Шашечки и звезды

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Когда над землей прокатится гул ракетного двигателя, а по небу промелькнет изящный силуэт серебристого самолета с опознавательными знаками — бело-красными шашечками, в Польше не найдется человека, который не поднял бы вверх глаза и не проводил летящую машину дружелюбным, приветливым взглядом.

За штурвалом такого современного реактивного самолета сидит польский пилот — человек, олицетворяющий мечты и стремления не одного мальчугана.

Ежегодно многие польские юноши переступают порог Демблинской школы военных пилотов. И каждый год из стен этого прославленного военного учебного заведения выходит новый отряд ее выпускников — пилотов военной авиации народной Польши. Растет, развивается и крепнет наша авиация, становится все более современной.

Но помним ли мы о днях, когда она только рождалась? Знаем ли мы людей, которые закладывали фундамент ее нынешней силы и вписывали первые страницы ее героической летописи?

О тех годах, далеких, трудных, мы хотим рассказать в этой книге.

Это будет рассказ о том, как рождалась и крепла военная семья летчиков 11-го истребительного авиационного полка, об их сражениях в последние дни второй мировой войны.

История полка была сложной, а боевой путь прямым. Полк был организован, как и другие прославленные, легендарные части народного Войска Польского, на территории Советского Союза при огромной помощи советских специалистов: командиров, инструкторов, механиков.

11-й истребительный авиаполк прошел славный боевой путь от Карловки под Харьковом, где создавался 1-й польский авиационный корпус, через прифронтовые аэродромы в Иленже, Кутно, Бэленгах до Ейхштадта, затем в составе 3-й польской дивизии истребительной авиации, позднее получившей наименование Бранденбургской, принимал участие в последней схватке с врагом в небе над Берлином и Эльбой.

В дни фронтовой жизни закалилась и укрепилась боевая дружба. Советские летчики помогали нашим молодым парням овладевать сложной авиационной техникой. Советские летчики обучали своих польских друзей искусству летать и бороться, а затем вели за собой в бой за общее правое дело. Среди советских товарищей по оружию были двадцатилетний старший летчик Игорь Георгиевский, летчик Михаил Пономарев, двадцати одного года, и инженер радиосвязи этого авиационного полка лейтенант Иван Юрков. Герой последних победных воздушных боев полка над рекой Гавель Александр Красуцкий, пилоты Ян Голубицкий, Стефан Лобецкий и другие прибыли в часть уже в первые послевоенные месяцы. Общий боевой путь объединил этих людей, сражавшихся под эмблемой звезд и шашечек.

Полку довелось принимать участие в последних сражениях. Хорунжий Славек Скибина и командир эскадрильи капитан Шота Грудзелишвили погибли в последние дни войны, на пороге великой Победы. Память о них, об их подвиге живет и поныне.

Кем эти два пилота были бы сегодня? Они могли стать командирами авиационных полков, а может, преподавателями в военных академиях, воспитателями молодых поколений летчиков.

Они остались символом солдатского самопожертвования, верности присяге, символом сцементированной кровью польско-советской дружбы и боевого братства по оружию. Их жизнь — пример для нынешней молодежи, для тех, кто уже носит военную форму, и для тех, кто сегодня или завтра наденет форму польского солдата.

БОЕВАЯ РОДОСЛОВНАЯ

Дежурный радиотелеграфист снял наушники и потер руками уши.

— Нелегкая принесла! — выругался он. — Кончится ли сегодня эта лавина шифровок? Коля, — окликнул он сидящего поодаль сержанта, — бери этот неприятный подарочек и лети с ним к шифровальщику! Срочная шифрограмма.

Коля послушно сгреб лист, испещренный колонками цифр, поглубже натянул шапку на уши и вышел из землянки. «Подарочек» действительно объемистый. Парень глубоко вдохнул чистый осенний воздух и быстро направился к штабу полка.

Сентябрь 1944 года стоял здесь теплый и погожий. Солнце в полдень пригревало еще очень сильно, но по вечерам чувствовалось приближение осени.

Закаленные во многих воздушных боях с гитлеровской авиацией пилоты 832-го истребительного авиационного полка со знанием дела выполняли свои задания: летали на разведку противника, прикрывали полеты штурмовиков, бомбивших немецкие позиции, поддерживали атаки своей пехоты и танков. Однако с особым желанием они участвовали в воздушных боях и «свободной охоте» — так называли полеты, во время которых можно было «поохотиться» над вражеской территорией: настичь и сбить гитлеровского летчика или атаковать колонну автомобилей, железнодорожный эшелон. Естественно, для этого требовались хорошая выучка, опыт, точная ориентировка, быстрая реакция, высокое летное мастерство и храбрость. Во всем этом у наших ребят не было недостатка, как и подобает истинным летчикам-истребителям. Любовь к родине и ненависть к врагу, принесшему столько горя, были мощной движущей силой, воодушевлявшей на борьбу.

Коля приближался к бараку. В тот сентябрьский день очередные боевые вылеты закончились. Летчики вернулись с заданий и теперь собирались на ужин в летной столовой. На аэродроме в боевой готовности оставалось лишь дежурное звено.

В небольшом помещении лейтенанта Александра Молоткова, веселого, молодого, двадцати с небольшим лет, прозванного из-за его специальности кодировщиком, стояли клубы густого табачного дыма. Через окно проникали последние лучи солнца. У небольшого столика сидел лейтенант, склонившись над большой шифрограммой. Скрипнула дверь. Офицер оглянулся.

— А, это ты, Коля!

— Да. Принес новый «подарочек». Срочный.

— Срочный, говоришь? — В голосе лейтенанта не было энтузиазма. — Ну так давай. Посмотрим, что за подарок.

Резким движением руки лейтенант отодвинул лежащие на столе бумаги и принялся за новую работу. Опытным глазом среди колонок цифр он отыскал соответствующие обозначения и написал их на бланке. Через минуту он, тихо засвистев, отложил карандаш и достал очередную сигарету.

Эта шифровка по содержанию полностью отличалась от всех предыдущих. Бланк постепенно заполнялся словами и предложениями, однако было в них что-то непонятное. Осталось заменить на слова только несколько цифр. Еще подпись командира дивизии — знакомое сочетание цифр. Теперь только проверить и как можно быстрее доложить командиру полка.

Саша сложил кодовые таблицы и тщательно запер сейф, размышляя над содержанием полученной шифрограммы: «У этих радиотелеграфистов, однако, отличное чутье. Действительно, хороший подарочек…»

В соответствии с полученными распоряжениями полку предстояло немедленно приступить к сдаче самолетов и готовиться к передислокации. В глубоком тылу он должен ждать дальнейших распоряжений и приказов.

Лейтенант направился к командиру с этим новым неожиданным распоряжением, а сам все пытался понять, почему вдруг полку приказано покинуть фронт и полевой аэродром, прервать выполнение боевых заданий и отойти в тыл. Ведь здесь, на фронте, на счету каждый самолет. Да и пилоты в полку отличные. На их боевом счету не одна победа. За неполных три года военных действий полк выполнил несколько тысяч боевых вылетов. Только за последний год пилоты провели свыше восьмидесяти воздушных боев, во время которых сбито семьдесят девять самолетов противника, не считая нескольких подбитых.

«Ведь в полку летают старые, опытные летчики, — думал Молотков. — Старые, конечно, по фронтовому опыту. Многие из них, вот хотя бы капитан Василий Бородаевский, не одного фрица послал на землю. Победы давались, конечно, нелегко. Двадцать пилотов, товарищи, близкие друзья, не вернулись с боевых заданий… И такой полк, который столько раз отмечали и ставили в пример другим, должен покинуть фронт, идти в тыл. Будет расформирован? Ведь до сих пор полки расформировывались очень редко, и причем в наказание. А наш? За что? Почему?» У командира, подполковника Виктора Соколова, он застал начальника штаба полка и заместителя командира по политчасти. Офицеры вели оживленную беседу, когда Молотков появился в дверях.

Командир бросил взгляд на содержание документа и передал его заместителю.

— Вот, Сережа, то, о чем мы только что говорили. — И, посматривая на выражающее интерес лицо лейтенанта, добавил: — Да, да, Молотков. Ждет нас дальняя дорога. На юг.

Подполковник Баскаков встал, чтобы уйти.

— Нужно собрать офицеров и сообщить новость. Ты, может, пойдешь со мной? — обратился он к заместителю командира. — Надо будет поговорить с людьми, разъяснить причины этого решения, убедить…

— Конечно, иду! — с улыбкой ответил майор Волков.

За дверью они на минуту задержались, ожидая Молоткова.

— Сообщите дежурному, пусть объявит, что в двадцать ноль-ноль совещание всего офицерского состава. В двадцать один ноль-ноль собрать сержантский состав.

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

Молотков повернулся на каблуках и вышел, Волков и Баскаков неторопливо направились к столовой. Солнце уже резко клонилось на запад.

— Командир прав. Путь нам предстоит нелегкий. И притом задание совсем не из легких…

Баскаков кивнул головой.

— Ну так до двадцати ноль-ноль, — бросил на прощание Волков.

В столовой царило небывалое оживление. Гомон возбужденных голосов перекатывался по тесноватому помещению и выливался наружу через приоткрытое окно, Пилоты и техники бурно обсуждали последнюю новость, которая вытеснила даже такие местные сенсации, как то, что у кого-то во время выполнения задания пробило гидроаппаратуру и с трудом удалось выпустить шасси при посадке, а чьи-то заигрывания с черноглазой буфетчицей Машей были приняты равнодушно.

Офицеры плотным кольцом окружили Молоткова, пытаясь узнать от него какие-нибудь подробности. Саша отговаривался, ссылаясь на незнание. Повторял лишь, что полк должен быть расформирован и отправлен куда-то в тыл.

— Командир говорил, что на юг…

— Может, на пополнение? — спросил техник звена лейтенант Анатолий Белов.

— Ведь пополнить могут нас и здесь, на фронте, — возразил один из пилотов.

— Для этого вовсе не следует расформировывать полк, — во весь голос закричал взволнованный командир второй эскадрильи старший лейтенант Виктор Румего.

— Тем более такой полк, как наш! — поддержал его лейтенант Иван Зимаков из третьей эскадрильи.

— Если на юг, то, может быть, в Грузию? — опять бросил Белов, многозначительно поглядывая на единственного грузина в полку командира первой эскадрильи старшего лейтенанта Шота Грудзелишвили. Тот мечтательно улыбнулся.

Общий спор прервало появление в дверях командира полка и его заместителей. Все, как по команде, замолчали. Совещание открыл командир:

— Товарищи офицеры! В соответствии с приказом командования завтра наша дивизия приступает к сдаче самолетов и сборам в дорогу. Через несколько дней отправимся отсюда на новое место дислокации в район Харькова. Нам дано ответственное задание — помочь нашим польским союзникам создавать основы польской авиации. Вернее, это уже не основы, поскольку первые польские авиационные части существуют. Нашей задачей будет помочь в формировании новых польских авиационных полков.

По залу прошел ропот удивления.

— Расформирование нашего полка, с которым мы сроднились за эти несколько лет и который имеет богатые боевые традиции, нельзя рассматривать как выражение недовольства нашей деятельностью со стороны вышестоящих начальников. Совсем наоборот. Мы помним, что командование неоднократно отмечало работу наших доблестных и самоотверженных пилотов, техников и механиков. Именно поэтому нам поручено вместе с товарищами из других авиационных частей оказать помощь развивающимся польским военно-воздушным силам. Так что, видите сами, задание нелегкое и ответственное.

Командир сел за стол и кивнул майору Волкову, чтобы тот продолжал совещание. Волков не спеша встал. Какое-то время молча смотрел на офицеров. Лица их выражали напряженное внимание. Майор заметил это, улыбнулся и начал говорить:

— Вы все хорошо знаете, что наши войска, продвигаясь на запад, одержали в боях много замечательных побед. Нынешний год — это не сорок первый год, когда мы, захваченные врасплох, уступали врагу. Сегодня обстановка иная. Мы освободили почти всю нашу землю от фашистов. Вместе с воинами Войска Польского мы освободили также половину Польши. Наши части стоят уже на Висле. Оттуда недалеко до границ Германии и до самого Берлина. Теперь мы должны собрать все силы и добить гитлеровцев. В этом нам помогают поляки и другие наши союзники. Первая польская пехотная дивизия плечом к плечу сражается вместе с нами уже год. Теперь она развернулась в армию. Сейчас на освобожденной территории создается вторая польская армия, которая нуждается в танках, самолетах, пушках. Чтобы быть полноценной в бою, она должна иметь и авиацию.

Присутствующие с пониманием кивали.

— Польская армия пока располагает небольшим количеством летчиков, — продолжает майор. — Поэтому ей надо помочь. Польские курсанты уже обучаются в наших летных училищах, но, пока они сядут в самолеты, пройдет еще немало времени. Так что пока мы должны их заменить. Поэтому-то по решению наших начальников нас и направляют в Войско Польское. Во многих польских частях служат наши офицеры в качестве инструкторов и командиров, учат владеть советским оружием и боевой техникой. Мы будем поддерживать борьбу польских частей с воздуха и помогать польским летчикам, которые вскоре прибудут на пополнение, совершенствовать мастерство. Мы должны как можно лучше научить их бить фашистов.

— А что будет с нашим полком? — выкрикнул кто-то из зала.

— Славный боевой путь нашего восемьсот тридцать второго истребительного полка мы закончим здесь, — ответил Волков. — Мы войдем в состав польского авиационного полка. Этого требует от нас наше командование, наш интернациональный долг. Я надеюсь, что своим поведением вы оправдаете доверие Родины и в рядах польской авиации будете продолжать выполнение своей главной задачи — бить фашистов до полной победы! Есть ли вопросы?

По залу пронесся ропот. Летчики подталкивали друг друга локтями, подмигивали, шепотом обменивались замечаниями. Вдруг из угла раздался задорный голос одного из младших летчиков:

— Товарищ майор! А как с обмундированием? Мы тоже будем носить польскую форму?

Раздался приглушенный смех. Молодой человек спрятался за спины товарищей. Волков улыбнулся.

— Других вопросов нет? Ну что ж, товарищи, думаю, обмундирование — это не главное. В этой форме или в другой, самое важное для нас — успешно бить врага. А если этому искусству мы обучим и других, то это, пожалуй, только на пользу нашему общему делу! Верно? Если вопросов больше нет, совещание закончено! — Волков посмотрел на часы. — Через полчаса всем членам партии собраться в классе тактики. Должны обговорить нашу задачу.

Офицеры покидали столовую, оживленно беседуя.

— Ну что, — обратился Волков к командиру полка, — мы с начальником штаба идем теперь к сержантскому составу?

— Конечно, — кратко ответил Баскаков.

Совещание с сержантским составом закончилось быстро. Майор Волков несколько минут ожидал в классе тактики, пока соберутся члены партии. Он просматривал список всех коммунистов и комсомольского актива.

Задумался. Новое задание действительно было вовсе не простым. Одно дело направлять в польские части поодиночке офицеров и сержантов в качестве-инструкторов, и совсем другое — отправлять в союзную армию целый полк. Старый, кадровый полк, с боевым прошлым, традициями, сплоченным коллективом…

Именно так! Сплоченный коллектив. На него прежде всего надо будет опереться. А коммунисты, костяк коллектива, и здесь должны быть на высоте. Разъяснять, убеждать, объяснять.

«С польскими товарищами будет, пожалуй, легко бить общего врага. Под Ленино они хорошо себя показали. А впрочем, не только под Ленино. Традиции совместной борьбы уходят корнями значительно глубже. Революция 1905 года. Семнадцатый год… Дзержинский, Сверчевский… Интернациональные бригады в Испании.

И наши товарищи не подведут. Вот хотя бы, к примеру, начальник штаба. Кадровый офицер, настоящий коммунист, в партию вступил еще в 1939 году. Или наш Коля — Николай Полушкин — заместитель командира полка по летной части. Боевой, отважный летчик, требовательный к себе не меньше, чем к другим. В партии с начала войны».

В ожидании совещания майор продолжал припоминать членов партийной организации. Начальник инженерно-авиационной службы полка капитан Иван Шевченко, например, имеет, пожалуй, самый большой партийный стаж, с 1932 года. Впрочем, не он один, такой же стаж у майора Василия Гуляева, помощника начальника штаба по разведке. Этот опытный офицер принимал участие в финской кампании, отмечен несколькими боевыми наградами. Среди молодых найдется много хороших, мужественных и самоотверженных товарищей. Вот хотя бы лейтенант Владислав Лысоченко, опытный пилот и одновременно внештатный заместитель командира второй эскадрильи по политчасти.

Между тем в класс начали заходить первые коммунисты. Майор прервал свои размышления. Они прошли вместе большой путь и понимали друг друга почти без слов. Испытанные, опытные воины, мужественные товарищи, с которыми в войну приходилось делить трудные и счастливые минуты.

— Ну что ж, товарищи, — начал заместитель командира полка, — пожалуй, сегодняшнее собрание не стоит протоколировать. Будем его рассматривать как короткое совещание. Нас ожидает уйма дел, срок небольшой, а задание серьезное.

Присутствующие молча кивнули головой.

— Завтра в обеденный перерыв заместители проведут в эскадрильях короткие совещания и обсудят все неясные вопросы. Вечером состоятся комсомольские собрания. На каждое собрание пойдет назначенный заместителем командира эскадрильи член партии. Кроме того, в них примут участие командиры эскадрилий, которые поставят перед комсомольцами задачи.

Обсуждение было закончено. Вопрос ясен. Когда расходились, обменивались замечаниями о полученном задании, новом, интересном, заманчивом.

Полеты не проводились уже несколько дней — сдавали технику и готовились к отъезду, но работы в полку нисколько не убавилось. У всех хлопот по горло. Рассчитывались с батальоном аэродромного обслуживания, сокращенно называемым БАО, составляли последние донесения в штаб дивизии, подготавливали планы перебазирования. Командира полка и начальника штаба, которые приходили согласовать, подписать и утвердить документы, летчики буквально осаждали.

Подполковник Соколов отложил в сторону только что подписанный документ, затем вынул из папки очередной отчет о боевой деятельности полка. Тихо вздохнул, перед уставшими глазами запрыгали ряды цифр.

Вчитываясь в содержание отчета, командир вспомнил весь боевой путь своей части.

Сражаться с фашистскими оккупантами 832-й полк начал летом 1942 года, хотя был сформирован значительно раньше, еще в 1940 году, до начала Великой Отечественной войны. В свое время он входил в состав разных дивизий истребительной авиации. Вначале воевал на Северо-Западном, а затем на 2-м Прибалтийском фронте.

Подполковник мысленно вернулся в сравнительно недалекое прошлое. Сморщил лоб, рукой потер щеку. Нет, всего не мог припомнить. Для этого следовало углубиться в чтение многих донесений. Здесь же были данные исключительно за этот год.

Он опять бросил взгляд на отчет. Оснований для угрызений совести не было. С января по сентябрь полк совершил 2765 боевых вылетов. Они были различными: сопровождение штурмовиков и прикрытие их боевых действий, поддержка своих войск, разведка и так называемая «свободная охота». Самыми интересными для пилотов были именно вылеты на «охоту».

Командиру они хорошо запомнились. Он и сам имел на собственном счету несколько сот боевых вылетов и много сбитых фашистов. А в полку много таких, кто не уступал ему в мастерстве летчика-истребителя. Только в этом году летчики полка участвовали в 83 воздушных боях: сбили 79 и повредили 4 вражеских самолета.

Зазвонил телефонный звонок. Соколов узнал голос начальника штаба дивизии.

— Что у тебя нового? Готовитесь в дорогу?

— Полный порядок, товарищ полковник.

— С отчетами до отъезда успеете?

— Да. Большая часть уже готова, как раз подписываю.

— Чтобы потом не искали нас по всей стране, — пошутил начальник штаба.

— Можно не опасаться, товарищ полковник, Баскаков — солидная фирма, он за всем проследит до мелочей.

— Желаю успеха. Не забудь перед отъездом попрощаться. Неизвестно, когда и где нам еще доведется встретиться…

— Зайду обязательно. А встретимся вскоре. На торжествах в Москве, по случаю победы! — уверенным голосом сказал Соколов.

Перед его глазами возникли лица пилотов, прекрасных, отважных парней, молодцов, как он их часто любил называть. Разве не заслужил этого Вася Бородаевский, имевший на своем счету уже тридцать фашистских самолетов, из них пять в этом году? Трижды он был вынужден сажать поврежденную машину, а один раз даже на территории врага, откуда чудом возвратился к своим. А сколько раз совершал посадку с простреленными крыльями и перебитым рулевым управлением — трудно сосчитать. Его грудь украшают орден Суворова, два ордена Красного Знамени и медаль «За отвагу».

Настоящий ас, смелый решительный человек капитан Симонов. Он был ранен, ему ампутировали ногу. Но и с протезом он остался в боевом строю. По-прежнему умело и храбро бил врага. Только в этом году в воздушных схватках он уничтожил четыре фашистских самолета.

Командир машинально вертел в руках красный карандаш. Чертил им на листе сложные зигзаги, а мысли тем временем шли своим чередом. Да… Четыре сбитых самолета имел на своем счету и Коля Полушкин, по три — капитан Александр Марков и лейтенант Иван Коноваленко, командир звена из второй эскадрильи. В полку не было, пожалуй, пилота, который не сбил бы хотя один неприятельский самолет. Настоящие герои!

По лицу подполковника пробежала тень. Он подумал о тех, кто погиб в этих тяжелых боях. Двадцать четыре наших самолета потеряно и двадцать один поврежден. Самая тяжелая утрата — это смерть двадцати пилотов, близких фронтовых друзей. Трудно было смириться с мыслью, что уже больше никогда не увидишь их за штурвалом и что они никогда не приземлятся на своих машинах. Некоторые погибли над территорией, занятой врагом, и неизвестно даже, где искать их могилы… «Но наш боевой счет не закрыт. Война еще не кончилась. Мы за них еще отомстим», — думает командир.

Наступила ночь. В затемненной комнате небольшая настольная лампа бросала яркий свет на стол и на руки склонившегося над документами офицера. Соколов взглянул на часы, опять вздохнул и пододвинул к себе папку с бумагами. Было уже за полночь, когда он собрал и спрятал документы, быстро накинул меховую куртку и вышел. На небе сверкали звезды, складываясь в знакомые созвездия. Вблизи раздавались шаги нескольких человек: разводящий возвращался со сменой в караульное помещение. Издалека доносились глухие отголоски взрывов, которым предшествовали слабо видимые вспышки артиллерийских выстрелов. Это как бы сквозь сон тяжело грохотал фронт.

Наступил октябрь, а с ним и первые холода. Техника была сдана. Полк, разделенный на группы, ожидал прибытия эшелона. Наконец 6 октября вагоны были поданы.

Погрузка прошла быстро и четко. Возбужденные солдаты высовывались из окон вагонов и дверей теплушек, стараясь не пропустить сигнал отправления. Некоторые, наверное, хотели еще раз увидеть знакомую женскую фигурку. Лейтенанту Коноваленко даже показалось, что за станционными постройками промелькнул знакомый силуэт Веры, официантки из летной столовой, но он ошибся.

На следующий день эшелон двинулся на юг. Тринадцать дней и ночей паровоз, тяжело пыхтя, тащил нагруженный состав к новому месту назначения. Пейзаж за окнами менялся. Остались позади населенные пункты и леса Прибалтийских республик, поля Белоруссии, и вот эшелон оказался в просторных степях Украины. Поезд часто останавливался, иногда задерживаясь на малых станциях, а порой прямо в чистом поле.

Совсем недавно здесь шли тяжелые бои. Пассажиры видели разрушенные города, сожженные деревни, многочисленные окопы, траншеи, воронки от бомб и снарядов. В некоторых местах на большом пространстве был погублен лес. Раздробленные стволы, поломанные, оголенные кроны деревьев, изрубленные осколками ветви — все это выглядело как после жесточайшего урагана.

Солдаты знали, что это был за ураган.

Мрачнели лица, сжимались кулаки, когда разговор заходил о войне, о страданиях людей.

— Посмотрите, — с горечью сказал Саша Марков окружившим его пилотам, — что эти гады здесь после себя оставили! Сердце болит, когда смотришь на руины и пепелища! Куда ни глянь, всюду чуть ли не пустыня. Сколько же потребуется лет и сил, чтобы возродить здесь жизнь…

— Отплатим им за все это с лихвой, — произнес с ненавистью младший лейтенант Николай Пономарев. — Вот вступим на их территорию, тогда они узнают, что такое война. Надолго запомнят это…

— Придет война в их собственные дома, пусть сами попробуют, как это сладко! — раздались голоса.

— Какие вы храбрецы, если только на вражеской земле собираетесь показать класс?

Как по команде, все обернулись туда, откуда донесся хорошо знакомый, с нескрываемым оттенком иронии голос. Майор Волков поднялся со своего места в углу вагона и приблизился к собеседникам.

— Сначала, друзья, уничтожайте врагов в воздухе. Столько, сколько сможете и сколько встретите на своем пути, а уж потом думайте о других делах. Жаждете мести — очень хорошо! Но мстите врагу, а не его семье, женщинам и детям!

— Товарищ майор! — раздраженно возразил летчик. — Посмотрите вокруг! Что они здесь натворили! Одни пепелища, развалины!

— А что делали с людьми!.. — поддержал его другой. — Убивали, живьем сжигали, до смерти истязали, в прорубях топили.

— Кто? — спокойно спросил майор.

— Как это кто? Известно, фашисты! — ответили ему.

— Вот мы и бьем фашистов, товарищи! Это сейчас самое важное, верно? А придем на их землю, там посмотрим, что дальше делать. Но мы же советские люди. С детьми, женщинами и стариками воевать не будем.

Поезд мчался все быстрее через бескрайние просторы Украины.

Майор Волков был неутомим. Почти на каждой остановке он переходил из вагона в вагон, беседовал с воинами, отдавал распоряжения. Только ему одному известными путями добывал на станциях относительно свежие газеты и сообщал последние известия.

Осенью 1944 года никто не сомневался, что фашистская Германия уже выбивается из сил. Обширные территории, ранее захваченные оккупантами на востоке, были освобождены. Освобождена большая часть Польши. По землям Франции шли части западных союзников, продвигаясь к границам Германии. От фашистской коалиции поочередно отпали союзные государства — Италия, Румыния, Болгария. Клещи вокруг гитлеровской империи сжимались все крепче.

На оккупированных фашистами территориях усиливалось народно-освободительное движение. Взлетали в воздух немецкие эшелоны — это было делом рук народных мстителей, которые уничтожали не только военную технику, но и живую силу врага. В огне боевых сражений и партизанских схваток завоевывалась свобода для порабощенных народов Европы. Оккупантам не помогал даже разнузданный террор.

Осень 1944 года была последней осенью «тысячелетнего рейха», и уже ничто не могло повернуть вспять колесо истории. Требовалось еще несколько мощных ударов, чтобы окончательно разгромить врага. И эти удары сейчас тщательно подготавливались.

Обо всем этом говорил в беседах с летчиками майор Волков. На этот раз он несколько иначе ставил эти вопросы. Они теперь не только солдаты — защитники своей страны. Они — солдаты-освободители, призванные не только победить и уничтожить фашизм на своей земле, но и принести свободу другим братским народам.

А между тем армии готовились к новым боевым действиям. Фронт дошел до Вислы, где в боевых рядах находились советские и польские воины. В тылу создавались новые части народного Войска Польского. На освобожденной территории была сформирована его 2-я армия. В районе Харькова создавалась еще одна мощная ударная сила — 1-й польский смешанный авиационный корпус. В его состав должен был войти истребительный полк под командованием подполковника Соколова.

21 октября эшелон прибыл в Харьков. Летчики с любопытством смотрели из окон вагонов на большой и когда-то красивый город. Освобожденный несколько месяцев назад, он производил необычайное впечатление. Несмотря на огромные разрушения, Харьков был удивительно жизнеспособен, а его жители не падали духом. По очищенным от развалин улицам тянулись колонны автомобилей со снаряжением для фронта. Всюду полно войск. Жизнь в Харьковском гарнизоне била ключом.

На следующий день на станции Карловка приступили к разгрузке. Наконец после двухнедельного путешествия они были у цели. Со смехом и веселыми криками выпрыгивали летчики из вагонов, хватали свои скромные солдатские пожитки и грузились в видавшие виды грузовики.

На аэродроме и в казармах они застали оживленное движение. Оказалось, в Карловке уже находились штаб дивизии, один истребительный полк, батальон аэродромного обслуживания и некоторые подразделения дивизионного подчинения. Очередной полк истребительной дивизии формировался на расположенном в 25 километрах отсюда аэродроме в Краснограде. Их полк получил название 11-го истребительного, в Краснограде располагался 9-й, а вместе с ними в Карловке — 10-й истребительный полк. Все три полка входили в 3-ю истребительную авиадивизию. Отсюда вся 3-я дивизия, и в ее составе 11-й истребительный полк, должна была начать свой боевой путь.

СЕМЬЯ ЛЕТЧИКОВ РАСТЕТ

На дворе было еще совсем темно, когда капитан Шевченко вскочил с постели. Вначале он даже не понял, где находится. Было поразительно тихо. Чего-то явно не хватало. Лишь спустя мгновение он понял — не слышно непрерывного грохота вагонных колес.

Капитан зажег лампу и взглянул на часы. Скоро пять. С удовольствием умылся холодной водой, израсходовав при этом почти полное ведро. После экономии воды во время переезда можно было позволить себе такую роскошь. Скоро он уже энергично стучал в соседнюю квартиру, где расположились остальные офицеры инженерно-технической службы полка.

— Кудрявцев! Генин! Вставайте! Ну вставайте, черт побери, что вы дрыхнете, сони? Вылезайте из своих берлог! До полудня будете, что ли, отлеживаться? Это хорошо во время поездки, но не сегодня! Ведь с утра принимаем самолеты!

За дверью что-то задвигалось. Послышались заспанные голоса офицеров, не слишком лестные выражения в адрес того, кто устроил такой ранний подъем.

— Впервые за полмесяца уснул по-человечески, да и то поднимают черт знает в какой час, — бурчал под нос капитан Анатолий Генин.

Шевченко бросил еще раз магические слова «принимаем самолеты», и в комнате началось оживленное движение. Вскоре офицеры инженерно-технической службы полка собрались в столовой.

День начинался. Было холодно, дул пронизывающий октябрьский ветер. На так называемой стоянке выстроился длинный ряд новых боевых машин, предназначенных для полка. Они были присланы с авиационной базы несколько дней назад, а сейчас их должен был принять технический персонал.

Разделившись на группы, механики и техники дружно приступили к работе. Вынужденное безделье уже надоело им. Наконец-то они снова приступили к своей работе! Бывало, иногда сетовали и проклинали ее, когда на фронте было очень тяжело, когда даже ночи не хватало, чтобы сделать всю работу, а над душой стоял летчик и ждал, когда будет готов его самолет. Теперь же руки стосковались по знакомому делу.

К первому «яку» подошел капитан Шевченко в сопровождении инженера по вооружению капитана Игната Кудрявцева и инженера по электрооборудованию Генина.

— Ну что, Толя, опять начинаем свое?

— Начинаем, товарищ капитан!

В полдень стало чуть теплее. Механики поснимали ватные куртки и копошились у самолетов в одних гимнастерках. Работы хоть отбавляй. Проверяли моторы, вооружение, оборудование, воздушную и гидравлическую системы, общее состояние самолетов, шасси. Обследовали тщательно, сантиметр за сантиметром, все части. Самолеты, правда, были новые, прямо с базы, налетали немного часов, но приходилось проверять в них каждый винтик. Механики знали и помнили, что от их усердия, от их внимания и точности будет зависеть жизнь пилотов.

Обед проглотили наскоро. Спешили закончить работу до ночи, используя каждую минуту. Ведь полк должен быть как можно скорее в состоянии полной боевой готовности и приступить к летной подготовке — в полку много внимания уделялось дальнейшему совершенствованию мастерства пилотов. Кроме того, со дня на день ожидалось прибытие молодых летчиков, в том числе первых польских пилотов — выпускников советских авиаучилищ. Следовательно, надо как можно быстрее и лучше подготовиться к тому, чтобы их принять.

Тем временем в группе летного состава закончились теоретические занятия. Пилоты получили карты района Карловки и два часа изучали незнакомую местность, а затем провели штурманскую подготовку к полетам, нанесли трассу полета на карту и сделали необходимые расчеты времени. После обеда приняли участие в приемке и проверке самолетов.

Шевченко суетился между работающими механиками и техниками. Заглядывал в кабины, проверял, как продвигается работа, разговаривал с людьми, подсказывал и советовал. Не стеснялся и сам, засучив рукава, взяться за отвертку и ключ.

Наконец осмотр закончили. За целый день напряженной работы приняли тридцать два самолета ЯК-9 и один «кукурузник». В это время комиссия из представителей интендантской и других служб принимала бараки и техническое оборудование.

— Товарищ полковник, — докладывал на вечернем совещании капитан Шевченко, — инженерная служба выполнила поставленную задачу. Самолеты приняты. Состояние хорошее. Все в порядке, можно летать хоть завтра. О выполнении задач доложили все начальники служб и командиры эскадрилий.

— Спасибо, товарищи, — закончил совещание подполковник. — Поработали отлично! На сегодня довольно. Завтра нас опять ожидает трудный день.

Остались втроем. Соколов с усмешкой подмигнул майору Волкову и спросил:

— Ну, заместитель? Как чувствуешь себя в польском полку? Хорошо?

— Да, товарищ командир.

Они посмотрели друг на друга, и дружеская улыбка озарила их лица. У окна стоял Баскаков и тоже широко улыбался.

Лейтенант Константин Еремин сложил бритвенный прибор. Посмотрел в зеркальце, спрыснул шевелюру одеколоном и оглянулся в поисках шапки.

Дверь с шумом распахнулась, и в комнату влетел как ураган младший лейтенант Зимаков.

— Костя, ты еще здесь? А там Василий дождаться нас не может! О! У тебя есть одеколон? Дай немного, мой уже кончился, а военторга я еще не нашел…

Не ожидая разрешения, он схватил флакончик со стола и щедро плеснул содержимое на голову. Еремин посмотрел и безнадежно махнул рукой.

— С тебя причитается по меньшей мере пол-литра одеколона, — по-деловому отметил он.

— Хорошо, хорошо, — успокоил его товарищ.

Вышли в густеющие сумерки, освещенные немногочисленными лампочками. Карловка находилась в глубоком тылу, и затемнение соблюдалось не очень строго. Гитлеровская авиация не имела уже сил, чтобы совершать рейды в глубокий тыл, поэтому люди не опасались налетов.

За углом их поджидал Бородаевский.

— Не могли дольше копаться?

— Я давно был готов, а Зимаков воспользовался случаем и искупался в моем одеколоне, — ответил Костя.

— Только спокойнее на земле, орлы! — утихомирил их Бородаевский.

Он был старше их по возрасту, званию, имел больший опыт. Кроме того, он был командиром эскадрильи. У него крепкие руки и меткий глаз, в чем убедился не один гитлеровский ас.

Теперь же он вел летчиков, как сам сказал, на «ночные полеты», а точнее — на «облет погоды». Эти термины успешно применялись к совершенно иным ситуациям.

Вышли на дорогу, свернули влево и направились к центру. Карловка — небольшой городок, насчитывающий несколько тысяч жителей. Вероятно, потому, что не был сильно разрушен во время военных действий, он стал местом расположения крупного авиационного гарнизона.

Друзья шли по середине дороги, внимательно осматриваясь по сторонам. Миновали школу, в которой часть классных комнат заняли солдаты из технической службы полка. Прошли мимо просторного гимнастического зала и клуба, где находился кинозал.

Еремин взглянул на часы.

— Через полчаса сеанс. Пойдем?

— Конечно! Давно уже не был в настоящем кинотеатре…

— Может, встретим там девушек… — с надеждой в голосе добавил Зимаков.

Двинулись дальше. Не доходя до окраины городка, заметили очертания железнодорожного вокзала, обрамленного бусинками цветных сигнальных огней. Вблизи возвышалось высокое темное строение.

— А это что?

— Ой, Зимаков, Зимаков, — с напускным возмущением в голосе сказал Бородаевский, — если ты не знаешь, то влеплю тебе двойку по штурманскому делу! Ведь всего лишь несколько часов назад ты изучал карту и познакомился с особенностями местности. Ну и что? У тебя уже все выветрилось? Интересно, что ты сделаешь, если тебе придется здесь ночью приземляться? На что надеешься?

— Правда, это ведь элеватор, — спохватился летчик. — Ну и ротозей же я…

— Предлагаю развернуться на сто восемьдесят градусов, — бросил Костя, — а то в кино не успеем.

Повернули назад и ускорили шаг. В сторону клуба тянулись люди небольшими группами и поодиночке.

— Давно не видел столько штатских одновременно, — сказал Зимаков.

— Да и в военных нет недостатка, — добавил Еремин, увидев множество людей в военной форме.

— Почти все незнакомые.

— Они, наверное, из десятого истребительного полка, — предположил Бородаевский.

У самого кинотеатра они встретили знакомых офицеров. Некоторые стояли в окружении молодежи, балагурили с девушками.

— Ну вот, — проворчал недовольный Василий, — мы туда и сюда мыкались, а они здесь не зевали…

— Не горюй, и нам хватит. Как только девушки заметят такого летчика, как ты, тут же бросят их и прилетят к нам,- — пошутил Ваня Зимаков, стараясь взять реванш за историю с элеватором.

Капитан хотел что-то ответить, но тут заметил, как из-за угла им машет рукой Пономарев:

— Идите сюда! Представлю вас девушкам!

Поспешили к нему, но, прежде чем протиснулись через толпу в вестибюле, раздался звонок. Демонстрировался фильм «Веселые ребята». Зал не отапливался, через щели окон тянуло холодом, но этого никто не замечал. Время от времени раздавались взрывы смеха.

Костя глядел на экран, но уголком глаза упорно посматривал влево. Рядом сидела молоденькая девушка и громко смеялась, а иногда даже попискивала от удовольствия. Еремин наклонил к ней голову.

— Смешной фильм, правда?

Девушка на миг оторвала взгляд от экрана, большими черными глазами всмотрелась в лицо летчика.

— Смешной…

Набравшись храбрости и пользуясь темнотой, он решительно стал искать ее руку. Нашел. Маленькая теплая ладонь быстро выскользнула из его пальцев. Костя отдернул свою руку.

— Товарищ лейтенант, вы что?

Смущенный Еремин ничего не ответил, но не перестал украдкой поглядывать на соседку. Когда зажегся свет, он увидел, что девушка приглядывается к нему. Ему захотелось что-нибудь ей сказать, завязать беседу, но, как на зло, в голову ничего не приходило. И тут кто-то потянул его за рукав. А, это Зимаков.

— Чего тебе? — спросил Еремин не очень вежливо.

— Идем быстрее, Василий ждет!

— Что? Опять он?

— Да… хочет поговорить с нами, кажется, по важному делу!

Еремин огляделся вокруг. Девушка исчезла. Черт бы побрал Зимакова вместе о Васькой! А девушка была такая славная…

Возле кинотеатра уже почти никого не было, издали доносились веселый смех и возгласы расходящейся молодежи. Бородаевский энергично схватил друзей за отвороты шинелей.

— Как вам понравился фильм?

— Хороший!

— А как вам понравился ансамбль «Дружба»?

— Превосходный.

Капитан на момент умолк и еще сильнее потянул их за отвороты.

— Ребята, — проговорил он проникновенным шепотом, — а не организовать ли в нашем полку художественную самодеятельность?

— Васька! Отстань, ты что, спятил? — запротестовал Еремин, вырываясь.

— Почему? Тебе не нравится моя идея?

— Оставь ворот, оторвешь! А насчет самодеятельности — это мысль… Надо обдумать.

Дома, погасив свет, они еще долго обсуждали, как лучше организовать самодеятельность. Наконец, прежде чем заснуть, решили:

— Завтра пойдем с этим к Волкову.

В понедельник подъем был в четыре. Летчики вяло вставали с теплых постелей: за две недели отвыкли от раннего подъема и ночных тревог. Но командиры эскадрилий и звеньев поторапливали.

— Быстрей, ребята, быстрей! Ведь сегодня первый день полетов! Надо собраться на аэродром!

Пилоты стряхивали с себя остатки сна, поспешно кончали утренний туалет и выскакивали во двор. С шутками и смехом садились в автомашины. Славные газики, пыхтя и фыркая, словно норовистые кони, повезли их к столовой.

Когда начали завтракать, утреннюю тишину разорвал знакомый рокот мотора самолета. Ровно в четыре тридцать, еще до рассвета, начался традиционный «облет погоды». Обычно вылетал один из наиболее опытных пилотов, чтобы в радиусе нескольких десятков километров от аэродрома проверить атмосферные условия. Время от времени прислушивались, как работает мотор.

— Идет на второй круг…

— Теперь идет к нам!

— Заходит на посадку? Нет, пожалуй, пикирует!

Над спящим городком низко прокатился и постепенно затих гул мотора.

— Здорово пошел на бреющем, — похвалил кто-то из летчиков.

— Похоже, сам «дед» облетывает сегодня погоду.

— «Дед» или Коля Полушкин…

— Да, ты прав. Это в их стиле.

— Хватит разговаривать, друзья! Кончайте завтрак и выходите. Едем на аэродром.

Командир первой эскадрильи старший лейтенант Шота Грудзелишвили стоял в дверях, поторапливая летчиков. Среднего роста брюнет, с выразительным, продолговатым лицом, он говорил с заметным грузинским акцентом. В полку его ценили за мастерский пилотаж и многочисленные воздушные победы.

Грудзелишвили не зря поторапливал своих подчиненных: его эскадрилья должна была лететь первой. Точно в пять вырулила на старт его машина. Руководитель полетов принял доклад о готовности.

— Старт разрешаю, — раздалось в наушниках шлемофона старшего лейтенанта.

Грудзелишвили еще раз бросил взгляд на приборную доску, удобнее устроился на сиденье, коснулся рукой застежки на пристяжных ремнях и медленно передвинул рычаг газа вперед. Незаменимый работяга «кукурузник» вздрогнул и тронулся с места, катясь все быстрее по траве аэродрома. Еще несколько десятков метров — и машина послушно взлетела, унося на своем борту двух пилотов. Спустя десять минут они приземлились, и тут же следующая пара летчиков поднялась в воздух.

— Эх, полетать бы на боевой машине, — вздохнул ожидавший своей очереди Зимаков, — а не на этой летающей этажерке. — У Зимакова, как у каждого боевого летчика, особенно молодого, был не в почете тихоходный «кукурузник».

— Не брюзжи. Сам знаешь, это тоже боевая машина. Ночной бомбардировщик, — возразил Бородаевский.

— Верно, боевой, но не для летчика-истребителя. Плетется в воздухе, как извозчик. Скорость не увеличишь, никакой фигуры высшего пилотажа не сделаешь… Это не «як»!

— А ты когда последний раз летал на «яке»?

— Как это когда? — удивился Зимаков. — Ведь знаешь не хуже меня. Месяц назад.

— И хотел бы сразу после такого перерыва в полетах сесть на истребитель? А разве не надо восстановить навыки и умение пилотирования? Вспомнить то, что за месяц успел забыть, пока не держал в руках рычаги управления? А как с проверкой в воздухе? Какой же будешь подавать пример молодым летчикам?

— Тебе бы только ворчать на нас да ругаться, — надулся Зимаков. — Знаю, надо проверить друг друга вначале на «кукурузнике», но хотелось бы скорее на боевую машину…

— Не огорчайся, скоро полетишь.

— Знаю. А пока полетим на «этажерке». Сделаем малый круг над аэродромом. Фактически налетаюсь…

— Не ворчи. После малого круга будет и большой, — успокаивал Бородаевский вспыльчивого товарища.

— Это уже лучше. Трасса в несколько сот километров всегда лучше малого круга над аэродромом.

— Если хорошо сдашь зачет по первому контрольному полету, я позволю тебе первому стартовать на «яке».

— Прекрасно! — обрадовался Зимаков.

Василий усмехнулся. Ох уж эти молодые пилоты! Нетерпеливые, горячие, жаждущие летать, сражаться! Если разрешить, наверняка не выходили бы из своих машин, пока силы не иссякнут. Это хорошо. Так и должно быть. Вспомнил он свои первые шаги в воздухе. Был таким же, как и они, нетерпеливым, день без полетов считал погубленным, потерянным.

Восстановление навыков проходило быстро и четко. Несмотря на месячный перерыв в полетах, летчики превосходно справлялись в воздухе. Не удивительно, ведь они не были новичками. Достаточно было сделать один-два полета по кругу, чтобы вспомнить все необходимые операции.

Около полудня в небо над аэродромом стали один за другим взмывать самолеты. Первая эскадрилья уже приступила к полетам на «яках», остальные ждали своей очереди, летая между тем парами на неутомимом «кукурузнике». С двенадцати часов летчики из третьей эскадрильи перешли на малый круг на истребителях.

Теперь у капитана Бородаевского (он стал руководителем полетов после командира полка) работы было полно. Он чувствовал себя так же, как на фронтовом аэродроме, во время напряженных боевых операций. Каждую минуту стартовали и приземлялись машины. Василий был в своей стихии.

Машины постепенно уходили все дальше в глубь территории, до сих пор знакомой лишь по карте. Пилоты переходили с малого круга на большой, все лучше узнавали район аэродрома, все увереннее вели машины, точнее выполняли маневр захода на посадку, восстанавливая навыки после длительного перерыва в полетах.

К приземляющимся машинам подбегали механики, засыпали летчиков вопросами о работе мотора и всего оборудования в воздухе. Довольные похвалами, они поспешно заправляли пустые баки, осматривали самолеты и выпускали их на очередной старт.

Старший техник второй эскадрильи лейтенант Николай Сидоров с особой заботой осматривал каждый приземлившийся самолет.

— Саша, как там было наверху? Все в порядке? — стараясь перекричать шум мотора, спросил он у командира звена лейтенанта Смирнова.

— У меня все в порядке! — ответил тот.

— А в звене? — не отступал Сидоров.

— В порядке! Старайтесь и дальше так, хлопот с техникой не будет!

Николай кивнул головой и побежал к очередной машине.

— Ну, как у тебя?

Вместо ответа пилот протянул руку и поднял вверх большой палец, после чего захлопнул фонарь и вырулил самолет на старт.

Хлопот с техникой не было. Щедро была вознаграждена изнурительная работа при приемке, когда каждый самолет тщательно проверялся от винта до рулей управления.

Наконец летчики могли летать! Погода тоже не подвела. Будто полковой метеоролог имел связи в «небесной канцелярии» и уладил это дело по знакомству. Солнечный день настраивал на оптимистический лад. Красота украинской земли радовала глаз. В сердцах летчиков воцарилось чувство покоя, исчезла напряженность.

Кошмар войны, ее жестокость, постоянная опасность — все это отошло сейчас куда-то далеко. Недавние фронтовые бои, изматывающие боевые вылеты, полные драматизма воздушные схватки, минуты огромного напряжения — все это казалось теперь очень далеким, нереальным, почти несуществовавшим. После перерыва в боях, продолжавшегося почти несколько недель, они чувствовали себя отдохнувшими, как бы заново рожденными, и даже начали тосковать о прежней фронтовой жизни.

И вот теперь они летали в глубоком тылу, вдалеке от водоворота войны. Через фонари кабин уже не смотрели они на дым пылающих деревень и городов, не было смертельных схваток с воздушным противником. Под крыльями не было сражений, в прицелах не мелькали так хорошо знакомые силуэты самолетов с черными крестами на крыльях и фюзеляжах. Широкую и просторную возвышенность покрывали возделанные поля. Пилоты видели, как на звук пролетающей машины люди, работающие на полях, поднимали головы, выпрямляли согнутые в работе спины, смотрели вверх и взмахом рук посылали незнакомым летчикам привет.

Окружающие Карловку деревни Варваровка, Халтурино, Поповка и Федоровка, отчетливо видные с самолета, лежали среди фруктовых садов.

Осень окрасила украинские поля, сады и немногочисленные рощицы целой гаммой красок — от зеленого и желтого до красного и коричневого. Сверху все это выглядело еще прекраснее, как разноцветный, переливающийся красками ковер, обрамляющий темные уже поля и еще зеленеющие луга.

Да, война уже далеко отсюда. Но пилоты знали, что пока она не завершится полной победой, им не будет покоя. И эта короткая передышка скоро закончится. Вскоре в новом составе, с новыми силами они возвратятся туда, где продолжается схватка с врагом, — на фронт.

ПАРНИ ТЕХ ПАМЯТНЫХ ДНЕЙ

В три с минутами совершили посадку последние экипажи. Самолеты поставлены на стоянки. Шум моторов стих, пилоты отправились на обед. Работа на аэродроме однако не прекращается. После полетов машины перешли во владение к техникам и механикам.

В летной столовой пилоты сидели за столами и, ожидая обеда, делились впечатлениями о сегодняшних полетах. Однако ожидание слишком затянулось. Наконец официантки внесли миски с вкусно пахнущим супом. Саша Смирнов, не страдающий отсутствием аппетита, получил огромную порцию. Летчики начали есть, и вдруг раздался голос майора Полушкина:

— Товарищи, подождите минуточку! Еще не пришел командир полка!

Удивленные, все подняли головы от тарелок. Это что-то новое. Как правило, только в эскадрильях пилоты ожидали своего командира, чтобы вместе начать есть. Командира полка никогда не ждали. Вскоре все прояснилось. Дверь открылась, и вошли подполковник с майором Волковым. За ними — молодые незнакомые офицеры в новеньком летном обмундировании.

— Ага, пришло пополнение, — шепнул Смирнов соседу.

— Ребята выглядят ничего…

— Посмотрим, что из них получится.

На восьмерых новоприбывших устремились все взоры. Новенькие смущались, чувствовали себя неловко. Минуту стояла тишина. Молодых выручил командир полка.

— Дорогие друзья! Мы от всей души приветствуем в нашем коллективе прибывших сегодня молодых товарищей по оружию, офицеров-пилотов, выпускников летного училища в Рогани. Некоторые из вас тоже закончили это училище. Оно подготовило немало отличных летчиков. Я убежден, что вы примете в нашу летную фронтовую семью этих молодых людей и передадите им свой опыт. Я уверен также, что и они не обманут наших надежд и уже скоро мы вместе будем бить фашистов!

Горячие аплодисменты прервали на момент речь командира.

— Теперь, — продолжал подполковник, обращаясь к прибывшим, — в соответствии с назначением пойдете в эскадрильи. Поближе познакомимся позже, а сейчас самое время пообедать.

Молодые беспомощно осмотрели зал. Где здесь какая эскадрилья, куда идти, где садиться? Майор Волков начал зачитывать фамилии и место назначения.

— Красуцкий и Макиенко — первая эскадрилья!

Со стула встал Грудзелишвили. Он указал новичкам их места, быстро подготовленные товарищами по эскадрилье.

— Ермакович, Пойманов и Халкин — вторая эскадрилья!

Из второй им навстречу вышел заместитель командира эскадрильи по политчасти и повел за собой всю тройку к столу.

— Скибина, Федин и Пирогов — третья!

Эти трое пошли туда, где с лукавой улыбкой им подавал знаки Еремин. Волков подождал, пока молодые летчики представились своим командирам и сели за стол.

— А теперь к делу! — приказал он весело, подняв ложку вверх.

На этот раз обязательная во время обеда тишина была нарушена. Молодых товарищей засыпали вопросами об училище, учебе, о старых знакомых из Рогани и десятками других. Они сначала несмело, а потом все увереннее отвечали, а затем и сами стали расспрашивать о полке, его задачах и делах, связанных с боевыми действиями. Это были молодые, энергичные пилоты, жаждущие как можно скорее сразиться с врагом.

Обед закончился в приятной дружеской атмосфере. Наибольшее веселье царило за столиками третьей эскадрильи, ибо там, где Костя Еремин, всегда весело.

— Товарищ полковник! Пилоты одиннадцатого польского истребительного полка собраны по вашему приказу! Докладывает командир первой эскадрильи старший лейтенант Грудзелишвили.

— Спасибо. Садитесь, товарищи. Новенькие все здесь? — Командир посмотрел на собравшихся офицеров.

— Так точно, — встав, ответил Скибина.

Соколов сел среди пилотов. Они задвинули стулья и столики, освободили побольше места. Рядом сел майор Волков. Оба любили такие непосредственные встречи со своими ребятами, как между собой они называли пилотов.

— Ну что ж, друзья, — начал Соколов, — официальное знакомство уже состоялось. Теперь хотелось бы рассказать нашим новым товарищам о полке, его боевом пути, старых заслугах и нынешних задачах.

Командир говорил о боевой солдатской дружбе, ее значении для выполнения задач, вспоминал о боевых эпизодах, в которых принимали участие он сам и его товарищи.

— Это было семнадцатого мая нынешнего года, — рассказывал командир. — Дни недели путаются, но, кажется, была среда. Впрочем, не в том суть. Мы выполняли полеты — сопровождали штурмовики, прикрывали их от вражеских истребителей. Третью группу прикрытия вел в тот день капитан Бородаевский. Они встретили группу из двадцати пикирующих бомбардировщиков Ю-87 в сопровождении двенадцати истребителей ФВ-190, летевших на восток. Мы, естественно, атаковали врага. Завязался ожесточенный воздушный бой, в котором перевес сил был явно на стороне противника. Наши «яки» стремились не только прикрывать свои штурмовики, но одновременно и атаковать врага. Бой затягивался. Немцы, придя в себя после неожиданной атаки, начали смелее нападать на наших смельчаков. Бородаевский — опытный летчик — быстро оценил обстановку и принял решение доложить на свой аэродром и вызвать помощь. В эфир полетел его голос:

— «Нивка», я — двадцать четвертый, «Нивка», я — двадцать четвертый! Встретил более тридцати фрицев в шестом районе! Веду бой! Дайте подкрепление!

В наушниках сквозь треск и свист он услышал голос командира полка:

— Двадцать четвертый, я — «Нивка». Понял вас. Веди бой, высылаю подкрепление.

Долго ждать не пришлось. На аэродроме в полной готовности стояли два звена. Скоро шестерка «яков» под командованием старшего лейтенанта Маркова стартовала и присоединилась к сражающейся группе. Неожиданное появление шести истребителей вызвало замешательство и панику среди фашистов. Теперь преимущество было на стороне советских истребителей. После короткого боя четыре Ю-87, окутанные огнем и дымом, рухнули на землю. Спустя мгновение их судьбу разделил еще ФВ-190. Волоча за собой длинный шлейф дыма, он резко снижался. Бородаевский успел краем глаза заметить, как на месте падения гитлеровского самолета взметнулся столб огня.

Остальные немецкие самолеты быстро вышли из строя. Они поспешно поворачивали на запад, сбрасывая бомбы на свои позиции. Наши возвратились на аэродром без потерь, вписав на боевой счет полка пять фашистских машин. Одержанная победа, — продолжал Соколов, — была результатом хорошей подготовки, железной дисциплины в воздухе и добрых товарищеских отношений. Все наши летчики помнили о взаимодействии и о прикрытии товарища во время атаки. Немцы об этом забыли, пытаясь сражаться, а затем спасаться в одиночку, именно поэтому они понесли такие потери.

Командир кончил рассказывать. Молодые летчики смотрели на Бородаевского. Тот сидел скромно, будто речь шла о ком-то другом.

— Самое важное — не терять головы. Из любого, даже очень трудного, положения можно и надо найти выход, — добавил майор Волков. — Василий, — обратился он к Бородаевскому, — расскажи, как тебе пришлось идти на вынужденную посадку…

— Вы какую имеете в виду, товарищ майор? — с улыбкой спросил Бородаевский. — Мне три раза случалось так садиться.

Пилоты зашевелились. Новенькие даже ахнули от удивления. «Смотри, смотри, — говорили их глаза, устремленные на капитана. — Три раза имел вынужденную посадку… Видно, не так уж это страшно, коль можно выкарабкаться…»

— Расскажи о той, на территории врага, — подсказал Шота.

— Ладно, могу и о той.

Бородаевский поудобнее уселся на стуле. Новички тем временем без стеснения рассматривали его. Они уже знали, что это один из лучших летчиков полка, и с нетерпением ожидали его рассказа. Василий заметил это. Для большего эффекта он начал не сразу. Вначале огляделся вокруг, посмотрел в окно, бросил взгляд на часы, как бы рассчитывая время своего рассказа.

— Ну и артист!.. — шепнул Зимаков соседу.

— Набивает себе цену, хитрец! — пробормотал тот в ответ.

— Это произошло пятого июля, — начал наконец капитан. — Точно помню, оставалось два дня до юбилея полка. Стартовали мы двумя парами с задачей разведать вражеский аэродром Пурино. Задача была легкой. Мы обнаружили, что на аэродром базируется пятнадцать истребителей ФВ-190, и уже возвращались домой. А между тем гитлеровцы, встревоженные появлением наших самолетов над их территорией, вызвали на нас огонь своей зенитной артиллерии, которая до тех пор молчала. Мы попали под сильный артиллерийский огонь. Я решил воспользоваться случаем и проучить фашистов. Мы передали добытые разведданные по радио, и я приказал: «Наземная цель слева! По одному, начиная от правого — вперед!» Сам атаковал первым, за мной — Зайцев, Демченко и Бриль.

После первого захода несколько орудий умолкло, но во время второго две наши машины были повреждены. Последняя пара выполняла очередную атаку, в это время в третий самолет угодил осколок снаряда. Мне тоже при этом досталось. Несмотря на наши яростные атаки и меткие очереди, фашисты продолжали обстрел. Надо было прекращать бой и быстро возвращаться на аэродром. К счастью, ни одна из наших машин не была сбита.

Оставив позади десять разбитых зенитных орудий, мы тащились на покалеченных самолетах до линии фронта. А между тем наши машины становились неуправляемыми. Демченко, Зайцев и Бриль с трудом довели свои самолеты до линии фронта и тут же совершили вынужденную посадку. Со мной было хуже. Я чувствовал, что не дотяну до наших. Еще минута — и машина безжизненно упадет вниз. Мотор перестал работать, машина быстро теряла высоту.

Надо было срочно принимать решение, на обдумывание не оставалось времени. Были повреждены мотор и рулевое управление, что затрудняло выполнение какого-либо маневра и вообще управление самолетом. Подо мной были густые заросли и лес. Я решил идти на них. Нигде поблизости не было видно строений, и я подумал, что здесь, возможно, нет немцев. Постепенно снижаясь, я направил самолет в густой молодняк. Перед самыми зарослями мне еще удалось резко задрать нос машины, чтобы по возможности избежать капотирования. Крылья уже задевали верхушки более высоких деревьев. Самолет быстро падал вниз.

Сильный удар. Я почувствовал острый толчок и боль в плечах от врезавшихся в тело ремней. Самолет лежал неподвижно в кустах, немного зарывшись в подмокшую почву, которая при ударе слегка самортизировала. Вокруг стояла тишина. Я быстро отодвинул фонарь, который, к счастью, не заклинило, и выбрался на крыло. Кругом ни души. Спрыгнул на землю, выпустил немного бензина из бака и поджег самолет. В этот момент у меня было такое ощущение, будто я предаю своего верного друга. Но иного выхода не было… Я еще раз осмотрелся вокруг и, держа пистолет наготове, нырнул в лес.

Продираясь через заросли, я напрягал слух, чтобы услышать взрыв, но по-прежнему все было тихо. Я забеспокоился. Неужели плохо поджег самолет? Вернуться или побыстрее отсюда уходить? Минуты казались вечностью, а я никак не мог принять решение. И вдруг сильный взрыв! Земля под ногами вздрогнула. Наконец! Взорвался! Теперь что есть мочи бегом в лес! Как можно дальше вглубь, на восток! Устав от бега и перейдя на быстрый шаг, я только тут полностью осознал опасность. Ведь немцы бросятся в погоню с собаками! Несмотря на усталость, я ускорил шаг. Надо как можно дальше уйти от места падения самолета…

Несколько раз мне уже казалось, что я слышу погоню, голоса людей и лай собак. Я снова срывался и бежал, бежал. К счастью, погони не было. Посмотрел на часы. С момента вынужденной посадки прошло почти два часа. Подсчитал, что пробежал за это время около десяти километров. Думаете, это мало за два часа? Тогда попробуйте сами бежать в летном комбинезоне через лес… Сбавил шаг, а затем решил немного отдохнуть.

Бородаевский прервал рассказ. Похлопал рукой по карману. К нему одновременно протянулось десять рук с папиросами. Молодые пилоты не сводили с капитана глаз, да и остальные, хотя уже не раз слушали этот рассказ, также были очень внимательны.

— Подлез я под раскидистую ель и, видимо, сразу же заснул. Разбудил меня вечерний холод. Решил сориентироваться, хотя бы приблизительно. По заходящему солнцу и карте довольно грубо определил место своего нахождения. Лес оказался большой. Я подумал, что в нем должны быть партизаны. Только как к ним попасть, не наткнувшись на немцев? При себе я имел только папиросы, спички и небольшой карманный перочинный ножичек, не считая, конечно, пистолета с двумя обоймами патронов. В случае встречи с немцами долго сражаться не пришлось бы.

Я решил идти прямо, в глубь чащи. В лесу быстрее смеркается, но я шел по тропинкам и напрямик до наступления полной темноты. Наконец нашел подходящее место для ночлега и заснул как убитый.

На рассвете меня разбудило щебетание птиц. Было четыре часа утра, но в лесу еще царил полумрак. Опять пошел вперед. Голод все сильнее давал о себе знать, но я шел не останавливаясь, потому что решил, пока есть силы, как можно скорее найти наших людей. Около полудня наткнулся на затерянную в лесу хатенку. В ней никого не застал, но было видно, что люди здесь живут. Отдохнул, нашел немного пищи и утолил голод.

Встретил в лесу старика, собирающего хворост. Он внимательно меня оглядел, расспросил о том и о сем, а потом сказал, как идти дальше, чтобы попасть к партизанам. Так я шел до самого вечера и весь следующий день, встречая по пути людей, которые кормили меня и указывали дорогу. Лишь седьмого июля, в годовщину рождения нашего полка, я добрался до партизанского отряда. Оттуда через Москву в полк пошло сообщение о том, что я жив. Должен добавить, что меня считали погибшим. Надежды на мое возвращение уже не было никакой…

— Верно, — сказал Волков. — Но на это были причины. Ты ведь по радио не сообщил, что твой самолет подбит и ты идешь на вынужденную посадку, а Зайцев и другие летчики сказали, что ты даже не долетел до линии фронта.

— Да, действительно так было. У меня радио было повреждено в бою. Но вернемся к рассказу. У партизан я провел три дня. Это веселые и храбрые ребята. Вредят фашистам, как только могут. Спрашивали у меня о Большой земле, о том, как мы воюем с немцами и когда наконец двинемся вперед. Спустя три дня наступил долгожданный момент. На обширной лесной поляне приземлился наш почтенный У-2. Я тепло распрощался с партизанами и через час лету опять оказался в своей полковой семье.

Бородаевский закончил. Наступило длительное молчание.

— Товарищ капитан, расскажите еще чего-нибудь, — попросил бывалого фронтовика Красуцкий.

Бородаевский опять взглянул на часы.

— Охотно, но, пожалуй, в другой раз. И так слишком разболтался, А теперь пора отдыхать. Ведь завтра с утра полеты.

НА МЕСТЕ ВОЗРОЖДЕНИЯ

С утра полетов не было. На рассвете небо покрылось тучами, туман повис плотной вуалью над аэродромом и окрестными полями. Пилоты пошли с майором Полушкиным на теоретические занятия, технический персонал готовил машины к полетам.

Слушая лекцию майора о технике приземления на полевой аэродром, пилоты невольно каждую минуту поглядывали в окна — не проясняется ли? И вот около полудня в толще туч сначала появились немногочисленные оконца, а потом небо начало быстро очищаться.

— Конец занятиям! — скомандовал Полушкин. — Имеем два часа для подготовки к полетам. В двенадцать в воздух пойдет первая эскадрилья.

Сборы проходили быстро. Жаль было каждого часа, проведенного в аудитории. Все рвались на аэродром, всем хотелось летать. Это чувство знакомо каждому, кто хоть раз держал в руках штурвал.

Перебрасываясь шутками, пилоты выпрыгивали из грузовика и шли к длинному ряду ожидающих их самолетов, которые поблескивали в лучах осеннего солнца. Идущий впереди Галкин вдруг остановился.

— А это что такое?

Остальные тоже остановились, удивленные.

Галкин указал на ближайший самолет, около которого споро работали два механика, держа в руках банки о краской.

— Что вы здесь делаете?

— Наносим новые опознавательные знаки, товарищ младший лейтенант, — ответил один из механиков, круглолицый, румяный парень.

— Что наносите? Какие знаки? Кто вам приказал?

Второй механик отложил трафарет и опустил руку с кистью, вымазанной красной краской. На капоте мотора, чуть ниже линии выхлопных труб, блестели свежей краской старательно выведенные бело-красные шашечки, четко выделяясь на фоне пятнисто-зеленого фюзеляжа.

— Опознавательный знак польской военной авиации, — ответил хорунжий Александр Красуцкий. — Этот знак по-польски называется «шаховница». Бело-красная. Это польские национальные цвета.

Подходили другие летчики. Все вместе разглядывали новый, не всем еще известный знак. А между тем механики уже подходили к третьему самолету, чтобы нанести шашечки. К группе пилотов приблизился майор Волков.

— Вижу, любуетесь нашей новой эмблемой. Теперь эти шашечки с красной звездой будут нашим опознавательным знаком. Он будет на всех самолетах нашего полка и третьей польской истребительной дивизии.

— Хорошая эмблема! — коротко бросил Федин.

— И легко запоминается, — добавил хорунжий Скибина.

Они пошли вперед, в сторону квадрата, где их ожидал руководитель полетов. У самолета остался только один человек — капитан Юзеф Лехман, старший врач полка. Он смотрел на эти бело-красные шашечки, а в памяти его вставали картины недавнего прошлого… Он вспомнил год 1939-й… Слишком мало было тогда самолетов с этими знаками в польском небе… Гораздо меньше, чем вражеских с черными крестами. Но теперь шашечки опять появились на боевых истребителях… Шашечки рядом с красной звездой.

В условно обозначенном на аэродроме месте, называемом квадратом, закончилось совещание летчиков. Сейчас они бежали к машинам, поспешно занимая места в кабинах. Запускали моторы и выруливали один за другим на взлетную полосу. Двигатели набирали обороты, и самолеты отрывались от земли.

Капитан Лехман продолжал стоять на том же месте. Много раз он видел, как стартуют машины, но на этот раз на самолетах милые его сердцу бело-красные шашечки! Только когда вся эскадрилья оказалась в воздухе, капитан медленно направился в сторону квадрата.

Дни, похожие один на другой, отмерялись полетами и учебными занятиями. Поздняя осень не раз зло шутила, затягивая небо низкими тучами, опуская над аэродромом туман или орошая поле мелким, назойливым дождем. Не удивительно, что мы старались использовать каждую минуту ясной погоды.

После завтрака Красуцкий подошел к хорунжему Скибине, который разговаривал с младшим лейтенантом Поймановым.

— Ну что, сегодня? — коротко спросил он.

— Сегодня, — ответил Славек Скибина.

Речь шла об их первом самостоятельном вылете.

— Волнуешься? — спросил Красуцкий.

— Как сказать? Пожалуй, не очень. — Скибина действительно был спокоен. — Столько времени ждал этого дня. Это ведь наш летный экзамен…

— Какой там экзамен, — возразил Александр Пойманов. — Экзамен будет на фронте, а это скорее генеральная репетиция.

— Только если полет не удастся, то нечего и говорить о дальнейших шагах в воздухе.

— Ты, однако, волнуешься, — заметил Пойманов. — Почему думаешь, что не удастся? Разве ты не помнишь очередности действий? Не знаешь кабины своего «яка»? Разве не сумел бы даже ночью, с завязанными глазами найти рукой любой рычаг, любой прибор?

— В этом не сомневаюсь! — заверил Скибина.

— Ну вот видишь. Мне кажется…

Но не успел Александр закончить фразу, как его вызвал командир звена.

— Ну что, Славек? — продолжил разговор хорунжий Красуцкий. — Не посрамим бело-красных шашечек?

— А ты в этом сомневаешься? — ответил вопросом на вопрос Скибина. — Должны держаться и показать, что мы ничуть не хуже других!

Тарахтя и фыркая, подъехал грузовой автомобиль.

— Наш ЗИС-пять, с горы едет, а в гору надо толкать, — пошутил один из пилотов, взбираясь в кузов.

Рассмеялись из вежливости, так как это выражение всем давно уже было знакомо. Машина тронулась в направлении аэродрома.

Вскоре остались позади первые самостоятельные полеты на боевых самолетах. Все прошло хорошо. Это был памятный день. Семья фронтовиков пополнилась.

Старшие товарищи помогали молодым, давали советы, делились своим богатым опытом, зная, что это необходимо, что от того, как они сейчас обучат и подготовят летчиков, будет зависеть боевая деятельность полка. Коллектив в части был хороший, дружный, и молодые летчики быстро освоились. На равных вошли в семью фронтовиков.

Но спокойные полеты по кругу и даже учебные воздушные бои не удовлетворяли старых фронтовиков. Какая-то подсознательная тоска по риску, удали волновала их. Да и на деле хотели показать себя молодежи. Все это привело к ЧП.

Пара летчиков-истребителей Грудзелишвили — Пономарев возвращалась с учебных разведывательных полетов. Задание они выполнили и теперь летели, разглядывая с высоты нескольких сот метров окрестности Харькова. В районе Васильевки капитан заметил несколько левее по курсу группу колхозников, укладывающих стог. Он улыбнулся в черные усы, и в глазах его засветились веселые искорки.

Обернулся и увидел, что вслед за ним, немного выше и справа, идет самолет младшего лейтенанта. Не желая воспользоваться радио, Шота помахал своему ведомому крыльями, как бы приказывая: «Иди за мной», и отвел рычаг от себя.

«Як» наклонил нос и пошел прямо на стог, словно пришпоренный конь. За ним, как по ниточке, пошел ведомый, точно повторяя маневр командира. Стог рос на глазах капитана с головокружительной быстротой. Люди, работающие на стогу, заметили приближающиеся самолеты. Интерес, который они выражали доброжелательным помахиванием рук, сменился страхом. Человеческие фигурки моментально распластались на стогу. Самолет ведущего как ураган пронесся над верхушкой стога, едва не коснувшись его голубым брюхом, и взмыл свечой вверх. Спустя мгновение немного выше над стогом пронесся Пономарев. Это было уже слишком, нервы людей не выдержали. Две девушки в ватниках скатились со стога, словно их смело волной выхлопных газов.

Пилоты уже были далеко, когда напуганные люди стали подниматься со стога.

— Молодцы пилоты, вот это да! — Молодой парнишка пытался смехом заглушить пережитый минуту назад страх.

— Хулиганы, а не молодцы! — раскричались под стогом женщины. — Совести у них нет!

— Чистое безобразие так пугать людей!

А Грудзелишвили и Пономарев уже приземлялись, словно ничего и не произошло, довольные своей шуткой. Радовались, что «дали концерт», как это называлось на языке летчиков, уверенные в том, что никто об этом не узнает. На следующий день, вновь летя в паре, они повторили внеплановую «тренировку штурмовой атаки». Однако на этот раз им не удалось уйти от наказания. В этом районе базировался 9-й истребительный полк, и соседи видели их «концерт».

У подполковника Соколова сразу же раздался телефонный звонок.

— Слушаю, Соколов.

— Это подполковник Бодров. Хочу вас поздравить…

— Благодарю, но с чем?

— С тем, что у вас хорошо обученные пилоты, и с тем, что вы избежали потерь.

— Не понимаю…

— Недавно двое ваших произвели очень точную штурмовую атаку на колхозные стога! Почти брюхом прошли по соломе… Дали прекрасный «концерт», что и говорить! Поздравляю вас! — В словах командира 9-го полка чувствовалась ирония.

— А откуда знаете, что это мои? Видели номера?

— Мы сегодня не летаем вообще, готовимся к ночным. А впрочем, спросите ваших молодцов, у кого из них была трасса на Красноград…

Соколов положил трубку, выругался под нос и тут же вновь поднял ее. Отозвался голос телефонистки.

— Соедините с руководителем полетов, — отрывисто произнес командир.

— Руководитель полетов старший лейтенант…

Подполковник не дал ему закончить доклад.

— У кого была трасса на Красноград?

— Минутку, товарищ полковник, только проверю… Есть, Грудзелишвили с Пономаревым.

— Сразу же после обеда пусть явятся ко мне! А вместе с ними и майор Полушкин!

— Слушаюсь!

В тот вечер у двух летчиков не было особого желания шутить в кругу друзей. Как наказанные дети, они сразу же после ужина легли спать. Не столько из-за угрызения совести за «концерт», сколько из-за того, что история раскрылась и товарищи начали посмеиваться над незадачливыми концертмейстерами…

В эскадрильях по вечерам шумно, как в пчелином улье. Брошенная в свое время Бородаевским мысль начала пускать ростки. Больше того, вскоре она понемногу стала приносить и плоды. Оказалось, в полку недостатка в талантах не было. К созданию коллектива художественной самодеятельности Бородаевский и Матвеев приступили с энтузиазмом. Правой рукой Василия стал Еремин, талантливый молодой человек. Он был превосходным художником-декоратором. Пробовал писать стихи, но лучше всего ему давалась роль конферансье. Его хлесткие шутки вызывали взрывы смеха у слушателей.

Молодой лейтенант Николай Федин прекрасно играл на аккордеоне и почти никогда не расставался с инструментом. Друзья подшучивали: мол, если бы в кабине истребителя было хоть чуть-чуть побольше места, то Коля наверняка брал бы аккордеон в боевые полеты, потому что смог бы одновременно играть на нем в воздухе, пилотировать машину и посылать меткие очереди в неприятеля, так как стрелок он был хоть куда.

Хорунжий Славек Скибина оказался отличным декламатором. Особенно он любил стихотворения Маяковского. Многие его произведения знал наизусть. Скибина к тому же имел приятный низкий голос и с большим воодушевлением пел в хоре.

Зимаков превосходно плясал. Никто не умел так сплясать с коленцами лихого казачка, как он. Желающих участвовать в самодеятельности было немало — Пономарев, Красуцкий, Рокшин, Пирогов и Журбенко и многие другие. Большинство — пилоты из третьей эскадрильи.

Репетиции проводили всюду, где только могли: в аудиториях после занятий и в столовой, в перерывах между полетами и вечерами дома.

Наконец настала долгожданная суббота 18 ноября. Местный спортивный зал был набит до отказа. Военная форма смешалась с одеждой местных жителей. Было много молодежи, преобладали, естественно, девчата. Почетные места заняли офицеры из штаба дивизии и штабов всех трех полков.

Перед занавесом появился Костя. Зал задрожал от аплодисментов, ведь никогда еще в Карловке не выступал коллектив художественной самодеятельности военных. Начался концерт. Некоторые номера программы летчиков зрители награждали бурными овациями. Больше всего досталось их на долю Скибины и Зимакова.

С этого дня началось в Карловке своеобразное соревнование на лучший коллектив художественной самодеятельности. Стимулом служило, конечно, признание со стороны привлекательных молодых жительниц Карловки. Справедливости ради следует сказать, что соревнование чаще всех выигрывали летчики 11-го полка.

Наступило время осеннего ненастья. Каждое утро пилоты с тоской поглядывали на хмурое, затянутое низкими тучами небо. Пришлось прекратить полеты на боевых машинах. Пилоты, как они говорили, катались время от времени только на По-2, чтобы сохранить навыки пилотирования.

Однажды командир спросил у Волкова:

— Как думаешь, Сережа, что это у нас не очень весело? Ребята носы повесили…

— Правду говоря, нет повода для веселья…

— Вот именно. Пилоты ходят хмурые и мрачные, как ноябрьская погода. Теоретические занятия и скупые полеты на По-2 не приносят им удовлетворения.

— Ничего удивительного. Ведь ребята только о том и мечтают, чтобы как можно скорее оказаться в кабинах самолетов и пойти в бой. Я слыхал даже, как кое-кто говорил, что им значительно лучше было на фронте, чем здесь, хотя, сам знаешь, давно нам не жилось так удобно и спокойно…

— Да, — вздохнул Соколов, — Опасаюсь, как бы эти удобные тыловые условия не расхолодили наших людей. Продолжительный отдых и вынужденное безделье могут отрицательно сказаться на настроении и боевой готовности полка.

— Я особенно беспокоюсь за наших молодых пилотов. Они прибыли к нам полные энтузиазма и желания сражаться.

— В таком случае мы должны что-то предпринять. Что бы такое придумать?..

Воцарилось долгое молчание. Каждый погрузился в свои мысли.

— Доложу об этом в политотделе дивизии, — сказал Волков. — Полковник Кундеров должен знать наше положение, а, кроме того, возможно, что-нибудь нам подскажет, посоветует…

— Ты прав, заместитель. А может, ты зашел бы в горком партии или исполком горсовета? — Подполковник хитро взглянул на майора Волкова.

— Прекрасная мысль! — обрадовался тот.

На следующий день в полдень после окончания политзанятий с личным составом майор Волков выбрался в город. В городском комитете партии его приняли очень тепло.

— Вы как с неба свалились! — улыбнулся, увидев его, секретарь горкома. — Говорите, вы в затруднительном положении? Люди у вас скучают? Этому легко помочь. У вас ведь есть коллектив художественной самодеятельности, который недавно дал нам такой хороший концерт…

— Концерт — это еще не все. Ведь в самодеятельности участвует всего лишь немногим более десятка человек, а у меня их целый полк.

— Правда? Полк — это масса людей. Ох, если бы я имел столько людей, мне их есть чем занять… Знаете что, товарищ майор? А может, вы со своими воинами, конечно, если у вас есть свободное время и возможности, помогли бы нам? Мы испытываем трудности с сельхозтехникой. Не хватает рабочих рук, а поля большие.

— Согласен! Я поговорю с заместителем командира дивизии по политчасти. Если он ничего не будет иметь против, то получите в помощь людей. Создадим в полку добровольный трудовой отряд. Организуем солдатские субботники!

Довольные таким оборотом дела, они на прощание крепко пожали друг другу руки.

Политотдел поддержал инициативу по оказанию помощи местным властям и гражданскому населению. На общем открытом собрании коммунистов и комсомольцев майор Волков рассказал собравшимся о просьбе горкома.

Предложение было принято единогласно. Уже на следующий день группа, собранная из многих добровольцев, направилась в соседний колхоз. Два месяца летчики работали в поле — помогали убирать урожай, сеять озимые, ремонтировать сельскохозяйственные машины, выполняли другие хозяйственные работы.

Но помощь не ограничивалась только этим. Совместная работа летчиков и жителей Карловки сдружила их, общие дела и заботы, общие интересы по-настоящему сблизили людей.

Летчики, жившие на частных квартирах, помогали своим хозяевам чем только могли. Ремонтировали сельскохозяйственную технику и домашнюю утварь, делились своими продовольственными пайками, часто отдавали все сладости из пайка детям. Взамен получали горячую благодарность. Их окружала атмосфера, напоминавшая родной, но теперь такой далекий дом.

Молодые пилоты слушали интересные рассказы опытных летчиков и старались во всем походить на них, усваивали их выправку, характерный летный «фасон», манеры, отдельные словечки. Через несколько недель с первого взгляда было трудно отличить молодых от их опытных товарищей. Не хватало им только одного — экзамена на фронте. Однако все говорило о том, что час испытаний недалек.

Несмотря на неблагоприятную погоду и связанное о этим относительно небольшое количество вылетов, молодые пилоты освоили боевые самолеты настолько, что теперь можно было говорить и о введении их в бой. В декабре полк должен был отправиться на фронт. В связи с этим в конце ноября состоялась методическая летно-тактическая конференция. Она продолжалась два дня и закончилась в воскресенье 26 ноября.

— Ну, теперь скоро двинемся на фронт, — уверенно сказал Пономарев.

— Наконец-то на родину! — обрадовался Славек Скибина.

ОБУЧЕНИЕ — ЭТО ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА

В начале декабря погода улучшилась, и можно было возобновить полеты. Все другие дела отошли в сторону. Тренировались главным образом в ведении воздушных боев, чтобы должным образом обучить молодых пилотов и восстановить свои былые навыки.

В этот день к полетам приступили с самого утра. Пары стартовали одна за другой и направлялись в заданные районы, где вели между собой воздушные «бои».

Пономарев и Красуцкий нетерпеливо ждали своей очереди. Уже дважды обговорили все этапы предстоящего сражения. Пономарев, выступающий в роли ведущего, успел даже рассказать своему молодому ведомому несколько фронтовых эпизодов о схватках с противником в воздухе. Наконец раздалась команда занять места в самолетах. Летчики вскочили на крылья и скрылись в кабинах. Застегнули шлемофоны и застыли в ожидании. В наушниках прозвучал знакомый голос майора Полушкина, руководителя полетов. Машины послушно вырулили на полосу и заняли стартовую позицию.

Миша Пономарев внимательно следил за показаниями приборов. Вот его самолет ускорил бег по траве, которая все быстрее мчалась навстречу, сливаясь в длинную серо-зеленую полосу. Аэродром остался внизу. Миша убрал шасси. Под крыльями мелькнула железнодорожная станция, и тут же рядом показалась бесформенная глыба элеватора. Следом за Пономаревым летел Красуцкий на своем «яке».

Стартовали они в западном направлении, но зона их воздушного «боя» замыкалась в треугольнике Карловка, Полтава, Алексеевна. Пономарев взял курс на северо-запад. Вместе долетели до заданного района и здесь разошлись в противоположных направлениях, чтобы начать «бой».

Вначале Пономарев недооценил молодого пилота, однако уже после второго круга убедился, что Красуцкий — «противник» опасный, и решил не поддаваться.

Оба так разгорячились, что не заметили, как ухудшилась погода. Тучи опустились, а над речушками Коломак и Орчик появились полосы тумана, затягивающего прибрежные равнины. «Яки» летели теперь строем в сторону Харькова, хотя после многих выполненных во время «боя» фигур пилоты частично потеряли ориентировку. Они не заметили, как попали в зону сильного магнитного поля.

Красуцкий сел на хвост своему «противнику» и бил очередью из фотопулемета. Увлеченный воздушным «боем», он не обратил внимания на то, что его компас начал вытворять удивительные вещи. А Пономарев, также забыв о зоне магнитной аномалии, уходил от атакующего его самолета по курсу в соответствии со своим компасом, который в это время тоже давал неверные показания.

Видимость с каждой минутой ухудшалась. В такой ситуации Пономарев принял решение:

— Четырнадцатый, я — двадцать четвертый. Прекращаем выполнение задачи. Возвращаемся на аэродром!

— Двадцать четвертый, я — четырнадцатый, — ответил Красуцкий, — все понял. Прекращаю выполнение задачи. Иду твоим курсом.

Теперь они летели прямо на Полтаву. Над Васильевкой следовало изменить курс на семьдесят градусов, но внизу, как назло, совсем не видно Васидьевки… Через десять минут полета под ними выросли контуры какого-то города.

«Ну вот, — решил Пономарев, — долетели до Полтавы. Теперь необходимо только изменить курс на Карловку, и скоро приземлимся дома…»

Но что это? Местность не соответствует карте! Под крыльями «яков» вырастают какие-то крупные населенные пункты, которые трудно узнать. А видимость все ухудшается.

— Двадцать четвертый, я — четырнадцатый! Находимся, кажется, северо-западнее Харькова!

Миша ничего не ответил Красуцкому. Он только сейчас понял, что по пути они оказались в районе магнитной аномалии. Понял, что заблудились. Мысль лихорадочно работала, он старался найти выход из трудного положения. Он хорошо помнил недавний разговор после известного «концерта», и у него не было желания опять являться к командиру. К тому же не хотелось признаваться ведомому, что он, бывалый фронтовик, заблудился над своей территорией, вблизи своего аэродрома!

Решительным движением пилот изменил курс на девяносто градусов влево и отдал ручку от себя. Самолет пошел на снижение. Пономарев сконцентрировал все свое внимание, стараясь отыскать характерные, знакомые по карте ориентиры на местности. Увы, их нигде не было видно… Вокруг, куда ни бросишь взгляд, простирались колхозные поля. Но вот какой-то полустанок. Миша опять снизился, стараясь прочитать название, но безрезультатно. Компас не мог помочь. Пилот изменил курс на 180 градусов и вернулся, чтобы совершить посадку в районе полустанка. Убрал газ, выпустил закрылки и шасси. Приземлиться решил на краю зеленеющего поля озимых.

Колеса самолета коснулись мягкого грунта и начали утопать в нем, но благодаря малой скорости посадка прошла благополучно. Пономарев беспокойно осмотрелся по сторонам. За ним шел на посадку Красуцкий, стараясь все сделать так же, как и ведущий. Засмотревшись на машину Пономарева, молодой пилот в последний момент понял, что приземляться придется на мягкую землю. Машина уже коснулась колесами грунта, когда Красуцкий прибавил газ, желая заставить машину вновь подняться в воздух. Было слишком поздно, но это спасло самолет от капотирования.

«Чуть было не кувыркнулся через нос, — молниеносно промелькнула мысль в голове пилота. — Такое капотирование может окончиться катастрофой», — подумал он, вспомнив рассказы инструкторов в школе и советы опытных пилотов.

Но это было еще не все. Машина катилась все медленнее, и — о ужас! — катилась прямо на истребитель Миши!

Красуцкому сделалось жарко, как не было даже во время первого самостоятельного полета. Он знал, что при таком положении самолета нельзя слишком резко притормозить или свернуть в сторону. Самолет ведущего все ближе. Еще мгновение — и винт врежется в хвост или плоскости машины товарища… К счастью, мягкий грунт помог вовремя притормозить самолет, и это спасло пилотов от аварии.

От полустанка бежали люди, с удивлением разглядывая приземлившиеся самолеты. Они махали руками и шапками, что-то кричали. Но Пономарев уже успел прочитать название полустанка и сориентировался, где они находятся. Он опустил фонарь кабины, прибавил газ, и машина медленно покатилась по полю. За ним тут же двинулся Красуцкий, и вмиг оба были в воздухе, а через десять минут уже приземлились в Карловке.

Полеты закончились. Опустились ранние зимние сумерки. На командном пункте летчиков нетерпеливо дожидался майор Полушкин. Он подошел к вышедшим из машины пилотам и покачал головой.

— Ну что, Пономарев? Опять надо будет докладывать командиру полка?

Миша — пилот отважный и опытный, уже не однажды случалось ему побывать в огне, однако по коже пробегали мурашки, когда приходилось переступать порог кабинета подполковника Соколова. Пономарев доложил и остановился тут же у двери, ожидая очередной бури.

В этот день Соколов был в хорошем настроении: полеты удались, полк налетал в целом 56 часов, что при такой погоде было большим достижением. Поэтому разговор с командиром завершился довольно благополучно, он даже не напомнил пилоту о его предыдущей провинности.

НАД СТЕПЯМИ УКРАИНЫ

Метеосводка на 19 декабря звучала оптимистически. Состояние погоды с утра тоже радовало. Облачность переменная, слой туч проходил на высоте от 800 до 4500 метров. Видимость восемь — десять километров. В 7 часов утра термометр показывал минус пять градусов по Цельсию.

Подполковник Соколов улыбнулся дежурному телеграфисту с метеорологической станции. «День обещает быть летным», — подумал он.

Согласно вчерашним наметкам пилоты должны были выполнять полеты по трассе в радиусе 150—200 километров от аэродрома базирования. Главные трассы — в направлении будущего пути полка на фронт, через Миргород и Прилуки.

С рассвета аэродром оглашался басовитой песней двигателей самолетов. Полетами сегодня руководил командир полка.

Пара Еремин — Скибина заняла места в кабинах своих «яков». Около 7.30 они вырулили на старт. Оторвались от земли почти одновременно. Ведущим был Еремин. С увеличением высоты горизонт расширялся. Миновали речку Орчик и за небольшим лесочком на ее западном берегу изменили курс на 90 градусов.

Славек взглянул на высотомер. Он показывал двести метров. «Пожалуй, идем низковато», — подумал он, но ничего не сказал, так как курс и высоту полета всегда задавал ведущий. Ведомый должен был приспосабливаться к нему.

А между тем Костя летел над строениями Карловки и внимательно осматривался. Наконец заметил что-то заинтересовавшее его и отошел от прежнего курса. Да, под ними была полковая санчасть, а перед нею стояло несколько человек. Среди них в утреннем свете виднелась фигура женщины в белом халате. Женщина энергично махала белой косынкой.

Костя усмехнулся, в ответ на приветствие покачал крыльями и взял курс на Полтаву. Набрал высоту до шестисот метров. Мелькающие под ними дома, дороги, автомобили заметно уменьшились в размерах. Зато вокруг открылось широкое поле обзора.

«Видимость сегодня отличная, — подумал Еремин. — Километров десять. Не будет проблемы с прокладыванием трассы полета».

Взглянув на приборную доску, он убедился, что все в порядке. Скорость 400, высота 600, курс на северо-запад. Прошли Полтаву, живописно расположенную на небольших возвышенностях по берегам реки Ворсклы. Моторы работали равномерно.

Ведущий включил радиостанцию.

— Перед нами Миргород, — передал Еремин ведомому.

Но что это? В наушниках вместо обычного «понял» странная тишина. Еремин дважды повторил короткий текст. Опять тишина, слышны только шум и далекий треск. Неужели Славек так задумался, что не реагирует на голос командира? Костя оглянулся и увидел: хорунжий Скибина ведет самолет уверенно, разглядывая время от времени незнакомую местность.

Миргород уже позади. Теперь Еремин легко отошел в сторону и взял курс 180 градусов. «Только бы Скибина не повторил этот маневр, — заволновался ведущий, — иначе не договоримся». Через минуту он успокоился — ведомый продолжал лететь напрямик. Еремин вновь взял курс 180 градусов и после этого разворота оказался сразу же за своим ведомым. Подошел к Славеку, который пока что не понял странного маневра командира и с любопытством посматривал на машину товарища. Какое-то время летели они крылом к крылу. Еремин жестами показывал, что радиосвязь с ним прервалась. Славек смотрел, не понимая сигнала ведущего.

— А чтоб тебя! — заворчал Костя. — Радиостанция, понимаешь? Радиостанция села! — крикнул он громко, словно тот мог его услышать. Он показал рукой на ухо и отрицательно покачал головой.

Наконец-то! Скибина, очевидно, понял, в чем дело, махнул рукой и тоже показал на шлемофон. Договорились! Ведущий с облегчением вздохнул и опять вышел вперед. Покачал крыльями и оглянулся. Скибина повторил маневр. Все в порядке! Теперь он будет лететь за Костей и выполнять все точно, как он.

Чувство облегчения было недолгим. Небо впереди начало хмуриться, в воздухе появились первые снежные хлопья.

«Хорошенькая история! — подумал Костя. — Полет во время вьюги — малоприятная вещь, а без радиосвязи тем более…»

Подобные мысли мелькали в этот момент и в голове Скибины. Его охватило беспокойство — он ведь значительно моложе, и опыта у него меньше. Славек нервно посматривал на густеющий снег.

Оба, как по команде, увеличили расстояние между машинами. Скибина теперь видел перед собой в заметно густеющей вьюге неотчетливо темнеющую точку.

«Это самолет Еремина. Только бы не потерять его из виду», — лихорадочно думал он. Расстояние между ними не уменьшалось.

Слабые контуры самолета ведущего растворились в пелене снега. Скибина остался один. Вокруг кабины самолета танцевали густые хлопья, деловито перемалываемые лопастями винта. Беспросветная плотная белая масса поглотила самолет Еремина. Славек теперь не видел ничего, кроме приборов. Его охватило мучительное чувство одиночества. Для него это чувство было совершенно новым и очень неприятным. Он один в кабине самолета, ослепленный, лишенный радиосвязи с ведущим и землей, беспомощный…

Но уже через минуту он осудил себя за слабость и попытался успокоиться: «Ну и что с того, что вьюга? Ведь не вечно же она будет продолжаться, когда-то наконец прекратится…»

Скибина с беспокойством взглянул на прибор, показывающий уровень горючего, и с облегчением вздохнул. Бензина хватит надолго.

Снежная стена, разрезаемая винтом, вновь сомкнулась, плотно окутала машину. Руки пилота сильнее сжали ручку управления. Взглядом он безуспешно пытался пронзить плотную белую массу, окутывающую самолет со всех сторон. Оба пилота, хотя и отличающиеся своим опытом и умением, испытывали теперь самое худшее, самое опасное чувство — кризис доверия к показаниям приборов. Каждый мысленно задавал себе почти одни и те же вопросы: «А если кроме радиостанции отказали и некоторые другие бортовые приборы… Не врет ли авиагоризонт, показывающий положение самолета? А высотомер? Может, я лечу ниже, чем он показывает?»

Видимость давно равнялась нулю, и не было надежды на то, что вьюга окончится. Нервное напряжение возрастало. Каждый из пилотов старался идеально вести свой самолет, придерживаясь постоянного курса, высоты и скорости. Каждый знал, что вторая машина тут же, рядом. Только где именно? Впереди? Сзади? Справа или слева? А может, как раз надо мной? А возможно, я лечу точно над ней? А если это так, то какова разница в высоте?!

Славек с беспокойством оглядывался. На лбу его выступили крупные капли пота. Он нетерпеливо вытирал их перчаткой, но это не помогало. Осматривался по сторонам и опять до боли в глазах напряженно вглядывался вперед. Однако ничего не было видно.

— Будто посадили в вату! — беспокойно бормотал пилот.

Ему вдруг показалось, что он летит спиной вниз. Со страхом бросил взгляд на «авиагоризонт», однако тот показывал нормальное положение. Славек легонько подвигал ручкой и почти не почувствовал крена машины, но «авиагоризонт» тут же отреагировал легкими отклонениями от уровня. Пилот облегченно вздохнул. Как хорошо, что он запомнил рекомендации и советы старших товарищей на случай потери ориентировки в пространстве!

Но это еще не все… Его охватил новый, не ведомый до сих пор страх. Показалось, что самолет завис неподвижно посреди клубящегося, бурлящего океана снега. Летчику хотелось как можно скорее вырваться из этого белого мрака, в котором он чувствовал себя слепцом. Казалось, что нервы больше не выдержат. Но приборы легким подрагиванием стрелок докладывали ему, что все механизмы самолета работают нормально. И это успокаивало.

Славек смотрел на карту, быстро в уме рассчитывая пройденную трассу. Это немного отвлекало его от волнений. Внезапно созрело решение сделать разворот влево на 90 градусов. «Только бы мы не столкнулись в воздухе…» — подумал он.

Послушный «як» вошел в разворот. Цифры компаса передвигаются, сигнализируя об изменении курса. Пилот выровнял машину… и вдруг заметил, что снег начал редеть, и самолет наконец вышел из облака.

Скибина вздохнул полной грудью. «Ну, выкарабкался. А было паршиво… Как хорошо, что взял себя в руки и не ударился в панику».

Пилот испытывал такое ощущение, словно выплыл на поверхность после того, как глубоко нырнул в мутную воду. Хотелось даже фыркнуть и замотать головой, чтобы стряхнуть с себя капли воды. А может, это просто выступившие на лбу капельки пота? Он сразу же внимательно осмотрелся в поисках своего ведущего… Однако Еремина нигде не было видно.

Внизу вырисовывались четкие контуры полей, изрезанных рощицами. Радуясь, что он наконец-то выбрался из этой ужасной вьюги, Славек снова начал волноваться, потому что никак не мог определить свое местонахождение. Он быстро рассчитал трассу и постарался найти на карте, где находится. Огляделся, пытаясь найти внизу характерные ориентиры. Радиостанция все еще бездействовала, следовательно, не было возможности связаться с уже близким, очевидно, аэродромом и попросить помощи. Пилот почувствовал, как у него на лбу опять выступил пот… Согласно плану полета он должен приземлиться в Прилуках не позже чем через пятнадцать минут! Только бы хватило горючего…

В это время Еремин пытался обнаружить своего ведомого. Из вьюги он вышел немного раньше, чем Скибина. Быстро включил радиостанцию и установил связь с Прилуками.

— Я — сто девятый, курс… — доложил он дежурному руководителю полетов и, получив ответ, спросил: — А не приземлялся ли у вас еще один истребитель?

Дежурный был явно удивлен.

— Какой истребитель?

— Наш. Як-девять. Сто тринадцатый.

— Не приземлялся.

— А не видно ли его над аэродромом? Не идет ли на посадку?

— Никого не видно. Но почему ты так расспрашиваешь?

— Мы потеряли друг друга во время вьюги…

— Не волнуйся! Найдется.

— Это молодой пилот. К тому же у него отказала радиостанция…

На этот раз дежурный не ответил, только пробормотал что-то себе под нос.

Еремин вышел к аэродрому, сделал над ним два круга, внимательно оглядываясь по сторонам, но не заметил в воздухе никого. Сделал еще один круг и, поторапливаемый дежурным, пошел на посадку. Он не на шутку беспокоился о Славеке. Вылез из кабины, передал самолет механикам и поспешил к телефону. Он должен срочно известить аэродром базирования о случившемся…

А между тем Скибина летел о западной стороны. Издали он заметил приземляющийся самолет Еремина и на малой скорости пошел за ним. Третий круг ведущего над аэродромом указал Славеку дорогу.

— Что за дурак приземляется, не получив разрешения и не доложив о себе?! — гаркнул дежурный и крепко выругался, когда по полосе пронесся совершающий посадку самолет. Однако заметив на фюзеляже номер 0113, дежурный сразу же спохватился: — А-а, это тот, заблудившийся и без радиостанции…

Вскоре в летном бараке у теплой печки Славек пожимал руку своему командиру. Едва успели выпить по кружке горячего чаю, а механики уже приготовили их машины к взлету. Повреждение радиостанции оказалось несложным. Просто вышла из строя какая-то лампа, и ее тут же заменили новой.

Обратный путь обошелся без приключений. В Карловке приземлились около 9.30. Снегу здесь и в помине не было…

Встречать приземляющиеся машины, как обычно, вышли механики.

— Как прошел полет? Все в порядке? — спросил коренастый механик по вооружению, когда замолкли моторы и пилоты спрыгнули с крыльев на землю.

— Черт бы вас всех побрал! — со злостью бросил Скибина.

Такого ответа механик никак не ожидал. Пилоты обычно хвалили его работу.

— Что-нибудь не в порядке? — допытывался обеспокоенный механик.

— Все в порядке, за исключением радиостанции! — взорвался взволнованный Славек и, повернувшись на каблуках, пошел в сторону барака.

— Не знаешь, какая муха его укусила? — спросил Еремина стоявший рядом капитан Симонов.

— Пустяк! — Еремин многозначительно подмигнул капитану. — Заблудились мы во время вьюги, а у него радиостанция вышла из строя, когда мы летели в ту сторону. Вот и нервничает…

Симонов сделался серьезным.

— И как же вы справились?

— Как видишь, долетели. Значит, хорошо. Только ему там без радиостанции наверняка было несладко. Не удивляйся его состоянию. Такого приключения в его жизни еще не бывало…

НОВОЕ ЗАДАНИЕ

Более десяти дней все в полку жили мыслью о приближающемся времени выступления на фронт. После совещания и летно-тактической конференции ждали только приказа, чтобы приступить к перебазированию. Разумеется, как обычно бывает, эта весть дошла до местного населения, и — что самое удивительное — первыми об этом узнали девушки.

В те декабрьские дни многие жительницы Карловки ходили с подозрительно покрасневшими глазами, а молодые летчики и техники использовали каждую свободную минуту, чтобы увидеться с девушками.

А 29 декабря на совещании в штабе дивизии, а затем и на очередной методической летно-тактической конференции, которая проводилась для всего летного состава дивизии, летчики узнали, что их ожидает новое задание. Это означало, что столь долгожданный отъезд на фронт откладывается по крайней мере на два месяца.

Стоящие на Висле армии готовились к новому наступлению. Кроме пополнения в людях они нуждались также в вооружении, боевой технике, доукомплектовании боеприпасами, продовольствии. Необходимую боевую технику и вооружение им поставляли работавшие полным ходом военные заводы Советского Союза. Регулярно из глубокого тыла поступали новые танки, самолеты, орудия. Их надо было как можно скорее доставить фронтовым частям, которые готовились к наступательным действиям.

На одной из баз в тылу стояли готовые к отправке новые самолеты, которые надо было как можно скорее доставить на фронт, чтобы обеспечить господство в воздухе и прикрытие действий сухопутных войск.

В этой ситуации 3-я авиадивизия получила задание создать специальную группу по перегонке самолетов на фронт. Для выполнения этой столь важной для фронта операции в дивизии было выделено семьдесят восемь пилотов, в том числе тридцать один пилот из 11-го авиаполка.

На второй день нового, 1945 года на торжественном построении командир ознакомил летчиков с заданием. Выделенным товарищам предстояло уже завтра отправиться в Рогань, а остальным — приступить к различным работам на аэродроме и военно-теоретическим занятиям. На следующий день состоялось совещание всего полка. Подполковник Соколов подвел на нем итоги учебы в прошлом году, а майор Волков рассказал о положении на фронтах. Оба с гордостью подчеркивали тот факт, что полк занял одно из первых мест в корпусе. Подполковник выразил признательность всем воинам за их труд. Состоялись также официальные проводы группы пилотов, направлявшихся в Рогань.

На фронтовой авиабазе в Рогани уже кипела напряженная работа. Наши летчики с первого дня своего пребывания на базе включились в работу. Их было здесь сто восемнадцать человек, прибывших из всего корпуса.

Капитан Грудзелишвили оторвал взгляд от карты и посмотрел на летчиков, сидящих за столами и тоже сосредоточенно изучавших карты, испещренные цветными линиями. Самолеты после тщательной проверки пилотами уже были приняты. Группа разрабатывала трассы перелета из Рогани на фронт. В полной готовности все ждали только приказа к перелету. А тем временем корпели над картами, наносили трассы, рассчитывали время полета, запоминали характерные ориентиры местности, заучивали названия крупных населенных пунктов на трассе, расположение железнодорожных линий, лесных массивов.

Грудзелишвили встал из-за стола и подошел к ближайшему столу. Командир первого звена старший лейтенант Виктор Халтурин обводил кружком промежуточный пункт — Прилуки. Рядом летчики из его звена наносили трассу полета на свои карты. Капитан подошел к следующему столу, но здесь даже не задержался. Пономарев с Красуцким превосходно справлялись со своим делом. Бросив беглый взгляд на две остальные группы, командир эскадрильи не спеша вернулся на свое место. Пилоты отложили цветные карандаши, свернули карты.

— Завтра утром стартуем. Наша эскадрилья летит первой. Взлет звеньями. — Голос капитана звучит спокойно, каждую фразу Грудзелишвили взвешивает. Он не тратит слов напрасно, когда ставит боевые задачи. Другое дело вне службы: он всегда шутит, когда разговаривает с товарищами. Здесь же действуют устав, инструкции, которых этот опытный офицер строго придерживается. — Первое звено веду я. Следующие в порядке очередности стартуют с интервалом в минуту. Сбор всей эскадрильи в круге над аэродромом. Первый этап перелета — Прилуки. Высота восемьсот, скорость четыреста пятьдесят. Роспуск эскадрильи на большом круге над аэродромом в Прилуках. Приземление парами, поочередно, с отходом влево на малый круг. Все понятно?

— Да! — подтверждает дружный хор мужских голосов.

— Все в порядке? Самочувствие хорошее? — Эти вопросы Шота задает уже скорее для проформы. Он знает, что ребята рвутся к делу, им надоело бесцельное просиживание на аэродроме и ограниченное время для полетов.

— Да. В порядке, — отвечают офицеры.

— До утра вы свободны. Выспаться, отдохнуть, так как завтра приступаем к выполнению нового задания.

Красуцкий отправился на квартиру с Пономаревым. Они сдружились, привыкли друг к другу. Мише нравился веселый, решительный и храбрый Красуцкий. Опыт ему подсказывал, что из этого молодого человека выйдет хороший боевой летчик. Александр во всем старался подражать товарищу. Более всего ему импонировало то, что Пономарев, несмотря на молодость и не очень большой фронтовой стаж, уже имеет на своем счету один сбитый самолет, участвовал во многих боевых вылетах и воздушных схватках.

— Так что с завтрашнего дня опять начнем летать? — прервал молчание Пономарев.

— Какие это полеты, — пробурчал Красуцкий. — Обычная игра в извозчики…

— Брось, не нервничай. Знаешь ведь, что фронту нужны самолеты.

— А летчики фронту не нужны?

— Конечно, тоже нужны. Но пойми, парень, готовится новое наступление, и, кажется, мощное…

— Вот именно, сам говоришь: мощное! А мы будем сидеть в тылу и только перегонять самолеты для тех, кто на фронте, — прервал друга Красуцкий. — Если и дальше так пойдет, то война закончится без нас. А если мы и увидим немцев, то только тех, кого наши возьмут в плен!

— Ничего не поделаешь, — попробовал успокоить его товарищ. — Мы должны выполнить задание.

— Задание, задание, — продолжал ворчать недовольный Александр. — Для меня настоящее задание может быть только на фронте!

— Слушай, Саша, — Пономарев сделался серьезным, — неужели ты думаешь, что только у тебя руки чешутся, что только ты хочешь бить фашистов? А я не хочу? А мы все, старые фронтовики, не хотим? Может, ты думаешь, что мы уже с ними все свои счеты свели? Симонова знаешь?

— Конечно, знаю. — Александр не понял, куда клонит товарищ.

— А знаешь ли ты, что гитлеровцы уничтожили всю его семью и он остался на свете один как перст? Потерял на войне ногу, но продолжает летать. И не только летает, но и стреляет! Превосходно стреляет! Уже восемь фашистов на его счету, но счет еще не закрыт. И не жалуется. Он тоже наверняка предпочел бы сражаться на фронте, чем сидеть в тылу, но приказ есть приказ.

— Ведь знаешь, Миша, я не против приказа, — оправдывался Красуцкий.

— Знаю. И хорошо понимаю тебя. Помню, не мог дождаться, пока окончу училище, а потом — когда вылечу на первое боевое задание. Но ты не огорчайся, друг! Еще успеем повоевать…

Капитан Марков медленно сложил карту. Подошел к окну и остановился, всматриваясь в припорошенный снегом пейзаж. Мысленно перенесся в далекую и незнакомую Польшу, до которой они скоро должны дойти. Правда, к сожалению, не так, как вначале думали — не в боях с врагом, а как «доставщики» самолетов, но все-таки приземлялись уже на польской земле.

Вспомнились ему известные по карте и инструктажу отдельные этапные пункты: Рогань, Прилуки, Киев, Ровно, Владимир-Волынский. От них путь вел уже на польские аэродромы: Замость или Дыс. Трасса длинная и трудная, насчитывающая около тысячи километров, значительно превышающая дальность полета истребителя. Могут быть разные неожиданности. В окрестностях Харькова проходит зона магнитной аномалии. Пилоты до сегодняшнего дня помнят злоключения Красуцкого и Пономарева. Дальше, за Прилуками, лежат километры незнакомой местности. Чужие, битком набитые пересыльные аэродромы. В воздухе тоже будет тесновато, это ведь главная трасса на фронт. А зима нынешняя капризная…

Капитан нахмурил брови. Да-да, об этом уже говорили пилотам. А над Польшей можно будет встретиться с противником, ведь линия фронта недалеко. Необходимо глядеть в оба. За своих старых пилотов командир эскадрильи не боится. Наверняка справятся. Но молодые? Пойманов, Ермакович, Галкин… За несколько недель они, правда, получили в полку хорошую подготовку. Летают неплохо, но до сих пор только на облетанных трассах и в парах с опытными товарищами. А как справятся на новой трассе и на незнакомых аэродромах?

«Да, — решил он, — завтра перед вылетом надо будет еще раз напомнить о строжайшем соблюдении дисциплины в воздухе и выполнении правил безопасности полета».

За окном сумерки. На аэродроме умолкают моторы самолетов. Трудовой день, однако, на этом не заканчивается. Возле машин остаются механики, чтобы приготовить их на завтра. Марков застегивает воротник меховой куртки и выходит во двор. Его встречают январский мороз и звездное небо. Он стоит минуту, всматриваясь в звезды, мерцающие на востоке, а потом торопливо направляется к общежитию. А небо между тем медленно затягивается тучами, и промерзшие звезды скрываются во тьме.

Самолеты не стартовали ни завтра, ни в последующие несколько дней. Летчики мотались по аэродрому, делали последние приготовления, вновь изучали трассу полета по картам, проверяли самолеты и… ждали погоды. А она зло шутила над ними. Нельзя было ни стартовать из Рогани, ни приземляться в Прилуках, ибо на трассе происходила такая метеорологическая кутерьма, что полеты становились слишком рискованными.

Наконец настал желанный день. Погода немного установилась, хотя временами шел мелкий снег. Прилуки согласились принять группу самолетов. Пилоты в приподнятом настроении отправились на старт.

— Наконец-то отправляемся! — радовался Скибина, подходя к подготовленной машине. — Вперед, на запад! — задорно бросил он товарищам призыв, известный по многим плакатам.

— Ну ты, брат, и быстрый, — осадил его Еремин. — Что из того, что ты полетишь сейчас за тысячу километров на запад, если через несколько дней опять возвратишься сюда за следующим самолетом?

— Да, но до этого я побываю в Польше. А при случае, глядишь, и какой-нибудь гитлеровец попадется на мушку. Помнишь, капитан говорил, что на той территории такое возможно…

— Возможно, хотя маловероятно. Теперь у гитлеровцев не так много машин и летчиков, — ответил Еремин, но Скибина его уже не слышал. Он садился в самолет, оживленно разговаривал с механиком.

Стартовали парами. В воздухе объединились в звенья и взяли курс на Прилуки. Перед Прилуками погода начала портиться. Горизонт затянуло тяжелыми свинцовыми тучами. Едва последние пары успели приземлиться, как повалил густой, пушистый снег. Подруливали к стоянкам медленно, осторожно. О дальнейшем полете не могло быть и речи. Пилоты передали машины механикам и пошли в аэродромный клуб, где их ждал приют и отдых.

Вечером слой снега достиг десяти сантиметров, и ничто не предвещало, что он прекратится. Метеорологические сводки были неутешительными. Летчики хмуро сидели за ужином, почти не разговаривали.

— Мало как будто просидели в Рогани, здесь теперь досидим остальное, — прервал кто-то молчание.

— Не каркай, не каркай, возможно, завтра-послезавтра погода прояснится, и полетим дальше, — увещевал хмурого пилота Бородаевский.

— Эх, если бы это в Карловке, там бы можно было спокойно посидеть и несколько дней, а здесь…

— Совсем недавно ты ругал Карловку, а теперь что? Затосковал вдруг? Неужели по Галине?

Вопрос был адресован Славеку, но Еремин его произнес таким громким шепотом, что услышала по крайней мере половина присутствующих. Разумеется, воспользовались подвернувшимся случаем, чтобы пошутить над товарищем, — все какое-то развлечение.

— Не огорчайся, Славек, весной снег растает, и мы вернемся!

— Возьми на три дня увольнительную и заскочи в Карловку. Снегопад так скоро не прекратится, может, успеешь…

— Что для него три дня? Ведь его знакомство с Галиной продолжается уже, наверное, четыре…

— Лучше не лететь в эту Карловку. Еще занесет тебя по дороге снегом, и авиация потеряет такого кандидата в асы…

— Напиши письмо, это значительно безопаснее!

— Да она получит его не раньше, чем через месяц!

Летчики расшевелились. Понурое настроение развеялось. Шутки вызывали взрывы смеха. Только Скибина сидел нахмурившись. Зол был на себя за то, что так неосмотрительно вылез с этой Карловкой. Оглянулся вокруг, словно искал помощи, и заметил Бородаевского, весело поглядывавшего на него.

— Что, взяли тебя на прицел?

Славек кивнул головой. Однако на его лице уже появилась тень улыбки. Как этот Василий забавно подмигивает!

— Не беда, — продолжал с веселой улыбкой Бородаевский, — не ты первый и не ты последний, кто ребятам попал на зубок. А в другой раз не попадайся. Здесь действует тот же принцип, что и в воздухе: не попадайся…

Дверь с шумом распахнулась, стремительно вбежал пилот из другого полка.

— Слыхали?! — закричал он, запыхавшись. — Слыхали новость?

Все окружили его, наперебой задавали один и тот же вопрос:

— Какую новость?

Летчик выкрикивал, захлебываясь:

— Слыхал последнюю сводку по радио… Фронты пошли в наступление!.. От Вислы… Началось 12 января… Освобождено много населенных пунктов… Наши войска ведут наступление на широком фронте! Гитлеровцы удирают…

СТАРТУЮТ ТОЛЬКО ОТВАЖНЫЕ

События, разыгравшиеся на фронтах, волновали всех. Летчики собирались у радиоприемника, жадно слушала сводки о сражениях, повторяли названия населенных пунктов, освобожденных в победоносном марше советских войск.

А снег, как назло, продолжал валить без перерыва. Персонал, обслуживающий аэродром, неустанно боролся со снегом, но результаты были незначительными. Ежедневно группы бойцов выходили на расчистку стартовой полосы, которая за ночь вновь покрывалась свежим слоем белого пуха. Механики хлопотали около самолетов на стоянках, очищали их от снега, откапывали занесенные шасси, стряхивали пышные шапки с брезентовых чехлов, прикрывающих моторы и винты.

Летчики проводили дни в аэродромном клубе, обсуждали ход наступления, играли в шахматы, читали старые и свежие газеты и журналы. Писали письма в Карловку.

Бородаевский с группой летчиков из своей эскадрильи возвращался с обеда. Остановились у входа в клуб.

— Сегодня опять пятнадцать градусов мороза, — сказал Женька Пирогов. — И так уже несколько дней…

— А снег все падает. — Скибина отряхивал воротник куртки, густо осыпанный белыми хлопьями.

— Если так будет и дальше, нас здесь окончательно засыплет. Только весной, когда растает снег, найдем свои самолеты… — Женька говорил это в шутку, но в его голосе слышалось раздражение, вызванное вынужденным бездействием.

— Мы должны наконец чем-нибудь заняться! — сказал Славек, выражая мысли многих товарищей. — Так дальше нельзя…

— Послушайте, а может, нам возобновить работу нашего кружка самодеятельности? — предложил Бородаевский.

— Прекрасная идея!

Обрадованный Василий широко улыбнулся, показав все зубы, и двинулся к выходу. Вошли в просторный зал и замерли от неожиданности. На примитивных подмостках из столов и досок стоял Еремин и увлеченно рисовал. На большой стене уже виднелся набросок фигуры молодой женщины, с беспокойством всматривавшейся в даль, в надвигающуюся от горизонта страшную грозу. Придя в себя от неожиданности, летчики стали громко хвалить Еремина за инициативу, с восторгом отзываясь о его способностях.

Вскоре картина была закончена, изображенную на ней женщину назвали Катюшей, и теперь она приветствовала пилотов, прилетавших в Прилуки.

В тот вечер в клубе не скучали: организовали дружеский вечер. Солдатский юмор, шуточные и лирические песенки, зажигательный казачок, задорно исполненный Ваней Зимаковым, понравились всем. Несложную декорацию выполнил, конечно, незаменимый в таких случаях Еремин. Программа завершилась выступлением Славека. Сильным, звонким голосом он читал стихи Маяковского — своего любимого поэта.

После недели непрерывного снегопада небо прояснилось. Теперь можно было подумать о возобновлении полетов. Но стартовая полоса на аэродроме вовсе не напоминала взлетную площадку. Это был скорее длинный и довольно узкий коридор, в котором почти без труда мог спрятаться взрослый человек. Командование аэродрома решило как можно скорее отправить застрявшие здесь самолеты на фронт. Ведь там в них очень нуждались. Тем более что пришло известие об освобождении Варшавы, советские части и 1-я армия Войска Польского стремительно продвигались на запад. Все понимали, как нужен сейчас фронту каждый самолет.

Самолеты вручную выкатывали со стоянок на старт. Об использовании автотягачей не могло быть и речи: сугробы намело выше пояса. Летчики собирались около машин и с опаской глядели на проход, по которому должны были стартовать.

Бородаевский медленно пошел по проходу. Разглядывал его стены, смотрел на утрамбованный под ногами снег. За ним шел Еремин.

— Это все равно что стартовать из мешка, — мрачно сказал он командиру эскадрильи.

— Да, этот коридор чуть пошире размаха крыльев машины, — отметил Василий. — Но, знаешь, это даже хорошо…

— Чего уж тут хорошего?

— Старт отсюда произведем как по ниточке…

— У тебя на уме всегда одни шутки, — хмуро ответил Еремин. — Сам ведь знаешь, старт отнюдь не будет легким. Мы-то еще, может, и справимся, а вот наши молодые? Ой, нелегко…

— Ну и что из того, что нелегко? Думаешь, на войне делают только то, что легко? А воздушный бой вести легко? А вынужденная посадка? Или возвращение на подбитом самолете, который зачастую только чудом держится в воздухе?

— Слушай, Вася… — попытался Еремин прервать поток слов капитана. Он понимал замысел и выводы командира, но не был полностью убежден в возможности старта в таких условиях. Впрочем, опасался он не за себя. Беспокоился о молодых пилотах из своего звена.

— Что «Вася»? — рассердился Бородаевский. — До конца зимы хочешь просидеть на этом загаженном аэродроме? Знаешь ведь, что мы должны лететь дальше. Нельзя попусту тратит время и ждать у моря погоды. Такую роскошь позволить себе можно после войны.

— Да, но…

— Никаких «но»! Ты помоги мне объяснить ребятам, что нет здесь никакой проблемы. Дело легкое и простое. Я стартую первым, остальные — за мной!

Костя с уважением посмотрел на командира эскадрильи. Он вспомнил, что Василий и не из таких переделок выходил победителем. Было у него несколько вынужденных посадок, так что он сможет стартовать даже из «мешка»!

Василий, внешне веселый и беззаботный, был человеком собранным и подтянутым. Будучи старым и опытным летчиком, он полностью сознавал трудности и опасности, каким подвергал себя и всю эскадрилью. Как выйдут из этого испытания молодые? Эта мысль все время угнетала капитана.

Они вернулись в группу пилотов. Василий — веселый, улыбающийся, но только один он знал, чего стоила ему эта улыбка. Костя тоже пытался улыбаться, улыбка у него выходила бледная.

— Ну что, молодцы? Сейчас стартуем и наконец-то распрощаемся с Прилуками! — Бородаевский руками подозвал их поближе. — После осмотра полосы мы с лейтенантом Ереминым пришли к выводу, что это будет почти нормальный старт. Надо только точно придерживаться направления и не смотреть по сторонам, на стены коридора. Я стартую первым. Следующего руководитель полетов выпустит только тогда, когда увидит, что я набрал высоту. И так будет до конца старта эскадрильи. Сбор, как я говорил, на большом круге.

«Вот хитрец, — с уважением подумал о командире Еремин, — «мы пришли к выводу»… Ничего себе! У него есть чему поучиться!»

Летчики недоверчиво посматривали друг на друга, но после шутливого замечания Василия, что, мол, старт в коридоре безопасен и даже удобен, ибо заслоняет от… бокового ветра, на который не надо делать поправки, повеселели.

Бородаевский закрыл фонарь. Двигатель заработал быстрее, и через минуту самолет покатился по узкому снежному коридору. За стартом самолета внимательно следили десятки пар глаз. Особенно напрягал зрение руководитель полетов, который с тревогой смотрел на то место, где кончалась полоса, ожидая, когда же наконец из-за снежной стены появится стартующая машина.

Капитан знал, что летчики внимательно наблюдают за его стартом. Получив разрешение на взлет, он оглянулся и помахал рукой, словно говоря: «Не беспокойтесь, все в порядке!» Бородаевский не был уверен, заметили ли этот жест товарищи, но понимал, что такая поддержка необходима и ему, и им.

Самолет катился вперед, постепенно набирая скорость. Бородаевский окинул взглядом приборную доску и устремил взгляд вперед. По обеим сторонам кабины быстро неслись назад белые насыпи из снега. Резкая, ослепительная белизна их сглаживала края коридора. Капитан ощутил острую боль в глазах. «Как хорошо, что напомнил им, чтобы не смотрели по сторонам, — подумал он. — При такой скорости достаточно отклониться на метр-два, и катастрофа неизбежна…»

Еще раз взглянул на доску, потом заметил, что нос самолета опускается, открывая более полный обзор уже не очень длинного стартового коридора. Он обрадовался, как во время своего первого самостоятельного старта. А ведь действительно все в порядке! Медленно потянул рычаг на себя и сразу же отметил, что самолет перестало трясти. Наконец он в воздухе!

Пилот глубоко вздохнул, ощущение было таким, словно после продолжительного и изнурительного полета очутился в теплой комнате в удобном кресле. Он вышел на круг, где спокойно мог дожидаться остальных пилотов эскадрильи. С удовольствием смотрел сверху, как поочередно стартуют машины, взлетая, казалось, без особых усилий.

Наконец взлетела вся эскадрилья. Она четко построилась звеньями и взяла курс на запад. Бородаевский возглавил первое звено. Ему было легко и радостно. Он вел своих пилотов, которые только что успешно сдали очередной трудный экзамен.

«С такими парнями можно штурмовать небо! Пусть я немного преувеличиваю, но летать и воевать смогут наверняка», — отметил он с чувством удовлетворения.

Январское наступление советских войск развивалось успешно. Двум воздушным армиям постоянно требовалась новая техника для восполнения потерь в боях и списанных в расход в результате естественного износа самолетов. Поэтому вторая половина января и начало февраля были для всех пилотов временем напряженной работы. Они стартовали из Рогани, перегоняли боевые машины на фронт, возвращались оттуда на транспортных самолетах на роганскую базу и опять совершали рейсы на запад.

Командиры эскадрилий были довольны, что, прежде чем принять непосредственное участие в боях, молодые пилоты побольше полетают в разных атмосферных условиях и познакомятся со многими аэродромами. «Этот опыт, — говорили командиры, — пригодится позже, в период боевых действий». Молодые, разумеется, продолжали рваться на фронт…

В конце января пришло наконец столь желанное известие об отправке полка на фронт. Весь 1-й авиационный корпус должен был перебазироваться в район недавно освобожденного Кутно. Подполковник Соколов вместе с начальником штаба отправился на несколько дней в Рогань для инспектирования.

Здесь они с большим удовлетворением отметили, что летчики превосходно справляются со своими обязанностями в трудных зимних условиях, задания выполняют без малейших происшествий. Соколова особенно обрадовал лестный отзыв командира базы о работе пилотов.

— Мне кажется, — заявил он Баскакову после проверки, — что даже самые молодые летчики прекрасно овладели техникой полетов в сложных условиях. Следующая задача — научить их сражаться и бить врага. А все говорит о том, что вскоре мы приступим и к таким занятиям…

Возвращались в Карловку, довольные своими подчиненными, их дисциплиной и подготовкой. Известие об отправке на фронт вызвало большую радость у всех воинов полка.

На месте их уже ждал приказ о перебазировании в Кутно. В приказе говорилось также, что 3-я авиационная дивизия поступает в распоряжение командования Войска Польского. Это означало, что период организации и обучения окончен и летные части вводятся в бой.

В конце первой декады февраля погода улучшилась. Температура не опускалась ниже семи градусов мороза. Преобладала частичная облачность, но нижняя ее граница проходила на высоте 1300 метров. Видимость хорошая, на трассах осадков не ожидалось.

Полеты обещали быть успешными. После более чем недельного перерыва доставки самолетов на фронт возобновились. На этот раз из Рогани взяли старт все три эскадрильи. Вел их капитан Бородаевский. Эскадрильи собрались над аэродромом и группами взяли курс на запад.

Сразу же за Миргородом видимость значительно ухудшилась. Начался снегопад. Вдобавок разбушевалась гроза. Первой в нее попала эскадрилья Бородаевского. Через шум и треск разрядов пилоты услыхали в наушниках голос Василия:

— Курс без изменений! Скорость триста пятьдесят, высота четыреста! Увеличить интервалы между звеньями и самолетами!

Остальные командиры эскадрилий приняли другое решение. Капитан Марков, который летел со своими ребятами за эскадрильей Бородаевского, приказал эскадрилье разделиться на две части. Тем, кто глубоко вошел в снежную метель, он рекомендовал продолжать полет. Остальным приказал возвращаться.

Первая эскадрилья на этот раз летела в конце группы и вообще не вошла в полосу вьюги. Грудзелишвили приказал возвращаться всем. Эскадрилья приземлилась на аэродроме в Миргороде.

Самым трудным полет был, конечно, у третьей эскадрильи. Она попала в центр вьюги. Пилоты должны были пробиваться через нее в одиночку, полагаясь на собственные силы. Летчикам пришлось нелегко. Несмотря на низкую температуру, они буквально обливались потом. Но все успешно приземлились в Прилуках. Только позже, во время вечерней беседы, они дали волю своей давнишней и оправданной неприязни к этому невезучему аэродрому. Прилуки получили название «преддверие ада».

Во второй половине февраля погода капризничала еще больше. Снежные метели сменялись морозами, а спустя несколько дней уступали место оттепели.

— Не подписал ли Гитлер пакт со всеми силами ада? — ворчали летчики. — Постоянно нам что-то мешает и осложняет задачу.

— Таким образом, до весны придется играть в конвоиров, — жаловался Скибина.

— Не тревожься, Славек, — утешал его Костя, который успел привязаться к молодому летчику. — Я уже не раз говорил тебе, что фашистов для тебя наверняка еще хватит.

— А если не хватит, что тогда?

— Когда почувствуем, что начинает не хватать, то во время первого боевого вылета я уступлю тебе первого же встретившегося противника.

— Даешь слово?

— Даю!

— Вот это настоящий друг! — Скибина многозначительно подмигнул и сильно хлопнул Еремина ладонью по спине.

Не успел он, однако, отскочить в сторону, как правая рука Кости со звонким хлопком опустилась на его плечо.

— Да, рефлекс у тебя правильный, — констатировал Славек, потирая больное место.

— Не зря же я летчик-истребитель и вдобавок командир звена, — отрезал Еремин.

Друзья рассмеялись.

ДОРОГА В ПОЛЬШУ

Подполковник Соколов машинально вертел в руках карандаш, постукивал им по поверхности письменного стола. Баскаков и Волков сидели на стульях, уставившись взглядом в пол. Какое-то время царила тишина. Первым очнулся Соколов, не выдержав затянувшейся тишины.

— Что вы сидите, как на поминках? Язык, что ли, отнялся? Ведь меня еще в гроб не кладут, — попытался он шуткой развеять гнетущее настроение.

— Перестань шутить! — буркнул Баскаков.

— А что, траур собираетесь надеть?

— Повода для отчаяния нет, но и для радости — тоже, — отозвался Волков. — Ты, наверное, понимаешь, Виктор, что нам жалко с тобой расставаться.

— Жалко. Тоже выдумал! — буркнул Соколов. — Вам жалко, а мне нет? Вы-то остаетесь здесь все вместе, а я отсюда ухожу один. Мне, пожалуй, хуже, чем вам! Но ведь сами знаете: приказ есть приказ, и тут ничего не поделаешь.

Вздохнули…

— Я рад, что на мое место не присылают нового командира, что полк примет Николай Полушкин. Он прекрасный летчик-истребитель и товарищ хороший, — продолжал командир. — Он вполне заслужил, чтобы ему доверили часть. Наверняка справится, тем более что будет иметь таких испытанных помощников и советчиков. — Он доброжелательно улыбнулся друзьям, и они, ответив ему теплым взглядом, немного повеселели. — Полк вот-вот отправится на фронт. Вас ждут новые трудности, новая жизнь. Меня, возможно, тоже не навсегда оставят в тылу. Кто знает, может, где-то на фронте встретимся.

— Расставаться, известное дело, нелегко. Вместе пережили и хорошее, и плохое. Война подходит к концу, и хотелось бы все дела доделать вместе. Но командованию виднее, — вспомнил Волков известное воинское изречение. — Твой опыт нужен, очевидно, где-то в другом месте. А мы здесь постараемся не подкачать и не снизить уровня мастерства пилотов. Правда, Баскаков?

— Мы теперь можем это обещать. И охотно повторим на официальных проводах, — обратился к Соколову Баскаков.

— Ну, тогда порядок, друзья. Я рад, что вы перестали смотреть на меня исподлобья, будто это я придумал переменить место службы…

Когда товарищи покинули кабинет, Соколов взял телефонную трубку.

— Соедините с майором Полушкиным.

— Майор Полушкин у аппарата.

— Коля, зайди ко мне на пару минут. Должны обговорить вопросы, связанные с моим уходом.

Полушкин несколько дней назад узнал об уходе Соколова и о том, что он должен принять полк, однако звонок командира его взволновал. Он испытывал удовлетворение оттого, что его выделили среди других товарищей, но это чувство смешивалось с грустью и опасением перед неизвестностью. Он, двадцативосьмилетний офицер, несколько месяцев назад получивший звание майора и назначенный на должность заместителя командира полка по летной части, теперь должен принять командование полком. Полком, в котором все хорошо знали и высоко ценили командирские способности Соколова… Справится ли? Будет, конечно, очень стараться. Очень.

Командир положил трубку и взял папку с документами. В ожидании майора просматривал бумаги, что-то отмечал в них карандашом, накладывал резолюции и подписывал. «Последние подписи в полку», — подумал он. За дверью послышались быстрые шаги, затем стук в дверь.

— Входите.

На пороге появился майор Полушкин.

— Садитесь. Начнем?

Майор кивнул головой.

В этот вечер блокнот Полушкина солидно пополнился записями.

18 февраля полк собрался на построении. Застыли шеренги вытянувшихся во фронт летчиков. Взоры их были устремлены на командира полка, в последний раз принимающего доклад начальника штаба. Раздались знакомые, повторяемые ежедневно команды, но сегодня они звучали иначе.

Ровным, размеренным голосом полк ответил на приветствие командира, голос которого даже в уставных оборотах звучал теплее, сердечнее обычного. Раздалась команда «Вольно». Легкий шумок прошелестел вдоль строя и тут же замер. К строю подразделений приблизилась группа офицеров. Следом за хорошо знакомой фигурой командира шагали подполковник Баскаков и майор Волков. С другой стороны подошел новый командир полка майор Полушкин. В нескольких шагах перед фронтом они остановились, и подполковник Соколов нарушил тишину.

— Дорогие боевые друзья! Товарищи офицеры, сержанты и рядовые! Наши военные дороги долго были общими, но вот теперь они расходятся. Мы вместе прошли боевой путь борьбы с фашистами, и я с радостью подтверждаю сегодня, что всегда был горд и доволен вами. Но, несмотря на то что мы расстаемся, перед нами дальняя солдатская дорога и общая солдатская военная судьба. Эта дорога ведет нас к нашим домам, семьям, к нашим близким, но ведет на запад, через Берлин.

Враг разбит, но не окончательно побежден. Отныне начинается дорога полка на фронт. Там ждут вас, ждут вашей помощи. Ждет освобождения и большая часть Польши: Поморье, Силезия, Мазуры. Перед вами стоит задача внести непосредственный вклад в разгром фашизма. Бейте врага до окончательной, полной победы!

Летите на запад и приумножайте боевые традиции нашего полка! Прославляйте и впредь советские и польские крылья, крепите силу польско-советского боевого союза. Овейте новой славой эмблему «шашечки и звезды», а после окончания войны возвращайтесь здоровыми и невредимыми к своим близким, на заслуженный отдых после многолетних фронтовых скитаний, после военных тягот и лишений.

Горячие прощальные слова Соколова глубоко запали в память воинов. Еще раз раздалась команда «Смирно», еще раз дружным возгласом они ответили на прощальное приветствие командира. Потом майор Полушкин, уже как полноправный командир полка, приказал развести подразделения для дальнейших занятий. Подполковник Соколов в сопровождении небольшой группы офицеров пошел в направлении штаба.

В тот день после полудня старший лейтенант Нечаев с группой из тридцати пяти рядовых и офицеров направился на железнодорожный вокзал. Начался первый этап пути в Польшу. Назначенная группа по прибытии на новое место должна была подготовить аэродром и места для расквартирования полка.

Вечером, после отправки железнодорожного эшелона с частью штаба и технического персонала, командование и личный состав дивизии организовали в офицерском клубе в Карловке торжественные проводы подполковника Соколова. Теплые рукопожатия старых фронтовиков, тосты и пожелания успехов и счастливой встречи в день победы…

Полушкин, Волков и Баскаков имели все основания быть довольными. В полку все шло гладко, как в хорошо смазанном и ухоженном механизме. 21 февраля в штабе корпуса состоялось совещание командиров всех полков. Начальник штаба корпуса дал хорошую оценку выполнению программы обучения частей и подготовки их к выполнению боевых задач. С большой признательностью он отозвался и о ходе работы по доставке самолетов на фронт. 11-й полк ставился всем в пример как по уровню подготовки, так и по дисциплине. С совещания летчики возвращались в радужном настроении, и оно быстро передалось всем воинам полка.

Через два дня после совещания на аэродроме приземлился транспортный самолет Ли-2, на котором из Рогани вернулась последняя группа летчиков. Они сразу же приступили к дежурству, поскольку в полку была объявлена боевая готовность.

В этот день состоялось торжественное собрание по случаю 27-й годовщины рождения Красной Армии. Все верили, что следующая годовщина, несомненно, будет отмечаться после войны.

Большая часть польской земли уже была освобождена. Тяжелые бои велись еще за окончательный прорыв Поморского вала и освобождение остальной части территории польского государства. Части Красной Армии решительно наступали на запад, приближаясь к линии Одер, Нейсе — этой последней крупной водной преграде на пути к столице гитлеровского рейха Берлину. Подготавливался последний акт исторической драмы — второй мировой войны.

…Офицеры полка внимательно слушали майора Волкова, обрисовывавшего им военно-политическое положение. Они с растущим нетерпением ожидали момента, когда наконец окажутся на фронте и примут непосредственное участие в боях.

А между тем на станции Карловка и Красноград начали прибывать железнодорожные эшелоны. Началась погрузка технического состава 3-й дивизии истребительной авиации. Эшелоны получали номера, маршруты движения и поочередно трогались в путь. Они направлялись на запад, в Польшу.

И опять летчики засыпали и пробуждались под монотонный и ритмичный стук колес. За окнами снова мелькай русский пейзаж. Всюду царило оживление. На запад непрерывно шли эшелоны с войсками, вооружением, техникой, боеприпасами, продовольствием. На восток двигались поезда, везущие раненых с фронтов и поврежденную технику, предназначенную для ремонта.

Давно уже проехали Полтаву, Кременчуг, Знаменку и Белую Церковь. Позади остались Казатин, Бердичев, Шепетовка, Ровно и Ковель. Вот и Буг. Эшелон переехал мост через реку и оказался на польской земле. Капитан Лехман стоял у окна. То, что они видели за окном, не особенно отличалось от виденного ими вчера и позавчера, но это уже были родные картины. Даже обычный прибрежный ивняк казался совершенно другим, не таким, как прежде.

— Товарищ капитан! — Капитан Лехман оглянулся, услышав голос рядом. Около него стоял майор Гуляев, помощник начальника штаба по разведке. — Вы так задумались, что совсем не слышите моего вопроса. Хотите тушенки? Только что открыл банку…

Лехман отвернулся от окна. По его лицу блуждала улыбка.

— Да, майор. Загляделся, забыл обо всем, что меня сейчас окружает. Это моя родина. Так давно здесь не был…

— Ну так отметим ваше возвращение в Польшу! Есть повод!

— Превосходная мысль! — Капитан начал хлопотать около своего багажа, и тут же в его руках появилась плоская бутылка. — У вас тушенка, а у меня кое-что для аппетита…

— Известное дело. Медицина всегда должна иметь соответствующую микстуру. — Гуляев многозначительно подмигнул и полез в сумку. Достал небольшой стаканчик. Забулькала жидкость. Майор сосредоточенно поднял стаканчик и понюхал содержимое. Зажмурил глаза и одобрительно кивнул головой. — Медицинский спирт. Понятное дело. — Посмотрел на врача, поднял руку вверх. — За счастливое возвращение в Польшу, товарищ капитан! За встречу с вашей родиной!

— За успешный дальнейший путь до Берлина и ваше счастливое возвращение домой после войны! — не остался в долгу Лехман.

Нарезали толстые ломти черного, немного зачерствелого солдатского хлеба и накладывали на него из банки тушенку. Кончили есть, закурили.

Спустились сумерки. Поезд мчался дальше на запад.

Первая остановка была только в Седльце. Не очень долгая, но времени хватило, чтобы летчиков тепло приветствовали жители, собравшиеся на разрушенной станции. Девушки одарили воинов благодарными улыбками и скромными букетиками цветов. Мужчины пожимали летчикам руки, угощали папиросами.

На станции в Цеглуве поезд задержался. Железнодорожные пути были до отказа забиты эшелонами, направлявшимися в сторону Варшавы. Стоянка затягивалась. Тогда начальник эшелона принял иное решение: сняли два грузовика с платформы и погрузили на них весь багаж. Там же устроились несколько офицеров и солдат. Машины направлялись в Кутно, чтобы приготовить все необходимое для приема эшелона.

НА КРЫЛЬЯХ НА РОДИНУ

В Карловке велись последние приготовления к отправке летного состава. Летчики в это время находились в полной готовности. Проводились учебные и тренировочные полеты, теоретические занятия, но все жили мыслью о скором отлете.

Зима приближалась к концу, и ее капризы сильно досаждали нам, делая невозможным отлет полков на новое место. Перепад температуры днем и ночью, частые снежные заносы, морозы и оттепель приводили к тому, что взлетно-посадочная полоса то покрывалась снегом, то превращалась в огромную лужу или ледяной каток, не давая возможности взлетать даже одиночным самолетам. В подразделениях опять усилилось недовольство вынужденным бездельем среди пилотов, тем более что наземный персонал давно покинул Карловку. Уже несколько раз назначали дату торжественного прощального вечера, но потом откладывали и его в ожидании того времени, когда метеорологические условия позволят взять старт.

Наконец в субботу 24 марта состоялся торжественный вечер, включавший и художественную часть и танцы на всю ночь. Зал заполнили жители Карловки и окрестных селений. Одежда гражданских лиц и форма военных создавали цветастую, красочную мозаику. В первых рядах сидели представители местных властей и офицеры из штаба дивизии, дальше — местная молодежь и летчики.

Официальная часть продолжалась недолго. Как штатским, так и военным нелегко было говорить. Горло сжималось от волнения, охватывающего обычно перед расставанием. После официальных речей началось последнее в Карловке выступление кружка художественной самодеятельности летчиков 11-го истребительного полка. Несмотря на хорошую подготовку — времени для этого было достаточно, — у летчиков некоторые номера программы проходили не совсем гладко. Это было совсем не то, что несколько месяцев назад на памятном первом концерте для тех же самых зрителей. Тогда тоже было волнение, но совсем иного рода.

Бурными аплодисментами зрители встречали каждого исполнителя, подбадривали летчиков. Скибина выступил с новым репертуаром. Кроме стихов Маяковского зрители услышали и произведения других поэтов. Но больше всего понравились стихи, прочитанные им в сопровождении старых солдатских песенок, которые тихо напевала группа из нескольких человек. Глубокий и чистый голос Славека наполнил весь зал и захватил всех присутствовавших. Слушали его как зачарованные. Аплодисментам не было конца.

После концерта начались танцы. Продолжались они до самого утра. Перед рассветом, нежно обнявшись, из клуба стали выходить многочисленные пары. Это летчики в последний раз провожали своих девушек домой. Долго, очень долго продолжались эти прощальные прогулки. Давались пылкие заверения и обещания. Трудными были эти минуты даже для закаленных фронтовиков.

Обычно веселый и задорный Коля Федин вел под руку Настю. Шел он удивительно подавленный и серьезный.

Следом шагал Ваня Зимаков, обнимая свою заплаканную подругу. Пытался что-то ей объяснить шепотом, но в ответ слышал только приглушенное всхлипывание и тяжелые вздохи.

Они вошли в небольшой палисадник, окружавший одноэтажный домик. В темных сенях девушка обвила руками шею Вани и прижалась мокрым от слез лицом к его плечу, а он крепко обнял ее. Она прильнула к нему всем телом, и он, почувствовав ее горячее, учащенное дыхание, губами отыскал ее губы. Целовал заплаканные глаза и мокрые щеки. Время как бы остановило свой бег, а мир перестал существовать.

Звезды уже гасли, когда Славек со своей девушкой покинул зал. Они медленно шли, не говоря ни слова, вслушиваясь в скрип снега под ногами.

— Ты хорошо сегодня читал! Очень хорошо, — сказала вдруг девушка.

— Да? Тебе правда понравилось?

Его подруга кивнула головой и глубоко вздохнула.

— Ты что, Галя? — спросил Славек.

— Не знаешь? — ответила она вопросом.

— Догадываюсь, — вздохнул он.

— Поедешь не сегодня-завтра. А я останусь. Мне тебя так будет не хватать! — Голос девушки дрогнул. — А я не хочу оставаться одна, не хочу волноваться о тебе, письма ждать, понимаешь?

— Понимаю, но ты же знаешь, я должен…

— Знаю, знаю. Что из того, что знаю? Мне от этого разве будет легче?

— Жди окончания войны, — пытался Славек смягчить волнение Галины.

— Кто знает, захочешь ли ты после войны сюда вернуться… Не останешься ли навсегда в Польше? Ведь…

Славек остановился и обнял девушку.

— Обязательно вернусь! А если даже не вернусь, то ты ко мне приедешь, — уверенно сказал он.

— Правда?

— Конечно! — Он неловко чмокнул ее в щеку.

Пошли дальше, замедляя шаг: дом Галины был совсем рядом.

— Зайду к тебе? — несмело предложил Славек.

— Нельзя. Разбудим всех. Может, завтра…

— Ну так до завтра, Галя.

В понедельник с рассвета аэродром огласился рокотом авиационных двигателей. Машины выруливали на старт, набирали скорость и исчезали в небесном просторе. Это покидал Карловку соседний 9-й полк истребительной авиации. Его путь шел через Прилуки на запад.

На следующий день утром на аэродром прибыли новые гости. Жители Карловки и окрестных селений, в большинстве молодежь, пришли проводить летчиков 11-го полка. Аэродром был покрыт толстым слоем снега, а на очищенной вчера взлетной полосе стояли лужи. Легкий ветерок рябил их поверхность. Погода была не из лучших. Взлет звеньями, как предусматривалось по плану, нельзя было производить. По этой причине прощание было коротким. Последние рукопожатия, поцелуи, пожелания — и летчики направились к самолетам.

Взлетали поодиночке. Машины разгонялись по полосе, разбрызгивая колесами лужи, и брызги воды, отбрасываемые назад струей воздуха из-под винтов, создавали облачка тумана, тянувшиеся за самолетами.

Стройные «яки» поочередно взмывали в воздух. Над аэродромом самолеты соединялись в звенья, выстраивались эскадрильями и, покачав на прощание крыльями, уплывали на запад. Заметные сверху фигурки провожающих уменьшались в размерах, пока не стали совсем неузнаваемыми.

Лейтенант Александр Смирнов вышел на круг и выровнял машину. Входя в левый разворот, бросил взгляд назад, пытаясь увидеть летчиков своего звена, которые уже должны были находиться в воздухе. Однако вместо этого заметил совсем другое: группу людей, стоящих на аэродроме и приветственно машущих руками. Смирнов вдруг ощутил на своих губах тепло нежных девичьих губ. В ушах зазвенели прощальные слова любимой.

Вновь взглянул вниз и мысленно одернул себя. Нашел время для воспоминаний! Еще момент — и прозевал бы второй разворот! Накренив самолет, увидел две машины, идущие за ним.

«В порядке, — подумал он, — звено собирается как следует».

Минуту спустя эскадрилья построилась, сделала последний круг над хорошо знакомой местностью и последовала за капитаном Марковым, взяв намеченный курс.

Последний самолет уже давно скрылся за горизонтом, но группа провожающих все еще стояла на размокшем снегу аэродрома. Множество пар глаз вглядывалось в небо, где исчезли маленькие точечки — самолеты с близкими, а теперь такими далекими людьми. Не одно сердце терзала боль и тревога. Вернутся ли? Правда, конец войны уже близок, но многим еще предстояло встретиться со смертью.

Слезы медленно текли по щекам людей, нескрываемые слезы печали и заботы, преданности и любви. Кучка медленно таяла. Девушки расходились по своим домам, возвращались к делам, обязанностям, однако мысленно были далеко отсюда. Они находились там, в кабинах самолетов, рядом со своими парнями. Теперь девушки будут жить ожиданием маленьких треугольников — писем с фронта. А если письмо не придет никогда?

Пилоты 11-го истребительного полка замыкали строй дивизии. Перед ними летели машины 10-го полка. Трасса перелета вела через Миргород на известный всем аэродром в Прилуках. На этот раз погода здесь была относительно благосклонна к пилотам. После однодневного вынужденного отдыха, вызванного плохой погодой, самолеты могли двинуться дальше, на запад.

Недавняя оттепель сменилась внезапным морозом, и лужи на взлетной полосе превратились в сверкающие зеркала, отражающие солнечные лучи. Взлет был несравненно легче, чем во время памятного старта в Прилуках. В воздух снова поднимались поодиночке и собирались на кругу.

Вел майор Полушкин. Следом за ним шла эскадрилья Бородаевского. Вначале думали, что перелет до Киева будет легким, но вскоре оказалось, что погода и на этот раз приготовила злой сюрприз. За Прилуками летчики наткнулись на полосы тумана, который внезапно сменился густыми хлопьями снега.

В наушниках Полушкина заскрежетало — отозвалась земля. Киев сообщал, что из-за бушующей над аэродромом метели будет трудно принять самолеты. Спустя минуту сообщили, что условия ухудшаются с каждой минутой. Посадка стала невозможной. Командир полка про себя выругался. Не хватало опять возвращаться в Прилуки!

А в воздухе между тем было вовсе не весело. Нижний слой туч доходил до двухсот метров от земли, видимость тоже не превышала двухсот. Дул довольно сильный и порывистый северо-западный ветер.

Самолеты вышли из первой снеговой тучи. Пилоты были вынуждены снизить высоту полета. Но и там видимость не была хорошей, так что это не помогло. А снижаться больше было опасно. На незнакомой местности могли оказаться высокие строения или линии высоковольтных передач.

Майор Полушкин после долгих колебаний принял решение возвратиться в Прилуки. Казалось, летчикам и на этот раз не удастся преодолеть заколдованные «ворота ада». Однако помог Бородаевский, превосходный штурман и опытный пилот. Он лучше других знал эту местность и взялся вести полк дальше. Он предложил: миновав Киев, посадить самолеты на аэродроме, несмотря на плохую видимость. Полушкин согласился.

— Внимание, все самолеты! В эскадрильях и звеньях увеличить интервалы! Высота триста, скорость четыреста! Курс на Скоморохи! — раздалась команда.

Машины двадцать минут летели почти в абсолютной темноте. В эфире еще не раз звучал знакомый голос Василия. Бородаевскому поочередно отвечали все командиры звеньев, докладывая, что все в порядке, что полет идет нормально.

Вскоре небо немного прояснилось, и летчики стали различать очертания земли. Рискованный полет прошел удачно, только три экипажа сбились с пути и сели на аэродромах в Киеве и Львове.

После трудного перелета экипажам полагался отдых. Этому ничто не препятствовало, тем более что метеорологические условия все еще не улучшились. Таким образом, дальнейший перелет на польскую землю, в Уленж, полк начал только 30 марта.

Красуцкий встал перед рассветом. Он был очень возбужден. Ведь сегодня они должны последний раз взлететь с советской земли. Им предстоит приземлиться в Польше! Сколько времени он мечтал об этом дне! Почти в деталях продумал, как все будет происходить. Итак, прежде всего будет солнце. Много, очень много солнца. Все вокруг будут добрыми, улыбающимися, радостными. Там, на родине, возможно, уже весна. А с какой радостью их встретят там! Будут толпы народа, как показывали в кинохронике о вступлении частей Красной Армии и Войска Польского в Люблин. Толпы народа, слезы радости, цветы…

Действительность оказалась совсем иной. Вначале командир звена наворчал на него за какую-то мелочь. Потом он подвернулся под руку капитану Грудзелишвили, который в тот день был не в наилучшем настроении. Красуцкий спросил его, когда они будут взлетать, но Шота только показал ему на самолет и коротко бросил:

— Садись и жди. Придет время, взлетишь.

Наконец-то взлетели! Набирая высоту, прошли над опушкой леса, над железнодорожной линией, ведущей в Бердичев, и собрались в воздухе, построившись эскадрильями. Перелет прошел быстро и без происшествий.

Аэродром Уленж лежал у развилки дорог на Коцк и Баранув, на границе Люблинского и Варшавского воеводств. Взволнованный Красуцкий даже не заметил, когда они пересекли границу, и теперь под крыльями самолета распростерлась родная земля. Он внимательно разглядывал местность, над которой пролетал. Но ничего особенного не увидел. Совсем не так он себе это представлял. Земля лежала внизу серая и печальная, местами покрытая потемневшим снегом. Голые, без листьев, деревья и кустарники производили грустное впечатление. Картину омрачали развалины и пепелища городов и деревень, через которые недавно прокатился стальной шквал войны. На шоссе, идущем на запад, виднелись машины, иногда целые автоколонны. Фронт все время продвигался вперед и требовал тысячи тонн различного снаряжения.

Размышления молодого пилота прервал голос капитана Грудзелишвили:

— Внимание, эскадрилья! Перед нами аэродром. Первое звено заходит на посадку, остальные на круг!

Садились поочередно на травяное, немного размокшее поле аэродрома. Офицеры из штаба дивизии уже ждали их. До полудня все полки 3-й дивизии успешно приземлились на польской земле.

…Уже несколько минут Славек беспокойно вертелся в кабине своего «яка», ожидая момента пересечения границы. Он неоднократно бывал на родине, когда доставлял самолеты. Но тогда было совсем другое дело. Тогда он приземлялся, передавал самолет, мчался в столовую, чтобы перекусить чего-нибудь горячего, и как можно быстрее возвращался на аэродром, чтобы на транспортном самолете вылететь назад, в Рогань. Времени не хватало ни на что: ни на осмотр окрестностей, ни на беседы с земляками, которых, впрочем, на полевом аэродроме он почти не встречал. «Теперь, наверное, будет по-иному. Пожалуй, более торжественно, — думал Скибина. — Возможно, устроят даже какую-нибудь официальную встречу…»

Летчик нетерпеливо посматривал вниз. Под ним простиралась заснеженная равнина. Проплывали деревеньки, рощицы, мелькали автомобильные дороги и железнодорожные линии. Слой снега заботливо прикрывал раны и увечья, нанесенные этой земле войной. Однако опытный глаз летчика-истребителя даже под снежным покровом видел очертания покинутых траншей, многочисленные впадины — воронки от взорвавшихся бомб и артиллерийских снарядов. Повсюду торчали почерневшие одинокие трубы — мертвый след, оставшийся от деревенской усадьбы, где когда-то кипела жизнь.

Прямо перед собой Славек видел машину Еремина. Но что это? Ведущий дважды накренил самолет на бок. Это какой-то знак. В чем же дело? Ах, вот что! Пилот бросил взгляд вниз и увидел контуры реки, местами замерзшей. Ведь это Буг! Пролетаем над границей! Мы уже в Польше!

Благодарное чувство к Еремину смешивается со злостью на себя за невнимательность. Как он мог так задуматься во время полета? Еще чуть-чуть — и прозевал бы границу! Переполненный радостью, Славек тут же включил радиостанцию.

— Костя! Горячо тебя приветствую и поздравляю над польской землей. Наконец-то мы дома.

Но в наушниках вместо голоса Кости раздался голос Василия Бородаевского. Командир эскадрильи не в восторге от нарушения молчания в эфире частными разговорами. В соответствии с уставом это не положено делать.

— Я тебя, Скибина, тоже приветствую. А радио не частный телефон, запомни!

— Слушаюсь, — ответил Славек.

Пристыженный, он внимательно вглядывается в бортовые приборы. Здесь все в порядке. Чтобы дать волю чувствам, пилот легонько передвигает рычаг вправо и влево. Послушный самолет качается с боку на бок. Скибина оглядывается по сторонам и замечает, что соседи справа и слева повторяют его маневр. Почти вся эскадрилья, пролетая над границей, приветствует польскую землю покачиванием крыльев. Славек широко улыбается. «Это хорошо, они молодцы», — тепло думает он о товарищах.

Под крыльями проплывают какие-то населенные пункты и селения. Скибина смотрит на карту. «Да, это наверняка Лысобыки. Сейчас начнем приземляться».

В этот момент капитан Бородаевский сообщает данные для приземления. Первое звено идет вниз. Второе и третье отходят влево, на круг. Славек смотрит на землю. Невдалеке от небольшой деревеньки виднеется посадочное поле. Изъезженный колесами, смешанный с землей снег выглядит грязным пятном на белом фоне. Самолеты поочередно приземляются и отруливают на обозначенные стоянки. На аэродроме копошится большая группа людей. Рядом с военными видны и штатские. Среди них — маленькие фигурки детей. Пользуясь тем, что взрослые не очень-то присматривают за ними, взволнованные прибытием необычных гостей дети подбегают к останавливающимся на стоянках машинам.

Приземлились уже два звена. Теперь очередь Славека. Он летит сразу же за Ереминым. Постепенно убавляет газ, высота все меньше и меньше. Славек выпускает закрылки и шасси. Машины идут, слегка опустив нос. Пилот спокойным движением выравнивает самолет и спустя минуту чувствует знакомый толчок. Колеса коснулись земли… Славек ставит машину на место, указанное дежурным механиком, выключает мотор и отодвигает фонарь. В кабину врывается резкий мартовский ветер, а вместе с ним — радостные возгласы детей, восторженно встречающих каждого летчика.

— Е-е-есть!

Славек отстегивает ремни, выбирается на крыло и сбрасывает парашют прямо в руки механика. Спрыгивает на землю и подходит к Еремину, окруженному детьми. Не говоря ни слова, крепко жмет ему руку. От волнения перехватывает горло. Вместе идут к группе офицеров, ожидающих их на аэродроме. Чуть поодаль стоят несколько человек — штатские, жители близлежащей деревни. Машут руками в знак приветствия. А между тем детвора бросилась к следующему самолету. И не боится ничего, хотя дежурные механики делают сердитые лица и пытаются отогнать ее от подруливающих машин.

Бородаевский собирает свою эскадрилью. Он уже доложил об успешном перелете в Польшу.

— Ну, ребята, теперь пойдем немного отдохнем. Вечером состоится торжественная встреча с местным населением. Надо будет, пожалуй, выступить?

— Конечно, — соглашаются все единодушно.

С жителями Уленжа летчики подружились очень быстро. Население Уленжа жило бедно. Скудные хозяйства, вдобавок грабительски разоренные оккупантами, находились в плачевном состоянии. Не хватало инвентаря, машин, зерна для посева хлеба. Однако были горячие приветливые сердца. После выступления летчиков с концертом, который очень понравился зрителям, начались продолжительные дружеские беседы. Крестьяне интересовались событиями на фронте, спрашивали, когда же наконец «черт возьмет этого прохвоста Гитлера», когда кончится война. Летчики рассказывали о проведенных боях, о создании Войска Польского, о помощи Советской страны, о союзе с Красной Армией. В небольшой избе иногда собиралось более десятка человек.

— Так как же будет с землей, пан поручник? — спросил у Скибины старый сгорбившийся крестьянин. Узловатые, натруженные руки он сложил на коленях, голову наклонил в сторону Славека.

— Я хорунжий, а не поручник. А землю получите. Отберут ее у господ и дадут тем, кто на ней работает.

— Ой, так, так, пан поручник. Извините, пан хорунжий. Но будет ли так наверняка?

— Наверняка. Манифест Польского Комитета Национального Освобождения читали, наверное? Там сказано, что и как. Земля будет для крестьян, заводы для рабочих…

— В восемнадцатом году, сам помню, тоже нам обещали. Тоже были разные манифесты, а потом все как-то изменилось, — медленно сказал старик.

— Теперь ничего не изменится. Ведь на освобожденной земле уже осенью прошлого года начали проводить аграрную реформу, — возразил Славек и подумал: «Как хорошо, что майор Волков все это говорил нам на политзанятиях, фактически подготавливал нас к тому, с чем здесь встретимся».

— Только бы так было, как вы, пан военный, говорите, — подключился к беседе крестьянин, сидевший у печи. — А то некоторые здесь говорят, что господскую землю нельзя брать, это все равно что рукой за чужим добром потянуться.

— За чужим? А кто эту землю пахал? Пан помещик или вы? А кто сеял, кто убирал урожай?

— Понятно, мы…

— Вот именно. Так кому она должна принадлежать?

— Но говорят, что господское есть господское, а не наше.

— В таком случае неправду говорят! — возразил Скибина. — Мой отец всю жизнь на помещика работал, батрачил, а когда вместе с другими восстал против этого, то помещик против них полицию вызвал. Теперь так уже не будет. Теперь будет рабоче-крестьянское правительство, наше, родное. А против трудящихся никто не станет вызывать полицию!

— Ой, только бы так было!

— Должно так быть, и так будет. Увидите сами. Разобьем гитлеровцев, возвратимся домой и начнем восстанавливать, строить…

— А они? — недоверчиво спросил старик, указывая головой на сидевшего рядом со Скибиной Еремина.

— Наши советские товарищи? Вот вместе с ними разобьем фашистов, а потом они вернутся к себе домой.

— Наверняка?

— Конечно. А что им здесь делать? Костя, — обратился он к товарищу, — что ты будешь делать после окончания войны?

— Как что буду делать? Сразу же поеду к своим, как только можно будет.

— А здесь не останешься?

— Остаться здесь? Зачем? Сейчас вместе сражаемся, но война кончится, и мы не будем вам нужны. Сами будете обучать молодых летчиков. Нам хватит работы и на родине…

В воскресенье полк отдыхал. С утра командир дивизии вместе с командирами полков вылетел в Кутно, чтобы проверить, готовы ли там к принятию частей.

В Уленже продолжались бесконечные беседы летчиков с жителями. Майор Волков ходил по деревне и довольно потирал руки.

— Молодцы ребята! — сказал он встретившемуся Баскакову. — Чуть ли не в каждой избе сидят наши летчики и беседуют с крестьянами. И как беседуют! С умом, с толком, по-человечески! Разъясняют, убеждают… Даже те, кто прежде на политзанятиях редко выступал, здесь показали себя настоящими пропагандистами. Целый полк агитаторов!

Баскаков улыбнулся.

— Это твоя заслуга, Сережа. Научил наших летчиков политически мыслить, а это самое важное. Если человек умеет мыслить, рассуждать, то и говорить сумеет, и дельный аргумент в споре найдет.

Волков опустил глаза, смутившись от похвалы, показавшейся ему не совсем заслуженной.

— В чем тут моя заслуга? Это жизнь научила их мыслить, смотреть, делать выводы. Я только старался им немного помочь, вот и все. А ты сразу — «твоя заслуга»! Заслуга общая! И командира, и твоя, и командиров эскадрилий…

ПОДГОТОВКА К БОЯМ

Перед вечером из Кутно вернулся майор Полушкин и тотчас же вызвал к себе офицеров штаба полка и командиров эскадрилий.

— Завтра с утра летим в Кутно. Командиры эскадрилий проверят штурманские расчеты летчиков и доложат мне сегодня до двадцати двух часов. Перелет будут совершать всем полком, эскадрильями. На трассе ожидается большое движение самолетов, поэтому необходимо строго соблюдать все меры предосторожности и точно придерживаться инструкции выполнения полетов. Старт в соответствии с номерами эскадрилий. Полк поведу я. В Кутно наши товарищи уже почти все подготовили к приему полка. Есть вопросы?

Вопросов не было. Участники совещания быстро расходились, чтобы как можно быстрее отдать дополнительные распоряжения и проконтролировать подготовку к завтрашнему перелету.

Темной сельской улицей шел Красуцкий. Сделав несколько шагов, он останавливался и смотрел в небо. Искал звезды, а точнее — ту одну, которая поведет его завтра на запад и на которую, возможно, сегодня вечером в далекой Карловке поглядывают чьи-то так хорошо знакомые карие глаза.

К сожалению, польское небо было хмурым. Звезды скрылись где-то за непроницаемым заслоном туч.

Молодой летчик вздохнул и вошел в дом, в котором расположилось его звено. Во дворах лаяли собаки — явление необычное для такого малолюдного села.

Ранним утром в понедельник жителей Уленжа разбудил рев двигателей самолетов. Летчики уже давно были на ногах. Позавтракав, быстро шли на поле, приспособленное под аэродром. Крестьяне, не привыкшие к таким ранним «концертам», просыпались, протирали заспанные глаза, пытаясь что-то увидеть через замерзшие окна. Набрасывали куртки, кожухи и выходили на дорогу.

Дети и подростки незаметно убегали на аэродром в поисках новых впечатлений. А там работа шла полным ходом. Механики суетились около своих машин, запускали и прогревали двигатели, делали последний осмотр техники и вооружения. Летчики пристегивали парашюты, садились в кабины, устраивались поудобней… Эскадрильи были готовы к старту, и командиры поочередно докладывали об этом по радио руководителю полетов.

Капитан Грудзелишвили быстрым взглядом окинул таблицу приборов — все в порядке. Отпустил тормоза и не спеша покатил на старт. За ним двинулись другие самолеты: звенья старшего лейтенанта Халютина, лейтенантов Матвеева и Распопова.

В начале временной взлетно-посадочной полосы Шота притормозил самолет, захлопнул над головой прозрачный фонарь и доложил о готовности к старту. В ответ услышал знакомую фразу:

— Старт разрешаю!

Постепенно стал увеличивать газ. Самолет вздрогнул и вскоре легко оторвался от земли. Заходя на первый поворот, командир заметил, как по полю покатилась машина Халютина.

На кругу собралась вся эскадрилья. Пилоты, выстроившись по звеньям, взяли курс на Кутно. Взглядом попрощались с полевым аэродромом в Уленже и прибывшими их проводить жителями. Еще три дня назад они ничего не знали об этих людях, но, находясь в Уленже, успели сжиться и подружиться с ними.

«Так-то на войне, — подумал Шота. — Война сближает и разлучает, соединяет и разделяет людей. — Он вздохнул, ему припомнилась далекая солнечная Грузия. — Нашим польским друзьям хорошо. Они уже у себя в стране, это почти как дома. А когда я вернусь домой? И вернусь ли? Тьфу ты! Что это со мной сегодня творится? — встрепенулся он. — Конечно же вернусь, и это уже совсем не за горами! Война скоро окончится, и тогда…» Капитан даже глаза зажмурил от радости. Представил себе, как его встретят дома. Усмехнулся при этой мысли. Посмотрел на карту, чтобы сверить курс. Под крыльями проплывала польская земля. Пилот с интересом смотрел на нее из кабины самолета, на борту которого был двойной опознавательный знак — звезды и шашечки, — и думал об удивительной своей судьбе, которая занесла его, сына далекой горной Грузии, сюда, на польские привисленские равнины.

Полк летел по трассе Уленж — Демблин — Гура Кальвария — Скерневице — Лович — Кутно. Расстояние свыше 240 километров. Летели над югом Мазовецких земель. На трассе действительно было интенсивное движение самолетов. Видели много полевых аэродромов. Надо все время быть начеку.

От Демблина до Гуры Кальварии летели почти час вдоль Вислы. Недалеко от устья Пилицы пролетели над недавним магнушевским плацдармом, где полгода назад так прекрасно показала себя 1-я танковая бригада имени героев Вестерплятте. С высоты было отчетливо видно территорию, изрытую траншеями, спаленную деревню, покалеченные деревья в лесах и рощах. «Где-то недалеко отсюда, кажется, под Варкой, — припомнил Скибина, — получил свое боевое крещение 1-й истребительный полк «Варшава». Об этом рассказывал майор Волков, который заботился о том, чтобы летчики знали историю польской авиации.

Отсюда, от Вислы, началось мощное январское наступление Красной Армии и Войска Польского…

От Гуры Кальварии взяли курс на запад. Недалеко на севере лежала Варшава, однако, к сожалению, им не суждено было увидеть ее с высоты. Летчики сделали большой круг на север, чтобы увидеть хотя бы очертания города. Жалели, что не могли так, как пилоты 1-го полка, принять участие в освобождении столицы Польши. Утешали себя, что наконец летят на фронт и успеют принять участие в борьбе.

До Скерневице их безошибочно довела железная дорога. Здесь снова сменили курс и вскоре заметили очертания большого города. Аэродром находился рядом. По очереди пошли на посадку. Их встречал Кутно — второй аэродром на территории Польши, но уже значительно ближе находящийся к фронту, чем предыдущие. Последние машины садились уже в сумерках.

Летчиков сразу же развезли по приготовленным квартирам. Распределяли их преимущественно по частным домам. Рядовые и сержанты из технического персонала были размещены в здании школы.

За три дня жители Кутно увидели столько летчиков, сколько не видели за всю историю существования города. Во вторник, среду и четверг на аэродроме садились почти без перерыва самолеты остальных полков 3-й истребительной дивизии. Последние из них добрались до Кутно 8 апреля, а к 12 апреля дивизия достигла полной боевой готовности. На летном поле стояло 109 машин, способных взлететь в любую минуту.

В то же время в городе была настоящая суматоха. Прибытие нескольких летных частей вызвало естественное оживление. Бело-красные шашечки и красные звезды на самолетах, польская и советская летная форма, русская и польская речь — все это рождало множество вопросов.

— Что это за польское войско, если в нем говорят по-русски? Это ведь не наши, а переодетые русские!

— Даже и не все переодетые, многие из них так и ходят в русских мундирах…

Эти и подобные комментарии можно было часто слышать в магазинах, на рынке, в кругу семьи. Среди старых рабочих, железнодорожников, которые хорошо помнили еще довоенные, «старые добрые времена» санации, бытовали совершенно другие суждения и мнения.

— Если бы не они, неизвестно, пережили ли бы мы эту войну. Ведь знаете, сколько народу уничтожили проклятые фашисты!

— Так, так. Одних только железнодорожников сколько замучили гитлеровцы!

— Разговаривал я недавно с одним из офицеров, летчиком, — с волнением рассказывал седовласый старичок. — Кажется, это был майор. Приятный человек. Сравнительно легко мы договорились, я ведь в четырнадцатом году в армии царя-батюшки служил… Так мне этот майор сказал, мол, как только с Гитлером покончим, Берлин возьмем и фашизм уничтожим, сразу же после этого к себе домой в Россию вернемся. А у нас будет польское правительство, сами будем решать свои дела. Сказал также, что Польша должна быть сильной, демократической, а не панской, какой была перед войной…

Случайные слушатели кивали головой. Одни с одобрением, другие с сомнением.

Летчики не знали ни минуты покоя. Работы у каждого по горло. Они изучали карту, осуществляли тренировочные полеты с целью освоения района аэродрома, проверяли и готовили технику. Майор Волков использовал каждую свободную минуту, чтобы провести беседы с летным составом на актуальные политические и военные темы. На нормальные политические занятия времени не было. Он вынужден был значительно больше работать индивидуально и проводить занятия с малыми группами. Ему в этом хорошо помогали заместители командиров эскадрилий по политчасти.

Летчики чувствовали, что в городе господствует иное настроение, нежели в Уленже. Там было больше сердечности, непосредственности. Там с удовольствием слушали объяснения Волкова и сами засыпали его вопросами.

Первые дни пребывания в Кутно пролетели для Славека необыкновенно быстро. Бесконечные занятия не позволили ему даже бегло осмотреть город. Славеку удалось только раз или два выскочить на часок. Не обращая внимания на лужи, он ходил по городу, осматривал скромненькие витрины в магазинах, присматривался к жителям и их жизни, ловил польскую речь, улыбался детям.

В воздухе чувствовалась весна. В соответствии со всеми прогнозами это должна была быть последняя весна войны. На освобожденной территории Польши налаживалась мирная жизнь. Фронт отдалялся с каждым днем. В небе только изредка показывались гитлеровские самолеты. Радио сообщало о новых победах Советской Армии, однако реакция не хотела сдавать позиции без боя. Отуманенный враждебной пропагандой, поляк стрелял в поляка. Это была трагедия. Трудно было объяснить советским коллегам и товарищам по оружию, как и почему это происходит. Некоторые из них с горечью говорили тогда:

— Мы здесь боремся за вашу свободу, а ваши стреляют…

— Стреляют вовсе не наши, — отрезал как-то на такое заявление капитан Лехман.

— Он правильно говорит, — поддержал капитана майор Волков. — А что ты думаешь? У нас ведь так же было, когда шла борьба за Советскую власть, так же русские стреляли в русских. Забыл или не знаешь, что и у нас была реакция, контрреволюция, гражданская война?

— Знаю, — соглашался прижатый к стене оппонент.

— Тогда не говори глупостей. А реакция кончит так же плохо, как уже в скором времени кончит Гитлер и его банда. Увидите!

В субботу после обеда весь полк собрался на торжественное построение. Вручали ордена и медали воинам, награжденным за проявленный героизм в борьбе с гитлеровцами. Подполковник Баскаков получил орден Красного Знамени. Медаль «За боевые заслуги» была вручена капитану Шевченко, старшему лейтенанту Кондратюку и сержанту Млыченко. Героем дня стал капитан Шмурек из инженерно-технической службы, на груди которого засияли орден Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги». Он гордился наградой и с большой радостью принимал поздравления.

Были награждены техники и мотористы за все бессонные ночи, во время которых они работали с самолетами под дождем и снегом, на морозе. Это был большой день для всей инженерно-технической службы полка. Без нее ведь нельзя было даже представить себе боевой работы летчиков.

В тот день занятий уже не было. После обеда организовали первый вечер танцев на новом месте базирования. К удовольствию всех участников вечера, были приглашены девчата из города. Наибольшим успехом пользовался, конечно, несравненный танцор Ваня Зимаков. Больше всех завидовал его успеху Коля Федин. Ему, бедняге, почти все время приходилось играть на аккордеоне, одновременно дирижируя оркестром. Видя его грустное лицо, Славек буркнул ему в ухо:

— Трудно тебе, друг. Родился артистом, теперь терпи.

— Не зли меня сегодня, иначе…

— И что будет? — поддразнил его Скибина.

— Вот увидишь!

— Серьезно? — В голосе молодого летчика звучала нотка укора.

— Серьезно! Перестану играть, и кончится весь этот вечер. А я вижу, что ты имеешь намерение потанцевать с той блондинкой, которую сейчас кружит Бородаевский… Или еще лучше, вообще не сделаю перерыва, и ближайшие полчаса не потанцуешь…

— Коля! Друг! Только не это! — с наигранным ужасом закричал Славек. — Ты не сделаешь мне такой неприятности…

— Ну хорошо! Не сделаю тебе этого. Через минуту маленький перерыв. Выруливай на старт к этой блондинке, а то ее Василий снова перехватит…

Уже в субботу вечером город облетела весть, что летчики — очень симпатичные и веселые ребята, которые умеют хорошо отдыхать. Таким образом, первый лед между летчиками и населением был сломан. В воскресенье перед обедом в городе появились летные мундиры, а после обеда многие летчики отправились в кино с красивыми молодыми жительницами Кутно.

Но это еще не все. В глубокой тайне готовилась очередная неожиданность. Ею должно было стать выступление летчиков перед жителями города с художественной самодеятельностью. Потребовались общие усилия артистов-любителей всех полков дивизии, однако первую скрипку играли наши знакомые из 11-го полка.

В одно из воскресений возле городского концертного зала были вывешены яркие афиши. Они оповещали, что в понедельник в восемнадцать часов состоится выступление летчиков — артистов художественной самодеятельности.

В понедельник к назначенному часу в направлении концертного зала двинулись группы молодежи и пожилых людей. В зале гражданские смешались с военными.

Собравшаяся перед зданием шумная толпа затихала, входя в зал. Только кое-где слышался чей-то шепот. Над спущенным занавесом распростер крылья белый орел, по бокам виднелись польские национальные флаги.

Зал был переполнен. В проходах стояли дети и молодежь. Самые молодые зрители были неугомонными. Они были всюду, а наиболее предприимчивые из них даже пытались попасть за занавес, откуда их каждую минуту выставляли. Шепот и разговоры утихли, когда перед занавесом появился среднего роста летчик в звании майора. Это был командир 9-го истребительного полка майор Конечный. Его встретили бурей аплодисментов. Когда они немного утихли, майор заговорил. Зал снова взорвался бурей оваций, присутствующие с удивлением и восторгом услышали, что этот офицер прекрасно владеет польским языком! Это был приятный сюрприз.

— Дорогие друзья! — начал Конечный. — От имени всех польских летчиков и от себя лично сердечно приветствую жителей старого польского Кутно, которому принесли долгожданную свободу Советская Армия и сражающееся рядом с ней возрожденное Войско Польское!

Зал вновь задрожал от аплодисментов. На глазах присутствующих показались слезы. Ведь этой минуты они ждали больше пяти лет!

Затем на сцене появилось много военных в польских мундирах, и зал заполнила знакомая мелодия, дорогая каждому поляку. «Еще Польша не погибла…» — начал ансамбль. После первых же слов люди поднялись со своих мест. Полным голосом запели вместе с артистами. Наконец пришло время, когда они могли петь громко и без страха мелодию, которую до этого пели потихоньку, которой тайно учили своих детей.

Когда зал немного успокоился, выступил хор с солдатской песней «Ты, родимая, на Урале, а я у подножья Татр…» Простые слова говорили о дружбе и боевом союзе двух братских армий и народов.

Майор Конечный объявлял очередные номера программы. Пришла очередь и Славека. Многие из присутствующих, возможно, впервые услышали стихи Маяковского. Славек выступал прекрасно и был награжден бурными аплодисментами.

Многие номера пришлось повторять. Концерт закончился русской песенкой «Прощание». Без перевода ее поняли все. Она напоминала присутствующим, что эти молодые люди через несколько дней покинут их город и двинутся на фронт…

Это памятное выступление покорило всех жителей Кутно. Двери многих домов теперь были открыты для летчиков. Вновь завязывались знакомства, возникали привязанности военного времени, заранее обреченные на печаль расставаний.

В ту ночь Славек почему-то долго не мог заснуть, хотя обычно засыпал, едва коснувшись головой подушки. Мысленно он снова и снова возвращался к прошедшему дню. Он видел себя стоящим на сцене. Вот он вновь окидывает взглядом зрительный зал, видит сосредоточенные, внимательные и заинтересованные лица. Он старается передать им мысль Маяковского, заключенную в стихотворении, так, как хотел бы это сделать — Славек в этом уверен — сам поэт. А затем в его ушах еще долго звучат громкие аплодисменты. Их действительно было много.

Да, радость успеха, он снова переживает ее. «Вот окончится война, — мечтает Славек, — и я вернусь сюда. Вместе с полком, конечно, ведь вполне возможно, что он опять разместится именно в Кутно. Неплохой городок. Сколько здесь должно быть приветливых, душевных людей. А служить буду по-прежнему в своем полку, потому что летать хочу до тех пор, пока буду в состоянии. А что, если полк не вернется в Кутно? Его могут разместить где-нибудь в другом месте. Тогда как? Ну и что? Жаль, конечно, что не в Кутно, да разве в Польше нет других столь же милых мест? Не в Кутно, так в другом каком-нибудь городе. Там ведь тоже можно и служить, и летать, и читать Маяковского. И кружок художественной самодеятельности организовать…»

Мысли Славека постепенно сменяются какими-то сонными видениями, должно быть, приятными, поскольку Славек улыбается сквозь сон. И в следующую минуту его ровное дыхание сливается с дыханием крепко спящих товарищей.

А где-то далеко не стихает война, несущая с собой еще не одну горькую неожиданность и не одно разочарование. И не у одного еще человека разрушатся планы на будущее.

Наступила последняя военная весна. В штабах фронтов и армий велась напряженная подготовка к заключительной в этой войне операции. В соответствии с директивами и приказами командования войска готовились к нанесению последнего, решающего удара.

На берега Одера и Нейсе перебрасывались все новые и новые советские и польские воинские части, производившие перегруппировку. Подтягивались тылы, подвозились боеприпасы, горючее, техника для форсирования рек.

На штабные карты наносились направления предстоящих ударов, места сосредоточения своих войск и войск противника. Командующие, штабные офицеры, начальники многих служб изучали местность противника, собственные задачи, кропотливо наносили на карты все новые данные.

В прифронтовых лесах деловито гудели полевые лесопилки, ритмично взвизгивали, вгрызаясь в свежую сосновую древесину, пилы. Стук топоров, повторяемый лесным эхом, напоминал усиленное стократ постукивание целой армии дятлов. Это строились лодки для предстоящего форсирования реки.

По всей огромной линии фронта шла гигантская работа, результаты которой должны были сказаться лишь в день наступления. И день этот все приближался.

В полку тоже не тратили времени зря. Все, от командира до рядового бойца, отлично понимали, что наступает час решающих испытаний. В новой операции, подготовка к которой шла полным ходом, полк наверняка примет участие. Поэтому все старались выполнять свои обязанности как можно добросовестнее, внимательно следили за развитием событий. Ощущая приближение решающего момента, летчики уже не приставали к майору Волкову с вопросами о начале боевых действий.

Обычные разведывательные полеты в направлении фронта теперь выполнялись значительно охотнее, чем прежние, тренировочные, в районе аэродрома. А когда в Кутно прибыла группа пилотов 1-го истребительного авиаполка «Варшава», чтобы поделиться с молодыми товарищами своим опытом недавних боев во время Варшавской и Поморской операций, всем стало ясно, что полк в Кутно долго не задержится.

Обстановку всеобщего возбуждения еще более накалило прибытие в полк 12 апреля генерала Агальцова, командующего 1-м авиационным корпусом. На торжественном построении он вручил орден Красной Звезды заместителю начальника штаба майору Гуляеву и старшему технику подпоручнику Разникову.

— Теперь уж наверняка скоро все начнется, — авторитетно заявил после вручения наград Еремин. — Всегда так бывает, что перед началом новой операции в часть приезжает высшее начальство. Вот увидите: через пару дней будем в бою.

Эти слова, а особенно электризующее всех слово «бой», он, как и подобает старому фронтовику и командиру звена, произнес подчеркнуто небрежно. При этом и сам почувствовал, как его охватывает возбуждение.

14 апреля некоторые подразделения авиадивизии были переброшены на узел прифронтовых аэродромов вблизи Барнувки. Весть об этом быстро донеслась до полка благодаря так называемому «солдатскому телеграфу».

«Ну, теперь, того и гляди, и мы двинемся», — говорили все.

И все же, несмотря на ожидание, весть о начале наступления и форсировании Одера частями Советской Армии и Войска Польского прозвучала как гром с ясного неба.

Ежедневные радиосводки сообщали о районах упорных боев, о захваченных населенных пунктах, Фронтовая печать была полна материалами о геройских действиях пехотинцев, летчиков, саперов, танкистов, артиллеристов.

Летчики по-прежнему находились в Кутно. Они снова начали наседать на Волкова, начальника штаба и его помощников. Бедный Молотков вынужден был потихоньку выбираться из своей каптерки, боясь попасться кому-нибудь на глаза. Сам он ничего не знал и ничего не мог сказать другим.

— Наши там сражаются, а мы здесь сидим, — волновались все, пытаясь понять причину, побудившую начальство оставить их в стороне от основных событий.

— К тому же полк обучен вполне прилично!

— Пора бы наконец на фронт!

— Да уж наверняка бы мы там пригодились!

— А может, о нас, попросту говоря, забыли?

— Не волнуйся. Командир корпуса был у нас недавно, вспомнил бы. Видно, еще не время…

Именно так и было. В первой стадии операции предполагалось использовать в военных действиях уже находившиеся на прифронтовых аэродромах подразделения 4-й дивизии, а также часть вспомогательной авиации. Полки 1-го авиационного корпуса, в числе которых был и наш полк, должны были вступить в бой несколькими днями позже, на следующем этапе операции, и действовать в глубине обороны противника.

НА ФРОНТ

Следующие несколько дней прошли в страшном напряжении. Летчики ходили взвинченные, готовы были спорить по каждому пустяку. С огромным вниманием вслушивались в радиосводки с фронта и жаловались на свою судьбу.

— Ну, начинается почти то же, что и в Карловке. Только теперь отсюда не вырвешься, — ворчал Скибина.

— Не преувеличивай, — пробовал успокоить своего раздраженного товарища никогда не унывающий Еремин. — Ведь мы еще не просидели здесь столько, сколько там. И всего-то прошло чуть больше двух недель…

— Ну конечно. Еще две недели, а там, глядишь, и война кончится!

— А я ничего не имел бы против этого, — серьезно сказал капитан Бородаевский, который прислушивался к их разговору.

— А я бы имел, — вмешался Красуцкий. — Тебе, Вася, хорошо так говорить. Ты у нас и полетал, и повоевал, у тебя сбитых самолетов вон сколько на счету, а я фашиста даже через прицельное устройство не видел…

— Чем раньше кончится война, тем меньше будет жертв, — назидательно подвел конец спору Бородаевский. — Но ты не переживай. Еще навоюешься, вот увидишь. Гитлер ни сегодня, ни завтра не капитулирует.

Советские воинские части подходили уже к пригородам Берлина, когда наконец поступил долгожданный приказ об очередном перебазировании и вступлении полка в боевые действия. 23—24 апреля вся 3-я дивизия совершила перелет из-под Кутно на полевые аэродромы: 9-й полк расположился в местечке Крушвин, а 10-й и 11-й полки, миновав Познань, Гожув-Велькопольский и Барнувку, высадились на летном поле в Бяленгах. Перелет на расстояние свыше 330 километров занял немногим менее часа.

Труднее пришлось тем, кто должен был преодолеть этот путь на автотранспорте, поскольку дорога оказалась длиннее. Она составила более 400 километров. А интенсивное прифронтовое движение по разбитому транспортом и бомбежками шоссе создавало дополнительные трудности. Сложнее всего было пробраться через забитую воинскими частями Познань, а также через переправу на реке Варта в районе Гожува-Велькопольского. Однако, несмотря на все эти сложности, основная часть автоколонны сумела прибыть вовремя.

К огромной радости летчиков, в Бяленгах они встретились со своими старыми знакомыми и друзьями из их «личного» 74-го батальона авиационного обслуживания. Казалось, что объятиям и поцелуям не будет конца, хотя расставание в Карловке произошло и не так давно.

Капитан Бородаевский летел во главе эскадрильи. Теперь отличному штурману пришлось призвать на помощь все свое умение, чтобы точно привести самолет на нужный аэродром. Каждые две-три минуты он вновь и вновь обращался к карте, сравнивая ее с местностью. А это было нелегкой задачей. Сожженные и разбитые в боях деревни, поселки и маленькие города затрудняли ориентирование. Изуродованные верхушки колоколен, разрушенные огнем артиллерии фабричные трубы и отдельные строения служили плохими ориентирами. Бородаевскому оставалось лишь вести расчеты пройденного пути, исходя из времени полета и точно определенного курса и полагаться на свою интуицию и опыт.

Под крыльями самолетов расстилалась земля, на которой совсем недавно шли жестокие бои. Судя по карте, летчики вот-вот должны были пролететь над бывшей польско-немецкой границей и очутиться над территорией, отнятой у Польши Германией.

Теперь следовало быть особенно внимательным. Они приближались к аэродромам 4-й дивизии. Внизу был виден большой лесной массив, густо усеянный озерами. Слегка волнистая местность выглядела, как гигантских размеров подушка с небольшими углублениями и выпуклостями.

Наконец показались характерные очертания трех озер, расположенных вокруг аэродрома в Бяленгах. Как и было обозначено на карте, западнее лежало большое озеро Мокшицко, в северо-западной стороне протянулось трехкилометровой полосой озеро Нарост, а рядом с самим селением находилось третье озеро, названия которого на карте не было. Василий сравнил местность с картой. «Да, кажется, здесь», — пробормотал он. Затем уточнил еще раз. Продолжительность полета, курс — все соответствовало. Но ведь в этом районе было полным-полно аэродромов: здесь размещалось множество различных авиаподразделений. Бот был бы стыд, если бы он посадил всю эскадрилью на чужом аэродроме! Бородаевский положил машину в легкий крен влево и снова внимательно осмотрел местность.

«Так! Есть!» — с удовлетворением отметил он про себя.

Внизу показались контуры взлетной полосы, протянувшейся через хорошо видимую просеку в старом лесу, который с востока примыкал к аэродрому. Эта широкая просека облегчала самолетам подход на посадку. Бородаевский включил радио, и в эфире зазвучали хорошо знакомые пилотам слова командира эскадрильи:

— На посадку, парами! Первое звено — за мной, второе и третье — отойти влево, на круг!

Сквозь шум и треск в наушниках слышались голоса командиров звеньев, повторявших приказание. Василий сбросил газ и подал рукоятку от себя. Спустя минуту колеса машины коснулись поверхности поля. Прошло еще несколько минут, и командир эскадрильи передал свой самолет в заботливые руки ожидающих механиков. Следом за командиром приземлились и остальные летчики.

Красуцкий подрулил к месту стоянки и сдвинул фонарь. В кабину ворвался свежий, прохладный ветер. Самолет прокатился еще несколько метров и остановился. Выключенный двигатель замолк, и только лопасти винта некоторое время медленно вращались.

Летчик отстегнул ремни и вышел из кабины на крыло. Стащил с головы шлемофон. Легкий ветер растрепал его слипшиеся волосы и холодком закрался за ворот комбинезона. Александр не спешил спрыгнуть с крыла на землю. Он внимательно осмотрелся.

«Так вот как здесь все выглядит, — подумал он. — Вот она, наша старая польская земля, когда-то захваченная у нас. Земля, на которую мы вернулись…»

Подрулил очередной самолет. На аэродроме оживленное движение, и звуки двигателей отдельных машин сливаются в один мощный гул.

Из задумчивости Александра вывел чей-то окрик.

— Ты что застыл, как статуя, на крыле? Может, сил нет двигаться? Слезай-ка побыстрее, на инструктаж пора!

Это кричал Пономарев и махал ему рукой. Красуцкий спрыгнул с крыла и поспешил вслед за Пономаревым. На аэродром приземлялись последние самолеты.

Небольшими группами летчики направлялись через поле в сторону видневшейся неподалеку деревни. По пути они внимательно осматривались по сторонам, отмечая в памяти все, вплоть до мельчайших деталей. Травяное летное поле, не очень плодородная почва, рядом большой старый лес. Деревенские строения тоже небогатые. Постройки фольварка выглядели странно: стены, как слоеный пирог, из деревянных балок вперемежку с кирпичной кладкой. Лишь позже летчики узнали, что такой тип строений — типично прусский. А рядом — несколько довольно убогих халуп, подобных глинобитным мазанкам.

Деревенская улица привела их на треугольную площадь, к зданию школы, выделявшемуся своими размерами. Здесь находился штаб полка. Над зданием на флагштоке развевалось бело-красное знамя, вывешенное солдатами из передовых частей.

Ожидая остальных, летчики собирались перед школой. От недавнего всеобщего оживления не осталось и следа. Все были сосредоточенны и молчаливы. Некоторые расходились по соседним домам, куда их разместили на квартиры, а затем возвращались к школе. Не слышно было ни обычных шуток, ни веселой болтовни. Наконец-то их мечты осуществились, они — на фронте. Теперь предстояло получить боевые задания.

Скибина вошел в классное помещение вслед за Ереминым. Оба уселись за низенькими партами.

— Смотри-ка, Слава, а ведь это ребята из первого полка, — Еремин подтолкнул локтем товарища, показав взглядом в сторону стола, стоящего напротив классной доски. За столом сидел командир полка, а рядом с ним — двое офицеров, лица которых были им знакомы.

— Точно. А что они здесь делают? Ведь первый полк располагается не в Бяленгах…

— Вероятно, прилетели, чтобы сопровождать нас во время первого боевого вылета. Так обычно делается, — разъяснил Еремин.

Их разговор прервал майор Полушкин, начавший оперативку:

— Я предоставляю слово своему заместителю, который познакомит вас, товарищи, с обращением Военного совета фронта.

Майор Волков достал из полевой сумки документ, расправил листы и начал читать. Обращение адресовалось воинам польских подразделений, входивших в состав фронта.

— «…Слава о ваших победах, пролитые вами пот и кровь дают вам право участвовать в ликвидации берлинской группировки противника и в штурме Берлина. Вы, доблестные воины, выполните это боевое задание с присущими вам решительностью и солдатским мастерством во имя чести и славы польского оружия. От вас зависит, чтобы решительным ударом разбить последние оборонительные рубежи врага и уничтожить его. Вперед — на Берлин!..»

Скибина сидел, устремив свой взгляд на Волкова. Когда тот кончил читать, Славек глубоко вздохнул, словно он сам произносил торжественные строки этого текста. Теперь у него не оставалось никаких сомнений: скоро и он встретится с врагом. «Наконец-то дождался», — подумал он.

После Волкова слово опять взял майор Полушкин. Разъяснение боевого задания длилось недолго. Вопросов ни у кого не было. Летчики быстро нанесли на свои карты боевой маршрут и отправились обратно на аэродром, к своим машинам.

А здесь уже вовсю работали механики. В который раз проверялись моторы, боезапасы, техническое оснащение и общее состояние самолетов.

В кабинах нескольких самолетов уже сидели пилоты. Это были экипажи дежурного звена, находящегося в боевой готовности номер один. Такую же вахту несли и летчики из соседнего 10-го полка.

Время приближалось к семнадцати часам. Из летного состава всех трех эскадрилий для выполнения первого боевого задания были выбраны десять летчиков. Среди них оказались Красуцкий и Скибина. Организовали две группы. В каждую группу был включен один летчик из 1-го полка для сопровождения молодых товарищей.

Первой группой «яков» командовал капитан Грудзелишвили, второй — капитан Симонов.

Прежде чем дать команду сесть по машинам, Грудзелишвили движением руки задержал летчиков. Все подошли к нему. Никто не ждал от капитана никаких напутственных слов, все знали, что Шота не словоохотлив. Поэтому удивились, когда он сказал:

— Ребята, вам выпала большая честь участвовать в боевом крещении нашего полка. Этого момента мы все ждали долго. А сегодня вы держите боевой экзамен… Желаю вам успеха! — И каждый увидел в его темных добрых глазах какое-то особенно теплое выражение.

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Красуцкий взобрался на крыло, перенес ногу через борт и влез в кабину. Он чувствовал, как часто бьется его сердце. И не удивительно: столько впечатлений за один день. Прощание с Кутно, перелет на фронтовой аэродром, а теперь — самое важное — вылет на первое боевое задание. Оно казалось не слишком сложным, но, что ни говори, предстоял настоящий боевой вылет. Все может случиться…

Ему вдруг вспомнились слова из листовки, присланной в полк из управления по политико-воспитательной работе 1-й армии.

«Солдаты! Свершились ваши мечты, — говорилось в ней. — Теперь вы будете бить гитлеровцев в их собственной берлоге!..»

«Верно. Все верно, — подумал Александр. — Наконец-то зададим им перцу! Пришло время рассчитаться за их преступления».

Он уселся поудобнее, помахал рукой стоящему рядом механику и включил двигатель. Выхлопные трубы выстрелили синим дымом. Красуцкий включил радио и стал слушать, как летчики поочередно докладывали о своей готовности к старту. Наконец наступил и его черед. Пилот был уже спокойным, он успел взять себя в руки.

— На старт! — раздалась команда в ответ на его доклад.

Обычность и будничность этих слов окончательно успокоили его. Столько раз он их слышал! Красуцкий подрулил к взлетной полосе и остановился чуть сзади и слева от соседнего самолета. Одни из его товарищей уже были в воздухе, другие в ожидании взлета стояли впереди. За ним тоже образовалась очередь машин.

Стартовали по двое. Александр лихо рванул с места и уже на середине взлетной полосы оторвался от земли. Мотор взвыл на больших оборотах. Его сосед поравнялся с ним над аэродромом, и они вместе вошли в строй.

Задание выглядело несложным. Обеим группам надлежало выполнить облет прифронтовой зоны, чтобы познакомиться с местностью, пересечь ее, разведать территорию за ней и при этом вести неустанное наблюдение за воздухом.

Выполнению этой задачи, однако, не благоприятствовали метеоусловия как в районе аэродрома, так и на месте боевых действий. На высоте двух тысяч метров повис густой слой кучевых облаков, толщина которых колебалась от трехсот до пятисот метров. Видимость была достаточной: до десяти — пятнадцати километров, но поди узнай, что скрывается в толще облаков или над ними. Летчики то и дело окидывали настороженными взглядами клубящиеся над ними облака и беспокойно оглядывались вокруг, хотя ничто не предвещало опасности.

Они пролетели над широко разлившимся, набухшим весенними водами Одером. Еще несколько дней назад здесь велись ожесточенные бои. Повсюду виднелись их следы: изрытая снарядами земля, обугленные стволы деревьев и разбитая, поломанная техника. Сверху все это было видно как на ладони.

Красуцкому хотелось кричать от радости, смеяться, петь. Вот и настал тот момент, которого они так ждали, к которому так упорно готовились. Он на своей верной машине — над территорией врага!

Внезапно летчик почувствовал в кабине какой-то странный запах. Несколько раз он с недоумением повел носом. «Неужели дым? — подумал он. — Горит что-то! Но что?»

Запах дыма ощущался все явственнее. Теперь уже пилот перепугался не на шутку.

— Чувствую дым в кабине! Что-то горит! — бросил он в эфир и замер в ожидании ответа.

— Ничего. Успокойся, — послышался ровный голос Шота. — Я тоже чувствую дым. Это Берлин горит…

Берлин! Чувство огромного облегчения охватило Александра.

— Это Берлин горит! — повторил он слова капитана. — Ну что ж, поделом вам, гады! Это вам — за Варшаву! За наши сожженные города и деревни! За тридцать девятый год!

По ту сторону Одера видимость по-прежнему была неплохой. Редко разбросанные по маршруту полета населенные пункты выглядели сверху на фоне больших квадратов лесов довольно живописно и даже спокойно. Но это спокойствие было обманчивым. Даже чуть приглядевшись, можно было заметить оживленное движение войск на дорогах. Большие и малые колонны автомобилей и отдельные машины спешили в западном направлении. Тут и там из догоравших строений к небу поднимался дым. Впереди, на расстоянии более десяти километров, видны были вспышки выстрелов и разрывы артиллерийских и гаубичных снарядов. Это огнем пульсировал фронт. В последней смертельной схватке с врагом сошлись воины Советской Армии вместе с воинами частей 1-й армии Войска Польского.

Красуцкий летел следом за Пономаревым. Линию фронта они пересекли вблизи какой-то железнодорожной станции. Александру хорошо были видны огромные воронки, искореженные рельсы, казавшиеся сверху причудливой железной паутиной.

«Чисто сработано, — подумал летчик, с удовлетворением глядя на разрушенные пути, разбитые вагоны и станционные постройки. — Артиллеристы наши постарались, а возможно, и летчики тоже…»

Он оторвал взгляд от земли и посмотрел прямо перед собой. Поискал глазами машину Пономарева и удивился. Рядом с ведущим самолетом вдруг распустились какие-то белые клубочки. Завороженный этим не виданным до сих пор явлением, молодой летчик с возрастающим вниманием всматривался в появляющиеся все чаще и чаще новые белые облачка. Но теперь внутри них он явственно различал и вспышки огня. «Вот оно что: ведь это разрывы снарядов! — пронеслось у него в голове. — Мы попали в зону огня вражеской зенитной батареи!»

Необычная картина полностью поглотила внимание летчика. И только заметив, что такие же клубочки появились недалеко от его самолета, понял всю грозившую ему опасность.

Пару раз машину здорово тряхнуло. Видимо, снаряды разорвались где-то совсем рядом. Он выровнял самолет. К счастью, зенитчики стреляли неточно. В следующую минуту вся группа вышла из зоны огня, продолжая свой полет дальше, на запад.

Вскоре то ли облачность стала ниже, то ли ближе к Берлину дым сделался гуще, но им пришлось спуститься вниз, на высоту около пятисот метров. С такой высоты можно было прекрасно наблюдать за движением войск противника. Теперь летчики повернули на юг и некоторое время летели параллельно линии фронта. Взгляды их были прикованы к земле. Наконец Грудзелишвили приказал возвращаться. На сей раз линию фронта они пересекли без происшествий.

Скибина летел в группе капитана Симонова. Ведущим у него был Еремин. Миновали Одер. Чем дальше на запад, тем все ощутимее становился запах гари, проникавший в кабины. Над Данненбергом внимательно наблюдавший за небом Славек заметил вдруг слева от себя вражеский самолет. «Фокке-Вульф-190», — тотчас же определил он. Слегка охрипшим от волнения голосом передал по радио:

— Внимание! Слева — «фока»!

Не дождавшись приказа, не спросив разрешения и не доложив о своем решении, молодые пилоты ринулись на противника. Тот заметил атакующие «яки» и без промедления нырнул в облака. За ним в клубящуюся ватную массу устремились и оба истребителя. И естественно, потеряли противника из виду. Они вскоре поняли, что совершили серьезный просчет, самовольно отколовшись от своей группы, и постарались как можно быстрее выбраться из облаков.

Симонов сориентировался в обстановке и короткой энергичной командой вернул их. Два «яка», как нашкодившие дети, присоединились к группе. Полет продолжался.

Еремин со Скибиной почти достигли пригородов Берлина. Густой дым закрывал столицу «тысячелетнего рейха».

Повернув на юг, они попали в плотное дымное облако. При выходе из него самолеты снова были обстреляны зенитками. Ведущий Еремин спокойно взглянул на землю, а затем на карту. Он засек огневые точки врага и нанес их на план города. После этого Еремин несколько раз изменил курс и высоту. Славек, как тень следуя за командиром, повторил его маневр, хотя и испытывал страстное желание атаковать зенитную батарею, резануть по ней несколькими очередями. Они вышли из зоны обстрела и взяли курс на восток, на Бернау. На этом пути их снова обстреляла артиллерия, но и на сей раз счастье сопутствовало летчикам. Снаряды рвались близко, но ни один из них не попал в самолет.

Прошел час. На летное поле в Бяленгах высыпали все свободные от занятий воины полка. С нетерпением и любопытством ожидали они возвращения десяти летчиков — героев дня. Наконец на горизонте появились первые едва заметные точки. Они стремительно увеличивались, приобретая знакомые очертания. Наблюдая за приближающимися машинами, механики наперебой спорили о том, чьи подопечные возвращаются с задания первыми. На летном поле сразу сделалось оживленно. Вслед за первой группой машин появились и остальные. Выходили на круг и поочередно, как на учебных занятиях, приземлялись на травянистой полосе.

К вылезающим из кабин летчикам тут же подбегали друзья, механики выспрашивали о состоянии машин в воздухе, о замеченных неисправностях. Они заботливо осматривали самолеты — не повреждены ли? Летчиков же интересовали главным образом вопросы, связанные с выполнением задания. И все они горячо поздравляли участников первого боевого вылета полка.

Бывалые летчики отвечали на вопросы лаконично и сдержанно, молодые же на слова не скупились. Они готовы были вновь и вновь рассказывать о своих первых фронтовых приключениях. Рассказам, которые порой выливались в горячие споры, казалось, не будет конца.

Радость и всеобщее веселье неожиданно омрачились — один самолет еще не вернулся. Оживление сменилось томительным ожиданием. По расчетам, летчику должно было хватить горючего. Оказалось, что один из ведомых в дыму и тумане оторвался от своей пары, сбился с курса при выходе из облачности и потерял ориентировку. Горючее было на исходе, и летчик решил приземлиться на ближайшем аэродроме. Сразу же после пересечения Одера, в районе Франкфурта, он и приземлился. Связаться со своей частью было делом нетрудным, но во время посадки самолет получил небольшое повреждение шасси, и нашему неудачнику пришлось заночевать у соседей.

После ужина командир полка созвал пилотов, чтобы подвести итоги сегодняшнего вылета и обсудить задачи на завтра.

— Прежде всего начальник штаба познакомит вас с общей обстановкой на фронте, — сказал он.

Подполковник Баскаков подошел к огромной карте, прикрепленной к школьной доске.

— Наши войска, как видите, окружили Берлин. Сегодня во второй половине дня фашисты предприняли отчаянные контрудары в трех направлениях, пытаясь тем самым разорвать кольцо вокруг своей столицы. С севера ударила группа генерала Штейнера, с запада подходили войска под командованием Венка, а с юга на помощь окруженному Берлину пыталась пробиться армия фельдмаршала Шёрнера. Некоторые из наших частей, действовавших на флангах, перешли к временной обороне. Им удалось приостановить атаки гитлеровцев. Основные силы продолжают наступление на Берлин.

Летчики понимающе кивали головой. В их глазах уже совершенно отчетливо вырисовывалась картина последнего, решающего удара этой долгой войны. В эти дни слово «Берлин» произносилось все чаще, но теперь оно уже не казалось каким-то очень отдаленным, почти абстрактным, как раньше. Теперь достаточно было сесть в самолет, чтобы через несколько минут оказаться над пылающим городом.

После того как начальник штаба окончил информацию и ответил на вопросы, слово взял командир полка:

— Ну что ж, задание было выполнено хорошо. Перебазирование прошло организованно, боевой вылет также. Однако во время следующих полетов необходимо обратить больше внимания на летную дисциплину и на неукоснительное выполнение распоряжений ведущих. Сегодняшнее увлечение некоторых наших молодых товарищей погоней могло окончиться печально… А теперь перехожу к задаче на завтра. Наш полк совместно со штурмовиками должен нанести удар по наступающим частям северной группы генерала Штейнера и тем самым задержать подход его свежих сил, сдерживая в свою очередь весь ход наступления противника. Другая группа имеет задачу прикрыть с воздуха действия наших наземных войск в районе Ораниенбург, Креммен, Флатов, Вельтен и во взаимодействии со штурмовиками уничтожить наземные цели врага в районе продвижения наших войск в направлении Заксенхаузен, Лейенберг, Херцберг, а также вести разведку в районе Нойруппин, Виттшток, Кёритц, Фербеллин. Заданий немало, и все говорит о том, что завтрашние полеты будут интенсивными. Более подробно со своими задачами каждый командир эскадрильи будет ознакомлен только утром.

Все расходились по своим домам затемно. Еремин шел вместе со Скибиной.

— Ну что, Славек? Полетали мы сегодня с тобой, а завтра, пожалуй, предстоит полетать еще больше, — тронул приятеля за плечо Костя. — А может, и фриц какой-нибудь нам на мушку подвернется?

Скибина промолчал, шагая в задумчивости. Он все еще находился под впечатлением сегодняшнего полета. Подойдя к своему дому, они остановились и, не сговариваясь, посмотрели на западную сторону небосвода. Там, где находился Берлин, видно было широкое зарево, оттуда доносились приглушенные расстоянием звуки разрывов.

Капитан Грудзелишвили сбросил с себя куртку и фуражку, сел на кровать, но затем поднялся и подошел к окну. Рванул тесемку, и светомаскировочная занавеска, которую смастерили из черной бумаги бывшие хозяева дома — немцы, свернувшись в рулон, поднялась вверх. Окно осветил далекий отблеск пожара.

— Добрались наконец, — проговорил он громко сам себе. — Теперь нужно быстрее кончать — и по домам.

Он сполоснул лицо под умывальником и бросил полотенце на спинку стула. Затем вытянулся в кровати, с удовольствием думая о долгожданном сне. Через минуту капитан уже спал. Ему снились родные горы, залитые яркими лучами солнца.

К Красуцкому сон никак не приходил. Александр вертелся с боку на бок, и пружины его широкой, удобной кровати жалобно повизгивали. Еще двумя днями раньше на ней, возможно, почивал хозяин этого зажиточного дома.

— Что ты там все вертишься? — послышался голос из противоположного угла.

Это Пономарев. Александр молчал. Он сделал вид, что спит и вертится во сне. Сейчас его не тянуло на разговор, Хотелось подумать, помечтать в одиночку.

Может быть, завтра утром им придется лететь на Берлин? Вот было бы здорово! Правда, у них там сильная противовоздушная оборона, да и истребителей наверняка встретишь. Обидно, конечно, погибнуть в самом конце войны. А кто сказал, что ему, Красуцкому, суждено погибнуть? Далеко не каждого летчика сбивают… Сколько их, таких, которые летают с самого начала войны! И пусть они будут не первыми польскими пилотами в небе над столицей рейха, потому что там уже бывали, и не раз, самолеты с польскими экипажами, но они зато будут первыми польскими летчиками, которым дано задание помочь польскому пехотинцу, танкисту, артиллеристу вступить в Берлин.

Впечатления прошедшего дня наконец оставили его, и он уснул.

Утром все вскочили без побудки и первым делом бросились к окнам. Погода, не баловавшая их в последнее время, и на сей раз оказалась немилостивой. Над летным полем висела густая пелена облаков. Во влажном воздухе чувствовался запах дыма. Перемешанный с туманом и моросящей слякотью дым образовывал отвратительную плотную завесу. О вылетах нечего было и думать.

Техники слонялись по аэродрому. Разговаривать друг с другом никому не хотелось, и только изредка сквозь зубы вырывались крепкие словечки по поводу погоды. Раздраженные, злые, они без всякой надобности бродили у машин. Полковой метеоролог с утра забился в свою кабинку и сидел там, опасаясь показаться на глаза офицерам.

Пилоты, собравшись в здании школы, склонились над картами с нанесенными на них силуэтами самолетов противника. Они изучали местность, стараясь запечатлеть в памяти как можно больше характерных ориентиров — реки, каналы, шоссейные и железные дороги, озера.

Время от времени кто-нибудь из летчиков не выдерживал и выбегал на улицу. Задрав голову, со злостью глядел на непроницаемую пелену облаков, с досадой сплевывал и с сокрушенным видом возвращался к планшетам. Обед прошел невесело. Даже Еремину не удалось расшевелить компанию. Да он и не прилагал для этого особых усилий.

После обеда вышли покурить и вновь угрюмо оглядывали затянутый туманом и дымом небосвод.

— Может, хоть к утру прояснится? — с надеждой в голосе произнес Зимаков.

Ему никто не ответил. Никому не хотелось вообще разговаривать, а тем более на такую тему. К группе летчиков подошел подпоручник Анджей Черный.

— Новость слышали?

— Какую еще новость? — нехотя поинтересовался кто-то.

— А такую, что девятый перебазировался из Крушвина в Баранувку!

— Ну и что?

— А ничего. Может, там у них будет лучше с погодой, чем у нас здесь.

Пономарев сердито хмыкнул.

— И это все, что ты хотел сказать? Ничего себе, важное сообщение.

Его насмешливый тон задел Черного.

— Да нет, не только это. Но если вы слова не даете сказать, я молчу…

— Не сердись, Андрюша, — примирительно проговорил Еремин, — выкладывай, если есть что интересное. Сам видишь, в каком все настроении из-за этого проклятого киселя. — Он обвел рукой вокруг и показал на небо.

— Ну хорошо, хорошо. Скажу. Так вот, слышал я, как «дед» только что разговаривал с метеорологами. И уже сегодня ожидается улучшение погоды…

Он не успел договорить, как его окружили летчики. Они дергали Анджея за руки, хлопали по спине, каждый наперебой пытался о чем-то спросить. Еремину никак не удавалось даже подступиться к Черному, которого тесно окружили ребята. Пришлось как следует подтолкнуть Бородаевского, который загородил Анджея.

— Ты что, спятил? — возмутился тот.

— Вася, дорогой, так это ж я с радости!

— Та-ак. Он, видите ли, с радости. А если бы ты мне руку из плеча вышиб, чем бы я стал ручку держать?

— Ничего. Симонов без ноги вон летает, а что для такого аса, как ты, рука? — поспешил на помощь другу Красуцкий.

Бородаевский открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его опередил слышавший все капитан Симонов:

— Оставь, Вася, С ними все равно не сладишь. Видишь, атакуют вдвоем, как сам их учил…

Все грохнули веселым смехом. От угрюмого настроения не осталось и следа!

ПЕРВЫЕ БОИ

После обеда тяжелый занавес тумана несколько приподнялся. Погодные условия улучшились настолько, что можно было уже подумать о полетах.

Группа капитана Бородаевского в составе шести машин поднялась в воздух и взяла курс на запад. Задача была следующая: прикрывать и поддерживать действия подразделений 2-й пехотной дивизии, ведущих наступление на участке Заксенхаузен, Креммен. Скибина летел в последней паре с Ереминым. Парами поочередно они кружили над полем боя, охраняя свою пехоту от ударов неприятельской авиации. Порой углублялись, и довольно значительно, за линию фронта. Несколько раз им удалось рассеять группы фашистских самолетов, старавшихся проникнуть в тыл нашим войскам. При этом противник не принимал боя. Несмотря на свое численное превосходство, гитлеровцы, едва заметив приближающиеся к ним наши истребители, сбрасывали куда попало бомбы, зачастую даже на свои позиции, и поспешно удирали в западном направлении.

Еремин со Скибиной несколько раз пытались атаковать вражеских летчиков, но каждый раз тем удавалось ускользнуть.

Прошло некоторое время. Группа Василия Бородаевского по-прежнему висела над полем боя, выполняя свою задачу. Несколькими атаками на бреющем полете ребята накрыли ряд огневых точек противника.

Наконец Бородаевский услышал команду возвращаться. И самое время, поскольку горючее было на исходе, а им еще предстояло долететь до аэродрома. Не мешкая ни секунды, капитан сделал разворот, за ним поспешили и две остальные пары. Жаль было возвращаться с почти полным комплектом боеприпасов.

— Поохотимся по пути, командир? — спросил кто-то по радио.

— Можно, — согласился капитан. — Только не увлекаться. Горючее кончается, — напомнил он.

Они перестроились уступом вправо, и «охота» началась. Шли низко над землей, на бреющем полете. Вот они заметили автоколонну, поспешно продвигавшуюся к лесу. В следующий миг машины остановились, и из них посыпались гитлеровцы. После нескольких пулеметных очередей с десяток фашистов упали и остались недвижимыми. Одна машина вспыхнула ярким пламенем.

У летчиков уже не оставалось времени сделать еще один заход. Они продолжали полет в свои родные Бяленги, внимательно высматривая новые цели. Неподалеку от Фюрстенвальде они атаковали вражеские артиллерийские и пулеметные позиции. Выходя из атаки, летчики попали в густую полосу дыма, проникавшего даже в кабины самолетов. Дым был резкий и удушливый, и им захотелось как можно быстрее выйти из завесы. Вскоре он стал редеть, даже запах исчез. Можно было вздохнуть с облегчением.

Еремин огляделся по сторонам. Скибины, который должен был лететь рядом, нигде не было видно. Он еще раз посмотрел вокруг: никого.

— Славек, Славек, где ты? Ответь!

Рация молчала. Не на шутку обеспокоенный, Еремин решил доложить командиру эскадрильи.

— Вася, мой ведомый куда-то запропастился! — прокричал он, нарушая все правила переговоров в воздухе. — Не выходит на связь и не отвечает!

Капитан взглянул на стрелку бензобака. Что за дьявольщина! Она качалась почти на нуле! Хотя горючего, как правило, бывает больше, чем показывают приборы, положение становилось критическим. Что же делать? И возможно, как раз в эту минуту Скибине нужна помощь. Может, Славек отбивается от вражеских истребителей? Он не оставит своего друга в беде!..

Бородаевский уже хотел было отдать команду развернуться и идти на поиски пропавшего, но тут же заставил себя еще раз взглянуть на приборы.

— Как там у вас с горючим?

— Кончается, — послышались четыре одинаковых ответа.

Капитан в сердцах выругался. Всей душой он стремился помочь Скибине, но в сложившейся ситуации не имел права подвергать всю группу опасности. Он, как командир, отвечал за жизнь шести экипажей.

Тяжело вздохнув, Бородаевский продолжал полет по направлению к аэродрому. За ним летели четыре машины. Замыкал строй, чуть отстав от всех, Еремин. Он по-прежнему осматривался вокруг в надежде, что вот-вот появится Славек, но тщетно. Радио тоже молчало.

Они вернулись в прескверном настроении. На доклад к Полушкину Василий пошел не сразу, он все еще надеялся на возвращение Скибины.

— Товарищ майор, докладываю, хорунжий Скибина не вернулся с задания…

— А что с ним случилось?

— Не знаю. В дымовом облаке отстал от группы, а после так и не присоединился. Еремин докладывал мне, что…

— По радио пробовали связаться?

— Конечно, еще бы! Не отвечал…

— Может быть, вынужденная посадка? Может, еще даст о себе знать?

— Будем надеяться, — вздохнул капитан.

О самом страшном оба старались не думать.

Славек ушел чуть вправо от Еремина, выбирая удобную позицию для атаки. Он легонько отпустил от себя ручку, и в крестовине прицела показалось гнездо зенитки. Орудие часто-часто полыхало огнем, но летчик не обращал на это внимания. Любой ценой он решил уничтожить вражескую точку, нажал спуск. Самолет охватила привычная вибрация. Из стволов пушки и пулеметов на врага брызнуло огнем.

Сверху было отлично видно, как расчет, обслуживавший зенитку, в панике бросился врассыпную.

«Ага, удирают! — обрадовался Славек. — Все равно далеко не убежите», — подумал он, и новая серия огня обрушилась на цель. И тут где-то над его головой разорвались несколько снарядов. Он быстро прикинул высоту разрывов.

«Далеко бьют. Не попадут», — подумал Славек, успокоился, но в следующий момент услышал звук, похожий на то, как если бы на лист железа сыпали горох.

«Из пулемета шпарят…» — мелькнула мысль.

Славек уверенно вывел машину из пике и сразу же попал в клубы дыма.

«Вот теперь попробуйте-ка поищите меня!»

Он набрал высоту и попытался сориентироваться, но в дыму это было делом нелегким.

«Только бы удачно выскочить из этой темени…»

Дымовая пелена стала редеть, и летчик понял, что все-таки очень сильно отклонился от курса. Товарищей и след простыл, а он, оказавшись над восточным пригородом Берлина, попал в зону мощного огня противовоздушной обороны противника. Снаряды рвались совсем рядом с машиной. Славек бросал самолет из стороны в сторону, менял высоту, словом, делал все возможное, чтобы уйти от разрывов. Пот лил с него ручьями, но он не замечал этого. Мотор на полных оборотах нес машину в сторону Франкфурта-на-Одере. Там были свои, родной аэродром…

Опять словно град посыпался на обшивку, Близкие разрывы швыряли самолет как мячик. Радиосвязь отказала, и напрасно Славек взывал о помощи, указывая свои координаты.

Рулевая система, поврежденная осколками, почти не реагировала на его усилия. Это уже была не та, послушная воле пилота, легкая, маневренная машина. Самолет превратился в громоздкую трехтонную массу металла, с трудом удерживавшуюся в воздухе лишь благодаря непрерывной работе двигателя.

Скибина делал все возможное, чтобы вывести машину из зоны огня. Он чувствовал себя как человек в лодке среди волнующегося моря.

Над Кенигсбергом он опять попал под обстрел. Самолет вдруг подбросило вверх. В ветровом стекле перед его глазами мелькнул какой-то обломок железа, и одновременно пилот почувствовал удар в бок. Его что-то обожгло, а рука ослабла и повисла без движения.

«Поймали меня все-таки, — успел подумать он с горечью. — Вот и конец моей летной жизни».

Самолет дрожал, словно человек в ознобе. Двигатель чихнул раз-другой и заглох. Перед глазами Славека зарябила земля, в ушах зазвенели тысячи пронзительных звоночков. Резкая боль на мгновение привела его в сознание. Машина, наклонясь на одно крыло, стремительно падала вниз. Здоровой рукой летчик попытался рвануть кольцо парашюта, но тщетно: то ли замок был поврежден, то ли силы отказали ему…

Последним усилием воли Скибина навалился всем телом на ручку, чтобы направить самолет на вражескую огневую точку. В следующее мгновение раздался страшный удар, глаза ослепила яркая вспышка, а потом наступила тишина…

Руководитель полетов еще долго вызывал по радио Славека. Эфир молчал. Безрезультатными оказались и поиски исчезнувшего летчика на соседних аэродромах. Скибину в полку любили и несчастье с ним переживали особенно тяжело.

Уже вечерело, когда над полем послышалось характерное тарахтение приближающегося По-2. Неловко подпрыгивая на кочках и разбрызгивая лужи, самолет подрулил к командному пункту. Из кабин вылезли две фигуры, им навстречу вышел командир полка.

— Ну и какие результаты?

— Ничего, к сожалению, — печально произнес в ответ майор Волков. — Более часа крутились в воздухе, и никаких следов.

— А смотрели внимательно?

— Как только могли. А потом начало смеркаться, видимость уменьшилась до двух-трех километров. — Расстроенный, Еремин махнул рукой.

Оставив самолет на попечение механиков, летчики побрели в сторону деревни.

Ни Красуцкий, ни Еремин даже не притронулись к ужину. Бородаевский несколько раз ткнул вилкой в тарелку и медленно отодвинул ее. В столовой было удручающе тихо. Они вышли из помещения и закурили. Друг на друга не смотрели, но мысли у всех были об одном — Славек, всегда жизнерадостный, веселый… Погиб, и когда: в самом конце войны!

— Ну, гады! Теперь держитесь! Пусть только кто-нибудь из вас попадется мне! — Красуцкий прерывисто дышал, его губы дрожали.

— Такого пилота потеряли… — Василий нервным движением сунул руки в карманы.

— И такого товарища, — добавил Еремин.

— Ладно, пошли к нам. Что здесь стоять на дороге, — предложил Александр.

Миновав два дома, они вошли в небольшой дворик. Скрипнула калитка, висевшая на одной петле. Скрип был настолько неприятным, что Костя вздрогнул.

В небольшой комнатке они застали Ваню Зимакова, Павку Журбенко, Женю Пирогова и Колю Федина. Летчики молча сидели за столом. Увидев вошедших, никто не шелохнулся.

Они уселись, где смогли найти место. Коля нагнулся и вытащил из чемодана под кроватью бутылку. Разлил и молча показал рукой. Все встали и выпили.

У них не было слов, чтобы выразить все, что они чувствовали. Скорбь и гнев, боль и ненависть — эти чувства переполняли их, взывали к отмщению. На своем боевом пути они теряли немало товарищей, но гибель Славека переживали особенно тяжело.

Тишину прервал Зимаков:

— Помните, как мы в Карловке клуб организовали?

— А он больше всех старался…

— И во время первого выступления так волновался…

— А вечер в Прилуках?

— Мне больше всего запомнилось, как он в Кутно стихи читал…

— Да, ребята, какой парень был!

— Кажется, совсем недавно, — сдавленным голосом сказал Красуцкий, — совсем недавно мы вместе пришли в полк из школы, а сегодня уже — «был»…

— Вася, нужно семье сообщить.

— Только не я! Пусть это Волков сделает или сам «дед». Я не смогу… — Бородаевский сдвинул брови и отрицательно качнул головой.

Еремин встал и вытянул перед собой руку.

— Товарищи! Поклянемся памятью хорунжего Скибины отомстить за него так, как подобает летчикам и друзьям.

Все разом поднялись и сплели руки в крепком солдатском рукопожатии.

Потом Красуцкий пошарил в карманах и вынул любительскую фотографию. Все склонились над ней. Улыбающийся Славек, стоящий рядом с Костей, глядел на них.

— Когда снимали?

— В феврале, в Рогани.

Снимок обошел всех, потом Красуцкий взял фотографию и написал на обороте:

«Погиб над Берлином 24 апреля 1945 года».

Он еще раз всмотрелся в фотографию и вложил ее в конверт.

— Завтра напишу его матери. И снимок отправлю.

За окнами опускалась ночь, и дрожащее далеко на горизонте зарево пылающего Берлина освещало ее. Где-то в той стороне, далеко от своих, погиб Славек Скибина.

Война не любит сентиментальностей, долгих переживаний и скорби. Да для этого на войне и времени нет. Если кто-нибудь выбывает из строя, нужно подавить в себе даже самое неутешное горе и плотней сомкнуть ряды. Для воспоминаний будет время после победы. Оставшиеся в живых почтят тогда память погибших.

Во время воздушного боя, в котором участвовал соседний 10-й полк, были сбиты три вражеских самолета «Фокке-Вульф-190». Наши потери составили две машины. Погиб и один пилот. Несмотря на горечь утраты, летчики должны были выполнять поставленные перед ними задачи. А сделать предстояло немало.

Утро 26 апреля наконец порадовало летной погодой.

Первой вылетела группа из шести экипажей под командованием капитана Грудзелишвили, которая должна была провести разведку в районе Лойенберг, Нитцов, Ринов. Уже находясь за линией фронта, летящий в последней паре Красуцкий доложил:

— Внимание! Слева, высота тысяча метров, четыре «мессершмитта».

Шота отреагировал молниеносно:

— Пономарев! Парой набрать высоту, атаковать!

— Понял, — отозвался Миша.

Он потянул ручку на себя и влево. Мотор тяжело взревел, самолет завалился на левое крыло, а затем взмыл вверх. Вслед за Пономаревым устремился и Красуцкий, повторив маневр своего ведущего.

Тем временем четверка Ме-109 разделилась на две пары, приготовившись к отражению атаки. Однако Пономарев уже успел набрать высоту и под прикрытием небольшого облачка ринулся на противника. Прямо перед ним в прицеле четко рисовался силуэт вражеского самолета, но пилот не нажимал на гашетку. До цели было еще далеко. Сейчас необходимо атаковать наверняка, иначе противник мог ускользнуть.

Самолет стремительно приближался к машине фашиста, которая с каждым мгновением все увеличивалась в перекрестии прицела. Пономарев хладнокровно высчитал поправку на опережение и…

Есть! Он нажал на гашетку, и в ту же секунду самолет задрожал от выпускаемой очереди выстрелов. На черном кресте, намалеванном на вражеском фюзеляже, запрыгали яркие точечки попаданий. Миша ударил еще одной короткой очередью и отвел машину вправо, давая возможность атаковать своему ведомому.

Теперь вражеский самолет виден в прицеле Красуцкого, который выпускает в него две очереди. Сквозь стиснутые зубы он шепчет:

— Это тебе за Скибину! А вот еще за Скибину…

Вражеский самолет, окутанный дымом, начинает снижаться. Александр делает еще одну поправку и готовится выпустить в него третью очередь, которая должна стать последней…

— Саша, внимание! — слышится в наушниках. — «Рама»!

Это голос Пономарева. Красуцкий автоматически рвет на себя рукоятку штурвала и ныряет в спасительную тучку, находящуюся над головой. Осмотреться по сторонам уже нет времени, пулеметные очереди «фокке-вульфа» проносятся где-то поблизости. На помощь товарищу спешит Пономарев, но Александру в облаках удается уйти от своего преследователя. Задымивший «мессер» отвалился куда-то в сторону. Как он рухнул на землю, в пылу борьбы никто не видел.

Над районом разведки летчики присоединились к основной группе.

В это время другая группа самолетов прикрывала с воздуха передвижение наших войск в направлении Заксенхаузен, Флатов, Науэн, а третья сопровождала штурмовики 8-го полка, поддерживая их атаки в районе Беетц, Нойруппин, Либенвальде.

Кружа в воздухе и прикрывая штурмовики от неожиданного нападения вражеской авиации, летчики с удовольствием наблюдали за четкими действиями своих коллег. Образовав так называемую «карусель», горбоносые «илы» поочередно наносили удары по огневым точкам, станционным постройкам, составам на железнодорожных путях. В результате их налета все превращалось в сплошное месиво из клубов дыма, обломков металла, развалин зданий и вывороченной земли. «Карусель» действовала безотказно. Едва один штурмовик выходил из пике, как тотчас же за ним появлялся следующий.

На обратном пути самолеты нанесли еще несколько ударов по шоссе Нойруппин — Виттшток, разметав несколько автоколонн и огневых точек противника.

В тот день на базу возвратились все машины, поэтому и настроение летчиков было отличным. Пономарев с Красуцким ходили в именинниках. Повреждение вражеского самолета — тоже успех немалый.

Но их радость вскоре стала еще большей. Перед самым вечером на летном поле приземлился старичок По-2, который привез с собой самый дорогой солдатскому сердцу подарок — почту. В один миг разошлись по рукам маленькие, аккуратно сложенные треугольники. Их разворачивали сосредоточенно, не спеша, а некоторые с опаской. Все ли в порядке дома? Живы ли родные? Здоровы ли они?

Под любопытными, не без зависти взглядами друзей Александр взял небольшой конвертик без обратного адреса. Неторопливо развернул его, а затем осторожно распрямил драгоценный листочек.

«Дорогой Саша!

У нас все в порядке. Все здоровы. А как ты? После вашего отъезда все здесь страшно опустело. Нет уже ни концертов, ни вечеров. Иногда только кино покажут. Как жаль, что вы так далеко. Я работаю и учусь, но скоро уже конец учебы. Немного боюсь заключительных экзаменов. Я много читаю, а еще больше думаю о тебе. Помогаю по дому. Жду от тебя вестей и твоего благополучного возвращения. Пиши! Галя».

Прикрыв глаза, Красуцкий мысленно увидел улыбчивое лицо девушки.

«Молодец Галка, — подумал он. — Заканчивает школу, работает, дома хлопочет. Откуда у нее на все время?»

Подошел Зимаков.

— Ну как там? Все в порядке?

— В порядке.

— А что нового в Карловке?

— Откуда ты знаешь, что это из Карловки?

— А с другим письмом ты бы так не прятался.

— Ты прав… Там все по-старому. Жалеют, что нас нет.

— Понятное дело, жалеют… — Ваня понимающе подмигнул.

Мимо них прошли два механика. Усатый сержант с гордостью рассказывал:

— А мой Петька осенью уже в школу пойдет. И подумай-ка, Николай Егорыч, как время-то летит… Война началась — парня едва от земли видать было, а теперь — в школу… — Дальнейшие его слова унесло порывом весеннего ветра.

Одному капитану Симонову и на этот раз не было письма. Да и от кого ждать писем, если всю семью его погубили фашисты, а из знакомых кто соберется написать? У каждого и своих забот хоть отбавляй.

Капитан уже успел свыкнуться с такими мыслями и радовался за других. Сейчас он стоял в группе оживленно обсуждавших домашние новости офицеров. Он был широкоплеч, крепко сбит, но его движения казались слегка тяжеловатыми из-за ранения. Ростом он был на полголовы выше своих товарищей.

— Ну, молодежь, кто хочет на «карусели» покататься? — бросил он.

К нему мигом подскочили Костя и Женька. Капитан сцепил руки на затылке. Ребята ухватились за его согнутые в локтях руки, повиснув на них всей тяжестью. «Карусель» поехала. Симонов крутился на здоровой ноге, помогая себе протезом. Повиснувшие на нем парни, не касаясь земли, кружились все быстрее. Остальные смотрели на капитана с восхищением. Они не в первый раз видели эту демонстрацию силы, но она неизменно производила большое впечатление.

Наконец Симонов остановился.

— Что, устал уже? — удивился Василий.

— Скажешь тоже, ребятишки, как перышки, легкие. Видно, их здорово растрясло сегодня в воздухе…

Все рассмеялись.

Симонов, как инструктор воздушных стрельб, был в полку человеком известным и уважаемым. Старого фронтовика вовсе не смущало отсутствие одной ноги. Протез отлично заменял ему ногу. Этот протез у Симонова был уже второй, а первый он потерял в… авиационной катастрофе.

Симонов был настоящим асом, стрелял отлично, доказательством чему было восемь сбитых им фашистских машин. Причем первый самолет он уничтожил в воздушном бою вскоре после начала войны, кажется, над Великими Луками.

Особую ненависть Симонов питал к самолетам-разведчикам. Те обычно летали на очень большой высоте, на которой пилоту требовалось пользоваться кислородной маской, а Симонов не любил этого. И вот во время одного из боевых вылетов он заметил кружащий высоко в небе разведывательный самолет. И хотя кислородной маски у него не было, Симонов решил все-таки атаковать противника.

Он набрал нужную высоту и в тот момент, когда уже почти терял сознание от недостатка кислорода, поразил вражескую машину точной очередью. Самолет задымил, вспыхнул как факел, свалился в штопор и рухнул на землю, выбросив столб огня. За ним падала и машина Симонова, все же потерявшего сознание.

Он очнулся, когда до земли оставалось немногим более четырехсот метров. Молниеносная реакция, выдержка и мастерство позволили ему вывести машину из штопора почти над самой землей. Но вынужденной посадки избежать не удалось. При посадке самолет попал в ров, пересекавший поле, и разбился вдребезги. Чтобы вытащить Симонова из кабины, пришлось прибегнуть к помощи слесарей. И все-таки ему повезло, поскольку в этой переделке он потерял лишь ногу…

Повезло ему и в том, что он приземлился на своей территории. В бессознательном состоянии Симонова доставили в госпиталь. Ногу пришлось ампутировать, а по поводу его дальнейшего состояния врачи только скептически покачивали головой. Однако железный организм выдержал, и уже спустя некоторое время Симонов начал летать и вернулся в действующую армию.

Многие предполагали, что, памятуя о том происшествии, он остепенится, но куда там! Воздушный воин остался верен себе. С одной ногой, как он сам говорил смеясь, ему было даже легче в том смысле, что можно не опасаться… отморозить ее!

Однажды он в паре с другим пилотом вылетел на очередное боевое задание, во время которого они неожиданно наткнулись на группу вражеских самолетов. Несмотря на значительное численное превосходство противника, Симонов принял решение атаковать первым. У него и в мыслях не было попробовать незаметно проскочить, не вступая в бой. Он молниеносно набрал необходимую высоту и ринулся на фашистов. В следующую минуту два их самолета беспомощно падали вниз. Симонов уже заходил в хвост третьему, когда вдруг из-за облака вынырнули два «фокке-вульфа» и повисли у него на хвосте. Он заметил их, когда пули забарабанили по плоскостям его машины. Все решали молниеносная реакция, смекалка и опыт. А этих качеств Симонову было не занимать.

Он дал полный газ и резко завалил машину на левое крыло. Самолет, выпустив шлейф дыма, круто пошел вниз. «Фокке-вульфы» отказались от преследования и ринулись теперь на его ведомого, который остался в одиночестве. Товарищу грозила большая опасность: его вот-вот могли настигнуть вражеские истребители. И он помчался наперерез первому из преследователей, чтобы отвлечь его от друга. Это удалось, но теперь ему снова грозила опасность от первых двух вражеских самолетов.

Летчику еще раз удалось применить маневр с переворотом и задымлением, тем более что вражеские пилоты видели, как их пули полоснули по крыльям и фюзеляжу машины Симонова. Но двигатель его самолета работал исправно, и Симонов снова бросился в атаку. На этот раз все четыре вражеских летчика, догадавшись, что их провели, бросились на Симонова. Его ведомому уже ничто не угрожало, и Симонов в третий раз повторил свой фокус. На этот раз он, вероятно, получился особенно удачным, и фашисты поверили в гибель летчика. «Обдурил их, как детей!» — удивлялся потом Симонов.

Так или иначе, его оставили в покое, и это было как нельзя вовремя. Машину все-таки изрядно потрепали. Необходимо было срочно искать подходящее место для вынужденной посадки. Он пересек линию фронта и сел в поле, неподалеку от небольшой рощицы. Самолет уже плохо подчинялся управлению. В последнее мгновение, перед самой посадкой, капитан включил двигатель. В следующую секунду произошло несчастье: в момент приземления колеса зарылись в мягкую почву, и самолет скапотировал. В глазах летчика зарябило, его ударило о стенку кабины. Что-то загрохотало, потом наступила тишина.

Еще некоторое время Симонов со страхом ожидал взрыва бензобаков, но ему и на сей раз посчастливилось. Самолет не загорелся. От боли пилот потерял сознание. Очнувшись, он понял, что находится в весьма необычном положении: висит на ремнях, прикрепляющих его к сиденью, вниз головой. От малейшего движения все тело пронизывала резкая боль. Рядом слышались чьи-то голоса. Свои или чужие?

Его посадку видели наши солдаты, напряженно следившие с земли за ходом воздушного боя. Они что было духу бросились на помощь летчику, хотя не очень рассчитывали на то, что найдут его живым. Чтобы добраться до кабины пилота, надо было откопать ее. Позже, когда на место происшествия прибежали люди из ближайшей деревни, они попытались перевернуть самолет в нормальное положение, но не получилось — слишком велика была тяжесть. Наконец им удалось добраться до кабины, и Симонов, увидев своих, открыл замок, закрывающий фонарь.

С огромным трудом собравшиеся отодвинули фонарь, но это было лишь полдела: предстояло извлечь из кабины и самого летчика. Наконец, израненного, полуживого, его вынесли из машины. И тут вдруг раненый закричал:

— Стойте, стойте, а где моя нога?

Люди остолбенели. Одна штанина летчика была пуста, а он, как ни в чем не бывало, смотрел на нее и интересовался, где его нога…

Все стояли в недоумении, не зная, что сказать этому несчастному, а он с нетерпением повторял:

— Да посмотрите же хорошенько в кабине, она там где-нибудь лежит!

Поначалу думали, что он находится в шоковом состоянии, не чувствует боли и не соображает, что говорит. И все же один боец залез в кабину и осмотрел ее внутри. И тут он увидел носок ботинка, высовывающийся из-за пилотского кресла. Старый солдат-фронтовик немало повидал в войну, но при виде этого ботинка ему сделалось не по себе. А Симонов продолжал требовать, чтобы нашли его ногу, заявляя, что иначе он не сможет встать и вообще никуда без нее не пойдет. Тогда солдат нагнулся и, не глядя, дернул за ботинок, чтобы вырвать его из-под кресла. Раздался металлический звук, солдат глянул и снова чуть не присел, на этот раз от изумления. К ботинку были прикреплены полоски блестящей кожи с замысловато изогнутыми металлическими застежками…

Присутствующие глазам своим не могли поверить, да и как было не удивиться: летчик с протезом…

После этого случая Симонов, разумеется, не сразу встал на ноги. Прошло более двух недель, прежде чем он появился в полку с новеньким протезом. В своем поведении он ничуть не изменился, разве только еще больше стал ругать фашистов. Таким был Симонов. Такими были люди, учившие летать и воевать своих молодых товарищей на самолетах с бело-красными шашечками, нарисованными на крыльях и фюзеляже.

…Итак, еще один боевой день прошел удачно. Положение на фронте стабилизировалось. Контрнаступление противника было приостановлено, и наши войска частично перешли к наступательным действиям. 26 апреля летчики полка совершили в общей сложности семьдесят шесть боевых вылетов и налетали почти семьдесят семь летных часов. Они провели два воздушных боя, в результате которых Красуцкому было засчитано повреждение вражеского самолета.

Прогноз погоды, составленный метеорологами, был неплохой. Во всяком случае, они предсказывали летную погоду. Оценивая выполнение заданий, майор Полушкин похвалил и летчиков, и техническую службу. Техникам в те дни сильно доставалось.

ФРОНТОВЫЕ ДЕНЕЧКИ

Была ночь, но возле машин кипела работа. Техники и механики готовили их к завтрашнему дню. Нужно было многое успеть сделать: самолеты частенько возвращались с простреленными плоскостями и фюзеляжем, с поврежденным рулевым управлением. А к утру им надлежало быть готовыми к вылету, и, как правило, они были готовы. Для техников не существовало ни дня ни ночи. Будь то офицер или сержант, каждый, независимо от звания, трудился наравне с другими — копался в моторах, заделывал пробоины, проверял работу бортовых приборов, чистил оружие, заправлял баки горючим, комплектовал боеприпасы.

Около самолета Зимакова уже продолжительное время деловито хлопотали несколько человек. Здесь, судя по всему, требовался серьезный ремонт. Посвечивая друг другу карманными фонариками, механики возились с шасси.

— Как дела, ребята? До утра управитесь? — В голосе старшего механика третьей эскадрильи лейтенанта Кондратюка слышалось беспокойство.

Не отрываясь от работы, лейтенант Белов буркнул:

— Постараемся!

— Ну, если ты это говоришь, я спокоен. — Кондратюк дружески улыбнулся Анатолию.

— Ладно, ладно, не подлизывайся, Вася. Сам видишь, ребята и так стараются. Мы что, не понимаем, что теперь каждая машина на вес золота?

Кондратюк повернулся и хотел уже уйти, но его остановил механик:

— Мы бы давно закончили, товарищ лейтенант, только с заменой ноги морока. А при посадке на этой так называемой стартовой полосе в Бяленгах шасси то и дело летят…

— Хватит ворчать, — сказал Белов, — еще два дня — и будем садиться в центре Берлина. А там посадочные полосы как скатерть, верно?

— Конечно, особенно после последних налетов! — серьезно заметил Кондратюк.

Все рассмеялись. Лейтенант пошел к следующей группе. Здесь, закончив работу, уже собирали инструмент.

— Что ребята, конец?

— Так точно, товарищ поручник.

— Отдыхайте, а то завтра опять пекло будет.

— Еще не время отдыхать, — возразил сержант, задвинув фонарь кабины и ловко соскакивая с крыла.

— Это почему же? Работу ведь закончили?

— Да, свою. А теперь Белову пойдем помогать. Они ведь нам вчера помогали орудие ремонтировать.

Услышав это, Кондратюк обрадовался.

«Вот орлы, — подумал он, — свое сделали и товарищам помогают. С такими хоть куда… Да что там! С ними и война не страшна и уж во всяком случае — воевать можно!»

Было уже за полночь, когда последние группы механиков разошлись по домам. На поле остались лишь машины, готовые к старту. И трудно было в них узнать самолеты, несколькими часами ранее возвратившиеся с заданий.

Апрельская ночь близилась к концу. Часовой, охранявший самолеты, зябко поежился и быстрее зашагал по летному полю. На рукав гимнастерки упала капля росы. Он остановился, стряхнул ее и продолжал обход своего участка.

Что-то показалось ему необычным, и он осмотрелся. Казалось, что стороны горизонта перепутались: небо светлело с двух сторон — с востока и запада. Глухие отзвуки орудийной канонады доносились с запада, а на востоке утренняя заря пробивалась сквозь тучи дыма над горящим городом.

Восток, однако, разгорался все ярче. На аэродроме становилось оживленнее. Первые группы механиков появились уже в половине четвертого. Сколько же они спали? Три, а может быть, два часа… Теперь они уже были на своих местах…

Боевая задача на сегодняшний день была несложной: группами в составе четырех — шести самолетов прикрывать действия наземных войск в районе Ораниенбург, Креммен, Вельтен, сопровождать штурмовиков в их действиях по уничтожению объектов противника в районе Нойруппин, Виттшток, Виттенберг, одновременно проводя разведку.

«Завтрак у фрицев», как называли летчики утренние вылеты для сопровождения штурмовиков, прошел, как обычно. При перелете линии фронта их взгляду открылась захватывающая картина: наши наземные войска перешли в атаку. Окутанная клубами дыма и огня, пульсирующая разрывами линия фронта медленно, но неуклонно продвигалась все дальше на запад. Огневые полосы «катюш» насквозь прошивали линии обороны и опорные пункты врага. Сверху все это было видно как на ладони. Отчетливо различались даже отдельные группы отходящих солдат противника.

Штурмовики трудились на совесть. Они тщательно выбирали цели, производили их оценку, дабы не растрачивать попусту бомбы, а затем выстраивали над целями свою смертоносную «карусель». С четкостью и безотказностью выверенного механизма они обрабатывали объект за объектом. В это же время «яки» заботливо кружили над своими подопечными. Словом, взаимодействие было налажено идеально. А перед возвращением на базу уже по традиции проводилась «свободная охота».

Выполнив задание, Еремин с Красуцким решили по пути домой пройти поближе к Берлину. Город был окутан густой завесой дыма. Они пролетели над его западными окраинами на высоте двух тысяч метров. Сверху Берлин выглядел серым пятном, покрытым бурыми проблесками пожаров. Тучи дыма полностью изменили очертания города, и казалось, что он стал еще больше. Столица третьего рейха, окутанная дымом и стиснутая в кольце окружения, задыхалась в предсмертной агонии, и не существовало той силы, которая могла бы прийти на помощь этому городу. Напрасными оказались попытки генералов Венка, Штейнера и фельдмаршала Шёрнера. Немалую роль в том, что они были биты, сыграли польские летчики.

Красуцкий смотрел на исчезающие за спиной очертания Берлина. Вот и пришел час расплаты за сотни советских и польских городов, сожженных и разоренных гитлеровцами, за разрушенную Варшаву. Такое же чувство охватило и Еремина. Однако оно не мешало трезвому расчету летчика: горючее было на исходе, и возникла опасность не дотянуть до своего аэродрома в Бяленгах. Красуцкий не на шутку занервничал, но Еремин успокоил его.

— Что ты волнуешься, чудак! Да наши сейчас, наверное, в Берлине, а уж здесь-то они наверняка. Вот найдем какое-нибудь летное поле и сядем, только смотри в оба!

Спустя несколько минут Еремин воскликнул:

— Вижу аэродром! Садимся.

Действительно, на восточной окраине города виднелось огромное летное поле. Широкие бетонированные взлетные полосы, разбегавшиеся в разные стороны, были свободны. Их окружали многочисленные ангары и другие постройки, часть из них была разрушена. По соседству с дорожками и на площадках, предназначенных для стоянки самолетов, было видно много различного оборудования. Там же стояло несколько машин, а в остальном аэродром выглядел безлюдным и спокойным.

Горючее кончалось, и выхода, собственно, не было: либо садиться здесь, на широких, удобных лентах бетона, либо продолжать полет с риском приземлиться неизвестно где и при каких обстоятельствах. Они еще раз облетели аэродром на небольшой высоте. Немцев нигде не было видно, и это обстоятельство окончательно определило решение Еремина.

— Держись рядом! — скомандовал он. — Садимся парой.

Уже снижаясь, они тревожно и внимательно наблюдали за аэродромом. Все было тихо и спокойно. Никакого движения, никакой стрельбы. «Отлично! — подумал Красуцкий. — Наверняка наши здесь уже побывали».

Они приземлились с завидной синхронностью, как на показательных выступлениях по высшему пилотажу. Давно уже не садились они на такой ровной и гладкой поверхности.

— Как на скатерти! — восхищенно произнес Красуцкий.

Крыло в крыло они катились по широким и почти неповрежденным полосам. Но почему здесь все словно вымерло. Неужели на всем аэродроме нет ни одного человека? Однако самолеты стоят. Где же в таком случае механики?

Теперь, когда они приглушили двигатели, до их слуха донеслись звуки перестрелки, ведущейся где-то поблизости. Да это совсем рядом, даже видны отдельные вспышки и разрывы снарядов!

В тот момент, когда оба самолета остановились, из ангара вдруг показалась красная пожарная машина и на полном ходу понеслась в их сторону.

— Костя, смотри какая машина! У нас таких нет!

— Точно. И что-то я не вижу самолетов с нашими знаками!

— Что за черт! Неужели мы к фрицам сели?

Но Еремин уже не раздумывал.

— Саша! Поворот на сто восемьдесят! Приготовься к взлету!

— Понял!

Ясное дело, любая, даже самая неопределенная, посадка в незнакомом месте лучше, чем неизбежный плен или смерть от рук врага. Заворчали двигатели. Послушные машины стали разворачиваться. Тем временем красный автомобиль приблизился почти вплотную. Из кабины высунулся солдат с пистолетом в руке. Он почему-то не стрелял, а лишь махал рукой, в которой держал оружие, и что-то кричал во весь голос, отчего его лицо сделалось багровым. Своим видом он вовсе не напоминал немца. При виде его оба пилота повеселели.

И уж совсем сделалось легко на душе, когда они услышали, как он во все горло закричал по-русски:

— Вы что, с ума сошли, летчики? Удирайте отсюда к чертовой бабушке! С другой стороны аэродрома немцы! А ну давай отсюда!

Боец кипел от негодования, а они улыбаясь смотрели на него, не понимая, в чем дело. Однако в следующую минуту все стало ясно: из-за строений, стоящих на окраине летного поля, показались несколько танков, за ними бежали солдаты. Грянули выстрелы, из стволов орудий сверкнули вспышки огня, и на аэродроме взметнулись к небу разрывы снарядов. Слышалась автоматная и пулеметная стрельба, разрывы мин. Летчики выключили двигатели. О взлете нечего было и думать. По ту сторону летного поля загремело «ура», из разрушенных зданий раздалось еще несколько выстрелов, но туда уже ворвались танки с красными звездами на башнях, а вслед за ними и пехота.

Бой за аэродром продолжался еще около часа, а всего, как потом выяснилось, схватка длилась здесь почти сутки. Гитлеровцы защищались отчаянно, а наши не располагали достаточными силами, чтобы сломить сопротивление противника. Помогла счастливая случайность, приведшая сюда Еремина и Красуцкого. Когда они приземлились, немцы, очевидно, решили, что на помощь наступавшим пришло подкрепление, и сочли дальнейшее сражение бесполезным.

Когда вся территория аэродрома была очищена от противника, откуда ни возьмись появились автомашины из какого-то батальона аэродромного обслуживания. Среди них было несколько цистерн с горючим. Одна из них направилась прямо к самолетам.

— Ну что, заправляем? — деловито осведомился усатый дядя, высунувшийся из кабины.

В ответ Еремин утвердительно взмахнул рукой. Водитель выпрыгнул из машины, вытянул шланг и приблизился к самолетам. Он присмотрелся к ним и насторожился.

— А вы кто такие? — недоверчиво протянул он, подозрительно посматривая на бело-красные шашечки опознавательных знаков.

— Мы — поляки. Союзники, — произнес Красуцкий.

— А я вас не знаю и бензину не дам, — коротко и ясно заявил усатый.

— Товарищ сержант, — вмешался Еремин, — мы из польского авиаполка, поэтому и знаки у нас такие. Нам надо возвращаться на свою базу, задание выполнять, а горючее кончилось.

— Из польского полка, говоришь. Это хорошо. Только, во-первых, я не сержант, а во-вторых, вас лично не знаю и отпустить вам бензин не имею права! — продолжал он упорствовать, но голос его понемногу теплел. Он еще раз взглянул на шашечки на фюзеляже, рядом с которыми виднелась небольшая красная звездочка, и вдруг заулыбался: — Ну, ладно. Вижу, что союзники. Но накладную все равно подпишите. — И он протянул им листок бумаги.

Все остальное было делом нескольких минут. Заправленные горючим машины резво взмыли вверх. На свой аэродром летчики прибыли без приключений. Там их ждали с нетерпением, но прежде чем летчики попали в объятия своих друзей, им предстоял разговор с майором Полушкиным, который «снял с них стружку» за отклонение, хотя и не умышленное, от курса.

— Зато аэродром захватили, — подмигнул Еремин Красуцкому, выходя от командира полка.

Капитан Грудзелишвили шел во главе группы своих истребителей на прикрытие штурмовиков. Погода была неважной. Это было последнее на этой неделе задание истребителей. Встретив в воздухе «илы», они вместе с ними продолжали свой курс. В районе Нойруппин, Виттшток штурмовики приступили к своей «работе», а Шота со своими ребятами охранял друзей от возможной опасности. Все шло как полагается.

Внезапно Шота увидел, что справа, приблизительно на той же высоте, к ним приближаются четыре вражеских самолета. Это были два Ме-109 и два «Фокке-Вульф-190». Намерения врага были ясны: он готовился атаковать штурмовики. Быстро оценив обстановку, капитан скомандовал:

— Первое звено, высота два! Атаковать справа! Остальные — прикрывать!

Услышав команду, командир звена Матвеев тотчас же заложил крутой вираж, одновременно набирая высоту. За ним последовали и его ведомые. Набрав высоту, Матвеев ринулся в атаку. Вторая пара, где ведущим был Пономарев, ударила по «фокке-вульфам». Завязалась яростная схватка. Немецкие летчики, видимо, попались опытные, искушенные в воздушных боях. Они не бросились врассыпную при первой же атаке наших самолетов, как это довольно часто случалось с другими. Они приняли бой и действовали умело.

Атака пары Матвеева не удалась, поэтому он отошел влево, чтобы принять более удобную позицию для следующей попытки. И в эту минуту в хвост его машины зашел «фокке-вульф» из другой пары противника. Сам Матвеев этого не видел, но его вовремя предостерег Пономарев.

— Матвеев, «фоккер»! — закричал он в шлемофон и, сделав головокружительный вираж, поспешил на помощь товарищу.

Матвееву удалось отскочить в сторону, а тем временем Пономарев зашел в хвост гитлеровцу. Как только силуэт вражеской машины показался в сетке прицела, он резанул по ней двумя длинными очередями. «Фоккер» задрожал, задымил и пошел вниз. Не глядя, что будет дальше, пилот опять подтянул машину вверх и стал высматривать очередного противника. Однако бой уже близился к концу. Не имея превосходства, гитлеровцы решили ретироваться, уходя на максимальной скорости и небольшой высоте к западу. Звено Матвеева в пылу борьбы бросилось за ними в погоню. Что случилось с подбитым «фокке-вульфом», никто не видел.

Остальная часть группы, выполнив задание по прикрытию штурмовиков, занялась «свободной охотой». Круг за кругом носились «яки» на малой высоте, высматривая цели и поражая их огнем своих орудий и пулеметов. Здесь, в северной части Берлина, над которой они находились, им все чаще и чаще встречались самолеты самых различных типов. В небе над Берлином становилось тесно. Дым и дождевая облачность затрудняли распознавание самолетов и увеличивали опасность, угрожавшую с земли и с воздуха. Видимость ухудшалась. Вокруг то и дело проносились самолеты, принадлежность которых установить не удавалось. Нужно было как можно скорей возвращаться. Грудзелишвили подал команду:

— Курс на базу! Халютин — ведущий, я прикрываю всю группу!

Но тут ведомый из звена Халютина внезапно рванулся и помчался за каким-то самолетом. Тот что было силы удирал, отчаянно покачивая крыльями. Халютина вовремя остановил голос командира звена:

— Отставить! Назад! Это союзник, «мустанг»!

Немного неуклюжий, с утолщенным в середине корпусом «мустанг» благополучно скрылся в облаках, а уже в следующую минуту произошла встреча с четырьмя неопознанными самолетами, которые, видимо, первыми сориентировались, что перед ними — свои, и ушли в северном направлении. Рассеявшаяся группа снова начала собираться, и тут оказалось, что четвертой машины нет. Отсутствовал сам командир капитан Грудзелишвили.

А произошло вот что.

Его самолет, в одиночку выходивший из облаков, внезапно атаковали два «мессершмитта», и, прежде чем летчик понял грозившую ему опасность и приготовился к бою, по его машине ударила первая пулеметная очередь, в результате чего было повреждено рулевое управление. С огромным трудом капитану удалось уйти от преследователей в ближайшее облако. Маневрировать самолетом становилось все труднее, а фашисты только и ждали, когда он снова покажется из облаков. Их вторая атака была еще более успешной. Мотор «яка» заработал с перебоями, и машина начала сваливаться на правое крыло. Навалившись всем корпусом на рукоятку, Грудзелишвили удалось кое-как выровнять самолет, но ненадолго. Двигатель кашлял, как тяжело больной человек. До следующего спасительного облака было далеко, а «мессеры» висели над ним, словно коршуны над добычей, расстреливая его самолет, как мишень на учениях. Он с трудом сделал еще два-три маневра.

«Выпрыгнуть с парашютом? Ну нет! По доброй воле я свою голову под их пулю не подставлю! — Шота знал, что немцы всегда расстреливают спускающихся на парашютах летчиков. — А может, еще не все потеряно? — промелькнула мысль. — Может быть, еще удастся вывести машину?..»

После очередной атаки фашистов его самолет на мгновение совсем лишился управления, а Грудзелишвили почувствовал острую боль в плече и спине. Теперь Шота даже не смог бы выпрыгнуть с парашютом — у него не хватило бы на это сил. По крыльям и фюзеляжу самолета медленно расплывались языки огня. Вот они уже облизали мотор, стали подступать к кабине летчика. Оставляя за собой длинный шлейф дыма, самолет горящим факелом падал вниз, завершая свой последний полет.

Грудзелишвили, теряя от боли сознание, стиснул зубы. Перед его глазами в последний раз промелькнули родные горы Грузии, по-весеннему залитые солнцем, горы, которых ему не суждено уже никогда увидеть. Секундой позже высокий столб огня и дыма, взметнувшийся на восточной окраине Берлина, обозначил конечный пункт боевого пути командира первой эскадрильи.

Не пряча слез, выходили пилоты из самолетов после приземления в Бяленгах. Они потеряли еще одного доброго друга, верного товарища, своего любимого командира.

Во второй половине дня от командования 16-й воздушной армии поступила радиограмма с сообщением, что установлено место гибели хорунжего Скибины. Несмотря на то что погода испортилась и пошел мелкий дождь, Волков с Ереминым опять сели в разведывательную машину и вылетели на поиски. Спустя полчаса они совершили посадку на краю обширного поля, рядом с обломками самолета Славека. Отдельные части машины при ударе о землю разлетелись в радиусе нескольких десятков метров. В кабине были обнаружены останки летчика.

Они увидели, что самолет Славека при падении врезался в фашистское зенитное орудие, оставив от него лишь обломки. Трупы четырех гитлеровцев из орудийного расчета находились рядом. Вероятнее всего, они погибли в результате взрыва самолета.

Вечером приехала санитарная автомашина, чтобы увезти тело Славека в Бяленги. На следующий день на аэродром было доставлено и то, что осталось от его боевой машины.

Гибель командира эскадрильи тяжелой болью отозвалась в сердцах летчиков. Вспоминали и последний вылет Скибины. Особенно переживал Матвеев, он просто не находил себе места:

— И понесло же нас тогда за фрицами! Группой мы бы его сразу отбили.

— А думаешь, мы бы своего не отбили? — отозвался Халютин. — Если бы он дал сигнал об опасности, хотя бы словечко…

— Тогда он не был бы Грудзелишвили! Ты же знаешь, какой он был. Эх, не уберегли мы своего командира!

— Да ведь он сам решил, что будет нас прикрывать…

— Товарищи, прекратите. Всем нам жаль и Шота, и Славека, но словами горю не поможешь и их не вернешь.

— А где их похоронят, товарищ майор?

— Как где? Конечно, в Кутно, на польской земле, за которую они отдали свою жизнь.

Подполковник Баскаков закончил читать донесение о боевых действиях полка, отложил в сторону документы и глубоко вздохнул. В течение дня 27 апреля полк совершил семьдесят шесть боевых вылетов. В воздушном бою сбит один самолет противника. Во время «свободной охоты» уничтожено восемь вражеских автомашин, склад с горючим, огневая позиция вражеской артиллерии и около двадцати солдат и офицеров противника. Собственные потери — один погибший пилот и одна сбитая машина.

Прах капитана Грудзелишвили доставили в Бяленги самолетом в субботу утром. Затем оба гроба с останками летчиков поместили в транспортный самолет. Этим же самолетом вылетела и полковая делегация, направляющаяся на похороны в Кутно. Взревели моторы. Машина покатилась по летному полю и, поднявшись в воздух, взяла курс на восток.

В Кутно траурная процессия прошла по аллее Мицкевича, пересекла центральную площадь и направилась по улице Крулевской. Во время шествия открывались окна домов, люди скорбным взглядом провожали в последний путь погибших воинов.

Над могилой выступил майор Волков:

— Мы навсегда расстаемся с двумя летчиками-героями, воинами нашего полка, которые погибли в смертельной схватке с фашизмом. Смерть вырвала их из наших рядов в последние дни войны. К сожалению, им не пришлось дожить до долгожданного дня победы, победы, в которую они внесли свой вклад и за которую отдали самое дорогое — жизнь!

Наши летчики, с которыми мы прощаемся сегодня, являются прекрасным символом советско-польского сотрудничества и братства по оружию. Они на протяжении всего своего боевого пути развивали и укрепляли этот славный союз: в буднях солдатской службы, во время выполнения боевых заданий и в часы короткого солдатского досуга. Наши дружба и братство навечно сцементированы их кровью. В этой войне мы сражаемся за общие интересы, цель борьбы у нас одна. Она ведет нас на Берлин, для защиты нашей свободы, для достижения мира.

Дорогие наши товарищи по оружию! — продолжал майор, обращаясь к павшим героям. — Вы можете спокойно лежать здесь, в польской земле, освобожденной от фашистского рабства. А мы скоро придем к нашей цели, завоюем мир для наших и ваших матерей, жен и детей. И на примере вашей жизни мы будем учить наших детей любить Родину, быть готовыми к самопожертвованию во имя ее высоких идеалов.

В глубокой тишине, прерываемой лишь всхлипываниями женщин, гробы опустили в могилы. Троекратный залп салюта разорвал тишину. Над головами собравшихся ровным строем промчались истребители: друзья-летчики почтили память тех, кто навсегда ушел из их боевых рядов.

Легкий весенний ветер шевелил ветви берез, уже набухающие живым соком. Двойная шеренга солдат застыла в скорбном молчании.

Среди собравшихся тут и там все громче слышался женский плач. Стоявший в сторонке парень тронул за плечо всхлипывающую девушку:

— Чего ты ревешь? Знакомые они тебе, что ли?

— Ну и что, что незнакомые? Это же молодые ребята, им бы жить да жить… — сквозь слезы еле слышно проговорила девушка. — Наверное, и их кто-то ждал… А они, бедняжки, погибли в самом конце войны, над Берлином…

Стоящий рядом пожилой железнодорожник прислушался к их разговору и произнес сердитым шепотом, обращаясь к парню:

— Эх ты, дурень этакий! Если бы не эти ребята, то, кто знает, был бы ты сейчас на белом свете или нет. А тебе, видать, мало околачиваться в тылу, когда наши сражаются за Польшу, так ты еще здесь всякие глупости болтаешь!

— Почему же это я околачиваюсь в тылу? Ведь мой год еще не берут, — оправдывался парень.

Но железнодорожник разошелся. По его изборожденному морщинами лицу сбежала слеза и исчезла в белых, как молоко, усах. Старик размазал ее рукавом потертой черной шинели.

— А ты думаешь, что мой Зенек на фронт по призыву пошел? Как только фронт приблизился, так он добровольцем… А теперь где-то там, на западе. Может, тоже под Берлином… Уж месяц как писем нет…

— Дяденька, так я же еще молодой, — уже виноватым тоном пробормотал парнишка.

— Когда фрицы по морде били и на работы в Германию вывозили, так они в паспорта не смотрели, — все не успокаивался железнодорожник. — Вот и теперь их должны бить все, кто только может. За все, что они тут учинили, за всех загубленных… Эх, парень, мне бы твои года… — вздохнул он.

ПОСЛЕДНИЕ БОИ

В субботу летали немного — погода не благоприятствовала. Облачность снизилась до двухсот — четырехсот метров, видимость не превышала семисот, а временами была и того меньше.

Сделано было лишь два боевых вылета. Один — разведывательный в район населенного пункта Ринов, второй — к месту гибели командира первой эскадрильи. После возвращения летчики до конца дня находились в готовности номер один, ожидая в кабинах самолетов команду на взлет.

Дождливая погода всегда плохо отражается на настроении летчиков. Сидя в машинах, они крыли на чем свет стоит всех метеорологов на свете, глядя, как струи дождя бьют по ветровым стеклам и стекают по стенкам кабины. На горизонте не было ни единого просвета. Даже контуры рядом стоящих замаскированных самолетов казались размытыми.

Дождь все усиливался. Под машинами скапливалась вода. Механики прятались от дождя под крылья машин, словно цыплята под наседку. Сгрудившись там на корточках, они коротали время в беседах. Кто постарше — ударились в воспоминания о днях молодости или рассказывали о начале боевого пути полка, тогда еще входившего в состав советских войск. Для молодежи Карловка была уже историей. Но охотнее всего те и другие говорили о будущем: о том, что в скором времени увидят Берлин, и о том, что скоро конец войне, а значит, и возвращение домой.

Все чаще и чаще в таких разговорах произносились женские имена: отрывки из писем, присланных из дому, с удовольствием читались вслух.

Весеннее воскресное утро обещало хорошую погоду. Первыми, как обычно, появились механики. Вслед за ними подошли и летчики. Настроение у всех повысилось, едва только прояснилось небо. От ночного тумана и дождя не осталось и следа, облака плыли на высоте примерно трех тысяч метров, и видимость была не в пример вчерашней. Словом, условия почти идеальные. Еще не взошло солнце, а первые пары самолетов уже катились на взлетные полосы.

Однако после непрерывного дождя летное поле напоминало губку, набухшую водой. Оно было испещрено глубокими колдобинами, наполненными грязной водой. Самолет, катившийся по такому полю, оставлял глубокие следы, которые тотчас же наполнялись грязью. Она липла к ногам и к шасси машин, затрудняя разбег. Хуже того, грязь попадала и в пневматику. Казалось, сама земля не желает отпускать машины в воздух.

В середине дня в облаках появились довольно широкие прогалины. Становясь все шире, они открывали взору новые и новые пятна ослепительно чистой голубизны.

Пономарев в паре с Красуцким возвращались после вылета на прикрытие штурмовиков. На станции Нойштадт они обнаружили стоящий эшелон. Покачав крыльями, что означало «атакую», Пономарев спикировал. Нацелившись в хвост эшелона, он над самой землей выровнял машину и, промчавшись над поездом, дал очередь по паровозу. Не растерявшись, машинист выпустил немного пара из котла, симулируя попадание и одновременно маскируя эшелон. Однако на такие уловки могли попасться лишь новички. Стреляного же воробья, как известно, на мякине не проведешь. Красуцкого это не остановило. Он поймал паровоз в перекрестие прицела, переждал секунду и затем нажал на спуск. Меткая очередь попала прямо в котел. Из него вырвались клубы пара, закрыв на какое-то время всю станцию. Пономарев в это время сделал второй заход и обстрелял весь эшелон из орудия и пулеметов.

Набрав высоту, Александр удовлетворенно оглянулся, чтобы увидеть результаты своей «работы». Судя по многочисленным очагам пожара, она была неплохой. Прямо перед собой летчик заметил самолет и хотел крикнуть в мегафон: «Мишка, пристраиваюсь к тебе!» — но вовремя вспомнил о необходимости соблюдать тишину в эфире в момент нахождения над вражеской территорией.

Поэтому он прибавил газу и поспешил пристроиться, как и положено, к своему ведущему. Он был педант и всегда старался соблюдать летную дисциплину. Правда, сегодня его обуревала неудержимая радость: после такого продолжительного перерыва они с Мишкой снова вместе в воздухе. И задание выполнили, и эшелон фашистский уничтожили. Ему хотелось как можно быстрей поравняться с Пономаревым.

Но что это? Расстояние между ними нисколько не уменьшается, ведущий, наоборот, все прибавляет и прибавляет ходу, отклоняясь при этом вправо, в сторону ближайшего густого облака. Александр выжал из машины последние силы и почти сравнялся с летящим впереди самолетом. Шестом руки он показал своему ведущему на разбитый паровоз и в то же мгновение застыл от неожиданности. На фюзеляже «ведущего» четко рисовался большой черный крест — знак гитлеровских люфтваффе![1]

Теперь фашист уже не пытался оторваться от Красуцкого, напротив — он держался тут же, под боком. Видно, летчик был достаточно хитер и опытен. Александра охватила бессильная ярость, но ему не удалось произвести ни одного маневра, чтобы выйти на позицию, удобную для атаки. Так они и продолжали лететь: крыло в крыло, держась рядышком, словно лучшие друзья на воскресной прогулке. Улучив момент, гитлеровец отвернул и исчез под прикрытием облака.

Красуцкий был в отчаянии. Правильнее сказать, он ненавидел самого себя: упустил такой случай! Пристроился к вражескому самолету, как к своему! Такого он не мог себе простить. От отличного настроения и следа не осталось.

А что же Пономарев? Выйдя из атаки, он тоже осмотрелся вокруг. С удивлением отметил, что его ведомый куда-то исчез. Но его удивление еще больше возросло, когда он наконец заметил своего напарника, приближающегося к какому-то самолету, похожему на «юнкерс». Черт побери, что же он делает? Почему не заходит фрицу в хвост? И не стреляет…

Теперь уже и Пономареву стало ясно, в чем дело, и он устремился на помощь своему молодому другу.

Однако до того как он успел приблизиться к этой странной паре, фашист внезапно нырнул в облако — и был таков. Сконфуженный Саша приблизился к Пономареву. Они взяли курс на базу.

Но на этом приключения Красуцкого в тот день не кончились. Коварная судьба готовила ему новую неожиданность. Как это обычно бывает весной, вдруг резко изменилась погода. К тому же подкрались сумерки. Расстроенный Красуцкий, несмотря на постоянный контакт с ведущим, то и дело терял его в усиливающейся облачности. Как назло, забарахлил радиокомпас и только сбивал летчика с правильного курса. Вконец подавленный, Александр посадил машину на ближайшем аэродроме в Эберсвальде, который находился в полосе действий 61-й армии, недалеко от линии фронта.

Советские механики быстро исправили неполадку и предложили летчику переночевать у них, но он, несмотря на темноту, решил лететь. Не хотелось числиться в пропавших.

Александр вылетел из Эберсвальде, когда уже совсем стемнело. Трассу полета он наметил по карте вдоль шоссейных дорог и многочисленных в этих краях каналов и рек. Видимость значительно улучшилась. В облаках образовались широкие просветы, через них на землю проглядывал сияющий диск луны. Его серебристый свет отражался в лентах рек и блюдцах озер.

Красуцкий пересек канал, пролетел над Фалькенбергом, Бад-Фрайенвальде, достиг берегов Старого Одера и спокойно направился вдоль реки против ее течения — на юго-восток. Под ним расстилалась погруженная в темноту ночи земля. Внизу проплывали темные, выглядевшие вымершими небольшие города. Они и впрямь были безжизненными: их жители, повинуясь приказу фашистских властей, покинули свои дома, отступив вместе с гитлеровской армией. Там, в западной стороне неба, как и каждую ночь, дрожало багровое зарево. Там был Берлин. Здесь, в районе Одера, было тихо и темно.

В просветах облаков показались многочисленные звезды. Они сопровождали пилота в его одиноком полете до самого Одера, где облака сделались плотнее и вскоре окончательно сомкнулись над его головой. Достигнув Врицена, Александр изменил курс. Лишь миновав Одер, он включил радио, потому что хорошо помнил, что только над своей территорией можно пользоваться связью. Аэродром откликнулся моментально, подтвердив свою готовность принять его.

Красуцкий окончательно успокоился. Исчезло неприятное ощущение одиночества в бездонном воздушном океане. Внизу проплыли Гоздовице и Мешковице. Здесь, за Одером, видимость вновь улучшилась. Бяленги были уже недалеко. На летчика нахлынули воспоминания. Мерцавшие высоко в небе звезды напомнили ему Карловку. Интересно, как там теперь? Что делают друзья, знакомые?

Мысли увели его на несколько лет назад, в довоенное время. Вспомнились улицы родного города, находившегося на востоке Польши, воскресные прогулки, знакомые лица. Каким далеким казалось все это, даже нереальным.

Однако пора возвращаться к действительности. Красуцкий взглянул вниз: вот и Витница, а рядом с ней поблескивает озеро. Конечно, это Мокшицко, а неподалеку и другое озеро — Нарост.

— Ну, наконец-то я дома, — вздохнул он с облегчением, — теперь только бы приземлиться нормально…

Он заложил вираж вправо, как делал это сотни раз на учениях, и, предельно сосредоточившись, пошел на посадку. В это время темноту прорезали лучи прожекторов, осветившие посадочную полосу. Через несколько секунд самолет аккуратно сел на неровной травянистой поверхности аэродрома. Катясь по земле, машина повернула вправо и, замедляя ход, подрулила к месту стоянки самолетов третьей эскадрильи.

— Привет, Сашка! — услышал Красуцкий, едва открыв кабину, знакомый голос Пономарева.

Александр внутренне насторожился, но в голосе друга он не расслышал и тени иронии или рассерженности. Напротив, в нем звучали лишь озабоченность и беспокойство за судьбу товарища.

Летчики обнялись и без слов крепко стиснули друг другу руки.

Начальник штаба положил трубку телефона. Сообщали, что Красуцкий минуту назад успешно приземлился. Баскаков почувствовал облегчение. Этот молодой летчик-истребитель нравился ему. А сообщений о пропаже пилотов и без того хватало. Баскаков взглянул на часы: было около десяти вечера. «Ну, пора и отдохнуть, — подумал он, поднимаясь из-за стола. — Завтра тоже предстоит горячий денек».

Прошел еще один напряженный день. День, каких на войне было много. Полк совершил шестьдесят четыре боевых вылета, из них двадцать два — на сопровождение штурмовиков, налетал свыше семидесяти шести часов. Во время «свободной охоты» были уничтожены железнодорожный состав противника, шесть автомашин, военный склад и около сорока гитлеровцев. Минуло трудовое фронтовое воскресенье, мало чем отличающееся от фронтовых будней.

Утром вместе с горячим завтраком солдаты 1-й пехотной дивизии получили листовки следующего содержания:

«Костюшковцы!

Вам предстоит штурмовать логово фашистского зверя. Большое доверие оказано вам. Являясь вооруженной силой непобедимого народа, вы с гордостью водрузите на развалинах Берлина бело-красное знамя, символ своей страны, которая не погибла и не погибнет никогда!»

В полосе наступления 1-й армии Войска Польского противник оборонялся из последних сил, используя оставшуюся авиацию для бомбардировки наших позиций. Однако на многих участках фронта немецкое сопротивление постепенно угасало.

Окруженный, обреченный Берлин яростно сопротивлялся, не желая капитулировать.

Гитлеру хотелось, чтобы вместе с ним и созданным им «тысячелетним рейхом» погиб и весь немецкий народ. Он считал, что тот, кто жалеет отдать жизнь за «великую Германию», недостоин ее, поэтому бросал в бой остатки своих войск, призвав в армию даже несовершеннолетних и стариков. Однако эти отчаянные попытки Гитлера привели только к ненужным потерям с обеих сторон.

Кольцо окружения вокруг Берлина сжималось. Бои шли уже в черте города. Фронт перемещался все дальше на запад. В связи с этим полк получил приказ перебазироваться на другой аэродром.

В первой половине дня истребители сопровождали штурмовики, вылетавшие на бомбардировку позиций противника в район Креммен, Нойен, вели воздушную разведку в районе Виттшток, Хафельберг и прикрывали с воздуха действия сухопутных войск 1-й армии Войска Польского и 7-го гвардейского кавалерийского корпуса в районе Флатов, Парен.

Сопротивление противника ослабевало. Его самолеты все реже появлялись в воздухе, Не проявлял он активности и на земле. От намерения деблокировать Берлин ударами с трех сторон фашистам пришлось окончательно отказаться.

Во второй половине дня мы перебазировались на другой аэродром. Экипажи в последний раз стартовали из Бяленг.

Базой для первой и второй эскадрилий стал аэродром Лойенберг, а для третьей — аэродром Штейнберг. Это были наспех оборудованные в конце войны немецкие полевые аэродромы. Другими словами, на раскинувшихся вокруг этих деревень пастбищах были обозначены взлетные полосы, и все.

Аэродром Штейнберг, расположенный по соседству с деревней того же названия, находился в лесу, в пятидесяти километрах юго-западнее Бяленг. Перебазировка прошла быстро и четко.

Первомайский праздник был отмечен новыми боевыми заданиями. Две группы самолетов вылетели на ставшее уже привычным сопровождение штурмовиков и разведку, а третья, под командованием поручника Паршина, в составе четырех «яков» получила задание прикрывать «илы» 6-го полка штурмовой авиации.

Поднялись в воздух и полетели все вместе на запад. На этот раз «илы» должны были атаковать неприятельские цели в районе Фербеллин, Фризак. Образовали, как всегда, «карусель» под охраной истребителей. Штурмовики завершили свое дело, «яки» проводили их и, когда те были уже в безопасности, отправились на «свободную охоту».

Пролетая над Хафельбергом, Еремин с Пироговым встретили группу из шести «мессершмиттов». Заметив ее первым, Пирогов закричал:

— Внимание! Слева, высота тысяча пятьсот, шесть фрицев!

Еремин потянул на себя ручку, самолет взмыл вверх и скрылся в облаках. Примеру Еремина последовал Пирогов. Немцы не заметили их маневра и продолжали лететь своим курсом. Когда Костя вынырнул из облаков, у него было преимущество в высоте — около семисот метров — и удобная позиция для атаки.

Погодите, сейчас рассчитаемся за все!

Обернулся, ища взглядом Пирогова, но не увидел его и забеспокоился. И действительно, для беспокойства были все основания. Сзади он не имел прикрытия, а перед ним — шесть фашистских самолетов.

Однако на раздумья времени не оставалось. Он рассчитывал застать немцев врасплох. Неприятельские летчики по-прежнему ничего не подозревали, и из этого необходимо было извлечь максимальную выгоду. Еремин решил атаковать шедшую последней в боевом строю пару «мессершмиттов». Но после первой же его очереди они кинулись в разные стороны, словно их сдуло порывом ветра.

В это время из облаков выскочил самолет Пирогова. Он ринулся в атаку на другую пару фашистских самолетов, но те тоже предпочли удрать. Еремин, увидев краешком глаза атаку Пирогова, устремился к оставшейся паре, летящей первой в боевом строю. Он дал две очереди, однако противник, который начал, по-видимому, с должным уважением относиться к нашим истребителям, поспешно покинул поле боя.

Противник спасся бегством, и это лишило наших летчиков возможности одержать победу в этом воздушном бою. Но тем не менее им удалось рассеять группу неприятельских самолетов и не позволить врагу выполнить поставленную перед ним задачу. Еремин и Пирогов, довольные, возвращались на аэродром.

Вскоре после этого наш полк был снова переброшен на новое место, на этот раз на аэродром Ейхштадт, где уже находились штаб 3-й дивизии и соседний 10-й полк.

Аэродром был расположен в пятидесяти километрах западнее предыдущего, вблизи дороги, ведущей из Берлина в Креммен. Таким образом, мы совершили очередной пятидесятикилометровый бросок на запад вслед за наступающим фронтом.

2 мая Берлин капитулировал. Однако это, разумеется, не означало конца войны, хотя теперь он был уже близок. Весь полк жил в приподнятом настроении. Каждый чувствовал, что победа близка.

Военные действия со стороны противника почти прекратились. Держалась лишь оборона на восточном фронте, чтобы войска западных союзников могли занять как можно большую территорию страны. Наша разведка доносила о массовой сдаче гитлеровских гарнизонов англо-американским войскам на западном фронте.

Авиация противника еще более ослабила свою деятельность. Фашистские самолеты появлялись довольно редко и, как только их обнаруживали, предусмотрительно удалялись, не принимая боя. Их пилоты не хотели рисковать. Теперь это были уже не кичливые покорители мира, а пытающиеся любой ценой спасти свою жизнь деморализованные солдаты разбитой, держащейся из последних сия армии.

Итак, Берлин капитулировал, но война продолжалась. Наши истребители один за другим взлетали с аэродрома в Ейхштадте для сопровождения штурмовиков и на разведку.

Близился полдень, когда офицер разведки полка майор Гуляев получил важное донесение. Разведка обнаружила большое скопление гитлеровских войск, пытавшихся переправиться на западный берег Хафеля, а затем Эльбы, вероятнее всего с целью сдаться западным союзникам. Майор Полушкин принял решение немедленно выслать две пары истребителей для более детальной разведки обстановки на переправах.

Пономарев с Красуцким дежурили в кабинах своих самолетов, готовые к старту. Вдруг в наушниках послышался голос руководителя полетов:

— Дежурная пара Пономарев — Красуцкий! На старт!

Взревели моторы. Механики отбежали от самолетов. Размахивая руками, они подавали сигналы летчикам. Подпрыгивая на травяном поле, самолеты покатились на старт.

— Курс — двести семьдесят, высота — триста! Произвести разведку переправ на Эльбе в районе Хафельберга! — догнал их на старте голос руководителя полетов.

— Понял! — ответил Пономарев. За ним, словно эхо, повторил то же самое Красуцкий.

Они энергично задвинули «фонари» кабины. Прибавили газ, и машины, ускоряя бег, оторвались от земли. Метеорологические условия были по-прежнему неблагоприятными, а точнее — просто скверными. Над реками и озерами стлался густой туман. Облака висели над землей на высоте трехсот — четырехсот метров. Пришлось лететь под клубящимся серым потолком. Достигли Хафеля и направились вдоль реки вниз по течению, в сторону Хафельберга. Низко стелющиеся облака и туман заставили летчиков опуститься еще ниже. Альтиметры показывали сто метров.

Неподалеку от Хафельберга Миша заметил неприятельский разведывательный самолет («физелер»). Он кружил на небольшой высоте в развилке Хафеля и Эльбы, корректируя переправу гитлеровских войск на запад. Моторизованные и пехотные колонны быстро переправлялись на другой берег реки, чтобы сдаться в плен американцам.

Пономарев доложил по радио обстановку и решил атаковать немецкий разведывательный самолет, чтобы тем самым дезорганизовать переправу. Он сделал вираж влево и набрал высоту, чтобы занять удобную позицию для атаки. Однако неприятельский летчик заметил грозящую ему опасность, а может, его предупредили о ней с земли по радио. Он попытался скрыться в облаках, но пара «яков», предвидя это, отрезала ему дорогу.

Миша первым ринулся в атаку. С небольшого расстояния он дал очередь по немецкому самолету. Тот не загорелся, но начал снижаться. За Пономаревым словно тень следовал Красуцкий. Он поймал «физелер» в сетку прицела, внес поправку, нажал на гашетку и выпустил длинную очередь.

— За капитана Грудзелишвили! — сказал он самому себе.

Гитлеровскую машину сильно качнуло, видно, летчик потерял управление машиной, а затем самолет беспомощно рухнул вниз. Тем временем Миша, сделав круг, намеревался вновь атаковать цель. Однако в этом не было уже никакой необходимости — немецкий самолет врезался в землю на юго-восточной окраине города.

Небо вокруг них закипело от разрывов снарядов. Это заговорила зенитная артиллерия противника, которая до этого молчала, опасаясь сбить собственный самолет. Пономарев с Красуцким попали в переплет. В эту минуту Миша вспомнил, что в аналогичной ситуации погиб Славек Скибина.

Умело маневрируя, им удалось наконец вырваться из огневого кольца целыми и невредимыми и снова приступить к выполнению своего боевого задания — патрулированию района южнее Хафельберга. Спустя некоторое время в наушниках Пономарева послышался голос Александра:

— Миша! Слева цель, над рекой!

Почти касаясь зеркальной глади реки, над Эльбой в противоположном направлении летел другой немецкий разведывательный самолет.

Гитлеровец, по всей вероятности, тоже заметил их. Пономарев начал уже атаку, когда «физелер» свернул вдруг вправо, оторвался от реки и, крадучись, над самой землей устремился в сторону леса. Видимо, ему не хотелось разделить участь своего предшественника, и потому он даже не пытался найти спасение в облаках. Судя по всему, он рассчитывал обнаружить какую-нибудь полянку и приземлиться на ней.

Но Миша уже кинулся за ним следом. Он зашел ему в хвост и начал с небольшого расстояния посылать очередь за очередью по самолету противника. Немец продолжал уходить. Летящий с большой скоростью Пономарев пронесся над ним и взвился вверх, чтобы повторить атаку. Тем временем за фашиста взялся Красуцкий. Он сделал выводы из неудачной атаки ведущего. Настигнув самолет противника, он снизил скорость, чтобы подольше держать его в рамке прицела.

Однако неприятельский летчик тоже оказался не лыком шит. Он сбросил скорость до минимальной и попытался любой ценой дотянуть до спасительной поляны, чтобы как можно скорее приземлиться.

Александр от волнения затаил дыхание. Он на минуту задержал в сетке прицела силуэт самолета и уверенно нажал на гашетку. Затарахтела пушка, завизжали пулеметы. Пули прошли чуть правее, рядом с крылом самолета.

Тем временем «физелер» опустился на высоту около двадцати метров. Следом за ним летел Красуцкий, стараясь не обгонять противника. Он внес поправку, целясь чуть левее и назад, и снова дал очередь. На этот раз пули попали точно в цель. «Физелер» задымил и вспыхнул. Левым крылом он зацепил за одинокое дерево, перевернулся и беспомощно рухнул на землю. Воздух содрогнулся от взрыва, вверх взметнулся светлый столб огня.

«А это за Скибину!» — с удовлетворением подумал Красуцкий.

В этот момент он чувствовал огромную радость и облегчение. Как завороженный смотрел он, как горит второй за этот день фашистский самолет. Однако минутная невнимательность могла ему дорого стоить. Когда он опомнился, то увидел, что летит над самой землей. Возле левого крыла промелькнул какой-то курс или небольшое деревце. Он потянул ручку управления на себя. Самолет взмыл вверх. Мгновенная реакция спасла летчика от неминуемой катастрофы.

Александр почувствовал, как пот стекает за воротник, струится по спине и щекочет между лопатками. Он выровнял машину и начал набирать высоту.

Пономарев ждал наверху, готовый в случае неудачи товарища атаковать немца. Он описывал небольшие круги и наблюдал за обстановкой. Его охватила тревога, когда он заметил, что его друг оказался из-за невнимательности в невыгодном положении. Но он не окликнул его по радио, боясь, как бы тот не сделал какого-нибудь ненужного движения, которое могло только усугубить дело. Да и теперь, когда опасность уже миновала, он ничего не сказал ему, не хотел омрачать упреками его радости по поводу одержанной победы в воздушном бою. Ведомый присоединился к ведущему, и они, изменив курс, полетели вниз по течению реки. Над Зеехаузеном они повернули на 90 градусов, направляясь в сторону Берлина.

На аэродром возвращались в отличном настроении, радостные и возбужденные. Особенно доволен был Красуцкий. И ничего удивительного, ведь в течение одного дня он одержал две победы в воздушном бою! Сбил два неприятельских самолета и благодаря этому вошел в число ведущих боевых летчиков полка.

Линию фронта пересекли в районе Ратенова и, снова изменив курс, направились прямо на Ейхштадт, Вдруг Пономарев забеспокоился, почувствовав, что в кабине становится жарко. Взглянул на приборную доску. Мотор нагрелся выше допустимой нормы…

— Саша! У меня мотор перегрелся! Садимся на ближайшем аэродроме!

— Понял! — коротко ответил Красуцкий.

С удвоенным вниманием начали искать аэродром и наконец увидели его справа по борту, чуть в стороне от курса. Пономарев сделал вираж, его примеру последовал ведомый. Это был большой аэродром с прекрасной бетонной взлетной полосой, видной издалека. Он был расположен в окрестностях Шпандау.

Аккуратно посадили самолеты на взлетную дорожку, называемую в обиходе бетонкой.

— Да, бетон — это не пастбище, — с удовлетворением заметил Пономарев.

На аэродроме стояла подозрительная тишина. Он словно вымер, и это показалось странным летчикам.

«Неужели мы опять захватили немецкий аэродром? — вспомнил Александр недавний случай. — Нет, не может быть. Мы же перелетели линию фронта…»

Тут он увидел несколько самолетов с красными звездами, стоящих невдалеке от взлетной дорожки, и успокоился. Они направили машины в ту сторону, но на полпути их догнал на газике советский офицер. Он размахивал руками, показывая на восток и вверх:

— Немедленно взлетайте! Освободите взлетную полосу! Взлетайте, говорят вам!

— Не можем! — отрицательно покачал головой Пономарев. — У меня повреждена машина.

Они свернули с взлетной полосы. Миша выскочил из кабины и внимательно осмотрел мотор. Обнаружил несколько небольших пробоин. Радиатор оказался пустым. Александр подогнал цистерну с водой. Пока заливали воду в радиатор, летчики узнали причину такой нервозной обстановки на аэродроме. Оказалось, что после капитуляции Берлина значительная группа немецких солдат, главным образом из частей СС, сумела вырваться из города. Это был разный сброд, пытавшийся прорваться через линию фронта на запад. Известие об этом было неожиданным, а аэродром охранялся лишь небольшими силами обслуживающего персонала. Обстановка вскоре прояснилась. Гитлеровцы наткнулись по пути на советскую танковую часть и были разбиты. Однако боевая тревога на аэродроме не была отменена.

— Ремонтировать радиатор здесь не будем, — решил Пономарев. — Пробоина небольшая, вода вся не вытечет. Долетим до своих, и там наши механики залатают дырки.

Александр кивнул головой. Спустя несколько минут они приземлились на аэродроме в Ейхштадте.

Миша передал самолет в заботливые руки механиков, а затем явился к командиру полка. Майор Полушкин находился на командном пункте, откуда руководил полетами.

— Товарищ майор, задание выполнено! Переправа обнаружена. Во время разведки сбиты два самолета противника. У моей машины пробит радиатор, пришлось произвести вынужденную посадку… — Пономарев умолк, чтобы перевести дыхание, и закончил явно не по уставу: — А Красуцкий — замечательный летчик. Он заслуживает поощрения — за двух фрицев!

Полушкин обнял летчика:

— Молодцы! Отлично сработали! Двух сбили, говоришь? Молодцы! Вас только на разведку посылать!

Возбужденные и довольные, возвращались они к стоянке самолетов. Известие о двух победах в воздухе молниеносно облетело полк. Каждую минуту к ним подходил кто-нибудь из товарищей, поздравлял, обнимал, хлопал по спине. Они смущенно принимали эти поздравления, гордые и счастливые тем, что им удалось проявить себя в бою. Они были героями дня.

Вечером на квартире Красуцкого торжественно отмечали успех молодого летчика. Однако, к сожалению, веселая товарищеская встреча не могла продолжаться слишком долго. Война еще шла, и всех ждали боевые дела.

КОНЕЦ ВОЙНЫ

Боевых вылетов становилось все меньше, в основном летали на разведку. 3 мая наш полк совершил только двадцать вылетов и налетал около четырнадцати часов. По сравнению с предыдущими днями мы чувствовали себя безработными…

На выполнение очередного задания вылетело всего несколько пар самолетов. Часть летчиков несла дежурство на аэродроме в боевой готовности номер один, остальные были направлены на усиление наземной обороны аэродрома. Дело в том, что по окрестным лесам бродили еще группы гитлеровцев, которые вырвались из Берлина и пытались пробиться на запад. Они нападали на воинские обозы, а также на небольшие подразделения войск и одиночных солдат. Поэтому необходимо было соблюдать бдительность и обеспечить надлежащую охрану. За последние два-три дня охрана аэродрома взяла в плен и разоружила несколько фашистских групп численностью свыше десяти человек каждая.

Капитан Бородаевский и лейтенант Владислав Ракшин возвращались с задания. В районе местечка Крамерул они обнаружили колонну гитлеровских автомашин. Бородаевский скомандовал:

— Атакуем вдвоем, я — первый!

— Понял!

Капитан поймал в прицел головную машину и открыл огонь. Он прекратил стрелять, лишь когда три автомобиля охватили языки пламени, и направил свой самолет вверх, чтобы дать возможность ведомому провести атаку. Возле хвоста своего самолета он вдруг заметил веер трассирующих пуль и удивился — ведь сзади должен находиться Ракшин, чтобы прикрывать его во время атаки. Неужели Владек сбит? Не может быть! Ведь только что он разговаривал с ним по радио…

Подгоняемый новой очередью, Бородаевский рванул машину вверх. «Да, влип, черт побери!» — подумал он. Обернулся, ожидая увидеть на хвосте неприятельский самолет. Однако сзади, чуть ли не впритык к его машине, летел Ракшин, ведя огонь из пушки и пулеметов. Трассирующие пули проносились рядом с самолетом Василия, преграждая путь гитлеровским машинам.

Теперь Бородаевскому все стало ясно. Он выругался в сердцах и бросил ведомому:

— Владек, держи дистанцию!

Они повторили атаку, и капитан снова почувствовал себя в роли мишени. Это ему решительно надоело.

— Ракшин, прекрати атаку! Следуй за мной, курс на аэродром!

Владек послушно последовал за ведущим. Внизу догорали три немецкие автомашины.

Летчиком-истребителем Ракшин стал сравнительно недавно. До этого он летал только на По-2, скорость которых втрое меньше, чем у «яков». В индивидуальных полетах он зарекомендовал себя неплохо, однако в групповых летать с ним было нелегко. Он часто забывал, что «як» — это не «кукурузник» и что этот самолет моментально реагирует на малейшее движение ручки. Поэтому он нередко «выпадал» из боевого строя, терялся, описывал чересчур большие круги при разворотах или слишком торопился во время атак на наземные цели, повисая иногда буквально на хвосте у ведущего. Так получилось и на этот раз, с той лишь разницей, что Бородаевскому, в отличие от других, еще больше не повезло. До этого Ракшин еще не обстрелял никого из своих товарищей. Василий оказался первым, кому довелось испытать это на себе.

Возвратившись на аэродром, капитан собрал всю эскадрилью. Он просто кипел от злости.

— В интересах нашей безопасности, — заявил командир эскадрильи, — я решил отстранить поручника Ракшина от боевых полетов вплоть до особого распоряжения.

У Владека вытянулось лицо. Такого решения летчик явно не ожидал. Он начал оправдываться, но остальные поддержали Бородаевского. И ничего удивительного, никому не хотелось, чтобы его сбил собственный ведомый! Ракшина перевели в группу наземной обороны аэродрома. Решение командира было строгим, но справедливым.

Напряженная атмосфера, вызванная полетами, начала постепенно спадать. На аэродроме установилось относительное спокойствие. Обязанности летчиков сводились преимущественно к боевым дежурствам. Все чаще вместо боевой готовности номер один они несли дежурство в боевой готовности номер два: можно было вылезти из кабины, размяться, прогуляться вблизи самолета, поболтать с товарищами из соседней дежурной пары или с сидящими возле машин механиками.

Летчики с удовольствием подставляли свои лица теплым лучам майского солнца. В воздухе стояла тишина, изредка откуда-то издалека доносились эхо артиллерийских дуэлей, треск пулеметных и автоматных очередей и одиночные винтовочные выстрелы — последние аккорды военной симфонии. Подразделение наземной обороны аэродрома продолжало вылавливать блуждающие в окрестных лесах разрозненные группы или отдельных гитлеровцев. Грязные, оборванные, заросшие и изнуренные, они теперь представляли собой жалкую карикатуру на некогда кичливых сверхчеловеков, завоевателей и покорителей огромных территорий Европы. Теперь их вид вызывал скорее презрение, чем ненависть. Перепуганные, с выражением собачьей покорности в глазах, неуверенные в своей дальнейшей судьбе, они молча, опустив голову, шагали под конвоем к сборным пунктам военнопленных.

Разумеется, попадались среди них и такие, которые радовались, что война для них закончилась, что исчезла угроза смерти. Они пережили эту страшную войну и остались живы, а плен ведь не будет длиться вечно… Однако и эти старались не проявлять своей радости.

Появление немецких пленных в расположении полка вызывало оживленные комментарии и дискуссии летчиков.

— Я бы не стал с ними церемониться, а без всякого суда поставил бы всех к стенке… — медленно цедя слова, с нескрываемой ненавистью в голосе заявил пожилой сержант-механик.

— Нельзя. Конвенция запрещает. Это же пленные.

— Это бандиты, а не пленные! — упорствовал тот. — А что они с нашими вытворяли? Плевать они хотели на эту твою конвенцию! Сколько наших уморили голодом, уничтожили в лагерях! Мой брат в самом начале войны попал в плен и пропал без вести.

— Это же делали фашисты, гестаповцы, эсэсовцы!

— Для меня они все одинаковы! Откуда ты знаешь, а может, и среди них, — показал он на проходящую мимо группу пленных, — скрываются гестаповцы. Откуда ты знаешь, кто из них орудовал у нас в сорок первом, сорок втором, сорок третьем… Теперь ни один из них добровольно не признается и не расскажет о себе. А тогда они считали себя властелинами жизни и смерти, могли безнаказанно творить что хотели, и даже получали за это повышение по службе и боевые награды!

— А я бы отправил их всех на самые тяжелые работы. Минировали наши поля и города — пусть разминируют. Разрушили Сталинград, Курск, Орел и многие другие города — пусть восстановят, — излагал свою точку зрения молодой лейтенант Журбенко.

— Всех в плен все равно не возьмешь. Значит, часть немцев придется отпустить. Главное, чтобы освободили самых честных и порядочных…

— А как ты узнаешь? Ведь на лбу ни у кого не написано, хороший он или плохой.

— У всех эсэсовцев вытатуирован под мышкой особый знак, — включился в разговор внимательно прислушивающийся к разговору майор Волков. — По этому знаку их можно легко отличить. Эсэсовцы, гестаповцы, офицеры будут прежде всего изолированы от всех остальных. Военные преступники предстанут перед судом и получат заслуженное наказание, а международных преступников будет судить международный суд из представителей объединенных наций. Простых солдат придется, очевидно, распустить по домам…

— А если среди них скрываются военные преступники?

— Не беспокойся, никуда они не денутся. Сообщники же их и выдадут. Конечно, может, не всех разыщем. Ну что поделаешь. Нельзя допустить, чтобы из-за одного виновного гибли сотни невиновных.

— Распустим их по домам, а они начнут готовиться к войне…

— Вряд ли. Постараемся искоренить фашизм и дать возможность возродиться в Германии прогрессивным, демократическим силам.

— А есть ли они вообще там?

— Когда-то в Германии было сильное рабочее движение, но Гитлер его разгромил. Были настоящие коммунисты, например Эрнст Тельман. Фашисты бросили их в лагеря и тюрьмы. Мы откроем двери этих тюрем и выпустим заключенных на свободу.

Дискуссия была в самом разгаре, когда со стороны командного пункта появился связной.

— Тревога! Боевая готовность номер один! Через минуту старт!

Летчики разбежались, словно потревоженная стайка воробьев, в которую кто-то неожиданно бросил камень. Быстро залезали в кабины своих машин, пристегивали ремни, включали радиосвязь с руководителем полетов. Ожидая приказа стартовать, думали о последних словах майора Волкова.

Вскоре стало известно, что советские войска вышли к Эльбе и 25 апреля встретились с частями 1-й американской армии. Противник уже не оказывал организованного сопротивления.

Возобновились дежурства на аэродроме, чаще в боевой готовности номер два. Сомнения в колебания находили выход в довольно частых и горячих дискуссиях. Как сложится их дальнейшая судьба, никто не мог предугадать. Насколько она будет соответствовать тому, о чем мечтали на протяжении нескольких фронтовых лет?

Капитан Симонов немного сдвинул фонарь кабины. Он дежурил в боевой готовности номер один вместе с летчиком второй эскадрильи. Сам напросился на это дежурство. Надеялся, что ему, может быть, удастся вылететь еще раз на боевое задание, снова поймать в сетку прицела силуэт неприятельского самолета или хотя бы какую-нибудь наземную цель. Он не успел еще свести счеты с фашистами и чувствовал лютую ненависть к тем, кто отнял у него все.

В кабину ворвался теплый ласковый ветерок. Симонов закрыл глаза и подставил ему лицо. Война подходила к концу. А дальше что? Он летал, громил врага, уничтожал его боевую технику, учил молодых боевому летному искусству. А теперь? Возвращаться некуда. Нет ни дома, ни семьи. Остаться в полку? Но ведь лучшие друзья — старые фронтовые товарищи вернутся домой. В полку останется самое большее несколько человек. Впрочем, вскоре ему все равно придется уйти. Приедут другие ребята, поляки. Их будут обучать молодые летчики, такие, как Красуцкий, которые уже набрались опыта и знаний, приобрели боевую закалку и могут сами учить других. Они примут от ветеранов эстафету, будут воспитывать молодых, возглавят 11-й польский авиационный полк. Советские инструкторы будут уже не нужны и вернутся к себе домой. Это естественно. Когда лучше уйти — теперь или позже? И куда? Сумеет ли он сработаться с новыми людьми, когда не будет Бородаевского, Волкова, Матвеева, Шевченко и многих других?

Летать только для того, чтобы учить молодых? Это, конечно, благородная задача. Но теперь он никогда больше не сможет настигнуть противника, не почувствует радостного трепета, когда объятая пламенем вражеская машина падает камнем на землю. Тогда уж лучше не летать…

А может, все же остаться пока в полку? Ведь есть же звание, заслуги и опыт. Но надолго ли? Ведь столько вокруг молодых, здоровых, крепких людей. А летчик без ноги хорош только на войне, где дорог каждый человек и каждый самолет. После войны уже не будешь нужен.

А приказа на взлет все нет и нет. Симонов беспокойно ерзал, не в силах избавиться от невеселых мыслей.

Его раздумия прервал треск в наушниках. Летчик моментально сосредоточился, тело его напряглось. Сквозь шорох и треск донесся голос руководителя полетов:

— Отбой! Второй эскадрильи перейти в боевую готовность номер два.

Симонов весь как-то обмяк, услышав это. Сосредоточенность уступила место разочарованию. Опять не повезло… Симонов отодвинул до упора «фонарь» кабины, отстегнул ремни и, неуклюже волоча ногу, вылез из кабины. Он почувствовал страшную усталость.

Воздушная разведка каждый раз приносила радостные вести о выходе все новых и новых польских и советских частей к Эльбе. Летчики все чаще встречали в воздухе «мустанги» союзников. Дружески покачав друг другу крыльями, расходились каждый в свою сторону. Возвращались на аэродром, садились и, если не было дежурств, отдыхали.

Все чаще приходили письма из дому, от друзей и знакомых. «Старички» вслух мечтали о своем возвращении домой, о том, как начнут новую мирную жизнь. Молодые вспоминали Карловку, Кутно и оставшихся там девчат. Пономарев и Красуцкий, одержавшие победу в последнем воздушном бою полка, были по-прежнему героями дня.

Механики не отходили от самолетов, готовя их к вылету. Суровая фронтовая жизнь изрядно потрепала их машины, от прежнего вида не осталось и следа. Под свежими пятнами новой краски угадывались многочисленные пробоины, покрывавшие тело самолета. Эти пробоины, вмятины и царапины свидетельствовали о славных боевых делах и фронтовых заслугах прославленных «яков». И хотя от солнца, дождя и снега краска заметно потускнела, бело-красные шашечки и красные звезды отчетливо выделялись на самолетах.

Начиная с 7 мая в полку ни о чем больше не говорили, как только о возвращении на родину. Капитуляции гитлеровской Германии и прекращения военных действий ждали со дня на день. Вечером командир корпуса приказал полкам приготовиться к смене аэродромов. В эту ночь почти никто не спал.

8 мая на аэродроме собрался весь личный состав полка. Последнее построение в Ейхштадте проходило в особенно торжественной обстановке. Майор Волков зачитал сообщение о капитуляции Германии. Радости собравшихся не было предела. Даже у закаленных в боях солдат на глазах появились слезы. Все поздравляли друг друга, обнимались, целовались. Наконец первый радостный порыв прошел, и майор Волков смог говорить дальше. Однако слушали его не очень внимательно. Все спешила обменяться впечатлениями, помечтать вслух. И только когда заместитель командира полка предложил почтить минутой молчания память погибших в борьбе о фашизмом, на аэродроме воцарилась мертвая тишина.

Начальник штаба полка подполковник Баскаков рассказал о подготовке к перелету в Кутно. Маршрут летчики отлично знали и теперь старались запомнить точные сроки для каждой группы и их состав. В ту минуту это было для них самым главным.

СНОВА НА ПОЛЬСКОЙ ЗЕМЛЕ

Наступающий день был 9 мая. Эту дату стали отмечать во многих странах как День Победы, однако тогда он был обычным будничным днем. С самого утра началась подготовка к перелету «к себе домой», в Кутно.

Капитан Бородаевский стоял, окруженный летчиками и механиками своей эскадрильи. На лицах летчиков была написана радость. Со всех сторон сыпались шутки и прибаутки.

— А вы знаете, кто больше всех переживает, что мы возвращаемся в Кутно? — спросил вдруг Еремин.

— Думаю, что никто, во всяком случае — не я! — воскликнул штурман эскадрильи лейтенант Зимаков.

— Не встречал таких, — добавил Владек Ракшин.

— А я встречал, — забавно склонив набок голову, сказал Еремин.

— Интересно, кто это? — В голосе Ракшина сквозила ирония.

— Да ты сам!

Застигнутый врасплох, Владек беспомощно заморгал, а летчики дружно рассмеялись.

— Шутишь! Я?

— Да, именно ты.

— Интересно, почему же?

— Потому что мы возвращаемся в Кутно, а ты остаешься здесь.

— Что ты городишь чушь!

— Вот увидишь. Убедишься.

— Послушайте, послушайте! — закричал Зимаков. — А Еремин-то наш, как гадалка, предсказывает Ракшину судьбу…

— Это не предсказания, это факт, — Костя пытался придать своему голосу серьезность.

— А почему, собственно говоря, я должен остаться здесь?

— Потому что я что-то не припоминаю, чтобы командир эскадрильи отменил приказ об отстранении тебя от полетов…

— На этот раз предчувствие тебя обмануло. Со вчерашнего дня мне разрешено летать!

Все снова рассмеялись и взглянули на Бородаевского. Капитан утвердительно кивнул головой.

— Ну, хватит веселиться! По машинам! Через несколько минут старт, — напомнил командир эскадрильи.

Все побежали к стоявшим в ряд самолетам. Рассаживались по машинам с каким-то новым, до сих пор не известным им чувством. Вместо привычного нервного напряжения, испытываемого во время боевых полетов, они чувствовали спокойствие и облегчение, как было еще во времена учебы. Запускали по очереди моторы и, получив разрешение руководителя полетов, выруливали на старт. Летели той же трассой, которой сравнительно недавно направлялись на фронт, только в противоположном направлении.

В течение двух дней весь полк перебазировался в Кутно. С 12 мая возобновились боевые дежурства. В этот день на центральной площади жители города торжественно встречали летчиков. После обеда публика снова заполнила городской клуб, а вечером в расположении полка состоялись концерт и танцы. Хорошее настроение омрачали только воспоминания о погибших товарищах.

Однако жизнь постепенно отодвигала на второй план фронтовые воспоминания. Все чаще разговоры касались предстоящей демобилизации. Наконец в середине мая поступил долгожданный приказ, подписанный верховным главнокомандующим Войска Польского маршалом Михалом Роля-Жимерским. В соответствии с этим приказом в запас увольнялись в первую очередь бойцы старших возрастов из технической службы и батальонов аэродромного обслуживания.

Затем, в конце года, должны были быть частично демобилизованы и отозваны в Советский Союз советские офицеры-летчики. Это должно было произойти лишь после того, как в полк прибудут и освоятся с новыми задачами и обязанностями польские летчики. Однако все дискуссии на эту тему прекратились, когда нагрянуло неожиданное известие о том, что командование корпуса собирается провести инспекцию.

В кабинете майора Полушкина состоялось экстренное совещание.

— О том, что нас будет инспектировать командование корпуса, все уже знают, — начал командир полка. — Однако не всем известен срок. Могу сказать вам, что комиссия прибудет через несколько дней. Инспекция должна начаться двадцать пятого мая.

Установилось молчание. Участники совещания растерянно переглянулись, но уже через минуту вновь обрели дар речи.

— Не может быть! — воскликнул майор Гуляев. — Так скоро?

— Мне и в голову не приходило, что спустя всего несколько дней после окончания войны придется сдавать экзамены и будут выставлять оценки, как в школе, — поддержал его капитан Шевченко.

Начальник штаба понимающе улыбнулся.

— Эх, друзья, — заявил он, — вижу, что вы все еще живете прошлым. А надо как можно скорее приспосабливаться к новым условиям…

— Так сразу? — заметил Гуляев.

— Почти сразу, — поправил его майор Волков. — До сих пор нас экзаменовали наши враги. Выполнил, допустим, боевое задание, одержал победу в воздушном бою, поразил цель во время «свободной охоты», значит, ты хороший летчик, значит, знаешь технику и умеешь пользоваться ею. А теперь?

— А что теперь? — переспросил Шевченко. — Неужели все так изменилось?

— Да нет, в принципе ничего не изменилось. Техническая служба должна, как и раньше, готовить машины к вылету, штабные работники — заниматься своими делами, а летчики — совершенствовать свое мастерство. С той лишь разницей, что теперь нас будет экзаменовать вышестоящее начальство.

— Лишь бы не так часто! — вырвалось у капитана Бородаевского.

— Я тоже не сторонник частых инспекций, — вмешался майор Полушкин, — но что поделаешь, к сожалению, это от нас не зависит. Поэтому с завтрашнего дня надо браться за работу, чтобы потом не было стыдно. На следующей неделе надо выделить три дня для теоретических занятий, два — для летной практики и один — для изучения техники. Более подробную программу занятий вам изложит начальник штаба.

Участники совещания склонились над блокнотами.

Неделя напряженной учебы пролетела очень быстро. А затем командир корпуса генерал Агальцов провел инспекцию. Он остался доволен ее результатами, о чем сообщил на совещании всего личного состава. Со словами благодарности и признательности обратился к летчикам заместитель командира корпуса полковник Дубрович. Затем состоялись проводы первой группы демобилизованных, в которую вошел прежний начальник штаба полка подполковник Семен Баскаков.

В субботу вечером ярко засветились окна клуба. На этот раз летчики прощались не только со своими товарищами по оружию, они прощались также с Кутно и его жителями. Полк снова получил приказ сменить место базирования и на следующей неделе должен был перебраться на полевой аэродром.

На новом месте жизнь шла прежним чередом: возобновились боевые дежурства, началась прерванная учеба.

2 сентября, в годовщину трагических событий 1939 года, должен был состояться большой воздушный парад с участием представителей всех авиационных полков. Каждый летчик горел желанием участвовать в нем, каждый механик считал для себя делом чести, чтобы именно его машина была представлена на параде. Дни были наполнены теоретическими занятиями и полетами, вечера — спорами, у кого больше шансов принять участие в параде. Летчики соревновались за звание лучшего в звене, звенья — за звание лучшего звена эскадрильи, а эскадрильи — за первое место в полку.

Однажды Красуцкий возвращался с Добжиньским с аэродрома домой.

— Не могу дождаться, когда объявят состав эскадрильи, которая примет участие в параде, — вздохнул Добжиньский.

Александр промолчал.

— Слышишь? — переспросил тот его.

— Слышу.

— Ну и что ты на это скажешь? Разве тебе не интересно знать?

— Интересно, — улыбнулся Красуцкий. — Ну и что из этого?

— Не понимаю. Улыбаешься и ничего не говоришь.

— Видишь ли, я вспомнил случай, который произошел со мной несколько месяцев назад. Тогда я был таким же нетерпеливым, как ты.

— Так какой же случай?

— Мы ждали отправки на фронт, но нас дважды задержали. Один раз — еще на территории Советского Союза, чтобы мы перегнали самолеты, а другой раз — в Кутно. Ты этого не знаешь, поскольку пришел к нам недавно, а я помню, как злился тогда и выходил из себя. А теперь могу тебе сказать: поживем — увидим!

Добжиньский пробормотал что-то себе под нос.

— Что ты сказал?

— Ничего. Только мне очень хочется принять участие в параде.

— А ты думаешь, мне не хочется?! — воскликнул Красуцкий. — Но ты же знаешь, от чего это зависит.

— Да, — буркнул Добжиньский. — Пошли ужинать!

ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ

Миновали волнения, связанные с июльскими показательными полетами над Гданьском и сентябрьским воздушным парадом над Мокотувским полем в Варшаве. В этих полетах участвовали летчики 11-го полка. Это были их первые послевоенные полеты. За участие в показательных полетах над Гданьском полк получил письменную благодарность от командования.

Специальным приказом, изданном по случаю Дня авиации, верховный главнокомандующий Войска Польского присвоил 3-й истребительной дивизии почетное наименование Бранденбургской и наградил ее Крестом Грюнвальда III степени за заслуги в боях в период второй мировой войны.

Прошло всего несколько месяцев, как закончились военные действия. В конце сентября полк получил очередной приказ о демобилизации и смене аэродрома. На этот раз предстояло перебазироваться в Краков.

Наступила золотая осень. Над полевым аэродромом кружились паутинки бабьего лета.

— Интересно, — обратился однажды Александр к командиру третьей эскадрильи, — успеем ли перебазироваться на новый аэродром до наступления дождей? А то уже надоело взлетать с раскисшей взлетной полосы полевых аэродромов. Ты представляешь, что здесь будет твориться, когда начнутся дожди…

— Мне кажется, ждать осталось недолго. Во-первых, не можем же мы здесь зимовать. А во-вторых… — Василий прищурил левый глаз и умолк.

— Что во-вторых?

— А во-вторых, я кое-что слышал.

— От кого?

— Вчера, на совещании командиров эскадрилий, от Полушкина.

— Ну и что ты слышал?

— Что уже заказан железнодорожный состав и со дня на день должны начать подавать вагоны.

— И ты только теперь говоришь об этом? — Красуцкий не скрывал своего недоумения.

— Вчера не было времени. Вот соберемся сегодня, и все расскажу. Оповести остальных ребят. Сбор эскадрильи через полчаса. Поговорим о предстоящих задачах. Кстати, пора уже подумать и о расставании.

Александр удивленно взглянул на Бородаевского:

— О каком еще расставании?

— Ты что, не догадываешься? О нашем!

— Нашем?

— У тебя такое выражение лица, будто ты не слышал приказа о демобилизации. Да, наступила пора прощаться, возвращаться к себе домой.

— Но на тебя же этот приказ пока не распространяется, — едва не крикнул Красуцкий.

Теперь уже Василий удивился:

— Неужели это для тебя такая неожиданность?

Молодой летчик молча кивнул головой. Да, правда. Сообщение застало его врасплох. Разумеется, он знал, что когда-то наступит тот день и советские летчики покинут полк, но не ожидал, что это произойдет так быстро, что в числе одной из первых групп окажется и командир его эскадрильи.

— Вас становится все больше, — продолжал капитан. — Через несколько недель в полк прибудут новые летчики. Вас назначат командирами звеньев и эскадрилий. И мы уже будем не нужны. Мы выполнили свой долг, научили вас летать, воевать, побеждать. Остальное зависит теперь от вас. Ведь вам предстоит защищать то, что мы вместе завоевали.

Несколько дней в полку царила лихорадочная суета. На долю высланной в Краков головной группы выпала нелегкая задача. На новом месте, на аэродроме в Кракове, располагалось несколько авиационных частей. Надо было найти свободные помещения, из-за которых иногда приходилось выдерживать не один «бой» с комендатурой. Только подготовив все, можно было принять самолеты и людей.

4 октября погода стояла чудесная, как по заказу. Над аэродромом с самого утра висел апельсиново-золотистый шар осеннего солнца. На стоянках выстроились в ряд самолеты. Солнечные блики весело играли на «фонарях» кабин, мягко отражаясь на фюзеляжах и крыльях видавших виды машин. Возле самолетов, как всегда, хлопотали механики. А летчики тем временем собрались на совещание. Его проводил неподалеку от аэродромного командного пункта начальник штаба полка. Летчики стояли полукругом, слушая последние указания. Подставив лица мягким лучам октябрьского солнца, они улыбались собственным мыслям и радовались в душе, что наконец-то покидают полевой аэродром и будут жить в нормальных условиях.

В десять часов все летчики уже сидели в кабинах самолетов. Аэродром в последний раз наполнился ревом моторов. Ласковые порывы ветра влетали в кабины через открытые «фонари», приятно освежали лицо.

Подпоручник Добжиньский подтянул ремешок, на котором висел ларингофон, и посмотрел направо. У крыла самолета стоял механик, а в нескольких метрах от него виднелась длинная ровная шеренга самолетов. Каждую минуту от нее отделялась очередная машина и, неуклюже подпрыгивая на неровном поле аэродрома, катилась к старту. Стальные птицы отрывались от земли и привычно выстраивались над аэродромом в звенья.

«Улетаем, — размышлял Добжиньский. — Как птицы осенью. Тоже на юг, только не в теплые страны. Правда, не так далеко, но в остальном все напоминает отлет птиц. И сбор на поляне был, и летать учились — все, как у них».

На стоянке осталось всего три машины. Через минуту наступит его очередь.

«Пора! — подумал молодой летчик. — Пора и мне наконец где-нибудь обосноваться, начать жить мирной жизнью. Покончить с военными скитаниями, неудобствами, лишениями. Пора завести семью. Интересно, какой он, этот Краков?»

Соседний самолет дрогнул и покатился.

— Я — семнадцатый! Разрешите завести мотор! — бросил Добжиньский в эфир.

— Разрешаю, — послышался в ответ голос руководителя полетов.

Винт завертелся, вначале как бы нехотя, затем обороты его стали возрастать, стрелка счетчика оборотов неуклонно двигалась вправо. Летчик слегка потянул на себя рычаг газа. Мотор заработал тише.

— Я — семнадцатый! Разрешите выруливать на старт!..

— Разрешаю.

Летчик махнул рукой. Механики выдернули колодки из-под колес, мотор взревел, и самолет медленно покатился, подпрыгивая на неровностях, словно крестьянская подвода по булыжной мостовой. В начале взлетной дорожки он снова остановился.

— Я — семнадцатый! Разрешите старт…

— Старт разрешаю!

Летчик захлопнул «фонарь» кабины и плавным движением, прибавив газ, легко оторвался от земли. Он сделал первый вираж и стал искать свое звено. На старт уже выруливала очередная машина.

Группа поднялась на высоту тысяча пятьсот метров и легла на заданный курс.

Двигатели работали бесперебойно. Под крыльями проплывал пятнистый осенний пейзаж. Красуцкий вспомнил прошлогодние полеты над Карловкой. Следя за показаниями бортовых приборов, он внимательно осматривался вокруг, как будто искал взглядом знакомые окрестности, здание станции, железнодорожные пути, элеватор, русло Ворсклы и окружающие Карловку деревни.

Однако похожей была только окраска лесов, ибо вместо огромных площадей возделанных земель, как это было в Советском Союзе, внизу мелькала мозаика небольших клочков пахотной земли и лугов, изрезанных многочисленными межами. Пролетели над западной окраиной Лодзи, позади остался лес дымящих труб. Миновали Пабьянице, Белхатов, Радомско. Чуть в стороне, на запад от их маршрута, лежал Ченстохов. Появились первые холмы и возвышенности, покрытые лесами и перелесками.

Всю трассу преодолели за неполный час. Вошли в зону рассредоточения. Каждую минуту одно из звеньев уходило влево, описывало круг над аэродромом. Машины поодиночке садились на ровную бетонную полосу и катились к стоянке. Их встречали механики из головной группы.

В течение последующих четырех дней в Краков прибывали железнодорожные составы с механиками, техниками и штабными работниками 3-й дивизии. Их размещали по квартирам. Они постепенно осваивались, и жизнь начала входить в свою норму.

Майор Полушкин нервно расхаживал по своему кабинету.

— Пятнадцать человек! Да это невозможно! Это же подрыв боевой готовности полка! — торопливо, возбужденно говорил он. — И кого отзывают: Гуляева, Кондратюка, Шевченко! А кто будет летать, кто будет учить молодых, если они уйдут? Ну скажи мне, кто? — спросил он снова, останавливаясь возле майора Волкова.

— Кто? — тихо повторил Волков. — Ты действительно не знаешь кто? Молодежь. Такие, как Добжиньский или Красуцкий. Ведь Александр летает отлично. Может с успехом быть командиром звена. Это уже опытный летчик. А кроме того, не все же «старики» уезжают. Успеют передать свой опыт, не беспокойся!

— Думаешь?

— Уверен.

— Ты что, считаешь, что нам будет легко с этой молодежью?

— А разве ты ищешь работу полегче? — ответил вопросом на вопрос Волков. — Принимая полк после Виктора Соколова, ты, наверное, не считал, что тебе будет легко. И все же справились. А ведь была война. Так что справимся и теперь, не беспокойся!

— Но ведь они же еще юнцы…

— Вот и хорошо, — прервал его заместитель командира полка. — По крайней мере времени у них будет достаточно, им еще служить и служить. Но мы тут заговорились, а там уже, наверное, собрался весь полк…

Полушкин взглянул на часы:

— Нет, у нас есть еще несколько минут.

Зал совещаний с трудом вместил всех собравшихся. Когда майор Гуляев отдавал рапорт командиру полка, все вскочили со своих мест.

— Вольно! — сказал Полушкин.

В первом ряду сидели пятнадцать советских офицеров. Согласно приказу о демобилизации, зачитанному новым начальником штаба полка, они должны были прибыть на следующий день в Варшаву, а оттуда вернуться в СССР.

— Дорогие друзья! — начал Полушкин свое выступление. — Сегодня уезжают пятнадцать наших боевых товарищей, с которыми мы пережили многие радости и горести. Жалко, конечно, расставаться с ними, но нас будет утешать мысль, что они возвращаются на родину, к мирной жизни. Скоро поступит приказ о новой демобилизации. Да и мы не собираемся сидеть здесь вечно. Я думаю, что недалек тот день, когда мы снова встретимся все вместе как фронтовые друзья…

Красуцкий не слушал майора. Сердце его сжималось от грусти. Неужели настало время прощаться с закадычными друзьями? Неужели он не увидит больше никогда и не поговорит о чем-нибудь с Симоновым, Марковым, Гуляевым? Не посмеется над шутками Бородаевского? Тяжело ему будет без них, тяжело. Оказывается, что и мирная жизнь принесла свои хлопоты и огорчения.

Командир полка закончил выступление и подошел к первому ряду. Обнял капитана Симонова.

— Ну, будь здоров, дружище! Жаль, что ты уезжаешь!

— Мне тоже жаль, Коля! Нам вместе отлично леталось и воевалось…

— Василий, ты тоже дезертируешь?

— Приказ есть приказ, — ответил капитан Бородаевский, раскрывая объятия.

Прощаясь с последним из советских офицеров, Полушкин не выдержал и смахнул ладонью набежавшие слезы.

— Напустили дыму, даже глаза слезятся. Могли бы курить и поменьше, — заметил он с шутливым упреком. — Ну ладно, пошли в столовую. Там и поговорим по душам.

Выходили по очереди. Первыми — взволнованные и растроганные демобилизованные, за ними — остальные. Разговор по душам затянулся. Мысленно возвращались к фронтовым дням, поднимали тосты за послевоенные встречи, вспоминали тех, кто не дожил до победы…

В середине октября в полк прибыли два молодых летчика: поручник Станислав Лобецкий и подпоручник Ян Голубицкий, а с ними группа механиков из двадцати человек — первые выпускники авиатехнической школы из Замостья и Боернерова. Их сердечно встретили советские механики.

20 октября запечатлелось в памяти летчиков как день празднования первой годовщины создания полка. На организованный по этому случаю торжественный вечер прибыли ветераны полка и самые молодые, только что приехавшие механики и летчики, Вечер открыл поручник Доманьский.

— Славный боевой путь прошел наш полк, — сказал он. — Все воины с честью выполнили свой солдатский долг. В последние дни войны отдали свою жизнь наши боевые товарищи — капитан Шота Грудзелишвили и хорунжий Славек Скибина. Мы всегда будем помнить о них. На вашу долю, молодые друзья, — обратился он к прибывшим летчикам и механикам, — выпала большая честь — продолжать и приумножать геройские дела ваших старших товарищей-фронтовиков. Пусть их жизнь служит для вас примером в повседневной службе, жизни и учебе.

Затем начались воспоминания фронтовиков. Рассказывая о своей боевой службе, Красуцкий вдруг подумал о том, как меньше года назад он, затаив дыхание, слушал выступление Василия Бородаевского. Тогда он никак не предполагал, что уже через год станет воздушным асом и что его боевые дела войдут в историю полка, символом которого являются бело-красные шашечки и красные звездочки на крыльях.

Так всегда бывает, что в период событий, имеющих историческое значение, месяцы приравниваются к годам, а годы — к десятилетиям. И люди взрослеют тогда быстрее, и дружба завязывается на всю жизнь.

Примечания

1

Люфтваффе — военно-воздушные силы фашистской Германии. — Прим. ред.

Content

Шашечки и звезды

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

БОЕВАЯ РОДОСЛОВНАЯ

СЕМЬЯ ЛЕТЧИКОВ РАСТЕТ

ПАРНИ ТЕХ ПАМЯТНЫХ ДНЕЙ

НА МЕСТЕ ВОЗРОЖДЕНИЯ

ОБУЧЕНИЕ — ЭТО ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА

НАД СТЕПЯМИ УКРАИНЫ

НОВОЕ ЗАДАНИЕ

СТАРТУЮТ ТОЛЬКО ОТВАЖНЫЕ

ДОРОГА В ПОЛЬШУ

НА КРЫЛЬЯХ НА РОДИНУ

ПОДГОТОВКА К БОЯМ

НА ФРОНТ

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

ПЕРВЫЕ БОИ

ФРОНТОВЫЕ ДЕНЕЧКИ

ПОСЛЕДНИЕ БОИ

КОНЕЦ ВОЙНЫ

СНОВА НА ПОЛЬСКОЙ ЗЕМЛЕ

ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ

Примечания