаской продолжал мюрид. — За два года, предшествовавшие этому матчу, он проиграл лишь четыре партии. Но ни в одной из них и никогда в жизни Фишер не был нокаутирован так сокрушительно, как вчера. Теоретический вывод из этой партии может быть сделал такой: «Руки прочь от пешки 2!»

С улицы послышался говор, дверь распахнулась, и в шашлычную вошли два старых чеченца. Под мышкой у одного из них были шахматы.

— Братцы! — воскликнул старик с шахматами. — Вы слышали, как Спасский разгромил этого хвастунишку? О, по такому случаю нельзя не выпить! Вы сегодня выполните свой месячный план. Весь аул побывает у вас, чтобы выпить за такое дело. Приготовь-ка нам шашлычок понежней, дай хорошего вина, а я пока расставлю шахматы.

Святой шейх, с ненавистью взглянув на вошедших, удалился жарить шашлык.

Старик расставлял шахматы и восторженно приговаривал:

— Ах, этот четырнадцатый ход — отскок конем! Что за прелесть!..

Глава сороковая

Вечером, снедаемый любовной жаждой, святой шейх сел в свою «Волгу» и помчался в Тийна-эвл.

Первое время, когда Жума обратил свой пристальный взгляд на Куржани, особенно после того, как он показал ей фотографию, на которой Ханбеков обнимал свою секретаршу, она была к нему беспредельно благосклонна, и все неудачи своих сектантских дел шейх забывал на любвеобильной груди Куржани. Но, увы, это длилось недолго. Видимо поняв, что дела Жумы становятся все хуже, что они все бесперспективней, красотка переменилась к святому. В его последний приезд она была с ним совершенно холодна. Это, конечно, лишь еще больше распаляло его страсть. Могущественный владыка божьих будильников не мог допустить, чтобы после того, как им пренебрегла Тумиша, теперь от него отвернулась бы и Куржани. Он мчался в Тийна-эвл с самыми решительными намерениями…

Спрятав машину в придорожных кустах на окраине аула, он направился к дому капризной возлюбленной.

Куржани не удивилась ночному гостю. Она впустила его, но провела не в комнату, а на кухню. Там открыла холодильник, достала бутылку кефира, поставила ее перед шейхом и спросила:

— Чего тебе надобно, старче?

— Я люблю тебя! — выпалил святой. — Я не могу без тебя жить. Бежим отсюда!

— Ха, — презрительно засмеялась Куржани. — Все это ты уже говорил Тумише, а потом взял и поджег ее дом.

— Да, да! Не отрицаю, так было. Но это ошибка…

— Что ошибка — твоя любовь к Тумише или попытка отправить ее на тот свет?

— И то и другое. Хотя своей изменой она заслужила смерть, но я осуждаю тактику индивидуального террора. Все это произошло лишь потому, что в ту пору аллах спал. Ты посмотри, какое жаркое лето.

— Хорошо. Положим, я соглашусь с тобой бежать. Но вдруг завтра аллах опять заснет. И где гарантия, что тебе сразу же не захочется зажарить и меня?

— Ах, ты упрощаешь, вульгаризируешь!

— Нет, Жума, нет. Ешь, раб божий, кефир и отправляйся. Мне завтра рано вставать. Ведь меня уже приняли в совхоз работать помощником бухгалтера.

— Помощником бухгалтера! О небо! Да у меня ты будешь королевой!

— Я не хочу быть королевой божьих будильников. Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан.

Жума налил себе кефира, сделал два глотка, вытер губы, закрыл крышечкой бутылку и опустился на колени перед Куржани.

— Умоляю!

Куржани заметила, что из-под задравшейся штанины шейха видна бирка с номером.

— Что это? — с искренним интересом спросила она.

— Это напоминание об одном моем чудесном избавлении от преследователей и гонителей. Я не снимаю его. Это как талисман.

Вдруг он вскочил, распахнул на женщине халат и стал бешено целовать ее плечи и грудь. Она довольно вяло сопротивлялась, и это придавало ему энергии. Неожиданно его губы наткнулись на что-то твердое.

— Что это? — он отшатнулся.

— Как что? Родинка, — тотчас ответила она, поспешно запахивая халат.

— Я никогда ее здесь не видел у тебя.

— Здравствуйте, спроси у Ханбекова, он подтвердит, что она всегда была у меня здесь. Даже может выдать справку с круглой печатью. Ох, уж эта старички! Везет мне на вас…

Святой шейх снова было бросился со своими лобзаниями, но женщина усталым жестом остановила его:

— Хватит. Ты можешь тут сидеть хоть всю ночь, а я пошла спать. В холодильнике есть еще кефирчик. Можешь воспользоваться. В твоем возрасте и в твоем святом сане это полезно.

Она ушла. Жума не знал, что делать. С отчаяния он прикончил кефир. Потом стал мыть под краном бутылку, и тут его осенило внезапное решение…

Он осторожно снял ботинки и крадучись пошел в комнату Куржани. Дверь не заперта. Огляделся в сумраке. Куржани лежала на постели поверх одеяла в халате. «Мое присутствие помешало ей раздеться», — подумал шейх. Женщина крепко спала. Жума осторожно подошел, легонько тронул ее. Она не просыпалась. Тогда он приступил к действиям. Медленно просунул руки под спящее тело, поднял его и понес к выходу. Был момент, когда ему вдруг показалось, будто Куржани приоткрыла один глаз, что она не спит, но это он тотчас же отнес за счет своей мнительности, слабеющего зрения и темноты. С драгоценной ношей на руках шейх вышел на лестничную площадку. Поддерживая спящую коленкой, освободил правую руку и на всякий случаи перерезал телефонный кабель в квартиру. Снова подхватил спящую обеими руками и пошел вниз по лестнице. Выйдя из подъезда, зачем-то еще раз посмотрел на дом, словно прощаясь с ним, столько времени хранившем предмет его блаженства и страданий. Слева от входной двери висел большой эмалированный номер. Крупными и четкими буквами на нем было выведено: «Благоуханная улица, дом 2Б». Бессознательно взгляд Жумы почему-то задержался на несколько мгновений на этом «2Б»…

Вроде бы никем не замеченный, он добрался до своей черной «Волги», положил на заднее сиденье живую ношу и дал полный газ…

Машина летела пулей по горным ночным дорогам, и сердце Жумы ликовало. Наконец-то хоть здесь он добился удачи! Куржани с ним, она его пленница, его раба!.. Но почему-то, как стеклышки в свете фар, в его мозгу время от времени тревожно вспыхивало: 2Б… 2Б… 2Б… «Чего это ко мне так привязался номер ее дома?» — недоумевал шейх. Он тряс головой, видение исчезало, но через некоторое время снова: 2Б… 2Б… 2Б…

Когда он проехал километров сорок, услышал сзади легкий шум. Оглянулся. Его догоняла белая «Волга». В ликующем сердце святого шейха взыграл спортивный азарт. Он прибавил скорости и во весь голос сказал: «Посмотрим, какой конь быстрее, белый или черный!» И едва он это произнес, как в его уме закрутилась карусель: «Белые и черные… Белые и черные… Отскок белого коня… 2Б… 2Б… 2Б… Отравленная пешка на b2… Черный ферзь полакомился добычей и улизнул… 2Б — b2… 2Б — b2…»

Жума оглянулся на Куржани. Женщина безмятежно спала. «Но ведь она не отравлена», — подумал шейх, и в голове его опять пошла карусель: «Не может быть, чтобы взятие этой пешки обошлось безнаказанно… Облава на черного ферзя… Руки прочь от пешки b2!.. Позиция растерзана… Подходящий момент сдаться… 2Б — b2… 2Б — b2…»

«Я, должно быть, схожу с ума, — подумал шейх. — Что за нелепая аналогия! Да, она жила в доме 2Б, и это почта то же самое, что b2. Да, она пешка — очаровательная, прелестная пешка. Но она же не отравлена! Ведь моими людьми все тщательно проверено — никакой слежки за ее квартирой замечено не было. Откуда же может быть погоня?»

Он опять оглянулся. Ему показалось, что Куржани хлопнула глазами. «Галлюцинация!» А белая «Волга» все наседала… Жума знал, что впереди будет Хасав-Юрт. Там можно затеряться в каком-нибудь глухом переулочке. Надо сейчас подальше уйти от преследователя, чтобы создать запас времени… Он еще прибавил скорости. Стрелка спидометра приблизилась к отметке «140». Белая «Волга» вроде стала отставать. Да, несомненно. Слава аллаху! Жума на бешеной скорости влетел в Хасав-Юрт, сделал несколько поворотов по его улицам и замер в тихом переулке под развесистым деревом. Звуков погони не было слышно.

Выждав минут пятнадцать, шейх осторожно, словно на цыпочках, вывел машину из переулка. Он знал отсюда старую заброшенную дорогу, по которой давно никто не ездил. Она узка и опасна, но другого выбора судьба ему не давала. Было бы невероятно, если бы преследователи нашли эту дорогу и кинулись по ней.

Вот уже и Хасав-Юрт позади. Да, здесь надо сбавить скорость. По этим рытвинам не выжмешь и шестидесяти. Машину тряхнуло. Еще раз тряхнуло. Третий… Жума оглянулся. Куржани сидела с широко открытыми глазами. Конечно, такая тряска поднимет хоть кого.

— Где я? — спросила она. — Куда ты меня везешь? Как я оказалась в машине?

— Не волнуйся, моя дорогая, не волнуйся. Все идет хорошо. Я увез тебя из дома. Я хочу показать тебе рассвет в горах. О, это прекрасно!

— Я боюсь, как бы этот рассвет не оказался твоим закатом, — непонятно сказала женщина.

Глава сорок первая

Через четверть часа после того как Жума укатил в Тийна-эвл, на пороге шашлычной появились два согбенных старца. Они заказали по шашлыку, по стакану вина и предались тихой беседе в самом укромном уголке шашлычной.

Бирке старцы показались подозрительными. Сделав вид, будто ему надо протереть их столик, он как бы невзначай прихватил тряпкой бороду одного из них. Борода потянулась за тряпкой. Оказалось, что она на резинке.

— Осторожно, болван! — сравнительно молодым голосом прошипел старец.

Бирка пристально всмотрелся. Это был Жебир! Второй старец — Усман!

— Немедленно сматывайтесь! — прошептал Бирка, наклонившись над столом. — Жду через час в шестом доме отсюда налево. Зайдете со двора.

Объявив посетителям, что кончилось мясо, Бирка вскоре выпроводил всех и закрыл шашлычную.

Через час все трое уже сидели в маленьком домике, приобретенном по случаю Жумой, и за бутылкой вина обсуждали свои дела.

— Я приехал, чтобы вымолить у святого шейха прощение за свою позорную слабость, — опустив огромную бычью голову, говорил Жебир. — До конца дней буду сгорать от стыда при воспоминании о том, как эта баба провела меня!.. Как думаешь, Бирка, простит меня великий Жума?

— Он тебя уже простил.

— Как так? Что ты говоришь? — вскочил Жебир.

— Да, да. Успокойся. Ему даже понравилось твое поведение. Ведь ты признался не на каком-нибудь пошлом допросе следователя, не под уликами свидетелей, не на очной ставке. Ты сделал признание из божьего страха, из-за веры в бессмертие души. Ты оказался жертвой своей безграничной веры.

— Истинно так, истинно так! — затряс головой Жебир.

— Кати враги бессердечно воспользовались детской чистотой твоей души. И за это им воздастся!

— Ах, если бы побыстрей да покрепче!.. Но как милосерден и мудр шейх!

Бирка налил всем вина, сделал маленький пробный глоток и сказал:

— Это все мелочи. Сейчас перед нами новые проблемы. Вы видите, что обстановка во всем районе, во всей республике сложилась для нас тяжелая.

— О, да, — вздохнул Усман. — По-моему, все мы под внимательным наблюдением. С Жебира взяли подписку о невыезде.

— Но ты все-таки здесь? — сказал Бирка. — Это неосторожно.

— Я не мог! Я должен был вымолить прощение.

— Да, конечно, — согласился Бирка. — А кроме того, есть причина, по которой тебе совершенно необходимо было приехать. Братья, обстановка вынуждает нас с шейхом оставить пределы республики. В самые ближайшие дни мы уезжаем в степи. Сапи уже давно там и готовит наш приезд.

— Но как же мы останемся без пастыря? — развел руками Усман.

— В этом все дело, — Бирка ткнул свой длинный волосатый палец в середину стола. — Проблемой номер одна сейчас является проблема преемника Жумы, его наместника.

— Никто не может заменить святого Жуму! — горячо воскликнул Жебир. — Никто!

— Сам шейх думает иначе, — загадочно проговорил Бирка.

Усман и Жебир заволновались. Они сразу поняли, что преемником будет назначен кто-то из них. Но Усман, как умный человек, страшно не хотел им стать, ибо понимал всю безнадежность нынешнего положения, а Жебир, наоборот, по глупости своей только и мечтал об этом.

— Нет, нет, никто не может заменить шейха, — сказал Жебир и с ненавистно посмотрел на Усмана.

— Друзья! — на бараньем лице Бирки появилось выражение значительности. — Я говорю с вами по поручению шейха. Я уполномочен сообщить вам его волю. Святой Жума назначил своим преемником, своим наместником беспорочного мюрида Жебира!

Это было действительно решение Жумы. Старый хитрец понимал, что тупо-честолюбивый Жебир тотчас объявит всем, что он преемник, но после позорного провала на панихиде Тумиши авторитетом он все равно у сектантов пользоваться не будет, хотя и разовьет бешеную деятельность в духе своего тупоумия. Так что он окажется фиктивной фигурой. К тому же его, вероятно, в самое ближайшее время арестуют, и таким образом власти решат, что секта обезглавлена. Ради высших интересов дела Жума решил сознательно поставить Жебира под удар и пожертвовать им. А действительным, тайным своим преемником Жума рассчитывал сделать преданного Усмана, который регулярно получал от него указания. Когда же дела поправятся и можно будет вернуться, то из рук Жебира, если допустить, что с ним ничего не произойдет, отобрать власть можно гораздо легче, чем из рук Усмана.

— Не может быть! Я недостоин! — воскликнул Жебир, не в силах скрыть свою радость. — За что такая милость? Я не знаю, смогу ли…

— Сможешь, — с облегчением сказал Усман. — Создашь вокруг себя актив, помогут.

— Итак, — Бирка поднял стакан, — за достойного наместника святого Жумы!

Все выпили. Бирка налил еще.

— Вам надо срочно возвращаться в Тийна-эвл, — сказал Бирка, доставая из подпола вторую бутылку и толстый портфель. — Подписка о невыезде это не шутка. Вероятно, вы не дождетесь шейха. Поэтому я должен без него передать вам первое задание.

Он вынул из портфеля несколько листов бумаги и протянул их Усману. Тот взял лист и вслух прочитал:

— «План поженений на осенне-зимний период 1972—1973 года по аулу Тийна-эвл…» Что это такое? Каких поженений?

— Ну, бракосочетаний, свадеб, — раздражаясь недогадливостью мюрида, махнул рукой Бирка.

— Ах, вот что! А зачем это?

— Зачем! — раздраженно передразнил Бирка. — Соображать надо! Если этот план поженений вы выполните, то все руководство совхоза, все видные люди аула окажутся нашими родственниками. Понятно? А с родственниками, как вы знаете, разговаривать легче. Этот план составлен самим шейхом.

— Обязуемся выполнить и перевыполнить! — гаркнул Жебир.

Усман тщательно изучал план.

— Трудненько будет, трудненько, — задумчиво проговорил он. — Тут, например, сказано, что Бахаза надо женить на Саше Легаевой. Ведь одна попытка уже была — не получилось. А теперь у Саши, кажется, полная договоренность с Салманом. Если не ошибаюсь, уже и свадьба назначена…

— Разрушим! Украдем! — выпалил Жебир.

— Планируется Абдулрешида женить на Калимат, — продолжал Усман, глядя в план. — А Абдулрешид, во-первых, женат, во-вторых, при смерти. В-третьих, Калимат терпеть не может Абдулрешида.

— Не важно! — все с тем же энтузиазмом продолжал Жебир. — Абдулрешид достоин иметь несколько жен. Хоть за пять минут до смерти, но мы его все равно женим на Калимат.

Усман перевернул страницу плана поженений.

— А еще здесь записано, что ты, Жебир, должен жениться на жене Али Сапарбиева.

Даже это ничуть не смутило мюрида-преемника.

— Прекрасно! — воскликнул он. — И женюсь! Отобью у Сапарбиева и женюсь. Я давно ее приглядел. Ах, как мудр наш учитель!

Усман сложил листы плана и спрятал их в карман.

— Друзья мои, это только начало, — сказал Бирка. — Потом вы получите от нас годовой план поженений для всего района. Святой шейх придает этому колоссальное значение.

Жебир смущенно поерзал на стуле и, потупив очи, выдавил из себя:

— У меня к тебе, Бирка, два деликатных вопроса…

— Что такое? Или уже раздумал отбивать у Али жену?

— Нет, это дело решенное… Но я хотел бы, во-первых, знать, могу ли я отныне называть себя… шейхом?

— Можешь! — тотчас ответил Бирка. — Что еще?

— Второе — как насчет машины?

— Какой машины? — вытаращил свои лягушачьи глаза Бирка.

— Ну, ты же знаешь, что у святого Жумы есть «Волга». Раз я его преемник, то она должна перейти ко мне…

— Эва ты куда хватил! — всплеснул руками Бирка. — Эту машину шейх приобрел на добровольные пожертвования верующих. Завоюй такой же авторитет среди них, и у тебя будет машина.

— Авторитет легче завоевывать, когда у тебя уже есть машина, — с неожиданной для него мудростью изрек преемник.

— Да, но…

Распахнулась дверь, и в комнату влетел Жума.

— Бирка, быстро собирайся! За мной погоня!.. Усман? Жебир? И ты здесь, подлый отступник? — видимо, в суматохе и спешке шейх забыл о своих планах, связанных с наместничеством Жебира.

Тот сразу упал на колени.

— Учитель! Прости недостойного раба! Бирка сказал, что ты был так милостив…

— Да, да, да, — опомнился шейх. — Встань! Не время и не место… Хорошо, что вы здесь. Поможете. Быстро забирайте все необходимые вещи — и в машину!

Началась суматоха. Мюриды хватали чемоданы, священные книги, тексты проповедей Жумы и бежали к машине. При этом Жебир все время норовил поймать руку шейха и поцеловать ее. Он этим очень мешал Жуме и в конце концов так раздосадовал святого, что тот размахнулся и ткнул ему своим благословенным кулаком прямо в глаз. Жебир взвыл, схватил какой-то предмет и кинулся к машине.

В машине, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту сидела Куржани. Кое-как рассовав вещи, сектанты втиснулись и сами: Бирка сел рядом с Жумой впереди, Усман и Жебир — на заднем сиденье с двух сторон зажали пленницу. Машина медленно, беззвучно тронулась с места…

Едва выбрались на дорогу, как святой шейх дал полный газ.

— Куда едем, солнцеликий? — тихо спросил Бирка.

— В сторону Гудермеса, а там будет видно.

— А надо ли везти с собой этих двух? — еще тише спросил мюрид, наклонившись к волосатому уху учителя. — Пусть бы сами топали.

— Нет, их сейчас же сцапают, и они все расскажут, как тогда на панихиде. Придется везти с собой.

Несколько минут мчались молча. Только свистел ветер и мелькали дорожные столбы. Вдруг впереди, в рассветном полумраке, выросла милицейская машина. Она медленно ехала навстречу по правой стороне шоссе. В машине все замерли. Казалось, катастрофа неизбежна, ибо Жума вел машину прямо, не сворачивая. Вот уже стал различим синий цвет милицейской машины, вот уже… В самый последний момент милиционер отвалил в сторону!

— Ага! — злорадно засмеялся шейх. — Струсил! Вы хотите устроить облаву на черного ферзя? Подавиться вам свинячьими коленками! Этот ферзь похитрее того. Того вы поймали на отравленную пешку b2. А этот ферзь похитрее. Он тоже взял пешечку 2Б, но его пешечка стерильна!.. Так я говорю, Бирка?

Пока милицейская машина разворачивалась и набирала скорость, черная «Волга» сектантов ушла далеко.

Бирка подумал, что у святого шейха начался бред. «Сумасшедший за рулем? И на такой скорости? Что может быть опасней!»

— Да, учитель, ты совершенно прав, — откликнулся с заднего сиденья Жебир. — Пешечка стерильна.

— Болван! — хмыкнул шейх. — Да знаешь ли ты, о чем идет речь?

Жума свернул с шоссе на проселочную дорогу и углубился в лес. В лесу было еще темно и, значит, легче укрыться. Проехали километров пять и неожиданно увидели, что дорога впереди преграждена белой «Волгой». Жума резко свернул влево и, искусно выруливая между деревьев, ям, помчался вперед, почти не сбавляя скорости. Белая машина заметалась туда-сюда, видимо не решаясь свернуть с дороги и ехать по лесу.

— Черт подери! — зло выругался святой. — Как они могли знать, что я поеду именно здесь?

Через полчаса ужасающей гоньбы по лесу снова выехали на какую-то дорогу. Стало легче. Святой шейх включил приемник. Радиостанция «Маяк» начинала передачи, В спортивных новостях первым было сообщение о том, что двенадцатая партия матча отложена в равной позиции.

— Вот и мы отложим пока. Правда, Бирка? — усмехнулся Жума. — В равной позиции.

— Истинная правда, о мудрейший! — снова гаркнул на заднем сиденье Жебир.

— Тише ты, граммофон! — огрызнулся Бирка.

Впереди замаячило что-то белое. Пригляделись — опять та самая «Волга»!

— Что за черт! — снова не сдержался святой и повернул машину назад.

Проехав километра три и ясно понимая, что преследователи висят на хвосте, Жума опять сошел с дороги и погнал по лесу. Но минут через двадцать сам едва не наехал на милицейскую машину, притаившуюся в кустах. Повезло: задние колеса противника провалились в какую-то яму или нору, и машина не смогла тотчас броситься в погоню. Ушли. Но теперь это повторялось все чаще и чаще: уходили от преследователей, казалось бы, уже совсем — их не было видно, не было слышно никаких звуков погони, и вдруг как из-под земли снова вставала поперек пути синяя милицейская машина или белая «Волга».

Святой взмок. Мюриды молчали. Куржани била ногами то Усмана, то Жебира.

— Только бы выскочить на трассу Москва — Баку, — шептал шейх. — Только бы добраться до Мескер-Юрта… Там есть свои люди… Верные люди…

Снова совершенно неожиданно впереди появилась белая «Волга», и снова благодаря великолепному мастерству святого за рулем удалось скрыться.

— Не могу понять, как им удается находить нас! — досадливо воскликнул Жума. — Ведь скоро у нас кончится бензин.

— О мудрейший! — сказал Бирка. — Может быть, машин не две, а много?

— Нет, их всего две. И они находят нас так легко, словно мы сообщаем им по радио о своем маршру…

Жума осекся. Вдруг страшная догадка поразила его.

— Жебир! — крикнул он через плечо. — Распахни у нее на груди халат!

— Что ты сказал, почтеннейший? — промямлил Жебир.

— Распахни халат, говорю!

— Не смею, повелитель…

— Бирка, распахни!

Бирка повернулся назад и наклонился через спинку к женщине. Она изловчилась и связанными коленями ударила его снизу в подбородок. Лошадиные зубы мюрида посыпались на пол. Он застонал, но не оставил Куржани. С помощью Усмана и Жебира все-таки удалось распахнуть халат.

— Есть у нее что-нибудь на груди? — остервенело бросил Жума.

— Оинка, — прошамкал беззубым ртом Бирка.

— Родинка?

— Ва.

— Сорви ее!

Бирка вцепился пальцами в темное пятнышко и рванул его. Пятнышко отскочило. Он протянул его Жуме. Так и есть! Это вовсе не родинка, а миниатюрный передатчик. Он посылает в эфир радиоимпульсы, по которым преследователи и находят сектантов.

— Проклятье! — прорычал Жума. — Мы запеленгованы. Значит, все-таки и моя пешка была отравлена и ее нельзя было брать. Аналогия полная!

Бирка опять подумал, что шейх свихнулся.

Уже почти совсем рассвело. Стало далеко видно.

— Никогда, братья, не берите пешку на 2Б, — устало бормотал шейх. — Ах, как бы я сейчас хотел рокироваться! Моя позиция растерзана…

На этот раз белую «Волгу» все увидели издалека. Как и при первой встрече, она медленно шла на машину сектантов. Некоторое время Жума, как и в тот раз шел лоб в лоб. Но дух его был надломлен изменой Куржани, длительностью погони, отчаянностью положения. Свернуть с дороги было нельзя — с обеих сторон ужасная чащоба. Жума развернулся и поехал назад. «Волга» шла сзади, не прибавляя скорости. Это было удивительно и страшно. Но скоро все прояснилось: впереди возникла милицейская машина. Она тоже не спешила, она медленно шла навстречу. Жума выключил мотор.

Бирка распахнул дверцу.

— О повелитель, бежим!

— Посмотри вокруг, слепец, — печально ответил шейх.

Из-за деревьев, из-за кустов по обе стороны дороги выходили люди. Они приближались к машине. Это были милиционеры и комсомольцы совхоза во главе с Салманом.

Бирка выскочил из машины.

— Граждане! — закричал он на весь лес, отчаянно шепелявя. — За рулем сумасшедший. Мы попросили его подвезти, а он погнал машину по лесным проселкам. Помогите! Его надо немедленно обследовать…

— Обследуем, обследуем, — сказал лейтенант милиции, подходя. — Только прежде позвольте на вас надеть наручники. О, да вас четверо! А мы рассчитывали только на двоих. Придется для остальных ограничиться отрезанием пуговиц на штанах…

Сектанты вышли из машины. Бирке и Усману, видимо, как более молодым и опасным, надели наручники, а Жуме и Жебиру лейтенант с удивительным проворством и ловкостью срезал все пуговицы.

— Я ожидал всего, но только не этого, — святой шейх разрыдался и прижал руки к лицу. Штаны упали. Жебир кинулся было поднять штаны учителя, но от этого благородного движения его собственные штаны молниеносно соскользнули на землю.

Над округой словно взошли две полных луны, и в лесу стало совсем светло…

Глава сорок вторая

Святой шейх делал зарядку. Выбрасывая руки вперед, он приседал, стараясь не отрывать пятки от пола.

— Раз, два, три, четыре… Раз, два, три, четыре…

Теперь надо заняться укреплением брюшного пресса. Ляжем на коврик и будем поочередно поднимать то ноги, то туловище.

— Раз, два, три… Раз, два, три… Раз, два…

Шейх замер с задранными ногами. В коридоре послышались шаги, легко громыхнуло окошко в двери, и знакомый голос произнес:

— Заключенный Хушпаров! Письмо!

Шейх вскочил с коврика и бросался к окошку.

— Опять без марки, — сказал тюремщик. — Объясните вы им, что без марки можно слать только в армию. Или они думают, что вас мобилизовали? И на этот раз мне пришлось выложить из своего кармана десять копеек.

— Спасибо, гражданин тюремщик. Спасибо, добрая душа, — любезно закивал головой Хушпаров. — Сегодня у меня свидание, и мне принесут деньги. Я вам отдам.

— Уже семьдесят копеек.

— Да, я знаю. Я делаю узелки на бороде. Обязательно отдам.

Письмо было от Абдулрешида.

«Солнцеликий! — писал старик. — Из-за моей затянувшейся болезни мне долго не говорили, где ты и что с тобой. От меня скрыли и то, что суд над вами был здесь, в Тийна-эвл, в клубе. Ко мне приходил какой-то любознательный человек и все расспрашивал о тебе. Только потом я понял, что это был следователь. А теперь, благодарение аллаху, я совершенно выздоровел, и мне рассказали всю правду. Пять лет это не так много. Мне говорили, что в наших тюрьмах очень уютно, весело, хорошо кормят, некоторые там приобретают специальности и даже кончают заочно институты. У тебя, насколько мне известно, незаконченное высшее образование. Так не употребить ли эти пять лет на то, чтобы завершить его? Во всяком случае возможность у тебя для этого теперь есть, и я тебе в этом смысле даже завидую, ибо сам, как видно, так и умру с тремя классами медресе…»

— Старый дурак! — зло выругался шейх. — Он мне еще завидует!

Но Хушпаров напрасно ругался, злился и гневил аллаха. После той жизни, которую он вел в последнее время, жизни, полной неустроенности, тревог и риска, он действительно попал в прекрасные условия: тишина, покой, полная безопасность. Благодаря еще кое-каким сохранившимся связям ему удалось получить место в одной из лучших тюрем республики, а по счастливой случайности ему представили самую лучшую камеру, какая только была в тюрьме. И в самом деле камера на славу. Светлая, теплая, просторная, с прекрасным видом на Эльбрус. В редком санатории вам могут предоставить нечто равноценное. И все-таки Жума был недоволен. Каждый раз, когда он взглядывал на белоснежную вершину Эльбруса, из глаз его катились слезы…

«Ты, повелитель, очевидно, хочешь знать, какие новости в ауле, в совхозе, в районе, — продолжал Абдулрешид. — Новостей очень много. Перво-наперво, очень много свадеб. Салман женился на Саше Легаевой. Свадьба была на весь аул. Казуевы не поскупились. Дочь Ханбекова Комета вышла замуж за тракториста Эмина. Извини, владыка, но и с этой свадьбы я возвращался на своих стариковских бровях. Надеюсь, ты мне простишь это невольное нарушение святых заповедей. Ведь гулял весь аул! Тумиша тоже вышла замуж — за следователя Абуталипова из Грозного. Наконец-то нашелся достойный ценитель ее красоты. Я на свадьбу не пошел, отлеживался после предыдущей, но говорят, было грандиозно.

И Куржани…»

В глазах у Хушпарова потемнело, письмо выпало из рук, он повалился на койку. «Как? Неужели и она вышла замуж? — думал он. — А ведь я надеялся, что она моя горькая любовь, моя отравленная пешка, в конце концов все-таки станет моей супругой, когда я выйду отсюда…»

Его тяжелые раздумья прервал знакомый голос:

— Заключенный Хушпаров! На прогулку!

— А можно не идти? — жалобно пролепетал шейх.

— Можно!

— Спасибо, благодетель. Спасибо. И нельзя ли несколько капель валокординчика?

Выпив тридцать капель валокордина, Жума решился продолжить чтение письма.

«И Куржани тоже вышла замуж, — писал старик. — И знаешь за кого, солнцеликий? За лейтенанта милиции, который руководил операцией по вашей поимке. Оказывается, они познакомились и понравились друг другу, когда операция еще только планировалась».

«Как жаль, — заскрежетал зубами Жума, — что там же, в лесу, я не бросился на него и не задушил собственными руками!» Он отложил письмо, лег на койку и устало закрыл глаза.

Так он пролежал часа два. Заключенные давным-давно вернулись с прогулки. Вдруг послышалось осторожное постукивание в левую стену. Жума прислушался. Кто-то вызывал его. Он ответил: «Да, это я, шейх Жума. Кто ты? Что ты хочешь?» Несколько минут длилось молчание. Потом стук повторился: «О мудрейший из мудрых! По всем данным, аллах очень крепко заснул. Возможно, кто-то из неверных подмешал ему в чай нембутал. Все может погибнуть. Человечество на грани краха. Во что бы то ни стало надо разбудить. Есть план. Требуется твое согласие и участие. Верный раб Жебир».

— О господи! — взмолился Жума. — Этот оболтус тоже здесь! Как ему удалось попасть в такую хорошую тюрьму? Откуда знает, что я рядом?

Он выстукал: «Рад встрече. С прибытием. Какой план?» Жебир ответил: «Во время прогулки организовать зикир».

— Идиот! — не сдержался шейх. — Как будто все заключенные сплошь божьи будильники!

Ответил: «Гениально, но аллах может рассердиться, когда узнает, что его разбудили уголовники». Жебир помолчал и отстукал: «Ты прав, о мудрейший. Буду думать дальше». — «Думай, думай», — одобрил шейх.

Времени для того, чтобы хорошо подумать, и у Жебира и у шейха было впереди предостаточно…

Примечания

1

Коэффициенты по системе Эло — цифровые показатели, с помощью которых ныне определяется профессиональный уровень шахматиста.

2

КЗОТ — кодекс законов о труде.

Content

В долине Аргуна

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Примечания