Нет примирения!

I

С детства Александру Боброву запомнилась сказка… Жил на свете мальчик. Однажды он увидел вдалеке домик, у которого золотом горели стекла окон. Мальчику захотелось поближе взглянуть на такое чудо, и он пошел вперед по дороге. Но оказалось, что стекла там были самые обыкновенные, а золотом горели уже другие окна — у домика дальше. Мальчик пошел дальше. Но снова не нашел он золотых стекол — они сверкали опять впереди. И мальчик все шел и шел, да так, конечно, и не добрался до цели…

Александру не нравился такой конец.

И он уже не мог сказать, когда это случилось — сразу после прочтения книжки с яркими картинками или много позднее, в юности, — но был им придуман для сказки новый конец: вот уснул мальчик, усталый, прямо на траве у дороги, и приснилось ему, что он, словно волшебник, зажигает золотыми огнями окна домов, где живут люди. И жизнь людей от этого становится светлее…

Александр твердо верил, что, проснувшись, мальчик обязательно так и поступит — ведь самого Александра никогда не привлекало только гнаться за отблесками солнечного заката!..

И Надя знала об этом! И гордилась мужем, любила его…

Сейчас, сидя в переполненном зрительном зале Дворца культуры, глядя на сцену, украшенную цветами, она смотрела на худощавое его лицо с растерянной улыбкой, невольно тоже улыбаясь, как будто это помогало ему переживать необычную торжественность момента.

Александр всегда терялся на пышных собраниях, и даже знамя сейчас принял как-то очень буднично, пожалуй, несколько торопливо — взял и прижал к себе и, едва переждав аплодисменты, заговорил… Кое-кому эта ответная его речь, наверное, показалась суховатой и слишком короткой: он просто пообещал оправдать доверие, оказанное их бригаде.

Но хлопали горячо. И Надя радовалась за Александра и за тех троих, что стояли за его спиной, сейчас тоже смущенные, — высокий Павлик, очкастый Максим, приземистый Сергей.

О том, что их бригаде на сегодняшнем вечере присвоят почетное звание коммунистической и вручат переходящее знамя, Александр узнал еще неделю назад.

Он пришел тогда домой поздно и сообщил Наде словно между прочим:

— Скоро нас прославлять будут.

И, подхватив с пола Димку, подбросил его кверху:

— Ура, сынище!

Надя с улыбкой взглянула на мужа:

— Значит, зажег твой мальчик золотые огни?

Александр замахал руками:

— Что ты, что ты! Это еще только начало.

— Начало? — удивилась она, но сразу поняла: да, конечно…

Сегодня, пожалуй, только кажется, будто бригада Александра Боброва подводит итоги. А на самом деле… Вот выступает парторг Кропотов — сутуловатый мужчина в черном костюме, — и он тоже говорит:

— Товарищи! Это только начало. Путь продолжается!..

Он начал поздравлять по очереди каждого из ребят, словно уже отправляя их дальше в этот путь, а они, пожав ему руку, по-прежнему стеснительно переминались с ноги на ногу, явно не зная, куда деваться под прицелом сотен внимательных глаз…

Гремел духовой оркестр…

…А в это время по окраинной улице города к дому с верандой, запрятавшемуся в глубине густого зеленого садика, подходила девушка.

В одной руке она держала чемодан, через другую у нее было перекинуто легкое пальто. Ярко одетая, подстриженная под мальчишку, девушка выглядела очень изящной, милой…

Она прошла по садику и, поднявшись на веранду, постучала.

Приоткрылась дверь. Из нее высунулась краснолицая, словно распаренная, женщина с малышом на руках. Волосы у женщины, подобранные под оранжевую шелковую косынку, горбатились шишками бигуди. Концы косынки торчали спереди в разные стороны.

— Тебе кого? — спросила женщина.

— Бобровых.

— Нет их! — Женщина хотела захлопнуть дверь, но, увидев, что девушка села на чемодан, подозрительно покосилась на нее и, шагнув на веранду, неловко поддерживая малыша, сдернула с веревки простыню.

Девушка усмехнулась.

— А ты не кривись! Ходят тут разные. Квартиранты ушли, разбойника своего подкинули. За ним следи да еще за домом. Тебе кого надо-то — ее или самого?

Девушка опять усмехнулась:

— Самого. Сестра я Сашина.

— Сестра? Так что же сразу-то не сказалась, голуба? На вечере твой братец, на вечере вместе с Наденькой. Димочку мне доверили, а сами пошли! Да ты проходи, проходи! — Женщина на ходу схватила со стула какую-то тряпку, сунула под кровать. — Меня Авдотьей Мироновной кличут, а ты, кажется, Дашенькой прозываешься?

Даша прошла в комнату. Задержавшись у зеркала, поправила прическу.

Авдотья Мироновна умильно залюбовалась:

— Ишь какая! А братец твой здесь в героях! Прославленный на заводе. Сейчас знамя получает. И племянничек наш. В одной бригаде с ним.

— Племянник? — Даша обернулась. — Павлик?

— А ты знаешь его?

— Встречала у брата. Когда еще в ту их комнату приезжала.

— Вот-вот. Пустили мы их, значит, сюда, можно сказать, по-родственному. Александру-то, братцу твоему, — к заводу ближе. И Павлу нашему тоже резон. Как-никак бригадира его уважили. Все же начальство. Доход, понятно, невеликий от них, какой уж тут доход. Вот и Павел наш. Раньше прилично зарабатывал, а теперь учиться задумал. Ну, мы с Иваном Терентьевичем, с хозяином, значит, молчим. Не родители ведь: тетка да дядя. Его дело… Обидно, конечно, да молчим…

— Трудно живете?

Даша спросила, а сама обвела комнату взглядом: ковер над кроватью, тюлевые занавески, огромный сундук в углу — тоже под ковром, из-под которого виднеется массивный замок.

Авдотья Мироновна перехватила Дашин взгляд:

— Да нет, не жалуемся… Скрипим помаленьку. Иван-то Терентьевич, хозяин, значит, хоть годы не те, за баранку держится. И я не отстаю, сколачиваю… А Павел-то у нас с издетства растет, как померла сестрица в начале войны. Вроде сына он нам. Вот тоже помрем, в наследство ему все достанется. И дом и барахлишко кое-какое. Слушай, голуба! Может, чайку попьем? Все равно время коротать! — Авдотья Мироновна схватила с буфета чайник, но остановилась посередине комнаты. — Слушай, голуба-а, — опять запела она, — а может, туда пойдешь? На вечер ихний? Билетик-то есть. Павел принес, да мы с хозяином, с Иваном Терентьевичем, значит, не любители… Вот, бери!

…Под звуки вальса проносятся танцующие.

Даша в новом сиреневом платье. Стоит около контролера.

Три девушки подбегают к ней и, прикрепив на грудь бумажку с номером, исчезают. Идет с сумкой юноша в фуражке, на которой написано: «Почта». Вглядевшись в Дашин номер и подмигнув, он сует ей письмо-треугольничек.

Не успевает она развернуть неожиданное послание, как из круга танцующих выбегают двое: паренек в сером спортивном костюме и белокурая девушка в платье ярко-лимонного цвета. Он, видимо, пытается что-то объяснить белокурой, но она, не желая слушать его, убегает.

Растерянный паренек останавливается рядом с Дашей. Она, улыбаясь, спрашивает:

— Не знаете, где тут Александр Бобров?

Он смотрит с веселым удивлением:

— Даша?! Приехала?

Она тоже удивлена:

— А вы…

— Внимание, внимание! — оглушительно звучит в репродукторе женский голос. — Ракетопоезд «Москва — Луна» отправляется через пять минут. Спешите занять места в Голубой комнате.

Паренек в спортивном костюме хватает Дашу за руку и тащит за собой сквозь толпу танцующих, по коридору, мимо буфетной стойки, под какую-то арку, радостно крича:

— Сашка! Смотри, кого я привел!

Александр сидит за столиком в кругу друзей, рядом с Надей. Она гладко причесана, скромно, со вкусом одета. Сейчас на ней белая блузка, никаких украшений.

За соседними столиками многолюдно. Со смехом куда-то спешит группа молодежи — возможно, на тот самый ракетопоезд «Москва — Луна».

Александр, чуть не опрокинув стул, бросился к сестре:

— Дашутка!

И Надя обняла ее, разглядывая:

— Совсем невеста стала! Ну просто невеста!

Шутливо-галантно раскланялся паренек, притащивший Дашу:

— А мы давно знакомы. Еще с того вашего приезда. Помните? Сергей!

Улыбаясь во весь рот, протянул руку очкастый:

— Максим.

— Академик? — со смехом вспомнила Даша.

— Он самый!..

Все засмеялись, и громче всех сам «академик».

Александр сделал знак Сергею, кивнул на стол, и Сергей понимающе затряс головой:

— Да, да, сейчас.

И скрылся.

Даше пожала руку девушка в платье ярко-лимонного цвета:

— Ну, а мы не встречались. Лена.

— Белокурый вождь молодых сборщиков, — объявил кто-то. — Наш комсорг.

— Власть! — подняв указательный палец кверху, многозначительно произнесла Лена, а Максим Академик сразу шутливо подхватил:

— Как сказал выдающийся французский писатель Жан-Жак Руссо: «Нет ничего опаснее, чем власть в неумелых руках!»

Все вокруг опять засмеялись.

— Как ты нашла нас, Дашутка? — спросил Александр.

— Очень просто. Ваша соседка…

— Его тетка! — Александр оглянулся. — Где же ты, Павлик?

Только сейчас почему-то очень робко выдвинулся вперед высокий чернобровый и черноглазый парень, смущенно протянул руку, проговорил внезапно охрипшим голосом:

— Здравствуйте… Даша…

Она посмотрела на него весело:

— Здравствуйте, наследник!

Усаживая сестру около себя, Александр заговорил:

— Молодец, Дашутка, что прикатила к нам в гости! Как дома? Мама здорова? Полнее, полнее ей! — скомандовал он появившемуся с бутылкой портвейна Сергею.

Даша подняла бокал.

— Мама здорова. А только к вам я, Саша, не в гости. Я теперь насовсем.

— Учиться? — спросил Максим Академик.

— Нет, работать.

— Чудесно! — обрадовался Сергей. — Давай прямо на наш завод. Верно, Ленушка?

— Конечно! — кивнула белокурый вождь Лена. — Если хочешь, у нас в цехе…

— Ой, ой, все это потом! — замахала руками Даша. — Сначала выпьем за встречу! За ваши успехи!

Все одобрили тост и стали шумно чокаться. Павлик наклонился к Даше:

— Я за вас.

— А я за вас! — сказала она. — За наследника.

— Да почему вы все время меня так называете?

Поблизости заиграла музыка, и Даша взяла Павлика за руку:

— Пойдемте! Станцуем!

— Пойдем и мы? — не очень уверенно спросил Сергей у Лены.

— Опять будешь на ноги наступать?

— Не буду, честное слово.

— Ну, в последний раз.

Они тоже отошли от стола.

Надя посмотрела им вслед, невольно улыбаясь: забавная молодежь! И тут же спохватилась: да разве сама она уже немолодая! Неужели это много — двадцать шесть? А Саша старше своей сестры на десять лет. Конечно, им, двадцатилетним, только подавай всякие развлечения, танцы да игры! Что этой белокурой Леночке, что Даше… И этому низкорослому, но удивительно подвижному парнишке, которого Саша всегда так ласково зовет Серегой. В одной бригаде, а такие разные… Юнцы еще они — и этот Серега и Максим Академик, вчерашние школьники…

— Пошли, Саша! — Надя легко вскочила с места, потянула мужа за руку.

— Что? — повернулся он, удивленный.

— Пошли танцевать!

За спиной у Нади в это время раздался густой бас:

— А когда же к нам в конструкторское?

У столика стоял пожилой, но еще статный главный конструктор завода, в пенсне, с пышной, совершенно седой шевелюрой.

— Виктор Михайлович! Просим! — радушно уступил ему стул Максим Академик.

— Спасибо. Хотел вот узнать, когда возвратится к нам Надежда Петровна?

Максим сострил:

— Конструкторы теряют надежду увидеть свою Надежду.

— Нет, — ответил Виктор Михайлович, придерживая пенсне. — Мы не теряем. Мы ждем. — И снова обратился к Наде: — Так когда же?

Надя села на место.

…А Павлик и Даша танцевали. Вдруг он, остановившись, указал глазами на кончик треугольного письма, засунутого Дашей в нагрудный кармашек.

— Что это?

Она, смеясь, вынула и дала ему бумажку. Он развернул, прочитал и произнес вслух странным голосом:

— Вы мне очень нравитесь…

— Я?

Павлик растерялся, замахал бумажкой:

— Тут так написано. Какой-то номер первый.

— Ой! — воскликнула Даша. — Это девушки подстроили! Я только вошла, они налепили, а почтальон увидел…

Заметно повеселев, Павлик закричал шутливо-угрожающе:

— А ну, пошли искать этот номер первый!

Они устремились в толпу.

— Братцы, хотите про конструкторов мировой анекдот? — спросил Максим.

Стул, на котором сидел Виктор Михайлович, уже был пуст…

Жаждущие посмеяться сдвинулись ближе, и Максим начал приглушенно-таинственным голосом:

— Приходит это к директору предприятия человек и говорит: так, мол, и так — я конструктор…

Надя не слушает. Задумчиво смотрит на танцующих. Александр тихо спрашивает:

— Что запечалилась?

Она смущенно улыбнулась:

— Наверное, мне, Саша, лучше совсем не выходить из дому. Какие-то мысли появляются невеселые… Увидела своих, Виктора Михайловича, и только расстроилась.

— Ничего, ничего, — сказал он. — Вот получим квартиру… Теперь уже скоро. Ничего…

— Да, конечно, — согласилась она, — конечно.

…А Даша с Павликом стоят в вестибюле перед бюстом Пушкина, к которому чья-то озорная рука прикрепила «почтовый» жетончик «номер один», и смеются.

— Ну и девчата!

— Давайте разыщем их? — предлагает Даша и бежит вверх по лестнице, но оступается.

Павлик поддерживает ее, полуобняв, и оба не спешат изменить положение.

Звучит вдалеке музыка.

— Ты теперь не уедешь от нас? — почему-то шепотом спрашивает Павлик, не замечая, что перешел на «ты».

И она отвечает вопросом на вопрос, тоже шепотом:

— А ты бы как хотел?

— Я часто думал: вот бы приехала совсем! — поспешно говорит он. — И ты приехала… Помнишь, как мы танцевали с тобой тогда?..

— Помню…

Павлик слегка сжимает ладонями Дашины плечи.

Вздрогнув, она вскидывает голову и, глядя снизу вверх, приподнимается на носки, словно ей хочется глубже заглянуть в его красивые черные глаза, но тут же выскальзывает из рук Павлика, бежит дальше и опять останавливается: вверху, распахнув дверь и промелькнув силуэтами в ослепительной полосе света, пробегают Сергей и кудрявая Лена. Кажется, и сейчас он гонится за ней, а она не желает его слушать.

— Ссорятся? — шепчет Даша.

— Нет… Они очень дружны. Только он плохо танцует.

Даша снова заглядывает Павлику в глаза.

— А ты прилично танцуешь! — И прыскает от смеха. — Ты, должно быть, все делаешь прилично?

— Как это?

— Тетя сказала: и зарабатывал прилично. Только вот что-то сейчас хуже стал…

Павлик мотнул головой:

— Уже успела! Они с дядей такие. Все на деньги переводят.

— А ты не любишь деньги?

— Что их любить? Заработал, израсходовал.

— Но разве плохо, когда их много?

— Их сколько ни будет, все мало! Тетка вон дом завещать хочет, да я отказался…

— Как отказался?

— Очень просто… Не нужно, говорю, мне вашего богатства. Без него проживу… Слушай, Дашенька! — решительно прервал вдруг сам себя Павлик. — А если бы это я написал, а?

— Что написал?

— Ну, как Пушкин тебе в записке…

— Ой, смотрите, второй Пушкин нашелся! — засмеялась она как-то слишком резко и побежала по лестнице.

— Да я не шучу, Дашенька. Постой!

…Они подбежали к столу взбудораженные, раскрасневшиеся. Сидящие у стола пели. Дирижировал, размахивая вилкой, Максим Академик.

Если бы парни всей земли…

Павлик не отрывал от Даши взгляда, и она спряталась за Надину спину.

— «Из-за острова на стрежень…» — запел вдруг кто-то басом, но его перебили, озорничая, два звонких тенора:

Загудели, заиграли провода.

Мы такого не видали никогда!

Неожиданно взвился чистый девичий голос:

Не брани меня, родная…

Все сразу, притихнув, повернули головы к Даше. Смущенная общим вниманием, она замолкла на полуслове, но ее стали просить:

— Давайте, Даша… Давай!

И Павлик начал горячо просить. Наконец она согласилась:

— Хорошо, но другую.

И запела не спеша:

Видишь, небо потемнело,

Ярких окон вспыхнул ряд…

Снова все притихли.

А у нее оживилось лицо, сияли глаза, она плавно, в такт музыке, покачивалась, так что, наверное, уже не одному Павлику, а многим показалось, будто он сам сейчас танцует с красивой девушкой:

Ты со мною в легком танце

Мчишься чуть дыша,

И сама еще не знаешь,

Как ты нынче хороша.

Она обводит всех гордым, победным взглядом, словно не замечая среди окружающих ее парней Павлика. Но поет она сейчас, конечно, только для него одного:

Дай мне руку на прощанье,

Улыбнись тайком…

Нет, Павлик не собирался делать никакой тайны из своих отношений с Дашей! И едва она умолкла, первый сорвался с места, неистово хлопая в ладоши:

— Здорово! Здорово!

И кругом все зашумели, стали хвалить, восхищаться, а комсорг Лена, по привычке тряхнув белыми кудрями, объявила категорически:

— Записываю тебя в хор! Как хочешь, а будешь в нашем хоре!

— Браво! — неожиданно раздался со стороны грубовато-насмешливый голос. — Кто это здесь так отличается?

Даша обернулась.

К столу подходил коренастый парень в синем костюме. Волосы светло-пшеничного цвета. Белая рубашка с отложным воротником. Сильная шея… В высоко поднятой руке зажат стакан, доверху наполненный темно-красным вином.

Рядом с коренастым шагал на редкость долговязый детина в тюбетейке — тоже со стаканом вина в руках.

— Браво! — повторил долговязый. — Как в волейболе: подача ваша, мяч в игре!

— Постой, Тамерланович! — широким жестом остановил его коренастый. — Перво-наперво желаю самолично проздравить героев труда!

— Факт! — согласился Тамерланович. — Счет в их пользу.

— Садитесь! — Сергей подвинул стул, а Павлик уже взял в руки стакан, но тут поднялся Александр.

— Нет! — сказал он. — Не желаю!

— Что ты, Сашка? — испугался Сергей. — Ну, стоит ли… в праздник…

— А если праздник, так все простить ему?

— Саша, — дотронулась до его руки Надя.

— Ну что — «Саша, Саша»! — рассердился он. — С ним вот — пожалуйста! Привет, Тамерланович!

Коренастый усмехнулся:

— Ясно, бригадир! Я думал по-хорошему с вами, а ты… Конечно, Гришка Свиридин и без вас не пропадет! В показательной бригаде не состою, а работаю не хуже. И фотография — на доске. И сюда приглашен, как вы, по билетику: «Уважаемый товарищ…»

— Собой уважаемый, — вставил Максим.

— А ты не ехидствуй, Академик! Ну, проштрафился я разок…

— Если б разок! — сказала Лена.

— Гляди-кось! — повернулся Свиридин. — И вождь издает звуки. В таком случае мерсите!

Он опять усмехнулся и отошел. Тамерланович покачал головой:

— Ай, ребята, зачем человека обидели?

Ответил Максим:

— Ты у нас новичок, Тамерланович. Всего не знаешь.

— Знаю не знаю — один-ноль не в вашу пользу! И я не Тамерланович тебе, а Салимжан!

— Чудак! Все же Тамерлановичем зовут.

— А у меня имя есть!

И он тоже отошел.

— Обиделся, — смущенно сказал Максим. — А все равно правильно Гришку встретили! Еще с издевочкой подъехал: «Проздравить»! Сам десятый дом строит…

— Положим, не десятый, а только первый, — поправил Сергей.

— Один коленкор! Пристраивает да расширяет…

Поблизости опять заиграла музыка.

— Пойдем, Дашенька, — поднялся Павлик.

Но она отстранила его, вставая. От соседнего столика как раз отделились Григорий Свиридин и Салимжан-Тамерланович. Схватив бокал, Даша шагнула навстречу Свиридину:

— Я с вами выпить хочу!

— Сядь, Даша! — позвал Александр.

Григорий исподлобья взглянул на него, потом на девушку и демонстративно стукнул своим стаканом о ее бокал:

— Сестра бригадирова? — догадался он. — Ловко! А ну, пей до дна! — подзадорил он и, когда она выпила вино, тоже опустошил свой стакан, потом неожиданно сунул его Салимжану и шутливо выпрямился, прищелкнув каблуками: — На танец пригласить разрешите!

Павлик сделал к нему шаг:

— Ты что?

— А что?

Они застыли вплотную лицом к лицу, словно прошитые пронзительными взглядами, побледневшие и напряженные. И все, кто находился у стола, притихли. Но Даша встала между парнями и очень ласково улыбнулась Павлику:

— Извини, Павлуша… Разве не видишь? Приглашена…

И пошла в круг танцующих с Григорием.

Павлик не сдвинулся с места. Все молчали.

Только Александр гневно стукнул по столу кулаком — зазвенела посуда, подпрыгнула и упала тонконогая рюмка…

II

А собственно, что случилось?

Никому ведь не запрещено танцевать фокстрот… И ты мог бы сдержаться, Александр Бобров! Мог… Сколько раз тебя просила сдерживаться Надя, убеждала, уговаривала.

Вот и сейчас идет она рядом, молчит и думает. Наверное, с огорчением думает, что ты опять зря вспылил.

Кругом летняя чернота. Позади огни нарядного Дворца культуры, всплески смеха, отлив голосов. Друзья распростились на перекрестке, разошлись.

А по темной улочке за Александром и Надей шагают в отдалении Павлик и Даша. Он ведет ее под руку, о чем-то шепчет.

Весело закончился шумный вечер. И досадной опечаткой в нем казалось теперь столкновение с Гришкой Свиридиным. Все остальное — почет, знамя, поздравления, приезд Даши — должно было бы только радовать.

Но почему и сейчас так смутно на душе у Александра? Чем он еще недоволен? Самим собой? Громкой бригадной славой? Или, может быть, все-таки Дарьей?

Приехала совсем… В этом нет ничего особенного. Хочет жить не в маленьком районном центре, а в большом городе, где много заводов, институтов, театров. Кого не привлекает большой город! Пускай живет и она. Ведь Александр и Надя не раз говорили, что когда получат квартиру, перевезут сюда и маму и Дашу.

Но Даша не захотела долго ждать, взяла и приехала.

Что же! И в этом нет ничего особенного!

И то, как легко вошла она сегодня в их компанию, пела, и танцевала, и самозабвенно, почти по-детски, развлекалась, и то, что ей, должно быть, приятно сейчас идти с Павликом, — все это радует Александра.

И в то же время настораживает. Словно появилась в Даше пока еще едва уловимая новая черточка.

Какая?

Сестра и раньше могла пойти наперекор всем — подруге, брату, матери, учителю! И в том, что сегодня так вызывающе подошла к Свиридину с бокалом в руке, а потом танцевала с ним несколько раз подряд, тоже, быть может, не было ничего особенного. Ничего?

Нет, как ни странно, но именно это тревожит Александра и не дает покоя, требует немедленного объяснения!

— Дашутка!

Александр уже стоял на веранде. Надя зашла в дом.

Павлик и Даша задержались у калитки, скрытые деревьями сада.

— Сейчас, Саша…

Александр добродушно улыбнулся: конечно, он знает, какие трудные бывают иногда расставания…

…Держа обе Дашины руки, Павлик шептал за деревьями сада:

— Иди, Дашенька, иди… Зовет.

А сам не отпускал ее.

— Ненормальный у меня брат, правда? — спросила Даша, улыбаясь. — Кулачищем-то как стукнул!

— Ничего, — сказал Павлик. — С каждым может случиться.

— Нет, он всегда такой… буйный! Только я и сама могу трахнуть!

— Ух, грозная! — засмеялся Павлик и крепче сжал Дашины руки. — Давай завтра в кино сходим.

Открывая калитку, она пропела шутливо:

— Завтра, завтра, не сегодня! Утро вечера мудренее, Павлуша!

И побежала мимо черных зарослей кустарников, мимо невидимых ночью пахучих цветов к веранде, на которой улеглись широкие полосы света, бьющего из окон.

А Павлик, обхватив затылок руками, запрокинув голову и блаженно улыбаясь, побрел от своего дома по темной улице, как бродят в такие минуты почти все, переполненные неизъяснимым восторгом и туманными надеждами, готовые без всякой цели блуждать где угодно всю ночь напролет!

…Александр встретил сестру в комнате у самого порога.

— Ну, дай-ка посмотреть на тебя как следует!

— Не налюбовался еще?

Он принял ее шутливый тон:

— Да ведь ты все с другими. На родных времени не хватает.

— Весело было? — с улыбкой оглянулась Надя, укладывая в кроватку только что принесенного от соседей и уже задремавшего Димку.

— Весело, — ответила Даша. — Не то, что в нашей дыре. Хоть потанцевать есть с кем!

Александр взглянул на нее уже серьезно:

— Вот танцевала бы ты, сестренка, с выбором.

— А что?

Она спросила нарочито беспечным тоном, притворяясь, будто ничего не понимает.

— Конечно, тебе может показаться странным, — сказал Александр, — что мы так обошлись с этим Свиридиным, но ты поверь… Мы знаем его давно…

— Хорошо, братец, хорошо, — торопливо перебила Даша. — Я приму твои слова к сведению. А ты лучше скажи, почему до сих пор квартиру не получил? Ходишь в прославленных, как выразилась Павликова тетка, и все по чужим углам…

Она явно уходила от разговора о Свиридине. И Александр подумал, что, может быть, в самом деле нет причин волноваться — ну, потанцевала сестра с Гришкой, не придавая этому особого значения, и даже говорить об этом не считает нужным… Есть темы поинтереснее, поважнее, хотя бы действительно о квартире, которую они ждут, а завод все обещает, обещает…

— Давно строят, — объяснила Даше Надя, — но все задержки: то цемента не было, то кирпича.

— И вам не надоело ждать? — Даша улыбнулась, почти не скрывая иронии. — Вы только не волнуйтесь, — быстро добавила она. — Я вас недолго стесню.

— Как не стыдно! — сказал Александр. — Да живи сколько хочешь!

— Конечно, — подтвердила Надя.

— Нет, нет, мне и мама сказала: осмотришься и сразу сними комнату. Сане с Надей не мешай.

— Узнаю́ маму с ее вечной заботой! Только мы тут сами решим. С лесоскладом уже рассчиталась полностью? Ну, тогда и вправду — хоть завтра к нам на завод!

— Какие вы все здесь скорые: завтра, завтра! А я и Павлику ответила: утро вечера мудренее.

— Бесспорная истина! — засмеялась Надя. — И тонкий намек хозяевам: пора спать! Неси, Саша, раскладушку.

Александр принес раздвижную кровать и, устанавливая ее у стены, сказал:

— А все же, сестренка, оттягивать нечего. Нам сейчас очень люди нужны. Завтра же вместе зайдем в отдел кадров. В двенадцать часов я тебя встречу около проходной.

— Хорошо.

— Только ты не опаздывай. Ровно в двенадцать. К началу обеденного перерыва приходи. Слышишь?

— Да, да…

III

Но она обманула: не пришла ни к двенадцати, ни позже.

Александр проторчал около проходной почти весь перерыв. Его сменил прибежавший из столовой Павлик:

— Подкрепись, бригадир. Я ее встречу.

Но и ему не посчастливилось: Даша так и не явилась.

— Должно быть, что-то задержало, — сказал Александр уже в цехе, принимаясь за работу.

Павлик поддакнул.

…Крутится сверло, въедаясь в металл, разбрасывая спиральки-стружки. Стиснув зубы, с хмурой сосредоточенностью держит Александр дрель-воздушку.

За невысокими столами-верстаками трудятся поблизости от Александра его друзья, висит над ними на столбах пролета только сегодня прибитый плакат-объявление: «Здесь работает бригада коммунистического труда». Тут же укреплено полученное вчера темно-бордовое знамя.

В широком пролете цеха горбатятся серые туши не завершенных в сборке токарных станков. Проплывает под потолком мостовой кран. Из него, как из огромной люльки, высовывается белокурый вождь молодых сборщиков. С земли улыбается Лене Сергей, сигналит, размахивая напильником.

Очкастый Максим шустро ввинчивает болт, а сам следит за Павликом — что-то нервничает Павлик, все время поглядывает на часы.

Чуть подальше работает Григорий Свиридин. Не дотягивается до него плакат-объявление.

А дальше за ним — Салимжан-Тамерланович, еще дальше — курносый толстяк, так сильно лоснящийся от пота, что кажется, будто он густо покрыт вазелином.

Знакомое окружение людей. Привычная разноголосица звуков. Беспрерывное перемещение по земле и по воздуху чугунных заготовок и блестящих станочных узлов. Запахи краски из малярного отделения. Все это сборочный цех…

В кипении напряженной жизни своего цеха Александр всегда чувствовал себя по-особому уверенным и сильным. Словно здесь он уже не он, а кто-то другой, неотделимый от остальных, собравшихся делать общее дело.

Это чувство приходило к нему с самой первой минуты рабочего дня, когда после звонкого сигнала у слесарей-сборщиков начиналась веселая перекличка напильников, молотков и электросверл.

С первой минуты, с начала смены и уже до ее конца, когда в пять часов вечера тот же сигнал-звонок давал отбой, Александр ощущал свою слитность со всеми, кто вел атаку на холодный металл. И хотя, как рядовому в настоящем бою, Александру приходилось подчас брать всего лишь крошечную высотку, все они сообща каждый день одерживали большую победу — недаром то и дело возносились вверх мощным краном новые токарные станки-автоматы и торжественно уплывали за пределы корпуса.

И даже когда Александр на время прерывал работу, раскуривая папиросу или перебрасываясь несколькими словами с товарищами, даже тогда его продолжал нести вперед непрерывный поток трудового ритма, потому что, быть может, именно в этот момент где-то рядом другой слесарь присоединял к очередному станку собранную Александром коробку подач, а какой-нибудь токарь здесь же, на их заводе, вытачивал деталь, которую Александр вмонтирует в следующий станок завтра утром…

Александр настолько привык к цеховой обстановке, что, отрываясь надолго от нее, не на шутку скучал.

Вот почему, отслужив в армии три года, он возвратился на завод, на который еще подростком попал сразу после ремесленного училища вместе с Павликом.

Должно быть, и Павлик переживал подобное. По крайней мере по письмам, которыми они обменивались, находясь в разных воинских частях, можно было судить, что желание вернуться на свой завод, в свой цех зрело одновременно у обоих.

А здесь, в цехе, они встретили Максима и Сергея — ребята пришли на производство после десятилетки.

Разница в годах не помешала хорошей дружбе. Конечно, у каждого имелись свои планы, мечты, решения… Александр вскоре женился. Сергей влюбился в крановщицу Лену. Максим Академик поступил в машиностроительный институт на вечернее отделение, а Павлик — в техникум. Но все это разное, у каждого свое, не разъединяло их, а как будто еще больше скрепляло.

Однажды Александра пригласил к себе парторг Кропотов.

— Садись, — указал он на диван и, усевшись напротив на стул, заговорил: — Вот что, товарищ Бобров. Пригляделся я к вашей компании. Дружные вы ребята…

— Дружные, — сдержанно согласился Александр, не понимая еще, к чему клонится разговор.

Парторг запросто положил на колено Александру руку — крупную, но суховатую, легкую.

— А движение-то ширится, замечаешь?

Александр замечал: вслед за бригадами коммунистического труда повсюду появлялись цехи и даже целые предприятия — фабрики и заводы, — которым давалось высокое звание. Много бригад было уже и на их заводе — в механическом цехе, в инструментальном, у ремонтников. А теперь вот Кропотов, как видно, решил привлечь еще и сборщиков.

Он улыбнулся и поддразнил:

— По правде сказать, я ждал, что ты сам ко мне придешь. В армии не был разведчиком? Ну, так в мирной жизни попробуй со своими орлами! Сделаем бригаду… Ты, молодой коммунист, за вожака.

Александр не стал объяснять парторгу, что недавно они все уже обсуждали вопрос: стоит ли в их сборочном, где испокон веков каждый слесарь работал отдельно, создавать особую бригаду… Помнится, Максим Академик ехидно спросил:

— Для отчетности станем бригадой числиться, да?

И вопрос отложили. Показухи не хотел никто.

Но парторг говорил о настоящем деле:

— Конечно, у нас бывает всякое. Иногда и торопимся, обгоняем события: не созрело еще, а мы плод уже выковыриваем… Но на вас я надеюсь: всерьез возьметесь и создадите не фиктивную бригаду, а настоящую производственную единицу! Верно?

Он встал со стула и молодо прошелся по кабинету. Александр всегда удивлялся: сколько у этого человека энергии — и лысоватый уже, и лицо в морщинах, с глубокими складками у рта, и сутуловатый, а ходит легко, быстро и говорит увлеченно.

— Значит, подумаете с ребятами?

Александр пообещал.

И в тот же вечер они долго сидели в комнате общежития у Максима и Сергея, еще раз все прикинули, обсудили. Бригада родилась. Это было восемь месяцев тому назад. И вот вчера в клубе — звание, знамя, победа!

Конечно, не все шло сразу гладко. Вдруг споткнулся Сергей. Пристрастился «отмечать» каждую получку выпивкой. При этом «философствовал»:

— От трудов праведных требуется отдохновение. Сложимся, братцы…

И несколько раз склонял всех на посещение ресторана.

Плохого в этом вроде ничего не было, но стало входить в систему, и первым запротестовал Максим:

— А ну вас к лешему с таким отдохновением! Голова наутро трещит, во рту погано, и на занятиях в институте сплю.

При этом он еще добавлял, что сказал какой-то там выдающийся грек по поводу здоровья и ума, и уходил в библиотеку.

Сергей остался в одиночестве, А немного спустя и он стал «философствовать» иначе:

— Озон, братцы, укрепляет нервы. Дышите озоном. Гуляйте.

Дело в том, что как раз к этому времени он обнаружил, что не может без белокурой Лены успешно «укреплять нервы», и каждую свободную минуту они вместе дышали озоном.

Дни получки уже не отмечались.

Но тут вдруг получилась осечка с Павликом.

Начальник цеха негласно дал указание мастерам всячески содействовать бригаде. Александр это обнаружил и заявил:

— Никаких поблажек! Обойдемся без тепличной обстановки!

Вот Павлик и налетел на бригадира:

— А почему отказываешься? Быстрее же норму перекроем!

Услышать такое от Павлика было удивительно. Обычно он меньше, чем кто-либо другой, интересовался нормами и заработками. Конечно, и тут он заботился не столько о своем заработке, сколько о первом месте для бригады. Но все равно было бы нечестно пользоваться незаконными льготами, чтобы приобретать популярность в цехе и на заводе. Ребята прямо так и сказали: нечестно! А Максим добавил:

— Криво мыслишь, Павлуха! И кто на тебя влияет?

— Никто! — буркнул Павлик. — Ну, ошибся. С тобой не бывало?

Все промолчали. Ошибаться может каждый — это верно. Но намек Максима поняли. Давно уже заметили, как живут родственники Павлухи — тетка и дядя. Ссорился он с ними, стыдил их, но, видимо, невольно отразилась и на нем их манера всегда выставлять на первое место чистую прибыль от любого дела, какое бы они ни начинали. Обидно, должно быть, показалось Павлику, что могли так подумать о нем ребята. Расстроился он тогда очень сильно, но к теме этой не возвращался, а бешено принялся за работу — даже больше всех приложил ума к новому методу сборки…

Впрочем, и методом не назовешь то, что сделали, — не велико открытие: просто распределили между собой кое-какие операции, получился свой «микроконвейер». Но с этого момента бригада уже превратилась немножко в производственную единицу.

Парторг Кропотов узнал об этом, пришел, посмотрел, похвалил:

— Молодцы! Думайте еще.

А думать было о чем… И смутное волнение не покидало Александра даже в те минуты, когда, кроме безоблачной радости, казалось, ничего и не существовало… Даже вчера в клубе при получении знамени!

Ну вот хотя бы — почему они получили звание?

За что? За то, что добросовестно трудятся? Учатся? Занимаются общественной работой?

Но ведь и раньше это делали!

А звание громкое. И всем вокруг, безусловно, кажется, что достигли ребята какой-то особенной, значительной вершины. И ведь надо, чтобы не получилось, как в еще не дописанной сказке: подошел мальчик к домику с золотыми стеклами, а стекла-то не сверкают — обыкновенные! Надо, чтобы все-таки засверкали стекла! Надо зажечь настоящие, большие огни! Но как? Что для этого сделать?

Как еще жить?

…Верещит сверло, медленно входит в металл и вдруг со слабым толчком подается вглубь, крутится еще неистовее.

Александр выключает дрель.

Но в ушах продолжает звенеть. Разносится по цеху сигнал. И стихает гул моторов, четче слышатся людские голоса. Кончилась смена.

Ребята собирают инструменты, сдувают с верстаков воздухом из шланга стальные опилки, переговариваются, шутят с немолодой женщиной в синем халате, ловко орудующей щеткой.

— Кончайте, кончайте! — говорит она. — Отработали на сегодня!

— А вы не командуйте, тетя Фрося! — смеется Сергей. — Не то мы вас вовсе в отставку: без вас чистоту соблюдем!

— На мой век грязи хватит, — не теряется уборщица. — Один он чего стоит, — кивает она на рабочее место медлительного, лоснящегося от пота толстяка. — Взяли бы хоть его в свою бригаду, порядку поучили!

Весело отзывается Максим:

— Хотите, и вас возьмем?

— Товарищи! — доносится сверху звонкий голос. — Все, как один, на воскресник!

Посмотрев на кран, Максим подмигивает Сергею:

— Белокурый вождь прямо с неба указывает!

Лена спускается по железной лесенке, тоненькая, хрупкая, в красном берете, в черном комбинезоне, и, на ходу перебрасываясь с девчатами короткими репликами, подходит к Александру и ребятам:

— Вы на товарный двор! И ты тоже! — обращается она к Свиридину, увидев, что тот сложил инструменты, обменялся с длинным Салимжаном рукопожатием и собрался уходить.

— Нет уж, комсорг, — ответил Свиридин. — Я не могу. Комсомольцев своих мобилизуй, а я…

— А воскресник для всех! Когда голосовали — руку поднимал?

— Руку поднять не трудно…

Лена заволновалась:

— Опять увильнуть хочешь?

— Почему шумите, Минаева?

К спорящим подошел старый мастер, усатый Илья Фомич. В руке у него сложенные веером, исписанные карандашом бланки-листки.

— Митингуете все?

— Да вот, Илья Фомич! — принялась объяснять Лена. — Свиридин отказывается…

— Во-первых, я не отказываюсь, а не могу, — поправил Григорий. — А во-вторых, сбор лома — дело сугубо добровольное…

— И денег за него не платят, — в тон Григорию проговорил Максим.

Вокруг засмеялись, но за Григория вступился Салимжан:

— Двойной удар, мяч из игры! Заклевали человека! А может, ему и вправду надо?

Сразу подхватило несколько голосов:

— Верно! Что зря зубоскалить! Пусть лучше скажет, почему не может?

Илья Фомич повернулся к Григорию, спросил едва слышно:

— Что у тебя?

Мастер всегда говорит негромко, будто ведет с каждым сокровенную, тайную от других беседу. Невольно и собеседники его переходят на мирный, спокойный тон. Не любит шума старый мастер и умеет обходиться без крика, без ругани.

— Что у меня? — ответил Григорий тоже негромко. — Сами знаете: дом строю. Выписали цемент. Ну, договорился на сегодня с шофером…

— Но ты ведь знал, что сегодня лом собирать! — опять зашумела Лена.

— Погоди, дорогуша, — Илья Фомич остановил ее жестом. — До чего горластая…

— Для такого дела и отпустить не грешно, — заметил кто-то.

И другой подтвердил:

— Пускай идет, управимся без него!

— Но ведь он знал, что сегодня лом собирать! — не унимался белокурый комсорг. — Значит, опять ловчит! Забыли, как обсуждали его?

— Это когда было! — раздались голоса. — А теперь ему надо!

— Пускай идет!

— Пускай.

Добр и незлопамятен рабочий человек. Но всегда ли хороша эта доброта?

И пошел Григорий Свиридин открыто, зашагал по цеху свободно, провожаемый напутственными пожеланиями.

Только Лена никак не могла успокоиться. И когда все, разделившись на группы, уже расходились с тележками и тачками, чтобы приступить к сбору лома на территории завода, она, шагая рядом с Александром, по-прежнему волновалась:

— Словчил, опять словчил Свиридин! Вот не верю я ему ни на столечко!

— А кто верит? — сказал Сергей. — Знаем как облупленного.

— Ах, знаете? — Лена остановилась и придержала Павлика, толкавшего перед собой тачку. — Знаете, и молчите? Выходит, только на словах герои? Только на то вас хватает, чтоб его от своего столика погнать, да? А как до дела — молчуны? Соглашатели? Нейтралитетчики?

— Да что ты ругаешься? — рассердился Александр. — Да если хочешь знать — какой там Гришка ни есть, а правильно сейчас сделал: плюнул на все и ушел!

— Как то есть правильно? — поразилась Лена.

— А очень просто! Это видишь? — ткнул Александр в гору проросшего травой ржавого лома. — Полгода назад собирали, а до сих пор валяется!

— Верно, Сашка! — поддержал Максим. — Из пустого в порожнее переливаем для птички-галочки! Сплошной формализм развели!

— Постойте! — заступился за Лену Сергей. — Ну, что вы на нее напали? Воскресник не она придумала! И лом всегда собирали!

— Да чем так, лучше совсем не собирать! — отрезал Александр.

— Доболтались, сознательные! — насмешливо сказала Лена.

— А несознательные у тебя просто бегут! Ты их мобилизуешь, а они бегут!

Максим торжественно провозгласил:

— Недаром выдающийся французский просветитель Вольтер указывал: «Люди переносят строгость, но восстают против несправедливости».

— Ах, значит, восстают? — снова насмешливо заговорила Лена. — Бегут, значит? Из-за того, что куча, валяется? А вы бы взяли да и убрали ее! А то вот и выходит опять: в цехе герои — пунктики-нормочки, а что вокруг делается, вас уже не касается? Твои выдающиеся личности по этому поводу еще ничего не сказали? — обратилась она к Максиму, тряхнув кудрями, и пошла.

— Впаяла! — воскликнул Максим восхищенно.

— Отчихвостила! — подтвердил Павлик и, поплевав в ладони, повез тачку дальше.

— Нет, стойте! — начал Сергей, забегая вперед. — Комсорг, а такими словами? Я за нее заступился, а она меня же… Да как она смеет?

— Утихни! — сказал Александр, хмурясь.

Он чувствовал, что белокурый вождь Лена в чем-то права.

IV

…Григория в этот момент у самой проходной догнал усатый мастер:

— Погодь-ка, Свиридин…

Остановились у доски с объявлениями. Огромные красные буквы с одного из листов призывали записываться в заводской ансамбль песни и пляски.

Илья Фомич не спеша достал из потертого, видавшего виды пиджачка блестящий портсигар. Угощая Григория папиросой, кивнул на объявление:

— Не соблазняет?

Григорий посмотрел на доску, хмыкнул:

— Забава!

Задымили.

— Слухай, Свиридин, — заговорил мастер, разглядывая огонек папиросы. — Ты сейчас, скажу тебе, препаршиво поступил. Цементом-то мог и опосля заняться. А то люди совместно, а ты единолично. Сам понимаешь… Только я при всех-то говорить ничего не стал. Захотел бы, конечно, и задержали тебя, но-тому вполне в силах было, сам понимаешь… Одному против многих не замышлять. Да я не стал. Иди вывози свой цемент. Но вот завтра, дорогуша, поднажми уж как следует. Дам тебе пять коробочек. Фартук закончишь, к коробкам приступишь. Понял?

Умолк мастер к прищурился — видать, дым в глаза попал.

Глядя в упор на мастера, подмигнул Свиридин без стеснения.

— А не многовато ли будет, Илья Фомич?

— Так ведь, дорогуша, я тебя выручил… Ну, вот и ты меня не подведи!..

— Ладно! — согласился Свиридин.

И, уже открывая дверь проходной, помахал озорно:

— Будьте уверочки! Не подведу!

…Он выскочил на шумную солнечную улицу.

Вот как надо жить!

За спиной, за аркой завода с надписью «Станкостроительный» трудятся сейчас на субботнике-воскреснике боевые активисты. А Григорий свободен, идет куда хочет. И главное — мастер-то с ним заодно! Для виду, конечно, пожурил, а в общем выразил доверие: дескать, какой ты ни есть, Свиридин, а я на тебя надеюсь. Сработаешь завтра получше.

И Григорий сработает! Рванет посильнее, «вколет» сверх нормочки, получит свои «законные», и мастер еще похвалит его перед этими же заядлыми активистами: вот, мол, с кого пример берите! Ловко?..

— Ловко! — подтвердил кто-то сзади.

Григорий обернулся.

На ступеньках проходной будки стоял и тоже во весь рот улыбался Салимжан-Тамерланович. Темные пуговки его глаз почти затерялись между крутыми скулами и редкими бровями.

— Шибко ловко! — повторил он еще раз. — Пока там шурум-бурум, я боком, боком — и сюда, ноль-два в нашу пользу!

— Тоже смылся?

Салимжан захохотал:

— Тебе надо — ты смылся, мне надо — я смылся. Тебе цемент возить, мне тренировку на стадионе делать.

— Чудак! — сказал Григорий. — На тренировку тебя и так отпустили бы. Мог не сбегать. А мне вот никакого цемента не надо. Я его вчера вывез.

— Вчера? — глаза Салимжана расширились, насколько могли. — Обманул, значит?

Григорий двинулся по тротуару.

— Слушай, Гришка, эй! Ты меня сборке учил, я тебе спасибо сказал. Ты хорошо станок собирал, мастер тебе спасибо говорил. А если обман делаешь, кто спасибо говорить будет?

— Завел шарманку! — Григорий досадливо передернул плечом и опять пошел.

— Гришка, эй, слушай! — Салимжан даже снял от волнения тюбетейку. — Нехорошо, Гришка! Я удрал — никого не обманул, я для дела удрал, а ты?

— Заткнись! — огрызнулся Свиридин и побежал через дорогу к трамваю.

— Эй, Гришка, эй! — крикнул ему Салимжан, но в грохоте проходящего мимо грузовика затерялся его голос.

Григорий уже ехал, стоя на подножке вагона.

А Салимжан так и остался на тротуаре, держа в руках измятую тюбетейку, с укором покачивая головой.

V

Шипит и фыркает бьющая в стакан струя воды…

Грубые руки с пухлыми пальцами отодвигают стакан, отсчитывают от кучи мелкой монеты сдачу, берут второй стакан, тянутся за поданным кем-то гривенником.

Шустро управляется пожилая краснолицая продавщица-газировщица…

— Клюквенный, лимонный? — равнодушно-заученно и почему-то гнусаво задает она один и тот же вопрос, включая свой несложный агрегат.

Вдруг лицо ее расплывается в слащавую улыбку:

— Дашенька, голуба! С двойным лимонным желаешь?

Сменяются в очереди люди, пьют, уходят…

А Даша не уходит. Медленно пьет из стакана водицу, слушает, как, успевая разговаривать и с «клиентами», словоохотливо объясняет Павликова тетка Авдотья Мироновна:

— Дело наше не геройственное — стой да наливай. Копейки нет, мальчик… Но жить можно! — И переходит на доверительный шепоток, благо растаяла очередь: — В большом-то городе жить с умом надо. А что твой брат Александр, что Павел наш — этого не достигли. Про брата твоего прямиком выдам — возомнил о себе человек до крайности: вы, дескать, Авдотья Мироновна, о жизни неправильно судите. А то правильно, что они с женой, когда еще до Димки она работала, все скопленное, почитай, за один месяц протуристили? Туристский поход-экскурсию, видишь ли, по Енисею затеяли, реки-воды не видали! И ведь сколько они живут, лишнего ничего не имеют. А лишнее завсегда про черный день места не пролежит — так я понимаю, правильно или неправильно? Клюквенный, лимонный?

Она сделала передышку, во время которой налила несколько стаканов слабо подкрашенной водицы.

— Сейчас-то просто так вышла или какую цель держишь?

— Просто так, — ответила Даша, а сама посмотрела на дверь магазина «Хозяйственные товары» и внезапно рванулась вперед, бросив пустой стакан на тележку:

— Гриша… Здравствуйте!

В дверь магазина входил Свиридин.

Он оглянулся, обрадовался:

— Сестра бригадирова? Вот встреча! Подождите, я мигом.

И юркнул в магазин.

Авдотья Мироновна лукаво улыбнулась:

— Уже и свидание назначила?

— Да нет… Случайно.

Газировщица погрозила пухлым пальцем:

— Ой ли? И снова наклонилась с доверительным выражением:

— Гляди, с понятием выбирай, голуба, чтоб толковый попался. Как Иван Терентьевич мой. Десятый год живем, а я не нарадуюсь, потому — сущий клад, сущий клад, деловой мужик, — зачастила она, увидев уже идущего Григория.

В ту же минуту вплотную к тротуару подъехал и остановился грузовик. Из кабины выглянул мужчина в зеленой фуражке, горбоносый, с пронзительными, глубоко посаженными глазками.

— Эге-гей! — пробасил мужчина и помахал рукой, сделав какой-то непонятный знак.

Но Авдотья Мироновна поняла его, закивала. Машина поехала дальше. А газировщица сразу начала суетливо свертывать торговлю — сгребать мелочь в кошель, прятать стаканы:

— Конец продаже, граждане, конец, воды нету…

…Даша и Григорий Свиридин пошли по улице.

— Вот как встретиться довелось, — сказал он.

Она молча улыбнулась.

— Хотите мороженого?

Он купил эскимо.

Так же молча улыбаясь, она занялась шелестящей серебристой бумажкой. А Григорий, закуривая, искоса смотрел на лукавую, по-мальчишески подстриженную, стройную девчонку.

— Сядем? — спросил он, когда проходили по скверу мимо фонтана, мимо скамеек.

— А вы не торо́питесь? — поинтересовалась она.

Он махнул рукой:

— Я не активист. Это активисты наши сейчас вкалывают на заводском дворе — лом собирают. И браток ваш там. А я, как видите, гражданин свободный. Говорят: время — деньги. Чем зазря его терять, лучше с пользой…

— Я слышала: строитесь?

— Пристраиваю. Хлопот не оберешься. Вот в «Хозтоварах» был — то одно, то другое…

— Заботливый хозяин.

— Дело нужное…

— Большая семья у вас?

— Вдвоем с матерью. Да сейчас-то и ее нет — к брату в Минусинск уехала. Еще хотите мороженого?

— Нет, спасибо.

— А вы, случаем, тоже не свободная ли гражданочка?

Даша засмеялась:

— Вас сегодняшний вечер интересует или в общем и целом?

— В общем, конечно, лучше!

— Ишь вы какой!

— Я хочу сразу знать, как планы строить.

— Какие же у вас планы?

— Ну, если на сегодняшний вечер… В кино идти с вами! Пойдете?

Она помедлила, потом решительно ответила:

— Пойду!

…На заводском дворе, за красным кирпичным корпусом старой литейки ребята дружно сгребали железный хлам, нагружая тачку.

Только Павлик все время поглядывал на часы. И Максим подтолкнул Сергея:

— Торопится куда-то, что ли?

Сергей шепнул бригадиру, и Александр спросил прямо:

— Спешишь?

— Ладно, — отмахнулся Павлик.

Сергей хлопнул его по плечу.

— Иди уж…

— Вот закончим, и все пойдем!

— Да говорим — иди! — сказал Максим. — Ведь надо?

— Ну, понимаете, — сдался Павлик. — Сочинение писать. Засяду сейчас за сочинение…

Максим ухмыльнулся:

— Только не ври. Еще выдающийся древнеримский поэт Гораций сказал: «Большие обещания уменьшают доверие». Лучше не обещай ни про какое сочинение, а просто исчезни!

— Неисправимый Академик! — засмеялся Павлик. — Ладно, исчезаю!

И он пошел, все ускоряя шаг, а за проходной, на улице, почти побежал. Яркими рекламами заиграл перед ним кинотеатр…

…Горбоносый Иван Терентьевич, сидя за рулем, напряженно смотрел вперед острыми, цепкими глазками. Бегут мимо маленькие домишки с палисадниками, раскудрявленные деревьями заборчики… Заметно раздалась улица в ширину и обезлюдела, далеко от городского центра отъехал «деловой мужик».

На перекрестке, у фонарного столба, стоит человек в телогрейке. Машина подкатывает к нему. Человек садится. Машина едет дальше.

И сворачивает в узкий проулок, пробирается, подпрыгивая, по кочкам засохшей грязи. Останавливается в глухом месте — между серыми заборами, за которыми виднеются железные крыши складов.

Человек в телогрейке соскакивает на землю, приникает глазом к щели забора, свистит. Потом, взобравшись на булыжник, положенный здесь не случайно, начинает принимать подаваемые кем-то с той стороны забора, тщательно обернутые серой бумагой тяжелые тючки.

А Иван Терентьевич, стоя в кузове, спешит их запрятать подальше под брезент, поминутно оглядываясь.

Никого нет поблизости, в необитаемый закоулок загнана машина, но такая, должно быть, уж выработалась привычка у «делового мужика» Ивана Терентьевича — воровато оглядываться…

…И снова мчится машина. Мелькают домишки.

Внезапно на повороте Иван Терентьевич резко тормозит. Высовываясь из кабины, сердито рявкает:

— Дьявол тебя несет под колеса!

На дороге — Павлик.

— Ослеп, племянничек?

Павлик хочет открыть дверцу, чтобы сесть.

— Куда? — опять рявкает Иван Терентьевич. — Не по пути нам! Я еще не домой — на базу.

Он захлопывает дверцу перед самым носом племянника.

И, взвихрив пыль, рывком снявшись с места, начинает вилять кузовом машина, удаляясь от Павлика…

Но ни к какой не к базе, а к собственному домику с верандой, к самой калитке подкатил Иван Терентьевич.

Опрометью кинулась навстречу мужу Авдотья Мироновна — ждала, как видно, с нетерпением. Иван Терентьевич запрыгнул в кузов, начал подавать оттуда, все так же озираясь, тяжелые связки. Переваливаясь с ноги на ногу, поволокла их грузная Авдотья Мироновна через садик в свое логово. А сзади, тоже с добычей в обеих руках, затопал, вдавливая в песчаную дорожку каблучищи сапог, Иван Терентьевич.

…Мир, покой и тишина окружают домик с верандой. Казалось, приходи, отдыхай, наслаждайся жизнью после трудового дня. Кажется, даже автомашина, честно набегавшаяся за день, отдыхает у калитки, оставленная людьми.

А на самом деле здесь совсем неспокойно. Как кроты, копошатся внутри домика его хозяева… И эта автомашина, железная работяга на четырех колесах, выглядит не так уж мирно и безобидно, когда представишь, что и она тоже невольная соучастница темных делишек своего водителя…

Павлик подходит к дому. Но ему не хочется идти к себе. И он делает шаг к соседней, двери.

…Открыла Надя с Димкой на руках. Павлик переступил порог и сразу впился взглядом в сиреневое платье, висящее на стенке шкафа. Внизу, на полу, стоит Дашин чемодан.

— Садись, — предложила Надя.

— Я на минутку. Сказать. Сашка еще там. А мне вот сочинение. Потому я…

Ну, что бы взять да просто так и спросить: «А где Даша?» И вынуть из кармана розовую бумажку — билеты в кино: «Купил вот на последний сеанс… Где же она?»

Но самые обычные слова почему-то никак сейчас не выговариваются, и глаза не оторвать от сиреневого платья…

На веранде протопали сапожищи Ивана Терентьевича. Заурчала за деревьями машина, по звуку слышно — снялась с места.

Павлик еще раз взглянул на сиреневое платье.

— Ладно, пойду.

Он вышел из комнаты Бобровых. И с налету в сенцах задел за что-то громоздкое, больно ушиб ногу, чуть не упал.

Толкнув дверь в кухню, пригляделся: в желтой полосе электрического света увидел сложенные в сторонке пузатые тючки. Грубая оберточная бумага на одном из них прорвалась, под нею поблескивали новенькие жестяные банки с фабричной наклейкой: «Цинковые белила».

— Медведь косолапый! — послышался голос Авдотьи Мироновны. — Не видишь?

Павлик резко повернулся:

— Вижу! «Дельце» опять?

Тетка закрыла дверь, встала на пороге, словно на страже крутобоких банок с краской:

— Не на твои денежки куплены!

— Куплены? — гневно переспросил Павлик. — Кажется, я уж говорил и вам и дяде, чтоб прекратилась эта «купля-продажа»!

— А ты еще не хозяин командовать!

Павлик мотнул головой:

— Эх, вы!

И прошел в комнату.

За стенкой, у Бобровых, послышалась возня, донесся громкий возглас Нади:

— Дима, оставь кошку!

Заплакал мальчик.

Павлик сел за стол, зажал голову руками, потом вытащил из-под груды учебников тетрадку «Домашние сочинения». Вырвал листок и схватил карандаш. Появилось первое слово «Даша». Потом еще: «Дорогая Даша!» И уже бесчисленное множество: «Дашенька, Даша…»

За стенкой тихо…

Где же ты, Дашенька, где?

…Он не заметил, когда зажглись звезды и как накопили деревья сада в глубине своей таинственную черноту ночи.

Вышел, сел на ступеньках веранды. Сзади, в окнах у Бобровых, вспыхнул свет, залил часть дорожки. Стало вокруг еще темнее.

— Озоном дышишь? — раздался за спиной голос.

Александр появился неслышно. Он уже давно дома.

Павлик промолчал. Александр уселся рядом.

— Опять ты сегодня с флянцами мучился? — заговорил после паузы бригадир.

— А ну их! — с досадой отмахнулся Павлик. — Сорок отверстий! Одним метчиком, потом другим… Резьба забивается, снова чистовым проходишь. Надоело уже!

— Ты вот что, — предложил бригадир. — Попробуй нарезать через флянцы. А с метчиком тоже сообрази. Здесь специальный надо.

— То-то и оно, — ответил Павлик. — Ни один машинный не подходит, упирается в шестерню или в муфту.

— А если укоротить? — сказал Александр. — Завтра сделаем. Ждать-то нечего: коробки скоростей навалом пошли… Вообще мало мы еще соображаем…

— Что мало? — не понял Павлик.

— А все! Планы у нас, можно сказать, неохватные! Только успевай! Техника вперед идет. И наш завод с каждым годом меняется, совершенствуется… И продукция тоже. Многорезцовые токарные автоматы — техника!

— Вот видишь! — усмехнулся Павлик. — А тебе все мало.

— Правильно! — сказал Александр. — Потому что до сих пор отдельные узлы дедовскими способами собираем.

— Вечно ты недовольный.

— Может быть… может, — вскочил Александр. — Понимаешь ведь, сколько еще сделать-то нам предстоит! Вот я и хочу…

Он внезапно прервал себя и, вглядываясь в темноту, неуверенно спросил:

— Даша?

За листвой садика как будто виднелся силуэт девушки, остановившейся у калитки. Послышался приглушенный смех. Стукнула калитка. За Дашей приближался еще кто-то. И когда этот «кто-то» попал в разлив света, бьющего из окон, Александр и Павлик узнали Григория Свиридина.

— Вот как! — проговорил Александр и сошел со ступенек на дорожку, словно преграждая пришедшим путь к дому.

— Мир честно́й компании! — начал Свиридин развязно. — Принимай, бригадир, сестрицу! Сдаю в целости-сохранности.

— А я тебе не поручал ее! — оборвал Александр.

— Ну, ладно! В таком разе прощевайте! — Свиридин помахал рукой и повернулся.

— Нет, стой! — Александр шагнул к нему. — Иди, Даша.

Она не двинулась с места.

— Иди, говорю! — повысил он голос.

Она вошла на веранду и остановилась. По другую сторону от перил стоял Павлик.

Александр приблизился к Григорию еще на шаг и сказал очень тихо:

— Про сестру мою забудь!

— Это почему?

— Так будет лучше.

— Пугаешь?

— Советую.

— А не выполню?

— Увидим.

— Что ж, увидим.

Григорий небрежной походкой направился из садика. Александр ждал, когда закроется за ним калитка. Ждал и невольно думал: «Вот есть еще такие! Идти бы всем, не останавливаясь, вперед и вперед, а эти, словно колодки деревянные, путаются в ногах, мешают и сдерживают…»

И с Дашей, сестрой, не об этом бы типе сейчас разговаривать… А она, конечно, тоже затеет. Ну, так и есть!

— О чем ты говорил с ним?

— Пойдем в комнату, — позвал Александр, проходя мимо.

— Нет, ты скажи, о чем?

— Пойдем!

Даша стукнула кулаком по перилам и сбежала с веранды в садик.

— Дашенька! — метнулся за ней в темноту Павлик.

…Она остановилась за кустом акации, кусая сорванную травинку, и даже не повернула головы.

— Я ждал тебя, Дашенька… Вот билеты в кино купил.

— Билеты, билеты! А я не виновата, что у тебя мало времени… Всякие там субботники да воскресники! Уроки да сочинения! Была я уже сегодня в кино, была, понял?

Она выговорила это сквозь слезы и побежала дальше по дорожке сада на улицу, на ту самую улицу, по которой еще вчера Павлик бродил такой счастливый, такой ликующий…

VI

Да, вчера еще все было иначе…

Смутной была тревога Александра. Случайным казалось многое в поведении внезапно появившейся в городе сестры. И мимолетным рисовалось столкновение с Григорием.

А уже сегодня ясно, что приезд Даши таит в себе что-то неприятное. На завод не пошла, со Свиридиным опять встретилась. И под личиной вежливого согласия, не желая ни спорить, ни ссориться, оказывает всем тайное сопротивление.

Александра особенно тревожит, что в этом замешан Свиридин! Недоставало еще, чтобы впутался сюда этот человек!

До сих пор Григорий Свиридин шел по жизни где-то стороной, и как бы ни держал себя, как бы ни действовал, в конечном счете ни Александра, ни его друзей это не особенно касалось. Ну, поговорят между собой, посмеются или обложат в сердцах крепким словцом, да и махнут рукой!

…Когда он появился впервые в цехе — веселый, шумный, говорливый, то даже многим понравился. Что называется, рубаха-парень! Но скоро обнаружилось, что «рубаха-парень» просто подличает: инструменты от товарищей прячет, ничем «своим» не делится, уступок никому никаких не делает, а где можно урвать — урывает без зазрения совести.

И разговорчики он вел соответствующие:

— Без грошей в кармане, синьоры, человек силы не имеет. Вы меня хоть убейте, хоть прочее, а я так скажу, пока у нас деньга в обороте, хочу, чтоб и в моих карманах брякало! Слаб человек, что со мной сделаете?

Обычно он излагал это на перекурах да в компаниях с усмешечкой, так что сразу и не поймешь — шутит или всерьез говорит: «слаб человек»…

А работал хорошо! Быстро! Чисто! Конечно, тоже из-за длинного рубля старался — но старался же, черт возьми! — и хочешь не хочешь, а выходил на одно из первых мест среди сборщиков и нагло улыбался самоуверенной улыбкой на всю улицу с Доски почета — у самого входа на заводскую территорию, перед проходной будкой.

Однажды он зарвался сильно: уезжал в санаторий слесарь Антропов — была путевка. А срок идти в отпуск подошел и Свиридину. Но нельзя было отпускать их сразу обоих, и попросили Свиридина: задержись немного, дай возможность Антропову подлечиться. Не внял просьбам — ушел в отпуск. Конечно, отправили и Антропова, но опоздал человек на курорт. Цеху тоже пришлось очень туго.

И не простили Гришке. Как только вернулся из своего отпуска, созвали цеховое профсоюзное да «раздраконили» по всем статьям так, что запросил пощады — пообещал исправиться.

Подумали: проняло. И поверили. Успокоились.

Но прошло немного времени, улеглись страсти, и снова он взялся за свое. Палец в рот не клади — откусит руку по локоть.

— Сволочь перворазрядная! — вывел Максим Академик, и все согласились с этим выводом и старались быть от Свиридина подальше.

…А вот сестра, едва приехав, проводит с ним второй вечер подряд?

Почему? Из упрямства? По легкомыслию?

Все равно! Разве не долг брата — предупредить ее еще раз, какой человек Григорий Свиридин?

— Ты только поспокойнее, Саша, — попросила Надя, наблюдая за Александром, видя, как взволнованно ходит он из угла в угол, засунув руки в карманы брюк. — И не дыми, пожалуйста, так.

Он послушно затолкал недокуренную папиросу в пепельницу и опять заходил по комнате огромными шагами.

— Может быть, ляжешь? — сказала Надя. — Она теперь неизвестно сколько пробродит по улице, а тебе утром на работу. Завтра и поговоришь…

— Нет, сегодня! Сейчас!

— Тише. Разбудишь Димку.

Александр улыбнулся, подошел к сидящей Наде, провел ладонью по гладко причесанным ее волосам:

— Не бойся, все будет в норме…

В сенях послышался стук закрываемой на засов двери.

Надя шепнула:

— Идет…

Даша вошла как ни в чем ни бывало, глядя на всех широко открытыми ясными голубыми Глазами.

— Еще не спите? — спросила наигранно-беспечно и, усевшись на диван, сбросив туфли, начала болтать ногами.

Александр улавливал ее быстрые, скользящие взгляды, угадывал в каждом мускуле тела напряженность и скованность.

— Что же ты так… сестренка? — произнес он наконец, останавливаясь перед ней.

Она вскинула голову. Настороженность была и во взгляде, и Александр невольно подумал, что сейчас у них начнется разговор, который может либо сблизить их, либо совсем разъединить.

— Свиридин, значит, понравился?

Она ответила не задумываясь:

— Понравился!

— А Павлик?

— Что Павлик?

— Зачем лукавишь? Сама признавалась Наде…

— Ошибка молодости!..

— Ах, вот как! А теперь, значит, пришла зрелость? Только я не шучу, старушка… И я говорил тебе уже вчера…

— Да говорил, говорил! — Даша вскочила и, как была в одних чулках, подбежала к Александру. — А я все поняла! Но я и сама не маленькая, могу выбирать знакомых без указки! И вообще смешно навязывать! Свиридин плохой, завод хороший, иди на завод! А если я не желаю? На свете не один ваш завод! И нечего навязывать! Делай так, не делай этак…

Она выпалила все единым духом, как будто давно приготовила свои объяснения и теперь спешила излить их, не давая никому времени опомниться. «Нападение — лучшая оборона», — сказал бы сейчас Максим Академик. Александр усмехнулся.

— А ты не смейся, не смейся! — заговорила Даша. — Не для того я сюда приехала, чтобы плясать под чью-то дудку!

— Мы хотим лучше…

— А я имею право, имею…

— Почему ты так сильно кричишь? — вдруг очень спокойно спросила Надя. — Похоже, что сама не уверена…

— В чем не уверена?

— В том, что поступаешь правильно!

— А вы всегда уверены, всегда? Уверены, что всегда поступаете правильно? Только вы правильно живете, а остальные нет?

— Послушай, Даша, — сказал Александр. — Ведь нам хочется, чтобы все было хорошо. Ну ладно, не иди на завод, не надо. Навязывать тебе это никто и не собирался. Просто думали, что всем вместе интереснее. А не хочешь — не надо. Найдешь другую работу, конечно… Но вот о Свиридине — я прошу тебя… Я прошу тебя по-братски…

Он опять остановился около Даши, а она, сидя на диване, глядела в землю и молчала.

— Ты слышишь, что я говорю?

— Слышу.

— И что же скажешь?

— Ничего.

Она молчала, не поднимая головы.

— Ну что ж, — мрачно сказал Александр, подождав минутку, и повернулся к Наде. — Давайте укладываться.

Погасили свет, и в комнате сделалось тихо.

Но никто не спал. Притаилась на раскладушке Дарья. С открытыми глазами лежала Надя. Уставясь в белесый потолок, думал Александр.

Возможно, и сейчас он поступил как-то не так… Нужно было довести разговор до конца, вызвать сестру на откровенность, заставить отвечать. Но его обезоруживало упрямое молчание, нежелание делиться сокровенными мыслями. Сам он не умел быть скрытным. Наоборот, его слишком часто обвиняли в прямолинейности: он всегда шел напролом, ожидая такого же открытого отзыва от людей — что есть, то и есть, говорить не таясь… И он не смог бы сидеть вот так, как она, с каменным лицом, глядя в землю, и молчать, а обязательно бы ответил, объяснил бы, что у него на сердце… Но люди разные… Они с сестрой тоже разные…

И самое трудное и серьезное с ней, как видно, только еще начинается…

VII

— Выдающийся французский драматург, братцы, Пьер Корнель сказал так: «Наилучшее начало без конца ничего не стоит». А посему немедленно пошли в комитет комсомола!

И Максим Академик первый зашагал из цеха.

— Но мне же некогда, — запротестовал Павлик.

— А как сказал выдающийся английский…

— Ладно! — оборвал Александр. — Что сказал английский, узнаем после.

— Да зачем в комитет? — опять остановил всех Сергей. — Если уж требовать — так прямо у дирекции. Транспорт-то в распоряжении заместителя.

— И то верно!

Все направились к зданию заводоуправления.

— Мудрость побеждает судьбу! — многозначительно объявил Максим и уже на ходу пояснил Павлику, словно поставив под изречением подпись: — Выдающийся римский сатирик Ювенал.

— Ты, Академик, напичкан чужой мудростью, как коробка подач шестеренками, — заметил Сергей.

— А ты восхищаешься этим или завидуешь?

— Осуждаю.

— Ясно! — воскликнул Максим. — Осуждение — налог, которым зависть облагает достоинство.

— Неплохо сказано, — согласился Сергей. — Да ведь опять не твое.

— Не мое, — вздохнул Максим. — Выдающийся англичанин Стерн. Даты жизни: тысяча семьсот тринадцатый — тысяча семьсот шестьдесят восьмой. Восемнадцатый век. Автор романа «Сентиментальное путешествие».

— Память у тебя исключительная — вот что! Если бы еще и ум!

— Ясно! — повторил Максим. — У тебя-то ум есть?

— Конечно!

— Вот ведь какое дело, — с серьезной миной сказал Максим.

— А что?

— Да понимаешь, Серега… Чтобы не быть дураком, еще недостаточно иметь ум: надо уметь им пользоваться.

— Ах, так! Ну, я покажу тебе, как вот этим пользуются! — взмахнул Сергей кулаком, бросившись на Максима, но тот спрятался за Александра и Павлика, цепляясь за их руки, мешая идти.

— Ну вас! — рассердился Павлик. — Словно маленькие!

Александр покосился на него:

— Тебе куда надо?

— Ну, надо, — буркнул Павлик.

И Александр понял, что никуда ему особенно не надо, а просто хочется домой — может быть, для того чтобы поскорее увидеть Дашу, дождаться, если ее опять нет дома, а потом пригласить в кино или в парк. Александру и самому не хотелось сегодня задерживаться — пообещал Наде вернуться пораньше.

Когда уходил утром, Даша уже проснулась, но сделала вид, что спит, отвернувшись к стене. Он это понял и громко предложил сходить всем вместе вечером к реке — там он доремонтирует мотор лодки, и, может быть, удастся прокатиться на ней сегодня же — короче, отлично проведут время И ребят он тоже сговорит, и Павлика тоже. Александр нарочно добавил про Павлика, косясь на Дашину спину, туго обтянутую розовым пикейным одеялом.

Придя в цех, он действительно пригласил всех ребят на реку. Сергей сразу согласился. Максим ответил, что ему надо прежде заглянуть в читальный зал центральной библиотеки — там для него приготовили какие-то редкие издания… А Павлик промолчал.

И сейчас он шагает недовольный, хмурый, неразговорчивый.

Конечно, так бы все, окончив смену, и ушли сразу после звонка с завода, но карты перепутала белокурый вождь Лена.

В обеденный перерыв, оставив свою люльку под потолком, она спустилась в цех. Светлые кудри ее и черный комбинезон замелькали между верстаками. С листком в руках Лена по очереди подходила к сборщикам и, что-то спрашивая, записывала. Оказалось, составляет список желающих поехать в лес.

— Готовится грандиозный массовый выезд! — объяснила она. — Через две недели. На машинах в Дальний бор. Аттракционы. Концерт самодеятельности. Буфет. Желаете?

При этом со многими у нее находилась тема для добавочного разговора.

— Не забудь — сегодня репетиция, — говорила одному.

— «Молнию» так и не сделал? — упрекала другого. — А тоже еще хвастался: рисовать, как Кукрыниксы, умею.

— Не говорил я про Кукрыниксов, — оправдывался виновный.

— Ладно! — встряхивала Лена кудрями. — Чтоб завтра карикатура висела!

— Ну, а вы? — обратилась она к друзьям Александра. — В лес поедете? Игры. Аттракционы.

— А спорт? — подошел Салимжан. — Волейбол будет?

— Будет тебе и волейбол. Записывать?

— Зачем спрашиваешь? Факт!

— Пиши, — сказал Сергей. — Бригадир с семьей.

Лена обернулась к Александру:

— Сестру, конечно, берешь?

— Зачем спрашиваешь, факт? — передразнил Салимжана Максим, и все засмеялись.

— Не забудь: хор сегодня! — напомнила Лена Сергею. — А то опять пропустишь.

— Приобщай! — одобрил Максим. — К танцам не способный, так хоть петь научится. Успех рождается от настойчивости, как сказал выдающийся…

Все опять засмеялись, и Максим, не закончив фразы, махнул рукой.

Так, вероятно, и разошлись бы. Но Сергея угораздило вспомнить о вчерашней стычке с Леной во дворе перед началом воскресника.

— Ведь как замечательно, Ленушка, — сказал он, — когда ты не сердишься… А то раскричалась вчера.

— А он обиделся! — сразу подхватила она. — Дулся весь вечер, даже не разговаривал! Но ведь я правильно говорила, правильно! Куча-то до сих пор на задворках! Значит, поболтали попусту и — мимо? Чужой дядя порядок наводить будет?

Пристыдила опять и ушла.

— Да что в конце концов, — возмутился Сергей, — обязаны мы ей разные кучи убирать?

И тогда сказал Александр:

— Если хочешь — именно обязаны! А то действительно разговор затеяли, а сами…

— Истина! — поддержал Максим. — Потрепались — и в кусты!

И после работы он первый снова заговорил об этом, припомнив крылатое выражение насчет начала, которое ничего не стоит без конца…

Вот и идут они сейчас к заместителю директора. Нужно выяснить, куда увозят лом… Нужна машина. Нет заместителя? Пойдут прямо к директору!

Максим бросился в приемную к секретарю.

— Братцы! — крикнул он, возвращаясь в коридор. — Директора тоже нет.

— Ну и пошли домой! — сказал Павлик, — Нечего время терять.

— Нет, — возразил Александр. — Доведем до конца.

— А куда же теперь? — спросил Сергей. — Может, прямо в транспортный цех, возьмем машину?

— Кто тебе даст ее?

— Вот-вот, — сказал Павлик. — Я и говорю — без начальства не решишь. Лучше завтра…

— Сегодня! — Александр пошел к выходу.

На широком каменном крыльце остановились.

— Парторг, братцы! — шепнул Максим.

По ступенькам легко сбегал Кропотов — в светлом костюме, в сандалетах.

— Здравствуйте, Федор Иванович, — сказал Александр.

Кропотов оглянулся:

— А-а-а, здравствуйте…

И пошел было опять.

Сергей толкнул Александра:

— Давай с ним…

— Федор Иванович! — опять окликнул Александр.

— Да? — Кропотов остановился.

— Вот, может, вы нам подскажете…

Парторг взглянул на часы.

— Только если торопитесь…

— Нет, нет, выкладывайте.

— Лом мы вчера собирали.

— Знаю. Молодцы.

— Мы-то молодцы, — подтвердил Максим Академик. — Да ведь там еще чуть ли не с прошлогоднего воскресника лом валяется…

— Ну теперь вывезут, наверное, все сразу, — сказал Кропотов.

— Да когда, когда? — насел Сергей. — Еще через год? Люди стараются, со всего заводского двора стаскивают, чтоб в другом месте лежало?

— Ты что так волнуешься? — удивился парторг.

— Да как же не волноваться, если воскресник для птички-галочки получается?!

Кропотов внимательно посмотрел на ребят:

— А ну, пойдемте!

Они снова вошли в прохладный вестибюль заводоуправления, поднялись на второй этаж, где только что были. В приемной директора девушка-секретарь в простеньком коричневом платье, похожем на школьную форму, разбирая у шкафа папки, удивилась, взглянув на Кропотова:

— Еще не ушли?

Он приблизился к столику с телефонами.

— Как видите. — И снял трубку. — Два-десять. Слушай, друг любезный! — заговорил он громко. — Это опять я. Ты что же… Лом про запас складываешь? Да вот так. Машины давно выделены… А ты требуй! Конечно, народ волнуется. Как какой? — Кропотов, улыбнувшись, подмигнул ребятам. — Обыкновенный, трудовой наш. И вопрос правильно ставят: зачем для птички в отчете стараться? Вот пускай сейчас и увозят. Почему не примут? Куда, куда? — Кропотов записал какие-то цифры на папиросной коробке, сунул ее стоящему рядом Сергею: — Звони! — И опять заговорил в трубку. — Не бойся, найдем. Да вон, поверни-ка голову к окошку, друг любезный! — Александр тоже взглянул в окно и увидел, что на заводском дворе, на волейбольной площадке перекидываются мячом несколько человек. — Твоя гвардия? То-то! И сам выходи, засучив рукава. Тебя в комсомольские вожаки не для того избрали, чтоб в кабинетной тиши технологию бюрократизма разрабатывать. — Он опять заговорщицки подмигнул ребятам, и все заулыбались, зная, что разговаривает парторг с секретарем комитета комсомола завода, только недавно избранным Володей Кондрашовым, который до этого был технологом в пятом отделе. — Ну, добре, — закончил Кропотов разговор и, постучав по рычажку аппарата, вызвал транспортный цех.

Сергей протянул трубку другого телефона.

— Говори сам, — кивнул Кропотов. — Узнай, до какого часа принимают лом?

И начал говорить уже с транспортниками:

— Мне Матвеева. Кропотов. У вас заявка на вывоз лома имеется? Так в чем же дело? Это совсем другое, а лом надо вывезти сейчас. Три самосвала? Добре. Люди будут, да, сейчас придут!

Он положил трубку и, глядя на ребят, улыбнулся:

— Кажется, расшуровал.

И повернулся к Сергею:

— Принимают?

— Да.

— Ну и замечательно! Любим, понимаете, каждый пустяк в проблему превращать. А чего оттягивать, верно?

— Верно, — согласился Максим. — Дурные привычки побеждать легче сегодня, чем завтра.

— Как, как? — засмеялся Кропотов.

— Не его мыслишка-то, — заметил Сергей. — Другой выдающейся личности.

Максим ответил:

— А я и не скрываю — древнекитайский философ Конфуций. Шестой век до нашей эры.

— Дурные привычки легче побеждать сегодня, чем завтра! — повторил Кропотов. — Молодец Конфуций! Ну, а сейчас вы тоже рукава засучивайте. Сами напросились, придется поработать!

…И они поработали на славу!

Прибыли три самосвала. Привел ватагу спортсменов с волейбольного поля Володя Кондрашов — щупленький, невысокий паренек с непокорными жесткими волосами пепельного цвета.

Среди спортсменов возвышался Салимжан.

— А ну, становись, не зевай! — торопил он, когда все выстраивались цепочкой, чтобы конвейером грузить лом в самосвалы.

— Хористы могут и петь! — объявил Кондрашов.

Оказывается, кроме спортсменов, он прихватил в красном уголке нескольких любителей хорового искусства.

— Еще воскресник на свою голову накликали, — ворчал вначале Сергей. — Без нас бы все вывезли в конце концов!

Но вскоре и он вошел в азарт и, перекидывая разные железяки, весело покрикивал на соседа Салимжана:

— Не отставай!

Салимжан отзывался:

— Кто отстает? Я отстаю? Из-за тебя, гляди, Се-рега, простой — один-ноль не в твою пользу!

Наконец с шутливыми пожеланиями отправили самосвалы в путь, за пределы завода.

От кучи ржавого железного старья осталось, как говорится, только воспоминание: выщербленное пятно на заросшей травой площадке…

Конечно, полетели личные планы. Не попал на спевку хора Сергей. Не посидел в читальном зале над редкими изданиями Максим. Не сходили на берег реки Александр и Надя. И не встретился опять с Дашей Павлик…

Но что поделаешь? Свободного времени всегда маловато, и часто приходится чем-то жертвовать…

…Александр вернулся домой поздно, усталый. Надя уже беспокоилась, но, узнав, в чем дело, засмеялась и сказала почти так же, как Сергей:

— Накликали на свою голову. Без вас не убрали бы, что ли?

— Убрали бы, — согласился Александр, крякая от удовольствия под умывальником. — Но, понимаешь, выдающийся Конфуций сказал: дурные привычки побеждать легче сегодня, чем завтра…

— Ого! — Надя опять засмеялась. — Вижу, что Максим всех заразил изречениями. Какую же привычку вы побеждали сегодня?

— Ужасную привычку — не доводить дело до конца!

— Действительно, ужасная, особенно, когда моешься и оставляешь грязь на шее! Дай-ка… Вот так.

Она помогала ему, а он под ее рукой ухал и ойкал, может быть, втрое громче оттого, что, стоя в своей кроватке, безудержно хохотал, глядя на резвящихся родителей, маленький Димка.

Растирая спину махровым полотенцем, Александр спросил:

— А где Даша?

— Не знаю.

Он помолчал и, уже садясь за стол, проговорил:

— Кропотов — молодчина. Вот у кого учиться оперативности. В два счета без всякой проволо́чки решил. А она давно ушла?

— Утром еще.

— Но мы собирались на реку. Она, значит, не ждала меня?

— Нет.

Он опять замолчал и подумал о Кропотове — ведь торопился куда-то, а задержался, пока все не сделал. И удивительно просто: только поговорил с одним, с другим… Вот, наверное, он сумел бы поговорить с Дашей…

Двадцатилетняя девчонка, еще не видела жизни. Росла под маменькиным крылышком, избалованная, меньшая! Десять лет училась в школе, начала работать — не понравилось, поехала в большой город искать счастья…

Счастье! А в чем оно? Александр где-то читал, что счастье бывает разное — кто как его понимает. Но какое же самое лучшее?

А счастлив ли Кропотов?

Глубокие складки у рта, печальные глаза, сутулые плечи — все это след прожитых лет, ранений на фронте, болезней, катастроф в личной жизни… Рассказывают, что пять лет назад он потерял дочь — утонула первоклассница.

Сейчас у него растет сын. На майскую демонстрацию Кропотов брал мальчика с собой на городскую площадь, нес на плече, показывал праздничное убранство колонн. Наверное, в семье у Кропотовых полное согласие и хорошая дружба. Жена работает в редакции телестудии — литератор по образованию, а сам Кропотов — инженер. До того, как стал парторгом, долго был начальником производственного отдела, знает завод, во все глубоко вникает. И все его уважают — он честный и справедливый…

Да, он сумел бы поговорить с Дашей! И, конечно, внушил бы ей все как следует. А что Александр?.. Что он может?

Вот придумать бы для бригады что-нибудь большое, подходящее для сильных плеч…

— Чем это ты увлекся? — спросила Надя, увидев после ужина в руках у мужа тоненькую книжицу, и, взглянув на раскрытую страницу, воскликнула: — Ого! Технический бюллетень?

— Да, вот взял… Статья тут есть. Принцип взаимодействия сложных узлов автомата. В кинетических схемах хочу разобраться.

— Но ты же не монтируешь весь станок…

— А если буду?

— Но ваша бригада…

— Наша бригада должна уметь все делать! — перебил Александр. — А то черт его знает! Полмесяца прохлаждаемся, а в последние дни штурмуем…

Надя улыбнулась:

— Ну, во-первых, черт тут ни при чем… Да и вы тоже. Штурмовщина не от вас зависит.

— А от кого? От кого? — Александр потряс книжкой. — Да разве мы должны думать только об одной своей бригаде?

Он помолчал и добавил:

— Или даже только о своем цехе?

…Утром, стараясь никого не потревожить, Александр раскрыл окно, чтобы проделать зарядку. Но зашевелилась и начала одеваться Надя.

Даша мирно спала, отвернувшись по обыкновению к стенке, натянув по самые плечи розовое одеяло.

Александр не слышал, когда она пришла ночью, а сейчас ему надо было уходить.

Может, разбудить?

Но что успеешь сказать за считанные минуты до ухода?

Лучше уж отложить. Он только спросил Надю:

— Когда вернулась?

— В первом.

— Одна была?

— Опять с ним.

— А что сказала?

— Неразговорчивая…

Александр посмотрел на сестру. На подушке перепутанно чернели коротко подстриженные волосы. «Длинный волос — короткий ум» — глупая стародавняя пословица… А вот у Дарьи и волос короткий. Александр усмехнулся и сразу нахмурился: он поймал себя на том, что подумал о сестре недобро…

VIII

В этот вечер удалось, наконец, сходить на берег реки.

Пароходы, баржи, катера, постройки на берегу — все было залито щедрым солнцем. Ослеплял широкий речной простор. Свежим ветром надувался парус пролетающей мимо яхты и подол платья у Нади, то и дело хватающей за руку Димку, который безбоязненно прямо в трусиках и сандалиях лез в воду за игривой волной.

Веселые блики шевелились на кожухе мотора и на голубых бортах недавно покрашенной лодки, словно старались еще раз ее тщательно отшабрить, вылизать и промыть.

Гулкая, отзывчивая река, как всегда, полнилась множеством голосов и звуков — ребячьими выкриками, женским смехом.

Близко раздалось протяжное:

— Гошка-а-а, плыви наза-ад!

Со стороны города, навалившегося на берег тесными рядами высоких зданий, донесся трамвайный звонок. В плавучем ресторанчике около пассажирской пристани заиграла музыка.

Многолюдно, суетливо и празднично у причалов лодочной станции даже в самый будничный летний вечер.

— Скоро у тебя, Саша? — теребила Надя. — Или и сегодня не заработает?

— Не торопи. Все равно еще нет ребят.

— А вон они!

Наверху за парапетом набережной появились Сергей и Лена — оба принаряженные: он в белой рубашке, она в белой кофточке.

Держась за руки, они сбежали вниз по лестнице.

— Он ненормальный! — сразу шутливо объявила Лена. — Хотел затащить меня сейчас в музей. «Ты, — говорит, — никогда не видела настоящего мамонта».

Надя засмеялась:

— А тебе сейчас нужен именно мамонт!

Сергей ответил:

— Это все Академик. Он заявил, что в век атома и спутников не следует забывать палицу первобытного человека. Увлекся своей археологией…

— Кстати, и сейчас опаздывает! — сказала Лена.

Надя махнула рукой:

— Все равно никуда не поедем. Еще не готово.

— Зачем опережать события? — отозвался Александр и кивнул Сергею. — А ну, крутанем!

Они рванули за рукоятку, и мотор затарахтел, затрясся, но обволокся синим дымком и, словно задохнувшись в нем, заглох. Александр еще раз повернул рукоятку, а Сергей подергал за рычажок бензонасоса, и мотор заработал ритмичнее, ровнее, как будто решил, что сопротивляться ребятам бесполезно.

Надя подтащила Диму и поставила его, не выпуская из рук, на борт лодки. Он притих, с любопытством рассматривая диковинную штуку, которая страшно рычала и сотрясалась, прибитая к лодке да еще опутанная проволокой.

— Поедем? — спросила Лена.

— А ну, помогай! — Александр выскочил на песок и приналег на борта.

Его примеру последовал Сергей. Дружными усилиями столкнули лодку на воду, она закачалась, разводя от себя встречные волнам маленькие валы.

— Садись! — скомандовал Александр, надевая пиджак.

И в этот момент увидел Дашу. И Григория.

Они плыли в лодке, взятой напрокат у водной станции.

Григорий греб. Даша сидела на корме, с тальниковой веткой в руках.

— Привет моторникам! — поднял над головой руку Григорий, оставив одно весло в воде.

Александр молчал, помогая Лене усаживаться.

Лодка с Дарьей скользила мимо.

Александр взял у Нади Диму.

Может, нужно было ответить на приветствие Григория тоже в шутливом тоне? Или перекинуться с сестрой парой пустеньких, поощряющих ее поведение фраз? И пригласить их в свою компанию?

Или, может, затеять очередной серьезный разговор — неуместное, не ко времени объяснение?

Что нужно было сделать сейчас?

Подгоняемая легкими ударами весел, лодка Григория была уже далеко… Надя усаживала на коленях сына, Лена устраивалась сзади, Сергей склонился над мотором. Внезапно мотор опять забарахлил.

— Что ты наколдовал там? — крикнул Александр.

— Да он сам, — ответил Сергей.

— Сам! — проворчал Александр и, пробравшись на середину лодки, прислушался. Перебои не прекращались.

— Еще не легче!

Он стал снимать пиджак.

Надя сказала:

— Не нужно, Саша. Потом наладите. Пойдемте сейчас все к нам. У меня к чаю есть клубничное варенье. А то Димка уже устал…

Александр подумал и выключил мотор, со скрежетом надвинув на него железный кожух-футляр:

— Ладно, пошли!

…Чай пили на веранде.

Настроение было плохое, говорили о том, о сем и ни разу не вспомнили о Даше. Александр чувствовал, что все нарочно старались о ней молчать.

Надя и Лена попробовали «покрутить» пластинки, но зашла Авдотья Мироновна и ледяным тоном объявила, что они с Иваном Терентьевичем встают рано. Александр едва не сцепился с хозяйкой слово за слово, даже сказал:

— Послушайте, вы…

Но, увидев перед собой ее красную физиономию, замолчал. С наглым выражением смотрела на него Авдотья Мироновна, вероятно предвкушая, как хлестко ответит сейчас невоспитанному квартиранту на любой его выпад! И столько было в ее лице и во всей фигуре с гордо выпяченной грудью готовности к решительному бою, что Александру стало смешно. Смешно и досадно за себя. Ну, нашел, с кем скрещивать рапиры!

Она живет, эта женщина, в маленьком мирке, созданном ее бедным воображением, в мирке затхлого мещанства и ничтожных целей, и ко всему, что выходит за рамки этого мирка, относится откровенно враждебно. Если уж давать ей бой, так настоящий, серьезный… Наверное, так бы поступил Кропотов… А вообще противников надо иногда обезоруживать вежливостью.

— Хорошо, Авдотья Мироновна. Мы не будем вам мешать. Спите, пожалуйста, спокойно…

Александр выключил проигрыватель и увел всех с веранды, оставив онемевшую от неожиданности хозяйку с открытым ртом.

Надя засмеялась:

— Ты, Саша, делаешь успехи! Одобряю!

Немного погодя пришел из техникума Павлик, принялся строить Димке из кубиков дом. Оживление внес Максим, примчавшийся уже совсем поздно, с кипой книг под мышкой.

— Так и знал, что все здесь! — отметил он удовлетворенно и, не отказываясь от стакана чаю, предложенного Надей, принялся хвастаться, какую редкую читал сегодня книжку под названием «Доисторическая жизнь» французского археолога Мортилье. Издана шестьдесят лет назад в Санкт-Петербурге.

— А хотите, братцы, новый анекдот? Да что вы такие смурые? — вдруг разглядел он их лица. — Случилось что-нибудь?

— Ничего не случилось, — пожал плечами Александр.

И это взорвало Сергея:

— То есть как ничего? Случилось! И даже очень серьезное! С сестрой его. Не видим, что ли? Опять ее с Гришкой на реке встретили!

— С Гришкой? — Павлик сгреб кубики, встал с пола, но снова опустился, опять начал строить.

Максим сказал:

— Стоят они сейчас там… За калиткой…

— Ой, обработает ее Гришка на свой лад! — сказала Лена.

— Верно, верно! — согласился Сергей. — Скрутит и запутает. Надо бы поговорить с ней! Александр буркнул:

— Говорил я уже.

— А еще надо!

— Братцы! — вскочил Максим. — У меня гениальная идея! Давайте сообща! Ты, Сашка, один действовал, а теперь мы все ей скажем, какой он… Гришка… Я позову их!

— Стой! Куда ты?

— Ну, позвать…

— Глупости!

— А что? Верно! — опять подтвердил Сергей. — Прямо при ней разоблачим!

— Нельзя так, — возразила Надя.

— Да почему нельзя? Наоборот, еще лучше — не за глаза, а в открытую всю правду выложим! Зови, чего там! Как миленького отхлещем!

— Подождите! — еще раз крикнула Надя, но Максим уже выскочил за дверь.

— Мир честно́й компании! — приветствовал всех Григорий, входя в комнату, и засмеялся. — Чудно́, бригадир! То меня от калитки гонишь, то в свой дом приглашаешь.

— А это не он тебя пригласил, — сказал Сергей. — Это мы. Садись.

— Спасибочко.

— И ты садись, — сказал Сергей Даше.

— Я и постоять могу! — Она небрежно бросила на чемодан косынку и, скрестив руки на груди, прислонилась к косяку.

— «Сурьезный» разговор намечается, — сыронизировал Григорий.

— Понятливый! — кольнул Максим.

— На мозги свои не в обиде, — согласился Григорий. — Даром, что в академиках не хожу.

— Это еще как посмотреть, — сказал Максим. — Пожалуй, по своей части ты сверхакадемик. Ей-то о своих подвигах не рассказывал?

— О каких это?

— Глядите, уже не понимает!

Сергей сразу стал объяснять Даше:

— Бывают такие люди — плюют на всех. Вот приспособят, скажем, инструмент, ну, электродрель сделают с редуктором, и никому ее потом не дают — только сами работают.

Максим добавил:

— А то вот еще работа бывает разная: одна оплачивается больше, другая — меньше. Слесари делят ее, чтоб никому не обидно, а находятся такие, которые только для себя урывают. И вообще если за что денег не платят, лучше не суйся…

Григорий, давясь от смеха, замотал головой:

— Ну, расписали! Спереди и сзади! Чуешь, Даша? Мало на собраниях песочили, теперь еще и домашним судом казнить взялись! А сообразили бы, синьоры, что я свой денежный интерес в полной мере по закону отстаиваю!

— По какому это закону? — спросила Лена.

— А по советскому! По Конституции нашей!

— Шути, да не зашучивайся, Свиридин!

— Какие шутки, товарищ комсорг! Ведь в Конституции у нас как записано? Каждому по труду! Вот и я не задаром требую, а за свой труд! Сделал — получил. Этими вот руками, как и вы, на государственном производстве работаю.

— Нет, врешь! — Александр встал. — Не работаешь ты, а зарабатываешь!

— Так ведь и вы не бесплатно стараетесь! Что-то никто из вас от получки пока не отказывался! Или, может, если прибавку дадут — не возьмете?

— Возьмем и прибавку! — ответил Александр. — И от получки не отказываемся — тоже верно подмечено! А только жизнь на одни деньги, как ты, не меряем! Тебе платят — ты службу служишь! А за общее дело душа у тебя болит? Где рублем не пахнет, пальцем пошевельнешь?

— Да кому оно нужно, это ваше шевеление? — спросил Григорий, явно глумясь. — Лом позавчера собирали, надсаживались, кучу вот такую собрали, а за корпусом еще прошлогодняя валяется — не вывезли.

— А если вывезли? — насмешливо спросила Лена. — Да, да, сходи полюбуйся! Если нет уже той кучи, что тогда скажешь?

— Вот фокус выкинул! — воскликнул Сергей. — Кучу не вывезли, так и работать для общества не буду! А ты бы взял да и вывез!

— Мне своих дел хватает!

— А это чужие? Вот и видно: моя работа, моя выгода, мое приспособление, никому не дам, пусть одному мне польза будет!

— Польза, польза! — разозлился Григорий. — А вы вот предложение внесли: новую смазку каретки — всем польза, да? По заводу сто тысяч экономии, технологи на год вперед подсчитали и даже премию вам выдали! А где она сейчас, эта самая ваша польза-смазка? В БРИЗе под сукном? Не внедрена?

— Ну, не внедрена!

— Вот тебе и ну! Я хоть у государства премий не хватаю! Придумал для себя, и ладно!

— Так ты что же — опять? — возмутился Сергей. — Там — лом. Тут — БРИЗ. Кто-то где-то плохо работает, а тебе оправдание? Чужими грехами свою подлость прикрываешь?

— Да что вы к нему пристали? — раздался внезапно Дашин голос.

— Подожди, Даша, — сказал Александр. — Лучше послушай.

— А я послушала, хватит! Ругаете человека за то, что выгоду в жизни ищет, а сами что же? Без всякой выгоды живете? У вас своя, у него своя — только и разница. И нечего опять свое другим навязывать! Пойдем, Гриша!

Она схватила косынку и повернулась к выходу.

— Даша! — крикнул Александр.

Но она не оглянулась.

Встал и Свиридин.

— Верно, синьоры! Зря агитацию развели. И насчет выгоды точненько: других критикуете, а сами? В показательные, небось, записались? К начальству поближе? Оно и конечно: любимчикам завсегда кусочки полакомее летят. Так что, как говорится, мерсите за беседу!

И он тоже вышел.

— Верни его! — зашумел Сергей. — Он же всех нас на свой манер окрестил!

— Гришка! — позвал Максим.

Голова Свиридина появилась в окне:

— Извиняйте, синьоры! Но у вас не профсоюзное, явка не обязательна!

Издалека, видимо от калитки, опять позвала Даша:

— Идем же…

Григорий с издевкой скорчил гримасу:

— Слыхали? Не могу.

И исчез.

— Ну вот, — начала после паузы Надя. — Деликатное это дело — объяснять девушке, что ее парень плохой. Да будь вы хоть сто раз правы, она все равно не согласится.

— Подожди, — перебил Александр. — Тут уже другое сейчас! Вы поняли, как он разговаривал с нами, поняли?

— Наглец, что с него возьмешь! — ответил Сергей. — Конституцию вспомнил, а сам всех на свой аршин меряет.

— А почему меряет? Почему? Потому что действительно разницы не видит — что он, что мы…

— Это неправда! — вскочил Максим.

— А ты чем доказал? Чем мы все доказали, что не тепленькое местечко себе выискиваем? Славу добыли… Знамя, почет. И греемся под боком у начальства. Так для него выглядим? А дальше что? Что дальше, я вас спрашиваю? Вот хотя бы ты! Что дальше делать собираешься?

Вместо Сергея, к которому был обращен вопрос, с полной серьезностью ответил Максим:

— Жениться он собирается.

Александр повернулся к Максиму:

— А дальше?

Тот растерянно пожал плечами:

— Дальше детишки бывают.

И не сразу понял, почему все засмеялись.

— Детишки? — загремел Александр. — А у тебя книжки? А у него? — показал он на Павлика. — Что у него дальше?

— Дальше, дальше! — передразнил Академик. — А сам? Квартиру ждешь, получишь, ну и что?

— Вот именно! — согласился Александр. — Квартиры, книжки, детишки! Такой план и у Свиридина имеется! Только если мы наравне с ним думать будем, для этого никакой бригады не нужно, и знамя хоть сейчас отдай! Нормы выгонять и Свиридин не хуже нас умеет.

— Ну и тоже неправда! — воскликнул Сергей. — Мы не просто нормы выгоняем. И думаем тоже не наравне с ним. Я вот женюсь, так не буду, как он, кулацкий дом сколачивать!

— А я над книжками тоже не выгоду себе высиживаю! — вставил Максим.

— Правильно, — согласился Александр. — По-разному думаем, да ведь все-таки об одном! Вы поймите… Вот она, — кивнул он на Лену, — впаяла нам позавчера, дескать, пункты свои только знаем — и все. Сами хорошие — и все! А этого мало! Мало самим в хороших ходить… А лом валялся! Ну, вывезли его… А предложение наше в БРИЗе до сих пор маринуется?

— Что же, по-твоему, — спросил Сергей, — за все мы в ответе?

— Вот именно! — повторил Александр. — Потому что не просто работать, мы жить должны по-новому! Значит, и надо вокруг все налаживать, а что мешает — вырывать с корнем! В этом и есть наша выгода! Не стоять в стороночке. Да не ходить робкой овечкой, как вот он в БРИЗ ходит, — кивнул он на Сергея. — «Не рассмотрели наше предложение?» — «Нет, еще маринуем». — «Ну, так помаринуйте еще…»

— Ругаться с ними, что ли?

— Надо — так и ругаться! По-хозяйски! Требовать!

— Ладно! — Сергей подвинул чернильницу. — Пиши, Академик!

— Что еще…

— Пиши! Вот бумага. Ручка. Будем требовать. А то в самом деле, хожу без толку, а таким, как Гришка, выигрыш.

— Один выдающийся француз…

— Ты пиши!

— Нет, послушайте. Он сказал так: «Прежде чем позволять себе осуждать другого, сделай так, чтобы тебя самого ни в чем не могли упрекнуть». Вот и мы, значит…

— Пиши!

— Да что писать-то?

— Статью в газету.

— Так уж сразу?

— А что тянуть? Правда, Сашка? Пиши: «В редакцию многотиражки…»

— Нет, — сказала Лена. — В многотиражке о БРИЗе уже было. Давайте прямо в городскую.

— Это можно, — согласился Максим.

— И заголовок такой, — сказал Сергей. — «Замаринованные предложения». Число множественное. Там ведь не одно наше, правда, Сашка?

Александр кивнул:

— И про Свиридина не забудьте. Бездействует БРИЗ и помогает некоторым свой эгоизм оправдывать!

Максим обмакнул перо в чернильницу:

— Начинаю!

Заскрипело перо. Установилась тишина.

И тогда, потянувшись за пачкой папирос, лежащей на столе, с напускной небрежностью спросил молчавший до сих пор Павлик:

— А как же с Дашей?

IX

…Лает надрывно — себя ее жалеет! — черный пес на привязи. Рвется с цепи к воротам.

Даша, сопровождаемая Григорием, опасливо косясь на четвероногого стража, проходит по двору, вступает под крышу большого бревенчатого дома.

Просторны и прочны надворные постройки — сарай, кладовки.

И внутри дома во всем ощущается основательность и добротность: шкаф с зеркалом, картины в позолоченных рамах, огромная радиола и тут же телевизор. Из темноты сеней, когда включили свет на кухне, проступило колесо висящего на стене велосипеда.

Много комнат. Даша обходит их медленно, не в силах скрыть довольной улыбки. Григорий шагает сзади, почти вплотную, обжигает шею горячим дыханием:

— Хозяйкой будешь… над всем хозяйством. Мать не помешает. Уехала сейчас. Слышишь? Одни мы…

Он берет Дашу за плечи и сжимает их, а она, остановившись, смотрит на Григория пристально… Когда-то точно так же стояла она с Павликом — в клубе, на лестнице…

Только кажется, это было давно-давно…

Приподнявшись на цыпочки, она пыталась тогда заглянуть в черные Павликовы глаза.

А у Свиридина глаза серые, холодноватые. Руки сжимают сейчас властно, настойчиво. А те были робкими, нежными…

Но мало ли что было когда-то!

Тихо играет музыка в приемнике… Лезут и лезут на поваленную сосну и никак не могут залезть косолапые мишки в позолоченной раме. Надрывно лает во дворе черный пес на привязи. А в чистых комнатах — простор и покой.

Даша откидывает голову, и Свиридин целует ее прямо в губы, потом в шею. И сильнее, еще сильнее сжимают его руки, обхватывают крепче, давят, словно обручем…

— Пусти! — кричит она и, задыхаясь, забарабанив кулаками по его плечам, вырывается. — Пусти же!

— Что ты? — спрашивает он удивленно и делает опять шаг к ней.

— Не трогай! — отстраняется она и чуть не падает, садится на диван, выставив перед собой согнутую в локте руку.

— Вот дурная! Да что с тобой?

— А то! — говорит Даша сердито. — Нечего рукам волю давать. Обрадовался, что в доме никого нет?

— Ну, я же сказал: хозяйкой здесь будешь…

— Когда еще буду!

— Да хоть сейчас.

— Быстрый какой! — Она уже улыбается. — Надо же все по-людски устроить. Пригласить всех. Мама, может, приедет. И твоя к тому времени вернется, да?

— К какому времени?

— Ну, на какое число назначим.

— А ты на какое хочешь?

— Это уж от тебя зависит. Ну, от средств зависит. Ведь все приготовить надо, как по-людски…

— Об этом не думай, сделаем! — Он сел рядом с Дашей на диван. — Вижу я, заживем мы с тобой мировецки! Дивчина ты твердая. Это по мне. А про себя так скажу: пусть они плетут там того больше — язык без костей, болтай, не жалко! Зато мастер меня в цехе знает, и начальник тоже с почтением: «товарищ Свиридин!» А это наиглавнейшее — и уважат, и работенку подкинут, и грошами не обойдут. Словом, мое положение тоже твердое.

— Брат вот против, — сказала Даша. — Видишь, как он…

— Ничего! — отмахнулся Григорий. — Пошипит и остынет. Куда денется? Ну, так на какое же число назначим?

X

…С шуршанием развертывается газетная страница. На ней большими буквами набранный заголовок: «Замаринованные предложения».

Красный карандаш бежит по строчкам:

«Так и кивают друг на друга главный конструктор начальник БРИЗа».

Карандаш замедляет бег, потом с нажимом подчеркивает:

«Есть у нас еще люди, которые утаивают свои новшества от коллектива. Когда же им говоришь об этом, они цинично заявляют: «А все равно ничего не внедряется!» Так, например, недавно сказал нам слесарь Григорий Свиридин. Как не понять, что плохая работа БРИЗа дает богатую пищу для подобных рассуждений некоторым индивидуалистам и помогает им оправдывать свое антиобщественное поведение?»

— Молодцы!

Кропотов откидывается на спинку стула, ставя жирный восклицательный знак сбоку от подчеркнутого абзаца статьи.

И сразу берется за телефонную трубку:

— Конструкторское. Мне Виктора Михайловича. Что? Вышел?

…Идет по цеху главный конструктор Виктор Михайлович — высокий, седовласый, в пенсне. Открыв дверь в длинный коридор, он чуть не сталкивается с низеньким черноголовым человеком в клетчатой зеленой рубашке навыпуск. Черноголовый спустился по лестнице из комнаты, около которой висит табличка: «БРИЗ».

Виктор Михайлович, не останавливаясь, протягивает начальнику БРИЗа руку:

— Поздравляю с критикой!

Тот пожимает ее, отвечает бодрым тоном:

— Взаимно.

Они идут рядом по заводскому двору, обсаженному деревьями.

Главный конструктор сердито говорит:

— У меня кадров не хватает даже на текущую документацию!

Начальник БРИЗа парирует:

— А я тоже не виноват, если вы держите наши чертежи по полгода!

Оба входят в заводоуправление и останавливаются перед дверью, обитой дерматином. На двери — стеклянная табличка: «Партком».

Виктор Михайлович, усмехнувшись, пропускает черноголового:

— Ах, и вы сюда? Пожалуйста!

Кропотов поднимается им навстречу.

Седовласый конструктор начинает с ходу, снимая пенсне:

— Послушай, Федор Иванович! Я считаю, что это безответственно: заявлять, будто я как главный конструктор…

Начальник БРИЗа присоединяет свой голос:

— А я считаю просто, что эти мальчишки…

— Минуточку, товарищи, минуточку… Садитесь!

Кропотов усаживает пришедших на диван, а сам остается стоять перед ними. И вдруг начинает громко смеяться — на лице у него появляется озорное выражение:

— Пришли, значит? — словно поддразнивает. — Сколько раз я напоминал: давайте разберемся, товарищи! Все откладывали. Недосуг. А сегодня, значит, нашлось время? — Он опять засмеялся, подхватил со стола газету и потряс ею. — Вот уже и первый плюс им, этим мальчишкам! А на вывод, который они делают, обратили внимание? Очень верное обобщение! За это еще десять плюсов не жалко! — Он подвинул стул и уселся на него. — Ну, вот и давайте разбираться…

…Читает газету мастер Илья Фомич прямо на ходу, спускаясь по железной лесенке в цех с галереи второго этажа, из кабинета начальника.

Хлестко, конечно, изложено, сплошь грамотеи нынче пошли. Но Илье Фомичу не нравится.

Засовывая узенькой полоской свернутую газету в карман потертого пиджака, неодобрительно посматривает он издали на бойких сочинителей.

Мало им, видно, известности по заводу — перед всем городом решили свои подписи выставить! Конечно, верно подметили — непорядок с БРИЗом. Да разве обо всем кричать нужно? Будто без них, без крикунов, другие не видят? Не впервые уж о БРИЗе толкуют, а изменить до сих пор ничего не могут. Значит, не так все просто…

Да взять хотя бы их цех. Разве во всем тут порядок?

Илья Фомич лучше других знает, да помалкивает. Что изменишь? План-программу все равно давай — и точка! И кто требует, тоже знает: есть, скажем, закавыка, мешающая в срок выполнить, — а требует — и никаких гвоздей!

Попробуй, заикнись, что, дескать, закавыка мешает. Сразу скажут, обрежут: дескать, критиковать легко, а ты, Илья Фомич, при данной ситуации добейся. Как говорится, в сито не вышло, бей в решето. Кровь из носу, а станки выпускай.

Ну, Илья Фомич и выпускает… Применился к ситуации. И ценят его за разворотливость. Знают: за неимением гербовой, напишет и на простой, а план обеспечит. И все довольны.

Да вот и сейчас. Указал начальник — переходи на монтаж. А напоследок газетку подсунул: взгляни, какой наш Свиридин. Осудил, значит… Дескать, не поваживай его, Илья Фомич. Ну, а с монтажом, значит, не задерживай…

Не поваживай и не задерживай — знакомая присказка. Ну, а сказка-то получается опять же такая: как ни крути, а к тому же Свиридину путь. Он ведь быстрее других монтажников сделает.

Так что будь он хоть в десяти газетах пропечатан, а шагает сейчас Илья Фомич все-таки прямо к нему…

…Свиридин собирал одновременно несколько коробок автоматики. На верстаке перед ним лежали тяжелые чугунные заготовки — еще пустотелые, не заполненные шестеренками, массивные корпуса с широкими горловинами.

Мастер пошевелил усами, приглядываясь, потом поманил пальцем Салимжана:

— Подь-ка сюда.

И заговорил тихо:

— Такое дело, Свиридин. Придется тебе на монтаж переключиться. А эти штучки ты возьми, — кивнул он приблизившемуся Салимжану.

— Пожалуйста! — весело откликнулся Григорий, но, вытирая руки тряпкой, добавил словно между прочим: — Половину-то работенки я сделал…

Илья Фомич окинул взором разложенные корпуса, пристально посмотрел на Григория.

— Где же, дорогуша, половина? Половина — когда муфты на месте. А здесь и флянцев нет.

— Зато вот валик.

— Все одно. Двадцать процентов от силы!

— Ну, как хотите! Жалко за половину платить — не надо. Сам окончу.

— Тебе не надо, цеху надо! Ты когда кончишь?

— Так я разве что? — Григорий сделал удивленное лицо. — Я пожалуйста! Только раз половину отгрохал, за половину и платите.

Илья Фомич прищурился:

— Знать, не зря про тебя написали сегодня! Ладно! Будет половина, ступай на монтаж!

— Вот дело! — обрадовался Григорий.

— Нет, стой! — закричал Салимжан. — Я не согласный! За что ему половина?

— Ты тише, — повернулся к нему Илья Фомич. — Тебе тоже сполна оплатим. Принимай коробочки.

— Да как же, мастер? Как мне сполна, если ему половина? Всего сто процентов, а всем сполна? Сплошной аут — и мяч в игре?

— Да не шуми, не шуми! — с досадой оглянулся Илья Фомич.

Но уже подходил Александр Бобров:

— Чем недоволен, Салимжан?

И Сергей подошел:

— Что случилось?

— Вы идите работайте! — сказал Илья Фомич. — Не ваше дело тут.

— Почему же не наше? — возразил Александр. — Ты что, Салимжан, волнуешься?

— А зачем он Гришке половину дает? Где здесь половина работы, где? — начал тыкать Салимжан длинными ручищами в разложенные перед Григорием коробки.

— Да, — подтвердил Александр. — До половины далековато. Вы вот что, Илья Фомич… Сколько он сработал, за столько ему и заплатите.

— Но здесь, дорогуша, пока что командую я…

— В таком случае… — Александр вынул записную книжку и взял у Максима авторучку. — А ну, что сделано? Шесть коробок автоматики. Подготовка корпусов. Торцовые фланцы на двух…

Он стал записывать.

— На одном валик, — подсказал Салимжан.

— Так. Валик. Ну вот! — Александр спрятал записную книжку и возвратил Максиму ручку.— Теперь попробуйте лишнее выписать. А он пусть попробует получить.

Мастер промолчал, лишь обвисшие усы у него зашевелились.

А Григорий злобно процедил:

— Законники!

Александр возразил:

— Это ты законник-то! «По труду». Вот и бери по труду, а нечего хапать!

Свиридин швырнул на верстак тряпку, пошел, и о споткнулся и выругался.

Максим поддел:

— Земля и то не держит!

Мастер, наконец, обрел дар речи:

— А ну, идите, идите!

Посмеиваясь, ребята разбрелись. А Свиридин, проходя на участок монтажа, остановился около Александра:

— Это как же, бригадир, понимать? В газете пишете. Теперь здесь, — кивнул он на оставленные заготовки. — Вроде на пятки наступаете…

— Правильно понято. Наступаем!

— А ты бы не торопился, бригадир…

— А что?

— Да ведь ненароком еще и родственничками будем…

— Жди от сосны лимонов!

— Не веришь? Ну, ну… Дело твое. Только опять же, чего добиваетесь? Мир велик…

— А мы тебя везде разыщем!

Григорий присвистнул:

— Ого-го! Выходит, всерьез войну объявили?

Александр ответил твердо:

— Вот именно! Всерьез!

XI

«А как же с Дашей?»

Этот вопрос продолжал мучить Павлика.

Ему казалось, что все забыли о ней, увлеклись другими делами, а такую серьезную задачу отложили и никак не решали.

Как ее можно решить, он не знал и сам! Ведь после того разговора, когда общими усилиями пытались убедить Дашу, она перестала даже здороваться.

Павлик каждый вечер ждал ее возвращения, но ни разу не удалось поговорить — она пробегала от калитки, не останавливаясь, не отвечая на его приветствия…

И дома уклонялась от всяких объяснений с братом и Надей.

Однажды Павлик услышал… Он не успел еще уйти с веранды, когда она вот так же явилась с прогулки поздно ночью, и через открытое окно до него долетели от Бобровых голоса.

— Неужели ты считаешь… — начал брат.

Она перебила его:

— А я могу перед тобой и не отчитываться!

— Хочешь, чтобы написал маме?

— Пиши! Можешь даже напечатать в газете! Опыт у вас есть. Спокойной ночи!

Александр что-то еще сказал, но Даша больше не отзывалась: должно быть, и впрямь легла.

Павлик спустился с веранды и опять долго бродил по улице, как делал в последнее время часто — не сиделось дома и не хотелось никого видеть.

Он ходил и думал о Даше, о том, почему она стала такая нервная, злая, совсем не похожая на себя, на ту, какую он знал в прежние ее приезды и даже совсем еще недавно — в первый вечер, когда она неожиданно появилась в клубе — веселая, легкая и свежая, «как сирень в сиреневое одета».

Павлик где-то вычитал или просто слышал такое выражение и теперь вспомнил его и повторял несчетное количество раз, потому что слова эти вызывали перед глазами радостный светлый облик прежней доброй Даши в сиреневом платье… «В сиреневое одета, в сиреневое одета…»

Он не мог объяснить ее поведения, но невольно старался во всем оправдать. И с Гришкой она проводит время только наперекор брату — своевольная и гордая! — нарочно делает по-своему, недаром когда-то сказала, что сама может трахнуть кулаком но столу! Но, делая так, она, конечно, чувствует себя очень неловко и поэтому нервничает, стыдится, избегает встреч и с ним, с Павликом, но он должен ей помочь, обязательно должен!

И где бы он ни был: на заводе, в цехе, в столовой, на занятиях в техникуме, в кино с ребятами — повсюду думал только о том, как начнется у них большой разговор, как он спросит, а она ответит, и какими словами он станет доказывать ей, что еще не поздно исправить ошибку.

Он почему-то был совершенно уверен, что все кончится хорошо, и даже слова Свиридина, сказанные при всех Александру: «Может быть, родственничками будем!» — не смутили и не расстроили Павлика в первый момент: мало ли что взбредет на ум Гришке, лишь бы побахвалиться…

Но немного погодя зашевелилась колючая мысль: «А если это правда?»

И Павлик потерял покой: оглядывался на Свиридина, не слышал, о чем говорили ребята, с нетерпением ждал конца смены, собираясь сразу бежать домой. А когда прозвучал сигнал-отбой, вдруг смалодушничал, испугавшись, что Даша и вправду скажет ему что-нибудь страшное, и не пошел домой, а заторопился вместе с Максимом Академиком на занятия: институт Максима и техникум Павлика помещались в одном здании.

Максим всю дорогу, едва вышли из проходной, рассказывал о Вьетнаме. Центральные газеты печатали сообщения о приезде в нашу страну высокого вьетнамского гостя. А в сборочном цехе далекого сибирского станкостроительного завода как раз в эти же дни была подготовлена для отправки в жаркий Вьетнам новая партия токарных станков-автоматов. И в сборке их принимали участие и Александр с Сергеем, и Максим, и Павлик…

Павлик еще успел уловить в рассказе Максима эту связь между приездом в Москву вьетнамского гостя и их собственным сегодняшним делом, но больше, по правде сказать, ничего не слышал, думая о своем, и только изредка просачивались в его сознание отдельные слова:

— Ханой… Страна юга…

Только прямой вопрос Академика вернул Павлика к действительности.

— Здорово ведь, верно?

— Что здорово?

— Так ты, значит, не слушал? Такая богатая история у этой страны…

— Стой, Академик! — вдруг схватил Павлик Максима за плечо, останавливаясь и устремив взгляд вперед.

— Что там? — спросил Максим и тоже замер…

— Клюквенный? Лимонный?

Шипит, брызжет бьющая в стакан струя воды. Но уже не грубая, пухлая, а нежная девичья рука отставляет стакан… Продает газировку Даша…

Сбоку от нее улыбается довольная Авдотья Мироновна…

— Даша!

Павлик подбежал, вырвал из ее рук стакан, обернулся к тетке:

— Ваша затея?

И снова к Даше:

— А ну!

Прежде чем отозвалась она, схватил ее за руку и потянул прочь.

Поражены стоящие в очереди. Но быстро ввела события в привычное русло не потерявшая самообладания Авдотья Мироновна. Гнусаво-равнодушно зазвучал ее голос:

— Клюквенный? Лимонный?

…А Павлик с Дашей идут по улице, обгоняя прохожих. Стремится не отставать от них Максим. Собственно, Даша не идет сама — ее тащит Павлик, крепко прижав локтем кисть девушки. На ходу бросает:

— Что придумала?!

Она с яростью пытается вырвать руку:

— А тебе что?

— Другой работы нет?

— А эта позорная?

Оглядываются прохожие.

— Пошли сюда, пошли, — подталкивает их Максим, увлекая в сторону от главной улицы.

И уже идет Даша по краю тротуара. За ней быстро вышагивает Павлик, торопится объяснить:

— Не работа плохая… Да что тебе-то в этом интересного? Я ведь знаю — это тетка… В восторге от своей торговли. Барыш, доход… Да разве тебе это надо? Послушай, Дашенька…

Идет она, высоко вскинув по-мальчишески подстриженную голову, не желая слушать, не желая разговаривать.

Павлик ловит ее за руку, она опять вырывает:

— Отстань!

И неожиданно оборачивается:

— Ну, что привязался, что? Да какую работу хочу, такую и выбираю! И не смей, не смей дальше идти за мной, слышишь?

Она уходит неприступная, чужая…

Опять оглядываются прохожие. Что-то усиленно жующий мальчишка, с пузатым зеленым бидоном, остановился, сгорая от любопытства.

— Пошли, — тянет Максим Павлика.

…Сквер. Скамейка. Движутся мимо люди. Шагают чьи-то ноги. Сжавшись, сгорбившись, сидит Павлик — уперся взглядом в землю.

Максим привалился к спинке скамейки. Не спускает с товарища настороженных глаз.

Низкое на закате солнце уже спряталось за каменными громадами зданий. Оно окрашивает одну половину городских строений в розовый цвет, а другая половина города густо-синяя, и кажется, что синее и красное перемешано в самом вечернем воздухе и от этого он одновременно прозрачно-теплый и сумеречно-прохладный.

С горечью говорит Павлик:

— Не могу я понять ее, Академик, не могу. Ведь как вначале было? Я же чувствовал, всей душой чувствовал… И в тот вечер в клубе все хорошо было, а потом… Запутал он ее, запутал! Ну скажи по совести, лучше он меня, что ли, да, лучше?

— Любовь — штука сложная, — говорит Максим неуверенно. — Есть вот, Павлуха, такая книжка: «В любовь надо верить»…

— Да что ты мне опять про свои книжки! Я про жизнь.

— Так ведь любовь во всех книжках описана.

— А мне от этого сейчас легче? Что сейчас-то делать?

— Ну, во-первых, не психовать! А то вот и занятия пропустили.

— Я тебя не держал. Мог идти.

— Это верно, мог, — согласился Максим и после паузы опять начал: — Вот есть еще такой выдающийся писатель французский, Стендаль. У него специальный труд про любовь составлен…

— Да что ты, смеешься надо мной? — вскочил Павлик.

— Стой, Павлуха! Ну что сердишься, чудак? Я же хочу как лучше… А если примеры разные из литературы беру, так это, может, тебе полезнее сейчас, чем то, что я сам думаю…

— А что ты сам думаешь?

— Да как тебе сказать, — Максим отводит глаза в сторону. — Я ведь опыта не имею…

— Это верно, — невесело смеется Павлик. — И ничего-то ты не скажешь мне, книжная твоя душа… Опутал он ее, опутал!

Максим посмотрел на Павлика странным взглядом:

— А если не опутал, Павлуха? Если она сама…

— Что сама?

— Ну, сама на это идет?

— Куда идет?

— Ну, к цели своей?

— К какой цели?

— А про это уж ты ее спроси, на что она там рассчитывает.

— Рассчитывает? — Павлик опять вскочил, замахав обеими руками. — Нет, нет, брось! Она не такая! Запутали ее! Да, да! И он и тетка! А мы смотрели, чего-то ждали! А я вот скажу тетушке… Сейчас же скажу! Ты вот что… Ты… Прощай!

Он торопливо тряхнул Максиму руку и побежал.

XII

Ворвавшись в кухню, он крикнул с порога:

— Тетя!

— Тс-с…

Она стояла в комнате на диване, приложив ухо к стене, и обернулась с выражением необыкновенного интереса на лице.

У Бобровых громко звучали голоса.

— Заедают девчонку, истинно заедают! — бормоча под нос, Авдотья Мироновна сползла с дивана и, сунув ноги в просторные войлочные шлепанцы, качая шишкастой, в оранжевой косынке головой, засеменила из комнаты.

Предчувствуя недоброе, Павлик бросился за ней:

— Тетя!

На веранде он догнал ее и попытался остановить, но она, небрежно отстранив его, вошла к Бобровым. И сразу донесся до Павлика через открытую дверь ее голос:

— Позор, соседушки, позор! Я за стенкой и то не вытерпела.

— Тетя, — Павлик влетел в комнату. — Не вмешивайтесь в чужие дела!

— А что они из себя корчат, ты слышал? Работа им, видишь ли, моя не нравится…

— Успокойтесь, Авдотья Мироновна, — сказал Александр. — Каждому свое…

— Так почему же ты против, братец? — насмешливо спросила Даша. — Вот и мне нравится! Да, да! Не веришь? Ну, так вот! Мама до старости дожила, а что в жизни видела?

— При чем тут мама? Она без отца четверых нас после войны поднимала. Тянулась, пока всех в люди вывела!

— Ах, тянулась? Ну, так вот! — повторила Даша с какой-то мстительной злорадностью. — А я не желаю тянуться! Не желаю наряды из старого барахла перекраивать! На обновы по крохам годами копить! Во всем себе отказывать! Хочу всегда хорошие платья носить! И белье! И туфли!

— Кто же этого не хочет?

— Вы, должно быть! Вы, мечтатели! Квартиру два года ждете — и довольны! Красивой сказочкой с детства тешишься: стекла в домах золотые! Огни для других зажигать! А я для себя хочу!

— Не тот путь избираешь, сестрица!

— А ты мне хоть что говори! Хоть что! Все равно по-своему сделаю! Жить так жить! И не когда-нибудь, а сейчас, сегодня!

— Истинно, истинно! — обрадовалась Авдотья Мироновна. — Не поддавайся ему, голуба, ни за что не поддавайся. Хочешь, к нам пойдем? Мы с Иваном Терентьевичем так же когда-то на зависть некоторым начинали, и ничего! Живем не жалуемся. Свой хлеб жуем, у соседей не просим. И тебе всё в лучшем разе устроим…

— И вправду, должно быть, чужие добрее своих, — сказала Даша, берясь за чемодан.

— Куда ты? — испугалась Надя.

— Истинно, истинно! — засуетилась Авдотья Мироновна, выхватывая у Даши чемодан.

Павлик подбежал к ней:

— Оставьте, тетя!

— Берите, Авдотья Мироновна! — сказала Даша, сдергивая с вешалки сиреневое платье.

— Не делай глупостей! — преградил ей дорогу Александр.

— А ты не сердись, братец, — миролюбиво улыбнулась она. — За хлеб-соль спасибо, а пути у нас разные — сам признал. Я еще с первых дней сказала: долго у вас не задержусь, так что не поминайте лихом…

Авдотья Мироновна услужливо поволокла чемодан.

— Тетя! — Павлик выскочил вслед за ней на веранду.

— Молчи! — она отбросила его руку, ногой толкнула дверь в свою половину.

— Что за шум, а драки нету? — послышался бас.

На веранду поднимался Иван Терентьевич — костлявый и, как обычно, угрюмый, с пронзительными острыми глазками, в черной кожанке, в кирзовых сапогах. Он кольнул подозрительным взглядом племянника и тоже вошел в дом.

Павлик оглянулся. Прислонившись к косяку и опустив бессильно руки, на пороге стояла Надя.

Ни слова не говоря, Павлик шагнул к двери, за дядей.

…Уже у стола, как желанная гостья, сидела Даша.

В кухне на табурете переобувался Иван Терентьевич.

Авдотья Мироновна шныряла из комнаты в кухню и обратно, расставляла на столе посуду. И тараторила без отдыха, обращаясь то к Даше, то к мужу:

— В обиду тебя не дадим, голуба, не бойся! Встретил братец сестрицу — нечего сказать! От такого счастья отговаривать вздумал! Упустить торговую точку на главном проспекте! Да мы с Иваном Терентьевичем все оформим, как положено! Оформим, Иван Терентьевич?

— Заметано! — пробасил он.

Авдотья Мироновна закивала:

— Конечно, потом и отблагодаришь кое-кого…

— Не без этого! — опять пробасил Иван Терентьевич.

— Послушайте! — ее выдержал Павлик.

— Вот-вот! — оставляя без внимания реплику племянника, продолжала Авдотья Мироновна. — Так действуй, значит, и не поддавайся!

Павлик крикнул:

— Да не впутывайте вы ее в свои тенета!

— Опять заговорил? — поднялся Иван Терентьевич.

— Да, опять! Пойдем, Дашенька! Ты увидишь — это лучше, чем оставаться с ними!

— Ну и убирайся, убирайся ко всем чертям! — рассвирепел Иван Терентьевич. — Надоел со своими проповедями!

— А я и уйду! — сказал Павлик. — Давно собирался, да просили по-родственному, плакались… С машиной обещали не левачить и с водой-сиропом не комбинировать! А теперь вижу — еще других вербуете! Да только не выйдет у вас с ней, не выйдет! Пойдем, Дашенька!

Но она не подумала и пошевелиться, лишь спросила с иронией:

— И куда же ты поведешь меня, Павлуша?

— Да хоть куда! Хоть куда — все для тебя сделаю, все, что захочешь!

— Что же именно? Уроки выучишь на «отлично»? Или сочинение домашнее сочинишь? Нет уж, Павлуша… Видать, и с тобой нам не по пути. Не школьник-ученичок, а самостоятельный человек мне нужен. Замуж я выхожу. За Свиридина!

— Замуж? За Свиридина? — Он подскочил к ней. — Ты шутишь?

И неловко задел этажерку, посыпались на пол книги.

Не отрывая от Даши глаз, стал подбирать их прямо в охапку, словно дрова.

— Вот-вот, — ехидно загундосила тетка. — Говорили: о жизни подумай, а он в книжечки свои уперся и этакую девку проморгал!

— Ученый зато! — загоготал Иван Терентьевич.

— Шутишь ты? — повторил Павлик почти шепотом, выпрямляясь и все так же глядя на Дашу.

Она пожала плечами:

— На свадьбу тебя приглашаю. Надеюсь, хоть один вечерок от занятий-уроков освободишь.

Иван Терентьевич опять громко загоготал.

Павлик молча вывалил из рук книжки на стол и пошел к выходу.

Он не помнил, как миновал кухню, как оказался на веранде. Привалился спиной к захлопнувшейся за ним двери…

Тихо и мирно шелестит листвой темнеющий в сгустившихся сумерках сад. Маячит белым пятном на фоне зелени рубашка Александра, сидящего на крыльце рядом с Надей. На плечи Нади накинут пиджак.

Уняв непонятную дрожь во всем теле, медленно и устало подходит Павлик к сидящим, Останавливается за их спинами.

Молчат они. Молчит Павлик.

О чем заговоришь? Что скажешь?

Только шелестит листва.

Наконец Павлик глухо роняет:

— Кончена моя жизнь здесь.

И спускается с веранды, идет к калитке.

Александр, переглянувшись с Надей, спрашивает:

— Куда же на ночь?

— К ребятам…

Хлопает калитка. Александр встает:

— Подожди…

На ходу надевает пиджак, догоняя Павлика уже на улице.

…Перед громадным зданием рабочего общежития с освещенными квадратами окон сидят Сергей и Лена. Запрокинув голову, положив ее на протянутую по скамейке руку Сергея и глядя в небо, негромко, мечтательно декламирует Лена:

Затрепетали звезды в небе,

И от зари из-за аллей

Повеял чистый, легкий ветер

Весенней свежестью полей.

Сергей просит:

— Еще, Ленушка…

Помолчав, она произносит:

…И листва сквозит узором четким.

А под ней уж серебрится сад

Светом и таинственным и кротким:

Народился месяц…

— Это Бунин написал. Иван Алексеевич. Хороший русский поэт.

— Да, — задумчиво согласился Сергей. — Вот я тоже иногда внутри себя чувствую. Кажется, раскрой рот — и стихи сами польются… Про все на свете — про жизнь и людей, про дождь и снег, самый первый, пушистый… И такой восторг приходит, ну, прямо дух захватывает!

— А я люблю, Сережа, когда дух захватывает! В детстве с горки каталась всех отчаяннее, честное слово! Ветер свистит, вся замрешь. Вот так и в танце тоже. Я и танцы поэтому люблю. Ты уж не ревнуй меня, когда танцую, ладно?

— Да ладно…

— Или сам учись. Вот, например, вальс. Все кружится, вертится, ног под собой не чуешь, летишь! И работу свою я тоже люблю поэтому, лечу на кране над всем цехом, над станками, над вашими головами…

Она опять умолкла: подошли и остановились рядом Александр и Павлик.

— Говори, — кивнул Александр и тоже сел на скамейку.

Лена взглянула на Сергея, словно не решаясь продолжать.

— Давай, — сказал и он.

— Да я уж все… Вот некоторым крановщицам скучно кажется: дескать, ползаешь под потолком, как черепаха. А разве черепаха? Подъедешь к кому-нибудь из сборщиков, подхватишь тяжелую деталь, а то и целый станок — да как взметнешь! Такой сильной себя чувствуешь!

— Ишь ты, силачка! — шутливо подтолкнул Сергей.

Она прильнула к нему, а он почему-то засмущался, закашлялся и, косясь на ребят, отстранил ее с нарочитой грубоватостью:

— Ну, будет, будет…

И деловито обратился к Александру:

— Зачем явились-то: так просто или что-нибудь?

Павлик невесело усмехнулся:

— Что-нибудь.

— Место ему в общежитии надо, — сказал Александр.

— Место? — Сергей взглянул очень внимательно. Посмотрела на Павлика и Лена. — Ну что ж… Будет место. Сегодня на Кешкиной койке поспишь — он в ночную ушел.

— Ладно.

Сергей больше ни о чем не спрашивал, но и ему и Лене стало понятно: случилось у Павлика то, что рано или поздно должно было случиться — это все знали. Но хоть и ожидалось это давно, а все равно неприятно. Поэтому, конечно, и хмурые они такие оба — и Павлик и бригадир…

— В наш город, — сказала Лена, — с середины июля московский театр приезжает. Будем опять коллективно ходить. И вам, как тогда, дежурство устроим, — обратилась она к Александру. — Кому с Димой оставаться, чтобы вы с Надей могли…

— Спасибо. Какое бы дежурство придумать, чтоб на работу она могла…

Лена кивнула:

— Это, конечно, безобразие у нас с домом и с детсадом. В нашем цехе у двух работниц точь-в-точь положение, как у Нади, и я выясняла: осталась внутренняя отделка, да краски нет…

— Какой краски?

— Не знаю. На окна или на двери, что ли.

— Жулики там, вот что! — сердито сказал Сергей.

— А знаете! — вскочила Лена. — Давайте сделаем на строительстве проверку! Правда, правда! — загорелась она, воодушевляясь собственной мыслью. — Вот поговорю завтра же в комитете комсомола с Кондрашовым, и проведем комсомольский рейд!

— Рейд, — повторил Павлик хмуро. — А каким рейдом ему поможешь? — кивнул он на Александра. — Сестре его…

Александр сразу встал.

— Пойду я…

Но, не уходя, начал закуривать папиросу.

И поняли Сергей и Лена, что случилось еще что-то, о чем тоже не стоит сейчас расспрашивать.

— Двинули! — сказал Сергей, обращаясь к Павлику, и добавил, взглянув на бригадира: — Может, и ты зайдешь?

Он знал, что Александр зайдет.

…И сидели они впятером в комнате общежития, при свете настольной лампы. Четверо друзей и Лена. Максим Академик полулежал на кровати, обмотав ноги синим колким одеялом, и рассуждал, жестикулируя раскрытой книжкой:

— В жизни, братцы, всегда так. Рядом с хорошим есть и плохое. Диалектика! Вот и у тебя сестра с пережитками.

— Откуда же у нее пережитки? — воскликнул Павлик. — Ну, если моих взять, — конечно, пожилые, отсталые. А она? Родилась-то в наше время?

Ему ответила Лена:

— Пережитки от возраста не зависят. Пережитки появляются тогда, когда у человека нет настоящей цели в жизни.

— У каждого человека есть своя цель! — возразил Сергей.

— Да, но смотря какая! Я ведь говорю о настоящей! Большой!

И спорили… До хрипоты в голосе спорили.

Максим кричал:

— Свадьбы допускать нельзя, нельзя!

— А как ты ее не допустишь? — опять возражал Сергей. — Жениться никому не запретишь!

И снова спорили.

Конечно, ни к какому решению не пришли — да и не ждал Александр, что найдется сразу решение, но стало от этих споров как будто теплее, легче на сердце…

…Он возвращался домой медленно, снова и снова обдумывая происшедшее.

Да, жениться Григорию Свиридину не запретишь. И Дарью силой около себя не удержишь.

Так, может, совсем не обращать на них внимания? Пускай преуспевает Свиридин! Пускай продает подкрашенную водицу Дарья! И уж пускай в конце концов создают они свою семью — ведь это их личное дело!

Личное?

Значит, примириться? Нет! Но что же делать? Что?..

XIII

Через неделю Григорий объявил о свадьбе.

Это случилось в день получки.

Около окошечка кассы толпился народ. Александр с ребятами уже расписались в ведомости и отошли в сторону, когда подбежал Свиридин:

— Синьоры, извините! Моя очередь!

Стоящие сзади зашумели, но он встал перед Салимжаном:

— Скажи им, Тамерланович, один-два в мою пользу!

И воткнулся в окошечко плечами.

— А ну, гони его! Вылетай! — раздались голоса.

Кое-кто затеребил Григория, но он только отпихивался и, наконец, повернулся с веселым видом:

— Готово, синьоры! — и хлопнул по пачке пятирублевок. — К бумажке — бумажка, опять сотняшка! А у тебя, Тамерланович, хоть не густо, зато первый собственный капитал, — подмигнул он и засмеялся. — Спрыснуть не мешает по такому поводу, а?

— Верно! — поддакнул оказавшийся поблизости, как всегда лоснящийся от пота, курносый толстяк.

Салимжан поглядел на деньги и с треском ударил ими по ладони:

— Эх, был не был! Подача моя, угощаю! Пошли! — пригласил он и Александра с ребятами.

— Спасибо, — отказался Александр. — Побереги лучше первые-то…

— А ты чужими не распоряжайся, бригадир! — сказал Григорий и, обхватив Салимжана за плечи, повел с собой.

Сбоку от них засеменил толстяк, не приглашенный, но, видимо, рассчитывающий на щедрость новичка, впервые получившего зарплату.

И вечером, когда уже стемнело, Максим и Сергей, возвращаясь из клуба в общежитие и проходя мимо летнего ресторанчика в парке, увидели Свиридина и Салимжана в компании с тем же толстяком. Они восседали за столиком под матерчатым грибом-тентом у самого выхода на аллею.

— Привет, синьоры! — крикнул, перегибаясь через перила веранды, Григорий, а Салимжан вскочил и, нетвердо ступая, словно толчками подаваясь вперед, подошел к Максиму и Сергею.

— Идемте, синьоры! — начал он тянуть их к столику. — Идемте!

— Не зови! — крикнул опять Григорий. — Все равно не пойдут. Я здесь. Разве не знаешь — брезгуют Гришкой Свиридиным!

— Нет, синьоры, нет! — заплетающимся языком и явно подражая Григорию в развязности обращения, продолжал Салимжан. — Сегодня угощает не он, сегодня — я! Моя получка! И мной не брезгуйте, а то — мяч из игры — обижусь!

— Домой тебе надо, Салимжан, — сказал Сергей.

— Закажем еще бутылочку! — опять закричал Григорий.

— Слыхали? — Салимжан неловко переступил с ноги на ногу, цепляясь за плечи ребят. — Закажем еще. Только уж вы с нами…

Максим вдруг согласился:

— Хорошо! Но с уговором? Выпьем за твою получку, а потом домой. И ты с нами — ладно?

Они подошли к столику, убедили Салимжана не заказывать больше вина и выпили. Свиридин не преминул поддеть:

— Вот и образцово-показательные в забегаловке попивают!

А курносый толстяк, тоже изрядно нагрузившийся, слил себе остатки из всех бутылок и хриплым голосом провозгласил:

— Пьем за высшее образование!

— Горько! — вдруг завопил Салимжан и, чокнувшись с Григорием пустой рюмкой, сказал ребятам: — Свадьба скоро!

Вот тут-то Свиридин и объявил:

— Да, синьоры, свадьба! Приглашаю вас и вашего бригадира, будущего моего шурягу! Так велела она, будущая моя супружница. Погуляем — разливанное море!

— Ох, ох! — закачал головой Салимжан. — Гришка жених! Гришка — парень что надо! И зря вы на него! Зря! Зарабатывать тоже надо уметь! И я уважаю Гришку… Уважаю! Маэстро, счет!

Он расплатился с официантом, потом долго и слезливо прощался у выхода из парка со Свиридиным и толстяком, а когда Сергей и Максим повели его домой в общежитие, он, покачиваясь и обнимая их по очереди, настойчиво твердил:

— Уважаю Гришку. Учил меня. Умный башка. Уважаю! Вот! Да!

Под собственное бормотание он и заснул, едва его уложили в постель.

Стоя над его безжизненным телом, распластанным в нелепой позе на кровати, Максим сказал:

— Насчет Гришкиной свадьбы-то понял?

— Может, одни разговорчики пока? — усомнился Сергей.

— Не думаю, — покачал головой Максим. — Интересно, знает ли Сашка?

…Александр еще не знал.

За всю неделю он ни разу не видел Дашу. Она словно нарочно избегала попадаться ему на глаза. Наконец Авдотья Мироновна не без злорадства сообщила Наде, что «голуба Дашенька у них больше не проживает — перебралась к женишку».

Тогда Александр написал письмо матери.

Конечно, мать не могла оставить свою артельную бухгалтерию и приехать. Да Александр и не считал, что это исправит положение. Слепая материнская любовь никогда не была союзницей хорошего воспитания. Но поставить в известность мать он был обязан.

Письмо получилось сердитое. Оно не понравилось Наде, но Александр не стал переделывать, запечатал и отправил. Так и понеслись через таежные сибирские километры в маленький деревянный городок на Иртыше строчки, наполненные горечью обиды на то, что в их семье почему-то выросла себялюбка-мещанка.

«Почему-то выросла…» — Александр выразил этими словами свое недовольство матерью: забаловала дочь так, что не осталось в сердце девчонки ни капли ответственности перед людьми.

«Я», «мне», «для меня» — привыкла рассуждать Дарья и такой именно вступает теперь в жизнь.

— Нет, Саша, — не соглашалась Надя. — Тут что-то не то. Ведь ты другой. А разве о тебе мама заботилась меньше?

— Ну, а почему же она такая?

— Жизнь сложная, Саша… В ней есть и хорошее и плохое…

— Диалектика! — усмехнулся Александр, вспомнив слова Максима. — Только почему же тогда эта самая диалектика не испортила и меня? Или тебя? После войны вокруг нас с тобой плохого было побольше!

— Тогда всем было трудно. И у всех был единственный выход: поскорее наладить жизнь страны. И мы многое сделали, но трудности есть и сейчас. Делаем дальше. А вот ей надоело: не хочу больше ждать. Хочу жить красиво сегодня!

— Ты словно ее оправдываешь.

— Нет, но пытаюсь понять. Кому-то сейчас живется легко, кому-то еще не очень… Так почему обязательно мне? Не хочу ждать!

— Но мы и не ждем! Мы добиваемся! А она не хочет. Ей подавай готовенькое! Это и есть эгоизм.

— Эгоизм молодости, — сказала Надя. — Он присущ не одной твоей сестре. Молодость всегда нетерпелива.

Александр возразил:

— А Максим? А Сергей? Они ее ровесники, а разве сравнишь? Нет, тут что-то не так, — сказал теперь уже он.

Ему не казались убедительными Надины рассуждения, но в то же время он видел, что и в самом деле все сложнее, чем думалось вначале: ведь не одна Дарья живет с такими однобокими мечтами о красивой жизни!

И все-таки мать виновата…

Письмо от нее пришло дней через пять, утром.

Александр уже собрался уходить на завод, когда Надя передала ему конверт, надписанный знакомыми аккуратными буковками.

«Дорогие Саня и Надя! — начиналось письмо. — Я тоже расстроена поведением Дашеньки. Что это она выдумала — ссориться с вами?»

И дальше на нескольких страницах излагались соображения о судьбе дочери, которая, уезжая, даже не обмолвилась ни словечком, что намеревается в городе выйти замуж.

«Но если в этом ее счастье, Саня, — продолжала мать, — то пусть делает, как ей лучше. И ты, Саня, не ссорься с ней — ведь вы брат и сестра…»

— Поняла? — потряс Александр листками письма. — Благословение на доченькино счастье! А я ведь подробно описал, какое счастье она себе строит! Богатый жених! Доходное место — торговая точка! Но мать не хочет этого понимать! И мне же предупреждение: не ссорься!

В отдельном конверте лежала записка Даше.

— Передать нужно, — сказала Надя.

— Отпущение грехов! — отбросил Александр запечатанный конверт в сторону. — Моральная поддержка! Эх!..

И ушел.

XIV

В последние дни месяца на сборке всегда особый, учащенный ритм. Хорошего в этом мало: спешка, горячка, штурм…

И многолюднее, чем обычно, в пролетах — привлечены для помощи сборщикам слесари из инструментального. И рычат наперебой моторы — испытываются уже готовые токарные автоматы. Нацеливаются на них мощные пульверизаторы, разбрызгивают липкую пахучую краску. Заколачиваются в дерево гвозди — прячутся станки в дощатые контейнеры, грузятся на автомашины. Выезжают автомашины через широкие ворота из корпуса…

И растут на верстаках перед ребятами ряды начиненных шестеренками коробок — спорится дело!

Вероятно, оно и должно всегда так спориться, только без штурмовой спешки и без горячки. Именно так, когда нет простоев и имеются в изобилии детали… Не капризничает инструмент, не заедает, не ломается, не исчезает куда-то в нужную минуту из ящика, а, наоборот, словно сам рвется в руки. И все подтянуты — не отрываются по пустякам, не растягивают без надобности перекуры.

Сегодня только Салимжан да еще лоснящийся от пота толстяк без конца ходят к бачку с водой, жадно пьют. У Салимжана помятое лицо, под глазами мешки.

— Перебрал он вчера, — сообщил Александру Сергей, а Максим сказал:

— Еле отняли у Гришки.

— Вы? У Гришки?

— Угу.

Они чего-то недоговаривают — Александр чувствует, но не спрашивает. Учащенный ритм работы накладывает особый отпечаток даже на разговоры.

Да, конечно, очень плохо штурмовать, горячиться в последние дни! Но если ты живой человек, разве можешь оставаться равнодушным, когда напряженно кипит вокруг весь цех?

А вот Григорий Свиридин, оказывается, может! Нет, он тоже не сидит! Он даже слишком много суетится, вертится, стучит молотком. Монтирует!

Только удивительное дело! Все старания деловитого слесаря словно не оставляют на станке никакого следа.

— Видали? — кивнул Сергей. — Опять полсмены с одной станиной ковыряется!

— Ну, это ему сегодня не пройдет! — буркнул Александр.

Едва раздался сигнал на обед, подбежала Лена.

— Ребята! Рейд на стройке проводим! После смены все собираемся в комитете у Кондрашова!

— А тебе не стыдно? — начала она тут же пробирать Салимжана. — Пропустил вчера тренировку! До соревнования осталось совсем ничего, а ты… Хочешь, чтоб провалились с волейболом?

Он не успел ответить — она побежала дальше.

На заводском дворе группами сидят рабочие — на ступеньках крыльца, у цветочных клумб, вокруг спортплощадки, где гулко бьют по мячу волейболисты.

Не в силах Салимжан занять сегодня среди них свое место даже на десяток минут: болит голова, ломит тело, хоть бы выстоять до конца смены без позора.

Как старик, чуть не охая, выбрался он из корпуса, уселся на приступочке у стены.

— Что невеселый, Тамерланович? — спросил кто-то.

То ли с участием спросил, то ли для розыгрыша… И промолчал Салимжан, только особенно старательно начал разглаживать потускневшие узоры на тюбетейке, напялив ее на коленку.

— В столовую айда! — крикнул, пробегая мимо, очкастый Академик.

Но Салимжан потряс головой — не до еды ему. Просто не хочется, да и расстроен шибко.

Мечтал с первой получки отцу в Казань послать, а остались после вчерашней гульбы крохи: пошлешь — припухать потом до новой выдачи, а не послать тоже обидно… Мало получил. Вот постольку бы зарабатывать, как Гришка. И погулять вволю можно, и в Казань, и еще останется. Недаром хвастался Гришка, что у него деньжат на десять свадеб хватит!

А Павлуха утром сказал:

— Дурак ты, Тамерланович! Первые монеты — самые драгоценные, а ты их на ветер пустил.

Живет теперь Павлуха с ним в одной комнате — подселили. Ничего парень. Еще он сказал:

— Нашего Серегу спроси, как получку обмывать — у него большой опыт.

Коротыга Серега только смеется. Он тоже ничего парень.

Довели вчера с Академиком до дома, не бросили.

А в Казань деньги все же надо послать…

— Эй, Гришка!

Салимжан рванулся навстречу Свиридину, шагающему из столовой.

— Дышишь? — засмеялся Свиридин. — Здорово наклюкавшись был.

— Выручи, Гришка… До новой получки. Отцу в Казань хочу… Да вот… — Салимжан развел руками.

— Плохо дело, синьор. Сколько тебе?

— Ну, сколько…

— На вот розовенькую.

— Давай, — вздохнул Салимжан.

Задолго до сигнала на работу тянутся в цех сборщики — в такие дни все словно сами себе укорачивают перерыв.

С завистью поглядывает на Свиридина Салимжан. Монтаж — дело серьезное, квалификации требует высокой. Этому Гришка его не обучал. Но когда-нибудь сможет и Салимжан делать такую работу, а потом с важностью хлопнет у окошечка кассы по толстой пачке розовеньких: «К бумажке — бумажка…»

Похвалит тогда Салимжана и старый мастер-усач…

Вот он разговаривает сейчас с Гришкой — остановился возле него. Интересно, о чем у них разговор?

Салимжан подвинулся ближе и услышал:

— Брось колдовать, дорогуша!

— Да что вы, Илья Фомич! Здесь рубить пришлось. Здесь подгонял.

— Везде рубить. И везде подгон. Прямо скажи: когда поднажмешь?

— Поднажать завсегда можно. Только обидели меня с коробочками-то, Илья Фомич. Так что теперь уж подкинуть не мешает! Норму я ведь без звука даю, а ежели сверх требуется…

— А ты не торгуйся! Был когда-нибудь в обиде от меня? Ну, так и сейчас — работай!

Да, не очень вежливо разговаривает старый мастер! Но все равно! Салимжан прищелкнул языком от восхищения: вот как в один миг прибавки Гришка добился!

Только почему сурово окликнул уходящего мастера стоявший неподалеку бригадир Бобров?

— Илья Фомич!

А Серега подлетел к Свиридину:

— Опять вымогаешь?

И Павлуха зашумел:

— Нарочно тянул, а теперь ему вроде премии!

— Что вы, ребята? — воскликнул Салимжан. — Жалко, что ли? Ну пусть заработает Гришка. Сверх плана дает, вот и платят.

— Тут дело хитрое, Салимжан, — сказал Максим. — Свиридин на монтаже тузом ходит, вот и комбинирует: где с прохладцей, а где поднажать. Цену себе набивает.

Григорий разозлился:

— А вы шпионите?

Мастер тоже сказал:

— Нехорошо, дорогуши, нехорошо…

— А вы шкурника поощряете, это хорошо? — крикнул Сергей.

— Я план со Свиридиным делаю, — вразумительно пояснил Илья Фомич. — Вы давеча ему копейки за коробочки пожалели, а он вот сейчас нам монтаж затягивает…

— Ага! — подхватил Павлик. — Сами признаете: затягивает! Учел обстановочку: мы торопимся, а он затягивает!

— Из штурмовщины и то выгоду себе извлекает! — добавил Максим. — А вы с ним нянчитесь. Ломать такое надо!

— А ты встань на мое место, дорогуша, встань! — отступил вроде смиренно, но с ядовитой ухмылкой Илья Фомич в сторону, показывая руками в пол — туда, где только что стоял. — Может, у тебя лучше пойдет? Без штурмовщины?

— У него пойдет! — насмешливо сказал Свиридин. — Он академик. Статейки в газетах пописывают. Воспитывают… Да только здесь, в цехе, от нас станочки требуют, а не разговорчики! Работать надо уметь, а не педагогику разводить! Воспитывать друг друга будем, а план кого выполнять заставим?

— Любопытное суждение! — раздался возглас.

Сбоку стоял парторг Кропотов. Никто не заметил, как он подошел.

— Любопытно! — повторил он. — Значит, по-вашему, товарищ Свиридин, можно и без воспитания обойтись? Неважно, с какими мыслями работает человек, какую душу в свой труд вкладывает?

— А на станочке, товарищ парторг, не отражается, о чем я думаю, когда собираю!

— Ошибаетесь!

— Может, прочтете? — нагловато улыбнувшись, показал Григорий на стоящую перед ним станину.

— Прочту, — сказал Кропотов. — Только не сейчас. Для дискуссии время не подходящее. Другое выберем!

— А ну, пожалуйста, пожалуйста!

— А для вас, Илья Фомич, — повернулся Кропотов к мастеру, — этот вопрос ясен? Или как?

— Да ведь, товарищ парторг… Понимаете… Антропов болен, а Карцев в отъезде. Кого на монтаж ставить. В пору хоть самому запрягаться.

— А вы меня поставьте! — сказал Александр.

— Хе-хе, — вежливенько, чтобы не обидеть, и в то же время откровенно издевательски хохотнул мастер. — Много с тобой наработаешь!

— А вы еще нас поставьте! — сказал Сергей. — Всю бригаду.

— Бригадой, дорогуша, тут не хвастайся. Монтаж — дело издревле индивидуальное. Наладчик — он, как артист…

— Это верно — артист! — подхватил Максим. — То-то Свиридин и дает нам свои представления! Да опять же, Илья Фомич, все древние-то методы можно и по боку…

— По боку, по боку! Молод еще, сам не умеешь…

— А вот вы поставьте, мы и научимся…

Илья Фомич прищурился:

— В ученички захотели?

Александр ответил:

— В ученички!

— А в получку как запоете?

— Это уж не ваша забота! Если мы твердо решили…

— Твердо? — переспросил Кропотов и улыбнулся. — Что же, Илья Фомич… Пожалуй, ребята дельное говорят. Вы подумайте-ка, а?

Мастер ничего не ответил, только зашевелил усами.

— Подумайте! — повторил Кропотов и добавил: — А когда у вас здесь с программой-планом полегче станет, зайдите ко мне. И вы, товарищ Свиридин, тоже на досуге загляните, очень прошу…

— При полном удовольствии! — с напускной готовностью отозвался Григорий, но едва Кропотов отошел, исчезла с лица его деланная веселость, появилось на нем злое выражение. — Как же это вас понять, синьоры? — начал он цедить сквозь зубы. — В самом деле взялись? Я к вам с полным душевным расположением, на свадьбу свою приглашаю… И вас, Илья Фомич, тоже — милости просим в субботу, часикам к семи «горько» кричать. Женюсь. Кстати сказать, вот грошики-то мне и понадобились, не скрою. Для твоей же, бригадир, сестрицы заработать хотел к свадебке…

— Эй, Гришка, постой! — перебил Салимжан. — Зачем опять обманываешь? Вчера хвастал — на десять свадеб деньжата есть…

— Ты помолчи!

— Да зачем молчать, если…

— Помолчи, говорю… должничок!

— Как сказал? — Салимжан мгновенно оказался перед Григорием. — Должничок, сказал? Ты что же думаешь? Деньги дал — глотку купил? Эх ты, артист! С цементом — вывозить — обманывал! С мастером обманывал! А сейчас опять? Вся твоя жизнь такая, да? Ну, так возьми назад свою розовенькую, возьми! — выхватил Салимжан из кармана и бросил на станину десятирублевку. — Если обман — всегда скажу, что обман, мяч из игры, сплошной аут!..

— Ух ты, ух! — сначала растерянно, потом все более напористо заговорил Григорий. — Подумаешь, разбросался! Не хочешь, не надо! — Он поднял и разгладил бумажку. — Благородные все нынче пошли! Принцип возводят! А мы с мастером свое знаем… Верно, дорогуша, мастер?..

— Не гаерничай! — вдруг рассвирепел Илья Фомич. — Не балаган тебе тут, не цирк!

И пошел, ни на кого не глядя, только словно сильнее, чем обычно, ссутулившись…

Ребята возвратились к своим верстакам.

А Салимжан, не отставая от них, продолжал говорить:

— Глотку хотел Гришка заткнуть. Да не на такого напал! Я ему еще покажу! А вы как же теперь хотите? По правде — в ученики? А зарплата? Совсем мало будет…

Сергей похлопал его по плечу:

— Ничего, Тамерланович! Проживем! Ты знай: не всякий заработок душу греет. А пока вот! — Он вытащил из кармана комбинезона и протянул две пятерки. — Ноль-десять не в нашу пользу — должны были сами сообразить: нуждаешься после вчерашнего.

— Добавить? — спросил Павлик.

— Нет, спасибо…

— Чего там, держи! — сказал Максим Академик, засовывая еще пятерку прямо в нагрудный кармашек Салимжанова пиджака. — Разбогатеешь, вернешь!

XV

Свиридин догнал мастера после смены у проходной.

Остановились недалеко от доски с объявлениями, где когда-то уже стояли. Только висел теперь на доске плакат не с красными, а с зелеными буквами и призывал всех участвовать не в ансамбле песни и пляски, а в воскресной прогулке в лес, на берег реки — «Массовый выезд на машинах!».

Беседу на этот раз начал Григорий.

— Образцовые-то, Илья Фомич, подкопчик ведут, — сказал он. — На монтажик, видите, их потянуло… Или уж я ненужный для цеха стал?

— То есть как это ненужный?

— Вот и я про то! Столько лет — и вдруг…

— Глупости!

— Значит, не допустите их на монтаж?

— Почему не допущу?

— Так ведь как же, Илья Фомич… Я для вас старался, а вы…

— Ну и ты… И они и ты.

— Э-э-э, нет… Рыба ищет, где глубже… А здесь подсекают меня, сами видите. Ходу не дают. И я вам прямо скажу: не поддержите, прощевайте тогда! Расстаться придется.

— Кто же тебя пустит?

— Так ежели, обратно, ненужный…

— Говорят, нужный ты!

— Ну, тогда не пойму я вас, Илья Фомич. То так, то эдак. Что с вами случилось? Уважить рабочего человека не можете. Стойте, куда же вы, Илья Фомич?

Но мастер уже миновал проходную и пошел по людной и шумной улице, оставив Свиридина без ответа.

Старик и сам не мог бы сказать, что с ним случилось.

XVI

В комнате у Бобровых сидит главный конструктор, седовласый Виктор Михайлович, в парусиновом костюме, в пенсне. Он как человек, пришедший на минутку, не выпускает из рук соломенной шляпы.

Надя с Димой на коленях сидит за столом напротив гостя.

На столе перед ней разложены чертежи. Они дразнят четкими линиями, и Надя смотрит на них, прикусив губу, словно боясь притронуться…

А в углу около распотрошенного радиоприемника возится с хитроумно переплетенными проводами Александр.

— Так вот, Надежда Петровна, — говорит Виктор Михайлович. — Ваше последнее слово.

— Что же я могу? — она кивает на чертежи. — Эти, конечно, посмотрю. А на работу… Не с кем нам оставить сына, Виктор Михайлович, ну не с кем…

— Да, — вздыхает он. — История.

— Печальная, — замечает Надя.

— И, к сожалению, обычная! — не оглядываясь, бросает Александр.

— Да, — соглашается Виктор Михайлович. — Довольно обычная. Ну что ж… — Он встал. — Вот ведь как бывает. Знаете, почему я пришел к вам сейчас? — спросил он у подошедшего Александра. — Из-за вашей статьи в газете. Вы сами заставили нас искать резервы. И все упирается опять-таки в вас. Ну, я имею в виду ваши обстоятельства…

— Заколдованный круг? — усмехнулся Александр. — Выходит, если мы хотим что-нибудь улучшить — так это зависит только от нас?

— От каждого из нас! — подчеркнул конструктор. — И я теперь тоже буду говорить не только о том, что нам нужны люди, но и о том, что надо скорее достраивать детский сад! Да, черт возьми! — разошелся он. — От такой, казалось бы, мелочи в конце концов страдает большое дело! А вас, Надежда Петровна, мы все-таки ждем. Не теряем надежду увидеть свою Надежду, — вспомнил он чью-то давнюю остроту и улыбнулся.

Когда он ушел, Надя вернулась к столу.

Александр взял у нее Диму, а она, опершись руками о стол, стала изучать верхний чертеж — жадно, внимательно, неотрывно. Александр смотрел на жену, утихомиривал шепотом сына («Не мешай маме!») и думал о том, как, должно быть, приятно сейчас Наде погрузиться в знакомый мир запутанных линий, вступая в неслышный разговор с невидимым собеседником, автором проекта, и, быть может, даже не соглашаясь с ним, оспаривать предложенное им решение… Ей дан на консультацию этот проект. И кажется странным, что в течение долгого времени Александр не видел жены вот так же склоненной над чертежным листом…

А, собственно, почему? Почему она была вынуждена не работать, хотя это плохо ей и невыгодно государству? Кому же от этого хорошо и выгодно?

Димка заснул, а Надя все еще работала, увлеченная и не видящая ничего вокруг, — читала объяснительную записку, проверяла на клочке бумажки какие-то цифровые расчеты…

Наконец она подняла голову.

— Интересно выходит! — И спохватилась. — Поздно уже! — Потом улыбнулась, глядя на Александра. — А я, Саша, буду работать! С Димкой сделаем так. Ты знаешь, я подумала… Мы сделаем так…

Она подсела к нему и стала делиться своими новыми планами, рожденными нетерпением и вновь пробужденной жаждой к работе…

Они должны переехать в новую комнату. Пока еще не дали квартиру, снимут такой уголок, где найдется хорошая женщина-домоседка… Если вправду сказать, Надя уже присмотрела кое-что, да все не могла окончательно решиться, ждала, потому что это намного дороже да еще придется платить женщине… Не хотелось бы тратить отложенное на отпуск, но к тому времени она заработает. И у них будет все хорошо — ведь Саша сейчас приносит тоже неплохо…

Она говорила, а он молча кивал. Он не мог ей признаться, что с нового месяца у них в бригаде снизится заработок… Разве можно омрачать мечту?

— Ты недоволен? — спросила она, заметив, должно быть, промелькнувшее на его лице выражение озабоченности.

— Нет, почему… — поспешно ответил он. — Ты права.

Тогда она по-своему расценила его настроение.

— Ты узнал про Дашу?

— Что про Дашу?

— Я через Авдотью Мироновну передала ей записку матери. А она просила сказать… Приглашает всех. В субботу, к семи…

— Да… Знаю.

Вот сестре, наверное, кажется, что у нее хорошая, легкая жизнь! Ну, так пусть им всем: и ему, и Наде, и ребятам — будет впятеро, вдесятеро труднее, они не хотят иного!

И все равно с начала месяца пойдут они в ученики! И все равно немедленно устроится на работу Надя!

XVII

…Крутится диск пластинки, заунывная тянется мелодия.

За столом, приготовленным для большого числа гостей, трое. Важная рыхлая Авдотья Мироновна в полупрозрачном платье, как желе в целлофане, подтянутый, в черном костюме Иван Терентьевич и сбоку от них — курносый, небрежно одетый, лоснящийся толстяк, который с аппетитом жует, пьет за рюмкой рюмку и провозглашает щедрые тосты:

— Пьем за технический прогресс! Пьем за преобразование природы!

Гладко выбритый, торжественный Григорий и Даша в белом платье сидят у другого конца стола.

Взлаивает во дворе черный пес на привязи.

Даша вскакивает, бежит к двери, и все молча ждут, повернув головы, но она возвращается одна, натянуто улыбаясь.

И молча подливает вино Григорий.

Только Авдотья Мироновна ведет непринужденный, «светский» разговор:

— Чудесный у вас винегрет, чудесный! И мы с Иваном Терентьевичем так же когда-то начинали. Помнишь, Иван Терентьевич… У нас был такой же случай. Пригласили мы гостей…

— Пьем за процветание человечества! — провозглашает толстяк и тянется к Григорию. — А усатый к тебе не схотел. Ты позвал, а он не схотел. Пьем за культурную революцию!

Крутится диск пластинки. Лает во дворе собака. И, прислушиваясь к ее бреху, пожимает плечами Даша:

— Не понимаю…

— Не схотел к тебе мастер… Надоел, говорит, мне Свиридин, жмот такой, в цехе…

— Да что ты пристал! — возмущается Григорий. — Пей! — И снова подливает вино.

— Пьем за освоение космоса! — кричит довольный толстяк.

Иван Терентьевич тоже выпивает, крякая, нюхает селедочный хвост и вдруг с гоготом вдавливает его в середину цветущего розами кремового торта:

— Сила!

Гогочет и толстяк:

— Сосна в лесу! — И вспоминает. — В лес завтра едем. Буфет с пивом будет. На машинах. Вы поедете?

Григорий отмахивается:

— Забава.

А Даша не отвечает — смотрит и смотрит на искалеченный торт, украшение стола… Бессмысленно торчит из него обгрызенный селедочный хвост…

Иван Терентьевич встает икая:

— Пошли, старуха!

Сразу начинает прощаться Авдотья Мироновна:

— До свиданья, голуба, чудесно у вас!

Рвется на привязи пес, выпроваживая чужих за калитку.

Силится быть изящным рыцарем курносый толстяк — с трудом ловит Дашину руку, слюнявит пьяным поцелуем:

— Поехали в лес… На машинах. Завтра. Буфет с пивом.

Лязгнув со звоном, отрезает Дашу и Григория от улицы железный засов. Замолкает пес во дворе, и тишина, как в спящем царстве, опускается на бревенчатый дом с пристройкой.

Медленно возвращается Даша в комнату, останавливается на пороге: уродливо разворочен обильный стол.

Григорий за спиной внезапно разъяренно кричит:

— Ну и к черту, к черту всех, раз не захотели — не надо! Уйду с завода, попрыгают без Свиридина, попрыгают! Уйду!

Даша тихо спрашивает:

— В лес завтра с утра едут?

— А ты что? — удивленно начинает Григорий, но она перебивает властно:

— Мы тоже поедем!

…Авдотья Мироновна и Иван Терентьевич приближаются к домику с верандой. Она держит мужа за локоть, рассуждает степенно:

— Не та нынче молодежь пошла, не та… Винегрета сготовить и то не умеют. А с гостями у нас и верно случай был, помнишь, Иван Терентьевич?..

— Иван!

Из-за калитки, из зарослей садика выскакивает человек в телогрейке:

— Беда, Иван! На базе у Ручкина вчера комсомольцы рейд провели. А сегодня к нему уже из милиции явились. Как бы теперь к тебе не нагрянули. О случае чего — я вас никого не знаю, и вы меня тоже. И ни цинковых, никаких отродясь не видывал…

Перепуганный человек в телогрейке исчез так же быстро, как и появился.

Иван Терентьевич очумело уставился на жену:

— Лежат еще?

— Лежат…

— Говорил, не держи!

— А что их задаром было спускать?

— Задаром, задаром! А теперь вот опять закапывать? — Он одним прыжком оказался в доме, кинулся в угол. — Где ключ от сарая?

— Может, минует, как в те разы?

— Жди погоды! — выхватив ключ, он снова бросился к двери.

— А бостон? — крикнула Авдотья Мироновна.

— Черт! — прорычал он. — Давай!

Она открыла сундук. И оба уткнулись в него. Прямо на пол полетел сверток, другой, третий… Тюки, отрезы…

— Давай, давай! — торопил «деловой мужик», судорожно запихивая в мешок все это страшное, не по-доброму нажитое добро.

Она бормотала:

— Сейчас, сейчас…

И лезла еще то в ящик комода, то в чемодан под кровать.

Так метались они почти в темноте, не зажигая света, в смертельной панике, трусливо оглядываясь в своем собственном доме…

XVIII

Словно в узком зеленом коридоре, по лесной дороге, мимо золотистых сосновых стволов мчатся переполненные людьми грузовые машины.

Звонко поют молодые голоса. На оживленных лицах улыбки.

Еще бы! Такая великолепная погода! Нежаркое, утреннее солнце! Смолистый воздух. Красивая дорога…

И стремительное движение — ветер в лицо!

Летят машины вперед по зеленому коридору, разграфленному по сторонам золотистыми соснами.

— Глядите! — кричит кто-то, встав в кузове, и размахивает рукой.

Впереди, в просветах между деревьями, сверкает вода.

Машины вырываются из густого бора на берег широкой полноводной реки и катятся еще некоторое время у самого обрыва. Потом одна за другой останавливаются в разных концах просторной поляны.

И бежит к воде паренек с удочкой в руках.

Прыгает вниз с крутого косогора другой, цепляясь за ветки кустарника.

Падают в воду ребята, взлетают брызги…

А где-то уже играет баян. И расстилаются на траве скатерти и газеты. Со смехом перебрасываются волейбольным мячом вставшие в круг ребята.

Толстяк тянет Григория к грузовику, заставленному ящиками с пивом. Даше не хочется с утра пива, но она тоже пробует стаканчик.

Толстяк продолжает начатый Григорием разговор:

— И уйди! Покажи свою гордость! Подай заявление и уйди!

— И подам!

— Подай! — подзадоривает толстяк. — Да вот и начальство! Эй, Илья Фомич! — с храброй развязностью захмелевшего подчиненного окликает он старого мастера. — К шалашику нашему двигайте!

— Спасибо, дорогуши. Не потчуюсь.

— А вы на прощанье, Илья Фомич!

— Далеко ли едешь? — прищуривается мастер.

— Да не я… Он! Свиридин наш — золотые руки! С завода уходит — довели хорошего человека.

— Ладно тебе, — небрежно бросает Григорий, хотя ему нравится, как нахваливает его собутыльник, и, не в силах удержаться от дополнительной похвальбы, говорит уже сам, будто между прочим: — Мастер давно меня знает. Лет с десяток, поди, вместе крутили. А теперь вот с другими пусть… Надумал я окончательно, Илья Фомич…

— А ты не торопись, дорогуша…

— Да что толку ждать-то? Считайте, официально вам заявление сделал, при свидетелях! И жду резолюцию.

— Ну, жди, жди! — сердито отвечает Илья Фомич и идет дальше.

— Может, все же выпьете с нами?

— Благодарствую!

— Хитрый старик! — подмигивает Григорий, когда мастер уходит. — А ну, лей еще!

Толстяк наполняет стаканы и громко произносит, хихикая, довольный собственным остроумием:

— Пьем за культурную резолюцию!

Солнце припекает уже сильно, а Григория с толстяком не оторвать от батареи бутылок.

И Даша идет одна берегом-поляной мимо веселых компаний, занявших уютные местечки в тени под соснами и на солнце, у самой воды, где особенно многолюдно. Только никого не знает Даша. И никто ее не приветствует, не зовет к себе.

Вдруг она останавливается.

Впереди под огромной сосной, у кромки обрывистого берега, перед развернутой скатертью с угощениями сидит Александр. И Надя с Димкой. Их друзья… Максим Академик стоя жестикулирует:

— Как сказал выдающийся…

— Готово, Сашка! — раздается из-за обрыва.

И Даша вздрагивает: ведь это кричит Павлик.

Она поворачивает голову и видит его внизу, у воды. В голубой майке, в белых брюках, он стоит в покачивающейся на волнах моторной лодке, причаленной к берегу. А около него толпятся парни и девушки в трусиках и купальниках. Все они, видимо, собрались прокатиться, и Павлик готовится сопровождать их в качестве моториста. Он дает команду, и они, озорничая, начинают осаждать лодку, а Павлик, наоборот, выпрыгивает на песок и зачем-то карабкается на косогор, стараясь побыстрее высвобождать ноги из потока сползающей вниз сухой пыльной осыпи.

Он выскочил, наконец, на поляну прямо перед Дашей.

Может быть, она сама подошла к нему?

Она не заметила этого, но он вырос перед ней на краю обрыва и, конечно не ожидая встретить здесь ее, растерялся, даже сделал шаг назад.

— Упадешь! — вскрикнула она, схватив его за рукав.

Но он выдернул рукав, глядя куда-то в сторону, мимо ее лица, и она тоже оглянулась.

Совсем близко от нее стоял брат. И вся их компания — перед развернутой скатертью под огромной сосной — была тоже совсем близко… Значит, Даша все-таки подошла сама.

Никто не произносил ни слова, пауза явно затягивалась, и Даша сказала:

— Ну, здравствуйте.

— Здравствуй, — ответил Александр и передал Павлику что-то маленькое, похожее на ключ.

Павлик сразу рванулся назад, вниз, словно нырнул в пустоту за обрывом — зашуршала под его ногами галька, заструилась опять пыльная осыпь…

А брат пошел к сидящим у сосны.

Даша засмеялась с показной небрежностью:

— Даже и не поздравите?

Он обернулся:

— С чем?

— Я необидчивая! — сказала Даша. — Вчера не явились приглашенные! Так вот я сама пришла! Вроде хватит ссориться-то. Ну, сколько можно? Ну, случилось, так что же теперь?

— Ах, что теперь? — переспросил Александр. — Слышите? Она необидчивая! Пришла сама! Сделала все, что хотела, не остановилась ни перед чем, а теперь пришла! «Хватит ссориться». А если не хватит?

— Значит, ты все такой же?

— А ты другая? Я спрашиваю: ты пришла к нам сейчас мириться другая? Или, может, решила быть другой? — Он помолчал, она не ответила. — Так чего же ты хочешь?

С берега, от воды, донесся рокот заработавшего мотора, раздался смех. Мотор набрал силу, и послышались шутливо-прощальные возгласы. Должно быть, лодка отчалила и поплыла удаляясь. Но Даша не видела этого — она стояла перед братом, и все, кто был у сосны, в упор смотрели на нее, словно тоже спрашивали: «Чего же ты хочешь от нас?»

Александр больше ничего не говорил, но Даша знала: он мог бы сказать о многом… О том, например, как правильно и хорошо живут они, а она, дескать, неправильно… Или о том, как радостно смотреть на станок, когда он впервые начинает послушно работать…

…А испытала ли ты, Дарья, хоть раз щемящую тоску по любимой работе, а потом — счастье склониться вновь над чертежом?

Да что вообще ты знаешь о счастье?

Необыкновенные книги читает Максим. Механиком скоро будет Павлик. Рядовым рабочим стал вчерашний десятиклассник Сергей. Знакомы ли тебе их радости в жизни?

Ты мечтаешь только вкусно поесть, красиво одеться, сладко поспать! И тебе радостно оттого, что сегодня твой дом просторнее, чем у других… И платье дороже, чем у других… И вкуснее конфеты в серебристых бумажках…

Но ведь завтра, когда все это будет и у каждого, добытое не изменой большой мечте, а собственными руками, о чем тогда прошипит тебе газированная вода, остервенело бьющая в стакан холодной струей? Не о том ли, что ты безрассудно отвергла настоящее счастье, не о том ли, как сделалась нищей при всем своем богатстве?

Ты пришла с насмешкой, решила похорохориться, а видишь, как смотрят на тебя все — сурово и молча, и осуждают, и сожалеют…

Что же ты скажешь всем? Что ответишь брату?

Ничего не ответила Даша, а повернулась и тоже молча пошла.

Только мутной пеленой заволоклись заречные дали, и сама река, и чье-то лицо, вдруг возникшее совсем вблизи. Даша на секунду зажмурилась. А когда открыла глаза, упала слепая завеса, и она услышала встревоженный голос Григория, ухватившего ее за плечо:

— Что с тобой? Обидел кто?

Не ответила ничего и ему, продолжая идти по упругой хвое.

— Да что вам надо еще? — послышался сзади выкрик Григория. — Вот ухожу от всех вас, ухожу, добились?

— Уходит, увольняется! — стал поддакивать курносый толстяк.

Больше Даша не расслышала — остались их голоса за спиной, затерялись в звонких перекликах людей в лесу… Кто-то кого-то звал за цветами. Кто-то просил принести бутылку воды. Длинный парень в тюбетейке объявлял, подняв обе руки:

— Мяч в игре! Подача моя!

И тоненькая девушка громко скомандовала:

— Товарищи, будем петь!

Да ведь это белокурый вождь… Лена!

Даша невольно шарахнулась в сторону, наткнувшись на шершавый сосновый ствол.

А песню уже затянули — нестройно, зато громко.

«Будешь у нас в хоре», — сказала когда-то белокурая Лена.

Но вот не поет сейчас с ними Даша, а убегает подальше да еще норовит проскочить быстрее, пряча от всех лицо, таясь и скрываясь…

Кто же гонит тебя так стороной, Дарья Свиридина?

Кто тебя здесь обидел?

…Григорий настиг ее у самой реки, на безлюдном участке берега.

Без устали ласкались к гладкому камню волны. Гудел на косогоре мохнатый бор.

— Наплюй ты на всех, наплюй! — принялся уговаривать Григорий. — Знаешь, как заживем с тобой! Вот дом докончим…

С сухим треском мотора вырвалась из-за зеленого мыска лодка, переполненная коричневыми от загара людьми. Оставляя за собой пенный след, пронеслась она по середине реки.

Даша проследила за ней глазами, а Григорий перехватил ее взгляд.

— Хочешь вот лодку купим? Еще лучше, чем эту! Как глиссер, легкую! Всех обгоним…

На корме у руля сидел, должно быть, Павлик…

Даша не разглядела его, но представила, как, нахмурившись и сжав губы, направляет он лодку к берегу, а там уже опять толпятся отдыхающие — знакомые, заводские… И, высадив эту партию желавших прокатиться, Павлик посадит сразу другую. И может быть, сядут теперь как раз те, которые пели… Далеко по воде разнесется их песня.

И среди них сидела бы Даша…

— А хочешь, на машину в очередь запишусь? Они все пешочком, а мы с тобой на мягких сиденьях в своей собственной! С ветерком! Да так, чтоб грязью их, грязью из-под колес!

Он упивался от восторга, рисуя эту картину…

А где-то вдали шумел многолюдный веселый лагерь. И Даше вдруг почему-то вспомнился вчерашний испорченный пьяным гостем нарядный торт, словно все уговоры Григория были тоже, как приторно сладкий розовый крем с бессмысленно торчащим из него соленым селедочным огрызком…

XIX

…Илья Фомич полулежал на горячем песке. Прикрыв глаза козырьком серой кепки, смотрел на ослепительную, словно маслом залитую реку. Шумно резвились вокруг купальщики. Смельчаки заплывали подальше — головы их прыгали на воде, как мячики.

Илья Фомич ушел от своих родичей, с которыми приехал сюда провести выходной — ведь того и гляди опять начнут выпытывать внучки: почему деда сделался такой кислый?

А что он может ответить им, если выбил его сейчас из колеи Григорий Свиридин? Прощевайте, дескать, Илья Фомич, официально заявляю, ставьте резолюцию.

Вчера еще можно было Илье Фомичу раздумывать, не решая, и вот пришло время решать!

По-разному еще может повернуть мастер. Стоит только захотеть да начальству доказать, что без Свиридина, как без рук, убедить, как убеждал уже не раз, фактиками, что хорошо работает человек… Ведь по его рекомендации и на Доске почета висит… И уважат Свиридина! А крикунов попридержат, поукротят их аппетиты. И пойдет все по-прежнему.

Может, и ненадолго, конечно… Потом снова забунтуют эти ребята. Но оттянуть можно. И чует про это Свиридин. Потому и заговорил хитровато — дескать, много лет вместе крутили, а попробуйте без меня… Питает надежду, что не решится его отпустить мастер, а начнет опять завлекать выгодой, Ведь куда легче Илье Фомичу по старинке вступить в сговор со Свиридиным, чем ломать привычное, заведенное, как хотят эти ребята!

Ну, а если все-таки ломать? И коль захотел уходить, так уходи! Да, да… Вот тебе и вся резолюция, товарищ Свиридин: уходи на здоровье!

Илья Фомич повернулся погреть спину и увидел: идет по песку в одних трусиках, босиком, с махровым полотенцем через плечо, с бельем под мышкой и сандалиями в руках парторг Кропотов. Мокрые волосы у него спутаны, капает с них вода. От воды блестит и лысина. А руки от загара черные только до середины — до локтей.

— Что же это вы, Илья Фомич, в одиночестве? — весело спросил Кропотов.

Прыгая на одной ноге, он стал надевать брюки и добавил по-мальчишески задорно, словно похвастался:

— От своих убежал! Пятый раз купаться зовут, а я уже в лес за грибами хочу!

Илья Фомич поднялся и, подождав, пока парторг оденется, сказал:

— Такое дело, Федор Иванович… Велели зайти мне?

— Просил, Илья Фомич.

— Ну, просили. Так дело такое. Хочу сказать вам.

Кропотов рассмеялся:

— Дела на лоне природы? А может, Илья Фомич, ради выходного не будем сегодня? Может, лучше пивка выпьем?

— Не пью я.

— Зря. Пивком прохладиться иногда полезно. Ну, а у вас неотложное что-нибудь?

Они шли уже рядом, взобравшись на косогор, по траве.

— Да вот, — начал Илья Фомич. — Свиридин уходить заявил. Резолюцию ждет. Так я думаю — пускай идет. Обойдемся.

Кропотов посмотрел сбоку.

— Вам виднее. Работник он, конечно, отменный. Руки золотые.

Второй раз за сегодняшнее утро услышал Илья Фомич такую оценку Свиридина. И удивительно, что одинаковыми словами отозвались о нем столь разные люди…

Но разве в одних руках дело?

— Руки! — проворчал Илья Фомич. — К золотым-то рукам еще голову золотую надо.

— И сердце! — добавил Кропотов и опять скосил глаза, будто прицеливаясь.

И стало ясно, что про руки Свиридина он упомянул нарочно — словно бы хотел проверить, как Илья Фомич разбирается в человеке.

— Федор Иванович! Товарищ Кропотов! — донеслось от реки.

У воды, около лодки, окрашенной в голубой цвет, шумной гурьбой стояли цеховые ребята. Илья Фомич увидел бригадира Боброва и его друзей. И белокурый вождь Минаева, как всегда, с ними. И долговязый новичок Салимжан в тюбетейке — в обнимку с волейбольным мячом. Тоже крикун хороший…

Размахивая руками, они звали парторга к себе.

— Пойдемте, — мигнул Кропотов и, поддерживая Илью Фомича, легко скользнул первым по косогору на прибрежную полосу песка.

Илья Фомич не успел возразить, как оказался тоже у лодки.

— Кататься с нами, кататься! — наперебой принялись приглашать ребята, освобождая сиденья и уже протягивая руки, чтобы помочь усесться.

— Нет, нет, — замотал головой Илья Фомич, отступая. — Не буду!

— Сердится на нас мастер! — с улыбкой заметил Павлик.

— Ничего, — сказал Кропотов тоже с улыбкой. — Он уже становится добрым. С завтрашнего дня всех вас на монтаж поставит.

— И меня тоже? — высунулся вперед Салимжан.

— А ты при чем? — нахмурился Илья Фомич.

— А я с ними согласный! И тоже хочу.

— Верно, Тамерланович! — поддержал Максим Академик. — Ох, извини, имя у тебя есть.

— Ладно уж! — сказал Салимжан с притворной строгостью. — Не то главное, как зовут, а то главное, зачем зовут!

— Глядите! — воскликнул Максим. — Афоризмами заговорил, словно какой-нибудь выдающийся!

— И притом не в пример тебе — собственными! — вставил Сергей. — Когда ты-то с чужих на свои перейдешь?

— Когда там будем! — показал Максим на середину реки. — Не желаю философствовать на мелком месте!

— Садитесь, садитесь! — снова стали все приглашать Кропотова и мастера.

Но парторг тоже отказался.

— Спасибо. Нам с Ильей Фомичом надо тут еще кое о чем поговорить… насчет Свиридина.

— А что такое? — насторожился Александр.

— Он же уходить с завода собрался, — сказал кто-то.

— Вот-вот, мы и думаем, как лучше отпустить его, — пояснил Кропотов. — Сразу или немного погодя.

— Ну нет! — решительно заявил Александр. — Отпускать его никуда нельзя!

— Конечно, нельзя! — поддержал бригадира Максим Академик.

— Не справитесь, что ли, без него? — как бы с удивлением опросил Кропотов.

— Да не в этом дело! — заволновался Сергей. — Неужели непонятно? Мы его здесь раскусили. Спуску не даем! Он у нас вот где теперь зажат. А на новом месте? Пока до него докопаются — снова всем навредить успеет?

— Вот именно, — сказал Максим. — Здесь стало плохо, он деру дает, а мы ему ручкой: дескать, счастливый путь? Неправильно это!

Парторг улыбнулся:

— А что же с ним делать? Перевоспитывать?

— Посмотрим, — ответил Александр. — Во всяком случае, пакостить больше не дадим! За это ручаюсь!

— Факт! — подтвердил Салимжан. — Сто-ноль не в Гришкину пользу!

Парторг повернулся к мастеру:

— Слышите, Илья Фомич? Опять дельное говорят. А мы с вами, видать, не учли ситуацию…

Он сказал «мы с вами», но Илья Фомич понял, что сам парторг давным-давно все учел и сказал сейчас так только для того, чтобы не обидеть старого мастера при молодых…

А все ясно: преподали молодые ему еще один урок.

И ведь как это у них получилось? Работали до сих пор потихоньку у верстаков, делали скромно свое дело, да вдруг словно взбунтовались: против всякой фальши-обмана идут напролом, его, Илью Фомича, на сделке со Свиридиным ловят, в ученики записываются, со штурмовщиной воевать надумали… Словно вдруг выросли сразу и стоят теперь не вровень с ним, с мастером, плечом к плечу, а много выше — на горке или крутояре, откуда открылся им ясный и широкий простор-горизонт.

И парторг им вполне сочувствует. Не похоже, что сговорился заранее, а подошел и с ходу затеял с ними беседу — лишь направил ее в подходящее русло вроде бы пустяковыми вопросиками… Значит, надеялся, что повернут ребята именно так: со Свиридиным да без него! Не отпускать и не отступаться.

Можно, конечно, и так… Только ведь какие заботы!

Немалые…

И, отвечая собственным мыслям, Илья Фомич проговорил:

— Многое ломать придется.

Его, видимо, хорошо поняли. Бригадир Бобров сразу ответил:

— Сломаем, что надо!

— Да ведь не все от нас с тобой зависит. В совнархозе решают!

— А мы до всех дойдем, от кого зависит! И в совнархоз нам путь не закрыт.

Заулыбался парторг — тоже согласен с этим.

А что, спрашивается, ему-то надо? План завод выполняет, станки заведенным порядком из месяца в месяц выпускаются… Так не терпится Кропотову, как и мальчишкам этим, наводить новый порядок!..

— Оно конечно, — опять высказал вслух свои мысли Илья Фомич. — Можно и так… — И с сомнением качнул головой: не останется, поди, Григорий Свиридин в цехе, если не умаслишь его, не посулишь сохранить за ним выгоду…

— Не удержим… Заявление-бумажку подаст — и с концом. По собственному желанию через две недели — закон!

— Точно, точно! — воскликнул Павлик. — Обставит всех и уйдет! Бойкот ему объявили, а дальше что? Вот ты, — накинулся он на бригадира, — допытывался у нас, а теперь я тебя спрашиваю: что дальше с сестрой думаешь?

— И я интересуюсь! — вставила Минаева. — Отхлестали — и в сторону? Свадьба свадьбой, а теперь что предпринимать?

— Факт! — сказал и Салимжан. — Татарская пословица есть: после свадьбы музыка лишняя.

— Пословица, правда, не к месту, — заметил Максим.

— Почему это не к месту, почему? Хоть и очкастая твоя голова, а совсем плохо соображает! Если на свадьбу не пошли, так и после свадьбы не пойдем? И говорить с ней не будем?

— Да что говорить, что? — рассердился Александр. — Обговорено обо всем!

— Как же ты можешь так? — опять налетела на бригадира Минаева. — Без поддержки оставлять человека? Да если она не на ту дорогу свернула, догони да верни! В этом тоже наша задача!

Илья Фомич слушал, как спорят ребята, и чувствовал, что есть у них еще такие заботы, о которых он даже не подозревал. Он не знал, о чем они говорят, но видел, как дружно все убеждают бригадира… И особенно эта горластая… Боевая… Напористая. И всегда, что бы ни затеяла, наседает вот так, шумно, уверенно. Тоже сила в ней какая-то неугомонная! А бригадир вроде не желает чего-то сделать, словно бросает на полдороге взятую на себя ношу. Но сброшенный до срока груз, не донесенный до места, двойной тяжестью ложится на плечи.

И обидно сделалось Илье Фомичу, что именно бригадир Александр Бобров отказывается сейчас от чего-то, что для всех кажется важным. По-прежнему не зная и не догадываясь, о чем толковали ребята, Илья Фомич, сердито зашевелив усами, неожиданно громко закричал — впервые в жизни, на удивление всем окружающим:

— Не след отступаться, дорогуша, не след! Других учишь, а сам…

И пошел, ни с кем не прощаясь, словно бы и на остальных рассердившись.

…Александр смотрел на спину мастера, медленно удаляющегося по песчаной отмели, и было ему не по себе от неожиданного, даже вроде совсем непонятного стариковского выговора.

Но засмеялся стоявший рядом парторг:

— Поделом получил, бригадир! Растревожили человека, так теперь уж сами не проявляйте слабину. Загорелись, вот и маните своим светом других!

Манить светом?

Парторг словно прознал о давнишней, с детства памятной Александру сказке-мечте, в которой шел и шел вперед от домика к домику с золотыми окнами настойчивый мальчик… Он вырос и стал большим, этот мальчик, и шел сегодня не в сказке, а наяву, и уже не один — с ним друзья и товарищи, с каждым днем их становится больше! И что-то им уже удалось, недаром парторг добавил:

— Вы по-настоящему молодцы!

Но того, кто не верит ни в сказку, ни в нашу явь, чем его манить за собой? Как оживить мечты у тех, кого тронуло обидным холодком случайное разочарование?

— Хорошо, — сказал Кропотов. — Свиридина мы задержим. И с женой его, с твоей сестрой, Александр, я поговорю. А теперь плывите!

Он оттолкнул от берега лодку, и она заскользила, слегка покачиваясь.

— Так держать! — задорно крикнул Кропотов.

Павлик включил мотор. Он затарахтел.

За кормой забурлила вода. Лодка рывком подалась вперед и пошла быстрее. Зарываясь носом в солнечные блики, игривыми рыбками прыгающие по волнам, она вынеслась на середину речного разлива.

Александр оглянулся. Кропотов, прощаясь, махал руками…

— Запевай, Павлик! — крикнула Лена и первая начала:

Над широкой Обью

Бор шумит зеленый…

Подхватило сразу несколько голосов:

Над широкой Обью

Чайки день-деньской…

Весело рокотал мотор, шелестел за бортом пенистый вал, неслась лодка, и росла, крепла, вздымалась все выше песня о реке, по которой можно мчаться навстречу простору и ветру безгранично далеко — через глухой кедрач и седую тундру, хоть до самого океана…

И залился смехом сидящий на руках у Нади маленький Димка. А Лена поднялась во весь рост, подставив ветру лицо… Развевались ее светлые кудри, она пела со счастливой улыбкой, и Сергей, заботливо поддерживая девушку за локоть, тоже улыбался: вот уж когда действительно захватывает дух от восторга!

— Смотри, Саша! — вдруг схватила Александра за руку Надя.

Вдали под лучами солнца ярко сверкали стекла больших белых зданий — одного из бесчисленных рабочих поселков, разбросанных по высокому берегу в густой зелени бора…

— Горят! — воскликнула Надя и засмеялась, подумав, должно быть, о том же, о чем подумал и Александр. — Не вы ли уже зажгли их по-настоящему?

Но Александр ответил со смущенной улыбкой:

— Что ты, Надюша! Ведь у нас это только начало…

Content

Нет примирения!

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX