Стратег и зодчий

Книга первая

ТВОРЕНИЕ ТВЕРДИ

5 ноября 1917 г. Петроград[1]

Дорогой мэтр!

Вы, конечно, негодуете на меня за долгое молчание, но я был на передовых позициях Северного фронта. Я слышал прямые высказывания о том, что пора кончать войну. Армии уже несколько месяцев стоят на одних и тех же позициях. Все призывы Временного правительства готовиться к наступлению встречаются бранью, ненавистью и насмешками.

«Биржевые Ведомости» — эта русская «Матэн» — напечатали выступление военного министра Временного правительства Верховского о том, что армия разложена и воевать не способна.

Сегодня я встретил Вашего старого друга и поклонника Садуля. Он приехал в составе военной миссии. Садуль рассказывает, что всюду, где ему удалось побывать и поговорить с людьми разных сословий, он слышал мечты о мире.

Керенский не способен начать переговоры о мире. Он продолжает витийствовать, защищая войну. Сегодня в «предпарламенте» я слышал речь Керенского. Он призывал все партии поддержать его. Я впервые видел премьер-министра. Все его жесты, его одеяние, его манера говорить — карикатурны. Он не может внушать доверия. Он перепуган. Тем более что в газетах появились заявления большевиков Каменева и Зиновьева о готовящемся восстании. О восстании?! Петроградские улицы заполнены людьми, открыты магазины, рестораны, кафе, город настроен мирно.

Вечером в ресторане гостиницы «Франс», где живут зарубежные журналисты и члены военных миссий, меня познакомили с руководителем американского Красного креста полковником Робинсом. Когда зашла речь о Керенском, он взял рюмку, опрокинул ее и постучал по ножке: «Керенский весь вылит, его нет. Мистер Нокс даже не упомянул его имени на последнем совещании у нас в Красном кресте. Если министр-председатель не достоин упоминания, ему пора уходить. Но Керенский сам не уйдет, пока его не вытолкнут».

Мне приятно писать Вам, дорогой мэтр: все мы немножко самолюбивы. Я пишу Вам специально по-русски для того, чтобы получить единицу за знание языка.

О. Ж.

7 ноября 1917 г. Петроград

Мой дорогой профессор!

В Петрограде произошел переворот. В течение одной ночи! Вчера мне казалось, что страхи Керенского перед захватом власти большевиками являются страхами обреченного человека. В одну ночь власть перешла к большевикам. Никто из офицеров и корреспондентов, живущих в отеле «Франс», до утра не знал, что город уже в руках большевиков. Ночью они заняли один за другим вокзалы, правительственные учреждения. Они сжали кольцо вокруг Зимнего дворца, где отсиживалось Временное правительство. Утром, выйдя из гостиницы, мы увидели грузовик, с которого сбрасывали прокламации о том, что вся власть в руках Военно-революционного комитета при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов. Керенский бежал из Зимнего дворца в те часы, когда печаталось это обращение.

Днем на Неве появились военные корабли из Кронштадта.

Зимний дворец стал ловушкой министерских крыс.

О. Ж.

1

Смольный гудел.

Ровный и мощный гул, как шум леса под верховым ветром, походил на органную фугу. Она настраивала каждого, кто входил в старинное здание, овеянное радостью свершений, нарастающих после великой ночи Октябрьского переворота, на торжественный и радостный лад.

Запахи пота и земли властно вошли в Смольный. Их принесли сюда новые люди нового государства.

В коридорах, вестибюлях, на лестничных маршах двигался и шумел народ.

Ленин шел, вслушиваясь в разномастный гомон. Пробиться сквозь сутолоку в коридорах было делом нелегким. Их заполнили вестовые, командиры частей, уполномоченные заводов. Мало кто обращал внимание на крепкого коренастого человека, которого можно было счесть заводским мастером.

Ленин отыскал нужную комнату, приоткрыл дверь и сразу встретился взглядом с Николаем Скрыпником, одним из ветеранов партии. Рядом с ним сидел рабочий-металлист Влас Чубарь, член исполнительного комитета Центрального совета фабзавкома Петрограда. С ними беседовал старый подпольщик Алексей Амосов. За столом у окна вычерчивал что-то в блокноте профсоюзный активист Василий Шмидт.

В комнате собралось немало других знакомых Ленину большевиков.

Рабочий класс Петрограда направил в Смольный на встречу с Лениным своих испытанных вожаков. Вымотанные бессонницей, небритые, с запавшими глазами, они встретили его такими молчаливыми взорами, которые красноречивее оваций.

— Используем маленькую паузу для зачина больших дел, товарищи, — приветствуя собравшихся, произнес Ленин, — развернем наше строительство. Государственный механизм мы ломаем. На первых порах для управления промышленностью и транспортом назначим комиссаров, как мы назначали их в воинские части и на крупные заводы Питера. Комиссары умело вели дела. На днях мне рассказали, как Антонов беседовал с генералом, начальником Обуховского завода. Он предъявил требование Военно-революционного комитета выдать орудия для Красной гвардии и подчеркнул: «Вам все равно придется подписать требование, потому что мы над вами сидим». Кабинет комиссара находился над кабинетом начальника.

Лицо Ленина стало веселым и мягким, в глазах заискрились задорные огоньки. Он подошел к окну, присел на подоконник. Сквозь зыбкий туман мрачнели корпуса ткацких фабрик, дальних заводов, силуэты труб.

— Каждому комиссару нужно понять, — продолжал Ленин, — что теперь хозяева положения — мы, а хозяину положено хорошо считать, хорошо беречь, хорошо расходовать все, чем он владеет.

— Совет фабзавкомов, Владимир Ильич, набросал проект закона о рабочем контроле и регулировании. — Скрыпник достал из папки несколько машинописных копий и роздал участникам совещания.

— Ценный почин, — сказал Ленин. — Вы его обсуждали на совете?

— Весь совет еще не знаком, — ответил Чубарь, — решили посоветоваться с вами.

— Может, что-то лишнее, не учли чего-то? — спросил член совета фабзавкомов Матвей Животов.

— Лишнего ничего. — Ленин вынул из кармана аккуратно сложенную осьмушку листа и развернул ее. — В вашем проекте интересные мысли о планировании. Но нет главного — о том, как организовать контроль. Я тоже составил проект. — Он передал Скрыпнику свой листок. — Прошу и мой проект обсудить не откладывая. По-моему, нужно определить, какие предприятия мы будем контролировать.

— Все, — уверенно сказал представитель завкома Путиловского завода Егоров.

— Мелкие не будем, — возразил Ленин.

— А как контролировать, Владимир Ильич? Все документы в хозяйских сейфах, поди разберись, — волнуясь, начал рассказывать Животов. — Что на складах? На текстильных фабриках хозяева уверяли, сырья нет — хлопка, красок. А стали обыскивать склады — на месяцы хватит.

— Вот и начали контроль, — одобрил Ленин. — Необходимо заставить предпринимателей дать ключи от сейфов, предоставить учетные данные. Для рабочего контроля все должно быть открыто.

— Декрет об этом нужен, — сказал Амосов.

— Декрет издадим, а положение о рабочем контроле следует немедленно разработать, — посоветовал Ленин, — и продумать, какой орган должен управлять всем народным хозяйством.

— Национализировать все предприятия, — предложил Амосов, — и не возиться с саботажниками.

— Национализация — акт серьезный, — предупредил Ленин. — Мы обязательно национализируем предприятия, но нужно их принимать на ходу, сохраняя связи с потребителями, поставщиками сырья, банками. Комиссары, которых назначит Военно-революционный комитет, обязаны привлечь специалистов, бывших владельцев и в то же время наладить рабочий контроль. Сейчас самое главное — учет и контроль. Без них разговоры о социализме — пустая фраза. Пока не организуем контроль, не наладим учет, о национализации говорить преждевременно. Нам нужно подготовить людей к управлению предприятиями.

— Товарищ Ленин, у нас разбежались инженеры, — поднялся из-за стола Егоров, — но мы не горюем. Обходимся без них.

— Пока обходитесь. — Ленин подошел к Егорову, сел рядом, стал разъяснять: — Впереди у нас много сложных дел. Без инженерной мысли промышленность развиваться не может. Пока не вырастим своих, пролетарских инженеров, нужно привлекать буржуазных специалистов. Для комиссаров это самая насущная задача. Центральный Комитет партии надеется, что петроградские комиссары покажут пример. Вас уверяют, что все специалисты саботажники, что они не будут работать с Советской властью. Это неверно.

— Нужно посмотреть, что они за птицы, с чем прилетели, когда улетят, — заметил Скрыпник.

— Верно, — согласился Ленин, — смотреть нужно. Для этого мы и назначаем на все крупные предприятия комиссаров. Но правде нужно смотреть в глаза: без специалистов мы пропадем. Их нужно звать, звать умело. И не только специалистов. Нужно приглашать и предпринимателей. Нужно с ними встретиться, объяснить, что произошло, может быть, даже посочувствовать, — Ленин рассмеялся, — но убедить, что возврата к прошлому не будет, что власть мы взяли навсегда. И пригласить на службу. Платить мы будем хорошо.

— Пойдут ли эти тузы работать под рабочим началом? — вздохнул Животов.

— Нужно уметь убедить. — Ленин вышел на средину комнаты, оперся руками на спинку стула. — А среди наших товарищей есть мастера убеждения… Будем строить новую жизнь, новое общество, мы теперь каменщики… Нужно точно определить, чем мы сейчас располагаем, какими силами, какие предприятия и учреждения необходимо возглавить в первую очередь. Организуйте рабочий контроль там, где его еще нет. Пройдет время, и из рабочих контролеров выявятся толковые организаторы и руководители промышленностью. Рабочий класс богат талантами. Сейчас главное — изучить связи между предприятиями, обеспечить заводы заказами.

— Здесь темным-темно, — озабоченно промолвил Шмидт. — Все хранится в портфелях хозяев. Большинство заводов работало на оборону. Придется отдельные закрывать.

— Думаешь, уже все корниловцы подняли руки? — улыбнулся Скрыпник, качая головой. — Еще долго придется держать порох в пороховницах.

— Я согласен со Скрыпником. — Ленин прошелся по комнате, встал у окна. — Порох нужно держать сухим. В Москве еще гремят выстрелы. Там идут переговоры Моссовета с полковником Рябцевым, захватившим Кремль. Нашей помощи ждут в Харькове, Екатеринославе, Ростове. Тот бронепоезд, что строят путиловцы, не последний. Мы ведь теперь оборонцы, с двадцать пятого октября. Мы обязаны разъяснять трудящимся, кого мы обороняем… Промышленность должна работать бесперебойно. Заказами нужно обеспечить все заводы. Связывайтесь с Наркоматом труда… Пусть меньшевики истошно вопят о гибели революции, раздумывают, как ликвидировать Советскую власть, спорят, созрел ли рабочий класс России для социализма. Они стремятся расколоть рабочий класс. Им это не удастся! Рабочие знают, что ликвидировать Советскую власть — значит вернуться к капитализму. Их не сбить с пути! Дом кладут из кирпичей, социалистический дом мы будем выкладывать из знаний. Пока они у специалистов. И если мы не сумеем привлечь их, мы погибнем. Но мы их привлечем! Будем их контролировать и помогать по-товарищески. Будем готовить людей к управлению предприятиями!

2

В редакции полуменьшевистской газеты «Новая Жизнь», несмотря на ранний час, было многолюдно. В кабинете редактора Десницкого собрались ведущие сотрудники газеты. Сам Десницкий, безупречно одетый, подтянуто строгий, за огромным столом читал оттиски. В креслах возле стола расположились философ Базаров в черном костюме, похожий на английского проповедника, и костлявый, с лошадинообразной физиономией экономист Суханов. Словно промеряя диагонали линолеума, семенил по комнате идеолог меньшевиков Юлий Мартов, с воспаленными от бессонницы красными веками близоруких глаз, с всклокоченной бородой, в помятом, выношенном костюме.

— Фантасмагория, — сказал, поднимаясь с кресла, Базаров и рассмеялся, подойдя к окну. — Ночью штурмовали Зимний, а сейчас «гуляют», как в Вятке на масленой. Поглядите, волокут на розвальнях бочку. Видно, раздобыли где-то спирт. Революция по-мужицки!

— Не фантасмагория, а трагедия и опошление революции! — останавливаясь, выкрикнул Мартов. — Все растоптано. Предано… Начало эры большевизма ознаменовано насилием. По святым заветам демократии шагают пьяные солдаты, штыками которых большевики завоевали власть. Народ ждал воли Учредительного собрания, а не этого восстания одной партии! Страшно подумать, ведь их насильственное овладение властью может погубить демократию. Они прямо провозглашают диктатуру пролетариата. Должна быть диктатура демократии.

— Страшно другое, под солдатским сапогом может погибнуть культура, — заметил, отрываясь от газетных полос, Десницкий.

— Культура и революция неотделимы. — Мартов подбежал к столу, налил воды из графина. Вода, расплескиваясь, текла по дрожащей, красной от нервной лихорадки руке. — Только настоящее революционное движение спасет культуру. Вандализм насилия не имеет ничего общего с революцией… Мы виноваты в том, что большевики так легко овладели властью. Мы мостили им дорогу…

— Это необоснованное заявление, — подходя к Мартову и пододвигая ему кресло, сказал Десницкий. — Вы возбуждены, Юлий Осипович.

— Нет, не возбужден. — Мартов поставил стакан и, размахивая руками, стал доказывать Десницкому: — В апреле мы делали все, чтобы разоблачить догматизм Ленина. Он не знает страны, народа. Мы писали тогда прекрасные статьи. Наши «несвоевременные мысли» были и своевременными, и верными. А потом мы стали писать панегирики большевикам. Даже в те дни, когда уже стало ясно, что там, в большевистском стане, готовят восстание. О восстании нас честно предупредили Зиновьев и Каменев. Они поняли, что такое восстание одной партии, к чему оно приведет страну. Но и в эти дни наш уважаемый коллега Суханов писал панегирики большевикам.

— Позвольте? Позвольте?! — негодуя, выкрикнул Суханов. — Это навет! Кто писал? Когда?

— Пожалейте нервы, друзья, — попытался успокоить Мартова и Суханова Десницкий. Потом, безнадежно посмотрев на них, прошел за стол, придвинул к себе полосу, попытался править ее.

— У вас короткая память. — Мартов подбежал к конторке в углу кабинета, на которой лежал комплект «Новой Жизни». Быстро перелистав газетные листы, начал язвительно читать выдержки из статьи: — «Ядро большевистской партии составляет цвет российского рабочего класса, самую сознательную, организованную, самую стойкую и творчески одаренную часть его. Большевистская рабочая интеллигенция, играющая руководящую роль в профессиональных союзах…»

— Юлий Осипович, — попытался остановить его Десницкий, — мы все это читали.

— Читали? — взвизгнул Мартов. — Вы не понимали, что делали! Выдавая вексель этим организаторам восстания, вы укрепляли их авторитет. Извольте слушать дальше. Оказывается, «более чем кому-нибудь мы обязаны большевикам тем, что, несмотря на все разрушительные влияния, наша промышленная жизнь не пришла еще в состояние полной анархии».

— Не большевикам мы пели дифирамбы, а рабочему классу, — отойдя от окна, резко бросил Базаров. — Рабочий класс показал, на что он способен.

— Мы еще посмотрим, к чему приведет такое хозяйствование, — не унимался Мартов. — А сейчас мы обязаны обратиться с декларацией протеста против вооруженного захвата власти.

— Собственно, власть захвачена пока только в Петербурге, — сказал Десницкий. — В Москве идет баталия. Создают коалиционное правительство. Еще не сказала свое слово армия.

— В Москве разрушают культурные ценности России, — продолжал Мартов. — Нам нужно объединить все революционные партии и добиться созыва Учредительного собрания. Нам нужно разоблачить политическое воровство большевиков: они взяли земельную программу эсеров.

— Дело не только в том, что большевики повторяют земельную программу эсеров, — снова усаживаясь в кресло, сказал Суханов. — Дело в ином — как брать, какую землю: частную, единоличную, товариществ или неделимую? Ведь есть культурные хозяйства. Их нельзя нарушать. Камков правильно утверждал на съезде Советов: деревня не признает власти большевиков.

— Народ не признает их декретов, — уверенно заявил Базаров. — Смешно, одним росчерком пера дать стране мир, хлеб и свободу. Кстати, непонятно, почему декреты, когда должны быть декларации?.. Нам в эти дня нужно не горячась продумать свои планы. — Обняв Мартова за плечи, он подвел его к дивану, усадил рядом с собой.

— Нужно требовать немедленного созыва Учредительного собрания! — с прежней горячностью доказывал Мартов. — Создать коалицию всех партий. Как бы ни убеждали большевики, что им сочувствует крестьянская беднота, для всех ясно, правительство Ленина — это диктатура ничтожного меньшинства. Такое правительство управлять Россией не может. Революцию можно спасти только тем, что в правительство войдут все партии, терпимо относящиеся друг к другу. Но после Учредительного собрания люди, которые способны навешивать на других ярлыки, должны быть выведены из правительства. Мы сегодня ночью отказались войти в правительство, созданное большевиками. Это не демократы, это диктаторы.

— Самопосвященные Робеспьеры, — усмехнулся Базаров. — Я прочел в статье одного из единовластников о том, что у Либера, Дана, Гоца не горит на челе печать величия и трагизма Робеспьера. Статья не подписана, но угадать анонима нетрудно по его стилистическим фокусам. Лидер Петроградского Совета гражданин Троцкий, автор юмористической брошюры о создании Соединенных Штатов в Европе, очевидно, мнит себя единственным наследником Робеспьера и ждет, когда на его чело возложат «печать величия и трагизма».

— Пока у нас еще есть возможность, — вступил в разговор Суханов, — мы обязаны разоблачать единовластников, доморощенных Робеспьеров и миротворцев. Нам нужно защитить рабочий класс. Можно ожидать всего, что угодно. Любых декретов. Пока еще не закрыли нашу «Новую Жизнь», будем говорить то, что думаем, то, что переживаем. Вы, Юлий Осипович, предлагаете блок партий. Нужно подумать, с кем блокироваться. В Москве формирует какое-то правительство Родзянко. Это копия коалиции Керенского. Говорят, что избранный атаманом Всевеликого войска Донского Каледин послал к Москве и Петрограду эшелоны. Не люблю военных, ненавижу казацкую нагайку. Как бы они снова не засвистели над головами рабочих и крестьян. Чью власть признает деревня, кого изберет себе в правители мужик — дело сложное. Как сказал один поэт, на Руси «есть мужик и мужик, я тогда мужика уважаю, коли он не пропьет урожаю».

— Что же предлагаете делать вы, делать, а не говорить? — Мартов поднялся с дивана, опять забегал по кабинету.

— Объединить силы демократии. Сплотить их, — спокойно ответил Суханов. — Мы найдем общий язык. Все — меньшевики, левые и правые эсеры. И прежде всего с левыми эсерами. Это сегодня самая массовая партия.

— Партия от земли, — поддержал Мартова Десницкий.

— Горький хорошо сказал: «Смешны эти представители деревни, никогда не пахавшие и не сеявшие», — усмехнулся Базаров.

— Но прежде всего нужно обнародовать наше обращение. — Мартов подошел к столу. — Захват власти большевиками путем военного заговора является насилием над волей демократии и узурпацией прав народа. Вы намерены печатать наше обращение?

— Напечатаем, — заверил Десницкий. — Мы информируем общественность о мнении всех партий.

В кабинет вошла сотрудница редакции, протянула Десницкому телеграмму.

— Вот и начинается областная свистопляска. Получайте сенсацию для подверстки, — сказал Десницкий, передавая телеграмму Базарову. — Генерал Каледин объявляет, что войсками, а стало быть, им, принята власть в Донской области.

3

Черный лимузин с трехцветным флажком на радиаторе въехал на Лафонскую площадь и остановился у Смольного.

Из машины вышел невысокий офицер. На ломаном русском языке сообщил пикетчикам, что он — капитан Жак Садуль, сотрудник французской военной миссии и ему необходимо встретиться с «комиссаром дю пепль» Троцким.

Вызвали помощника коменданта.

— Что ж, пойдем искать наркома, — сказал он и жестом позвал капитана за собой.

Они шли по сумрачному коридору, забитому солдатами, рабочими, крестьянами.

Помощник коменданта показал на дверь ближайшего дортуара и, распахнув ее, доложил Троцкому, что к нему пришли.

— Рад, — протягивая руку Садулю, сказал по-французски Троцкий. — Чем обязаны вашему визиту?

— Наше посольство, — сказал Садуль, — просит разъяснить некоторые вопросы в связи с опубликованием декрета о мире. Нашему посольству неясно, какие акции предпримет новое правительство России в том случае, если страны Согласия откажутся заключать мир. Кроме этого, наше посольство просит более подробно прокомментировать формулу «демократический мир».

— В нашем декрете о мире, — отделяя одно слово от другого, стал объяснять Троцкий, — ясно сказано, что мы предлагаем всем странам Согласия добиваться перемирия и обнародовать тайные договоры. Мы прекращаем политику тайной дипломатии, которую осуществляло царское правительство. И отныне все переговоры будут вестись гласно. Этого, без сомнения, не сделают страны Согласия, — Троцкий насмешливо посмотрел на Садуля.

— Следует полагать, Советское правительство считает, что страны Согласия должны опубликовать идентичные декреты о мире?

— Мы ничего не диктуем суверенным странам. Мы отдадим приказ главковерху генералу Духонину начать переговоры с немецким командованием о перемирии.

Садуль, слушая Троцкого, наблюдая выверенные, четкие жесты, вспомнил, как кто-то из журналистов назвал Троцкого «провизором со взглядом черта». «Скорее, самодовольный актер в роли черта», — подумал Садуль.

— Посольство Франции может не тревожиться, — после паузы дополнил Троцкий. — Перемирие может быть, но мира в ближайшее время не будет.

— Зачем же тогда перемирие?

— Время покажет зачем. Вы ведь ни в коем случае не пойдете на заключение мира, который мы предлагаем. Для вас наше правительство, скажем прямо… и странное, и случайное, и, безусловно, непонятное.

Садуль не скрывал своей растерянности. Он никак не мог понять, чем вызвана такая откровенность. На дипломатический ход это не было похоже.

А Троцкий молча прохаживался по комнате, то ероша волосы, то пощипывая бородку, словно давал собеседнику время собраться с мыслями.

— Для стран Согласия начать переговоры о мире, — сочувственно вздохнув, нарушил он наконец затянувшуюся паузу, — значит признать власть рабочих и крестьян в нашей стране. Вряд ли на это решатся правители стран Антанты. То, что произошло в России, пугает их больше, чем трудности войны с Германией.

Троцкий подошел к столу и, опираясь руками на спинку стула, в упор посмотрел на Садуля. Капитан сидел нахохлившись. Троцкий немного помолчал и спросил:

— Скажите, вы профессиональный военный?

— Нет, я призван в армию.

— Какому партийному течению во Франции вы симпатизируете?

— Я член партии социалистов, — ответил Садуль.

— Тогда я буду с вами откровенен. Я убежден, что германское правительство не примет предложения о перемирии.

— Что же предпримет, какую акцию совершит тогда ваше правительство?

— Мы объявим революционную войну.

— Будете готовиться к наступлению?

— Нет, наступать не будем, — решительно возразил Троцкий. — Мы переживаем время великих социальных катаклизмов. В Европе канун революционных гроз. Наступило время социальных взрывов. Скоро пробьет час, и мы вместе с немецким пролетариатом, пролетариатом Франции будем вести революционную борьбу за Соединенные Штаты Европы.

— Мне говорили, что русские социал-демократы выступали против этой идеи еще перед началом войны, тогда…

— Я не выступал, — резко оборвал Садуля Троцкий. Он оттолкнул стул и стал ходить по комнате. — Я не отступлюсь от своей идеи. Победа социалистической революции в одной стране, если ее будет окружать лагерь капиталистов, невозможна. Лишь революционная война во всех государствах Европы обеспечит возможность создания Социалистических Штатов нашего материка.

Троцкий, горячась, как бы полемизируя с незримым противником, принялся доказывать, что Европа в течение этого года начнет революционно взрываться.

— Господин народный комиссар, — произнес Садуль, используя небольшую паузу, — но ведь народ ждет конца войны. Я недавно вернулся из Архангельска. Всюду на дорогах Севера я беседовал с крестьянами, они ждут мира, они устали от войны.

— Крестьяне? — пожал плечами Троцкий. — Мы не можем считаться с теми, у кого думы лишь о подножном корме… Случайные беседы ничего не определяют, господин Садуль. Через некоторое время вы убедитесь, что я прав. Всенародный опрос остудит мечтательные головы. Я больше ничего не могу пока добавить.

— Разрешите информировать господина посла о нашей беседе? — спросил Садуль. — В том числе о ваших взглядах на революционную войну в Европе.

— Буду очень рад, если информация будет точная.

Во французском посольстве член военной миссии генерал Лавернь ждал Садуля с нетерпением. По растерянному виду капитана он догадался, что впечатлительного Садуля ошеломили какие-то сообщения.

— Чем расстроил вас большевистский министр, мой друг? — спросил Лавернь.

— Я не могу собраться с мыслями, генерал. То, что говорил Троцкий, нужно воспринимать серьезно. Наверное, не все его рассуждения были дипломатической вуалью. Если верить ему, то декрет о мире просто необоснованная декларация.

— Надеюсь, вы этого не говорили ему, — насторожился Лавернь. — Прошу изложить подробно, не упуская деталей, что так накалило вас?

Садуль добросовестно доложил о прогнозах Троцкого, о его программе революционной войны, о его идее создания Соединенных Штатов Европы…

«Такие люди, как Троцкий, очень полезны нам, — думал Лавернь. — Хорошо, если бы у большевиков на всех министерских постах стояли подобные люди. Пусть они мечтают о Соединенных Штатах Европы, а мы будем делать свое дело. Нам важно, чтобы Россия не вышла из войны, пока мы громим Германию. Они могут не воевать, но пусть будет Восточный фронт, пусть на нем торчат немецкие дивизии. Когда Германия капитулирует, великая Франция всем беллетристам покажет на дверь и предложит европейским странам образцовый социальный порядок. Мы найдем людей, которые будут влюблены в него и станут отличными исполнителями нашей воли…»

Из дневника Огюста Жозье.

9 ноября 1917 г.

«В газетах опубликованы сообщения о том, что Ленин сформировал правительство. Все посты заняли члены большевистской партии. Меньшевики и правые эсеры отказались признать власть Советов, объявили бойкот большевикам.

Оказывается, некоторые большевики убеждены, что им не удастся долго удержать власть в своих руках. Они настаивают на создании коалиционного правительства. Зиновьев и Каменев требуют вести переговоры со Всероссийским исполнительным комитетом железнодорожного профсоюза (Викжель) — организацией, во главе которой стоят меньшевики и эсеры. Комитет железнодорожников требует создания многопартийного правительства.

Декреты, оглашенные Лениным на заседании съезда рабочих и солдатских депутатов, — о мире, о земле — это бомбы.

Бескровная революция не просто красивая фраза. Мне рассказывали юнкера, охранявшие Зимний дворец, что во время штурма погибло всего шесть человек.

Говорят, что Керенский сейчас где-то в Пскове. Выехал навстречу войскам, которые вызвал с Северного фронта.

Декреты о мире и земле — это великая гарантия, что народ поддержит Советское правительство, — говорит Садуль».

10 ноября 1917 г.

«То, что произошло в последние дни, убедило меня, что Временное правительство, во главе с министром-председателем Керенским, было несостоятельным.

Только сейчас ушел из моего номера гостиницы офицер, служивший в Третьем казачьем корпусе. Он рассказал мне, как в Остров, небольшой уездный городок под Псковом, на второй день после переворота явился Керенский. Керенский уговорил казаков выступить на Петроград. Им удалось овладеть Гатчиной, но дальше продолжать свой марш казаки не пожелали. Откуда-то появился эсер Савинков. Террорист в прошлом, главный комиссар армии Временного правительства, он уверил Керенского, что в Гатчину с Северного фронта идут несколько эшелонов солдат. Казаки генерала Краснова продвинулись в Царское Село, ближний пригород Петрограда. Им не стоило труда занять этот пункт. Там не было ни одного красногвардейского отряда. Однако солдаты и казаки местного гарнизона отказались выступить на Петроград.

Из царскосельской радиостанции начали лететь приказы Керенского. Он приказывал Балтийскому флоту топить какие-то корабли, перешедшие на сторону красных. Он заявлял всему миру о своей победе над «большевистской чернью». Он поздравлял население Петрограда со скорым освобождением. Керенский надеялся на то, что в городе вспыхнет мятеж. В юнкерских училищах уже действовали агенты Керенского. Красногвардейцы быстро покончили с мятежниками. На следующий день Керенский назначил наступление.

Весь рабочий Петроград встал на защиту столицы. Казаки не смогли прорвать укреплений, созданных на Пулковских высотах, им не помогла поддержка бронепоезда и артиллерийских батарей. Навстречу бронепоезду Керенского вышел рабочий бронепоезд путиловцев. Казаки отступили в Царское Село, а потом в Гатчину. К генералу Краснову для переговоров прибыл матрос Дыбенко, один из вожаков Балтийского флота. Краснов сдался на милость победителей. Керенский бежал, переодетый в костюм матроса. Великодушие нового правительства поразительно. Казаки из сотен, начавших наступление на Петроград, отпущены домой. Меня знакомили с юнкерами, которые защищали Зимний дворец, с теми юнкерами, которые организовали восстание в городе, участвовали в восстании юнкерских училищ. Все они на свободе. В кафе и ресторанах по-прежнему много армейских офицеров, как видно по их кутежам, людей с большими средствами. Часть из них не скрывает своих намерений пробраться на Дон к Каледину.

Обозреватель «Новой Жизни», органа социал-демократов-меньшевиков, доказывал мне, что Учредительное собрание непременно настоит на формировании нового правительства из представителей всех партий во главе с любым демократом, кроме Ленина.

Сегодня в газетах промелькнуло сообщение, что два видных деятеля большевистской партии Зиновьев и Каменев дали Викжелю согласие на формирование нового правительства, с участием в нем всех партий».

17 ноября 1917 г.

«Сегодня я побывал на Пулковских высотах. Там, где петроградские рабочие разбили казачьи полки Краснова. С холма, на котором расположена знаменитая обсерватория, были видны окопы, опоясавшие высоты, ряды проволочных заграждений. Мне удалось побеседовать с рабочими Путиловского завода, оставленными здесь для караульной службы. Они рассказали, что на передовых линиях был Ленин. Он объехал всю линию обороны от Пулкова до Красного Села. Какой-то пожилой рабочий рассказал, что проволочные заграждения устроили по совету Ленина. Оказалось, что бронепоезд, сформированный путиловцами, также был создан по распоряжению Ленина. Рабочие утверждали, что всей обороной Петрограда лично руководил Ленин. Я был сбит с толку. В день отступления Краснова с Пулковских высот я и многие другие журналисты передали сообщение о том, что обороной руководил Троцкий.

Возвратись в город, вечером я встретил английского корреспондента Артура Рансома и откровенно спросил его, какое сообщение передал он в день штурма Пулковских высот, кто, по его мнению, руководил штурмом. «Вас тоже подвел приказ Троцкого? — рассмеялся Рансом. — Не всегда тот, кто подписывает приказы, командует операциями. Я был на заседании Петроградского Совета, когда Троцкому задали вопрос, почему он не с войсками на Пулковских высотах. Он ответил: «Сейчас еду туда». И приехал «вовремя», когда путиловские отряды заняли высоты. Всеми операциями руководил Ленин, а его план выполняли Еремеев, Подвойский и другие большевики». Я спросил Рансома: получал ли Ленин военное образование? «Вожди революции от Кромвеля до Гарибальди не были военными. Ленин вождь народа. В революции побеждает тот, кого признает народ. Рабочие и крестьяне признали Ленина. Он своими декретами о мире, о земле доказал, что знает заветные желания народа и стремится выполнить их».

4

С первых шагов комиссарам предприятий, активистам рабочего контроля работать было нелегко. Переговоры с предпринимателями, руководителями акционерных обществ не удавалось начать, не могли разыскать директоров, исчезли члены правлений акционерных обществ, выехали многие инженеры. Лишь с некоторыми удалось связаться, но одни прямо заявляли, что не признают правительства, захватившего власть силой оружия, и намерены выжидать, когда соберется Учредительное собрание и установит «законную власть», другие ехидно замечали, что готовы работать, если делами промышленности будут ведать авторитетные, знающие дело люди.

Уже до Октябрьского восстания на многих предприятиях сократился выпуск продукции, заводы и фабрики остались без сырья, без финансовых средств. Все это делалось буржуазией для того, чтобы вызвать волнения среди рабочих, оставить тысячи людей без работы, сорвать выпуск самых необходимых товаров и продуктов.

Попытки комиссаров и рабочих контролеров самим разобраться в сложных связях предприятий, в финансовых делах кончались неудачами. Исчезли портфели заказов, отчеты, бухгалтерские документы, не работали банки.

— Без такого органа, который регулировал бы все хозяйство страны, управлял им, — раздумывал Животов, — толку не будет.

Животов и Амосов долго думали над организацией Совета народного хозяйства.

— Нужно идти к Ильичу за помощью, — предложил член Центрального совета профсоюза Амосов. — Должен быть какой-то совет, как наш профсоюзный Центральный. Ему и подчинить все предприятия в стране. Схему следует начертить — показать, кто кому подчиняется, кто с кем связан будет.

Ленин принял их в своей рабочей комнате, усадил за небольшой круглый столик.

— Что волнует, с чем пришли, товарищи? Как работают наши комиссары и контролеры?

Эти два металлиста, выдвинутые на большие посты революцией и пролетариатом, были для Ленина прообразом тех руководителей, которых вырастит партия.

— Спотыкаемся, Владимир Ильич, — признался Животов. — Контроль налаживаем, а к кому контролерам обращаться, кто их вопросы решать будет — неизвестно. Нет такой государственной организации, которая управляла бы всем народным хозяйством и промышленностью.

— Есть у нас Народный комиссариат труда…

— Пока он еще о себе не дает знать, — заметил Амосов. — Там, кроме наркома, сотрудников нет. Должен быть какой-то орган над наркоматами, чтобы направлял их.

— Дельное суждение, — одобрил Ленин.

Животов развернул схему, стал рассказывать, положив ее на столик. На схеме разноцветными кружками, квадратами, параллелограммами были обозначены управления, объединения, главные управления. От центрального круга шли линии, связывающие все эти геометрические фигуры.

— Две ночи мудрили. Без управления промышленностью контролировать предприятия трудно. Как на завод пришел, сразу наваливаются десятки вопросов. Кому завод подчинен? Неизвестно. Хозяева главным образом за границей. Их доверенные лица исчезли. Банки не работают. Кому направлять заказы, с кем договариваться о новых? Хаос.

Ленин спросил:

— Как же вы назовете эту организацию?

— Высший совет народного хозяйства, — неуверенно произнес Амосов.

— Название удачное. И то, что вы предлагаете, интересно задумано!

Ленин стал расспрашивать, кто будет входить в состав Совета, представители каких рабочих организаций.

— Мы, разрабатывая эту схему, сомневались, Владимир Ильич, — признался Амосов, — как вы встретите наше предложение. Теперь нужно закрепить его, издать декрет.

Ленин рассмеялся и сказал:

— Что бы вы стали делать, если бы вам вместо декрета из Совнаркома прислали вот такие разноцветные кружки? Все напишите, объясните цель создания Высшего совета народного хозяйства, чем должны заниматься его отделы.

— Это не нашего ума дело, — растерянно сказал Животов.

— Как же быть тогда, по-вашему? — улыбнулся Ленин.

— Помогите нам, Владимир Ильич, — попросил Амосов.

— Помочь вам нужно. У нас есть знающие экономику люди: Савельев, Оболенский, другие. Мы им поручим оформить ваше предложение.

— Нужны полномочия ВСНХ, — заметил Животов.

— На полномочия не поскупимся, — заверил Ленин. — Ваш Совет должен быть органом регулирования работы промышленности. Нужно наладить взаимоотношения между ним и рабочим контролем. Осуществлять государственное регулирование должны сами рабочие.

— Не промахнуться бы в чем, — раздумывал Амосов. — Стали считать — в одном Питере столько предприятий, не разберешь порой, что к чему… Может, у Маркса что сказано?

Владимир Ильич развел руками:

— Маркс о Советской власти и ее органах ничего не сказал. Но предвидел, что рабочие найдут формы самоуправления.

— Мартов на заводах выступает, народ смущает, доказывает, что нужно выкупать предприятия у капиталистов, — сказал Животов.

— Мартов сел на поезд, идущий в обратном направлении. Не те времена. Выкупать не будем, будем звать хозяев управлять заводами под нашим контролем, вносить свои капиталы в промышленность. Кстати, начали уже разрабатывать инструкцию для рабочих-контролеров? Это очень важно! Кого выделили в Совет рабочего контроля?

— Меньшевики нас обошли, Владимир Ильич, — возмущенно стал рассказывать Животов. — Мол, должны быть представители от всех профсоюзов. Мы по-демократически согласились. А нам протоколы со списками меньшевичков-то и подсунули. Те, как водится, сразу с поправками, примечаниями. Со скобочками.

— Что же в меньшевистских «скобочках»? — спросил Ленин.

— Мол, наше дело только наблюдать, — продолжал Животов, — за тем, что делается на предприятиях, да протоколы составлять.

— Вы на эти «скобочки» внимания не обращайте, действуйте смело, — сказал Ленин, — проводите намеченное. Комиссия по разработке инструкций создана? Извещайте меня, когда собираетесь. Для такого дела я время найду.

— Меньшевики там уже поговаривают, что нужен государственный контроль, а не рабочий, — рассерженно сообщил Амосов. — На произвол чиновникам хотят живое дело отдать.

— Ни в коем случае! — Ленин рукой резко рассек воздух. — Непременно организовать действенный рабочий контроль! Это начало участия рабочих в управлении производством. Рабочий контроль разбудит инициативу масс. Втискивать его в бюрократические рамки мы никому не позволим.

5

Забитый до отказа солдатами и крестьянами товаро-пассажирский поезд подходил ноябрьским утром к Петрограду. Те, кому не посчастливилось втиснуться в вагоны четвертого класса или теплушки, пристроились на тормозных площадках, в переходах между вагонами, на паровозном тендере.

В одном из вагонов ехал солдат Сумского пехотного полка Аньков с важным поручением однополчан — повидать Ленина, узнать у него, как кончать войну.

По гомону, заполнившему вагон, Аньков понял, что наконец-то прибыли в Петроград. Ему не терпелось скорее выйти на платформу, но тамбур вагона загородили мешочники.

— А ну, соображай, пехота, — открывая окно, подмигнул Анькову кавалерист, ехавший с ним от Виры, и выпрыгнул из окна.

Аньков последовал его примеру.

— Вот так-то верней, а теперь по-пластунски. — Кавалерист оглянулся и нырнул под товарный вагон стоявшего в тупике состава.

Аньков за ним, но не успел пройти нескольких шагов, как его окликнули. Он обернулся, увидел двух молодых парней в полушубках, черных от смазочного масла, с винтовками на плече.

— Погоди, солдат, не торопись, поговорить нужно. С этого поезда слез?

— С этого.

— Чего ж по путям решил путаться, перрон есть. Друг твой куда смылся? Вид имеешь?

— Короче говоря, документ имеешь? — пояснил второй парень.

— А вам для чего мои документы? — насторожился Аньков. — Вам дано право проверять их? Я человек военный.

— Мы из красногвардейского патруля. — Первый парень снял винтовку. — Ну, пошли в комендатуру.

— Документ есть. — Аньков достал удостоверение полкового комитета, протянул его патрульному. Тот взял удостоверение, внимательно осмотрел его, пощупал пальцами бумагу, как деньги.

— Ты еще на зуб попробуй, — обозлился Аньков.

— Тут с разными липами ходят, — спокойно пояснил парень, вешая винтовку на плечо. — Дезертиров полно. Значит, с самого фронта? Ну что ж, удачи тебе…

— Где Ленина найти? — озабоченно спросил Аньков.

— Вот под той аркой пройдешь, сразу трамвайная остановка. Спроси любого, где Смольный, укажут. А там язык доведет.

Аньков вышел на трамвайную остановку. Первое, что бросилось ему в глаза, — длинные очереди у магазинов. Люди стояли на хлестком ветру.

— Сбесилась природа. Вместе с людьми сошла с ума. Никогда таких ветров не было, то с Ладоги, то с Чудского озера, — ворчал какой-то старик. — Социализм собираются строить, а хлеб осьмушками выдают, да и за теми ночь в очереди плясать нужно.

На гремящем грузовике промчались солдаты с пулеметами по бортам кузова.

Аньков удивленно разглядывал улицу. Когда-то на открытках видел он чистые, как горницы, проспекты Питера. Теперь все было серым, закопченным.

— До Смольного какой ходит? — спросил Аньков паренька в чуйке.

— Сперва садись на этот, что подходит, доедешь до Николаевского вокзала, а там на седьмой пересядешь. Прямо к подъезду доставит.

Аньков с трудом втиснулся на площадку трамвая. Ею прижали к окну. За стеклом мелькали громады домов, тянулся какой-то канал с дровяными баржами. На улицах толпились солдаты, рабочие, женщины. Где-то встретилась демонстрация с зелеными плакатами, на которых белилами были написаны призывы поддержать Учредительное собрание.

У Николаевского вокзала никак не удавалось сесть в переполненный трамвай. Какой-то рабочий предложил Анькову:

— Пойдем пешком, скорее будем. Мне тоже в Смольный. На заводе начальство смылось, ключи с собой унесло. В банках тоже никого. Людям жалованье платить нужно. Меня казначеем выбрали. Казначей без денег и ключей!

За разговором незаметно вышли они на большую площадь. Огромное здание, похожее на дворец, занимало почти весь квартал. Перед зданием стояли грузовые и легковые машины, несколько трехдюймовок, на балконах торчали дула пулеметов. Возле костров грелись вооруженные люди в штатском, в матросских бушлатах, в нагольных тулупах.

— Наверное, штаб какой? — полюбопытствовал Аньков.

— Наш штаб, Смольный. В нем теперь правительство.

— И Ленин здесь?

— И Ленин, и все народные комиссары. Хочешь в Смольный попасть — иди к коменданту, вон прямо дверь, где часовые стоят. Там все объяснят.

Аньков долго стоял, присматриваясь к тому, как входят люди в Смольный, как говорит с ними часовой в матросской шинели не по росту, в вылинявшей ушанке и растоптанных валенках.

— Что нужно, служба? — окликнул его часовой.

— Из полка к Ленину направили узнать, что хотят делать большевики.

— Больше никаких поручений не было? Прямо к Ленину? — спросил насмешливо матрос. — Вот что, на втором этаже у нас есть Агитпроп. А-гит-проп, — повторил он новое слово. — Ступай туда. Там все расскажут и книжек дадут.

Аньков поднялся на второй этаж, отыскал комнату с кумачовым плакатом на дверях «Агитпроп».

Молодая женщина, дежурившая в комнате, с жаром начала объяснять посетителю программу партии, рассказала о Карле Марксе, дала листовки, брошюры, книги.

Из Агитпропа Аньков вышел расстроенный: все смешалось в голове. Он решил не уходить из Смольного, не побывав у Ленина.

Ему помогли найти приемную.

— Заполните этот листок. Напишите, откуда, по какому вопросу. Мы передадим секретарю, — приветливо встретили Анькова в приемной.

Аньков устроился на подоконнике, заполнил листок. Когда он снова подошел к дежурной, в приемную вошли двое: один — высокий, с длинным мясистым лицом, другой — плотный, коренастый, с пробивавшейся бородкой, крутым большим лбом.

— Как же меня найдут, если к Ленину допустят? — спросил Аньков дежурную по приемной.

— А вы откуда? — живо повернулся к нему человек с бородкой.

— С фронта, из окопов. К Ленину послан, — четко, как бы рапортуя, доложил Аньков.

— Из окопов? К Ленину? Познакомимся. Я — Ленин.

Ленин пригласил Анькова в тесноватую угольную комнату, где были лишь стол, придвинутый к стенке, лампа над ним да несколько венских стульев.

— Вы садитесь, садитесь, — предложил он, рассматривая мандат Анькова. Потом что-то записал в блокнот, посмотрел на брошюры в руках Анькова.

— Так зачем же вас послали? — просто, как старого знакомого, спросил Ленин.

— Собрание полка выбрало. Езжай в Питер, найди Ленина, разузнай у него, как войну кончать, что нам делать. Ты грамотный, сумеешь Ленину все рассказать.

— Вот и расскажите: как живет ваша часть? Как питаются солдаты? Хотят ли воевать? Много ли дезертиров?

Аньков стал рассказывать об окопных буднях, о митингах, о солдатских думах.

— Значит, солдаты воевать не хотят? Почему не прекращают войны?

— Не так просто это, товарищ Ленин. Оружие бросить — врагу свободу дать. У солдата за спиной вся Россия.

Ленин встал из-за стола, сел рядом с Аньковым.

— Кайзеру революция, поди, так же страшна, как и нашему бывшему царю. Раз один дом горит, другому не миновать загореться. Солдат уйдет с фронта, а кайзер революцию раздавит.

— Вы так думаете или все солдаты в вашем полку?

— Многие так думают. Но есть еще такие, что за войну.

— Вы слыхали что-либо о съезде солдат? — спросил Ленин.

— Делегата от нашего корпуса послали.

— Центральный Комитет партии решил созвать солдатский съезд, чтобы узнать, как настроены солдаты, в каком состоянии армия, может ли она воевать.

— Значит, могут еще войну продолжить? — насторожился Аньков.

— Нет, продолжать не будем. Но посоветоваться с армией мы очень и очень хотим… Мир мы обязательно заключим.

— А если немцы такие условия поставят, что нам невмоготу? Значит, Россию в немецкое иго отдать?

— Этого мы не допустим. — Ленин поднялся со стула и стал ходить по комнате. — На уступки пойдем, но ига не допустим. Скажите, как бы вы поступили, если бы вам сказали — отдайте часть своего надела, чтобы на остальном быть полноправным хозяином? Стали бы защищать его, если у того, кто посягает на вашу часть, силы побольше?

— Уступил бы, — убежденно сказал Аньков, — пользуйся, пока у меня силы наберутся! А потом счелся бы.

— Вот и мы так думаем! Пусть грабители временно получат часть нашей территории. Но мы спасем революцию, выиграем время. Мирный договор — это уже собирание сил.

— Теперь я понял, — сказал Аньков, поднимаясь, — а то барышня меня вразумляла, книжек дала, а ушел от нее с кашей в голове.

— Значит, каша в голове? — искренне рассмеялся Ленин. — Так ничего и не поняли?

Ленин прошелся по комнате. Аньков растерянно стоял, не зная, что делать.

— Сидите, сидите. — Ленин указал на стул. — Скажите, что людям нужно? Каждому. Какое бы положение человек ни занимал.

— Пища, одежда, крыша над головой, — изумленный этим простым вопросом, отвечал Аньков.

— Кто это все производит, добывает?

— Крестьяне, рабочие.

— А помещики, фабриканты, купцы?

— Живут на всем готовом!

— Хорошо рассуждаете! Ясно видите жизнь.

— А что такое марксист? — вдруг спросил Аньков. — Барышня все про марксистов говорила.

— Последователь учения Маркса. Не слыхали об этом величайшем ученом? Это наш учитель.

Ленин доходчиво рассказал, что такое капитализм, почему его свергают большевики.

Аньков готов был слушать его бесконечно.

— Ну, теперь имеете представление о большевиках?.. Передайте привет вашим однополчанам и становитесь нашим агитпропом в полку.

— Разрешите идти? — вытягиваясь, как по стойке «смирно», спросил Аньков.

— Что же, можно идти, товарищ Аньков. Только непременно зайдите к коменданту, там вам устроят ночлег и ужин. Возьмите эти листовки и газеты. В листовках Декреты о земле и мире. Напишите мне, как солдаты встретили декреты. Обязательно напишите.

Когда Аньков вышел из кабинета, часовые сменялись на постах. Пожилой усатый рабочий в шляпе и суконном пальто, становясь на пост, спросил молодого паренька в кожанке:

— Опять Ильич всю ночь не спал?

— Не спал, — ответил паренек. — Я перед утром на пост встал, заглянул в комнату, а он прикорнул у стола и дремлет.

— Сколько же времени я занял? — желая поделиться пережитым, спросил Аньков сменившегося часового. — Повезло мне. От самого Ленина про все узнал.

— Ты не единственный. Через эту комнату столько люду прошло. Ильич, если услышит, что человек с фабрики или с армии, обязательно примет. Что он тебе говорил?

— Самим мир нужно устанавливать. Кто такие большевики, рассказал. До этого в тумане все было, кто большевик, кто меньшевик. Какой оратор ни приедет, все доказывает, что его правда. После разговора с Лениным я никакой другой правде не поверю. Вот декреты дал и газеты.

— Это хорошо. Газеты прочтешь — и на раскурку. А то дадут солдату или мужику декрет, он не стерпит, козью ножку свернет. А так декрет цел — на закрутку газета есть. Покуривай да раздумывай.

6

В два, а порою в три часа ночи заканчивались заседания Совета Народных Комиссаров. Шло формирование народных комиссариатов. Оказалось трудным подобрать на посты людей с большим опытом, с глубоким знанием дела. Не потому, что среди членов партии не было людей с государственным видением, с талантом организатора. Среди большевиков-подпольщиков было много выдающихся экономистов, инженеров, педагогов, получивших высшее образование в русских и европейских институтах и университетах. И среди рабочих насчитывалось немало таких, кто проявил себя блестящим организатором в труднейших условиях подполья. Но почти все просили направить их на работу в низовые организации, отказывались от участия в работе коллегий наркоматов. Даже на посты народных комиссаров приходилось назначать приказом.

Так неожиданно для себя народным комиссаром внутренних дел стал Григорий Иванович Петровский, старейший член партии, депутат Государственной думы, приехавший в Петроград по поручению украинской партийной организации.

— Не оскудела партия талантливыми людьми, — выслушав доклад Горбунова, напористо произнес Ленин. — Вот Григорий Иванович, — указал он на Петровского, сидевшего в комнате, — пусть немедленно принимает Народный комиссариат внутренних дел, становится министром.

— Какой же из меня министр? — попробовал протестовать Петровский.

— Горбунов вам даст адрес, где находилось Министерство внутренних дел, — неумолимо продолжал Ленин. — Наверное, там все разбежались, кроме швейцаров. Подбирайте коллегию и наводите порядок в Петрограде и во всей стране. Наркомом вы несомненно будете хорошим. В Государственной думе показали, на что способны.

— Владимир Ильич, дайте подумать, померекать, как говорят у нас на Украине.

— Померекать, — расхохотался Ленин, — хорошее слово. Только мерекать будете в своем наркомовском кабинете. Не хотите отправляться сами, вызову сейчас двух выборжцев, и они отведут вас к месту службы. Найдите Лациса. Он отказался быть наркомом, пусть будет вашим заместителем. И завтра на Совнарком извольте прибыть с проектом устройства наркомата, с вашими планами.

— Владимир Ильич, я токарь. Уж тогда назначьте руководить фабрикой или заводом.

— Вы якобинец, Григорий Иванович, помните, как в Поронино восхищались действиями якобинцев. По-якобински начинайте действовать.

— Наркомат не простой, внутренних дел. Все с законами связано. Туда юриста назначить, такого, как Стучка, Крыленко.

— У нас один закон. Делать все для народа, для революции. Этот закон вы изучаете почти двадцать лет. Этому закону нас учит партия. А от этого закона все остальные. Начинайте работать. Вас работа увлечет. И люди заставят работать. Ко мне приходят десятки людей, и все по делам, которыми должен заниматься ваш наркомат.

Ленин был уверен, что партийных боевиков сразу захватит работа по организации и становлению государственного аппарата, он знал характеры этих волевых, не боявшихся никаких трудностей людей.

На заседания Совета Народных Комиссаров они каждый день приходили с проектами, предложениями, разработками, с острыми вопросами, выдвинутыми самой жизнью. Заседания Совнаркома превратились в своеобразную академию постижения строительства социалистического государства. Здесь на ходу открывались экономические, правовые, социологические, промышленные, педагогические, юридические факультеты. Деканом всех их был Ленин, и тем его соратникам и друзьям, которые доселе знали Ленина как теоретика партии, блестящего литератора, умудренного юриста, неожиданно являлись новые грани его гения. Руководителям Наркомата труда он подсказывал, как организовать управление промышленностью и контроль на предприятиях, членам коллегии Народного комиссариата просвещения он с глубоким знанием проблем педагогики подсказывал, как следует перестраивать народное образование и налаживать издательское дело, руководители транспорта изумлялись, когда Ленин анализировал работу железных дорог и намечал меры перестройки управления ими. Народные комиссары, ведавшие военно-морскими делами, демобилизацией армии, почти каждый день получали конкретные указания по руководству обучением и воспитанием Красной гвардии, борьбе с анархией, которую сеяли эсеры и меньшевики в действующей армии.

Заканчивалось заседание Совнаркома, но Ленин долго не уходил из своей комнаты. В эти поздние часы к нему неизменно приходил секретарь Военно-революционного комитета Сергей Иванович Гусев с папками, набитыми письмами. Эти письма были для Ленина самыми великими документами. Первое время он старался читать их все лично. Но к концу первой недели после Октябрьского восстания почтальоны приносили письма уже не в сумках, а в мешках. Когда секретарь Совнаркома Горбунов предложил поручить знакомство с письмами работникам секретариата, Ленин сказал:

— Это письма, батенька, а не переписка между нашими наркоматами. В каждом письме голос крестьянина, рабочего, интеллигента. Нужно уметь слушать людей. Порою за корявой фразой скрываются богатые мысли. Сам я не смогу всего прочитать. Хорошо, если бы с письмами знакомился человек с партийным сердцем и умом. Попросите Сергея Ивановича Гусева заняться этим, а вечером мы с ним будем уединяться и слушать голоса России. Только разведайте, как к этому отнесется Сергей Иванович. У него по Военно-революционному комитету нагрузка огромная. Но человек он двужильный, из тех, к кому с работой приходит новая энергия.

— Так, как у вас, Владимир Ильич, — заметил Горбунов. — Я на заседаниях Совнаркома наблюдаю, как некоторые товарищи дремлют, порою даже посапывают, а у вас каждый час прилив энергии. Кажется порою, вы заседания Совнаркома прекращаете с сожалением.

— С очень большим сожалением, Николай Петрович, — вздохнул Ленин. — Только начинаем работать. Стоим у самых истоков государственности. Везде нужно закладывать фундаменты. Ломают наши товарищи все сокрушительно, с великим напором. Им кажется, что доблесть революционера — ломать все. Камня на камне от старого не оставлять. А ломать нужно поменьше, особенно в таких вопросах, как организация промышленности, образование, искусство. И нужно не только ломать, но и быстро новые фундаменты закладывать. Закладывать уверенно, семь раз проверяя, но не бояться ошибок.

Слушая Ленина, Горбунов вспомнил, как однажды пришли к Ленину члены рабочего правления металлического завода Выборгского района с просьбой освободить их от обязанностей.

— Никогда не были директорами, Владимир Ильич, — доказывал один из выборжцев. — Вы уж увольте от этого дела. Сунулись с запалом, а выходит, что ни день, то ошибка. Темное дело для нас — управление.

— Я тоже никогда не был министром, — рассмеялся Ленин, — тем более Председателем Совета Министров. Народ хочет работать, а ошибки… Страшна ошибка, которую не исправляют. А раз заметили — исправьте. В другой раз не допустите. Кто же, кроме вас, должен управлять народным достоянием? Зовите бывших хозяев, учитесь у них. Не идут, саботируют? На то мы и большевики, чтобы проложить такие дорожки, по которым к нам хозяева придут. Текстильщики и кожевники со своими фабрикантами, кажется, уже договорились…

Сегодня Сергей Иванович Гусев появился в сопровождении технического сотрудника Военно-революционного комитета. Молодая работница несла вслед за ним еще несколько папок с письмами.

— Носить вам не переносить, как говорится в старой русской сказке, — приветливо встретил их Ленин. — Если мне такую порцию принесли, сколько же к вам сегодня пришло?

— Четыре полных мешочка, — рассмеялся Сергей Иванович, — под завязочку. И все об одном и том же, о земельке. Но появились и новые вопросы: как будем страну защищать, революцию?

— Есть высказывания, предложения? — живо спросил Ленин. — Оставьте мне эти письма в отдельной папке. Как-нибудь найду паузу, перечитаю.

— Спать нужно идти, — строго и заботливо произнес Гусев. — Уже четверть третьего, Владимир Ильич, Глаза, наверное, слипаются?

— А разве в ВРК другой пояс времени? Сколько у вас там? Половина десятого?

Он посмотрел на Гусева. Его желтое лицо в последние дни стало отекать, под глазами проступила темно-густая синева. Ленин знал, с каким трудом Гусеву, работавшему корректором в военной энциклопедии, издаваемой Сытиным, удалось перед самым Октябрем немного поправить здоровье, подорванное туберкулезом.

— Мы с вами, Сергей Иванович, на одном полозу едем, — поднимаясь из-за стола и с удовольствием потягиваясь, произнес Ленин. Он прошелся по комнате, расправил плечи, сделал несколько кругообразных движений руками. — Разве мужик проспит зарю, когда на сев нужно выезжать? Мы с вами на севе. И пахать нужно, и сеять, и новые пласты поднимать.

Ленин вернулся к столу, взял из папки несколько писем и, тихонько раскачиваясь, начал читать их, быстро откладывая одно за другим.

— Очень своевременные мысли, Сергей Иванович. — Он подошел к Гусеву, укладывавшему письма в ровные стопки, и, взяв за оба локтя, усадил его на стул. — Смотрите, Сергей Иванович, что пишет рабочий из Мурома. «Если армии у нас не будет, то живоглоты съедят нас, сожрут со всеми потрохами, с печенками и селезенками. А про армию что-то вы, товарищ Ленин, ничего не сказали. Старую распустить — это одно, а как с новой быть?» Как с новой быть?

— Нужно создавать.

— Армию или милицию? — Ленин, прищурясь, посмотрел на Гусева.

Гусев понял, что Ленин возвращает его к дискуссии, которая сама по себе возникла в партийных организациях. Было много сторонников создания милиционной армии, они прямо ссылались на решение Второго съезда партии.

— Я сторонник создания армии, — уверенно ответил Гусев, — но армии добровольческой. Армии по принуждению у нас быть не может. В нее народ не пойдет. Старая армия уже рухнула, ее нужно доламывать, не затягивая. Иначе может быть авария. Вдруг хлынет поток с фронта и начнется анархия. Солдат без убеждения — фигура страшная. После трехлетнего сидения в окопах он становится люмпеном.

— То, что старую армию мы сломаем, — это предрешено. Из старой армии уже ничего нельзя создать, — озабоченно произнес Ленин. — Это бредовые мечты Верховского, Духонина, что армию можно почистить и оставить в ней только верных «защите отечества». Тогда в армии останутся только генералы да эсеровские комиссары. То, что армия разваливается окончательно, — это непреложный факт. Этому с успехом содействуют наши армейские комитеты. Но создавать армию нужно. Появляются очаги наших российских вандей. В Оренбурге разбойничает казачий полковник Дутов, на Дону Каледин собирает силы. Украинская рада открыла путь всем казачьим полкам на Дон. Тут уже одними отрядами Красной гвардии не обойдешься. Силе противопоставляют силу. У Каледина, наверное, не меньше десяти дивизий. Оренбургских казаков не так много, да и не все казачьи полки идут там за Дутовым. Жаль, что мы распустили казачий полк Томина. Нужно было задержать в Москве. Интересный казак. Это один из тех, кто будет нашим полководцем. Представляете, какой авторитет у этого человека, если целый полк снял с фронта и повел на помощь москвичам в дни Октябрьского восстания?! Не нужно сомневаться, что такие, как Томин, в дутовские отряды не пойдут. Пришло время серьезно обсудить вопрос об армии в ЦК. От милиционной системы нужно отказываться.

— Но не призывать же в армию, — раздумывая, произнес вслух Гусев. — Слово «призыв» у народа ассоциируется с принуждением. Меньшевики тут же поднимут самум и демагогию о насилии и сознательности.

— То, что в гражданской войне хорошо и великолепно воевать будут только добровольцы, доказано историей, — снова перебирая письма, вымолвил Ленин. — Это понимают даже такие мастодонты муштровой военщины, как Алексеев. Не хочу — не воюю, стою в стороне. И знаете, кто сперва отойдет в сторону? Мужик. Особенно сибирский.

— В добровольную армию не должны проникать чуждые нам классы. Они придут только разлагать ее.

Гусев разыскал какое-то письмо.

— «Вы, гражданин Ленин, — стал читать он строки, подчеркнутые красным карандашом, — и вся ваша совдепия лишили нас, земледельцев, земли. Вы передадите ее лодырям, которые стали батраками только потому, что их отцы пропили свои наделы. Они пропьют ту землю, что вы им раздаете, отбирая у настоящих кормильцев. Мы, землеробы, испокон роду кормили всю Россию и всю армию. А ваши красногвардейцы приходят теперь и забирают наш хлеб. Разве это закон? Такое государство люди скоро поймут и проклянут. Вы всех по ветру пустите». Вот такой субъект проберется в армию и исподволь станет разлагать людей. Путиловцев и выборжцев эта моль не тронет. Их характеры ей не по зубам. Но на неустойчивых людей она действовать будет.

— Очевидно, что армию нужно создавать из добровольцев. Но кто будет их учить? Как? Кто будет командовать частями? — Ленин, наклонясь над бюваром, черкнул несколько слов в блокноте. — Недавно я беседовал с генералом, профессором Николаевской академии. Этот человек, знающий историю армии, не мог припомнить, где и как создавались революционные армии, как обучали их. Маркс и Энгельс говорят только о том, что армия необходима. Нужно вести самостоятельные поиски.

— И не придерживаться догм, — иронически произнося слово «догмы», сказал Гусев. — А наши догматики каждое событие Октября сверяют с Марксом. Уверены, что в революции все должно идти по расписанию.

— Во время метелей даже пассажирские поезда опаздывают, — улыбнулся Ленин.

— Это для начетчиков не аргумент, Владимир Ильич, — продолжал Гусев. — Они перечитывают Маркса и думают, что это справочник по революции.

— Маркса мы будем перечитывать. — Ленин продолжал делать пометки в блокноте. — Но о том, какую и как создать армию, посоветуемся с народом. Рабочий класс России создал свою Красную гвардию и заставил предпринимателей содержать ее, вооружать. Вот где исток армии будущего. Иные мудрецы думают, что армию можно копировать, строить по каким-то шаблонам, по эталонам. Она вся слепок с того строя, что ее порождает, как метко сказано Энгельсом. Она вся от экономики того времени, в какое создается. Наша армия будет особенной, небывалой. В ней каждый солдат будет знать, за что он борется. Кстати, Сергей Иванович, удалось найти того солдата, который задержал руководителей юнкерского заговора? До сих пор нет? Какие скромные люди! Из таких вырастет непобедимая армия. Пролетарии города пойдут в нее добровольно. С нашими вандеями мы справимся даже партизанскими методами. Но если начнется интервенция…

— Интервенция? — настороженно спросил Гусев.

— Вы думаете, они ее не начнут? Эти колонизаторы? Англия бредит Средней Азией. Франция считает Донбасс своей колонией, а Америка, гм, у той аппетиты на Сибирь. Соединенным Штатам хочется укрепиться на восточном берегу Тихого океана. Наполеона они сдавили континентальной блокадой. Нас начнут блокировать со всех сторон. Чем скорее мы создадим армию, тем в большей безопасности будет страна. И не нужно дожидаться, пока произойдет слом старой.

— Но пока еще неясно с миром. Как отнесутся к нашему предложению немцы?

— Это вопрос предрешенный. Они ухватились за наше предложение о перемирии, потому что могут перебросить войска с Восточного фронта на Западный. Но если даже они завтра предложат заключить договор, мы немножко повременим. Переговоры мы затянем и договариваться обязательно направим Троцкого. А на письма о войне мы будем отвечать народу прямо, что заключим договор о мире, даже если страны Согласия откажутся прекратить войну. Пусть воюют. А мы будем заниматься строительством. И создадим армию, свою, социалистическую, из добровольцев… А сейчас, Сергей Иванович, прошу вас, спойте. Давно не слышал «Нелюдимо наше море».

Гусев не заставил упрашивать себя. Откашлявшись, он запел мягким, глубоким баритоном. Отработанный голос мастерски передавал настроение бурной, зовущей песни.

Ленин поднялся из-за стола, подошел к окну и, вглядываясь в белесоватую темноту ночи, вслушивался в мелодию. В оконном стекле отражалось худое скуластое лицо, на крутом лбу разгладились морщины. Вдруг скрипнула и немного приоткрылась дверь. Ленин обернулся, увидел безусого часового, удивленно слушавшего пение. Он улыбнулся молодому красногвардейцу и приложил указательный палец к губам.

7

Заседание Совнаркома подходило к концу.

Народный комиссар внутренних дел Петровский закончил доклад об организации отделов. По лицу его было видно, что сам он не удовлетворен проектом создания органов управления внутренними делами страны.

— Жду теперь хорошей выволочки. — Петровский приподнял папку с проектом и передал Ленину.

— Выволочку устраивать не будем. — Ленин возвратил ему папку. — Но после вашего доклада, Григорий Иванович, ясно, что юристов у вас в наркомате пока нет, а без юристов во внутренних делах порядка не навести.

— Где же их найти, Владимир Ильич, присяжных поверенных? — пожал плечами Петровский. — Тех, которые были в судах и прокуратурах, к своим учреждениям не подпустим. С ними к нам столько бюрократических гнид приползет, что не оберешься.

— Бюрократические гниды, — рассмеялся Ильич, — это метко сказано. Такие юристы нам не нужны. К своим нужно обращаться. К тем, кто защищал наших товарищей, кто с нами на баррикадах был: Красиков, Курский, Стучка, Подвойский…

— Недоучившийся юрист, — заметил Подвойский. — Проходил изучение процессуальных кодексов и Свода уложений законов Российской империи на казенный кошт.

— Тех юристов, которые знали одно правило: «А потому, а посему посадить его в тюрьму», мы через порог к себе не пустим, — продолжал Ленин. — Будем помогать вам, Григорий Иванович, но только не готовьте наспех проекты. Кстати, это касается всех. На проектах и докладах, которые сдаете в секретариат Совета Народных Комиссаров, на первом листе должно быть краткое изложение темы.

— Нужно предупредить всех саботажников, что церемониться с ними не будем, — предложил заместитель Петровского Лацис.

— С саботажем служащих мы покончим, а саботаж военного начальства — дело опасное, — Ленин посмотрел на члена комитета по военным и морским делам Крыленко, обросшего, с воспаленными от постоянного недосыпания глазами. — Главное командование армией явно саботирует. Когда была, Николай Васильевич, отправлена радиотелеграмма главнокомандующему Духонину с предписанием начать переговоры о перемирии?

— Скоро истекут сутки, — ответил Крыленко.

— Почему же вы не требуете от подчиненного немедленного ответа? — Ленин говорил сурово. — Почему Духонин не выполняет приказа о переговорах с немецким командованием? Съезд Советов постановил начать переговоры о мире. Решение съезда — это решение народа. Выходит, что у генерала Духонина есть какие-то более важные дела, нежели выполнение воли народа?

— Чем занят генерал Духонин — хорошо известно, — усмехнулся Сталин. — Зачем ездили в Могилев господа Чернов и Авксентьев, какие разговоры вели там с Духониным, гадать не приходится. В Петрограде уже на рынках судачат о том, как меньшевики и народные социалисты обивают пороги послов, предлагая своих лидеров на посты премьеров.

— Эта листовка, — Ленин поднял со стола небольшую прокламацию, — привезена из Минска. Эсеры сочинили воззвание к солдатам. Они сулят образовать новое правительство с участием всех партий, заявляют, что его признают сразу все иностранные державы. Они идут на прямой обман, уверяя солдат, что это новое правительство приступит немедленно к переговорам. Листовку, очевидно, сочиняли комиссары, назначенные Временным правительством. Бездействие и молчание Духонина возмутительны! Я предлагаю принять самые решительные меры и потребовать от Духонина выполнить постановление съезда Советов.

— Я сейчас же отправлюсь к прямому проводу, Владимир Ильич, — сказал покрасневший Крыленко. — Я повторю приказание.

— Действовать надо еще решительнее, — Ленин поднялся из-за стола. — Я предлагаю выделить делегацию из состава правительства. Она должна вызвать к прямому проводу Духонина и потребовать немедленного выполнения отданного ему приказа. Прошу называть кандидатов.

— Ленин! Сталин, Крыленко! — раздались голоса.

— Ставлю на голосование. Кто за названных кандидатов? Единогласно. Нам нужно отправляться немедленно.

— Владимир Ильич, раньше выеду я, — предложил Крыленко, — передадим вызов Духонину.

— Не беспокойтесь, Николай Васильевич, начальник телеграфа уже получил приказание вызвать генерала Духонина к двум часам ночи.

По пути из Смольного в Главный штаб для переговоров с Духониным Ленин не обронил ни одного слова.

На телеграфе Главного штаба их встретил комиссар центрального телеграфа, по-военному доложил:

— Товарищ Ленин, по вашему приказанию аппарат для переговоров подготовлен. Работать будет телеграфист Тихменев.

— Запросите Могилев, товарищ Тихменев: временно исполняющий обязанности Верховного главнокомандующего у аппарата? — приказал Ленин.

Поползла лента. Ленин прочел вслух:

— «Дидерихс». Это не та личность, которую вызывали. — И тотчас продиктовал Тихменеву: — Попросите исполняющего обязанности главковерха. Если генерал Духонин не несет этих обязанностей, то попросите лицо, которое его заменяет. Насколько нам известно, генерал Духонин своих полномочий еще не слагал.

— Интересно, какой ход сделают они, — озадаченно произнес Сталин.

Ленин стал принимать от Тихменева новую ленту.

— «Исполняющий должность главковерха генерал Духонин ожидал вас до часу ночи, теперь спит. Аппарат не действовал, а затем был занят Ставкой».

— Запросите их, получена ли радиотелеграмма Совета Народных Комиссаров и что сделано для исполнения приказа?

Из аппарата поползла пустая лента. Тихменев стал проверять исправность аппарата и только пожимал плечами.

Ленин, заложив одну руку в карман, другой поглаживая себя по голове, спокойно ждал ответа Ставки.

— Сейчас начнется декламация, будут увертываться от прямого ответа, — сказал он.

— Отвечают. — Тихменев передал ленту Ленину.

Ставка пыталась оправдать свое молчание. Она сообщила, что телеграмма государственной важности была принята без номера и без даты, поэтому генерал Духонин попросил генерала Маниковского подтвердить ее подлинность.

— Что же ответил на этот вопрос Маниковский, в каком часу был послан запрос и каким образом, — сразу же продиктовал Ленин, — по радио, по телефону или по телеграфу?

Ставка немедленно ответила:

— Ответа еще не получено, и час назад послана просьба ускорить ответ.

— Прошу точно указать, в котором часу и каким именно способом послан первый запрос. Нельзя ли поскорее?

— Телеграмма была послана генералу Маниковскому по аппарату и по радио, — отвечала Ставка. — В котором часу, сейчас скажут.

После длинной паузы снова поползла лента:

— Телеграмма передана в девятнадцать часов пятьдесят минут.

— Почему одновременно не был послан этот запрос мне? Главковерху известно, что генерал Маниковский — лицо, в обязанности которого входит техническая работа, снабжение и продовольствие, в то время как политическое руководство деятельностью военного министра и ответственность за таковую лежит на мне.

Ленин отошел от аппарата, предугадывая, что в Ставке долго будут сочинять ответ на этот категорический запрос.

— Отвечают, — тихо сказал Тихменев.

— Что и следовало ожидать: «По этому поводу ничего не можем ответить», — прочитал Ленин. — Сейчас мы заставим их отвечать. Передавайте, товарищ Тихменев… Мы категорически заявляем, что ответственность за промедление в столь важном государственном деле возлагаем всецело на генерала Духонина, и безусловно требуем, во-первых, немедленной посылки парламентеров, а во-вторых, личной явки генерала Духонина к проводу завтра ровно в одиннадцать часов утра. Если промедление с началом переговоров о перемирии приведет к голоду, развалу, поражению или к анархическим бунтам, то вся вина ляжет на вас, о чем будет сообщено солдатам.

Сразу же выползла из аппарата лента ответа.

Ленин, принимая ее, прищурился.

— «Об этом я доложу генералу Духонину», — прочел он. — Не хватило выдержки у генерала Дидерихса. Мне кажется, Дидерихс говорил под диктовку Духонина.

— Когда доложите? — продиктовал Ленин. — Сейчас? Тогда ждем Духонина.

— Сейчас разбудят, — улыбнулся Тихменев, передавая ленту Ленину. Он не успел ее оторвать, как из аппарата снова стала выходить лента.

— «У аппарата временно исполняющий обязанности главковерха генерал Духонин», — прочел Ленин.

Крыленко и Сталин вплотную подошли к аппарату.

— Передавайте, — сказал Ленин. — Народные комиссары у аппарата. Ждем вашего ответа.

Закончив фразу, Ленин приподнял руку, как бы призывая большую невидимую аудиторию к вниманию.

Ответ стал поступать. Ленин молча пробегал текст телеграммы, передавал ленту Сталину и Крыленко. Духонин запрашивал о том, получил ли Совет Народных Комиссаров какой-либо ответ на свое обращение к воюющим государствам о мире, как поступят с румынской армией, будет ли перемирие сепаратным, общим или частным.

— Придется разъяснять недоумевающему генералу. — Опираясь руками на аппарат, Ленин продиктовал: — Текст посланной вам телеграммы совершенно точен и ясен, в нем говорится о немедленном начале переговоров о перемирии со всеми воюющими странами, и мы решительно отвергаем право замедлять это государственной важности дело какими бы то ни было предварительными вопросами. Настаиваем на немедленной посылке парламентеров и извещении нас ежечасно о ходе переговоров…

— Что и следовало ожидать, — иронически произнес Ленин, пробежав ответ Ставки. — Только послушайте, Николай Васильевич: «Вопросы мои чисто технического характера, без разрешения которых невозможно ведение переговоров». Эдакий беспомощный юнкеришко, а не главнокомандующий.

Ленин знаком дал понять Тихменеву, что начинает диктовку:

— Вы не можете не понимать, что при переговорах возникает много технических, вернее, детальных вопросов, на которые мы дадим ответ по мере того, как эти вопросы будут возникать или ставиться неприятелем, поэтому еще раз и ультимативно требуем немедленного и безоговорочного начала формальных переговоров о перемирии между всеми воюющими странами. Благоволите дать точный ответ.

— Что остается теперь ответить Духонину, — сказал Сталин, — каждому понятно, что от него требуют не заключать перемирия, а только начать переговоры.

— Он прекрасно понимает все. Он понимает, что его ожидает, если он откажется начать переговоры о перемирии. Но он, очевидно, получил уже соответствующую консультацию от военных миссий.

Ленин посмотрел на аппарат. Снова выходила пустая лента.

— Духонин ищет формулу отказа вести переговоры… Ну, кажется, нашел. «Я могу только понять, — читал Ленин, — что непосредственные переговоры с державами для вас невозможны, тем менее они возможны для меня от вашего имени. Только центральная правительственная власть, поддержанная армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников, чтобы придать этим переговорам нужную авторитетность для достижения результатов. Я считаю также, что в интересах России заключение скорейшего всеобщего мира».

Ленин еще раз перебрал ленту телеграммы и кивнул Тихменеву:

— Отказываетесь ли вы категорически дать нам точный ответ и исполнять нами данное предписание?

Духонин стал отвечать сразу, как только были переданы последние слова вопроса Ленина.

«Точный ответ о причинах невозможности для меня исполнить вашу телеграмму я дал и еще раз повторяю, что необходимый для России мир может быть дан только центральным правительством. Духонин».

Ленин стоял выжидая, пока с телеграммой ознакомятся Крыленко и Сталин.

Лицо его было напряженным, резко проступили скулы.

— Я предлагаю закончить разговор с этим генералом, выжидающим приказа какого-то центрального правительства, — сказал Ленин, — его нужно уволить от исполнения обязанностей главковерха. И назначить на его место… вас, Николай Васильевич. — Он перевел взгляд на Крыленко.

— Это единственно приемлемое решение в создавшихся условиях, — согласился Сталин.

Ленин показал Тихменеву глазами на клавиши аппарата и стал диктовать, отделяя каждое слово:

— Именем правительства Российской республики по поручению Совета Народных Комиссаров мы увольняем вас от занимаемой должности за неисполнение предписания правительства и за поведение, несущее неслыханное бедствие трудящимся массам всех стран и в особенности армиям. Мы предписываем вам под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дел, пока не прибудет в Ставку новый главнокомандующий или лицо, уполномоченное им на принятие от вас дел. Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко… Подпишите так: Ленин, Сталин, Крыленко.

Владимир Ильич вынул часы и покачал головой.

— Время позднее, половина пятого, но спать не придется. Сейчас поедем на «Новую Голландию»[2]. Мы передадим всей армии и флоту приказ о смещении Духонина и назначении Крыленко, через голову офицерского корпуса обратимся с призывом к солдатам, пусть берут дело мира в свои руки, прекращают военные действия, связываются с австро-германскими солдатами. Нужно немедленно разработать план нейтрализации Духонина. Можно ожидать любых эксцессов со стороны этих поклонников войны. Вы должны переехать в Ставку, занять ее. Возглавить войска — это значит в наших условиях получить инициативу для переговоров о мире. План занятия Ставки разработать в ближайшие дни. А завтра выехать на Северный фронт и сообщить немецкому командованию о нашем желании заключить перемирие.

8

Из Могилева шли недобрые вести. Духонин подтягивал ближе к Ставке надежные части, обратился за поддержкой к донскому атаману Каледину, пригласившему членов правительства Керенского на Дон. Общеармейский комитет, находившийся при Ставке, в котором главенствовали эсеры и меньшевики, рассылал в войска воззвания, обвиняя большевиков в «расколе демократии», зачине гражданской войны. Он не скупился на краски, стремясь доказать, что большевики не способны править страной, руководить армией. Комитет пытался обмануть солдат обещаниями начать мирные переговоры.

Из Могилевского Совета депутатов по указке Комитета в Совнарком шли телеграммы с просьбой об отстранении Духонина от должности, но «без насилия», и в то же время о «непризнании» Крыленко главковерхом. Бывший Верховный комиссар армии, ставленник Керенского, эсер Станкевич настаивал, чтобы Крыленко в Ставку приехал один, без воинских частей.

— Дальше откладывать занятие Ставки нельзя, — сказал Ленин после телеграммы Станкевича на совещании военных работников в Главном штабе. — Крыленко должен немедленно направиться в Могилев.

— Мы готовы выехать, — доложил Крыленко. — Уже сформировали отряд матросов, готов бронепоезд.

— Вы полагаете, что Духонин вышлет вам навстречу фанфаристов и торжественно передаст свои полномочия? Сколько матросов и красногвардейцев выедут с вами? — Ленин взял поданный ему Крыленко список. — Всего-навсего четыреста человек?! У Духонина в Могилеве одних офицеров больше, при этом они лучше вооружены, чем наши солдаты и матросы. Они, несомненно, окажут сопротивление. Необходимо не только занять все учреждения Ставки, но и нейтрализовать все части, которые Духонин успел подтянуть к Могилеву. Ставку следует взять в тиски. Немедленно направьте товарища Тер-Арутюнянца в штаб Юго-Западного фронта. Командование его не поддерживает Духонина. С Юго-Западного фронта срочно двиньте несколько эшелонов к Могилеву. Как только они начнут продвигаться, вы, товарищ Крыленко, выедете из Петрограда. По пути поднимете несколько полков, погрузите в эшелоны и тоже двинете к Могилеву. Все время держите связь с нами, с товарищем Тер-Арутюнянцем. Части с Юго-Западного и с Северного фронтов должны вступить в Могилев одновременно. Перед поездкой нелегально пошлите агитаторов в части Могилевского гарнизона, пусть расскажут о всех мероприятиях Советской власти, о наших декретах, о том, как свергли Керенского. Есть другие планы, дополнения к этому?

— Дополнять нечего. Мы обеспечим нормальное движение эшелонов, идущих к Могилеву, — заявил Антонов-Овсеенко.

— Рассчитайте, как будут продвигаться эшелоны, — предупредил Ленин, — сегодня же пошлите в Ставку людей со специальными поручениями вести разведку. Пусть свяжутся с теми полками, на которые мы можем опереться… Что намерены делать после занятия Ставки? — спросил Ленин у Крыленко.

— Приказать частям, чтобы продолжали братание, не вели военных действий.

— Это обязательно нужно обеспечить, — одобрил Ленин, — но этого мало. Начинайте готовить части к демобилизации, определите очередность увольнения солдат по возрастам. Постепенно эвакуируйте в глубокие тылы оружие, обмундирование, продовольствие. Это нам пригодится для своей армии — социалистической.

— Кто должен вести действия против Каледина, других контрреволюционных групп на территории страны? — спросил Антонов-Овсеенко. — Какие силы, кто возглавит их?

— А вы что предлагаете?.. Нужно особое командование, части, способные громить врагов, а не просто воевать, — раздумывал Ленин, — это решим не откладывая. Я думаю, что мы создадим штаб по борьбе с внутренней контрреволюцией. Подчиним ему героев-балтийцев, лучшие отряды Красной гвардии и те полки старой армии, что сразу стали под наши знамена. Подчиним этот штаб народному комиссару по внутренней обороне товарищу Антонову-Овсеенко.

9

К Смольному непрерывно шли люди, подъезжали самокатчики, машины, вестовые на лошадях. По ближним улицам тянулись вереницы пешеходов, впервые попавших в столицу, — ходоков из дальних мест.

Россия текла в Смольный со своими надеждами, думами, сомнениями…

В середине ноября секретарь Совнаркома Горбунов доложил Ленину, что к нему приехали с каким-то важным поручением своего коллектива текстильщики Ликинской фабрики. А через несколько минут в приемную несмело вошли худощавый мужчина с характерным для ткача прищуром глаз и невысокая круглолицая женщина. Они остановились на пороге, оглядываясь.

— Здесь нам товарища Ленина подождать или куда еще пройти? — спросил мужчина. — Из Ликина мы, общим собранием посланы.

Горбунов поднялся из-за пишущей машинки.

— Владимир Ильич сейчас вас примет. — Он приоткрыл дверь в кабинет, заглянул и широко распахнул ее. — Проходите.

Ленин говорил по телефону.

— Прошу, проходите, товарищи, — он отвел от лица телефонную трубку и свободной рукой указал на стулья перед столом. — Присаживайтесь… Я вам сам позвоню, — сказал Ленин в трубку. — Сейчас ко мне пришли текстильщики с самой Мещеры. Из Ликино.

Ленин вышел из-за стола, пожал руки текстильщикам, подвел их к стульям перед письменным столом, сам сел напротив.

— Как добирались?

— На поезде, — хмуро сказал мужчина, — и то еле пристроились на тормозной будке.

— Что у вас, в Ликино? — спросил Ленин. — Текстильщики за мир или за войну до победы?

— Ужли воевать не перестанут? — встревожилась женщина. — Голодаем. Робить-то некому. Мы всем миром за мир.

— Войну мы прекратим, — уверил ее Ленин. — Это воля и желание народа, мы их выполним. Вы с какой фабрики, со Смирновской или с Зиминской?

— Со Смирновской, — ответил мужчина. — Прослышаны, значит, про наши места?

— Бывал почти четверть века назад, — сказал Ленин. — Простите, как вас по имени-отчеству?

— Морозкин Иван Семенов.

— А я Тимофеева Анна, — приветливо объявила женщина, — на ватерах в прядильной работаю.

— Как живут в Ликино? Дошли до вас Декреты о земле, мире? — Ленин переводил взгляд с одного на другого собеседника. — Как работаете?

— Декреты до нас доходят, — сдержанно сказал Морозкин, — только какое настроение может быть, ежели работы нет… Закрыл фабрику Смирнов.

— Заказов нет, Иван Семенович? — спросил Ленин.

— Заказов столько, что не переработаешь, — уже не сдерживая себя, негодуя, начал рассказывать Морозкин. — Смирнов не желает их выполнять. Как министром у Керенского стал, пугать зачал, что солдат пришлет с нами расправляться. А ноне по-другому: «Вас, большевиков, голодом удушу».

— В мае остановил фабрику и расчета не дал, — сказала Тимофеева. — И работы всех лишил.

— Что же вы намерены делать? — озабоченно спросил Ленин.

— Фабрику пускать, — решительно ответил Морозкин, — и самим заказ выполнять. Созвали собрание и постановили — просить новую власть, чтоб отдали нам фабрику. Вот и прошение, и все документы, — Морозкин вытащил из бокового кармана объемистый пакет.

— Для этого нужно национализировать фабрику, — Ленин вынул из пакета бумаги, просмотрел их, что-то подчеркивая на полях.

— Поспособствуйте нам, — сказала Тимофеева. — Барышников к вам напутствие дал, мол, у товарища Ленина есть права отдать фабрику рабочим.

— Есть такое право у нашей власти, — подтвердил Ленин.

— Значит, нам бумагу выдадут, — обрадовался Морозкин, — что правительство разрешает фабрику в свои руки взять?

— Такая бумага, Иван Семенович, называется декретом, — пояснил Ленин, — бланков для них у нас много. И подписать их — дело недолгое. Но нужно взвесить, как вы будете управлять фабрикой, как будете работать.

— Мы ведь спокон веку работаем, — сказала Тимофеева. — Ой, товарищ Ленин, поискать таких работников и мастериц, как в Ликино! Не Смирновы за нас пряли-ткали, белили, печатали.

— Тут дело посложнее, товарищ Тимофеева, чем ткать и прясть. Нужно уметь считать, торговать, знать, куда и какие направлять товары. Знать, как ваше производство связано с рынком — отечественным и международным.

— Достигнем, всего достигнем, — уверенно сказал Морозкин. — Поди, в книжках про это написано. У нас грамотные люди есть. Прочтут, обучатся.

— Уверенность — большое дело. — Видно было, что Ленин что-то взвешивал в уме. — Но в книжках пока об этом не сказано. Не написано таких книжек. Их напишут потом, после вашего опыта. Учиться нужно у купцов, у старых специалистов.

— У плутов этих? — возмутилась Тимофеева.

— Пусть плуты, но раз умеют вести дело, нужно учиться у них, — подчеркивая каждое слово, говорил Ленин. — Нужно разыскать тех, кто у них все дело вел. Инженеров, что с фабрики сбежали, вернуть, рабочий контроль создать.

— Как же нам к нашим тряпичникам возвращаться теперь, — сникшим голосом произнесла Тимофеева. — Не поверят они, что Ленин отказал нам фабрику передать. Всю вину на нас покладут — не так ему рассказали про наше бедствие.

— Декрет мы издадим, — успокоил ее Ленин. — Отказать не имеем права. Если рабочие постановили национализировать фабрику, мы обязаны выполнить их волю. Но, подписывая декрет, мы обязаны потребовать от вас организовать управление предприятием, наладить учет, контроль, обмен продуктов, вести торговые дела. Это очень хитрая механика. Придется учиться у буржуазных специалистов, у купцов. Без этой науки мы социализма не построим. Так и передайте товарищам ликинцам… Декрет о национализации мы издадим.

— Сейчас телеграмму нашим отобьем, — весело сказал Морозкин. — Ей-богу, товарищ Ленин, управимся с фабрикой.

— Обязательно пригласите специалистов, что вели технические и коммерческие дела у Смирновых. Разъясните им, что Советская власть приглашает специалистов к себе на работу. Платить будем хорошо. За учебу надо платить… А декрет мы утвердим на заседании ЦИКа. Его передаст вам товарищ Горбунов. Ваша фабрика пока будет первая национализированная. А первой нужно всем пример показывать, как хозяйствовать. Организуйте рабочий контроль. Побывайте у петроградских текстильщиков. Они умело налаживают контроль. Смелее за все беритесь сами, не бойтесь ошибок. Как только вернетесь на фабрику, изберите рабочих-контролеров. Комиссара фабрики назначит Шляпников — народный комиссар труда. Не слушайте крикунов, которые от всего, что создал капитализм, открещиваются, все готовы ломать. Поменьше ломайте, используйте опыт капиталистов. Но контроль, контроль над производством — это ваше первейшее дело…

— Владимир Ильич, пришли члены коллегии Наркомпрода Козьмин и Якубов, — приоткрывая дверь кабинета, доложил Горбунов. — По вашему срочному вызову.

— Пусть заходят. Я сейчас с товарищами из Ликино беседу закончу, позаботьтесь о них…

Ленин проводил ткачей к двери. В кабинет вошли Якубов и Козьмин.

— Делегацию ликинских текстильщиков принимал, — пожимая руки пришедшим, сказал Ленин, — обратились с ходатайством национализировать фабрику. Поддержим их, но беда — нет специалистов. Скажите, в какой мере можно рассчитывать на вашу инженерную братию? — обратился он к Козьмину. — Как насчет активной контрреволюции?

— Инженеры-производственники, те, кто руководил цехами, участками, будут работать, — уверенно ответил Козьмин. — Рабочие относятся ко многим из них неплохо. Производственную машину не остановишь. Среди администраторов, разных членов правлений найдутся такие, кто нашим начинаниям будет противодействовать.

— Тащите инженеров, товарищ Козьмин! Тащите их в Смольный! Они очень нужны. Пусть рассчитывают на наше хорошее отношение. Будем относиться к ним лучше, чем капиталисты… Они сами потом поймут, что делают великое дело!.. А сейчас мы с вами подумаем о хлебе насущном. Плохо храним зерно, еще хуже мелем. Большие потери. Вы, товарищ Козьмин, в этих делах дока — за вами совет. Что можно сделать? Как быстрее навести порядок в этом огромном, раздробленном хозяйстве?

10

Ноябрьским утром, по-петроградски безликим и темным от насевших прямо на крыши туч, в особняк графини Паниной вошел сутулый, медлительный человек, в мятой бекеше, с заспанным, немытым лицом, — член военной секции партии эсеров Семенов. Вошел, как все, привыкшие к конспирации и слежке: прежде чем открыть дверь, не оборачиваясь, осмотрел улицу, вглядываясь в зеркальное стекло парадного. Войдя, постоял у лестницы, потом стал обходить комнаты, залы, будуары панинского особняка. Всюду была сутолочь, заседали какие-то комиссии, шли бестолковые споры. На его вопрос, где найти военную секцию, удивленно пожимали плечами. Только один из встреченных сказал, что секцию представляет один Герценштейн, но и он в отъезде, а кто-то из «боевиков» помещается на антресолях.

За ломберными столиками, принесенными в пустую комнату, сидели старые знакомые Семенова — маленький, желтый, костлявый Глебов, бывший сельский учитель, прославившийся побегом с заседания окружного суда; бородатый, высокий, похожий на былинного молодца матрос Авенир Пескарев, приятель Савинкова, подготавливавший в Христиании покушение на Николая II.

Посредине комнаты, у окна, на атласной банкетке восседал одутловатый крестьянин средних лет в нагольном тулупе, зажав между ногами большой полотняный мешок, доверху чем-то набитый.

— О, Гриня! — приветствовал Семенова Пескарев. — Заходи. Вот этот мужик тебе расскажет, — обращаясь к крестьянину и показывая глазами на Семенова, продолжал Пескарев, — этот уважит. Все по полкам разложит. Заходи, Гриня. Садись. Кури. — Он раскрыл красиво инкрустированную коробку с папиросами, стоявшую на столе. — Настоящий «Лаферм».

— Откуда? — спросил Семенов, садясь на подоконник.

— Друзья угостили. Ваньку Бондарева помнишь? Переметнулся к анархистам, живут теперь на даче Чернова. Ванька там комендантом. «Мы, — говорит, — как Ватикан в Риме. У нас отдельное государство в Питере. Свое войско, своя казна, и никаких правителей, никаких конституций».

Семенов слыхал об этой даче анархистов, которых в городе было немало. На загородных виллах, в особняках обосновались дезертиры, уголовники, сдружившиеся с теоретиками из анархистских газеток.

— Завели себе наводчиков в богатых домах, — рассказывал Пескарев. — Являются ночью: «Гони контрибуцию». А нет — получай свинцовую резолюцию. И гонят, и гонят, — восторженно хохотал он. — Молодцы! Огневики. Где пропадал, Гриня?

— Наверное, за орденом ездил. В Англию или Америку, — поддел Глебов. — Раньше давали медали за спасение на водах. Теперь нужно новую медаль учреждать — за спасение премьеров. Смотри на человека и завидуй, Авенир. Самого Керенского спас. Если бы не переодел его в матросский костюм да не вывел через черный ход, пришлось бы Керенскому вместе с Красновым к Ленину с повинной являться. Где потом пропадал, Гриня?

— Мотался, — махнул рукой Семенов. — Вы все заседаете? Говорильню развели. Дождетесь, когда вас большевики в «Кресты» стащат.

— Подождем. Поживем. Увидим, — хитро подмигивая, произнес Глебов. — Будет ведь все-таки Учредительное собрание. Даже у большевиков не хватает пороху отменить его.

— Учредительного ждать — значит себя по рукам связать. Большевики не зевают, — раздумывал вслух Семенов. Сквозь покрытое пылью окно на его большое, скуластое лицо падал скучный серый цвет зимнего дня.

— Мы тоже не лыком шиты, — возразил Пескарев. — Теперь союзнички поняли, что такое наша партия. Раньше мы набивались на прием к послам, а теперь сами послы ездят, просят — возьмите армию в свои руки.

— Что же брать? — удивился Семенов. — Армии нет. Я поездил, увидел: все расползлось. На станциях эшелонов полно, солдаты сами себя демобилизуют, солдаты…

— Где демобилизуют, а где и мобилизуют, — зло прервал его Глебов. — Там, где комиссарами наши, ударные полки формируются.

— Наши комиссары, — обозлился Семенов. — Сколько их осталось? Военного отдела у нас нет. Герценштейн все лекции об армии читает, а большевики начинают создавать армию.

— Большевики армию? — удивился мужик с мешком. — Это кто же им разрешит?

— Тебя как зовут? — спросил его Семенов. — Откуда явился?

— Из Ядринска. Тихон Снетков. Шабры мы с Авениром.

— Вот вернешься в село, тебя пришабрят под ружье и поставят в Красную Армию! — со злорадством крикнул Семенов.

— Нет такой армии, — уверенно сказал Снетков. — А в Красную гвардию — по добровольчеству. Туда только фабричные да наши галахи идут.

— Вот тебя вместе с галахами и поставят в строй, — накалился Семенов. — Не заседать нужно, — уже обращаясь к Пескареву, доказывал он, — а нюхать, чем большевики живут. Вчера Ленин в военном министерстве с генералами совещался, как срочно десять корпусов создать, румынскую дырку заткнуть.

— Тебе что, сорока на хвосте принесла? — завидуя осведомленности Семенова, желчно спросил Глебов.

— Не сорока, а наш человек. Вчера ночью встретил на Владимирской, в клубе. Зашел от тоски в картишки переметнуться. Вижу, штабс-капитан за столом. Лицо знакомое! Наш! Из саратовской организации. Вместе перед войной привлекались по одному делу. Учитель, в офицеры выскочил. С «царем» в голове человек. У Мехоношина теперь в штабе. Он мне все и изложил. Там рассуждают так: по городам Октябрьская революция прошла с победой, а в деревне она еще только брезжит. Большевики думают мирным договором союз с середняками завоевать…

— А справного мужика всего лишить, — гневно прервал его Снетков. — Это мы раскусили, как пирог разжевали. Только раньше все они с голоду передохнут. Орут — «свести под корень кулака!». Кулак не дворянин, ему землю ее жаловали. Сам ест и других кормит. А теперь отдай землю прощелыгам. Россия века на мужичьей силе держится, не на мартенах и домнах. Кайзер всю технику собрал, а нас сломать не смог. А там собрались дворяне и думают на земле рай по Марксу утверждать. У нас коммуна не приживется. Мы коммуной жили. Вся Европа в рот феодалам смотрела, когда господин великий Новгород учредил вече. И мы ныне утвердим свое, крестьянское. Заставим все страны перед нами в пояс сгибаться, за хлебом идти, за льном, за маслом, за лесом, за рудой. Их прижучим еще, этих бутербродников.

— Так вот ты какой, дядя, — восхитился Семенов. — С виду сырой, а внутри кремянной!

— Это актив наш, — раскатисто смеясь, похлопал шабра по плечу Пескарев. — Земляная сила. Мы самая могучая партия. «Беки» увидели, сколько понаехало людей на мужицкий съезд. Пришли сами просить слова.

— Все эти съезды, разговоры — демагогия, — по-прежнему раздраженно сказал Семенов. — Действие на слезоточивые железы. Нужны теперь народу наши рассказы о каторге. Только утро любви хорошо. Прошло то время, когда на руках носили бабушку русской революции. Я видел, как казаки встретили Гоца в Царском Селе. Он им о своих страданиях на каторге, а казаки его к матушке, к едрене марковне… Большевики, пока наши верховоды спорили о том, выкупать у помещиков землю или нет, декретировали то, чего народ желал. Теперь мужик стоит и раздумывает, за кем идти, кого слушать… А мы все ждем помощи от союзничков…

— Ты тоже развел антимонию. Что, по-твоему, распустить партию? — набросился на него Глебов.

— Она самораспускается. Гоц в Общеармейском комитете вымаливал поддержку. Они его выслушали и отказали. Приехал сюда, а здесь… Что у нас есть? Где военная организация?

— Что же ты предлагаешь?

— Использовать обстановку. Идти на заводы. У нас еще есть сильные организации на Ижорском, Обуховском и других заводах. Организовать восстание в Петрограде. Создать боевой штаб. Они захватили власть на съезде Советов, а мы ее захватим на Учредительном собрании.

— Наши делегаты в разъезде. И вернутся ли? Ведь против них большевики уже возбудили судебное дело. Их арестуют, как только они появятся здесь.

— Не тронут. Большевики знают, кто за нами и как это может повернуться. Мы не можем просто использовать момент. Не нужно было за этой кликушей Мартовым уходить со съезда Советов. Нужно учиться у противников. Если бы мы не сидели сложа руки, ни одного орудия не вывезли бы с Обуховского завода. Ленин руководил организацией обороны. Он ездил на Путиловский. Приказал выдвинуть артиллерию против юнкеров. А наш ЦК не оставляет кабинетов.

— Что же, по-твоему, делать?

— Создать боевой центр. Ноги без головы не ходят. Убрать всю большевистскую верхушку.

— Это невозможно. Это значит вызвать террор. Выборгский и Нарвский районы уничтожат всех демократов. Уничтожат нас.

— Даже посылать на этот акт нужно уметь. Не дурачков из юнкерских училищ, которые каются и закатывают истерики. Пусть его уничтожат рабочие. Те питерцы, в которых он влюблен и которые помогли ему совершить революцию. Или солдат-крестьянин. А кого мы набрали в боевые группы? В бронедивизионе студентики. Они боятся даже машину увести, не только прицелиться в кого-нибудь. Словоблуды. Не понимают, что Герценштейн и Гоц не могут быть вождями крестьянской России. И нам нужно выбираться из этого пролетарского пекла. В самый центр России, на Волгу, в Сибирь. Там большевиков мало.

— Мы будем посылать своих военных специалистов в их армию.

— Это уже начали делать левые эсеры.

— Левые. Правые. Эсер есть эсер. Одни вернутся к нам. Другие уйдут к коммунистам… Савинков прав. Нужен террор. И нужна военная организация.

Из дневника Огюста Жозье.

10 декабря 1917 г.

«С каждым днем все труднее разобраться в происходящем. Раньше я думал, что новое правительство, назвавшее себя Временным, сделало заявление о созыве Учредительного собрания для того, чтобы успокоить кипение политических вод.

«Это обещание просто-напросто дипломатический вольт, — уверяли меня в кругах буржуазной интеллигенции. — Русские Робеспьеры никому не уступят власти…» Но на днях появилось в печати согласие Ленина баллотироваться в Учредительное собрание.

Вместе с своими коллегами я решил побывать у председателя комиссии по выборам в Учредительное собрание Набокова. Комиссия обитает в Мариинском дворце. Именно обитает. Набоков сразу стал апеллировать к нам, просить разоблачить диктат большевиков, заставляющих ускорить выборы в Учредительное собрание. «Они хотят навязать народу своих кандидатов, как в Петрограде. Здесь уже из двенадцати выбрали шесть большевиков… Они заявляют, что не разрешат открыть Учредительное собрание, если на него соберется менее четырехсот человек. Мы все же откроем его, когда найдем нужным».

Набоков жаловался, что чиновники, работающие в комиссии, не получают жалованья, продовольствия.

Этот беспомощный и испуганный человек полунамеками говорил о том, что Запад должен помочь Востоку покончить с деспотизмом захватчиков власти».

17 декабря 1917 г.

«В нашей миссии стараются делать вид, что перемирие между русскими и немцами не влияет на ход событий. Офицеры миссии прямо говорят, что Германия будет раздавлена, а потом раздавят большевиков. Правда, некоторое смятение вызывает позиция Вильсона. Некоторые специалисты утверждают, что он склонен признать Советскую Россию и начать дипломатические отношения с ее правительством, если… Но за этим «если» такие условия, которые Советская Россия не примет. По мнению искушенных дипломатов, Америка ведет двойную игру. Она старается получить большие привилегии в Сибири и на Дальнем Востоке.

Получил письмо от Жака Лутье. Он сейчас киснет где-то в бретонском окопе. Это письмо убедило меня, что от наших солдат скрывают все, что делается в России, и прежде всего стремление русских заключить мир. Жак недоумевает, зачем русским нужно было добиваться временного перемирия с немцами. Временного?!

Стоит только побывать на петроградских вокзалах, увидеть эшелоны солдат, дезертирующих с фронта, как каждому, даже не дипломату, станет ясно, что Россия фактически уже вышла из войны.

Я часто бываю на собраниях солдат Петроградского гарнизона, Северного фронта. Солдаты прямо говорят о том, что воевать не будут, что армия не обеспечена продовольствием, оружием. Трудно вести подсчет последователей Ленина, но один офицер (он противник Ленина) убеждал меня, что каждые девять солдат из десяти — стихийные большевики.

О каком же насилии над идеями, над своими идеологическими противниками пишут мои товарищи по профессии, представляющие разные европейские телеграфные агентства и журналы? Они защищают Чернова, Авксентьева, меньшевиков, которых большевики прямо называют контрреволюционерами.

Раньше я думал, что контрреволюционерами не могут стать люди, прошедшие ссылку, тюрьмы, каторгу. Теперь мне ясно, что это буржуазные революционеры, они скатываются в лагерь контрреволюции.

Недавние сообщения убедили меня в том, что эсеры и меньшевики стали служить белогвардейцам, интервентам. Во всех «правительствах» эти господа стремятся получить министерские портфели».

11

— Не ругаете, Петр Алексеевич, что потревожили в такой поздний час? — спросил Ленин вошедшего в кабинет стройного, собранного мужчину с седеющей бородкой, приветливо улыбнулся, крепко пожал ему руку. — Знакомьтесь, товарищ Свердлов. Инженер Петр Алексеевич Кобозев.

— Где мы с вами встречались, не припомню? — деланно присматривался Свердлов к Кобозеву. — Где-то на казенной квартире.

— Тоже никак не соображу, где я слышал ваш грозный бас, — в тон Свердлову сказал Кобозев. — Где вы им разгоняли ликвидаторов и соглашателей.

В глазах Ленина искрился смех.

— Садитесь, Петр Алексеевич, — пригласил Ленин, — прочно, обязательно прочно. Представьте себе, недавно у меня был один издатель. Нужный нам человек. Отличный организатор. Пришел и присел эдакой скромницей на краешек стула. Я ему предлагаю: «Садитесь прочно». А он мне в ответ многозначительно: «Сами-то вы прочно сидите, Владимир Ильич, или нет?» Я постарался его убедить, что никакие силы нас с занятого места не сдвинут. Кажется, убедил! Дал старик слово помогать налаживать издательское дело. А Петр Алексеевич поможет нам расправиться с одним вандейцем. Нужно ехать в Оренбург. Тревожная телеграмма. Там хотят утвердить власть военного казачества. В ЦК решили, что вы самый достойный кандидат на пост чрезвычайного комиссара по борьбе с контрреволюцией на Южном Урале. Людей в Оренбурге вы знаете отлично. Организатор вы умелый, да и конспиратор бывалый. Там, правда, дела трудные, никакого войска у нас там нет. Надеюсь, что вы от поручения ЦК и Совнаркома не откажетесь?

— Сам хотел прийти в ЦК, — ответил Кобозев, — попросить направить меня на Туркестанскую железную дорогу. За последние годы я сроднился с этим краем.

— Тогда нужно собираться в путь, — сказал Ленин. — Поедете в Самару, там встретитесь с Куйбышевым. Он создал отряды из самарских железнодорожников, грузчиков, рабочих артиллерийского завода. Сумел разоружить казаков и солдат, которые прорвались с фронта. Самарцы помогут оренбуржцам и силами и оружием. Передайте Куйбышеву, что лучшие отряды нужно бросить против Дутова. Этот мятеж с дальним прицелом.

— Дутов не случайно ухватился за Оренбург, — заметил Свердлов. — Дело не только в том, что это центр уральского казачества. Это город на пути хлеба, хлопка, нефти. Дутов стремится отрезать Москву и Питер от продовольствия, сырья. Уже сейчас дает знать о себе эта оренбургская пробка. Ваша задача — комиссара ВЦИК и СНК по Западной Сибири и Средней Азии — вытащить ее.

— Дутов противник несерьезный, — сказал Ленин. — Если бы ему удалось обмануть всех казаков, то и тогда бы все его войско не превышало десяти тысяч сабель. Но не все казаки за Дутова. Там есть полки, которые направлялись помогать московским рабочим в октябре. Помните, один такой полк мы повернули из Люберец на родину? В Бузулуке, Баймаке, в Миассе, на южноуральских заводах есть красногвардейские отряды, им нужно помочь сформироваться, вооружиться. В Самаре уже сформирован полк из рабочих артиллерийского завода.

— Сильный отряд в Белорецке, — напомнил Свердлов. — Там старый революционер Точисский. Теперь Белорецк очень важный пункт для разгрома Дутова.

— Этот казачий Мальбрук просто-напросто авантюрист, — убежденно сказал Ленин, — ни в Миасс, ни в Челябинск, ни на один южноуральский завод он не сунется. В Самару ему пути заказаны. Нужно укрепить Уфу, и его песня спета. Самарцы послали свой отряд на помощь уфимцам. Сейчас задача не дать Дутову прорваться в Бузулук.

— В Бузулуке я знаю многих и меня знают, — сказал Кобозев. — Бузулук не сдадим.

— Но выезжайте туда с отрядом самарцев, — посоветовал Свердлов. — Составьте с Куйбышевым на месте оперативный план.

— Если вовремя пошлете отряды в Уфу и Челябинск, — сказал Ленин, — не сомневаюсь, что с Дутовым справитесь в короткий срок. Мы поможем снаряжением, боеприпасами, пошлем боевых матросов из Кронштадта. Оренбургской пробки быть не должно.

12

Выявился сговор между националистической украинской Центральной радой и Калединым, между самозваными руководителями Украины и Дона. Рада препятствовала продвижению красных войск в Донбасс и на Дон для борьбы с Калединым, нередко разоружала их, но для казачьих полков, возвращавшихся с фронта, была открыта сквозная дорога по всем железнодорожным путям Украины.

В начале декабря Совнарком опубликовал меморандум к украинскому народу и предъявил ультиматум Раде. Рада ответила грубым посланием. Совнарком постановил считать Раду в состоянии войны с Советской Россией.

По поручению Ленина матрос Яков Иванов передал Верховному главнокомандующему Крыленко предписание Совнаркома:

«Ответ Центральной рады считаю недостойным. Война объявлена. Ответственность за судьбы демократического мира, который срывает Рада, и за бесчинства калединцев, которых прикрывает Рада, падает целиком на Раду. Предлагаем двинуть дальше беспощадную борьбу с калединцами».

Крыленко обратился с просьбой к Ленину организовать особое командование советскими войсками на юге. Ленин немедленно вызвал Антонова-Овсеенко.

— В Новочеркасск съехались разные «временные» — известно это вам? — спросил Владимир Ильич.

— Есть сведения, что Каледин не принял Керенского, негостеприимно встретил Корнилова, — сообщил Антонов-Овсеенко.

— Но принял Милюкова, Струве… Захватил Донбасс. Украинская Рада намерена создать совместное правительство. Юг накален.

— Часть казаков не идет за Калединым. Они отказываются выполнять его приказы. Седьмая казачья дивизия отказалась идти на Москву и занимать Воронеж.

— Вы решили меня успокаивать? — Ленин поднялся из-за стола. — Мы не имеем права выжидать, давать время Каледину и Милюкову на сколачивание сил. Там фронт, настоящий фронт, и его нужно ликвидировать. Калединщину надо уничтожить, так же как керенщину. Нужно сегодня же подобрать кандидата на пост главнокомандующего советскими войсками на Юге.

Антонов-Овсеенко, застыв у входной двери, следил не только за каждым словом, но и за каждым жестом Ленина. Таким бледным он видел его только однажды, когда в Главном штабе, в ночь занятия красновцами Гатчины, он приказывал Подвойскому поднять солдат по тревоге и вывести к Пулковским высотам для отражения похода Керенского на Петроград.

— Прошу поручить это дело мне.

— С такой кандидатурой я согласен, — одобрил Ленин, — мы ее сегодня обсудим на Совнаркоме. Немедленно отправляйтесь в Харьков. Задача ясна. Нужно победить Каледина, разбить до основания его войска.

— Владимир Ильич, разрешите предварительно выехать в Ставку? — спросил Антонов-Овсеенко.

— Мы сегодня на Совнаркоме утвердим вас в должности, — сказал Ленин. — Но вы должны помнить, что ваша первая задача — организация боевых действий против Каледина. Создавайте боевой центр. Мы будем помогать отсюда и делом и словом. Свердлов готовит обращение к трудовому казачеству. На Дону теперь два политических центра — в Новочеркасске и в станице Каменской. В Каменской собрались казачьи Советы — они предъявляют ультиматум Каледину. Этот ультиматум посильнее батарейных залпов…

13

Декабрьская ночь возвела над Петроградом высокий свод, весь осыпанный живым золотом и алмазами. Морозный воздух был пронизан каким-то особым, едва уловимым запахом зимы, напоминавшим запах арбуза.

Ленин и Крупская вышли на площадь перед Смольным.

— Редкая для Питера ночь, — глубоко дыша, сказал Ленин. — Подними, Надя, воротник, застегни его на крючки. — Он подошел к Крупской и сам стал застегивать ей воротник. — С твоим горлом опять начнутся ангины.

— А ты, как всегда, нараспашку. Это Питер, Володя, а не Швейцария. Здесь и в мороз незаметно просквозит. Странно, что до сих пор еще не замерзла Нева. Пройдем к реке…

— Добрый вечер, товарищи, — окликнул их густой бас.

— И пригласим с собой Павла Ивановича, — сказала, оборачиваясь, Крупская.

— Ты своих наркомпросовцев узнаешь по голосу. — Ленин пожал руку Лебедеву-Полянскому, члену коллегия Народного комиссариата по просвещению. — Если не торопитесь, Павел Иванович, пойдемте с нами. Наверное, надоедает заседать с утра до вечера?

— С удовольствием присоединяюсь к вам, — живо согласился высокий, сутулый Лебедев-Полянский. — Работать никогда не надоедает, а вот заседать… Много речей, обсуждений… Заболели новой хворью — согласованием. Все согласовываем. При этом не единолично, а коллегиально. Анатолий Васильевич как-то петровскую поговорку напомнил. Дословно ее не помню, а смысл такой: вредно, когда человек самолично обладает властью.

— Но еще вреднее, когда вместо власти коллегиальные говорильни устраивают, — рассмеялся Ленин. — Я уже проверил: как поручат одному товарищу — выполнит в срок; когда берется за дело комиссия, получаешь папки с протоколами заседаний… Как издательские дела движутся? Что в Наркомпросе творится? Говорят, у вас там баталии по поводу ломки школы? Я в этих делах ничего не понимаю. Вот она просвещает, — Ленин взял Крупскую под руку.

Лебедев-Полянский начал рассказывать об издательских планах, о тех «рогатках», которые встречаются, о том, что типографские рабочие, среди которых сильно меньшевистское влияние, относятся к заказам литературно-издательского отдела равнодушно, считают, что издательское дело без «настоящих хозяев», вроде Сытина, зачахнет.

Они прошли двором почти к самой Неве. Ленин обернулся, посмотрел на Смольный. Ярко светились в декабрьской ночи его окна. Напряженная жизнь кипела там днем и ночью. К ночи становилось даже еще люднее. Вокруг здания полыхали костры, возле них грудились красногвардейцы. Из ближайшего автопарка доносились гудки машин.

Ленин хотел было повернуть обратно в Смольный, но Крупская удержала его за рукав:

— Володя, подыши еще, отдохни.

— Я покину вас, — извинился Лебедев-Полянский. — Мне нужно добираться на Петроградскую сторону.

— Мы проводим вас до Лафонской площади…

— Вы, Павел Иванович, как только натолкнетесь на какую-нибудь «рогатку» в издательских делах, — пожимая руку Лебедеву-Полянскому, сказал Ленин, — обязательно звоните мне или передайте через Надежду Константиновну. Нужно подумать об организации большого государственного издательства и подсчитать, какими тиражами выпускать Белинского и Гоголя, чтобы мужики несли их с базара. Пригласите хороших писателей вести издание определенной серии, чтобы на титульном листе было имя того, кто ведет серию. Придется уговаривать?.. Необходимо уговаривать! Много болтовни вокруг саботажа интеллигенции. Есть такие, которые убежденно саботируют все, что мы начинаем делать, но есть просто колеблющиеся, стоящие на перепутье… Ну, мы снова к себе.

— Володя, отдохни, — настоятельно произнесла Крупская.

Ленин пошел по аллее.

— К тебе не приходили сегодня путиловцы? — вспомнил он. — Была у меня делегация. Просят помощи в организации детской музыкальной школы. Детская музыкальная школа! Обязательно нужно открыть. Кто в России мечтал о музыкальном образовании для пролетарских детей? Это одно из замечательных явлений революции. Не помню, в Швейцарии были школы такого типа? Рабочие хоры там хорошие, клубы замечательно организованы. Следует организовать такие клубы и у нас. Анатолий Васильевич этим занимается?.. Кажется, у него резкий театральный крен. Почти каждый день докладывает об организации нового театра, и непременно с эпитетом «новаторский». А что там новаторского, нужно посмотреть. Обязательно выкрою время и сходим в театр. Конечно, не в новаторский и не в экспериментальный, а в классическую Александринку. Хорошо бы пригласить на гастроли Художественный театр с такими спектаклями, как «Извозчик Геншель». Столько лет прошло, а любая сценка встает как живая. Я Анатолию Васильевичу посоветовал ввести в репертуар пьесы о рабочем классе. Говорит, кроме «Ткачей» Гауптмана, ничего нет. Значит, нужно инсценировать такие замечательные вещи, как горьковская «Мать»… Ты не простыла, Надя? Боже мой, руки как ледышки! Пошли домой.

— Ко мне сегодня наведались работницы из той воскресной школы, где я преподавала… — начала было рассказывать Крупская.

— Замысел разгадан, Надюша, — рассмеялся Ленин, — хочешь задержать меня на прогулке. Расскажешь дома, когда вернусь с заседания. Сейчас мне нужно посмотреть, что там наши наркомы проектируют. Многие страдают гигантоманией, хотят в один день все перевернуть и устроить коммунистический рай на земле. А работы на годы… Очень трудной работы. Проекты пишут, а о том, кто их выполнять будет, мало заботятся. Некоторые с какой-то ненавистью произносят слова «буржуазный специалист». Но ведь пролетарских институтов не было. Шляпников наслушался в Париже максималистских бредней о «рабочем царстве» и повторяет их, как соборный протопоп «иже со святыми».

14

Совет Народных Комиссаров заслушивал доклад наркома труда Шляпникова о планах работы промышленности. Опершись локтями о стол, Ленин перелистывал книгу. Казалось, он не слушает докладчика. Впервые приглашенные на заседание Совета Народных Комиссаров удивленно поглядывали на Ленина. Но Шляпникова это не смущало. Он с упоением человека, ступившего на неизведанную землю, докладывал о планах развития промышленности Петрограда, строительстве новых предприятий, механизации их. Он подчеркивал, что план составили коллективно члены коллегии Наркомата труда и Центрального совета профсоюзов.

Ленин отложил книгу, показал докладчику часы. Шляпников понял, что время, выделенное ему, истекло. На доклад отводилось не более десяти минут, а он говорил уже двенадцать.

— Сейчас скажу о последнем мероприятии, Владимир Ильич, и заканчиваю, — попросил Шляпников.

— Сожгли тринадцать минут, а пока — ни огня, ни дыма, — под общий смех сказал Ленин. — Хорошо, отпустим две минуты на «закругление».

Шляпников, закончив доклад, стал собирать в папку таблицы, диаграммы.

— У меня вопрос, — сказал Ленин, когда Шляпников сел за стол. — Вырабатываются ли на заводах гвозди, плуги? Как обеспечены фабрики сырьем и топливом?

Шляпников пожал плечами:

— Такие справки можно будет составить.

— Нужны не справки, а реальная картина того, что происходит на фабриках. — Ленин встал. — Вы пришли на Совет Народных Комиссаров с широковещательными планами, но от нас в деревне ждут не планов, а гвоздей, плугов, мануфактуры. Рабочие голодают, потому что деревня не даст хлеба. Она его даст, если мы направим туда нужные товары. Как вы обеспечили выработку их? Какие заводы могут дать товары для деревни? Какие военные заводы уже переведены на производство мирной продукции? За время войны в деревне пришли в негодность все сельскохозяйственные орудия. Негде достать гвоздей, красок, проволоки. А на складах заводов лежит масса непереработанного сырья. Где что лежит? Нам нужно учесть все, чем мы располагаем. Социализм — это учет. Нужно воспитывать людей так, чтобы они привыкли к учету, наладили его. Сейчас необходим реальный план работы промышленности, выпуска продукции из тех материалов, которые есть на складах. Это не значит, что практические задачи должны заслонить перспективы. Но надо уметь сочетать одно с другим. Учтите, деревня зорко присматривается к тому, что для нее делают Советы.

— Мужик недоверчиво относится не к Советской власти, — многозначительно глядя на Ленина, вмешался народный комиссар юстиции левый эсер Штейнберг.

— Любопытно, а к чему же? — насмешливо спросил Свердлов.

— Это всем известно, — вспылил густобородый смуглый народный комиссар почт и телеграфа Прошьян, — мужик боится коммунии, боится национализации земли.

— Потому что коммунией его запугивают, — спокойно сказал Свердлов. — Никакой коммунии Советская власть без согласия мужика вводить не будет. Владимир Ильич прав, нам нужно убеждать мужика не агитками, а делами. Крестьянин увидит преимущества общественного хозяйства и откажется от своего надела. Сам откажется. Жизнь научит! Ходоки из деревень рассказывают, что новых наделов им не поднять, нет тягла, приходится идти к кулаку кланяться, просить помощи.

— Справный мужик — не враг, — вскипел Прошьян. — Это образцовый земледелец. Это труженик. Земля у всех одинаковая, но бедняк собирает в пять раз меньше. Нужно Сеять так, как…

Ленин, улыбаясь глазами, посмотрел на Свердлова, Подвойского, Стучку: мол, опять левые эсеры начнут споры. Их любовь к словопрениям, полемике, пространным речам хорошо знали участники заседаний Совнаркома.

— Прошу беречь время, — поднял Ленин со стола повестку дня. — Впереди обсуждение двух декретов и отчетов трех наркоматов. О том, как сеять и пахать, мы охотно послушаем лекции, но только тех, кто сам пахал и сеял.

Раздался дружный смех.

— Сколько времени необходимо для того, чтобы составить реалистический план производства товаров для деревни? — обратился Ленин к Шляпникову.

— За две-три недели, может быть, удастся составить, — ответил Шляпников. — Нет специалистов, не идут работать. Саботируют.

— Специалисты не любят коллегиальных методов руководства, — напомнил Ленин. — Они люди дела, единоначалия и практических планов. Наша обязанность — уметь привлечь их к сотрудничеству, оказать доверие. Не видеть в каждом «гидру контрреволюции», как любят выражаться некоторые ораторы. Без их знаний мы промышленность в ход не двинем. Для руководства промышленностью и технологией нужны специалисты, нужны их расчеты, их точные планы. Этого никакие наши совещания не заменят.

— Напланируют так, что потом не расхлебаешь, — заметил кто-то.

— Там, где по-настоящему поставлен контроль, планировать будут хорошо, — сказал Ленин, — не нужно бояться доверять специалистам. Протяните им руку дружбы, и они будут работать с нами. Кстати, товарищ Шляпников, вместе с планом производства гвоздей и других товаров для села представьте список владельцев предприятий, крупных инженеров, привлеченных вами для управления промышленностью. И найдите тех, кто торговал. Начинайте у них учиться торговле.

15

В конспиративной квартире на Литейном, в гостиной, за большим обеденным столом, сидели руководители военного отдела Центрального комитета партии эсеров: затянутый в отлично сшитый мундир полковник Пораделов; хмурый, еще больше осунувшийся, с воспаленными до красноты глазами, в мятой, заношенной солдатской гимнастерке Семенов; долговязый, с удивленными глазами Герценштейн, вздрагивавший от каждого шороха. Перед ними лежал план города, на котором Семенов чертил какие-то линии.

— Сделайте перерыв, — умоляюще посмотрел на Семенова, курившего папиросу за папиросой, Герценштейн, — задымили всю комнату. У меня в висках стучит.

— В квартире комнат много. — Семенов швырнул карандаш на план, поднялся из-за стола, выглянул в коридор, потом, вновь закуривая, подошел к окну, долго вглядывался в происходящее на проспекте: по трамвайной линии шла жиденькая колонна обывателей.

— Мерзость какая, — негодуя, сплюнул Семенов. — Полюбуйтесь на демонстрантов — одни траченые рыла из лабазов и сургучные канцелярские души. Выстрелят из пугача — и от всей демонстрации останется только визг. Где солдаты? Где рабочие?.. Вот «Правда», — он вынул из кармана газету, швырнул ее на стол, — читайте. «Союз защиты Учредительного собрания» готовит, очевидно, вооруженную демонстрацию. Гимназисты, а не конспираторы! Теперь захватывайте Смольный и Таврический! Они их окружили матросами. Они около тысячи матросов вызвали из Гельсингфорса. На мостах, на улицах вокруг Смольного и Таврического посты и пикеты. А где броневой дивизион? В Семеновском полку с утра заседают. Вы убеждали, полковник, что семеновцы выставят четыре тысячи солдат…

— Кто дал вам право выступать в роли прокурора? — возмутился Пораделов.

— Революция! — с нескрываемой злобой крикнул Семенов.

Герценштейн придвинул к себе карту, лист бумаги, стал что-то подсчитывать.

— Что же сигнальные? — нарушил он молчание. — Где они расставлены? Почему ничего не сообщают?

— Вы что-то сказали? — спросил Пораделов.

— Я спрашиваю, выставлены ли сигнальные? — Герценштейн рывком поднялся из-за стола. — Вы должны были проверить все. Вы руководите боевым штабом, полковник.

— Боевым штабом. — Лицо Пораделова покраснело от гнева. — Боевые комедии вместо боевых действий. Я предлагал реальный план. Мы должны были захватить Смольный и телефонную станцию, а не устраивать эти народные действа на улицах.

— Захватить? Какими силами? — поинтересовался Семенов, в упор глядя на Пораделова.

— Нет, нет, не скажите, — подбегая к Семенову и размахивая перед его лицом костлявыми пальцами, выкрикнул Герценштейн, — у нас были силы; броневой дивизион, два полка, боевые дружины на Обуховском и Ижорском заводах! С ними можно было выступить. Но вы сами протестовали против плана полковника. Вы не учитывали наших сил.

— Перестаньте болтать! — прикрикнул на Герценштейна Семенов, вынул часы, подошел к столу и поставил какую-то отметку на плане. — Сейчас демонстранты должны быть у Таврического дворца.

— Постоят у решетки, посмотрят на дворец, а потом красногвардейцы разгонят их. — Пораделов смерил Семенова взглядом, в котором сквозила насмешливая брезгливость.

— А где ваши солдаты, господин главком? — язвительно парировал Семенов. — Вы все время доказывали, что Семеновский полк в нашем распоряжении, а вчера они угостили нас пилюлей: будем выступать, только не первыми. С фронта приехали лишь тридцать солдат. Единственная реальная сила — броневой дивизион, но вы сами уничтожили мой план выйти с ним к Семеновскому полку, затем призвать павловцев и начать активные действия. Это вы предложили, — обернулся он к Герценштейну, — дурацкую демонстрацию. Может быть, она и подогрела бы народ, если бы выступили хорошие ораторы. Почему не разрешили выступить Лихачу? Почему ожидали, пока большевики выведут из города наш полк? Боевой штаб?! Да разве так…

Его прервал телефонный звонок. Герценштейн подбежал, сорвал трубку.

— Идут по Литейному проспекту? Это мы видели. Где преображенцы? Остались в казармах? А семеновцы?

— Что вы калякаете, как на посиделках! — Семенов вырвал у него трубку. — Я — Красный Валет. Двигайте другую колонну по Лиговке, в обход. Какие матросы?.. Тогда открывайте огонь. Забирайтесь на чердаки. Нельзя связаться? О чем думали раньше? — Он швырнул трубку на рычаг.

— Слышите, слышите, стреляют! — подбежал к форточке и потянулся к ней на носках Герценштейн.

— Бегут! — Семенов сел на подоконник. — Друзья Учредительного собрания! На кого мы рассчитывали? Нужно бить по голове, а мы бьем по ногам. Кого мы послали в засаду на Ленина?

— Боевых офицеров.

— Земгусаров. Они пистолета не умеют держать… Промазать, стоя рядом с машиной! Упустить машину, имея несколько бомб! Это… — Вновь зазвонил телефон. Семенов метнулся к аппарату: — Паук, да, Паук! Что там? Матросы пошли в атаку?! А наши… Можете докладывать начальнику штаба. Берите трубку.

— Зачем? Все ясно. Матросы щелкнули затворами, и господа интеллигенты разбежались. — Пораделов подчеркнуто спокойно положил трубку на рычаг. — Может быть, Герценштейну понадобятся сведения о количестве раненых и убитых?.. — Он поднялся из-за стола и, не скрывая злорадства, промолвил: — Финита ля комедиа. Я предлагал взорвать этот дворец вместе со всеми болтунами из разных партий. Надоело. — И вышел из комнаты.

— Учредительное собрание пока еще не закрыто, — опускаясь на стул возле окна, безжизненно свесил руки Герценштейн, — пока еще не закрыто…

— Ну придумайте еще какой-нибудь театральный план, — иронизировал Семенов. — Может быть, теперь устроите демонстрацию дам во главе с графиней Паниной?

Герценштейн молчал. Он блуждающими глазами смотрел на рассвирепевшего Семенова.

— Можете убираться из военной организации к чертовой матери! — Семенов положил крепкую руку на плечо Герценштейна. Тот вскочил, отбежал в угол.

— Не бойтесь. Я беспозвоночных не трогаю. Но мы заставим вас выполнять приказания военки. Теперь один путь: индивидуальный террор. Снимем всю большевистскую верхушку.

— Учредительное собрание может…

— Учредительное собрание разгонят, как эту демонстрацию. — Семенов взял план города, сложил его, разорвал на мелкие куски и швырнул к ногам Герценштейна.

16

В декабре на одном из заседаний Совнаркома с докладом о работе Народного комиссариата по просвещению выступил нарком Луначарский.

— Значит, в комиссариате нашли приют все музы, кроме одной? — спросил Ленин, внимательно выслушав сообщение Луначарского.

Нарком вопросительно взглянул на Владимира Ильича.

— Я говорю о науке. У вас есть всякие отделы: литературный, музыкальный, изобразительный… Но кто руководит наукой?..

— Мы просили москвичей отпустить профессора Штернберга на пост комиссара высших учебных заведений. Не отпустили.

— Отпустят, — сказал Ленин. — Но наукой у вас занимаются мало и плохо. Когда же вы собираетесь мобилизовать науку? Уже два месяца власти Советов. Через какое время будет подготовлен такой план?

Луначарский молча продумывал ответ. Сроков наобум Владимир Ильич не терпел.

— Трудно разработать такой план. Кое-кто из ученых саботирует, — сказал Луначарский.

— А кое-кто из работников Наркомпроса не желает убеждать, завоевывать буржуазную интеллигенцию.

— Среди академиков немало явных монархистов, от них жди помощи… — насупился нарком труда Шляпников. — Академик Платонов недавно выступил с публичной лекцией, заявил, что монархия — единственный разумный образ правления. Лекцию назвал «Преобразования Петра», а говорил о Советах. За это нужно привлекать к ответственности. А непременный секретарь академии Ольденбург был министром просвещения у Керенского, профессор Сукачев — начальником царского департамента.

— Мы о буржуазных ученых будем судить не по прежним должностям, а по их работам, — спокойно сказал Ленин. — Для нас важно, что в Комитете по изучению производительных сил подготовлены труды о природных богатствах России. Как мне рассказал академик Шахматов, ученые мечтают об издании их.

— Шахматов?! — воскликнул, не скрывая удивления, Луначарский. — Был у вас?

— Приходил просить о хранении редких рукописей. Очевидно, Шахматов должен был обратиться в отдел науки, но в Наркомпросе такого нет… Среди ученых есть близкие к марксизму люди. Марксистами не рождаются. Марксистов воспитывает среда. Эту среду мы обязаны создать.

— Мы непременно в ближайшее время начнем устанавливать контакт с Академией наук, — сказал Луначарский. — Представим план мобилизации наук в январе, — заверил Луначарский. — Признаюсь, Владимир Ильич, упустили это важное дело.

— Этот срок запишите, — обратился Ленин к Горбунову, оформлявшему протокол заседания. — В январе Наркомпрос представит план мобилизации наук.

17

— На сколько дней вам разрешили выехать в Ставку? — Ленин остро глянул на Антонова-Овсеенко.

— На три дня. — Антонов-Овсеенко видел, как недоволен Ленин тем, что он задержался в Ставке дольше положенного срока.

— Если командующий фронтом не умеет выполнять приказов, какой дисциплины можно ожидать от подчиненных…

Ленин говорил ровно, не повышая тона, но каждая фраза его была пронизана осуждением поступка.

— Товарищ Ленин, была необходимость более подробно ознакомиться с положением на внутренних фронтах, уточнить с Крыленко, какие силы он сможет выделить для борьбы с Радой и Калединым.

— Если возникает необходимость, — сказал Ленин, — нужно просить продления командировки… Учтите, что вы ежедневно обязаны докладывать мне лично не только о боевых действиях, но и о том, где находится штаб, где будете находиться вы. Теперь рассказывайте, что делается в Ставке. — Он жестом предложил Антонову-Овсеенко сесть. — Почему, по вашему мнению, она до сих пор, по существу, не работает? Почему Крыленко не сумел привлечь офицеров?

Антонов-Овсеенко стал рисовать картину состояния Ставки, ее штабов. Ленин, слушая его, задумчиво покачивал головой:

— Гм… гм… Кажется, у Крыленко не получается… Ну что ж, ошибки были и будут… Надо исправлять ошибки. Какие части выделил для вас Крыленко? Когда начнет направлять их на Дон?

Антонов-Овсеенко достал план развертывания фронта, комплектования его частей.

— Выпишите мне номера частей, которые придут к вам с фронта, — познакомившись с планом, сказал Ленин. — Я лично буду следить за тем, чтобы они не застряли в пути. В Харькове свяжитесь с Артемом, включите красногвардейские отряды Харькова и Донбасса в состав своего фронта. Установите самый тесный контакт с украинским ЦИКом и нашим чрезвычайным комиссаром на Украине Орджоникидзе. Мы послали на Дон немало отрядов солдат и балтийских матросов. Вооружаем рабочих Донбасса. Там сейчас «Отряд защиты прав трудового казачества», два казачьих дивизиона. Я подписал распоряжение, чтобы комиссары железнодорожных узлов все эти части и подразделения пропускали немедленно. Но Рада не пропускает их, даже порою разоружает. Какова цель всех операций вашего фронта?

— Защитить Донбасс от калединских бандитов.

— Этого мало. Нужно уничтожить калединцев, занять Новочеркасск, Ростов, соединиться с теми силами, которые на Дону оказывают сопротивление Каледину. И изолировать Каледина от контактов с украинской Радой.

Ленин придвинул к себе бланк со штампом Совнаркома.

— Это вам полномочие, — сказал он, протягивая бланк Антонову-Овсеенко. — Главковерх Крыленко, Подвойский, вся коллегия по военным делам назначает вас, с утверждения правительства, руководителем операции против калединских войск. Как поступать с Радой — подскажет обстановка. Кажется, дни ее сочтены.

Ленин снял с этажерки географический атлас Ильина, раскрыл его в том месте, где была закладка.

— То, что здесь проходят три железные дороги, дает нам возможность действовать стремительно и быстро перебрасывать войска. Донбасс — надежный тыл, как и Харьков, а вот эти уезды, — Ленин показал на юг Воронежской и Царицынской губерний, — ненадежны. Туда Октябрь не пришел. Позаботьтесь не только об оснащении армии оружием, боеприпасами, но и свяжитесь с партийными организациями, пусть для каждого полка выделят по нескольку человек боевых агитаторов. В гражданской войне слово порой сильнее оружия. Вам придется проходить по богатым казачьим районам. Не обостряйте отношений с середняком. Завоевывать нужно не только территорию, но и дружбу людей. Отношение к казакам, особенно у рабочих, неважное. Нужно убеждать людей, что среди казаков немало бедняков, немало людей, которые считают Советы настоящей народной властью. Со мной держите постоянную связь, информируйте ежедневно о том, как идет организация фронта. Выделенные для вас полки прибудут вовремя. Постарайтесь здесь, в Питере, подобрать хороших офицеров для работы в штабе, умелых связистов, артиллеристов. Кого намерены назначить начальником штаба фронта?

— Подполковника Муравьева. Энергичен, хорошо знает военное дело. Левый эсер.

— Гм… гм… Говорлив. Явно выражено стремление к диктаторству. Отстранили его от командования Петроградским округом заслуженно.

На днях второй секретарь Ленина Скрыпник докладывала, что Муравьев назойливо добивается приема, не объясняя причины.

— Лучше было бы подыскать другого военного специалиста, но пока к нам старшие офицеры идут неохотно либо с оговорками «воевать только против врагов внешних». Берите Муравьева на вашу ответственность.

Как только Антонов-Овсеенко вышел из кабинета, Ленин вызвал матроса Якова Иванова:

— Вот эти полки, товарищ Иванов, направляются из действующей армии на калединский фронт, — он подал листок с перечнем полков, — свяжитесь со Ставкой, проверьте, когда отправляются эшелоны, где они находятся. Ежедневно докладывайте мне, как продвигаются эшелоны на Дон.

Из дневника Огюста Жозье.

17 декабря 1917 г.

«Декреты Ленина о земле и мире завоевали признание тружеников России. Если до ноября имя Ленина было широко известно только в партийных кругах, то теперь о нем говорят по всей России. Я встречался с ходоками из самых дальних мест страны, они приезжают в Смольный к Ленину, он их друг и учитель. Они не читали статей Ленина, не знают его теоретических трудов, но Декреты о земле и мире донесли до них смысл ленинского учения, программу партии. Поражает то, что Ленин, публикуя Декрет о земле, поступил, как требовали крестьяне. Это убеждает, что для Ленина нет ничего выше воли народа».

18

Возле кабинета Ленина, как обычно, толпились солдаты, крестьяне, рабочие. По их лицам, помятым усталостью, дальними путями, можно было судить, что привели их к этим дверям большие заботы и тревоги.

Ленин, приходя на работу, пытливо всматривался в лица посетителей Смольного, как бы выбирая из них желанного собеседника.

В приемной Совнаркома, небольшой комнате, перегороженной надвое диваном, работали дежурные. В соседней проходной комнате секретариата за пишущей машинкой сидел секретарь Совнаркома инженер Горбунов, возле него, облокотись о небольшой шкаф, стоял Подвойский.

— Крыленко просит разрешить отвод войск на переформирование, — проговорил Подвойский, увидев Ленина, и протянул ему телеграмму.

Ленин прочитал телеграмму и вошел вместе с Подвойским в кабинет.

— Дрянные дела, — сказал Ленин. — Это развал армии, Николай Ильич. Нужен мир. Любой ценой. Солдаты голосуют за мир, а р-р-революционные трещотки кричат: «До победного конца!», «Мир без аннексий!» Срываются наши расчеты, трудно надолго затянуть перемирие. А хорошо бы еще с полгода протянуть. Вы с генштабистами беседовали о состоянии армии? Какими способами они собираются укреплять ее? Сегодня с ними непременно нужно встретиться.

— Их вызвать сюда? — опросил Подвойский.

— Нет. Я приеду в Наркомвоен…

В седьмом часу вечера в доме бывшего военного министерстве на Мойке стали собираться сотрудники Наркомвоена и бывшие офицеры Генерального штаба. Они были удивлены — Ленин приехал раньше всех. Для совещания он почему-то облюбовал небольшую комнату, в которой прежде размещался дежурный адъютант. Комната была обставлена скромно: стол для дежурного, старый продавленный диван, столик телефониста, стулья в простенках.

Подвойский пригласил Мехоношина, Дыбенко, сотрудников Наркомвоена, ожидавших в коридоре.

Один за другим входили военные.

— Николай Ильич, — обратился Ленин к Подвойскому, — познакомьте, пожалуйста, всех с телеграммой главнокомандующего Крыленко.

Подвойский начал зачитывать телеграмму. Генштабисты понуро слушали, стараясь не встречаться взглядом друг с другом.

Верховный главнокомандующий русской армией Крыленко сообщал о нехватке продовольствия, массовом дезертирстве солдат. Он предлагал отвести войска Румынского фронта на несколько переходов в тыл, чем устранить важнейший повод к дальнейшему самовольному уходу солдат из рядов армии.

Пожилой осанистый военный с седыми баками смахнул слезу со щеки. Кто-то вздохнул после зачтения телеграммы, из угла комнаты донесся шепот: «Развал…»

Подвойский сел. Усталое лицо его лоснилось от пота.

— Комментировать не приходится, — проговорил Ленин. — Что нужно предпринимать?

— Господин Ленин, — поднялся сухощавый, низенький старик. На его генеральском мундире белели полосы от споротых погон. — Армию следует максимально сократить. С меньшим количеством людей легче управляться… Очистить офицерский корпус от скороспелых командиров, которым присваивали на ходу звания только потому, что они имеют аттестат об окончании гимназии. Оставить хороший, проверенный костяк, а потом уже наращивать здоровое мясо. По-моему, следует срочно отвести армию на два-три перехода в тыл, экипировать и двинуть в наступление.

— Нет, наступать мы не намерены. Прошу садиться. И отводить армию даже на полперехода не разрешим. Вам, военным специалистам, понятно: отвести — значит пустить неприятеля в глубь страны.

— Сдать Одессу… Позволить Германии высвободить половину дивизий, которые сейчас заняты на ее Восточном фронте, — раздались голоса.

— Но самое опасное, — продолжал Ленин, — это позволить противнику выполнить желание отечественной буржуазии — удушить революцию. Мы отводить армию в тыл не будем. Не будем, — повторил он. — Нужны более реальные, полезные меры.

— Разрешите доложить проект реорганизации армии. Начальник Генерального штаба Потапов, — поднимаясь из-за стола, веско произнес генерал с тяжелым лицом.

О роли Потапова, с помощью которого удалось переломить саботаж сотрудников Генерального штаба, избавиться от тех, кто не только не приносил пользы, но мог быть вреден, Ленину сообщали Подвойский и Кедров. Потапов провел чистку аппарата, заново укомплектовал управление военного министерства. Месяц назад его утвердили начальником Генерального штаба.

— В записке Генерального штаба о конструкции новой армии было три предложения, — начал Потапов. — Старую армию всю распустить, оставить на службе несколько команд и пропускать через них все население, обучая его военному делу. Такие ячейки-команды должны быть на местах. Неделю назад на совещании делегатов фронта этот проект отвергнут. Член коллегии Наркомата по военным и морским делам Кедров предлагал организовать социалистическую гвардию без участия крестьян, от использования старой армии отказаться совсем. Семнадцатого декабря, — продолжал информировать Потапов, — на совещании делегатов фронтов, членов военной коллегии и представителей Генерального штаба была выдвинута идея создания армии из добровольцев, которых принимать по рекомендации местных Советов. Двадцать первого декабря мы представили в Наркомвоен проект создания новой армии по этому принципу. Нужно сформировать тридцать шесть дивизий по десять тысяч солдат в каждой. Для формирования удобнее всего Московский район.

— Мы начали создание армии социалистической, добровольной, — одобрительно повторил Ленин. — Но сегодня ее еще нет. Сегодня архиважнейшая задача — как остановить отступление на юге. Как придать фронту устойчивость, как поднять дух войск, упорядочить транспорт. Есть ли у нас силы сделать это. Прошу высказаться.

— Может быть, своими соображениями поделится генерал Одинцов? — Подвойский обернулся к военному средних лет в казачьей форме, сидевшему около столика телефониста.

— Считаю гражданской обязанностью откровенно высказать свое мнение. — Одинцов вышел на середину комнаты. — Председатель Совета Народных Комиссаров спросил, есть ли у нас силы на то, чтобы исправить тяжелое положение на фронте. Есть и на фронте, и в тылу. Но эти силы не собраны. Там управляют войсками люди, разлагающие армию.

— Старые офицеры? — ехидно пробасил кто-то.

— Старые или молодые — не в этом суть, — спокойно сказал Одинцов. — За развал войск отвечают командиры. Их нужно заставить отвечать за отход. Подбросить на фронт свежие командные силы не для того, чтобы наступать, а для того, чтобы навести порядок в войсках.

«Послушали бы генерала Одинцова, — думал Ленин, — наши «левые коммунисты», равняющие всех буржуазных специалистов под один ранжир — предателей и саботажников. Одинцов сам после Октября обратился в Военно-революционный комитет с просьбой использовать его знания и опыт. Он не одиночка. Потапов и другие честные генштабисты по своей воле стали служить советскому строю».

— Когда прорвалась плотина, не рассуждают, чем ее чинить — лесом, цементом или железом, — продолжал Одинцов. — Хватают все, что есть под руками, и сдерживают напор воды, чтобы плотину не снесло совсем. То, что происходит на Румынском фронте, может обратиться в полную анархию…

Началась по-военному сдержанная, но острая полемика между сторонниками отвода армии для переформирования и предельного сокращения без отвода ее. Раздавались голоса за принятие предложения союзников, готовых начать комплектование частей союзного командования на территории России из солдат, которых «уступит» для этого Советское правительство.

— Мы не позволим продавать людей, — оборвал Ленин офицера, излагавшего предложение французской военной миссии.

Он внимательно слушал выступавших, задавал вопросы сторонникам сокращения армии о возможной мощности огневого залпа, структуре сокращенных частей, об эшелонировании их в обороне.

Генштабисты, не скрывая удивления, реагировали на эти сугубо военные вопросы, убеждавшие в том, что Ленин знал мобилизационное дело, был знаком с программами подготовки и обучения войск, был в курсе дискуссий об использовании артиллерийского огня и взаимодействия родов войск.

Значительная часть генштабистов склонялась к плану сокращения армии и чистки ее.

«Как бы ни были опытны эти люди, помощь их будет ограниченной, — думал Ленин, слушая рассуждения выступавших. — Строить с ними социалистическую армию трудно. Они будут за новыми ростками ухаживать по-своему. Нужно начинать самим, не отказываясь от их помощи. Штаб Красной гвардии подготовил немало хороших отрядов и командиров».

— Старую армию нужно временно сохранить, — сказал Ленин. — Вполне определенно, что отводить ее нельзя ни в коем случае. Все войска должны остаться на фронте. Здесь кто-то верно сказал, что этот фронт превратился в кашу, вернее, в кисель. Но там можно и нужно навести порядок.

Глядя на Ленина, Потапов невольно вспоминал о встречах с министрами, главами царских кабинетов в этом здании. Те были чиновниками без инициативы, самовлюбленными, самонадеянными, для которых народ, Родина, долг, интересы нации были громкими, пышными словами, лежавшими вне сердца и ума. Потапова поразило то, что Ленин так свободно владеет оперативной перспективой. Когда Ленин говорил о фронте, чувствовалось, что он видит всю массу войск на огромной территории и представляет, что может произойти, если отвести ее в тыл. Потапов дивился, откуда у этого сугубо гражданского человека такие глубокие знания организации армии…

В дни Октябрьской революции Потапов изумлялся блестящей организации внешних и внутренних обводов, блокирования Зимнего дворца. Теперь он вдруг осознал, что военными силами Октябрьского восстания руководил Ленин.

Слушая план Ленина об укреплении Румынского фронта, Потапов убедился, что такие решения не возникают экспромтом; человек, незнакомый с принципами организации армии, не мог даже помыслить о таком решении. Но это в то же время был революционно дерзкий план, отметавший все старые каноны мобилизации сил.

— Мы можем вернуть армии устойчивость, — убеждал Ленин генштабистов. — Нужно немедленно влить в нее свежие силы. Они у нас есть. Это красногвардейские отряды Москвы и Петрограда. Силы народа неисчерпаемы. Большевики говорили раньше о том, что война бесцельна. Мы изобличали тогда оборонцев. Теперь мы сами оборонцы. Спорить об армии, какой она должна быть, мы будем. Но сейчас мы не имеем права медлить ни одного дня. Сейчас же начнем отправлять на фронт красногвардейцев, а наряду с этим немедленно приступим к организации новых частей Красной гвардии. На Румынском фронте сейчас миллион двести тысяч солдат. Триста тысяч красногвардейцев хватит, чтобы сцементировать этот зыбучий фронт. Этой силой мы располагаем. Мы создадим десять корпусов, в течение восьми — десяти дней двинем их из Питера и Москвы на Румынский фронт. И сразу же вызовем с фронта делегатов, которых выберут солдатские комитеты, они будут инструкторами новых частей Красной гвардии. Мы обязаны создать еще десять новых корпусов Красной гвардии в триста тысяч человек…

— Кто будет формировать эти десять корпусов? — спросил Подвойский, когда вышел с Лениным из здания военного министерства.

— Пока штаб Красной гвардии под контролем коллегии Наркомвоена, — разъяснил Ленин. — До начала заседания Совнаркома еще полчаса. Пройдемся? Хороший вечер. Редкая для Питера зима. Товарищ Гиль, — окликнул Ленин шофера, — поезжайте до Инженерного замка, там подождите. Мы с Николаем Ильичом подышим.

— Значит, готовить декрет об армии?

— С декретом не спешите, — сказал Ленин. — Декрет — дело большое. Нужно посоветоваться с народом… Продумать — из кого должна формироваться армия, кто будет главнокомандующим, а потом все изложить в декрете. Не спешите, — повторил он, — но и не откладывайте надолго. Обсудите этот вопрос в военной организации ЦК, потом на совещании военных. На Петросовете потолкуйте с Юреневым, Трифоновым, у них богатый опыт по организации рабочей гвардии. Затянуть бы перемирие, тогда мы по-иному бы говорили с дипломатами империи…

Из дневника Огюста Жозье.

20 декабря 1917 г.

«Советская делегация вернулась из Брест-Литовска. Снова продолжили перемирие на десять дней. Вечером союзным послам направили ноты — предлагают начать совместные переговоры о всеобщем демократическом мире. Робинс и Садуль уверены, что послы союзных стран будут отмалчиваться. Садуль считает, что это последнее обращение к союзникам, после этого Россия начнет переговоры о сепаратном мире.

Временное рабоче-крестьянское правительство ломает все традиционные общественные институты.

Город в катастрофическом положении: нет продовольственных запасов, нет топлива для жилищ и фабрик. Начались погромы винных складов».

21 декабря 1917 г.

«Три дня провел на заседаниях Чрезвычайного Всероссийского съезда крестьянских депутатов.

Я впервые увидел и услышал Ленина. Он выступал трижды. Стиль его речи удивил меня. Он говорит непринужденно, доверительно. Никаких заклинаний и заверений в любви к народу, чем грешат другие ораторы. Он говорит просто о самом сложном и говорит прямо о трудном. Он сливается с аудиторией. Он говорит страстно, волнуясь. Громким грудным голосом. Естественная простота. В его речи монолитная сила, идущая от непререкаемой убежденности. Он порою выносит плавно, но твердо руку перед собой, как бы призывая слушателей к продумыванию высказанного им.

Съезд крестьянских депутатов решил объединиться с Советом рабочих депутатов».

29 декабря 1917 г.

«Я начал плавание по океану таких событий, о которых будут вспоминать века. Советская власть шагает по стране. Она покоряет города со сказочной быстротой. У нее шаги исполина.

Садуль на своей карте помечает красными крестиками большие и малые города, где правят Советы. Географическая карта России напоминает канву, по которой расшит густой рисунок крестом. Приходят известия из деревень, где также поддерживают Советскую власть. Но многие деревни еще приглядываются к тому, что происходит…

Кажется, что великая Российская империя начинает расползаться, как льдина под весенним солнцем. От нее откалываются громадные глыбы. Уже Россия предоставила самостоятельность Финляндии, согласилась на отделение Польши, на самостоятельность Украины, где существуют два правительства: украинская «народная» Рада, состоящая из лидеров буржуазных и националистических партий, и Рабоче-Крестьянское Советское правительство. На Кавказе, в Средней Азии творится какая-то вакханалия. Там уже появились европейские эмиссары, организуются буржуазные правительства. Одновременно созданы Советы рабочих и крестьян. Сейчас на просторах России декабрьские морозы, декабрьские метели. И в то же время разыгрывается метель революции.

В пророках недостатка нет, особенно в тех, которые пророчат гибель Советам. Я не могу объяснить почему, но мои симпатии на стороне Советов, а не на стороне пророков. Может быть, потому, что Советы — это народ».

19

Совнарком постановил предоставить Ленину отпуск на несколько дней для восстановления здоровья.

В санаторий «Халила» Ленин и Крупская въехали под вечер. Лучшего места для отдыха, чем «Халила», на Карельском перешейке не было.

Крупская знала, что здесь лечится Ян Антонович Берзин, старый партиец, работавший с Лениным в интернациональных организациях за границей, выдающийся публицист и экономист. Беседы с умным товарищем, обсуждение с ним всего, что волновало и увлекало его, были для Ленина лучшим отдыхом…

Утром они втроем вышли на прогулку.

Берзин, сойдя с крыльца санатория, остановился, глухо закашлялся.

— Шею и рот закутайте, Ян Антонович, — участливо посоветовал Ленин, — не в таком санатории вам нужно лечиться. Попасть бы вам в Швейцарию, там прочно бы легкие отремонтировали.

— Вам тоже нужно, Владимир Ильич, отдохнуть основательно, — сказал Берзин. — Я ведь помню вас иным, с загаром, с румянцем.

— Надеюсь за недельку отоспаться. Лихорадку оставлю здесь, вернусь в Питер со свежей головой.

— Мало, Владимир Ильич. Нужно не меньше двух недель, — пытался убедить Ленина Берзин. — Помню, вы писали мне, что приказ отдыхать, отданный правительством, нужно выполнять. Я выполняю. А вы?..

— Наказы народа о мире и земле ждать не могут… Да я, думаю, дней за пять отосплюсь. Помнишь, Надя, как в шестом на даче у Книповичей?

— Владимир Ильич тогда напугал меня. Знаете, как он спал?

— Сутками, — рассмеялся Ленин. — Поем — и в кровать.

Ленин украдкой поглядывал на Берзина. Высокий, худой, сутулый, Берзин старался поплотнее закрыть рот шарфом. Не нужно было быть врачом, чтобы определить, что человек этот тяжело болен.

Крупская, перехватив взгляд Ленина, понимающе кивнула.

Они некоторое время шли молча.

— Как переговоры о мире, Владимир Ильич? — нарушил молчание Берзин.

— Не так, как нам хотелось.

— Затягивают немцы? — встревожился Берзин.

— «Левые коммунисты» требуют разрыва переговоров. Занялись авантюризмом — иначе их лозунг не назовешь, настаивают объявить нелепейшую и гибельную для революции революционную войну.

— Кто же поверит революционной войне? С какими силами воевать? Армии нет, страна истощена, — возмутился Берзин, — за такую демагогию нужно исключать из партии.

— За то, что люди высказывают свое мнение, наказывать нельзя. Но когда доказано, что суждение ошибочно, нужно побороть самолюбие, отказаться от него, а они продолжают упорствовать, считают себя уязвленными, обиженными. У нас есть деятели, способные из-за личной обиды лезть на стенку, тащить за собой других. Мир необходим. Без мира мы революцию не спасем. Война — гибель Советской власти.

— Нельзя же так, — рассердилась Крупская, — не успели встретиться — и сразу о проблемах.

— Извините, Надежда Константиновна, — промолвил Берзин, — я изголодался по новостям.

— А я в первый раз не могу просто отдыхать, — признался Ленин, — раньше входил в лес и сливался с его тишиной…

— Просто переработали, — вздохнул Берзин. — Я, читая газеты, поражаюсь, когда наш Совнарком успевает обсуждать такую уйму вопросов. По стилю декретов чувствую, что многие вышли из-под вашего пера, Владимир Ильич.

— Это гипербола, — сказал Ленин. — Свердлов, Стучка, Луначарский, наши фабзавкомовцы придумывают такое, что порою спрашиваешь себя, сколько лет они занимаются государственной деятельностью? Без году неделя! Фабзавкомовцы вон какой орган управления промышленностью предложили — создать Высший совет народного хозяйства! Лучше того, что создает сам народ, не придумаешь: Советы, Красная гвардия!.. Недавно забавный случай произошел. Арестовали одного владельца завода за отказ подписать чек в банк, а конвоировать поручили красногвардейцам заводского отряда, на содержание которого он полгода выплачивал деньги. Никак хозяин не мог с этим смириться. — Ленин рассмеялся так заразительно, что, глядя на него, улыбнулся обычно хмурый Берзин. — А сколько нового вызревает в народе! На днях приходит неказистый такой с виду дедушка. «Бедняк, — говорит. — у нас в Сонковской волости по углам жмется, а кулак снова волостью правит. Советская власть должна предписать беднякам объединиться». Ведь верно сказано — объединиться беднякам! Стал я его расспрашивать, как середняки отнеслись к закону о земле. «Середняк, — говорит, — приглядывается да раздумывает».

— Я вижу, вас не урезонить, — улыбаясь, сказала Надежда Константиновна. — Схожу на мызу, может, удастся купить молока.

Крупская свернула по тропинке на мызу. Из-за молодого ельника доносился тминный запах сена.

Ленин сошел с тропы в лес и позвал за собой Верзила.

— Люблю ходить по насту, просто слушать, как он ломается под ногами. В Сибири чудесные снега. Там наст такой, что по нему не идешь, а едешь. Но зато уж если провалишься, как в омут, — с головой!..

Ленин быстро шел между деревьями.

Где-то у кромки лесной гривы он остановился глубоко дыша.

— Воздух какой! Здесь для петроградцев будет раздолье. Зимой и летом можно отдохнуть… Какой изумительный народ питерские рабочие! Это подлинные хозяева жизни. Только два месяца прошло, а сколько уже совершили. Но историческое действие только начинается.

— Каким способом всех вовлечь в историческое действие?.. — задумчиво спросил Берзин.

— Соревнование — вот ключ ко всему. Даем людям проявить себя, увлечься, убеждаем в том, что каждому дано проявить свой почин. Добиться, чтобы человек почувствовал, что он может творить жизнь.

Ленин посмотрел на Берзина, глаза его выражали радостное, взволнованное раздумье. Он молча повернулся и энергично зашагал обратно к «Халиле». Берзин шел вслед за ним, не сомневаясь, что сейчас Ленин поглощен какой-то мыслью, возникшей в этой беседе…

Возле осушительной канавы Ленин остановился, стал рассматривать гончарные трубы.

— Изумительного трудолюбия народ — финны. Заставить родить такую землю!

— Вам не приходилось читать книгу Гарвуда о возрождении почв? — неожиданно спросил Ленин. — Это поэмы об обновлении земли. Обязательно прочтите. Ее нужно перевести на русский. И самим начинать работы по обновлению земли.

— Для этого нужно пересмотреть закон о земле, — сказал Берзин. — Уравнительное землепользование не позволит обновлять землю.

— В нашем государстве крестьяне на своем горбу поймут, что такое уравнительное землепользование. Дайте срок. Судьба революции во многом зависит и от того — сделаем ли мы крестьянина, особенно середняка, своим союзником. Не переметнется ли он в лагерь наших противников.

— Кажется, в этой области большие сдвиги. Крестьянский съезд вошел в общий Совет депутатов, левые эсеры согласились участвовать в правительстве.

— Пока это только начало, Ян Антонович, прочный союз пролетариата с крестьянством завоевывается взаимным пониманием, взаимной помощью. То, что верхушка партии левых эсеров вошла в правительство, — еще не союз. Верхушка с очень зыбкими настроениями. Они во власти колебаний, такова природа мелкобуржуазных демократов. Они колебались, когда Краснов шел на Питер, колеблются сейчас. Часть их придет в наши ряды, часть уйдет в лагерь наших противников. Диалектика борьбы. Сейчас они верховодят в деревне. Но царствие их нам не во вред, мы обязаны использовать его, установить блок с крестьянами можно. Здесь нужно много и упорно поработать, не отталкивать левых эсеров от себя. Возиться с ними придется, но обязательно нужно возиться. В их партии сейчас более трехсот тысяч. Кое-кто в их ЦК играет в псевдодемократию. Недавно Дзержинский попробовал арестовать черносотенцев, а левый Штейнберг отобрал ордер на арест, приказал освободить арестованных… Правда, между самими левыми эсерами возникают разногласия. Но считаться с ними приходится — они представляют значительную часть крестьян. Много трудней, однако не менее важно привлечь интеллигенцию.

Они шли молча по тихому сосняку. Берзин сказал:

— Латвийская техническая и гуманитарная интеллигенция начисто отказалась работать с большевиками.

— У вас положение особое. Своей национальной интеллигенции на ваших заводах почти не было — ее вытесняли немецкие и шведские инженеры. У нас есть интеллигенция из народа, из разночинцев. Дети и внуки рабочих, солдат. Они Россию не оставят. Но болтунов и разгильдяев среди интеллигенции немало. Опасно, что к нам начнут прилипать жулики из специалистов. Эти умеют подстраиваться. Это публика с такой мимикрией, что порою черт распознает — честный человек или проходимец.

— Издать строгие законы, — заметил Берзин, — обязать работать.

— Законы?.. Частокол из законов не спасет. Когда я помощником присяжного поверенного работал у Хардина в Самаре, там говорили: нужно дырку между законами отыскать. У нас должно быть мерило полезности людей. Мерило есть работа. Это эталон для контроля. Еще евангелист Матфей говорил: кто не работает — не ест… Работа жуликов и лодырей, подобно лакмусу, выявит. С ними не цацкаться, как говорит Дзержинский, в тюрьму и на принудительные работы…

— Нам нужно собирать дипломатов, — уже подходя к санаторию, сказал Ленин. — Мы уже привлекли к работе Чичерина-Орнатского.

— Орнатского?.. — Берзин вопросительно взглянул на Ленина.

— Слыхали о нем? — Ленин выждал, какую реакцию произведет эта известная фамилия.

— Лет десять слышу о нем… — не скрывая удивления, сказал Берзин.

— Да, был меньшевиком. Но бытие повернуло его к нам. Война убедила. Стал интернационалистом. Английские законники упрятали его в тюрьму. Литвинов отстоял. Человек большого опыта, знаний, дипломат по призванию. Думаю, что искренне хочет понять Октябрь, наши дела…

После обеда Ленин лег отдохнуть, потом сыграл с Берзиным несколько партий в шахматы. Часу в десятом, после ужина, они разошлись по своим комнатам. Крупская заснула сразу. Но через некоторое время ее разбудили легкие звуки за стеной. Там в комнате Ленина осторожно поскрипывали сухие половицы. Она прислушалась, казалось, Владимир Ильич говорит с кем-то. Ей было знакомо такое прочитывание вслух написанного. Ленин работал. Из окон его комнаты падал на снег зеленоватый свет.

20

— Удивительно играет день, — отбрасывая шторку, промолвил Ленин.

Крупская понимающе взглянула на мужа. Снова какая-то ассоциация напомнила ему о матери. «Играет день» было образным выражением Марии Александровны. Прошло два года со дня ее кончины, но Ленин по-прежнему остро чувствовал невосполнимую утрату. Крупская вспомнила, как в первый день приезда в Петроград они ездили на Волково кладбище к могилам Марии Александровны и Оли, сестры Владимира Ильича. Ленин все время молчал, только на обратном пути задумчиво произнес: «Матери всегда с нами, даже когда уходят в небытие».

А недавно Гиль случайно обронил, что дорога на Волково кладбище совсем разбита. Очевидно, Ленин снова ездил к родным могилам.

— В такой день преступление сидеть в комнате, — сказала Крупская.

— Пойдем побродим, Надя.

— Я немного задержусь…

— Тогда я зайду к Яну Антоновичу, а ты выходи к нам.

— Ян Антонович ушел к знакомому финну. Хочет достать лыжи. Ты опять плохо спал, Володя, работал допоздна.

— Лег рано, часов в десять.

— А кто шагал по комнате? — улыбнулась Крупская. — Чьи это наброски? — Она показала на листы исписанной бумаги. — Нужно было уехать в такую глухомань, где не было бы даже дров на лучину… Так дойдет до того, что свалишься с ног.

— Я пойду поброжу, пока один. Ты приходи, как освободишься. Вместе с Яном Антоновичем.

Ленин вышел из дому. Лес ликовал в багряном свете зимнего солнца. Откуда-то из-за чащобы шел мягкий низовой ветер, путался в кустарниках.

Ленин не замечал, куда идет, только по утоптанному снегу чувствовал, что идет по тропе. Его вывел из раздумья голос. Под елью стоял невысокий, широкоплечий, с окладистой, уже седеющей бородой мужчина в овчинном полушубке и звал белку, сидевшую на краю ветки:

— Спускайся, спускайся, Маша. Дам орешков.

Белка вдруг прыгнула на другую ель и скрылась в густом сплетении ветвей.

— Ах, глупая! — промолвил бородач, обернулся и, увидев Ленина, поклонился, снимая шапку с зеленым бархатным верхом. — Вот, видите, развлекаюсь… Простите, вы, очевидно, приезжий?.. Я впервые вижу вас. Будем знакомы. Андрей Лукьяныч.

— Владимир Ильич, — представился, пожимая протянутую руку, Ленин. — Вы точно определили — приезжий.

— Господи, да я в «Халила» знаю не только людей, но и зверей. Из Петрограда? О, это удача! Значит, с новостями? К нам газеты доходят с большим опозданием.

— Вы ожидаете перемен?

— Мечтаю только об одном, о спокойном дожитии.

— Сейчас нужно жить — не доживать. Россия начинает строить новую жизнь.

— Я далек от политики. Мое призвание наука.

— Сейчас только и заниматься наукой.

— Вы серьезно или иронизируете?.. Я преподавал в киевской гимназии, вел лабораторные работы в университете святого Владимира. Мне сказали, что «россиянин», «москаль», не знаю «мовы». Приехал к брату — он здесь в лесничестве. Зовут в финский университет. Но горек хлеб на чужбине.

— Нужно побывать в Наркомпросе, предложить свои услуги. Вы что преподавали?

— Природоведение, но увлечен энтомологией. Это мое призвание.

— Изумительная наука. Очень важная область естествознания.

— Вы тоже естественник? Возможно, коллега?

— Нет…

— Вы не возражаете пройтись со мной? Тогда свернем влево. Эта тропа ведет к станции. Так что же нового в Пальмире? Верно, что большевики запретили Учредительное собрание?

— Ложь. Учредительное собрание будет созвано.

— Ну, слава богу, — обрадовался Андрей Лукьяныч, — будет настоящая власть. С ней союзники не откажутся, надеюсь, говорить. Позорного мира не будем заключать.

— Мир нужно заключать немедленно. Не ожидая союзников. Продолжать войну — значит предать революцию. — Ленин сказал это так твердо, что Андрей Лукьяныч остановился и посмотрел на него, не скрывая изумления.

— По-вашему, нужно заключать?

— Обязательно!

— Я политик плохой, — признался Андрей Лукьяныч. — Прошу, — он вынул из кармана полушубка папиросницу, раскрыл, — настоящий «Дюбек». Обменял на такой же портсигар. Я их сам вырезаю. Снова век меновой торговли. Здесь неподалеку живет известный химик. Занялся производством стиральной соды.

Они медленно шли узенькой тропкой посреди широкой просеки.

— Благодарю. Я не курю, — отказался Ленин. — Это преступление иметь знания и ремесленничать, когда стране так нужны химики! Советское правительство зовет специалистов на работу.

— Виктор Павлович близко ни к одному советскому учреждению не подойдет! Он терпеть не может насилия.

— А вы? — Ленин остановился.

— Я тоже противник насилия.

— Как же вы служили при царском режиме?

— Я никогда не мог мириться с ним, — нахмурился Андрей Лукьяныч. — Я многое потерял, протестуя против насилия. Ушел из университета, где готовился к профессорскому званию. Еще хуже административного насилия — насилие любой идеи. Я ожидал, что революция избавит нас от насилия. Ожидания оказались тщетными.

— А если человек осознает необходимость насилия? — спросил Ленин. — Если оно во имя миллионов над небольшой группой?

— Ради счастья миллионов я рад поступиться даже личной свободой! — воскликнул Андрей Лукьяныч. — Но разве большевики гарантируют свободу личности? Они добились своего — власти!

— Для большевиков власть — не самоцель.

— Тогда зачем они ее захватили? — Андрей Лукьяныч пожал плечами.

— Большевики не имели права дать удушить революцию. Большевики хотели только, чтобы была власть Советов — власть рабочих и крестьян… Скажите, что делает человек, если видит, как поджигатели обливают дом керосином и собираются поджечь его, пользуясь тем, что люди в доме спят?

— Он поднимает тревогу и, если можно, защищает людей.

— Именно поэтому большевики должны были захватить власть. Еще несколько дней промедления — и революцию начали бы душить военные диктаторы — каледины, дутовы, красновы и другие.

— Но нужно считаться с другими партиями.

— Большевики звали другие партии в правительство, но те заявили, что не будут с ними сотрудничать. Лидеры меньшевиков и эсеров хотят, чтобы Советская власть поступала так, как желают они, а она поступает так, как предписывает народ. Все создает народ, большевики ему ничего не навязывают, они понимают: жизненно лишь то, что вызрело в народе.

— Значит, и социализм вызрел? Вы верите, что в России можно построить социализм?

— Не только верю, а знаю. Одной веры мало, нужно знать, как его строить. И какими силами. Знаю потому, что это определено научно.

— Не знаю такой науки.

Андрей Лукьяныч остановился, удивленно глядя на Ленина.

— Есть такая наука. Марксизм.

— Ни одна академия не считает марксизм наукой, — уверенно заявил Андрей Лукьяныч.

— Это беда академий.

— Но почему же марксизм — наука? Я буду рад выслушать вас. Вы, я чувствую, поклонник Маркса.

— Рьяный… Скажите, предвидение — это один из верных признаков науки?

— Несомненно.

— Так, к вашему сведению, марксизм предвидел социалистическую революцию в России и научно обосновал это предвидение.

— Но просто объявить социалистическую революцию, как сделал максималист Ленин, — это не значит, что она свершилась.

— Она свершилась. И русский народ начинает строить социализм.

— Строить? Из каких кирпичей? Какими силами?

— Из кирпичей знаний, силами науки.

— Но ведь она буржуазная! Социалистической науки нет, как мне известно, — напористо доказывал Андрей Лукьяныч. — А буржуазная наука для вас непригодна.

— Пригодна. Большевики призовут буржуазных ученых. И поверьте мне, социализм такая увлекательная вещь, что они сами потом станут социалистами.

Андрей Лукьяныч снова закурил и, не скрывая любопытства, посмотрел на Ленина.

— Это все мне понятно, — наконец нарушил он молчание. — Но для того чтобы создавать государство, нужна интеллигенция. Ее у большевиков нет.

— Большевики приглашают сотрудничать интеллигенцию. И уверены, что она будет сотрудничать с ними. Прежде всего ученые. Как только они познакомятся с нашими планами. А потом рабочий класс создаст свою интеллигенцию…

— Интеллигенция есть интеллигенция. Рабочий, получивший образование, будет мыслить так же, как интеллигент из разночинцев или дворян. Потом у капиталистического общества есть двигатель. Вы догадываетесь, о чем я говорю? Конкуренция. Она вызывает на состязание сильные личности. Она побуждает людей искать возможности для развития.

— На истребление одного вида другим, — рассмеялся Ленин.

— Да, на истребление слабых сильными. Выживает, побеждает только сильный. Это закон природы.

— Социализм устранит эту борьбу.

— Без нее общество выродится, — убежденно сказал Андрей Лукьяныч. — Оно станет нивелированным, затхлым. Что будет вызывать в людях силы? Толкать их на риск, дерзание, поиск?

— Соревнование тружеников.

— Это утопия! Это соревнование муравьев.

— Называйте как угодно. Но соревнование вскроет предприимчивость, энергию масс, а не одиночек. Оно поможет талантливым людям из народа проявить свои способности.

— Вы уверены, что все начнут соревноваться? Одни будут стараться, а другие смотреть на старательных.

— Революция не будет церемониться с разгильдяями и лодырями. Тех, кто отлынивает от работы, будут сажать в тюрьму. А неисправимых будут карать более жестоко…

— Ну, так и есть! Нужно было искать на нехоженой дорожке, — раздался позади голос Берзина. — Что я говорил, Надежда Константиновна!

Из лесу вышли Крупская и Берзин.

— Был рад с вами поговорить, — протягивая руку, сказал Андрей Лукьяныч. — Вы на чьей даче?

— В «Халила», — ответил Ленин.

— В «Халила»?.. — протянул удивленно Андрей Лукьяныч. — Очевидно, врач.

— Нет, не врач.

— Там отдыхают из Смольного.

— Я тоже из Смольного, — улыбнулся Ленин.

Андрей Лукьяныч был явно ошеломлен, он вынул портсигар, раскрыл его, потом захлопнул, спрятал в карман, снова вынул, торопливо закурил и извинительно произнес:

— Может быть, я позволил резкую прямоту. Но я говорил, как думал.

— Важно, что вы были искренны, — Ленин протянул ему руку. — И если встретимся, прошу говорить со мной так же прямо, откровенно…

Ленин выждал, пока Андрей Лукьяныч скроется за опушкой, и начал рассказывать:

— Это очень ценная встреча. Я давно ждал возможности поговорить так откровенно с представителем интеллигенции. Она в раздумье — по какой дороге идти? с кем?.. Ей нужно умело помогать. Привлекать работой… А сколько ее? Сколько замечательных проектов! Смидович нашел инженеров, которые хотят построить электростанцию на Волхове, потом на Иматре. Миллион лошадиных сил даст этот водопад. Бросить энергию в пространство, осветить, обогреть страну! Если мужички с грабарками смогли соорудить гигантскую магистраль от Москвы до Тихого, то представляете, что они сделают машинами!..

— Пора собираться в Питер, Надя, — сказал Ленин вечером. — Немного отдохнул. Кое-что продумал на досуге. Время не для отдыха. Три дня, а кажется, прошла вечность.

— Это для перепечатки?

— Нет, Надя, это наброски. Еще многое нужно продумать, проверить… Хотелось обобщить наблюдения, раздумья последних дней. — Ленин сам стал собирать листки, пробегая взглядом затканные вязью правки страницы: — Здесь о соревновании, о трудовом творчестве… Я тебе рассказывал, Надя, чем мы заменим конкуренцию? Соревнованием…

21

Стоило только Ленину по возвращении из «Халила» переступить порог Смольного, как он снова оказался в половодье дел. За три дня накопились горы писем, постановлений, проектов, разработок, телеграмм из Ставки, с Донского фронта.

— С этим можно подождать до завтра, — сказал Горбунову Ленин, просматривая список желающих встретиться с ним. — Когда завтра заседание Совнаркома? Значит, окончим не раньше десяти вечера. Господину Садулю из французской военной миссии назначьте на одиннадцать ночи, после заседания Совнаркома. Много «вермишельных» вопросов. Пора для рассмотрения их создать при Совнаркоме специальный комитет или комиссию…

— Садуля можно вызвать и в другой день, — предложил Горбунов. — Пришел бы он с нотой, что французское посольство согласно начать совместное обсуждение условий мира с Германией. По такому случаю можно встретиться немедленно. Он ведь придет, как всегда, только за информацией.

— Мы его обязательно должны проинформировать, что своих позиций в вопросе войны и мира не меняем. Вы понимаете, чем вызван этот визит? Крикливыми фразами наших «воителей». Это нужная и полезная встреча. Сейчас попросите ко мне Подвойского… Где все телеграммы, разговоры по прямому проводу с Крыленко, Антоновым-Овсеенко?..

— Рано вернулись, Владимир Ильич, нужно было отдыхать, — сказал, входя, Подвойский.

— Рано?.. Когда творятся такие дела? Вы эту телеграмму Крыленко читали?.. Хватит, немного отдохнул. Слава богу, лихорадка отвязалась… На фронте уходят с позиций целые полки. Солдаты требуют мира. А наши левые против мира. За революционную войну…

Подвойский понял, что в «Халиле» Ленин продолжал анализировать положение страны, обдумывал самый важный вопрос политики — о мире. Он вспомнил, как на всех заседаниях до 18 декабря, когда с докладом о состоянии армии и о положении на внешних фронтах выступал Крыленко, Ленин пытливо прощупывал мнения и взгляды своих соратников. Всем, кто долгое время работал с Лениным, было известно, что только после изучения различных мнений он выносит какое-либо решение.

Сейчас, по точности формулировок, Подвойскому стало ясно, что в дни отпуска Ленин пришел к твердому решению — мир с Германией необходимо заключить на любых условиях.

— А если немецкая военщина потребует аннексий и контрибуций? — спросил Подвойский.

— Придется соглашаться. Партия обещала трудящимся мир. Обещание нужно выполнить. Только людям, которым кажется, что они законченные марксисты, но которые никогда не знали диалектики, мерещатся страхи, что коль мы заключим соглашение с капиталистами, то, значит, начнется реставрация капитализма в России. Они рассуждают прямолинейно и по-школярски. С ними придется повозиться. Баталия предстоит архисерьезная…

Ленин подвинул к себе папку с телеграммами и, пробегая их, что-то выписывал в блокнот. Две телеграммы он протянул Подвойскому:

— Вызывайте комендантов и от имени нас обоих потребуйте для этих эшелонов выделения паровозов вне очереди. Свяжитесь с Невским. Неужели у него не хватает решимости пресечь явный саботаж викжелевцев! В наркомате у него работают коммунисты, с них тройной спрос. В какой стадии, Николай Ильич, разработка проекта о создании нашей армии? Съезд по демобилизации обсудил его?

— Сегодня началось обсуждение. Его предложила наша фракция. Как водится, меньшевики и эсеры повели атаку. Левые эсеры колебались, но теперь поддерживают нас. Можно не сомневаться, что сто шестьдесят человек проголосуют за проект. Наших и левых эсеров — две трети. Все уже ясно…

— Многое не ясно. Для трудящихся не понятно, как так — старую армию демобилизуют, а новую создают. Вызрело это в народе? Все нужно проверить.

— Съезд просит вас, Владимир Ильич, выступить.

— Обязательно нужно выступить. Когда намерены закрыть съезд?

— Третьего января. Среди делегатов съезда и делегаты Учредительного собрания. Они к пятому должны быть свободными.

— Третьего января, — Ленин сделал пометку на календаре, — постараюсь быть на съезде… На Петросовете, в других Советах обсудили проект об армии? Как же так, упускаем время!.. А создавать армию нам нужно. Это дело двигать усиленно. Фразеры не успокаиваются. Чем собираются воевать? Резолюциями и речами Бухарина, Радека, Осинского и иже с ними?

Подвойский стал докладывать о том, что румынское правительство отказывается пропускать в Советскую Россию русские революционные войска, разоружает некоторые части, арестовывает солдатские комитеты.

— Предъявим ультиматум румынскому правительству. Предупредим, что мы с их частями поступим так же, как они с русскими солдатами… Что на Дону?

— Антонов-Овсеенко действует решительно по всем линиям — и гражданской, и военной.

— Гражданской?

— Харьковские капиталисты перестали вовремя выдавать заработную плату. Рабочие обратились за помощью к Антонову-Овсеенко. Он сообщил в местный ревком. Там начали судить, рядить… Тогда Антонов решил разобраться сам, вызвал к себе пятнадцать воротил и предложил им найти миллион рублей наличными.

— Верное решение.

— Сперва господа предприниматели стали капризничать. Антонов-Овсеенко заключил их под арест, правда, комфортабельный — в вагонах второго класса, и предупредил, если не внесут денег, их направят на работу в рудники. Внесли весь миллион! Но теперь на Антонова напирают другие…

— Кто, почему? — нахмурился Ленин.

— Нарком юстиции Штейнберг заявил протест. Считает незаконными эти действия.

— Удивительная рассеянность, — усмехнулся Ленин, — забывает, что он нарком, а не адвокат. Не может расстаться со своей старой профессией. Об этом мы серьезно напомним ему на заседании Совнаркома. А Антонову-Овсеенко от имени Совнаркома послать телеграмму — одобрить его решительность. Превосходно действует! Так следует поступать со всеми саботажниками и дельцами. Мало того, нужно отправить этих господ на рудники, пусть поработают несколько месяцев. Жаль, что у нас еще не созданы революционные трибуналы.

22

В полдень Садуля известили, что Ленин возвратился в Петроград и может принять его только поздно ночью.

Садуль сразу увидел, что трехдневный отпуск не улучшил состояние Ленина, он выглядел усталым, нездоровым. Черт бы взял эту хитрую лису Нуланса! Заставил его идти за информацией о позиции Советского правительства в вопросах мира, точно определенной декретами, обращениями к посольствам Антанты, к народам воюющих стран! Это был коварный ход посла с целью выведать, как отнесется Ленин к предложению союзников получить помощь военной силой и продовольствием, их стремлению комплектовать части для Западного фронта из русских солдат. Садуль чувствовал себя дипломатической лакмусовой бумажкой, которая должна выявить реакцию политического противника. И для этого отнимать время у человека утомленного, решающего десятки сложнейших вопросов в стране, где развален транспорт, где нечем кормить население больших городов, где промышленность разрушается буквально на глазах, где бойкоты, саботаж вольно разгуливают по предприятиям. Украина не пропускает на север поезда с хлебом. Промышленники и инженеры объявили бойкот новой власти. Каждый факт надвигающейся катастрофы смакуют в посольстве.

В десятом часу Садуль выехал из посольства. Город стыл в туманном морозе, на перекрестках улиц горели обогревательные костры, дежурили пикеты красногвардейцев и моряков.

Город был непередаваемо красив своей строгостью, напряженным безмолвием. Вдруг налетевший откуда-то порыв ветра поднял с сугробов облака снежной пыли…

Садуль, нервничая, осведомился, сможет ли Ленин беседовать с ним сейчас, не лучше ли перенести встречу на другой день.

— Нет, сейчас, обязательно сейчас, — энергично произнес Ленин. — Прошу, — он указал на стул возле письменного стола. — Коль разговор о мире — откладывать нельзя. При этом предельно откровенный. Как вам известно, тайную дипломатию мы похоронили.

— Наше правительство по-прежнему озабочено ходом переговоров о мире, — сказал, не скрывая своей неловкости, Садуль.

— А мы озабочены молчанием посольства, — ответил Ленин. — Мы предлагали, как вам известно, господин капитан, не один раз официально начать совместные переговоры. И на все предложения нам отвечали молчанием. С нами не желают вести дипломатическое общение? Странам Согласия известно, что русская армия развалена. Это не открытие большевиков и не измышление. Еще военный министр в правительстве Керенского Верховский заявил об этом. Мира ждут не только народы России. Нам нужна передышка. Это для нас архиважно. Когда мы получим ответ французского посольства на нашу ноту?

Садуль молчал.

— Я понимаю, ваше официальное положение не позволяет быть откровенным, — продолжал Ленин. — Но, живя в России, вы могли убедиться, что рабочие и крестьяне изнурены войной. И поэтому мы вынуждены сепаратно заключать мир с Германией. И в то же время создавать новую армию. И мы ее создадим. Она будет оберегать завоевания революции. Но сейчас страна ждет мира. Семнадцатого декабря мы предложили совещанию делегатов Общеармейского съезда анкеты. Мы подробно расспросили о состоянии армии… Ответы посланцев фронта окончательно убедили нас, что воевать мы не можем. Эти ответы обсудил Совет Народных Комиссаров. Мы охотно предоставим вашей миссии возможность ознакомиться с ответами солдат о войне и мире. Вчера на съезде фронтовиков наша фракция внесла проект о создании рабоче-крестьянской армии. Его поддержали сто пятьдесят три делегата, только сорок голосовали против. Даже левые эсеры, которые сначала колебались, как поступить, поддержали проект. Наша совесть чиста: не мы изобрели сепаратный мир. Нас заставляют заключить его страны Согласия. Они не захотели быть с нами за столом переговоров. Они несут ответственность перед своими народами, считаться с желаниями которых отказываются. Скажите, вы, военный, знаете свою армию, настроение солдат? Разве они не устали от войны? Лучшие умы Франции против этой бессмысленной, дикой, кровавой схватки из-за передела мира…

— Но когда Россия сама добивается мира, без участия союзников, она может оказаться в худшем положении, нежели в том случае, когда немцы обратятся с просьбой начать переговоры о мире, — быстро, как заученное, высказал Садуль. — Сепаратный мир дает возможность немецкой армии высвободить часть сил.

— И заставить воевать союзников, — сказал Ленин. — Почему же они тогда отмалчиваются?

— Очевидно, решается вопрос о признании новой власти в России, — неуверенно проронил Садуль.

— Вот в этом-то и дело! — воскликнул Ленин. — А они не хотят признавать новую власть. Мы должны воевать. Так? Чем? Какими силами? Для войны нужна слаженная, сильная армия. У нас ее нет.

— Но союзное командование предлагает помощь русской армии и снаряжением, и продовольствием.

— И ждет от нас вербовки солдат для своих армий! С циничными расценками — сто рублей за голову…

— В зарубежной печати есть сообщения о том, что Германия требует огромных аннексий и контрибуций.

— Иногда аннексии не страшнее продолжения войны.

— Но сепаратный договор несомненно будет унизителен. Неужели великая Россия допустит подобный мир?

— Да, унизителен, да, постыден! А договоры Пруссии с Наполеоном разве не были унизительными? Жизнь заставляет нас заключить любой договор, — сказал Ленин, подходя к Садулю. — История знала несколько архипозорных договоров, но побежденные страны после передышки, накопив силы, освобождались от кабальных договоров.

— Если судить по газетам, не все в Советском правительстве сторонники заключения мирного договора?

— К сожалению, есть любители громких фраз, которые не видят того, что происходит в стране, в армии. Они увлечены революционной войной.

Ленин прошелся по комнате, как бы стараясь освободиться от усталости, вернулся к столу.

— Могут быть разорваны брестские переговоры… — будто раздумывая вслух, проговорил он. По интонации его голоса, резкому движению руки, отодвинувшей бумаги на столе, Садуль почувствовал, как обеспокоен его собеседник. — «Левые коммунисты» уверяют, что в Германии и Австро-Венгрии вот-вот начнется революция. Но она произойдет не так скоро. Мы не имеем права ждать! Народ устал. Он хочет мира. Армия дезорганизована. Если наступит разрыв переговоров, нам нечем сопротивляться. Чтобы создать новую армию, нужно время. Правые эсеры ведут агитацию среди крестьян за продолжение войны. Но для ведения ее нет сил. Нет сил… Начать сопротивление — это дать козырь немецкой партии войны. Они несомненно попытаются захватить новые области и навязать более тяжелые условия. Я не сомневаюсь, что между Германией и Англией начались переговоры. Они не упустят случая устроить раздел России и обеспечить свое влияние. Мы вынуждены заключить сепаратный мир. И нас никто не вправе осуждать.

— Если Россия заключит мир, — видимо, уже не считаясь со своим положением, заинтересованно воскликнул Садуль, — война может затянуться! Немцы швырнут все свои дивизии с Востока на Запад. А это грозит гибелью Франции, Бельгии, Англии.

— Гибели не последует. Я уверен, что Германия проиграет войну.

— Тогда зачем России перед финалом выходить из войны?

— Помогать союзникам громить Германию, чтобы потом они обрушились на нас, мы не станем. Наше отношение к капиталистам любых держав такое же, как и к отечественным.

— А если немцы прервут переговоры и начнут наступление? Вы сами говорите, что армии уже нет.

— Вот в этом случае мы ответим союзникам согласием на принятие материальной помощи от них. Но мы не изменим своего отношения к капиталистам.

— Я благодарю вас за откровенный разговор со мной. — Садуль с трудом произнес это. Ему хотелось выразить восхищение ясностью суждений, несокрушимой логикой собеседника, заверить, что он тоже сторонник мира, но, как дипломат, он был обязан говорить заученные, положенные статусом слова. — Я хотел бы с такой же силой передать главе нашего посольства выслушанное сейчас. Желаю вам доброго Нового года, исполнения желаний!

23

— Кажется, все, Владимир Ильич, — сказал Дзержинский, закончив обзор работы ВЧК за неделю, — кроме одного личного вопроса.

— Личного?!

— Да, это касается вас. Поступила жалоба…

— Только одна? — Ленин весело взглянул на Дзержинск ого. — Бог мой, только одна! А я думал, их тысячи… Был у меня сегодня один крестьянин, хитрый мужичок, философ по дарованию, тоже с жалобой на меня. Послушали бы вы его, какая логика, какой язык! «Первое, товарищ Ленин, со скрытностью своей ты должон расстаться. Ты — человек общественный и всенародно должон про себя рассказать. Не для самохвальства. На такое место народом утвержден, а личности твоей не видим, жизнеописания твово нет. За тебя его кто хочет, тот и сочиняет. А второе, про землю декрет написали, а про скот — ничего. Берем его у помещиков, а кто платить должон, сколько, никому неведомо. У монастырей землю брать али нет? Опять спор. Духовные лица говорят, что это земля божеская и прикасаться к ней грешно. Значит, в наши крестьянские дела ты еще не вник». И он прав. О наших наркомах мы должны рассказать народу, представить их. Мой посетитель так и сказал, уходя: «На власть ты поставленный, да нам не представленный».

Ленин говорил, не спуская глаз с желто-воскового лица Дзержинского, исхудавшего до того, что гимнастерка свисала с костлявых ключиц, как с вешалки.

— Моя жалоба посерьезней, Владимир Ильич. Люди, охраняющие вас, жалуются, что не могут за вами уследить.

— Значит, я хороший конспиратор, — улыбнулся Ленин.

— Петроград кишит разными проходимцами, геростратами, наемными убийцами. Каждый день вылавливаем столько дряни, — серьезно сказал Дзержинский.

— Это вполне нормально — идет революция.

— Вы — глава правительства, — продолжал убеждать Дзержинский.

— По-марксистски смотрите на роль личностей, дорогой Феликс Эдмундович. Наша партия богата способными людьми, в рабочем классе их тьма… В общем, к этой жалобе прошу не возвращаться, оставьте ее без ответа. Нам нужно заниматься другим, охранять рабочий класс, чтобы меньшевистские провокаторы не развращали неустойчивых. Нам нужно прежде всего беречь партию… Да, да. Партию. Спросите — от чего? От раскола! Мы должны действовать сплоченно и не дробить единый поток на течения. Нам сегодня необходимо единство мнений. Это значит — каждому необходимо сверять свое мнение с мнением большинства.

Дзержинский сидел понурившись. Он понимал, что сейчас Ленин говорит о его выступлении на заседании ЦК, когда он выступил против заключения мирного договора.

— Мы обязаны уметь слушать народ, учиться у него, выполнять его волю. Ежели народ хочет мира, мы не имеем права навязывать ему противное. Поезжайте в армию, на заводы, в деревни — там первый вопрос: когда кончим войну? Это все — письма о мире, — Ленин снял с этажерки кипу писем, — почта только одного дня, — он подал письма Дзержинскому. — Пожалуйста, возьмите, почитайте… Меня обвинения в капитуляции не пугают.

Дзержинский, бережно приняв от Ленина письма, хотел признаться, что слова о капитуляции, произнесенные им на заседании ЦК, были непродуманными. Но он хорошо знал характер Ленина. Ленин не любил кающихся, он всегда требовал от членов партии исправления своих ошибок работой, искренним стремлением доискаться до сути, до того, что привело их к ошибочному взгляду на вещи и события.

— Я все же прошу вас не игнорировать нашу охрану.

— Феликс Эдмундович, — Ленин вышел из-за стола, сел рядом с Дзержинским, — а у меня вот претензии к вам куда серьезней.

— Ко мне? — удивился Дзержинский. — Тогда прошу назначить расследование.

— Никакого расследования не будет, — улыбнулся Ленин. — Будет приказ Дзержинскому — беречь себя. Во что вы превратились? Кожа да кости. Немедленно берите отпуск и езжайте отдохнуть. У вас такая коллегия: Петерс, Лацис, Ксенофонтов. Любой временно заменит вас… Скажите, Феликс Эдмундович, вы выезжали на ликвидацию «винных» погромов? На осаду дачи анархистов? Гм-гм… Нам все известно. Феликс Эдмундович, прошу вас по-дружески не рисковать собой. Найти руководителя ВЧК не так-то легко. Это — призвание и дарование.

— Владимир Ильич, в аппарате ВЧК всего сорок человек. Нужны надежные товарищи…

— Ищите людей на заводах, — посоветовал Ленин. — На руководящие посты в наркоматы мы подобрали же даровитых рабочих и работниц.

— У нас дела сложнее. Для руководства отделами, для разведывательной работы нужны люди с партийным сердцем, с такой выдержкой, какая исключает всякие личные чувства. У некоторых из наших сотрудников нервы не выдерживают. Начинают кричать на арестованных, припугивать. От этого недалеко до рукоприкладства. Так можно ЧК превратить в обычное сыскное отделение. А я считаю, что это — орган ЦК.

— Совершенно верно, — согласился Ленин.

— У нас нет правоведов, — досадовал Дзержинский. — Мы часто спорим о мерах наказания. Ведь никаких кодексов пока нет. А Штейнберг по любому нашему постановлению рад строчить протесты.

— Вы посылаете к нему все постановления?! Зачем?! — недовольно воскликнул Ленин.

— Он узнает обо всем от своих товарищей по партии. Вы же знаете, моим заместителем назначен Александрович, левый эсер. Он информирует свой ЦК, что делается у нас. Ведет себя мерзко, верит любым доносам… Плохо, что у нас еще слабая сеть надзора.

— Нужно, Феликс Эдмундович, опираться на население. Если население «не слышит» и «не видит», что происходит вокруг, то даже самая разветвленная сеть не поможет действенно бороться с контрреволюцией. Нужно работу ЧК сделать гласной, периодически отчитываться перед людьми, публиковать сообщения о выявленных контрреволюционных организациях. Так называемые простые люди великолепно анализируют самые сложные явления и процессы, они помогут ЧК, они хорошо видят — кто чем дышит… А что, если мы направим к вам товарища N? — вдруг спросил Дзержинского Ленин.

— Нет, в ЧК он не подойдет.

— Почему? В партии с первой революции. Умелый организатор.

— Он черствый человек…

16 января 1918 г. Петроград.

Мой несравненный друг!

Через два дня откроется Учредительное собрание. Газета большевиков «Правда» вышла с тревожными сообщениями о заговоре эсеров. Позавчера было совершено покушение на Ленина, когда он возвращался с проводов первого отряда социалистической армии. На Фонтанке в него стреляли. Только благодаря счастливой случайности не ранили. Террористы скрылись. «Правда» считает, что это эсеры.

Правительство продолжает действовать решительно — оно конфискует банки и те предприятия, владельцы которых отказываются подчиняться рабочему контролю.

Твердость и решительность чувствуются во всех действиях Совнаркома. Большевистский комиссар по борьбе с «винными» погромами в течение нескольких дней навел порядок — выявилось, что погромы были организованы кадетами, анархистами, эсерами. Все газеты других партий атакуют большевиков. Они называют их максималистами, фанатиками. Меньшевики пропагандируют диктатуру демократии. В партии большевиков серьезные разногласия. Организовалась группа «левых коммунистов», во главе ее Бухарин, Радек, Ломов и другие видные деятели партии. Они против мира с Германией и, вместе с тем, против соглашения со странами Антанты. Они за революционную войну. Но всем известно, что старая армия не способна воевать.

Создается социалистическая армия. Но это долгое дело.

Искренне Ваш

О. Ж.

Из дневника Огюста Жозье.

Утро 19 января 1918 г.

«Только что пришел из Таврического дворца.

Вчера вечером я никому бы не поверил, что Учредительное собрание будет распущено.

Знакомый эсер, ликуя, подошел ко мне перед открытием собрания. «Можете дать телеграмму в свой орган, что сегодня последний вечер большевистской диктатуры. Начинается, как и у вас во Франции, эра диктатуры демократии. Мы выберем достойного председателя Учредительного собрания. Нам хотят навязать Марию Спиридонову, эту интриганку и психастеничку. Она угодливо служит большевикам».

Когда избрали председателем Учредительного собрания эсера Виктора Чернова, я подумал, что теперь будут верховодить эсеры.

До часу ночи выступали правые эсеры, они прямо заявили о неприятии Октября и власти Советов.

Большевики и левые эсеры потребовали сделать перерыв для проведения фракций. Неожиданно для всех они постановили декларировать об уходе с Учредительного собрания, так как партия эсеров отказалась признать Октябрьскую революцию и Советскую власть. Они ушли ночью.

Под утро после вялых речей эсеровских делегатов какой-то матрос просто заявил, что караул устал и просит прекратить заседание.

Говорят, что сегодня днем ВЦИК обсудит декрет о роспуске Учредительного собрания».

24

На заседании Совнаркома 28 января все шло по заведенному порядку до хозяйственного вопроса об организации мельничного дела. Представитель Совета рабкоопов — докладчик по мельничному делу — был ошарашен, когда Ленин предупредил, что до конца его выступления осталось всего три минуты.

— Товарищ Ленин, как же так? — растерянно посмотрел на Ленина докладчик, — я успел осветить только историю вопроса.

— Учитывая вашу неопытность, предлагаем вам для подготовки два-три дня. Только подготовьтесь так, чтобы за пять минут изложить практические меры, без всякой истории, — улыбаясь посоветовал Ленин.

Перебирая листки блокнота, лежавшего перед ним, он спросил Подвойского:

— Николай Ильич, как отнеслись к проекту декрета о Красной Армии? — и тут же пояснил участникам заседания: — Я попросил проект декрета передать на обсуждение солдат, командиров, штаба Красной гвардии.

— Его обсудили на заседании Петросовета, на солдатской секции Третьего съезда Советов, в штабе Красной гвардии. Все приветствуют создание социалистической армии. Все за создание армии и именно такой, какую мы задумали — на принципах добровольчества…

— А на заводах, в селах обсуждали? — перебил Подвойского Ленин. — Как отнесутся к этому рабочие, крестьяне?.. За ними решающее слово. Беда, что у нас просто нет времени опросить всех, все трудовое население. Но революция должна, и именно сейчас, защищаться. Революция, не умеющая защищаться, ничего не стоит.

— Мы подготовили проект декрета. — Подвойский положил на стол перед Лениным проект. Ленин быстро пробежал глазами строки проекта, спросил:

— Были возражения в целом или по отдельным пунктам?

— Принципиально — никаких, — ответил Подвойский.

— Тогда будем обсуждать пункт за пунктом. Я не могу согласиться, что «старая армия служила орудием классовой борьбы в руках буржуазии». Разве эта формулировка отражает основную сущность буржуазной армии? Старая армия была орудием классового угнетения трудящихся.

— Как же ты, Николай Ильич, — с дружеской укоризной сказал Петровский, — вписал в декрет какие-то отвлеченные слова. Я за формулировку Владимира Ильича.

— Нужно обсудить каждый параграф декрета, будем сидеть до тех пор, пока не подготовим его для публикации.

Ленин снова перечеркнул несколько слов вводной части проекта и вписал свою поправку.

— «Для замены регулярных войск всенародным вооружением», — прочел он и обвел взглядом участников заседания, — «регулярные войска» в данном случае — выражение неточное, предлагаю вместо «регулярных войск» поставить «постоянных армий». А как вот этот пункт первого раздела: «Рабоче-крестьянская Красная Армия создается без принуждения и насилия, она составляется только из добровольцев»?

— Кулаков и буржуазию мы в армию принимать не собираемся, — скороговоркой выпалил Крыленко и добавил с досадой, глядя на Подвойского: — Почти месяц обсуждали, а не заметили, что пишем о каких-то абстрактных добровольцах.

— Да, для этого пункта нужна другая редакция, — заметил Ленин, вычеркнул в проекте две строки, вписал и огласил свою формулировку: — В добровольцы принимаются только трудящиеся. Армия создается из наиболее сознательных и организованных представителей… нет, представителей не годится… элементов! Трудящихся классов. А это что? — Ленин перечеркнул почти весь третий раздел декрета. — У кого вы переняли такой стиль, Николай Ильич, и вы, уважаемые товарищи? — Он кивнул в сторону Крыленко и Прошьяна. — У меньшевиков? Обещать то, чего вы не можете сделать. Расписали: «…Малолетние дети, жены солдат Красной Армии обеспечиваются всем необходимым, получают натурою — квартиру с отоплением и освещением, одежду, обувь, хлеб». А если они, десятки тысяч солдаток, завтра явятся к нашим наркомам по военным делам и потребуют «натуру» — квартиры с отоплением и освещением, хлеб, жиры, — что вы им дадите? Может, запишем так: «Члены семей обеспечиваются всем необходимым по местным потребительским нормам»?.. И еще одна поправка. Не люблю я этих канцелярских выкрутасов: «Не менее, не более». Нужно прямо определить: «Каждый воин получает пятьдесят рублей в месяц, кроме довольствия». Теперь прошу критиковать мои замечания, предлагать свои поправки, дополнять и развивать внесенное.

— Критиковать вас, Владимир Ильич, за ваши поправки не будем. — Петровский неторопливо поднялся из-за стола. — Я думаю, со мной все согласятся. Но в третьем разделе, где говорится о верховном руководстве, по-моему, нужно точно указать, что Верховным руководителем рабоче-крестьянской Красной Армии является Председатель Совета Народных Комиссаров.

— Правильная поправка, — поддержало несколько голосов.

— Я все-таки за старую редакцию, — настаивал Ленин. — Верховное руководство армией осуществляет Совет Народных Комиссаров. Что же касается военного времени… В это время все органы подчинены одной задаче — защищать государство, громить врага.

— Я свою поправку снимаю, — оказал Петровский. — Предлагаю поставить на голосование декрет в целом.

В небольшом, скудно обставленном полутемном зале заседаний Совета Народных Комиссаров свершился один из самых великих актов истории. Социалистическое государство провозгласило создание новой армии.

25

Ранним вечером Крупская зашла за Лениным: он сам попросил «извлечь его из прокуренной коробки».

— Опять курят? — спросила Крупская, войдя в кабинет.

— Все насквозь продымили.

— Ты хотя бы плакатик повесил с просьбой «не курить».

— Вешал и снял. Плакат висит, а наши наркомы ухитряются дымить в печную дверку, от этого воздух не чище. Закон, который не выполняют, нужно отменять. Пойдем поглотаем студеного воздуха.

Они вышли через черный ход в небольшой сад возле Смольного.

— Луначарский тебе не передавал о нашей победе? — спросил Ленин Крупскую. — Я ему звонил час назад. Дутов убежал в Тургайские степи. Месяца не прошло, как Кобозев с Куйбышевым начали наступление. Эта же участь ожидает Каледина… Сегодня были у меня товарищи с Путиловского завода, там построили еще один бронепоезд, на него установят новое мощное орудие с Обуховского завода. Сами рабочие создают броневые силы, и никакие дутовы, каледины, красновы с ними не справятся. Ты представляешь, Надя, какое мы создадим оружие, если к нам придут работать специалисты. Самоучки-оружейники на Сестрорецком заводе предложили выпускать автоматическое оружие. Если подучить этих людей, они перевернут горы, а учить их будем обязательно. Как у вас налаживаются дела с профессионально-техническим обучением?

Крупская стала рассказывать о проектах открытия новых институтов, средних технических школ:

— Не пройдет десяти лет, как в каждом промышленном районе будет свой институт, средняя техническая школа.

— Из рабочего класса выйдут конструкторы, изобретатели, — сказал Ленин вполголоса, наклонясь к Крупской. Она знала эту его привычку мечтать вслух. — Они поведут технику по новому пути. До сих пор капиталисты заказывают машины, у которых человек чувствует себя управляющей деталью, живым автоматом для пуска и остановки станка или машины. Наши советские инженеры создадут станки с автоматическим управлением, связанные друг с другом. Это будет производственный поток. Без производственного потока немыслимо достижение коммунизма. Они создадут не только орудия производства, но и орудия защиты людей от войны. Создадут такие средства вооружения, которые исключат возможность любой войны. Нам трудно представить даже, как богат русский народ и другие народы нашей страны талантами. Где-то я встречал историческую справку о том, что англичане старались покупать суда, построенные архангельским корабелом Негодяевым. Нужно только показать людям, на что они способны. Показывать это нужно со школы. На Западе в школах вдалбливают детям рабочих, что рабочий класс ничего не создал, не создаст, не способен создать. Находят разные обоснования для объяснения этого явления. Мишле писал, что работа на фабрике изматывает человека так, что он ни на что не способен, что у него одно желание — возбудить себя вином. А то, что эти «неспособные» изобрели такие машины, как ткацкий станок, двигатель внутреннего сгорания, буржуазные философы умалчивают. Хорошо бы создать книги об изобретателях, самоучках, конструкторах, книги для детских технических и общеобразовательных кружков, привлечь к этому делу писателей с живым, ярким пером. Человек с детства должен верить, что он может творить. Социализм — это общество творческих людей.

Из дневника Огюста Жозье.

25 января 1918 г.

«Робинс так же, как и Садуль, убежденный сторонник признания Советской России.

При встречах с нами, журналистами, за чашкой чая этот резкий американец прямо говорит, что в его правительстве много туполобых, которые цепляются за минутные стрелки истории и думают оттянуть их назад, хотя знают, что история тащит весь мир только вперед.

Меня восхищает мужество Робинса. Он настоял на том, чтобы ему разрешили продолжать общение с Советским правительством.

Как-то он сказал: «Мальчики, если вам не удастся поговорить с Лениным, то обязательно постарайтесь увидеть его и послушать, как говорит этот человек. Когда я встречаюсь с Лениным, я вижу и чувствую всю Россию. Раньше я не понимал, что такое гений, думал, что это просто высокопарное слово. Стоило мне только первый раз встретиться с Лениным, как я почувствовал гениальность ума этого человека. Это человек, воплотивший в себе лучшие качества нации. Для него существует только одна цель в жизни — осуществить желания народа, создать страну равных и свободных».

Я поинтересовался мнением Робинса о Троцком. «Нечто вроде примадонны. Ему нравится то, что он имеет возможность говорить перед широкой аудиторией. Он эгоцентрист. Он, как примадонна, любит заигрывать с поклонниками. Для него важно отстоять свою фразу. Когда я встретился с ним, Троцкий соглашался с целесообразностью расположения американских и других иностранных военных частей в пограничных районах России: «Это позволит нам защитить вооружение и снаряжение от перехода в руки немцев…»

27 января 1918 г.

«Город полон противоречивых слухов. Из них самый острый и злободневный — об уходе Ленина из правительства. Утверждают, что большевики созывали совещание своего ЦК с партийными работниками Москвы и Петрограда. Ленин выступал на нем со своими тезисами о необходимости мира. Почти половина участников совещания поддержала «левых коммунистов», 16 человек — позицию Троцкого о революционной войне. И лишь пятнадцать приняли ленинские тезисы.

Есть слухи о том, что «левые коммунисты» сформируют новое правительство с привлечением меньшевиков, анархистов, левых эсеров. Садуль убеждает меня, что уход Ленина с поста главы правительства равносилен гибели революции.

Я не могу понять, что преследуют «левые коммунисты». Они руководят сейчас партийными организациями Петрограда и Москвы. Какова позиция Троцкого, вместе с ними пропагандирующего какую-то революционную войну в Европе? Откуда у них уверенность, что скоро в странах Европы начнется революция?..»

26

Непременный секретарь Российской Академии наук Сергей Федорович Ольденбург был озадачен присланным из Наркомата по просвещению «Положением к проекту мобилизации науки для нужд государственного строительства». Правда, Наркомпрос уже с начала января вел переговоры об участии академиков в его работе. Однако, обещая рассмотреть предложения Наркомпроса по сотрудничеству, в академии не ожидали столь быстрого развития событий.

Знакомясь с «Положением», которое, как сообщил представитель Наркомпроса, составлено по совету Ленина, Сергей Федорович невольно вспомнил печальную историю возникновения «Свободной ассоциации для развития и распространения положительных наук». Ее основала вскоре после Февральской революции группа академиков и профессоров при участии Горького. Сколько было надежд и мечтаний о создании новых институтов, научных издательств, популярных книг для народа! Но Ольденбургу, принявшему пост министра народного просвещения во втором составе Временного правительства, не удалось добиться внимания Керенского к насущным делам образования. Временное правительство не посчитало нужным даже встретиться с учеными, выслушать их.

А теперь достижениями науки интересуется Председатель Совнаркома! Мысли Сергея Федоровича перенеслись на четверть века назад. Тогда его навестил экстерн Санкт-Петербургского университета Владимир Ульянов, брат его друга Александра. Он пришел с просьбой рассказать о последних годах жизни брата.

Беседы с будущим юристом произвели на Ольденбурга сильное впечатление. Молодой человек поразил его своей эрудицией, убежденностью, что будущее России определяет развитие капитализма и рост рабочего класса. Обычно сдержанный в суждениях об одаренности людей, Сергей Федорович во время последней встречи с Ульяновым сказал:

— Я уверен, что вам предстоит совершить многое.

— Я хочу жить так, чтоб сделать больше для народа, — ответил Ульянов. — Если не задаваться целью сделать все, что ты можешь, то сделаешь мало.

Ольденбург вспомнил, как в первые дни после Октябрьского переворота он с делегацией профессоров направился к Ульянову-Ленину с просьбой освободить из тюрьмы министров Временного правительства. Этот визит решительно развеял наветы враждебных большевикам газет о стремлении Ленина уничтожить демократию, вождей других партий, интеллигенцию.

— Никаких репрессий Советское правительство не будет применять к тем, кто не станет мешать ему строить социалистическое государство, — разъяснил Ленин делегации. — Если среди министров есть образованные люди, мы предложим им работу в тех же министерствах. Мы будем благодарны той интеллигенции, которая начнет сотрудничать с Советами.

После этого визита Ольденбурга не покидало желание еще раз встретиться с Лениным, подробнее узнать о формах сотрудничества деятелей науки с новой властью. Он поделился своими мыслями с президентом Академии наук Карпинским и получил от него «карт бланш» для беседы с Лениным.

Встреча была недолгой. Ленин сообщил, что новое государство намерено строить социализм с помощью ученых. Убежденность Ленина в том, что ученые России будут активными участниками этого строительства, его расспросы о работах Комитета по изучению производительных сил России, об исследованиях академиков Ипатьева, Курнакова, Андрусова раскрыли огромный научный кругозор главы Советского правительства, показали, что Ленин пристально следит за научными открытиями, ценит труды творцов науки.

Сразу после беседы с Лениным Ольденбург навестил академика Вернадского, тоже близкого друга Александра Ульянова, и рассказал ему, что в Ленине он увидел многие черты Александра, так привлекавшие их обоих в годы юности, что неожиданно для себя он открыл сегодня ученого с энциклопедическим познанием происходящего в современной науке, ученого, захватившего его широтой мышления…

Ольденбург пункт за пунктом перечитывал «Положение», делал пометки на полях. У него созрело решение ознакомить с ним всех академиков на общем собрании. Для него «Положение» было символом дружеской руки Ленина, протянутой ученым России. Ольденбург решил ответить радушным пожатием. «Как отнесутся к «Проекту мобилизации науки» другие ученые? — раздумывал он. — Среди них есть люди реалистических взглядов, но есть и такие, кто недвусмысленно высказывает свое резкое отношение к «русским якобинцам», цитирует ядовитые фельетоны «новожизненцев» о «мифических» культурных и хозяйственных проектах нового правительства, о строителях «социализма нищих».

Февраль 1918 г. Петроград.

Дорогой мэтр!

То, что происходит сейчас в России, не мог предугадать даже самый изощренный фантаст. Две-три недели назад я слышал в гостиных аристократических и интеллигентных семей рассуждения о том, когда Каледин будет в Москве. После того как он свернул на Дон несколько десятков дивизий, после его союза с украинской Радой, которая открыла путь казачьим дивизиям, всем казалось, что Каледин победным маршем пройдет по безоружным городам центральной России…

Каледин застрелился. Кажется, генерал был неглупый человек. Он понял, что не в состоянии бороться с народом.

Это понимают и некоторые военные из миссии Антанты.

Недавно на одном вечере какая-то дама, жена военного, спросила полковника К. из английской миссии: «Неужели Англия и Франция не могут дать солдат для того, чтобы усмирить большевиков?» Полковник ответил: «Народу нельзя навязать правительство извне. Мы можем погубить на русских просторах многие тысячи солдат, израсходовать миллионы, но помощь будет бесполезной, если народ сам не восстанет против большевиков. Кажется, в городах они пользуются безграничной поддержкой».

О. Ж.

27

Ленин настойчиво проверял свои выводы о необходимости заключения мирного договора. Он поручил Крыленко прислать ему высказывания генералов Ставки по этому вопросу и их заключения о состоянии армии. Подвойский и руководитель комитета по демобилизации армии Кедров раздали его анкету с подробными вопросами о состоянии частей, настроениях солдат, их отношении к войне и миру участникам съезда по демобилизации.

Ленин не упускал ни одного случая, беседуя с ходоками из деревни, делегатами рабочих коллективов, узнать их взгляды на войну, отношение к декрету Советского правительства о мире.

Противники мира — меньшевики, правые эсеры, анархисты не успокаивались. В их газетах появлялись статьи о сговоре большевиков с империалистами. Словно стараясь угодить всем буржуазным партиям, «левые коммунисты», ставшие во главе московской, петроградской, уральской областных организаций, согласно повторяли клевету о сговоре с империалистами. В Петроградской партийной организации, в Петроградском Совете, Центральном совете профсоюзов они провозглашали революционную войну, вещали о том, что назрела революция в Германии.

По предложению Ленина в воскресенье 3 февраля в малом зале Таврического дворца было созвано совещание представителей разных политических течений в партии.

— Ну, пойдем, — тяжело сказал Ленин, подходя к Крупской после своего выступления на совещании. Надежда Константиновна давно не видела его в таком состоянии. Лицо его потемнело, постарело, глаза устало глядели куда-то внутрь себя. Но, перехватив обеспокоенный взгляд, видя туго сжатые губы жены, Владимир Ильич пальцами легко коснулся ее руки, молча стараясь унять тревогу.

Выйдя из Таврического дворца, почти безлюдного в этот воскресный день, Ленин помог Надежде Константиновне сойти с лестницы.

Он шел молча, и только по тому, как сжимал ее руку, Крупская чувствовала, насколько тяжело переживает он разброд мнений, идейную слепоту иных членов партии, запутавшихся в своих схемах, оторванных от жизни.

— Какое-то странное, сумбурное совещание, — осторожно сказала Крупская. — Какой смысл было его созывать?

— Своевременное совещание. Только двое проголосовали против возможности мира между капиталистическими государствами и Советской Республикой. Это очень важно!..

В Смольный они пошли пешком. Какими-то переулками вышли к Неве.

Ленин снова был замкнут. На совещании Крупская видела, с каким напряжением он сдерживал себя, слушая фразерство «левых коммунистов».

— Они упрекают меня в полемической резкости, — будто угадав ее мысли, сказал Владимир Ильич, — но разве можно быть академически спокойным? Фразерство может погубить революцию. Они потеряли чувство объективного суждения, совсем не учитывают обстоятельств. Опьянены красивыми лозунгами. Мы вынуждены были демобилизовать армию, она развалилась. К созданию Красной Армии только приступаем. Ни московская, ни питерская организации слова не промолвили против демобилизации армии. Теперь их обуял революционный пыл. Это опьянение фразами долго продолжаться не может. Революционная война — это, Надя, пустейшая и глупейшая фраза в наших условиях. Вместо того чтобы реально взглянуть на то, что творится, гадают, прорицают. Лозунги! Слова! Боевые кличи! А проанализировать то, что происходит, боятся.

— Снова раскол, как в прошлые годы, — Крупская с трудом вымолвила эту, видимо, не сейчас только сложившуюся у нее фразу.

— Раскола не будет… не будет! — горячо, убежденно ответил Ленин. — Они хотят раскола, эти мастера звонких фраз и «революционного пафоса». Но теперь партию не расколоть. Никогда, никому не удастся взорвать ее единство. Тогда нас было немного. Теперь сотни тысяч. Рабочие-коммунисты не допустят раскола. Есть трещина. Но она исчезнет. Нужно только разоблачать этих любителей выхватывания цитат. Ни Бухарин, ни Радек, ни Зиновьев никогда не были диалектиками.

— Но среди членов ЦК за мир меньшинство. Есть колеблющиеся.

— Колеблющихся мы убедим, — сказал Ленин. — Главное то, что на заставах Петрограда, на заводах и шахтах страны, в ее селах люди труда за мир. Там сила нашей партии. Голоса застав и деревень для меня важнее, чем голоса Бухарина, Оболенского, Рязанова. Время проявляет людские характеры. Они в плену мелкобуржуазных идей.

— Их поддерживают уральцы, москвичи…

— Их поддерживают некоторые руководители областных организаций. Рабочие пока еще не разобрались в их псевдореволюционной демагогии. У нас есть «Правда». Я буду разоблачать фанфаронство этих вояк, этих полководцев без войска. Они забыли о том, что родилось новое государство, сильное сознательностью масс. Мы будем прямо говорить народу обо всем; он должен иметь свое суждение и сознательно решать все вопросы.

Они незаметно оказались у Смольного.

Как только вошли в квартиру, Ленин, не снимая пальто, позвонил по телефону.

— Удалось наладить связь с Брестом, товарищ Дмитриев?.. — Он повесил трубку и стал ходить по комнате. — Как назло, нет провода с Брестом! Что происходит там? Возможно, немцы портят связь… Эти «революционеры чувств» просто не хотят считаться с фактами. Они собираются воевать. Одно дело разбить Дутова, изгнать из Киева этих самозваных правителей — «народную» Раду, другое — воевать с германцами…

— Что же происходит с Григорием, с Бухариным, Ломовым? Я не узнаю их, — озабоченно сказала Крупская. — В чем дело? Откуда такие настроения? Их поведение недостойно членов партии. Зиновьев, Бухарин, Урицкий ушли с совещания до голосования. А ведь сами же требовали его созыва.

— Фразеры похожи на токующих глухарей. Те в пору токования теряют слух. Не слышат, как к ним подходят охотники. Их можно бить палкой. — Ленин подошел к дивану, собрал газеты в стопку, положил на стол. — Наши приверженцы революционной войны тоже ничего не видят и не слышат… Отказаться от мира — равносильно отказаться от Советской власти. Чтобы воевать, нужна армия. Ее нет. Первый корпус только формируется, медленно, трудно…

Надежда Константиновна принесла чайник, собрала на стол.

— Садись, выпей чаю, — пригласила она и продолжила: — Я вообще не понимаю Троцкого, его формулу — «войну прекращаем — мира не заключаем». Значит, открываем все ворота страны немцам? Идите, завоевывайте!

Ленин взял стакан, присел на подоконник.

— Уезжая в Брест, он, кажется, одумался. В Австрии и Германии массовые стачки, значит, нужно затягивать мирные переговоры. Нужно быть политиком, дипломатом, не гнаться за революционными фразами…

— Скажу прямо, я не верю Троцкому, — решительно сказала Крупская. — Ты думаешь, он будет добиваться мира?.. Я не могу забыть, как на Третьем съезде Советов он с картой в руках доказывал, что, если Россия согласится с указанной немцами границей, она погибнет…

— Я взял с него слово перед отъездом в Брест, что он будет затягивать переговоры до ультиматума немцев.

Ленин снова подошел к телефону, снял трубку:

— Товарищ Дмитриев, есть связь с Брестом? Опять повреждения? Продолжайте вызывать Брест. А пока предупредите радиостанцию, что вскоре они получат радиограмму для передачи всем…

Положив трубку, он повернулся к Крупской.

— Надо известить всех о том, что сообщения о голоде в Петрограде — ложь, что разбит Каледин, сообщить о том, как идут дела в Бресте.

Ленин зажег настольную лампу, придвинул к ней несколько листов бумаги и молча, медленно стал ходить по комнате.

— Нужно восстанавливать хозяйство, — проговорил он тихо, — разрабатывать новую программу партии, а нас втягивают в полемику, заставляют выслушивать пустые речи.

28

— Отыскался след Тарасова, — входя в кабинет Ленина вместе с Кобозевым, весело сказал Свердлов, — теперь он уже от нас не уедет. Нужно налаживать работу наркомата, самого важного сейчас, а нарком в нетях!

— Какой нарком? — насторожился Кобозев.

— О наркоме и наркомате потом, — сказал Ленин, пожал Кобозеву руку, кивнул на открытую форточку: — Не просквозит? Буянит февраль… Садитесь, Петр Алексеевич, рассказывайте по порядку, как заставили бежать Дутова в Тургайские степи.

Кобозев увлеченно стал рассказывать о Куйбышеве, о том, как по его указанию вышел в Челябинск отряд Блюхера, как самарцы организовали целый полк.

— Выходит, что наш представитель товарищ Кобозев был только наблюдателем, — улыбаясь, сказал Свердлов. — Что же вы умалчиваете, как организовали с Цвиллингом в Бузулуке отряды? Нам ходоки из Оренбурга рассказали, как вы зажали Дутова в тиски.

— Пока не прибыл отряд мичмана Павлова, особых успехов не было, — заявил Кобозев. — Спасибо за помощь, Владимир Ильич. Если бы не его отряд, нам пришлось бы круто. Сперва мы вели частные бои. Отряд на отряд. А Павлов собрал все силы в кулак. Подоспели отряды из Ташкента, с южно-уральских рудников. Я и Коростелев стали заниматься политработой. Командовал Павлов.

— Сколько человек было в отряде Павлова, когда он прибыл к вам? — спросил Ленин.

— Шестьсот человек.

— А к моменту разгрома Дутова?

— Более трех тысяч, шесть артиллерийских батарей, бронепоезд, даже два самолета.

— Мичман, разгромивший полковника, — это превосходно! — Ленин поднялся со стула и зашагал по кабинету. — Революция рождает полководцев. Но жаль, что Дутова упустили. От невыкорчеванных сорняков всегда идут побеги. Самое важное, что народ вооружается. Нам нужно крепко вооружаться, до зубов. Как только мы подпишем мир, к нашим берегам двинутся и англичане, и американцы: почему не урвать кусок пожирнее у страны, не имеющей армии? Но с такими военачальниками, как Павлов, мы, Яков Михайлович, — Ленин остановился около Свердлова, — создадим самую сильную и непобедимую армию! И будем вести это дело напористо. Из солдат, что заставили бежать Керенского и Краснова, что разбили под Белгородом корниловцев, казачьих атаманов на Дону и Урале, будут полководцы!

Видно, Ленина взволновали и обрадовали успехи командиров, ведших отряды на разгром Дутова.

— А ведь умеют наши товарищи и воевать, и вооружаться! Умеют и хотят! — Ленин снова сел рядом с Кобозевым. — Нужно учить людей. Скажите, как помогали вам рабочие Белорецкого и других заводов? Железнодорожники? Как работал транспорт? Подробнее расскажите о настроениях казачества, рабочих.

Когда Кобозев закончил подробную информацию, Свердлов сказал:

— Приходите завтра после заседания ЦИКа, после шести. Мы поговорим о дальнейшей вашей работе.

— Я должен вернуться в Среднюю Азию. Сроднился с ней, — Кобозев вопросительно посмотрел на Ленина, ожидая решения.

— Как ни близка вам, Петр Алексеевич, Средняя Азия, — сказал Ленин, — как ни грандиозны проекты превращения Голодной степи в великий оазис, но пока Среднюю Азию вам придется оставить. И в ЦК, и во ВЦИКе принято решение назначить вас народным комиссаром путей сообщения.

Ленин, увидев, как омрачилось лицо Кобозева, жестом предупредил его возражения.

— Очень нужно, чтобы на железных дорогах был наведен настоящий порядок. Викжелевцы продолжают развращать железнодорожников. Они все время пытаются создать государство в государстве. Транспорт всегда решал жизнь страны. Сейчас, когда нам нужно перебрасывать хлеб, войска, от работы транспорта зависят и оборона, и вся жизнь страны. Не протестуйте! Мы с Яковом Михайловичем доказали Центральному Комитету и ВЦИКу, что народным комиссаром всех дорог страны должен быть инженер Кобозев.

— Теперь отдохните несколько дней, Петр Алексеевич, — посоветовал Свердлов, — и начинайте руководить транспортом.

— Не время для отдыха, — озабоченно сказал Кобозев. — Сегодня только вступил на питерский вокзал и увидел, что город мертвеет без топлива.

— Запасы нефти совсем иссякли. — Ленин встал и начал ходить по кабинету. — Пути к Баку перерезаны.

— Нефти у нас много, — уверенно заявил Кобозев.

— Где?

— На складах в Сызрани, Владимир Ильич, запасы военного ведомства.

— Тогда нужно ехать в Сызрань и организовать перекачку нефти — цистернами, баржами — в Нижний, Питер, Москву… А потом, — Ленин посмотрел на Свердлова, — именно Петру Алексеевичу нужно поручить кавказские и среднеазиатские дела. После Сызрани пусть выедет в Баку. Туда сейчас нужно добираться через Ташкент. Это кстати. Поручим ему доставить деньги для Оренбурга, Ташкента и Баку. Только истинную цель поездки необходимо скрыть.

— Опубликуем сообщение, что народный комиссар транспорта выехал инспектировать дороги. На Президиуме ВЦИК даже утвердим программу этой поездки, — улыбнулся Свердлов.

— Значит, снова в дорогу, Петр Алексеевич, — Ленин крепко пожал Кобозеву руку. — В Баку встретитесь с Шаумяном. Он знает, как нам нужна нефть.

Февраль 1918 г. Петроград.

Дорогой мэтр!

Если бы у меня были деньги, я сегодня бы отослал свои корреспондентский билет шефу. Эта жирная скотина, этот галантерейщик, для которого газета лишь орган рекламы его подтяжек, кнопок, запонок, думает, что имеет право покупать слова и мысли людей. У него в редакции сидят вышколенные мерзавцы. Из меня сделали клеветника. Я послал ему несколько корреспонденции и телеграмм. Здесь были процессы над отвратительной жабой Пуришкевичем — монархистом, антисемитом, погромщиком. Он достоин смертной казни за одни только погромы. Но революционный трибунал приговорил его к году тюремного заключения. Бывшая графиня Панина, на квартире которой собирались организаторы разных лиг «освобождения», террористы, может быть, даже те, кто первого января стрелял в Ленина, освобождена из-под стражи. «Желтые» журналисты из газеты, поносившие партию большевиков, требовавшие ликвидации Советского правительства, приговорены к «покаянию», они должны извиниться на страницах своей газетенки. Это издание снова начало выходить.

Эти три процесса показывают «кровожадность» большевиков. Мой шеф приказал «отредактировать» мои корреспонденции. Там появились такие перлы: «суровая гражданская казнь окончательно убьет женственную графиню», «человек высоких принципов Пуришкевич будет коротать свои дни в сырых казематах», «талантливые прямые и резкие публицисты вынуждены лизать пантофли большевиков, лишены самого высокого права гражданина высказывать свои мысли». Можете представить, какое мнение порождают у читателей эти опусы!

Наша миссия превращает нас, журналистов, в осведомителей и своеобразных вербовщиков, резидентов.

Мне понятно теперь, почему атташе по печати и член военной миссии мосье Пишон поощрял нас, когда мы завязывали связи с представителями русских политических партий и группировок. Им нужно было изучать настроения в этих партиях.

Теперь я понял, почему некоторые левые и правые эсеры и меньшевики дружат с сотрудниками нашего посольства. Недавно Пишон разоткровенничался. Он заявил, что стремится достичь изменения русских партий, группировок и помочь им сформировать правительство, которое дало бы французской армии русских солдат за деньги. «Не жаль ста рублей за каждую солдатскую голову», — цинично заявил Пишон. Англия, Франция и США стремятся опять втравить Россию в войну. В одной из газет я прочитал сообщение о том, какие суммы швыряют наши представители чехословацкому корпусу. Сыплются миллионы рублей. Садуль уверенно говорит, что они готовят оккупацию. Их только сдерживает позиция президента Соединенных Штатов Америки. Полковник Робинс старается убедить президента, что с Россией нужно торговать, а не воевать. Я иногда встречаюсь с Робинсом. Робинс в последнее время настроен пессимистически. «Меня не хотят слушать, считают большевиком. Скоро отзовут из России».

У меня было желание написать открытое письмо моему шефу, почему я порываю с газетой, но Садуль отсоветовал поступать таким образом. «Ты должен оставаться в России и помогать русскому народу». По его мнению, я должен быть свидетелем всего, что происходит, фиксировать двойную игру наших дипломатов и в своих письмах или записках разоблачать их. Садуль собирается все свои письма, корреспонденции, не напечатанные во Франции, издать отдельной книжкой с предисловием Ромэна Роллана.

Поэтому прошу Вас, мой учитель, хранить все мои письма. Я буду писать не так часто. После отъезда нашего посольства в Вологду мне трудно будет переписываться с Вами. Теперь письма будут идти обычной почтой, а не дипломатической. Если бы Вы указали мне адрес одного из Ваших учеников, находящихся в Финляндии, тогда я бы был уверен, что все мои послания дойдут к Вам. Утверждают, что Советское правительство переедет в Москву. Я твердо решил тоже переехать в Москву. Перед отъездом посольства в Вологду меня вызвали к консулу. Он поручил мне передать пакет некоему господину. Фамилии этого господина консул мне не назвал. «Господин Леонид, — сказал консул, — приедет к вам в гостиницу и скажет, что он пришел за посылкой от друзей». Я заявил консулу, что являюсь корреспондентом газеты, а не связным. Консул прямо сказал, что вопрос о продлении моей визы предрешен моим поведением — я «не патриот Франции». А на следующий день в отеле «Франс» мне заявили, что для консульства выделено только пять пайков и, конечно, корреспондентам в них отказано. Странно, что корреспонденты «Эко де Пари» и «Матэн» каким-то образом получают пайки.

Садуль любит повторять слова известного русского поэта Александра Блока: «Слушайте музыку революции». Мы с Садулем ходим «слушать музыку революции» на красноармейские митинги, в Народные дома, на заседания Петроградского Совета. Митинги длятся здесь по поскольку часов. На них сшибаются представители разных партий. О чем говорят на митингах, не пересказать. Я пересылаю вам вырезки из советских газет разных направлений. Симпатии в рабочих районах на стороне большевиков. Среди интеллигенции разброд — одни с эсерами, другие с меньшевиками, третьи осторожные — беспартийные. Многие интеллигенты прямо саботируют работу в советских учреждениях.

О. Ж.

29

Дорого бы заплатили дипломаты стран Согласия и хозяева газетных трестов за то, чтобы проникнуть в маленький зал в одном из зданий Брест-Литовска, затерявшегося в Белоруссии городка, дотоле не известного никому, кроме жителей западных провинций России.

10 февраля около шести часов вечера начала заседать политическая комиссия мирной конференции стран Четверного союза и Советской России.

За столом заседания комиссии не сидели, а восседали представители Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Фактический глава делегации Четверного союза генерал Гофман сегодня явился в парадном мундире, в черной каске с золоченым шишаком. Казалось, что его желтые волосы отливают таким же золотом, каким покрыт шишак. Грозное, властное лицо пронизано надменностью. Каждый мускул лица играл.

Новые возможности открывал перед Германией договор, который предстояло подписать в ближайшие минуты. Генерал уже не думал о договоре, он считал его свершившимся фактом. Он видел себя на посту фельдмаршала, которому кайзер поручит стремительным ударом разгромить французские и английские армии. В том, что он их разгромит, Гофман не сомневался: мир с Советской Россией позволял снять с Восточного фронта десятки дивизий. Мир с Украиной, подписанный сутки назад, открыл Германии и Австро-Венгрии дороги к украинскому хлебу и углю.

Гофман наблюдал, как министр иностранных дел Германии статс-секретарь Кюльман просматривает еще раз текст договора о мире, разворачивает карту, которую нужно было приложить к историческому документу торжества рейха и позора России.

Генерал скользнул взглядом по русской делегации, остановил его на Троцком. Удивительно бодро выглядел сегодня господин Троцкий. «Какую еще услугу окажет кайзеру и империи этот большевистский трибун», — подумал Гофман, вспоминая предыдущие дни переговоров, когда Троцкий объявил украинскую Раду законным правительством Украины.

Как ценно было это признание!

Гофман никогда не надеялся, что большевики согласятся с тем, что на Украине, где Советское правительство признано народом, Центральная рада, правительство без власти, может представлять страну.

— Прошу, господин статс-секретарь, огласить договор!

Это приглашение Гофмана начать заключительные переговоры прозвучало приказанием.

Гофман не удостоил взглядом глав турецкой, болгарской, австро-венгерской делегаций — они обязаны принять все, что продиктует Берлин.

Статс-секретарь Кюльман поднялся из-за стола и торжественно начал читать текст договора. Все слушали, не сводя глаз с карты. Жирная линия, как след лезвия ножа, отсекала от России Польшу, часть Белоруссии.

Гофман изредка поглядывал на Троцкого.

Троцкий был невозмутим. Казалось, он слушает акт о судьбе чуждого ему государства и ему безразлично, что там читает статс-секретарь Кюльман. Троцкий готовился к произнесению одной фразы, выношенной им в последние дни. Мысленно повторяя ее, он вспоминал наказ Ленина: «Принять без промедления любой ультиматум», запросы Ленина по телеграфу о ходе переговоров, свои уклончивые ответы о том, что скоро будет вынесено окончательное решение.

Между тем Кюльман уже зачитывал фамилии участников подписания договора. Когда была произнесена фамилия Троцкого, он, поднимаясь из-за стола, не глядя ни на кого, провозгласил:

— Мы выходим из войны, но вынуждены отказаться от подписания мирного договора.

Величественный Гофман, забыв о своем положении, о своих полномочиях, рывком поднялся с кресла. Он обрадовался этому заявлению куда больше, чем договору о мире. Германия получила свободу действий.

А Кюльман явно растерялся. Он нервно обратился к Троцкому:

— Как же так, господин народный комиссар? Как прикажете это понимать? Россия будет воевать с нами?

— Ни войны, ни мира, — металлическим голосом произнес Троцкий и, развернув лежащую перед ним папку, стал читать текст заявления:

— Именем Совета Народных Комиссаров, Правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия объявляет со своей стороны состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией, Болгарией — прекращенным. Российским войскам отдается одновременно приказ о полной демобилизации по всем линиям фронта.

Закончив чтение заявления, Троцкий небрежно положил его на стол перед Кюльманом, вскинул голову, провел ладонью по своей густой шевелюре и, сняв пенсне, стал тщательно протирать его замшей.

Красный от волнения Кюльман взял листок с текстом заявления, но тотчас положил его обратно и, подыскивая слова, продолжал допытываться:

— Господин Троцкий! Как же дипломатические и торговые договоры?

Эта фраза больше, чем все предыдущие переговоры, раскрывала истинные стремления кайзера и его правительства. Рушились их надежды развязать руки на Восточном фронте, получать из России руду, хлеб, лес. Кюльман понимал, что как бы ни развалена была русская армия, но против нее и сейчас нужно держать десятки немецких дивизий.

— Мы сказали все, и больше к этому нечего прибавить, — Троцкий спокойно отодвинул кресло и повернулся к двери, как бы вымеряя взглядом расстояние до нее. Три шага. Сейчас он сделает эти три шага, и весь мир облетит его фраза — «ни войны, ни мира». Он уже однажды изрек ее на заседании ЦК и увлек ею девять из шестнадцати членов руководящего органа партии. Сейчас он надеялся увлечь ее надменностью, ее театральным пафосом миллионы людей России и всего мира.

Как рассудят его выступление в Центральном Комитете партии, Троцкого не интересовало.

— Немецкая сторона предлагает продолжить переговоры, — услышал он голос генерала Гофмана.

— Мы завтра уезжаем в Петроград. Больше разговаривать нам здесь не о чем, — не оборачиваясь бросил на ходу Троцкий.

— Скажите, как мы сможем связаться с Советским правительством? — спросил генерал.

Троцкий не ответил.

Через три часа из Бреста в Могилев, в Ставку, на имя главковерха Крыленко пришла шифрованная телеграмма Троцкого.

«Согласно сделанному заявлению издайте немедленно приказ этой ночью о прекращении состояния войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией и о демобилизации на всех фронтах».

Троцкий знал, что после его заверений выполнить указания Ленина — заключить мир — в Ставке эту телеграмму воспримут как известие о том, что выполнена директива правительства, и начнут демобилизацию армии. Предусмотрительно он сочинил другую телеграмму, обращенную к Ленину, с просьбой дать приказ о прекращении войны; он направил ее через Наркоминдел, не рискуя адресовать прямо Ленину.

Днем 11 февраля член коллегии Ставки Флеровский получил указание из Смольного по прямому проводу:

— Телеграмму о мире и всеобщей демобилизации армии на всех фронтах отменить всеми имеющимися у вас способами по приказанию Ленина…

Из дневника Огюста Жозье.

24 февраля 1918 г.

«Нет дыма без огня. Слухи о тезисах Ленина, оглашенных им на совещании партийных работников в январе, подтвердились.

В этих тезисах особенно примечательна уверенность, что успех социалистической революции в России обеспечен.

«…Нет также никакого сомнения, что крестьянское большинство нашей армии в данный момент безусловно высказалось бы за аннексионистский мир, а не за немедленную революционную войну, ибо дело социалистической реорганизации армии, влития в нее отрядов Красной гвардии и пр. только-только начато».

«Заключая сепаратный мир, мы в наибольшей, возможной для данного момента, степени освобождаемся от обеих враждующих империалистических групп, используя их вражду и войну, — затрудняющую им сделку против нас, — используем, получая известный период развязанных рук для продолжения и закрепления социалистической революции. Реорганизация России на основе диктатуры пролетариата, на основе национализации банков и крупной промышленности, при натуральном продуктообмене города с деревенскими потребительными обществами мелких крестьян, экономически вполне возможна, при условии обеспечения нескольких месяцев мирной работы. А такая реорганизация сделает социализм непобедимым и в России и во всем мире, создавая вместе с тем прочную экономическую базу для могучей рабоче-крестьянской Красной Армии».

Все точки над «и» поставлены!

В этих тезисах логика реалиста. «Нужно признать, — говорят даже некоторые офицеры в нашей миссии, — это трезвый учет сил. У России уже нет армии».

27 февраля 1918 г.

«24 февраля Троцкий, вернувшийся из Бреста, доложил Совнаркому о конференции, о своей позиции. Говорят, что он снят с поста, в газетах опубликовано сообщение, что он назначен руководить продовольственным делом в стране. Но официального сообщения о снятии с поста народного комиссара иностранных дел не было, в нашем посольстве комментируют это обстоятельство как осторожный шаг — ведь у дипломатов отставка министра расценивается как перемена политического курса. В нашем посольстве считают, что Троцкий вернул Россию к войне с Германией. Садуль рассказал, как восторженно встретил глава нашей миссии заявление Троцкого. Он считает, что теперь русским нужно обороняться, они примут от Франции помощь и сами помогут союзникам, формируя для них новые части».

30

Часовой у входа в Смольный внимательно изучал пропуск, протянутый ему молодым человеком с энергичным пытливым лицом, в хорошо пригнанном пальто, модной фетровой шляпе.

— Почему так пристально рассматриваете? Прочли фамилию, и хватит, — недовольно сказал посетитель. — Я член Центрального Исполнительного Комитета. Есть какие-то подозрения, вызовите начальника караула или коменданта. Не знаете службы…

— Проходите, товарищ Камков, — сказал, подходя к посту, комендант Смольного.

— У вас так недоверчиво встречают всех членов правительства, товарищ Мальков, или только членов партии левых эсеров? — укоризненно покачал головой Камков.

— Всех, — отрезал Мальков и, не желая продолжать разговор, прошел в комендатуру.

Камков поднялся на второй этаж. Он шел по коридору и приоткрывал одну дверь за другой, видимо разыскивая кого-то. Все комнаты были пусты. Сотрудники Совета Народных Комиссаров находились в Таврическом дворце, где заседал Центральный Исполнительный Комитет. Камков поднялся на третий этаж.

— Нужно же было так уединиться! — воскликнул он, обнаружив наконец того, кого искал. — Убежали от споров и раздоров, Николай Иванович?

Бухарин поднял голову, настороженно взглянул на Камкова.

— А Курбский все пишет и пишет, перо его местью дышит, — продекламировал тот, подходя к столу. — Очередная резолюция или передовая «Правды»? Кажется, в последнее время ваш ЦК только и занят сочинением резолюций, которые отменяет через день.

«Черт принес этого болтуна! Не даст закончить передовую, — подумал, поднимаясь из-за стола, Бухарин. Худой, с большими голубыми глазами, с длинным лицом, которое делало еще длиннее острая бородка, длинноволосый, небрежно одетый, он напоминал вечного студента.

— А мы с Прошьяном смотрим — нет вас на ЦИКе, — продолжал Камков. — Спрашиваю, где Николай Иванович. Прошьян смеется: «Сбежал от «миротворцев».

Камков вернулся к двери, выглянул в коридор, плотно захлопнул дверь, взял стул, стоявший у стены, поднес к столу и сел рядом с Бухариным.

— Собираетесь снова атаковать максималистов? — понимающе произнес Камков, показывая взглядом на наброски статьи. — Я специально разыскивал вас, Николай Иванович. Нужно уточнить некоторые вопросы, в которых мы сходимся с вами.

— Кто с кем? — резко спросил Бухарин.

— Мы, левые эсеры, с «левыми коммунистами», — Камков подчеркнул слово «левый». — Особенно со вчерашнего дня.

— Что же произошло вчера? — Бухарин в упор посмотрел на Камкова.

— Зачем хитрите, Николай Иванович? Вам известно: тайн не существует, О том, что Старик нажимает на вас, в Петрограде знают все, даже барышни в кондитерских. Созревшие плоды не висят на ветках, когда приходит время, они падают. То, что произошло на вашем ЦК, должно было произойти. Когда мы говорили о диктате Ленина, вы доказывали, что его нет, есть, мол, сознание необходимости. Сейчас вы этот диктат чувствуете. Ломов прав, заявляя, что если Ленин за мир, то нужен другой Председатель Совета Народных Комиссаров. Мы поддерживаем решение фракции «левых коммунистов». Это я полномочно заявляю от имени нашего ЦК. Но любое хорошее решение нужно ускорить.

Бухарин напряженно слушал Камкова, нервно вычерчивая на листе бумаги геометрические фигуры.

— Я не способен разгадывать шарады, тем более состоящие из намеков, — нехотя заметил он.

— Никаких шарад, — усмехнулся Камков. — Нам точно известно, что решил актив фракции «левых коммунистов». Для чего темнить? — Камков вызывающе смотрел на Бухарина. — Не случайно ведь вызвали Юрия Пятакова из Киева. Ему предстоит стать Председателем Совета Народных Комиссаров. Так ведь? Мы поддержим эту кандидатуру. Он сумеет правильно распределить портфели. Уверены, что наша партия не будет обойдена.

— Ее не обошли и в этом правительстве, — возразил Бухарин.

— Не обошли?! Самая большая партия страны получила портфели без функций, — вскипел Камков. — По сути, нынешний Совнарком — однопартийное правительство большевиков. В стране, где земледелие основа основ, обходят тружеников полей, обходят нас, крестьян.

Бухарин не смог сдержать улыбки. Его бородка вздернулась, большие глаза стали еще больше.

— Если вы повторите эту ошибку, — поднимаясь из-за стола, Камков взметнул руку, — значит, ваше правительство будет таким же эфемерным, как правительство, созданное Лениным.

— Мы не собираемся смещать правительство, — проскандировал Бухарин, — не собираемся.

Камков заговорил поспешно, будто опасаясь, что его могут прервать:

— Когда не собираются смещать правительство, не принимают резолюций, обвиняющих существующее правительство в предательстве.

— Если вам известно, что обсуждают «левые коммунисты», может быть, вы проинформируете меня? Я пропускаю некоторые заседания, — улыбнулся Бухарин.

— Как-нибудь при более продолжительном разговоре. Сейчас я предлагаю не раздумывать, а действовать, как только Ленин предъявит свой ультиматум.

— То есть?! — воскликнул Бухарин.

Камков сделал паузу и, полушепотом, отделяя слово от слова, сказал:

— Ленину нужно помочь уйти. Нужно действовать решительно.

— То есть как помочь? — не скрывая озадаченности, тоже полушепотом спросил Бухарин. «Черт меня дернул завязать разговор с этим авантюристом».

— Таким же способом, каким он разделался с Временным правительством. Он проповедует насилие. Ставит в пример якобинцев. Навязывает всем мир. Народ хочет победно закончить войну, значит, не нужно церемониться и применить насилие — арестовать… Это будет лучшим проявлением марксистской логики в настоящих условиях, — рассмеялся Камков.

— Я уверен, что этого никто не одобрит. Ленин авторитетен в массах, особенно в рабочих районах…

— Ленин не имеет большинства в вашем ЦК, — возбужденно доказывал Камков. — Даже Дзержинский против мира. Сталин колеблется… — Камков вдруг оборвал тираду, быстро прошел к двери, постоял, прислушиваясь к чему-то, вернулся к столу.

— С объективными фактами нужно считаться! — кичливо выкрикнул он. — Мы ведущая партия страны! Не хотите считаться с нашим мнением? Мужицкая Русь скажет свое слово! Сейчас мы предлагаем свое сотрудничество. А через несколько дней вы раскаетесь в том, что отвергли его.

— Я в заговорах не собираюсь участвовать. Я прямо заявил, что выйду из ЦК и откажусь редактировать «Правду», если линию Ленина одобрит большинство. — Бухарин аккуратно сложил листки с набросками, несколько раз перегнул их и спрятал в карман. Затем рывком надел кепку.

— А в сговорах? — язвительно спросил Камков.

— И в сговорах!

— В сговорах по распределению портфелей? В любых случаях вам без нашей помощи не обойтись. Вы сейчас, наверное, направитесь в свой ЦК. Можете сообщить вашим товарищам…

— Ваш ЦК поручил вам вести переговоры с «левыми коммунистами»? — нахмурился Бухарин. — А если мы наш разговор сделаем достоянием гласности…

— Вы этого никогда не сделаете. Вы боитесь Ленина, — насмешливо сказал Камков. — Продумайте то, о чем я говорил вам.

— Этот разговор меня ни к чему не обязывает, — резко заявил Бухарин, торопливо выходя из комнаты.

— Очень ко многому, — услышал он вдогонку.

Бухарин шел по коридору Смольного, удрученно раздумывая над тем, как поступить.

«Пойти к Ленину? Рассказать о приходе Камкова, о его предложении? Как быть?..»

Чьи-то грузные шаги заставили Бухарина оглянуться. В сумраке коридора синевато поблескивали стекла очков Радека.

— Ты видел Камкова? — Радек почему-то насмешливо посмотрел на Бухарина. — Он в Таврическом хотел найти тебя. Я сказал, что ты ушел в Смольный.

— Ты куда сейчас, Карл? — не отвечая на вопрос, поинтересовался Бухарин.

— В Таврический, на фракцию.

«Может быть, Камков вел разговор и с Радеком?.. Как поступить? Не спрашивать же об этом Карла прямо? Подожду. Когда-нибудь при случае пооткровенничаю с Лениным, пусть похохочет. Он любит смешные истории».

— Меня атаковал Прошьян, — нарушил молчание Радек. — Трудно понять, чего он хочет, говорит намеками.

— На что намекает Прошьян? — останавливаясь, спросил Бухарин, пытливо глядя на Радека.

— Такой смешной человек, — расхохотался Радек. — С кавказским юмором говорит: «Чего вы волнуетесь, коммунисты? В Мексике в один месяц по три премьера меняются, а у нас такая тихая революция. Три месяца подряд один премьер. Уйдет Ленин — не беда, выберете другого».

31

Экстраординарное собрание Академии наук должно было начаться в одиннадцать часов, но уже в половине одиннадцатого за столом конференц-зала сидело несколько академиков.

Углубился в просмотр каких-то таблиц математик Стеклов. Читал газету Марков, рассматривал и передавал фотографии Шахматову исследователь Черного моря Андрусов.

В зал вошел, внося с собою струю холодного воздуха, академик Платонов.

— Метель, метель, — прохаживаясь вдоль стола и потирая руки, раздраженно заговорил он. — В природе метель, в политике метель. Замело Россию. Вез пути, без дороги. Получаю сообщение: состоится экстраординарное собрание! Нужно ли нам изводить время на обсуждение планов якобинского публициста Луначарского?!

— Мы обязаны рассматривать все предложения правительственных органов, — спокойно сказал академик Стеклов, — тем более нас приглашают творить полезное.

— Какого правительства? В России сейчас нет правительства. Учредительное собрание, которому народ доверил избрать законное правительство, разогнано. Кому мы должны отвечать? Ответить — значит признать правительство. А сколько это правительство просуществует, в записке не сообщается. Его сроки прошли. Вы сегодняшнее сообщение читали? — Платонов вытащил из бокового кармана скомканную газету и стал громко читать:

— «Совет Народных Комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своей готовности формально подписать мир на тех условиях, которых требовало в Брест-Литовске Германское правительство». Это капитуляция! А с капитулянтами не церемонятся. Теперь немцы предложат такие условия, что от России останутся только воспоминания. Что вы думаете, народ согласится с таким миром? «Совет Народных Комиссаров выражает свой протест по поводу того, что Германское правительство двинуло войска против Российской Советской Республики, объявившей состояние войны прекращенным и начавшей демобилизацию на всех фронтах». Протест. Хм! На войне протестуют штыками, а не радиограммами. Распустили армию! Немцы уже захватили Двинск, на днях войдут в Псков и Нарву. Идут, не встречая сопротивления. Мне говорили об этом офицеры Генштаба. В такие дни нужно объединить все силы народа, а большевики их разъединили.

Платонов отошел от окна и передал газету академику Шахматову.

— Я не понимаю, почему с такой поспешностью и старательностью мы обсуждаем эти планы мобилизации. Прошло только четыре дня — и снова мы должны заниматься ими. Они опубликуют наш ответ в своих газетах. Это манифест, — подходя то к одному, то к другому академику, внушал охрипшим от напряжения голосом Платонов. — Манифест о том, что Академия наук начинает сотрудничать с большевистским правительством. Сотрудничать с правительством, которому социалисты сами говорят: «Вам пора уходить». Мы уже пережили смутное время одного Временного. Не нужно принимать никаких планов и прочих сочинений. И вообще, пусть господа из наркомата поймут, что наукой не командуют. Сегодня мы согласимся с мобилизацией наук, а завтра нам назначат какого-либо комиссара-президента, который выстроит нас на плацу и повелит строевым порядком демократизировать науку. Академией никто еще не командовал.

— Положим, командовали, — заметил Стеклов, — и президентов назначали. Екатерина семнадцатилетнему Кириллу Разумовскому повелела командовать наукой, а Николай Второй своего родственника поставил во главе Академии.

— Но мобилизовывать науку никто не дерзал! — выкрикнул Платонов. — Науке планы противопоказаны!

— По-иному думал Менделеев, — возразил химик Курнаков. — «Здание науки требует не только материалов, но и плана, — говорил он, — воздвигается трудом, необходимым как для заготовки материала, так и для кладки его, для выработки самого плана, для гармонического сочетания частей, для указания путей, где может быть добыт наиполезнейший материал».

— Тогда, что же, коллеги, принимайтесь усердливо и раболепно за составление планов, — не унимался Платонов. — Наш труд будут охранять «архангелы со штыками», о которых известил недавно комиссар Володарский. Созидайте коммунистический рай по начертаниям их пророков, вроде доцента Покровского, который сумел великих государей Ивана Грозного и Петра Великого превратить в «продукты экономических отношений».

В зал вошел президент Академии наук Карпинский.

Как всегда в толстой шерстяной куртке, старчески неторопливый, подстриженный под горшок, он ласково оглядел всех академиков, как старый школьный учитель своих учеников. За ним шел высокий, чем-то озабоченный академик Ольденбург.

Карпинский прошел к центральному креслу за столом, немного отодвинул его и, поклонившись собравшимся, сел.

Ольденбург вынул из портфеля лист с машинописным текстом, обвел взглядом конференц-зал и тихо, внятно сказал:

— Господа, извещение и программа сегодняшнего экстраординарного собрания были вам посланы. На собрание явились все члены Российской Академии наук, находящиеся в данное время в Петрограде. Разрешите мне приступить к ознакомлению высокого собрания с решениями, принятыми избранными вами комиссиями. Прошу вас заслушать протокол ее заседания. «Российская Академия наук, главная цель которой — содействовать развитию научного творчества, давно уже занята разработкой научных задач, тесно связанных с благом России; с самого времени ее основания и по ее поручению целый ряд академиков занимались изучением России, ее духовных и материальных сил. Академия все более и более расширяла эту свою работу, создавая в специальных комиссиях крупные научные объединения специалистов для планомерного исследования тех или других важнейших научных вопросов. Достаточно указать на некоторые академические комиссии: постоянная Центральная сейсмическая комиссия (1900), Магнитная (1908), Ломоносовский комитет (1916), Комиссия по изучению естественных производительных сил России (1915), Комиссия для составления диалектологических карт русского языка (1902), Комиссия по изданию «Академической библиотеки русских писателей» (1908), Комиссия по сборнику «Русская наука» (1917), Комиссия по изучению племенного состава населения России (1917). С такой точки зрения Академия наук признает желательным дальнейшую организацию научной работы по тем задачам, которые ближе всего касаются ее деятельности, в тех формах, какие она по мере сил вырабатывает, с привлечением к участию в научных исследованиях русских ученых-специалистов, как членов академических комиссий. Академия полагает, что значительная часть задач ставится самой жизнью, и Академия всегда готова по требованию жизни и государства приняться за посильную научную и теоретическую разработку отдельных задач, выдвигаемых нуждами государственного строительства, являясь при этом организующим и привлекающим ученые силы страны центром».

— Считаю необходимым утвердить, — сказал академик Шахматов.

— Нужно ли спешить с ответом? — многозначительно глядя на академиков, сидевших напротив, спросил Платонов. — Сейчас времена неожиданных перемен.

— Нужно! — отрезал Стеклов. — Комиссия точно определила: задачи ставятся самой жизнью. Они нужны народу. А о переменах нам гадать нечего. Я предлагаю проголосовать. Лично я за предложения.

— Конечно, нужно проголосовать, — сказал Карпинский. — Будьте любезны, Сергей Федорович, раздайте листки. Господа, потрудитесь на них выразить свое отношение к предложениям. Процедура будет, очевидно, недолгой.

Ольденбург передал академикам листки для голосования и сразу стал получать их обратно. Он сел рядом с Карпинским, просматривал листки, делал пометки в своем блокноте.

— За исключением двух членов Академии наук, — поднимаясь, сообщил Ольденбург, — все одобряют предложения комиссии. Разрешите сообщить об этом Народному комиссариату просвещения. Сейчас прошу заслушать сообщение академика Шахматова о работах руководимой им комиссии.

Из дневника Огюста Жозье.

28 февраля 1918 г.

«Я превратился в репортера, но в репортера-неудачника. Ни одна моя телеграмма не опубликована, кроме первой — о тревоге восемнадцатого февраля. Тогда я проснулся от неимоверной переклички заводских гудков, паровозов, воя сирен, звона пожарных колоколов.

Германия нарушила условия перемирия и начала наступление по всему фронту. Это было наступление на оголенный, дезорганизованный фронт. Верховный главнокомандующий русскими войсками после разрыва мирных переговоров в Брест-Литовске отдал странный приказ о том, что война с Германией, Австро-Венгрией, Турцией, Болгарией считается прекращенной, и объявил о всеобщей демобилизации. Этот приказ каждый командующий выполнял по-своему. Мне рассказывали, что в Двенадцатой армии войска начали отводить в тыл, а вместо них выставлять отряды солдат-добровольцев для охраны пограничной линии — по четыре человека на версту!

Немцы использовали этот нелепый приказ.

Восемнадцатого февраля в двенадцать часов дня началось наступление семидесяти трех дивизий немцев и их союзников на всем огромном фронте от Ревеля до Галаца.

Армия русских отступает, почти не сопротивляясь. На Северном фронте немцы заняли Псков. Петроград становится прифронтовым городом. Правительство создало Комитет революционной обороны. Несмотря на то что на заседаниях Комитета председательствовал Свердлов, все знали, что руководит им Ленин. Он лично бывает на заводах и фабриках, проверяя, как идет подготовка рабочих дружин, боевых отрядов.

Я был на заводе «Вулкан», там в течение двух дней сформировали два отряда в четыреста пятьдесят и сто человек. На таких огромных предприятиях, как Путиловский и Обуховский заводы, созданы полки. За неделю в Красную Армию вступило двадцать две тысячи рабочих-добровольцев. Я сам видел, как записывались целые заводы. По всему городу созданы пункты записи добровольцев. Мужчины и женщины стоят в очередях, чтобы вступить в Красную Армию.

Но советники из нашей военной миссии уверяли меня, что эти энтузиасты не смогут противостоять такой организованной, мощно вооруженной армии, как немецкая.

Сегодня опубликован декрет Совета Народных Комиссаров «Социалистическое отечество в опасности!». Это страстный призыв защищать революцию всеми силами и средствами. Он уже осуществляется. Все мобилизовано для противодействия немецкому наступлению. Приостановлена демобилизация солдат, объявлен День защиты социалистического отечества — двадцать третьего февраля. Вокруг Петрограда ведутся оборонительные работы. Все население мобилизовано на рытье окопов, идет вооружение рабочих батальонов, новых подков Красной Армии. Двадцать второго февраля мне прислали из посольства записку, чтобы я явился на вокзал для выезда в Вологду. Я ответил, что не поеду. Вечером пришел курьер с устным предложением быть на Николаевском вокзале, оттуда выезжают некоторые миссии в Москву. Я послал всех к черту. Я не дипломат, чтобы прятаться от жизни. От великих исторических событий не убегают.

Вечером в ресторане отеля, где обычно собирались все журналисты и сотрудники посольств, было пусто. Я встретил здесь только капитана Садуля, одного американского журналиста и его жену. Садуль убежден, что немецкое наступление — это бандитская акция. Немцы, по мнению Садуля, продвинутся еще на несколько десятков километров и займут оборону. «Они просто решили поживиться огромной добычей. Это паническое отступление открыло путь к огромным запасам продовольствия и вооружения».

Садуль снова был у Ленина и просил принять его услуги для организации подрывных работ на пути наступления немцев. Сейчас Садуль организует отряд саперов из французских солдат и офицеров. Он завтра отправится к Нарве.

Утверждают, что Советское правительство на днях переедет в Москву».

32

Февральским вечером состав из нескольких международных и мягких вагонов подходил к Петрограду. Генерал Бонч-Бруевич стоял у окна салон-вагона в тревожном раздумье. С того часа, когда он получил телеграмму полковника Самойло, консультанта комиссии по мирным переговорам, тревога непрерывно нарастала.

«Сегодня, 16 февраля, — информировал Самойло, — в 19 часов 30 минут от генерала Гофмана мне объявлено официально, что Германия снова начинает военные действия».

18 февраля началось общее наступление немецких войск на Северном фронте — от Зегевольда (в районе Риги) в направлениях Веден, Вольмар, Валк, Псков и из района Двинска на Режицу, Остров, Псков. Вспомогательный удар наносился с Моонзундских островов на Ревель и Нарву.

Русские войска пассивно сопротивлялись. Беспорядочно отступали. 18 февраля сдали Двинск. Мост через Двину не взорвали.

Ставка при таком положении оказывалась ненужным учреждением, она ничем не могла управлять, армия превратилась в лавину, стихийно откатывающуюся на восток. Бонч-Бруевич по приказу Крыленко объявил генералам и офицерам о ликвидации Ставки.

19 февраля генерал Бонч-Бруевич сообщил Ленину, что Ставка Верховного главнокомандования расформирована, и перебрался из Ставки в гостиницу, а вечером получил телеграмму Ленина:

«Предлагаю вам немедленно с наличным составом Ставки прибыть в Петроград».

Для чего их вызывали в столицу? Этого не мог представить ни один из генералов. Они хорошо чувствовали недоверие к себе главкома Крыленко. Многих из них оскорбило то, что их не пригласили быть консультантами на мирных переговорах, не предложили участвовать в создании новой, социалистической армии.

Бонч-Бруевич сумел убедить генералов Лукирского, Раттеля и других в необходимости выполнить приказ Ленина. С большим трудом удалось получить в Могилеве вагоны для экстренного состава. Двое суток мчался состав, останавливаясь только на небольших станциях для смены паровозов. Бонч-Бруевич поручил коменданту поезда проходить через большие узловые станции без остановок — он опасался самосуда отступающих солдат. За эти двое суток генералы редко виделись друг с другом, они замкнулись в своих купе, как в одиночках. Во время встреч в столовой салон-вагона обменивались лишь короткими фразами.

— Рейс в безвестность закончен, господа… Пока благополучно, — тяжело сказал генерал Раттель, когда поезд прибыл на Царскосельский вокзал Петрограда. Эта фраза суммировала настроения, владевшие офицерами Ставки в рейсе от Могилева до столицы.

— Что прикажете делать теперь, Михаил Дмитриевич? — не скрывая беспокойства, спросил Бонч-Бруевича генерал Сулейман.

— Сейчас пойду к коменданту, позвоню брату, — ответил Бонч-Бруевич.

Сотрудникам Ставки было известно, что брат Бонч-Бруевича — Владимир Дмитриевич управлял делами Совнаркома.

Бонч-Бруевич вернулся бодрым:

— Нас просят, господа, прибыть немедленно. Предстоит встреча с Лениным. Уже выслали машину.

Генералы проезжали по городу, с которым у каждого были связаны многие годы жизни, и не узнавали его. Погасшие фонари, темные окна, улицы в сугробах, выстрелы, безлюдный Невский.

В сквере возле Смольного — броневики, двуколки, походные кухни, огонь костров…

— Подписан мирный договор? — на ходу спросил генерал Бонч-Бруевич брата, как только генералы вошли в приемную Совнаркома.

— Ждем курьера с часу на час. Гофман потребовал письменного подтверждения нашего согласия на мир.

Владимир Дмитриевич провел всех в соседнюю небольшую комнату с некрашеным столом. На нем лежала десятиверстная карта Озерного края — от Финского залива до Пскова.

Генералы стояли молча.

Внезапно распахнулась дверь, и в комнату вошли несколько небрежно одетых штатских. Один из них, коренастый, с рыжеватой бородкой «буланже», приветливо поклонился генералам.

— Рад познакомиться, — он протянул руку стоявшему у двери генералу Бонч-Бруевичу и негромко сказал: — Ленин.

Генерал представил своих спутников.

— Дела обстоят так, — подходя к столу и проводя по карте рукой от залива к Нарве, сказал Ленин, — немцы ведут наступление на Нарву. Есть сведения, что их конные отряды уже под Гатчиной. Но войск у нас нет, никаких, — подчеркнул он, — мы создаем отряды из рабочих Петрограда. Это единственная реальная сила. Вам, — Ленин посмотрел на генерала Бонч-Бруевича, — поручается разработать меры обороны Петрограда.

Он сказал это так, будто почувствовал согласие генералов участвовать в отпоре вражескому вторжению.

— Мы обязаны не допустить немцев к Петрограду, — добавил Ленин.

— Я не думаю, что на этом участке фронта, — обводя рукой районы Северо-Запада, сказал Бонч-Бруевич, — у немцев большие силы. Точно известно, что боевые дивизии отправлены для укрепления Западного фронта. То, чем располагает сейчас немецкое командование, быстро сосредоточить под Нарвой и Псковом не просто. Немцы предполагают, что им не будет оказано никакого сопротивления. Думаю, что силы противника на нарвском и псковском участках мизерны.

— Полностью согласен с вами, — оказал Ленин. — Мы точно так же расцениваем это наступление. Владимир Дмитриевич вам отведет комнату для работы. Ждем от вас плана мероприятий по обороне Пскова, Нарвы, Петрограда. Мы поставим под ружье отряды рабочих. Как их использовать, где, должны сказать вы, военные специалисты. Владимир Дмитриевич свяжет вас с очевидцами происходящего под Нарвой, Гатчиной, Псковом, с представителями Советов этих мест.

Ленин пожал генералам руки и вышел из комнаты.

— Пойдемте, господа, в более просторную и удобную комнату, — предложил генералам Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич.

Когда генералы перешли в отведенную для них комнату, генерал Бонч-Бруевич спросил брата:

— Кто же будет командовать войсками? Подвойский? Крыленко?

— Обороной руководит Ленин. Он дал указание всем Советам — на пути наступления немцев оказывать сопротивление, разбирать пути, взрывать мосты, вывозить продукты. Ленин предлагает принять материальную помощь союзников. Но пока еще вопрос не решен, «левые коммунисты» и левые эсеры против соглашений с правительствами капиталистических стран. Прочти статью в «Правде» «О революционной фразе» и поймешь, что за позиция у этих демагогов…

В комнату вошел пожилой солдат.

— Вас просят принять участие в расширенном президиуме Центрального Исполнительного Комитета, — сказал он.

— Кого? — спросил Владимир Дмитриевич.

— Всех генералов.

33

Крупская, приоткрыв дверь приемной Ленина, встретилась с взглядом одного из секретарей Совнаркома Марии Николаевны Скрыпник.

Увидев Крупскую, Скрыпник живо кивнула головой и одними губами сообщила: «Приехал», и добавила, показав рукой на кабинет: «Сейчас там».

Крупская поняла — прибыл дипломатический курьер. Ночью и утром Ленин часто звонил в Наркоминдел Чичерину, узнавал, есть ли сообщения от дипкурьера, посланного к генералу Гофману с письменным сообщением, что Советское правительство согласно заключить мир на условиях, предъявленных Германией.

Крупская торопливо подошла к столу Скрыпник. Мария Николаевна поднялась и, пожимая руку, шепотом стала рассказывать:

— Курьер приехал час назад с Чичериным. Сейчас у Владимира Ильича кроме них Свердлов и Троцкий. Теперь…

В комнату вошел невысокого роста, с короткой бородой пожилой военный в генеральском мундире со споротыми погонами.

— Михаил Дмитриевич, сейчас Владимир Ильич очень занят. Я вам сообщу, когда освободится, — сказала ему Скрыпник.

Военный оставил телеграммы и удалился.

Дверь кабинета открылась. Свердлов молча пожал руку Крупской, снял с вешалки кожанку, накинул ее на плечи, вышел из приемной. Вслед за ним, как всегда не спеша, ни на кого не глядя, проследовал Троцкий. Потом появился Чичерин с дипкурьером. Чичерин выглядел нездоровым. Он остановился в приемной, поклонился Крупской и Скрыпник и, нажав на ручку двери, пропустил впереди себя курьера.

— Добейтесь, Николай Петрович, разговора с Антоновым-Овсеенко, — стоя у раскрытой двери кабинета, приказывал Ленин Горбунову. — Передайте, что Ростов должен быть взят сегодня. Если не удастся переговорить, отправьте приказ по телеграфу.

Ленин вышел из кабинета, взял со стола Скрыпник лист бумаги, набросал текст телеграммы.

— Потом вызовите Воронеж и Курск. И еще: найдите и подготовьте помещение для военного отдела Наркомата транспорта… Я буду на заседании ЦК… Пойдем, Надя.

— Курьер привез договор, — подходя к квартире, сказал Ленин. — Сейчас Свердлов собирает ЦК. Познакомимся с новыми условиями.

— Новыми?

— Да, новыми, Надя, новыми, — отрывисто сказал Ленин, — сейчас расскажу.

Ленин помог Крупской снять пальто, затем подвел ее к дивану, молча подождал, когда она сядет, потом рывком взял стул и, опершись на него руками, стал рассказывать о требованиях германского правительства отдать Прибалтику, Польшу, значительную часть Белоруссии, о финансовых исках. Он перечислял пункт за пунктом с ожесточением сильного человека, застигнутого врасплох вооруженным бандитом.

— Вот, Надя, во что обходится фрондерство и игра фразами. — Ленин опустился на стул. — Я за принятие этих условий. Нам нечем сопротивляться. Отряды под Псковом и Нарвой сражаются героически. Но они слабы, разрозненны. Им трудно сдерживать напор немецких войск. Старая армия воевать не будет, а новая пока на бумаге… Нужно подписывать мирный договор!

— А если «левые» снова? — спросила Крупская.

— Я предъявлю ультиматум. Выйду из такого ЦК и Совнаркома. Партия должна выполнить волю народа — заключить мир. В предательстве революции я участвовать не буду. — Лицо Ленина побелело от волнения. — Уйти из ЦК не значит уйти из партии. Мы должны добиться мира любой ценой.

Зазвонил телефон. Ленин снял трубку?

— Все собрались, Яков Михайлович? Нет Бухарина и Зиновьева? Без них не начнем… Я приду немедленно, как появятся они. Пока выпью стакан чаю.

Крупская извлекла из толстого стеганого одеяла чайник.

— Теплый, Володя. Я подогрею.

— Не надо. Зиновьев и Бухарин могут сейчас приехать. Дорога каждая минута. Завтра в семь утра мы должны радировать немцам наше решение.

34

Вечером 24 февраля из Петрограда в Брест-Литовск отправился поезд с делегацией, получившей полномочия заключить мирный договор на условиях, предложенных германским правительством. Делегацию возглавил Сокольников, в нее вошли Чичерин, нарком внутренних дел Петровский, советские дипломаты Карахан, Иоффе, левый эсер Алексеев.

Чичерин приехал на вокзал после беседы с Лениным. Ленин лично ему поручил обязательно подписать договор. Он предупредил, что Сокольников и Иоффе едут только потому, что ЦК обязал их выехать в Брест-Литовск после явно выраженного нежелания участвовать в работе делегации.

В вагоне, отведенном для дипломатов, были уже все члены делегации. Сокольников встретил Чичерина официально, предложил занять место в купе рядом с Петровским.

Чичерин лег на диван сразу, как только тронулся поезд. Попытался уснуть, но не мог, сказалась не только привычка работать ночью, но и бурные события прошедших суток. Нервы взвинтились до предела.

Чичерин стал перечитывать дневные газеты. Заголовок передовой в «Правде» — «Несчастный мир» заставил его вернуться к ожесточенным дебатам последних дней.

Он просматривал полосы газеты, набранные огромными шрифтами фразы протестов против мира, визгливые призывы меньшевиков, злые пророчества эсеров, их наглые заявления о том, что большевикам нужно уйти из правительства. На все накладывались сцены прошедших суток. Они чередовались с происходившим в предыдущие дни, вспомнились слова Троцкого: «Для того чтобы держать весь мир в напряжении, можно было бы сдать Москву, Питер, и мы были бы не в плохой роли». Троцкий снова позировал. Память воскрешала одну за другой тревожные картины минувшей ночи.

Ночи, в которой ярко проявилась титаническая воля Ленина, его авторитет среди людей труда, его неиссякаемое желание высвободить страну из кровавой бойни…

Чичерин пришел в Таврический дворец, зная, что только после ультиматума Ленина ЦК принял решение заключить мир.

На совещании фракций большевиков и левых эсеров депутатов ВЦИКа Чичерин негодовал, наблюдая, как большинство левых эсеров и «левых коммунистов» упорно не желали согласиться с неопровержимыми доводами Ленина.

Память включала, как ленту хроники, картины бесед Ленина с членами фракции большевиков. Особенно ярко запечатлела она продолжительную беседу Ленина с Бухариным.

На эти картины накладывалась другая. Огромный зал Таврического дворца, ярко освещенный, забитый людьми. Чичерин снова слышал выступление Мартова, главы левоэсеровской фракции Штейнберга. И в памяти, как отлитые из звонкого металла, звучали слова Ленина. Он фактами состояния армии доказал, что Россия не может вести войну, призывал добиться передышки. Он призывал «левых коммунистов», ставших рабами пышных фраз, быть реалистами. Он разоблачил Бухарина, Рязанова, меньшевика Мартова, левых эсеров Штейнберга, Камкова так, что от их доводов не осталось ничего, кроме красивых фраз.

Фамилия Мартова коснулась сознания, как раскаленное железо. Для Чичерина долгие годы Мартов был идеалом революционера, человека высоких принципов, ясного видения жизни. Возвратись из эмиграции, Чичерин понял, что Мартов типичный ограниченный буржуазный революционер, осторожный, ошеломленный социалистической революцией.

Что бы делал он сейчас, если бы не вмешательство Ленина в его судьбу, если бы Советское правительство не выручило его из тюремного заключения в Лондоне?

Какие перемены могут произойти в психологии человека, в его убеждениях всего лишь за один месяц! Только месяц истек со дня приезда Чичерина из Англии. Несколько бесед с Лениным — и его взгляды, что нужно объединить две фракции российской социал-демократии, развеялись. Ленин доказал, что нет фракций, есть партии. Одна — большевиков, ведущая к строительству социализма зрелый русский рабочий класс, другая — меньшевиков, свернувшая на путь тред-юнионизма, на путь соглашательства с буржуазией…

Выступление Мартова в Таврическом дворце минувшей ночью полностью раскрыло подлинное его лицо. Как Чичерин не понимал тогда, что все эти высказывания Мартова о незрелости русского рабочего класса являются социологической калькой с программы английских тред-юнионов, соглашательство которых с буржуазией особенно ярко проявилось в первые же дни войны?

«Почему Ленин так уверен, что будущее за нами? — раздумывал Чичерин. — Может быть, лучше было бы принять помощь союзников и вместе с ними сокрушить немецкий империализм?»

Его память историка дипломатии перелистывала мирные договоры всех больших войн. Среди них, кроме Тильзитского, не было ни одного своим унижением равного миру, который предстояло заключить в Бресте. Страна сама предоставляла хищникам право вонзить в нее когти. Неизмеримые тяготы наваливались на Россию.

Он снова вспоминал доклад Ленина на последнем заседании ЦИКа. Какая сила убежденности в своей правоте! Какая уверенность в том, что армии не существует, что воевать она неспособна. Когда Ленин успел так изучить армию? Сколько он жил в России после эмиграции, пользуясь свободой? Подполье в Финляндии, подполье в Петрограде перед Октябрем…

— Не спите, Георгий Васильевич? — окликнул Чичерина Петровский из-за перегородки купе.

— Привык ночью работать, читаю. Скажите, Григорий Иванович, вы внутренне убеждены, что нужно заключить мир, или подчинились дисциплине партии, большинству?

— Если армии нет, Георгий Васильевич, нужно сдаваться, — просто ответил Петровский. — Армии нет, силы нет. Я из Донбасса в Питер ехал. Настоящий паводок эшелонов. Солдаты сами объявили демобилизацию и распускают армию. Немцы это поняли. Но придет время, заберем все обратно. Заберем! Владимир Ильич все взвесил. Я его расчетам верю, как математическим. Если бы Троцкий верил этим расчетам, то немцы стояли бы на старых позициях, а теперь они залезли и в Белоруссию, и на Украину… Выспитесь хорошенько, Георгий Васильевич, завтра тяжелый день.

— Что-то останавливаемся часто. — Чичерин отдернул штору, вглядываясь в белесоватую ночь. Навстречу шли воинские эшелоны…

Эта ночь в поезде окончательно убедила Чичерина — фронта больше нет. Старая армия голосует за мир ногами, колесами, развалом.

35

Почти сразу после отъезда 24 февраля мирной делегации Советского правительства в Брест пришло сообщение о вступлении немецкой армии в Псков. Ленин созвал экстренное заседание Совнаркома. Одновременно начал заседать Петроградский Совет. Во все концы города помчались автомобили. Районные Советы получили приказание гудками объявить тревогу, начать формирование рабочих отрядов. Так же как в ночь Октябрьского переворота, Ленин стал фактическим председателем Военно-революционного комитета, Главкомом защиты революции.

С заседания Совнаркома Ленин прошел в свой кабинет, там его ждали Подвойский и Еремеев.

— Я отдал приказ войскам округа выступить на Северный фронт завтра в восемь часов вечера, — доложил Еремеев Ленину.

— Каким полкам? Откуда они должны выступить?

— Шестой Тукумский, Измайловский и Семеновский, — продолжал Еремеев, — должны отправиться с Варшавского вокзала. Павловский, Преображенский, Петроградский — с Балтийского, Первый, Четвертый и Десятый Финляндский — из Царского Села.

— Вы уверены, что солдаты этих полков выполнят ваш приказ? — спросил Ленин.

— Туда выехали агитаторы, проводят митинги.

— О том, что решили в полках, сообщите мне. В каком состоянии первый корпус Красной гвардии?

— Организуется управление. Пока только сформированы шесть номерных батальонов, пулеметный батальон.

— Затянулась организация, — сказал Ленин. — Нужно поднимать рабочих… Свяжитесь с районными штабами Красной гвардии. Узнайте, кого они могут направить на передовые линии. А батальонам первого корпуса прикажите немедленно готовиться к погрузке на Псковский участок… Какой артиллерией мы располагаем?

— В нашем первом корпусе есть артиллерия, — ответил Еремеев.

— Кажется, в Выборгском районе закончили формирование артиллерийского дивизиона, — доложил Подвойский.

— Артиллерию первого корпуса используйте для обороны Петрограда. Вы немедленно поручите, — приказал Ленин Еремееву, — опытному офицеру составить план размещения артиллерии на подступах к городу.

— Николай Ильич, направьте ко мне командира Выборгского дивизиона, — сказал Ленин Подвойскому, — и свяжитесь с генералом Бонч-Бруевичем, проверьте, какая помощь нужна ему.

— Товарищ Горбунов, — как только из кабинета вышли Еремеев и Подвойский, подходя к двери, окликнул Ленин секретаря Совнаркома, — вызовите кого-либо из путиловского завкома. Пусть немедленно передадут сведения о готовом оружии…

Поздно ночью стали раздаваться звонки из районных Советов, с вокзалов. Матрос Иванов принимал сообщения о формировании рабочих отрядов, отправлении их.

— Погружен первый эшелон. Грузят второй… — докладывал он Ленину. — Прибыли отряды рабочих «Вулкана» и «Розенкранца»…

В третьем часу ночи Горбунов вошел в кабинет Ленина с бравым коренастым солдатом.

— Становов, командир артиллерийского Выборгского дивизиона, — представился он.

— Здравствуйте, товарищ Становов. Немцы наступают из Пскова на Петроград. Собирайте всю вашу артиллерию, двигайтесь к Пскову. Немедленно. Врага надо задержать, не допустить его к Петрограду. Указания даст военспец Бонч-Бруевич. Счастливого пути, боевых успехов!

— Сейчас закончили расписание эвакуации наркоматов, — входя в кабинет, сказал Свердлов, — поручили наркому путей сообщения срочно подготовить эшелоны… Сделаем небольшой перерыв. После этого будем намечать план эвакуации имущества из Архангельска. В какой пункт?

— Вологду, Котлас. Да, кстати, Яков Михайлович, это список малого состава Комитета революционной обороны, — Ленин протянул листок календаря с перечнем фамилий, — у нас очень большой состав Комитета. Его трудно созывать. Он должен работать по-иному, собираться быстро и не занимать много людей. Сейчас же выделить комиссаров на все участки фронта. Обязательно пусть учтут, где, какие отряды действуют. Из членов партии создавайте особые отряды…

Почти под утро приехал председатель завкома Путиловского завода.

— Чем можем вооружить рабочие отряды? — нетерпеливо спросил его Ленин.

Председатель завкома подал большую ведомость.

— Молодцы! Хозяева! Все на строгом учете. Будет немцам баня!

Вслед за представителем путиловцев в кабинет вошел Еремеев.

— Хорошие вести из Московского полка, — оказал он, — весь состав полка решил перейти в Красную Армию и выступить на фронт. Тысяча триста человек.

— Как запись в Красную Армию в других полках?

— Пока нет сведений.

— Утром мы должны знать, как выполняют ваш приказ в частях старой армии, в первом красногвардейском корпусе, в районах.

— Все время поступают сообщения из районов, что в отряды Красной гвардии вступают рабочие. Но нет командиров, нечем вооружать, многие не умеют стрелять.

— Вооружение есть. Объявите регистрацию бывших офицеров. Поручите им командование отрядами… Назначайте комиссаров в полки…

Лишь на рассвете Ленин прилег на диване в кабинете. Утром к нему заглянул Подвойский.

— Что в полках? Они готовы выступать или нет? — спросил его Ленин.

— Пока проходят митинги.

— Долго митингуют. Нужно выступать.

— Выступил только Тукумский полк, остальные приняли резолюции не выступать. Полки, не желающие выступать, разоружаем, а в их казармы вводим рабочих. Выборжцы утверждают, что они способны выставить более тысячи добровольцев. Не хватает командиров…

— Откройте курсы для подготовки командиров. Смелее привлекайте офицеров. Обяжите всех кадровых офицеров зарегистрироваться. Что доносят разведгруппы? Где они?

— Пока сведений нет.

— У нас ведь есть авиаотряд? Поручите ему вести разведку с воздуха, — посоветовал Ленин. — Не теряя ни минуты, отправьте летчиков! Наладили связь между штабами? Без связи не воюют! Разведка и связь в первую очередь… Какую организацию частей решили принять?

— Бонч-Бруевич предлагает создавать легкие, подвижные отряды. Они будут неожиданно налетать на противника, образуют завесы. Сплошного фронта не будет.

— Правильное решение, — одобрил Ленин. — Пока мало войск, нет артиллерии, нет конницы, нужна завеса. Сейчас, Николай Ильич, прошу вас встретиться с генералом Бонч-Бруевичем, посоветоваться, какие районы важнее всего для разведки.

Подвойский ушел. Ленин попросил Иванова принести чай и свежие газеты.

Гул шагов донесся сквозь раскрытую форточку. Ленин подошел к окну. По площади мимо Смольного проходили колонны вооруженных, одетых в белые полушубки людей разного возраста, от безусых подростков до пожилых бородачей. Они шли стройно и четко, как хорошая, слаженная воинская часть.

Ленин позвонил Бонч-Бруевичу:

— Владимир Дмитриевич, зайдите ко мне… Откуда эта колонна? — спросил Ленин Бонч-Бруевича, приглашая его к окну.

— Из Сестрорецка. Около десяти тысяч. Сейчас отправятся на вокзал… Звонили с завода «Вулкан». Там создан отряд в пятьсот человек. Просят разрешить пройти мимо Смольного.

— Какая сила, — после того как прошла колонна сестрорецких, сказал Ленин. — Эти не дрогнут, не отступят.

Зазвонил телефон, Ленин снял трубку.

— Слушаю. Ленин. Кто постановил мобилизовать всех рабочих? Райисполком? А согласие рабочих получили?.. Тогда отличное постановление. Пошлите командиров отрядов к товарищу Еремееву. Он укажет, с кем связываться, у кого получать оружие.

— Просит разрешения пройти к вам генерал Парский, — доложил Иванов.

— Проводите его ко мне.

В кабинет вошел бодрый старик в генеральской бекеше, держа папаху на левой согнутой руке. Он нерешительно представился Ленину:

— Бывший командующий Двенадцатой армией генерал Парский. Меня к вам направил Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Я решил, что в такие дни мое место в строю. Прошу поручить мне любое дело.

— Вы пришли вовремя, генерал, — приглашая его сесть, сказал Ленин, — нам ничего не известно о силах противника под Нарвой. Решено отправить небольшие отряды из рабочих, поручить им разведку сил противника. Прошу принять командование этими отрядами. Учтите, что кое-кто может неприязненно отнестись к вам, но в отряды назначены комиссары. Они помогут вам. Организуйте небольшие подвижные группы. Требуйте от подчиненных дисциплины, безусловного выполнения приказов. Действуйте решительно, с полной уверенностью в свои права военачальника. Паникеров, разгильдяев, дезорганизаторов карайте беспощадно. С нами все время держите связь.

Как только Ленин закончил беседу с Парским, Горбунов принес телеграмму Карахана.

— Странная телеграмма, Владимир Ильич, стоят в Новоселье.

— Это недопустимо. Должны сами догадаться послать парламентеров к немцам.

Ленин набросал текст ответа.

— Отправьте немедленно, — сказал он Горбунову. — Проверьте, получат ли они телеграмму. И добейтесь связи с любым пунктом вблизи Пскова. Мы должны знать, как он был занят, какими частями, численность их.

36

Чичерин проснулся поздно. Поезд опять стоял на какой-то станции. Петровский уже не спал. Он предложил Чичерину чаю.

— Что за станция, Григорий Иванович? — спросил Чичерин.

— Новоселье, — с досадой ответил Петровский. — На каждой станции стоим по часу, а то и больше. Наш комендант устал бегать к дежурным с вопросами «Почему стоим». Ответ один: «Теперь дорогой солдаты командуют». Ночью на какой-то станции я сам пришел к дежурному, а там солдаты требуют немедленно отправить эшелон, иначе посадят своего машиниста и поведут поезд сами. Дежурный доказывает, что движение однопутное, может быть крушение. «За крушение ты отвечать будешь. Позвони на другую станцию, чтобы навстречу состав не пускали. Нечего им ехать на фронт. Война кончилась. Главком Крыленко приказал: «Мирись с немцами, топай домой». Дежурный звонит, умоляет соседнюю станцию, чтобы пропустили воинский эшелон… Да-а, затянули мы с переговорами, — вздохнул Петровский. — Лев Давидович, вероятно, когда ехал в Брест, всю дорогу спал, не видел, что вокруг творится… Сюда бы Бухарина с его компанией привезти. Может быть, на февральском ветру поостыли бы мозги от воинственного накала.

Чичерин молча пил чай, слушая этого спокойного сердечного человека. «Какие условия предложат нам теперь тевтонские дипломаты? — думал он. — Как разыграются их аппетиты?»

Чичерин пытался проанализировать поступки Троцкого и не мог найти причин, побудивших наркома на переговорах с немцами признать националистическую Раду, отказаться от заключения мира, когда его можно было подписать с более выгодными условиями. Это объяснялось только одним — Троцкий не отказался от своей разбитой Лениным идеи Соединенных Штатов Европы. Жизнь в Англии, частые поездки в другие страны убедили Чичерина, что до революционных взрывов в этих странах далеко.

— Опять задумались, Георгий Васильевич, — обратился к Чичерину Петровский.

— Думаю о прошлом, настоящем и будущем.

— А что же думать? Настоящее нужно делать, о хорошем прошлом вспоминать, а о будущем мечтать, — сказал Петровский. — Жизнь прекрасна тем, что у людей есть будущее.

— Какое будущее у страны, пришедшей к такому похабному миру? — заметил вошедший в купе Иоффе. — Представляю, что могут еще навязать нам немцы, когда мы приедем в Брест. Нам не нужно заключать мир. Несомненно, в Германии скоро вспыхнет революция. Это будет началом всеевропейского социального катаклизма…

— Что делать. Нужен мир. Владимир Ильич чувствует, чем народ живет. Передохнем, наберемся сил. Всех война измотала.

— Эти несколько часов, проведенных в поезде, окончательно убедили меня в том, что Россия воевать сейчас не в состоянии. Армия развалилась, — поддержал Петровского Чичерин.

— Дела плохи, — подойдя вместе с Сокольниковым, сообщил Карахан. Они были с ног до головы в снежной пыли. — Ехать дальше не можем. Взорван мост. Немцы знают, что мы вблизи Пскова, но делают вид, черт их возьми, что им ничего не известно. Нужно телеграфировать Совнаркому просьбу известить германское командование о прибытии делегации в Новоселье, пусть приедут за нами. Нам неудобно выгружаться из поезда, посылать в расположение немцев парламентеров, идти пешком. Это позор!

— Думаю, что более логично, — посоветовал Чичерин, — известить с нарочным немецкое командование в Пскове.

— Видите ли, Георгий Васильевич, — желчно возразил Сокольников, — нам хорошо известны случаи издевательского отношения к делегациям и послам народным во все времена. Мы все-таки телеграфируем Совнаркому.

— Я бы такой телеграммы не посылал, — сказал Чичерин, — она будет свидетельствовать о колебаниях делегации. Я лично не колеблюсь, я подпишу любой договор. Ленин прав: армии нет. Фразами не воюют. Всем, кто спорил с Лениным, пора признать, что мы не знали состояния армии. — Чичерин, обычно даже во время публичных выступлений не напрягавший голоса, говорил сейчас резко, громко.

Сокольников переглянулся с Иоффе:

— Я это предвидел. Если бы ЦК не обязал, никогда бы не поехал подписывать этот позорный договор. К тому же, кажется, предстоит унизительное путешествие по шпалам. Отправим телеграмму и будем ждать ответа Ленина. Как там, в Питере, расценят ее, меня не тревожит.

37

В комнату, затянутую табачным дымом, вошел, широко распахнув дверь, полный, по-юношески розовощекий доцент Семковский.

— Друзья, в такой атмосфере вязнут мысли, откройте форточки, — просяще обратился он к меньшевикам, окружившим Мартова, — ведь вы же врач, — он посмотрел на Дана, — поясните, что никотин убивает инициативу, свежесть восприятия… Помилуйте, сколько мы будем заседать… Четыре дня подряд заседаем. Сегодня хотел немного потрудиться. Опять заседание. Срочное. Что случилось? Что могло произойти за восемь часов?

— Сегодня история движется с секундной стрелкой, — многозначительно оказал Мартов. — Случилось то, что должно было случиться! То, что я предвидел. — Мартов, выходя на середину комнаты, красноречивым жестом рассек воздух и воскликнул: — У «беков» раскол, друзья! Самый настоящий раскол, какой нужно было ожидать, к какому они шли.

— О каком расколе речь, Юлий Осипович? — насторожился Абрамович.

— О расколе внутри большевистского крыла. — Мартов никогда не называл организацию большевиков партией.

— Что, собственно, произошло? — пробасил хмурый, академически спокойный Мартынов.

— Вчера, двадцать четвертого февраля, — вещал Мартов, — Московский комитет большевиков вынес решение протестовать против действий Ленина и его единомышленников. Мне передали резолюцию Московского комитета. Она в комментариях не нуждается. Областное бюро выразило недоверие Центральному Комитету, отказалось подчиняться его постановлениям. Вы только послушайте: «Московское областное бюро находит едва ли устранимым раскол партии в ближайшее время, причем ставит своей задачей служить объединению всех последовательных революционных коммунистических элементов, борющихся… против сторонников заключения сепаратного мира».

Мартов закашлялся. Он никак не мог пересилить кашель и, передавая листок с резолюцией Дану, взглядом попросил его читать дальше, сам сел за стол.

— «В интересах международной революции мы считаем целесообразным идти на возможность утраты Советской власти, — читал Дан, смакуя слова, — становящейся теперь чисто формальной».

— Можно дальше не читать, — прервал Дана Мартов. — Пришла пора действовать! Нужно протянуть руки товарищам из Московского комитета и немедленно начать переговоры об объединении всех социал-демократов.

— Мы подготовим партию к решительному бою, — раскачиваясь, заговорил долговязый Абрамович. — Бой дадим на съезде Советов. Мы вооружим наших делегатов железными наказами, пусть на съезд приедут те, кто умеет и готов защищать наши идеи. На съезде должны быть не статистические единицы, а люди живого ума и сильной воли.

— Что вы предлагаете? — оборвал Абрамовича Мартынов.

— Сейчас же послать в Москву группу ЦК.

— А самим сидеть и наблюдать здесь, в этом якобинском логове. — Мартынов начал кричать на подавшего реплику, как учитель на провинившегося школьника. — Мы должны переехать в Москву и там создать свой ВРК. Противника бьют его оружием, в Москве по-иному встретят нас. Смотрите, что делают другие партии. Правые эсеры уже перебрались в Москву, в города Поволжья. Они готовят декларацию в защиту Учредительного собрания.

— Эсерам уже никто не верит, — усмехнулся Мартов. — Они обманули крестьян с разделом земли.

— Но нам нельзя отстраняться от них, — сказал Мартынов. — Коалиционное правительство — вот единственный выход из создавшегося положения. Нам нужно изобличать не эсеров, а большевиков ленинского толка. На съезде Советов мы потребуем пересмотра мандатов. Солдатских депутатов не может быть — сами же большевики утверждают, что армии нет, она разбежалась. Они ее демобилизовали. От кого же они избрали депутатов?

— Солдатских депутатов опасно трогать. Солдаты — это крестьяне, — осторожно сказал Дан.

— Нужно апеллировать к демократии мира, — послышался тенорок розовощекого Семковского, — потребовать созыва социал-демократов всех стран.

— Для того чтобы переезжать, нужны средства, — произнес кто-то.

— Средства у нас есть. Наши средства. Мы не сдали их Свердлову, — сказал Мартов. — Касса ЦИК у нас! По приезде в Москву мы немедленно созываем Всероссийскую рабочую конференцию, будем готовить Всероссийский съезд социал-демократии. Объединительный съезд.

— Нужно обезвредить самых ярых противников объединения. Прежде всего Свердлова, Дзержинского, Сталина, — произнес Дан.

— А Ленина? — Мартов насмешливо посмотрел на Дана.

— Ленина? — сник Дан. — Ленин неуязвим. Он весь в революции. Ленин даже во сне видит революцию. Но без поддержки цекистов ему трудно будет бороться с нами. Ленин думает, что завоевание власти позволит внедрить социализм. Это политическое донкихотство. Пролетариат еще не созрел до того, чтобы стать руководящим классом. Советская власть, диктатура одной партии не будут поддержаны народом…

— По-моему, нужно сегодня же обратиться с воззванием, — предложил сумрачный Абрамович. — С воззванием о защите революции. Мы должны действовать решительно, так, как действуют правые эсеры. Они потребовали в Петроградском Совете немедленного ухода в отставку Совета Народных Комиссаров. Мы должны созвать Учредительное собрание. Если мир будет подписан, мы объявим восстание.

— Для того чтобы действовать, нужно переезжать в Москву, — настаивал на своем Мартов. — Мы уже пробовали действовать в Петрограде. Здесь каждый завод — ленинская цитадель. Вы видели, сколько встало под ружье, когда он призвал дать отпор немцам?

— Нужно просить Горького выступить в «Новой Жизни» со статьей по поводу заявления московских «левых», — предложил Семковский. — Вот это был бы взрыв!

— Можете распрощаться с Горьким, — вскипел Мартов, — он прямо заявляет, что начинает работать с большевиками… В Петрограде нам оставаться нельзя, тем более что правительство большевиков переезжает в Москву. Наш ЦК тоже должен быть в Москве. В Петрограде пусть остается активная группа — Семковский, Мартынов… Наш ЦК обязан призвать для защиты страны и революции весь народ. Мы скажем России, что Советское правительство капитулировало перед Германией. Настала пора созвать Учредительное собрание, восстановить подлинно демократические органы самоуправления.

38

В просторной комнате Таврического дворца за единственным большим письменным столом, где заседала в дни работы пленумов ВЦИК фракция левых эсеров, собрались члены ЦК этой партии.

Глава фракции народный комиссар юстиции Штейнберг, выработавший за годы адвокатской практики профессиональное умение держаться представительно, стоял у окна, глядя, как торжественно умирает первый день марта.

За столом правила статью лидер партии Спиридонова, сумрачная, походившая в черном платье на монахиню.

На диване в углу одетый с иголочки член ЦК эсеров Камков говорил с мешковатым небритым Карелиным.

Карелин вдруг захохотал, вскочил с дивана, подойдя к Штейнбергу, стал шептать на ухо.

— Этот анекдот я слышал, — Штейнберг вынул часы, с циферблата перевел вопросительный взгляд на Спиридонову. — Мы назначили бюро на девять? У нас даже члены ЦК партии не уважают свой ЦК. Уже десятый час. Нет Прошьяна, нет Колегаева, нет Малкина.

— Прошьян и Колегаев звонили. — Спиридонова подняла голову, включила настольную лампу. — Они будут с опозданием. Малкин обещал прийти вовремя.

— Опоздал не по своей вине, — входя в комнату, заявил Малкин.

Видно было, что он хорошо настроен.

— Вы прекрасно выглядите. Получили благодарность Ленина? — съязвил Камков.

Малкин не обратил внимания на иронический тон Камкова.

— Вы послушайте, Мария Александровна, сегодня из шестнадцати ответов на вопрос о мире девять за мир. Завтра утром Ленин подведет итоги последних пяти дней. За мир сто сорок девять, против сто пятнадцать.

— Скажите, Малкин, вы не собираетесь переходить в другую партию? — спросил Камков.

Зазвонил телефон. Камков снял трубку.

— Слушаю… Записать телеграмму?.. Что? Что? Сорваны переговоры? — прокричал Камков. — Это ты, Прошьян? Берите, Малкин, бумагу, карандаш! Берите, записывайте!..

Карелин и Штейнберг кинулись к телефонному столику, Штейнберг расстался со своей привычкой держаться невозмутимо. Спиридонова отшвырнула статью.

— «Всем Совдепам. Всем, всем, — с упоением громко повторял Камков, — Петроград, 1 марта (16 февраля)… 1 марта (16 февраля) в 8 часов вечера получена следующая телеграмма из Брест-Литовска: «Петроград, Смольный, Совнаркому. Вышлите нам поезд к Торошино (около Пскова) с достаточной охраной. Снеситесь о последнем с Крыленко. Подпись: Карахан». Эта телеграмма, по всей вероятности, означает, что мирные переговоры прерваны германцами. Надо быть готовыми к немедленному наступлению германцев на Питер и на всех фронтах вообще. Обязательно всех поднять на ноги и усилить меры охраны и обороны. Председатель Совнаркома Ленин»… Вот вам итоги, — насмешливо посмотрел на Малкина Камков. — Это то, что можно было предполагать. В Берлине победила партия войны.

— Советовал тебе воздержаться от голосования за мир, — посочувствовал Карелин.

— Но ведь и Мария Александровна тоже сторонник мира, — сказал Малкин.

— Была!.. — резко ответила Спиридонова. — Нужно понимать почему. Тогда необходимо было как-то повлиять на немецкое командование, остановить наступление, а тем временем договориться с союзниками, выждать, какая партия победит в Германии. Победила партия войны. И это понятно, немцам не нужен мир. Они и так возьмут то, что им хотелось. Конечно, временно. Потом, когда мир будет всеобщим, когда победит Антанта, она заставит Германию отойти на свои земли. Не в интересах Антанты укреплять ее могущество.

— Странно… — протянул Малкин. Он вынул из портсигара папиросу, сел на стул в глубине комнаты, ломая спички, попытался закурить. — Что же теперь?

— Теперь нужно поставить большевиков на место и вести революционную войну, — начал рассуждать Штейнберг. — «Левые коммунисты» правы. Действовать так, как наши товарищи в Двинске… Надо организовывать террор, не объявляя его. Завтра созвать ЦК, разработать программу действий. Мы имеем право определять политику страны, — он посмотрел на Спиридонову, — мы самая массовая партия. На съезде Советов прямо заявить, что уйдем из правительства, если наше мнение будут игнорировать. В мой наркомат назначили марксистов Стучку, Красикова. Что бы мы ни намеревались провести, реорганизовать, они противодействуют.

— Ты прав, — согласилась с ним Спиридонова. — Все делается вопреки нашей инициативе. Даже в Наркомземе, где в коллегии все члены нашей партии, посланец Ленина Мещеряков мешает проводить социализацию по нашим планам.

— Нужна другая повестка дня заседания ЦК. — Штейнберг взял со стола лист с машинописью и порвал его. — Этот проект повестки непригоден после телеграммы Ленина. Прежде всего мы должны обсудить наше отношение к положению страны. Наши прогнозы оправдались, мы были правы в вопросе о мире… Нужно умело дать указание всем нашим организациям развертывать террор на всем пути немцев, повторять то, что проделали наши боевики в Двинске. И наконец, обсудить, доколе мы будем поддерживать ревнителей диктатуры пролетариата. Не может быть диктатуры одного класса над другим, майората рабочего класса над крестьянством. Наша ошибка в том, что мы поддержали большевиков в этом вопросе.

— Я согласна! — Спиридонова так посмотрела на Штейнберга, что он отвел свой взгляд от ее лихорадочно горящих глаз. Он с трудом переносил истерические речи этой искалеченной тюремными пытками женщины. — Нужно требовать роспуска Совнаркома, — выкрикнула Спиридонова, — требовать разработки конституции кантонального управления без Совнаркома!..

— Как же так, без центрального правительства? — удивился Карелин.

— Править страной будет ЦИК, — непререкаемо заявила Спиридонова, — в областях и региональных федерациях — местные правительства. Мы потребуем на ближайшем съезде Советов начать разработку конституции и предложим свой проект. Россия его примет. Мужикам не нужны комиссары.

— Следует снова начать переговоры с «левыми коммунистами». Там есть люди с реальным взглядом на жизнь. Как по-вашему, Мария Александровна? — спросил Штейнберг.

— От их помощи не откажемся, но не позволим верховодить нами. Нужно восстановить связи и с другими партиями. — Спиридонова встала из-за стола и подошла к Малкину. — Мы ошиблись. Мы обязаны сделать такое, чтобы все поняли: большевиков мы не поддерживаем!..

39

Солнечный зайчик зябко прыгал на затоптанном полу. Ленин с любопытством остановился — откуда мог попасть в этот глухой коридор весенний луч, обернулся, чтобы отыскать щель, сквозь которую ему удалось просочиться, и увидел идущего вдоль стены пожилого коренастого мужчину.

— Товарищ Карпов? Наконец-то расстались с вашим Бондюжским заводом, — образованно воскликнул Ленин.

— Расстался, Владимир Ильич, правда, не без грусти. — Карпов, улыбаясь, тряс руку Лепила.

— Это замечательно. А сейчас прошу ко мне, расскажите, что у вас в Бондюге.

Карпов вслед за Лениным вошел в кабинет.

— В Бондюг уже дошли вести, что мы подписали вчера в Бресте договор о мире? Седьмого откроем съезд партии, потом переедем в Москву, ратифицируем договор. Наконец передышка. Станем собирать силы. Как вы считаете, бондюжские химики поддержат наш договор?

Карпов стал рассказывать об ответе бондюжцев на запрос Совнаркома о мире.

— Иного и быть не могло, — обрадовался Ленин, — народ хочет трудиться, а не воевать. Что, у вас на заводе наладили рабочий контроль?..

Карпов говорил о заводских делах, Ленин слушал, одобрительно покачивая головой. Когда Карпов сообщил об организации научной лаборатории, Ленин порывисто подошел к столу, сделал заметки на листке календаря.

— Научная? — переспросил Ленин, — кто же у вас ее возглавляет?

— Алексей Николаевич Бах.

— Бах? Старик Бах! Автор «Царя голода». В Женеве я читал, что он избран председателем ассоциации физических и естественных наук, почетным доктором Лозаннского университета.

— Все бросил, оставил любимую лабораторию, уютную квартиру. Увлекся лесохимией. Мы вместе с ним задумали план перестройки нашего завода. Представляете, Владимир Ильич, что может дать лес? Пока добывают только подсечкой скипидар и канифоль, а в зеленом золоте столько веществ, что оно может соревноваться с нефтью. Мы теперь не рубим лес, не подсекаем, а создали новый метод получения скипидара и канифоли из пневого осмола хвойных пород, путем экстракции.

— Какие же растворители вы применяете для этого?

Карпов снял пенсне и близоруко посмотрел на Ленина.

— У вас уже были наши химики?

— Нет, никого пока. Осторожно идут на работу. На описание ваших работ я натолкнулся, перелистывая новинки в женевской библиотеке… Так как поживает патриарх народовольцев Алексей Николаевич? До сих пор верен своим идеям?

— Беседуем, спорим, разбираемся в обстановке. Кажется, начинает убеждаться, что большевики являются реалистами. Порывает с эсерами. Собирается опубликовать свои заметки о революции.

— Очень нужны такие заметки. Нельзя ли Баха из вашего Бондюга перетащить в Питер или в Москву. Ведь он большой биохимик. Нам дорого развитие этой науки. Скажите, Лев Яковлевич, что нужно основывать — лабораторию, институт, для того чтобы собрать биохимиков воедино?

— Пока только лабораторию, после первых работ все определится.

— Вот и создайте такую лабораторию.

— Почему я? — удивился Карпов.

— ВЦИК утвердил вас начальником химического отдела ВСНХ и членом его президиума. И среди прочих дел ваших — архиважнейшее — создание научных учреждений по химии. Там верховодят Оболенский и Ломов. Кажется, вы их хорошо знаете? Резвый народ, как и все «левые коммунисты». Они забывают о том, что коммунизм — это наука, а науке место в голове, а не в сердце. Они и революцию чувствуют только сердцем, и многое воспринимают романтически. А марксисты должны чувствовать революцию и умом, и сердцем. Расчет, расчет и еще раз расчет! И при этом напористость, энергичность, принципиальность. ВСНХ мы основали. Эта идея пришла из низов, как и Советы. Но пока, увы, ВСНХ только консультативный орган. Не беда. Переведем его на практические рельсы. Кстати, учтите, что Академия наук обещает нам свое сотрудничество, — подчеркнул Ленин. — Мы послали им свой план мобилизации науки. Пока официального ответа не получили. Двадцатого февраля в Академии состоялось экстраординарное собрание. Есть сведения, что Академия протянула нам руку. И когда! В дни, когда немцы двинули армии на Питер! Это примечательно! Военные специалисты уже работают с нами. Генерал Одинцов и другие готовили условия мирного договора. Сейчас генералы разрабатывают, по нашему поручению, планы организации Красной Армии. Во время наступления немцев они возглавили отряды под Нарвой, Псковом. — Ленин встал, прошелся по комнате, подошел к карте. — Скажите, Лев Яковлевич, вы хорошо знакомы с географией нашей химической промышленности? Покажите мне на карте, где она расположена. Я бы и сам сделал выборки по старику Брокгаузу, но не хватает времени.

Карпов стал показывать на карте, где расположены заводы по производству кислот, щелочей, минеральных солей, предприятия пищевой химии.

— Шестьдесят семь небольших химических предприятий, — пояснил он, — крупные предприятия по производству соды и кислот лишь в Донбассе: Славянске, Лисичанске, Константиновке.

Ленин тоже подошел к карте, очертил огромный эллипс от Владивостока до Урала, захватывающий тайгу, Прииртышье, среднеазиатские просторы.

— На всем этом просторе кочевая химия. Здесь люди не имеют мыла. Как известно, культура нации также определяется количеством потребляемого мыла. Смотрите, какое поле деятельности у вас. Вот здесь, — Ленин показал на берег возле залива Кара-Богаз-Гол, — неисчислимые запасы мирабилита. А вот здесь, в Кулунде, сотни озер, летом мужики вывозят соду, выпаренную солнцем. Нет, нет, вам в Бондюге оставаться прямо-таки преступно перед партией и перед народом. С вашими знаниями, опытом вам место в ВСНХ. Как, по-вашему, следует организовать управление химией? Экспромтом, конечно, это не сочинишь, но подумайте, стоит ли создавать объединения, тресты?

Карпов, наэлектризованный словами Ленина, его мечтаниями и планами развития химии, стал делиться своими мыслями о районировании производства химических продуктов по отраслевому признаку. Для Донбасса определенно намечались управления стекольной и содовой промышленности. Трудно было разобраться в разнобое химических предприятий, расположенных на Волге: там, наряду с заводами лесохимии, были кислотные, щелочные и другие. Огромное количество спиртовых заводов.

Зазвонил телефон. Ленин снял трубку. Разговаривая, смотрел на Карпова.

«А ведь ВСНХ получится! Отделы возглавят специалисты: машиностроение — Красин, электроэнергетики — Смидович, он взялся за самый корень, привлек Лучина, Графтио. Теперь за химию примется Карпов. Они наведут мосты в науке, организуют управление, не станут спорить — привлекать или не привлекать специалистов».

Ленин положил трубку.

— Кто сейчас из крупных химиков работает на заводах?

— Почти все. Никто не уехал за границу.

— Нужно звать их в ВСНХ. Демагогические рассуждения Осинского о том, что буржуазные специалисты не пойдут работать в наши учреждения, о том, что они враги Советской власти, даже из колеблющихся делают врагов. Крайне важно создать атмосферу товарищества. Убеждение людей — не палка, из которой можно гнуть либо стулья, либо колеса, как захочет хозяин. Уверен: если перед учеными развернуть всю широту замыслов партии, познакомить их серьезно с марксизмом, они пойдут к нам. Предоставьте им возможность осуществлять свои идеи, и они будут работать… Так как же вы намерены организовать управление всей химией? Тресты, синдикаты нужны?

— По-моему, электротехники правильно поступили, организуя главные управления, — сказал Карпов. — А вот нужны тресты или нет, это хорошо бы обсудить.

— Скажите, завод, где вы были директором, давал прибыль?

— Пока не перестроили, особых накоплений не было. Теперь получаем прибыли.

— Я прошу вас, Лев Яковлевич, наряду с организационной работой сделать наметки по Кара-Богаз-Голу и сибирским естественным месторождениям соды, солей и щелочей. Кто из ученых работает в этой области?

— Академик Курнаков.

— Нужно готовить экспедицию для подробного изучения этих месторождений. Да, один каверзный вопрос, — улыбнулся Ленин, — как вы относитесь к коллегиальному управлению?

— Коллегиально управлять нельзя. В коллегии будет много разговоров, — ответил Карпов. — Нужен руководитель, ответственный лично за работу предприятия, треста. И при нем может быть совет.

— А Томский и «левые коммунисты» все время на своем: коллегиальность и — никаких! Мы все-таки добьемся единоначалия. Посмотрите, кого можно привлечь к созданию госкапиталистических трестов. Или вы не разделяете такой идеи? Кожевники, текстильщики создали такие предприятия. Только вместе со специалистами из бывших департаментов не перетащить бы бюрократизм и догматизм. Сейчас ВСНХ ведет переговоры с директором объединения «Коломна — Сормово». Но господин Мещерский, глава его, настаивает на том, чтобы мы вложили семьдесят процентов средств, а наших представителей была бы только одна треть в правлении. Это значит, что мы будем финансировать предприятия, а управлять ими будут прежние владельцы. Похоже на то, что у Мещерского есть надежды, что мы предприятий объединения не национализируем. Призрачные мечтания. Предложим ему считаться с нашими условиями. Он уверен, что у нас не найдется своих директоров. Воспитаем! Рабочий контроль — академия будущих управляющих заводами и фабриками…

Телефонный звонок прервал Ленина.

— Иду, Яков Михайлович! Я тут беседовал с управителем всей химии нашей республики… Да, с Карповым. Кому же, как не ему, наукой и жизнью определено советскую химию ставить! Он уж дело двинет. Менделеевского корня инженер.

40

Высокий, худощавый шатен поздним вечером склонился к окошку комендатуры Смольного, протягивая какой-то документ в кожаной обложке:

— Мне нужно пройти к господину Троцкому.

— Товарищ Мальков, — раздался за окошком голос дежурного, — тут с ненашим удостоверением пришли к товарищу Троцкому.

— Мне нужен пропуск к господину Троцкому, — повторил иностранец. — Он дал распоряжение заготовить его.

— Сейчас взгляну, — донесся голос из комендатуры, потом вышли матрос средних лет в бушлате и молодой солдат в стеганке.

— Пожалуйста, господин Локкарт, — матрос подал иностранцу пропуск. — Лобков, проводишь их к товарищу Троцкому, — приказал он солдату. — Знаешь, где теперь сидит?

— С продовольственными комиссарами.

Локкарта не удивило, что народный комиссар иностранных дел «сидит с продовольственными комиссарами». В печати появилось короткое сообщение о назначении Троцкого чрезвычайным комиссаром по продовольственным делам. «Левые коммунисты», выступая на митингах, возмущались тем, что Троцкий вынужден уйти с поста народного комиссара иностранных дел, но приняли его отставку или нет, Локкарт не мог дознаться. «Видимо, еще нет юридического оформления этого акта, — раздумывал Локкарт, идя по коридору, — и Троцкий покуда ведает иностранными делами».

Беседа с Троцким была крайне необходима Локкарту в эти дни.

Союзники, предлагая помощь молодой республике, рассчитывали добиться согласия Советского правительства на продолжение войны, на совместные боевые действия, несмотря на то что договор о мире был подписан. Предстояла еще ратификация его правительством.

Локкарту нужно было вырвать любой ценой согласие одного из руководителей Советского правительства принять всестороннюю помощь Англии. Решение Ленина принять только материальную помощь — не устраивало британское правительство, оно мечтало о вводе войск на территорию Советской республики.

Англичане торопились. Они раньше других должны были ступить на русскую землю. Зачем? Формулы были всегда наготове, например «для защиты Англии от действий германского флота».

Локкарт шел за солдатом по прокуренному, полутемному коридору. Возле какой-то двери солдат остановился:

— Тут они помещаются. Стукайте.

Локкарт постучал.

— Войдите, — вяло откликнулись за дверью.

Локкарт вошел в тускло освещенную комнату. Троцкий стоял у окна.

— Добрый день, господин министр, — бойко, нарочито по-московски акая, сказал Локкарт и протянул Троцкому руку.

— Здравствуйте, — Троцкий задержал руку Локкарта в своей, подвел его к письменному столу, предложил сесть в кресло и сам сел напротив.

Он уже не раз встречался с этим предприимчивым англичанином, появившимся в Петрограде в Октябрьские дни. Локкарт был не просто дипломатическим агентом. О нем шли слухи как о личном представителе министра Ллойд Джорджа, получившем поручение устанавливать связи с представителями Советского правительства. Он имитировал роль благожелателя России. Лучшей кандидатуры для дипломатической игры в России нельзя было подобрать. Локкарт прожил в Петрограде и Москве несколько лет, изучил русский язык, у него был обширный круг знакомых во всех сферах и в любых партийных кругах.

— Это необходимость или стиль работать так поздно? — спросил Локкарт.

— У одних необходимость, у других стиль, — уклончиво ответил Троцкий.

— Мой патрон, лорд Керзон, работает только ночью. Он считает, что дипломатам лучше думается, когда мир спит. Они, как матери, сидят у колыбели мира. Сегодня вокруг этой колыбели сгрудились большие тревоги. Тевтоны могут отшвырнуть мир в средневековье, если культурные нации согласно не станут на защиту его. Сегодня взоры всех людей обращены к России. Еще два-три месяца совместных усилий — и кайзеровская Германия встанет на колени. Сейчас у нее одни надежды на сепаратный мир с Россией.

— Призрачные надежды, — Троцкий эффектным жестом поправил свои густые смоляные волосы.

Локкарт, глядя на его лицо, на котором резко выделялись въедливые глаза и тонкие губы, искривленные иронической улыбкой, соображал, как вести разговор с этим отстраненным дипломатом.

— Мы, неизвестно по каким причинам, до сих пор не имеем ответа на свое предложение, — продолжал Локкарт, — мы искренне желаем помочь продовольствием, военной техникой, военной силой на тех участках, где ваша армия «перестала быть», развалилась, как пишут в русских газетах. Но мы осведомлены, что ваше правительство согласно на принятие от нас лишь частичной помощи.

— Вы верите слухам, — угрюмо усмехнулся Троцкий. — Не все члены правительства так оценивают положение. Те, кто умеет анализировать обстановку и чувствовать, что происходит в Европе, настаивают на другом. Предстоит съезд Советов, за ним решающее слово. Либо будет провозглашена война, либо будет утверждена декларация, развязывающая ее. Мирный договор не будет ратифицирован.

Локкарт внешне был спокоен, лишь настороженный взгляд выдавал его внутреннее напряжение. Троцкий поднялся из кресла.

— Настал час, когда все должно быть решено, — продолжал он. — Сторонников мира, этого скрывать нельзя, немного среди руководителей правительства, в руководстве нашей партийной организации. При создавшемся положении не принять помощи союзников просто безумие.

— Но нас осведомили, что Ленин отказался от нашей помощи на фронтах. Он согласен принять только продовольствие и вооружение.

— Вас неточно осведомили… Ленин понимает, что такое немецкое наступление. Если он будет уверен в помощи союзников, экономическом сотрудничестве с ними, то он, не задумываясь, откажется от Брестского мира. Тогда, даже если мы временно отдадим Москву и Петроград, мы создадим фронт на Урале. Получая помощь от союзников, мы сможем вести войну с Германией… Мы примем все: картошку, обмундирование, снаряды, технику и тех, кто искусно владеет ею. Четыре дня назад из Мурманска сообщили мне, что на линии мурманской железной дороги находится около двух тысяч сербов и чехов, направляющихся во Францию. Меня запросили о формах, в каких приемлема помощь живой силой от дружественных нам держав. Я сразу же разрешил принять всякое содействие союзных миссий.

Локкарт с деланным удивлением слушал Троцкого, уже отправляясь в Смольный, он знал, что второго марта в Мурманске председатель Совета Юрьев заключил словесное соглашение о помощи с представителями союзного командования.

— Мы сможем, значит, получить официальное разъяснение, что могут быть начаты совместные действия французских и русских войск по обороне Мурманского края?

— Вам нужно официальное разъяснение? — Троцкий метнул на Локкарта сердитый взгляд. — Тогда, очевидно, следует обратиться этажом ниже. Я высказал свое мнение. Его я буду отстаивать.

— Зачем же официальное, если мы получили разъяснение одного из руководителей правительства. — Локкарт сделал легкий поклон. — Я буду рад, если в случае необходимости вы меня снова сможете принять и так же любезно уделить время, как уделили сегодня.

Троцкий замедленно протянул руку Локкарту через письменный стол. Локкарт, пожимая ее, сказал:

— Я думаю, что это рукопожатие будет символом наших добрых отношений. Надеюсь на скорую встречу в Москве.

— Вы тоже намерены переезжать туда? — удивился Троцкий. — Ведь ваше посольство, кажется, уже в Вологде?

— Это посольство, а я посланник…

Локкарт шел, мысленно сочиняя депешу своему шефу. Этот разговор, как и словесное соглашение с председателем Мурманского Совета Юрьевым, позволял теперь действовать на Севере так, как нужно было англичанам. Там, в Мурманске, через два-три дня пришвартуется английский военный корабль, морская пехота сойдет на землю Кольского полуострова, ни один дипломат мира не посмеет упрекнуть Англию в беззаконии — Советская Россия приняла всестороннюю помощь. Земля, на которую вступил английский солдат, может стать английской навечно.

Локкарт чувствовал себя таким же приобретателем новых земель для Англии, как Сесиль Родс. «Бутсы, бутсы, бутсы», — скандировал он мысленно строки Киплинга.

41

В одиннадцатом часу ночи закончилось третье заседание Седьмого Экстренного съезда партии.

— Нет, товарищ Гиль, нужно перед сном прогуляться, — отказался Ленин от поездки на машине из Таврического дворца до Смольного, — мы с Надей подышим невским свежаком. Сидеть до поздней ночи в помещении — это еще полбеды, а вот слушать «р-р-революционные» речи вояк и полководцев без войск — от этого в голове, как говорят в Прикарпатье, каламитно. Сейчас хочется тишину послушать, голову освежить…

Они пошли через Таврический сад.

Ночь была не по-питерски морозной, лунной. Над садом шел верховой ветер.

— Завтра наш день — международный женский, — произнесла Крупская.

— День всех честных людей. День утверждения мира, — живо сказал Ленин.

Крупскую не удивило, что после такого напряженного дня Ленин чувствует себя бодро. Она отлично знала, что борьба наполняет Ильича силами. Ее поразила уверенность Ленина в том, что высший совет партии — съезд утвердит завтра решение о мире с Германией. Ведь на сегодняшнем заседании съезда, кроме Сергеева из Донбасса и Шелавина — петроградского рабочего, пока никто прямо не высказался за заключение мирного договора. Цекисты Бухарин, Радек, Оболенский и другие по-прежнему витийствовали в защиту революционной войны.

— Тебя не тревожат ответы в анкетах? — осторожно спросила Крупская. — Многие делегаты за революционную войну.

— Нисколько! Завтра голосование покажет другое. Это поняли уже и «левые». Очень красноречиво самопризнание Радека, что они в меньшинстве. С каждым днем из провинции все больше голосов за мир. Наш питерец Шелавин точно разъяснил, почему некоторые рабочие стояли за революционную войну. Путаница понятий. Рабочие думали, что революционная война — это война с внутренней контрреволюцией. Когда поняли, что воевать придется с кайзеровской армией, все повернулось по-иному. Сегодня многие делегаты поняли, куда их тащили эти революционные вояки. «Левые» в главных организациях страны терпят поражение. Московская партийная организация большинством проголосовала за мир. За революцию Осинского голосовало только пять человек. Три делегата из четырех москвичей — сторонники мира. В Питере василеостровцы, выборжцы, второй, первый городские районы дали наказ своим делегатам голосовать за мир. Также в Баку, Екатеринославе, в Уфе. Теперь ясно — партия за мир. Фразеров в ней горстка. В том, что завтра на съезде большинство проголосует за мир, я не сомневаюсь. Вчера во втором городском районе коммунисты поддержали линию большинства ЦК, решили переизбрать петроградский комитет, мало этого — закрыть листок фанфаронов — «Коммунист»… Трезвеют всюду: в Питере и в Москве. Проходит увлечение трескучими архиреволюционными лозунгами. То, что сегодня сказал Шелавин, перечеркнуло все длинные и трескучие речи Бухарина и его единомышленников. Дело не в том, сколько ораторов выступило, а кого они представляют… Завтра продолжим бой… Продолжим… Я не только уверен — я знаю, что съезд отвергнет резолюцию этих «шляхтичей». Своими выступлениями они саморазоблачились. Они настроили против себя делегатов провинции, потребовав прекратить прения после выступления вождей «левых». У них резолюции областных бюро, которым больше не доверяют партийные организации. Нужен мир — так говорит партия, так говорит народ. Это для меня важнее, чем фразерство и воинственные крики Бухарина, Радека и иже с ними. Завтра Свердлов предложит дать слово делегатам с мест. Увидишь, как они развенчают «левых»… Делегаты проголосуют за мир, кроме, конечно, революционных вояк. Ну, «левых» не отрезвляют факты. Им нужно было пойти в казармы и послушать солдат. Главная беда «левых» — они не умеют слушать народ. Народ говорит ясно и точно. Он не хочет больше войны. Голос масс для меня закон. «Левые» опьянены тем, что наши отряды разбили и выгнали дутовцев и калединцев. Но у немцев армия! Против армии нужно воевать армией. Настоящей армии у нас пока нет. Мы должны ее создать. Без нее нельзя защитить революцию. Революция, которая не умеет защищаться, пустой звук. Нам нужна передышка.

— Что же, завтра на утреннем заседании сразу начнут голосовать?

— После того, как выступят представители с мест. Я уверен, они разобрались, что за революционными фразами кроется предательство революции. «Левые» боятся потерять пространство? Но за эту потерю мы получим передышку, возможность организоваться. Переедем в Москву — и сразу же за строительство. Мирный договор при любых условиях — это уже победа.

5 марта 1918 г. Петроград.

Мой наставник и доброжелатель!

Это мое последнее письмо из Петрограда. Ленин известил всех, что подписан мир. Воля этого человека преодолела все, что было на пути к миру.

Я уезжаю в Москву вместе с небольшой группой наших дипломатов, посольство уже в Вологде.

Садуль приехал из-под Нарвы. Он рассказал, как под Псковом небольшие полки Красной Армии отразили натиск немецких частей. Досталось немцам и под Нарвой, где участок обороны возглавил генерал Парский. Под его командованием сражались рабочие и матросы.

«Будет отличная армия у Советов, — поделился со мной Садуль. — Ленин сумел привлечь для организации и учебы боевых генералов и офицеров, открыл курсы и военные школы для подготовки командиров из солдат, рабочих, крестьян. Он теперь начинает осуществлять свои планы, планы преображения России. Ленин по призванию — строитель…»

Я беседовал с Робинсом, побывавшим у Ленина сегодня. Ленин прямо спросил Робинса, на какую поддержку США и союзников может рассчитывать Советская Россия, если Германия возобновит военные действия. Он, видимо, не очень доверяет немцам…

Прошел слух, что в Мурманск прибыл английский военный корабль.

Ждите моих московских впечатлений.

Всегда преданный Вам

О. Ж.

42

Поздним мартовским вечером с железнодорожной площадки «Цветочной» отправился правительственный поезд. Совет Народных Комиссаров, разгадав планы немцев, переносил столицу в Москву. Неосвещенный состав без свистка отошел от платформы.

Ленин стоял у окна, прощаясь с любимым городом.

Управляющий делами Совнаркома, высокий чернобородый Бонч-Бруевич, молча наблюдал за Лениным.

Бонч-Бруевич знал, что рейс поезда не безопасен. Несмотря на все меры, принятые для охраны правительственного поезда, никто не мог поручиться, что в пути не будет осложнений. В Петрограде стало широко известно, что члены правительства выезжают в Москву для подготовки к сессии ЦИКа, которой предстояло ратифицировать мирный договор с Германией. Но знал Бонч-Бруевич также, что личная безопасность никогда не тревожила Ленина. Слова, произнесенные Лениным по пути из Смольного на «Цветочную», позволяли догадываться, чем озабочен Ленин в эти минуты.

— Заканчивается петроградский период деятельности нашей центральной власти, — раздумывал вслух, сидя в автомобиле, Ленин, — что-то скажет нам московский?

Когда поезд вышел за черту станции, Ленин, оторвавшись от окна, вдруг спросил:

— Что же, мы так и будем сидеть во тьме?

— Как только выйдем на главный путь, — ответил Бонч-Бруевич, — так, Владимир Ильич, и включим во всех вагонах электрическое освещение.

— Вот это хорошо, — воскликнул Ленин, — можно будет почитать!

Зажегся свет. Бонч-Бруевич задернул занавеси на окнах.

— А теперь, Владимир Ильич, прошу в салон.

В салоне накрыли стол, подали чай, пришли товарищи из других вагонов. Началась непринужденная беседа. Своими шутками, заразительным смехом Ленин развеял минорное настроение попутчиков.

Комендант поезда после каждой станции докладывал, прерывая беседу, как охраняется поезд, как ведут себя пассажиры в других вагонах.

— Везде полный порядок.

— И в первом вагоне? — спросил Бонч-Бруевич, переглянувшись с Лениным. Первый вагон был отведен меньшевикам.

— Абсолютное спокойствие, — сообщил комендант.

— Ну уж не поверю, чтобы меньшевики вели себя спокойно, — сказал Ленин. — Вы хорошенько за ними присматривайте, товарищ комендант. Могут подраться.

— Подраться?! — не скрывая изумления, спросил комендант. — Но ведь они же социал-демократы?!

Ленин расхохотался беззаботно, будто услышал какую-то очень забавную историю.

— Да, да, устроят такую потасовку, что придется караульную роту вызывать для усмирения. Помните, как на совещании в Германии? — спросил Ленин, обращаясь к Бонч-Бруевичу. — Они стали кулаками аргументировать тезисы своей резолюции, да так, что Николаю Александровичу Семашко, председателю собрания, пришлось вызывать шуцманов, чтобы успокоить оппонентов…

Где-то за Любанью Ленин пожелал товарищам доброго прибытия в новую столицу и ушел отдыхать в свое купе.

Но, несмотря на усталость, в такую ночь, на таком пути Ленин не мог заснуть. Для него это был не просто переезд из одной столицы в другую. Началом этого рейса завершался слом государственного аппарата старой России, слом той машины, которую столетия создавали для угнетения, порабощения народов России.

Ленин долго стоял у окна вагона, всматриваясь в белесую ночь над болотными просторами Озерного края. Он мысленно проходил по городам и весям родной стороны от Балтики до Тихого океана. Перед его взором расстилалась бескрайняя ширь степей, шумели зеленые своды лесов. Он видел миллионы тружеников, которые станут созидателями новой могучей России. Он верил, что Россия, подобно сказочному богатырю, дремавшему столетия, поднимется, развернет свои могучие плечи — и свет ее озарит весь мир. Он видел силы и средства, которые сделают нищую и убогую страну могучей и богатой.

Четверть века борьбы за создание партии, которая стала вождем народа, убедили Ленина, что успехи приходят с организацией и дисциплиной. Организация, дисциплина были рычагами, которыми предстояло поднять страну к новой жизни.

Сейчас Ленин просматривал свой путь, чтобы вернее идти в будущее. Там, позади, на разных этапах отставали и оставались когда-то близкие ему люди. Они бессильны были выбраться из топи, их поражал страшный недуг — неверие в силы рабочего класса, они не чувствовали времени. Они искали ответов на все вопросы социальной борьбы в книжных наставлениях, они не дерзали переводить Маркса на язык российских фактов. Они раньше физической смерти умирали морально. Он видел Мартова, человека заблудившегося в лабиринтах начетничества и в джунглях догматизма, он видел Плеханова, в конце жизни вдруг поклонившегося тому, что яростно сжигал в юности. Он видел Богданова и многих других, потерявших ориентацию во времени, опаленных адовым огнем бытия царской России, ушедших на зыбкие тропки идеализма, богоискательства, пифагорейства.

Ленин прилег на диван. Ритмично покачивался вагон. Ленину хотелось сесть за стол и записать все продуманное, но усталость поборола его. Он заснул с мыслью, что нужно завтра написать статью о своих раздумьях, о тех задачах, которые встают перед Россией.

Утром, посвежевший после отдыха, Ленин начал писать статью. В ней лирика и философия, строгие расчеты и романтика взлета слились в монолит, в ней Ленин беседовал с людьми своей Родины, первыми в мире строителями социализма, он мужественно говорил им горькую правду о позорном Брестском договоре и в то же время вселял уверенность в победы, он давал оружие для побед. Это были организация и дисциплина. Он намечал проект собирания сил страны, раскрытия ее мощи. Он призывал верить, что Россия начинает бросок в будущее.

Ленин писал весь день, лишь изредка отрываясь, чтобы посмотреть на мартовский пейзаж.

Вечером, только сделав первые шаги по земле новой столицы, Ленин отправил в редакцию «Известий» статью «Главная задача наших дней», каждая строка которой была итогом пройденного пути и указывала новые пути — в будущее.

Книга вторая

РЕВОЛЮЦИЯ ГОТОВИТ ЗАЩИТУ

1

Зима упрямо не хотела уходить. В середине марта в Москве сахарно сверкали на солнце сугробы, не убиравшиеся дворниками в течение всей зимы. Город стыл. Стыл Кремль. На пустынном дворе его ушкуйничал ветер. Заиндевелые окна Кавалерского корпуса лишь кое-где озарялись огоньками. Здесь находился кабинет Ленина.

С утра в приемной было людно, секретари выписывали наряды и командировочные удостоверения отъезжающим в провинцию. В десятом часу утра появился Семен Иванович Аралов.

— Владимир Ильич ждет вас, — сказал ему Горбунов, — можно прямо проходить к нему.

Аралов выглянул в коридор, дал знать кому-то, что можно идти. Через приемную проследовали совершенно необычные посетители. Несмотря на то что были они в гражданских пальто, бекешах, шубах, сразу бросалось в глаза, по выправке, по осанистости, что это профессиональные военные.

— Где прикажете раздеваться? — спросил Горбунова один из вошедших.

— Не нужно раздеваться. Ленин тоже работает в пальто. Приказ не топить. Строгая экономия топлива.

— Но ведь для кабинета главы правительства найдется пять-шесть поленьев, чтобы протопить.

— А вы знаете, сколько глав правительств в Советской России? — Ленин стоял посреди комнаты в наброшенном на плечи пальто и зябко потирал руки. — Прошу рассаживаться. Сейчас во многих селах учредили совнаркомы. Да, да, не извольте улыбаться. Приезжают с Волги, из Сибири и представляются — председатель сельсовнаркома. Оказывается, там все наркоматы, как в Москве. Разве председатель сельского совнаркома не должен отапливать свой кабинет? — Ленин запахнул пальто, сел в кресло. — Семен Иванович Аралов, очевидно, уже сообщил вам, почему мы попросили вас прийти на это совещание. Советское правительство решило создать регулярную армию, при этом немалую. По нашей просьбе военные специалисты во главе с вашим коллегой Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем подсчитали, что для обороны страны необходимо иметь под ружьем полтора миллиона человек. Как создать такую армию? Как организовать ее? Тот, кто идет на ощупь по новой дороге, неизбежно будет спотыкаться. Будут ошибки. Но это не остановит нас. Армию мы обязаны создать в самые короткие сроки. Ваше мнение для нас очень ценно. Прошу поделиться своими соображениями.

Ленин переводил взгляд с одного приглашенного на другого. Из всех военных, сидевших в кабинете, он лично знал только Склянского, Бонч-Бруевича, Аралова. В списке, лежавшем перед ним, было более десятка имен, хорошо знакомых по отчетам о боевых действиях русских армий на фронтах первой мировой войны. В царской армии они были командующими армиями, начальниками штабов фронтов, генералами Ставки. Что задержало их в Москве? В голодном, промерзшем городе? Почему они, как многие профессиональные военные, не оказались на юге, востоке? Глядя на облаченных в штатскую одежду военных, Ленин представлял, с каким омерзением они напяливали на себя эти пальто, бекеши, полушубки. Он вспомнил, как Михаил Николаевич Покровский рассказывал о переживаниях генерала Самойло, консультанта брестской мирной делегации, которому пришлось спарывать генеральские лампасы. Из информации Аралова Ленин знал, что большинство этих профессиональных военных были лично знакомы с Деникиным, Алексеевым. Они могли бы занимать большие посты в разных контрреволюционных армиях — «белых», «добровольческих», «российских». Надолго ли они задержатся в Москве?..

— Я прошу говорить прямо, откровенно, резко, — нарушил паузу Ленин.

— Разрешите. Генерального штаба Данилов.

Ленин, не скрывая любопытства, посмотрел на него. Так вот каким неказистым был командующий прославленным корпусом, обеспечивший успех луцкого прорыва! Казалось, этот застенчивый старичок с детскими голубыми глазами только что вышел из-за конторки почтового агентства.

— Я, скажу откровенно, — продолжал Данилов, — принудил себя прийти на это совещание. Мне было непонятно, зачем я иду. По старой привычке, приобретенной благодаря моему учителю генералу Драгомирову, я всегда любил потолкаться на народе. Все эти дни без дела, без обязанностей я ходил на митинги, на лекции, просто в людные места. Ораторы доказывали мне, что Советское правительство не будет создавать армию, что будет милиция. И вдруг…

— Простите, — перебил Данилова Ленин. Он, поеживаясь, встал из-за стола, запахнул пальто и прошелся по кабинету. — Мы обязаны создать армию, иначе погибнет революция. Скажу сразу, мы будем создавать армию с помощью военных специалистов старой армии. Своих пролетариат пока не имеет. Будем относиться с уважением к тем, кто согласится обучать нашу армию, не внимая речам разных р-р-р-революционных болтунов. Прошу продолжать, — снова усаживаясь за стол, попросил Ленин.

— Тогда второй вопрос сам по себе отпадает. — Данилов пытливо смотрел на Ленина, как будто не верил, что эти слова были произнесены Председателем Совета Народных Комиссаров. — Значит, армия, — неуверенно продолжал он, подыскивая слова, — будет создаваться на основе нашей русской армии, ее доктрины?

— Нет, нет, — улыбнулся Ленин, — о доктрине нам необходимо поговорить. Клаузевиц очень точно сказал, что война — это продолжение политики иными средствами. У нас совершенно иная политика, нежели была у всех стран мира до Октябрьского переворота. Мы будем оборонцами и будем строить армию. Но не на национальной основе, а на основе диктатуры пролетариата. Наша армия — это армия трудящегося народа. В этом ее отличие от всех армий мира. Это первая армия, где солдат будет знать, что он защищает и чьи интересы. Мы возьмем у старых армий лучшие виды оружия, лучшие приемы борьбы и защиты, но ради иных целей. Поэтому мы отметаем старую доктрину, в основе которой лежали грабежи, угнетение одной нации другой. Наша армия будет защищать рабоче-крестьянский строй, диктатуру пролетариата, и из этого вытекает ее доктрина.

— Прошу выслушать мои «максимы». Свечин, — звонким голосом заявил высокий, вытренированный военный. Он вышел из-за пальмы, стоявшей в углу кабинета, и выжидал, высоко подняв подбородок, будто собрался на строевой смотр. Ленин кивком пригласил его начать выступление.

— Война диктует свои законы, свою психологию. Порою она обращает человека в зверя. Диалектик Спиноза мудро сказал, что достояние военного суть награбленное. По опыту войны мы знаем, как развязываются эти инстинкты…

— Любопытное применение диалектики, — расхохотался Ленин и что-то заметил в блокноте.

О Свечине и его действиях во время войны Ленин читал и слышал немало. Командир Финляндской дивизии, Свечин организовал оборону под Ригой. Прославился он жестоким наказанием «самострелов».

— Спор о доктрине будет продолжаться не месяцы, а годы, — Ленин протянул руку к книжной полке, снял какую-то увесистую книгу с тисненным золотом немецким названием на корешке и поднял ее, как бы собираясь вручить присутствующим. — Того, кто хочет понять марксистское отношение к военной доктрине, прошу обратиться к трудам Маркса и такого замечательного военного теоретика, как Энгельс. Следует помнить одно — мы намерены создать классовую армию. Как создавать, ее? Над этим следует подумать и, возможно, поспорить. Вот вы говорите, — обратился Ленин к Свечину, — война есть война, убивают одинаково и правого, и виновного. Это верно. Раз гашетка нажата, ружье стреляет. Но на кого нацеливать винтовку, пулемет, орудие? В царской армии убивали не рассуждая: приказал царь — и запрещали рассуждать. Делали все для того, чтобы голова солдата не работала. А мы хотим, чтобы солдат рассуждал. Наши командиры обязаны помогать им развивать самостоятельное мышление. Как видите, прежде всего разница между солдатами. И разница огромная, принципиальная. Она вытекает из нашей классовой доктрины. Нам не нужен солдат — подобие пешки, которую можно передвигать в военной игре. В Красной Армии должен быть гражданин с ружьем, сознательно, инициативно защищающий рабоче-крестьянскую власть, свое родное государство. Вы спросите, будем ли мы воевать? Несомненно, если нам навяжут войну. Но наша армия не для захватнических войн. Она будет охранять мир для победы социализма. Может ли после этого остаться неизменной военная доктрина? Царская армия воспитывала ненависть к другим нациям и народам, пренебрежительное отношение к тем народам, которые входили в состав Российской империи. Красная Армия будет воспитывать своих солдат в духе братства всех трудящихся. То, что мы — интернационалисты, почувствовали солдаты других армий. Вы знаете, что бывшие военнопленные — австрийцы, чехи, венгры — создают отряды, остаются в нашей стране помогать советскому народу в борьбе против контрреволюции?.. О военной доктрине нужно будет организовать диспуты, и прежде всего в военной академии.

— Так ведь ее же закрыли, — уныло заметил генерал Раттель. — Народный комиссар Троцкий издал приказ о том, что Николаевская академия упраздняется.

— Совнарком отменил его приказ. Академия будет существовать, и те из вас, кто желает передать свои знания пролетарским офицерам, будут приглашены на ее кафедры… А теперь немножко передохнем. Жаль, нет у нас курительной комнаты, — Ленин покосился на плакат в углу с размашистой надписью «Не курить», — придется использовать коридор. Он сделал знак Склянскому. Тот подошел с папкой, вынимая бумаги на подпись.

Участники совещания вышли в коридор. Данилов, Раттель и еще несколько генералов собрались у запыленного окна, выходившего на Ивановскую площадь. Раттель неумело скручивал козью ножку.

— Рязанский антрацит, — насмешливо произнес кто-то из генералов. — Ночами мне снится «черный месаксуди». Просыпаюсь — и, представьте, во рту ощущение, будто я курил эту божественную травку.

— Не к месту ирония, — резко махнул рукой Данилов. — Поразительно…

— Что поразительно, Николай Семенович? — спросил Раттель.

— Поразительно все услышанное сейчас. Вы знаете, когда я шел сюда, я думал, что придется выслушать очередное ораторское выступление. А здесь… Никакого желания щегольнуть фразой. Так просто о самом сложном. И такое умение втягивать в разговор. Умение чувствовать, что больше всего тревожит собеседника. Это поразительно. И все-таки они вернутся к старой доктрине. Я видел, что такое демократия в армии. Пока в штабе голосовали, наступать или не наступать, немцы скосили целый полк. Учить военного — значит муштровать. Как бы ни изображали карикатурно наших дядек-фельдфебелей с их кулачным втолковыванием устава, а они создали русскую армию. Не поток определяет течение, а русло.

— Что вы хотите сказать этим, Николай Семенович? — спросил Бонч-Бруевич.

— А то, что определено природой нашего бытия. Война людям противопоказана. Воевать они идут по принуждению. И если новое правительство вынуждено будет воевать, то без принудительного набора не обойдутся. А где солдат — там должен быть дядька. Лучше, если он набьет солдату морду, чем у него ее срежут в штыковом бою.

— Остроумно, — заметил генерал, который тосковал о «месаксуди». — В библии мудро сказано: возвращаются ветры на круги своя.

— Но еще более мудро сказано в книге той: умирают старые круги, и на место их приходят новые, и покойникам тесно на новых кругах, — произнес иронически пожилой военный с лицом и манерами, которые приобретает человек, проведший долгое время на театральных подмостках. Это — генерал Снесарев, человек необычной биографии. Воронежский попович, семинарист, окончивший после университета военную академию, затем консерваторию, институт восточных языков, успешно выступавший в оперных спектаклях, он добровольно пришел в военный отдел ВЦИКа и получил назначение на должность командующего Западной завесой.

Склянский выглянул в коридор:

— Прошу заходить.

— Не надоели ли мы хозяевам? — спросил Раттель.

— Владимир Ильич очень доволен собеседованием. Хотя не согласен с вами, — обращаясь к Свечину, сказал Склянский, — помнит ваши публицистические статьи, но ваши «максимы» не приемлет.

После перерыва участники совещания держались свободнее.

— Теплее стало, — заметил Свечин, усаживаясь за небольшой стол, стоящий перпендикулярно к письменному столу Ленина, — сердечность всегда согревает.

— Мы намерены, — сказал Ленин, — по-новому организовать обучение красноармейцев.

— В военном деле без муштры не обойтись, — убежденно заявил Свечин.

— Муштру заменим выучкой, — парировал Ленин. — Дисциплину поставим на прочный фундамент самодисциплины. Скажите, в юнкерских школах всех нужно было муштровать? Я беседовал с членами партии, которые учились в кадетских корпусах и юнкерских училищах. Там были ученики, влюбленные в военное дело, в свою профессию. Эти сами муштровали себя. Почему? Они знали, для чего оканчивают военную школу, что она им даст. Правда, это диктовалось другими целями. А солдаты Красной Армии с помощью комиссаров будут знать, за что они идут в бой. В старой армии духовные пастыри звали солдат жертвовать ради царя, то есть ради кабалы. А мы будем звать солдат выполнять свой долг ради друга своя. И эти други не только в его стране, не только в нашей России. У людей откроются глаза.

Бывшие генералы слушали напряженно, видно было, что они стараются понять сказанное Лениным, хотя не все сказанное воспринимается ими согласно.

Ленин поднялся из-за стола, подошел к карте, занимавшей почти всю стену у двери. Красные и синие линии на ней обозначали расположение противника. Это были линии тревог. В некоторых местах немецкие стрелы пересекли демаркационную линию. Ленин стал указывать места немецкого наступления, перечислять на память немецкие части и численность их.

— Немецкое командование систематически нарушает условия мира. Но наши солдаты дают отпор. И нередко очень внушительный. Многие из вас связаны уже с оперативной работой, знают донесения. Я не буду перечислять фактов, но они свидетельствуют, что те части, которые воюют с немцами, воюют сознательно. Сейчас задача продумать военную организацию: как мы будем управлять армией? Какие формы ее примем? Чем будем вооружать? В какие сроки? Как учить солдат? Прошу высказываться.

— Разрешите по поводу структуры армии, — сказал Раттель. — Даже при новой доктрине, я считаю, следует сохранить армии, корпуса, дивизии, полки, батальоны. Они оправдали себя, они мобильны, позволяют маневрировать войсками и действовать согласованно.

— Может быть. — Ленин что-то прикидывал в уме.

— Я согласен с Николаем Ивановичем, — поддержал старого военного Склянский. — Именно такой должна быть структура нашей армии. Сейчас всего полтораста тысяч человек в строю. Можно увеличить число добровольцев до полумиллиона. С такой армией можно надежно укомплектовать завесу.

— Завеса, конечно, дело временное, — вздохнул Данилов. — И если немецкая армия уже сейчас позволяет себе нарушать договор, а говорят, аппетит приходит во время еды, то для разыгрывания немецких аппетитов пищи много. Она все время будет раздражать кайзера и его дипломатов.

— Несомненно, — согласился Ленин. — Но наши законы не из бетона. Они — производное от жизни. Если не хватит добровольцев для противодействия немцам, мы объявим принудительный набор. Ради революции мы способны на любые меры. Мы когда-то мечтали о милиционной армии, и от своих мечтаний не открещиваемся: у нас будет милиционная армия. Организация всевобуча — это закладка фундамента такой армии. Жизнь подскажет, что делать. Для того чтобы разбить Каледина, Дутова и других «вандейцев», нужно было немного сил. Возможно, появятся более сильные противники. Морская дорога, — Ленин кивнул на карту, — от Британских островов к нашему Северу короткая. Господ из Сити всегда привлекали леса и недра Севера. Сейчас они ведут разговор о том, что им нужно обеспечить безопасность плавания и бороться с немецкими подводными лодками. Они рвутся к Мурманску и Архангельску. Они способны на любую провокацию, а военных провокаторов успокаивают только прицельным огнем… Пока будем обучать народ, вооружать его, крепить добровольную Красную Армию.

2

Петроградский поезд пришел в Москву рано. Луначарский от коменданта дозвонился в Кремль. Дежурный по секретариату Совнаркома обещал прислать машину, и Луначарский через зал ожидания вышел на площадь. Все помещения вокзала были заполнены мешочниками.

— Пособляют железнодорожники мешочникам, — услышал Луначарский. Он обернулся, говорил пожилой рабочий. — Добились права перевозить продукты для себя, а на своем горбу спекулянтов в Москву тащат. Скоро кулаки всю мануфактуру скупят…

На площади перед вокзалом стоял невероятный гомон.

— Пироги жареные, печеные!

— Папиросы Асмолова!

— Спички Лапшина!

— Зажигалки!.. Кремни для зажигалок!

— Пареная требуха!

— Каша! Каша!

Кричали наперебой торговцы, расхваливая свой товар. По площади плыли густые запахи снеди.

Луначарский пробирался сквозь толпу покупающих и продающих, прислушиваясь к спорам, расспросам приезжих.

Подошел автомобиль. Путь в Кремль лежал через Сухаревку. Вся площадь вокруг башни стала огромной толкучкой.

Навстречу попались грузовики с вооруженными отрядами.

— Опять где-то анархистов унимать надо, — пояснил Луначарскому шофер. — Заняли особняки. Грабят все вокруг средь бела дня.

В секретариате Луначарского встретил Горбунов:

— Владимир Ильич в «Метрополе», там секретариат ЦК.

— По-прежнему, как и в Питере, дни уплотнены, — понимающе кивнул Луначарский на ворох бумаг, проектов, резолюций, докладных наркомов, подготовленных к очередному заседанию Совета Народных Комиссаров.

— Еще плотнее, — вздохнул Горбунов, — щели нет. Теперь Владимиру Ильичу приходится вести и ВСНХ. Многие «левые» ушли из учреждений. От оставшихся толку мало. ВСНХ сегодня главное внимание. Начинается восстановление и строительство. К вам в Наркомпрос наши материалы регулярно доходят?

— С большим опозданием. Последние протоколы Совнаркома от двадцать седьмого марта.

— Тогда знакомьтесь с новыми…

Луначарский с ворохом протоколов и постановлений удалился в комнату, указанную Горбуновым. Материалы последних заседаний сразу захватили его. Только двадцать дней минуло со дня ратификации договора, а уже созданы комиссии по электрификации Петроградской и Московской губерний, по орошению Средней Азии, рассмотрены проекты, некогда похороненные царскими департаментами, созданы объединения, тресты. За строками решений Луначарский угадывал ленинский размах, направленность.

Было видно, что Ленин не упускал ни одного часа передышки. Зачинался процесс рождения новой Руси, превращения ее из убогой и бессильной в могучую.

Незаметно пролетели часы. Было уже за полдень, когда Луначарский снова наведался к Горбунову.

— Надежд на скорое возвращение Ленина нет, — сообщил Горбунов. — После заседания ЦК началось совещание с «левыми коммунистами». Я сообщил Владимиру Ильичу, что вы приехали. Он просил обязательно встретиться с ним сегодня.

Только под вечер Горбунов пригласил Луначарского к Ленину. Анатолий Васильевич сразу увидел, что Ленин расстроен. Как всегда в такие минуты, он был бледен.

Ленин молча показал Луначарскому на стул, сам продолжал ходить по кабинету, о чем-то напряженно думая.

— Напрасно потерянный день, — нарушил молчание Ленин. — Бухарин и иже с ним вместо дела занимаются сочинительством. Сегодня целый день ухлопали на обсуждение написанных им пятнадцати тезисов о текущем моменте. Снова трескотня о Брестском мире. Снова ребячье упорствование, что поднимать народное хозяйство в России можно будет после международной социалистической революции, что нужно менять тактику, разрабатывать новые задачи Советской власти. Как могут люди, именующие себя марксистами, не понимать, что в новый период, который мы сейчас переживаем, возникают новые задачи?! Что ж, седьмого состоится пленум ЦК. Уверен, что он найдет нужным и архиважным определить первоочередные задачи данного периода. Мы заключили мир для того, чтобы получить передышку и строить, восстанавливать, учиться. Революцию нужно уметь видеть. А они начитались книжек и теперь долдонят цитаты из них. Ни один вопрос не исследуют… Трещат на всех перекрестках о революционной войне и ничего не делают для создания армии. Революция должна уметь защищать себя.

За внешне спокойными словами Луначарский чувствовал страстную взволнованность, переживание.

— Объявили бойкот. Отстранились от работы, — продолжал Ленин. — Какая-то детская игра в социализм! Требуют декретировать национализацию. Нужно управлять предприятиями. Эта работа дается не каждому, она требует особых свойств. Извольте учиться без чванства. У Тит Титычей? Да, и у них, и платить им за учение… Митингами и голосованием не управляют… Все их тезисы оказались бумажкой с горячими призывами. Ждать торжества социалистической революции во всем миро. Сколько прикажете ждать? С чем ждать? Ждать, пока все окончательно развалится и будет дезорганизовано? Или по методу товарища Осинского сразу все национализировать, а по методу Ломова в деревне все обобществить? Ждать полной победы пролетариата в международном масштабе. Теперь ваш покорный слуга уже не только соглашатель, но и реставратор капитализма. Не улыбайтесь. Я же возвращаю старые порядки. Понять не могут того, что власть завоевана, нужно заниматься экономикой. Немного потерпим… Попытаемся образумить. Сегодня ЦК поручил мне написать тезисы. А потом, скажем прямо, хватит с нас «левых»… Быть в партии — значит подчиняться ее дисциплине, не дробить ее на фракции. Силы нужно собирать, а не распылять… Что нового в Питере? С чем добрым приехали? — наконец садясь за стол и подвигая к себе папку с материалами для заседания Совнаркома, спросил Ленин. — Вижу, настроение у вас мажорное.

— Угадали, Владимир Ильич, привез ответ Академии наук. Он был принят на экстраординарном собрании девятнадцатого февраля.

— Значит, слухи, что ученые обсудили его в дни наступления немцев, верны?

Луначарский вынул из портфеля обращение Академии наук.

— А ведь очень важный документ, — прочитав его, сказал Ленин. — Это победа революции, победа, о которой я мечтал, когда в Цюрихской библиотеке знакомился с работами Комитета по изучению производительных сил… Анатолий Васильевич, что сейчас творится в научных кругах? Над чем работают корифеи науки? Что у Ипатьева? Что нового в лаборатории Рождественского? — расспрашивал Ленин.

Луначарский не был подготовлен к пространной информации об исканиях ученых. Он слышал о работах Павлова, но исследования профессора Рождественского, академика Ипатьева для него были терра инкогнита.

— Ученые пожали нам протянутую руку… Известно, что они не знают, где издать свои труды. Там у них бесценные богатства. Пока под спудом. Поручите Лебедеву-Полянскому. Он уже стал выпускать Белинского и Гоголя… Выходит, что в Питер следует срочно посылать товарища для уточнения задач, какие помогала бы нам решать Академия наук… Думаю, с этой миссией Горбунов справится. После уточнения задач прошу, Анатолий Васильевич, выступить на президиуме ВЦИКа с докладом. Начнем обновлять землю, добывать энергию, вскрывать клады земли… Еще одна карта «левых» бита. Только полчаса назад Бухарин и Оболенский доказывали, что ученые будут продолжать саботировать все планы Советской власти, что они будут сотрудничать с нами только по принуждению.

— Есть опасность, что буржуазные специалисты будут идеологически влиять на нашу молодежь, — высказал свои сомнения Луначарский.

— Нам прежде всего следует уберечь молодежь от левацкого отрицания буржуазной культуры.

— Меня беспокоит, Владимир Ильич, не собьют ли наших молодых рабочих и крестьян их ученые наставники… Останутся ли наши парни и девушки нашими, став интеллигентами.

— Эту панихиду оставьте меньшевикам.

Ленин стал что-то набрасывать на листке блокнота. Луначарский собрал в портфель бумаги.

— Рано собираетесь уходить, Анатолий Васильевич, — продолжая писать, заметил Ленин.

— Вы утомились, Владимир Ильич, потом скоро заседание Совнаркома.

— У меня к вам два вопроса. Как дела с монументальной пропагандой? Что сделано?

— В Петрограду скульптор Залит заканчивает памятник Лассалю. Установят его на Невском возле Городской думы. Заказали несколько мемориальных досок…

— А в Москве кто работает, кого привлекли? Никого? Почему? Скульпторов нет или не желают сотрудничать? О важности монументальной пропаганды мы уже говорили. Может быть, объявить конкурс, поощрить людей? Второе. Кто создает революционные песни? — Ленин подошел к окну, распахнул форточку. — Скоро Первомай. Пролетариату нужны свои песни, яркие, призывные. Привлекайте композиторов, поэтов. Печатайте их произведения в газетах. Как хорошая песня заряжает людей!

В кабинет вошел Горбунов. Ленин взял папку материалов, подготовленных к заседанию Совнаркома, и, стоя у окна, развернул ее на подоконнике.

— Николай Петрович, зачем вы пишете «на просмотр В. И.», «полагал бы»? Просмотрели бумагу — в трех строках излагайте ее суть. Не принимайте от народных комиссаров их докладов без выводов и предложений. Кстати, пора поручить художникам создать государственный герб Советской России. Посоветуйтесь с Анатолием Васильевичем. А это что за гроссбух? — Ленин потряс рыхлым докладом. — Сколько времени понадобится на чтение такого доклада? Час, полтора? Это доказательство того, что докладчик еще не сформулировал своих выводов и заключений. Верните обратно его творителям. Больше десяти минут мы не можем уделить даже самому архиважному вопросу.

3

По заведенному обычаю Ленин обедал дома. В небольшой кухне, за простым столом, покрытым клеенкой, в четыре часа дня собирались Крупская, Мария Ильинична, Ленин.

— Как вкусно пахнет, Маняша, — произнес Ленин, заглядывая в кухню. — Что за блюдо смастерили? Из чего?

— Гороховый суп с корейкой. Аня прислала с Горой кусочек. Марку Тимофеевичу земляки привезли из Сызрани.

— Вот и полакомимся, Маняша. — Ленин положил на подоконник папку, подошел к умывальнику.

— Кажется, ты второй день не расстаешься с этой папкой, — заметила Мария Ильинична, разливая дымящийся суп.

— А где Надя? Опять на заседании? Кажется, придется издавать распоряжение по Совету Народных Комиссаров, чтобы делали перерывы на обед и отдых. Думают, что непрерывно заседать — какая-то особая доблесть. Соревнуются на заседательскую выносливость.

— Ты ведь тоже возвращаешься с Совета Народных Комиссаров не раньше полуночи, — улыбнулась Крупская, входя в комнату.

— Но я вовремя обедаю и после обеда отдыхаю час-полтора. А все наши наркомы после дневного заседания Совнаркома устраивают вдогонку совещания у себя. А вечером подремывают за столом. Приходится будить записочками, напоминать, что идет речь о делах, касающихся непосредственно их сферы.

— Так ты и не сказал, Володя, что это за папка, — напомнила Мария Ильинична, когда все уселись за стол.

— Один из великих документов революции, — многозначительно сказал Ленин. — Расскажу после обеда.

— Готовится новый декрет? — продолжала расспрашивать Мария Ильинична. — Можно тебе еще добавить? — предложила она, видя с каким аппетитом Ленин опорожнил тарелку.

— Уже издан. Самой верховной властью, — сказал Ленин. — Против добавки не возражаю. «Правила внутреннего распорядка Брянского завода». Надя уже читала и согласна со мной, что эти «Правила» войдут в историю рабочего класса. После каши я их тебе почитаю.

Обед закончился быстро. Ленин подождал, когда Мария Ильинична уберет со стола, попросил налить чаю. Крупская прошла в свою комнату.

— Маняша, ты не брала у меня «Методических вестников»? — спросила она, разбирая бумаги на столе.

— Брала. Положила на полку у окна, — ответила Мария Ильинична. Она села за кухонный стол напротив брата, выжидательно посмотрела на него.

Ленин раскрыл папку, начал выборочно читать «Временные правила внутреннего распорядка», разработанные завкомом и рабочей дирекцией Брянского завода.

— Это бывшие Губонинские заводы, Маняша, в Бежице. На митингах «левые коммунисты» кричат, что «Правила» — это кабала, а брянцы рассудили по-другому. Они начинают строгий учет производительности труда. Заставляют людей отвечать за брак. Заработную плату будут выплачивать только за выполненную работу и кончают с митинговщиной в рабочее время. Бездельников и нарушителей дисциплины требуют увольнять с завода. Это настоящий, рабочий подход к делу. Я не сомневаюсь, что брянские машиностроители быстро достигнут довоенной производительности. За социализм борются производительностью труда, а не красивыми фразами на митингах. Брянцы говорят: на наших фабриках дисциплина должна быть крепче, нежели на капиталистических. Без дисциплины, Маняша, нет производительности труда, нет качества, а без этого мы капитализм не победим. От призывов «Вперед к мировой революции!» производительность не поднимется. То, что брянские рабочие сами разработали и утвердили «Правила внутреннего распорядка», не ожидая, когда правительство утвердит правила, разработанные Народным комиссариатом труда и ВСНХ, — факт колоссального значения. Прошу, Маняша, скажи об этом правдистам. Пошлите человека на завод. Пусть опишет, как они применяются, как рабочие их выполняют. У нас много трескотни на газетных полосах. Все больше читаю о митингах, изложение речей, отчеты о разных ведомственных совещаниях, а опыта очень мало. Опыт — это достояние народа, и его нужно пропагандировать. В вашей типографии нужно ознакомить рабочих с брянскими «Правилами». Вы довольны тем, как печатается газета?

— Володя, бумага плохая. Нет хорошей краски.

— Бумага терпимая, как сказал мне рабочий-бумажник, — Ленин рассмеялся и повторил понравившееся ему слово, — терпимая. Но не от бумаги вот эти косые и сбитые строки, недопечатанный абзац. Наверное, рассыпали или не приправили набор. Среди типографских рабочих немало поклонников меньшевиков и «левых коммунистов». Им нравится, что те разносят на все корки советские порядки: понятно, при «хозяевах» типографщики зарабатывали неплохо.

4

В разрушенном, с протекающей кровлей, выбитыми окнами Кавалерском корпусе Кремлевского дворца, на самом верхнем этаже, в тесной комнатушке, шли жаркие дебаты. По просьбе военных работников Московского округа и Московской партийной организации было созвано совещание об использовании специалистов старой армии. После вступительного слова Ленина, познакомившего участников совещания с позицией Центрального Комитета партии, выступили командующий Московским военным округом Муралов, комиссар округа, старый подпольщик Одиссей Мандельштам, главнокомандующий Западной завесой Мясников. Каждый из них приводил примеры измены старых офицеров и генералов на отдельных участках завесы. Мясников рассказывал о том, как возмущены солдаты назначением на командные посты генералов, которые во время Февральских и Октябрьских дней бежали из своих частей, опасаясь справедливой кары. Одиссей привел немало случаев исчезновения офицеров из полков Московского гарнизона. След их отыскался на Дону, где они стали командирами «добровольческой армии». Одиссей предлагал немедленно освободить от работы в армии бывших офицеров и генералов, оставив только тех, кто является членом партии большевиков, левых эсеров или меньшевиков-интернационалистов. Муралов доказывал, что муштра, которую стараются насаждать бывшие офицеры, приводит к постоянным конфликтам в воинских частях.

Ленин слушал не перебивая, лишь порою уточнял некоторые факты.

— Чем стала наша армия? — с митинговым пафосом обращался к Ленину Одиссей. — Мы стараемся копировать все со старой армии. Вводим муштру, против воли солдат назначаем командиров, людей, не разделяющих наши политические убеждения, выходцев из чуждых классов. Мы доверяем наши тайны тем, кто способен в любую минуту предать нас. Первые сигналы предательства были уже во время брестских переговоров, когда один из военных консультантов советской делегации уехал с немцами. Чем мог помочь нам такой консультант?

Одиссей говорил, обращаясь к Ленину. Ленин с улыбкой показывал ему на аудиторию. Его жест красноречиво говорил: «Убеждайте ваших сторонников, меня убеждать не нужно».

— Навязывать народу порядки, которые были в старой армии, — значит пренебрегать его психологией. Тот, кто знает психологию…

— Вы ее знаете? — Ленин иронически взглянул на Одиссея.

— Я десятки лет живу среди народа, — обиженно сказал Одиссей, — в самых низах. Я уверен, что познал психологию людей труда.

— А я не осмелился бы утверждать, что знаю психологию народа. Что ж, продолжайте свои психологические выводы.

Несмотря на то что выступавшие повторялись, Ленин посоветовал Мясникову, одному из инициаторов совещания, предоставить возможность высказаться всем.

Слушая выступавших, Ленин убеждался, что вызревает какая-то новая оппозиция. По многим годам политической борьбы он знал, что оппозиционерам лучше всего возражать делами.

«Не случайно они так усиленно просили меня прийти, — раздумывал Ленин. — Участники приглашены продуманно. Знакомые все лица, те, кто возражал против Брестского мира. Что толкает их на противоречия? Желание прослыть р-р-революционерами? Непонимание того, что происходит вокруг? Иные из них уже кичатся своим участием в Октябрьских боях».

Под вечер, когда список желающих выступить был исчерпан, Ленин попросил слова.

— Итоги этого совещания, — начал он свое выступление, — очень красноречивы. Они убеждают в том, что большинство выступавших живет вне времени и пространства. Они не понимают, что происходит. Я знаю, за моей спиной, когда мне приходится выступать на любом митинге или совещании, «левые коммунисты», левые эсеры, меньшевики ехидно перешептываются: «Сейчас Ленин сядет на своего любимого конька, начнет убеждать, что без привлечения буржуазных специалистов мы погибнем». Я убеждал и буду убеждать. Мы начинаем строить социализм. Без техники, без науки, без использования опыта, который накопило человечество, мы свои задачи не выполним. Без организованной армии мы не сможем защитить первое в мире государство рабочих и крестьян. Нужно призвать на службу народу людей, которые являются носителями опыта, знаний. Пролетарии текстильных и кожевенных предприятий мудро рассудили, что фабриканты под их контролем принесут пользу. Теперь вы свидетели того, как работают текстильные и кожевенные фабрики в тех хозяйственных объединениях, где в правление входят бывшие фабриканты и буржуазные специалисты. Там обеспечен контроль рабочего класса, и дела идут организованно. Кто из коммунистов, кроме Красина и Смидовича, является специалистом-энергетиком? Но Смидович, который руководит сейчас электротехническим отделом ВСНХ, заявил мне, что для проектирования электростанций нужны специалисты особого рода. Он привлек к работе Графтио и других. Мы знаем, что Графтио относится к Советской власти настороженно, может быть, даже не верит, что она укрепится. Но он дал согласие проектировать задуманную им еще до революции Волховскую гидростанцию и назначен начальником проекта. Мы создадим условия для того, чтобы он смог завершить свой проект и построить станцию. Отказываться от привлечения буржуазных специалистов — значит погубить революцию. Мы, марксисты, знаем, что все зиждется на материальной основе. Создавать ее без специалистов мы не можем. Когда Муралов, Мандельштам, Мясников и другие товарищи, которых партия знает по подполью, по Октябрьским боям, заявляют, что в нашу Красную Армию нужно закрыть доступ всем офицерам, что нужно сохранить коллегиальность управления войсками, наконец, предлагают нам совершенно отказаться от армии и организовать народную милицию, мы отметаем эти предложения как несостоятельные. Нам возражают начетчики, что мы изменяем своим программным установкам. Мы ничему не изменили. Основывая партию, мы дали клятву защищать интересы рабочего класса и всех трудящихся. Корниловщина, калединский фронт, дутовское восстание показали, что защищать рабочих и крестьян от вооруженного врага можно только с винтовкой в руках. Мандельштам не понял, что дисциплина, которую он называет муштрой, — основа армии, что военное дело нужно изучать, как изучают профессии на заводах. Но наша дисциплина не похожа на дисциплину царской армии, любых армий мира, ибо она строится на сознательности, а не на принуждении. Красноармейцы отличаются прежде всего тем, что они знают, за что воюют, чьи интересы будут защищать с оружием в руках. Побывайте на Ходынке в красноармейских казармах, у латышских стрелков, охраняющих Кремль, вы увидите, как люди изучают военное дело, как относятся к тем офицерам, которые умело передают им свои знания. Мне известны все факты измены старого офицерства, случаи дезертирства из Красной Армии. На днях ко мне приезжали товарищи Берзин и Тер-Арутюнянц с Западной завесы. Жаловались на Троцкого. Он назначил на некоторые посты генералов, которых ненавидят солдаты. Это было опрометчивое назначение. Мы дали указание военному ведомству исправить ошибки. Но на той же Западной завесе большими участками руководят бывшие генералы и офицеры, честно оправдывающие свои назначения. Они организуют систематическую учебу, устанавливают твердую дисциплину, борются с анархизмом. Таким людям мы доверяли и будем доверять. Уже несколько раз на заседаниях ЦК мы обсуждали вопрос о привлечении специалистов науки, техники, военного дела. Только «левые коммунисты», любители фраз, ведут разговоры о «партизанских армиях», о «сознательных армиях», которыми будут руководить коллегии, в которых командиров будут выбирать и переизбирать по каким-то признакам, наверное по личным симпатиям. В ближайшее время вопрос о привлечении буржуазных специалистов, о единоначалии будет обсуждаться пленумом ЦК. Двух решений или компромиссов по этим вопросам быть не может.

Одобрительный гул был выражением настроения участников совещания.

Ленин вышел из-за стола, посмотрел на растерянного Мандельштама, снял со стула кепку.

— Владимир Ильич, мы подготовили резолюцию, — поднялся Муралов. — Разрешите огласить?

— Никаких резолюций принимать не следует, — твердо произнес Ленин, надевая кепку. — Вы попросили Центральный Комитет и правительство встретиться с вами, выслушать ваше мнение. Мы это сделали. Центральному Комитету я доложу, что говорили здесь товарищи. Но решение по вопросу использования буржуазных специалистов в армии и о единоначалии будет принимать Центральный Комитет.

Апрель 1918 г. Москва.

Дорогой мэтр!

С каждым днем я все больше влюбляюсь в Москву. Живу впроголодь. Впрочем, так живут здесь все, кроме анархистов, спекулянтов и некоторых господ из дипломатического корпуса. Но последних здесь немного. Почти все выехали в Вологду или по-прежнему обитают в Петрограде со своим дуайеном. Никто из тружеников и руководителей не имеет привилегий. Каждый получает свою осьмушку хлеба и небольшую порцию пшена. Нередко его заменяют овсом.

Я получаю такой же паек, как и сотрудники Наркоминдела. Сдаю его в столовую и ем, мэтр, похлебку, которую здесь называют баландой. На первых порах голодание дает себя знать, все время думаешь о том, где бы сытно покушать. За последний месяц я один раз хорошо поужинал: попал в компанию анархистов, как называли себя молодчики, затащившие меня в один из особняков на Арбате, когда узнали, что я из Франции. Это особняк богатого промышленника, в который анархисты стаскивают все награбленное. Там шампанское льется рекой. Своих содержанок эти субъекты одевают в самые дорогие наряды, одаривают золотыми вещами и другими драгоценностями. Это отчаянный, бесшабашный народ, люмпены, которые жили вольготно и терроризировали целые районы до переезда в Москву ВЧК.

За последний месяц председатель ВЧК Дзержинский, бесстрашный поляк, разгромил несколько таких анархистских гнезд, но некоторые еще сохранились.

Это, правда, редкая встреча. Обычно я провожу вечера у знакомых интеллигентов и рабочих. Недавно в одной семье музыкантов консерватории я познакомился с интересным молодым офицером Тухачевским. Он из дворянской семьи, профессиональный военный. Во время войны ему не повезло: попал в плен, подрывая какой-то мост в Галиции, потом три раза пытался бежать. Тухачевский вернулся на родину после революции. Сейчас он комиссар центрального участка Западной завесы. Завеса — своеобразная пограничная оборона, составленная из уцелевших частей бывшей российской армии и красногвардейских отрядов.

Я спросил его прямо, какие мотивы побудили его вступить в партию? Оказывается, Тухачевский с детства дружил с детьми профессиональной революционерки Кулябко. Она приятельница жены Ленина. Даже в пору конспирации, когда среди офицеров почти никто не знал Ленина, Тухачевский слышал о нем рассказы Кулябко. Но не только это повлияло на мировоззрение Тухачевского.

Он рассказал мне о тех месяцах жизни в деревне, которые убедили его, что народ, в частности крестьянство, не доверяет ни одной партии, кроме большевиков. У Тухачевского, как профессионального военного, очевидно, были какие-то колебания в дни, когда неясны были судьбы армии. Крушение старой армии мой новый знакомый воспринял как неизбежность. До беседы с ним я идеализировал офицерский состав царской армии. Тухачевский убедил меня, что русский офицерский корпус комплектовался из людей, получивших ограниченное военное образование. Всякая инициатива в армии сковывалась.

Тухачевский разъяснил мне, почему Каледин потерпел поражение. Его доводы убедительны. Тухачевский уверен, что Красная Армия после небольшой учебы будет бить противника на любых фронтах. На мой вопрос, справится ли Красная Армия с английскими и французскими войсками, он ответил, что вряд ли английский и французский штабы осмелятся послать в Россию больше нескольких батальонов. «Ваши штабисты, — сказал Тухачевский, — хорошо знают, что солдаты привозят с собой не только эпидемии из тех стран, где они побывали, но и революционные идеи. Наши офицеры в 1812 году вернулись из Франции, увлеченные идеями французских революционеров».

Тухачевский рассказывал о генералах Егорьеве, Самойло, Свечине и многих полковниках, которые командуют участками завесы. Это люди старой школы, настоящие знатоки военного дела. Они увлечены созданием новой армии.

После отличного концерта, где я впервые слышал произведения крепостного скрипача Батова, нас угощали за великолепно сервированным столом ужином — котлетами… из мороженого картофеля, их называют «чибриками», и морковным чаем с каким-то тарабарским названием «чеп-чи-пу».

Это был самый интеллектуальный вечер, проведенный мною в России.

О. Ж.

5

Из дома на Большой Никитской, где расположилось правление акционерного общества «Сормово — Коломна», вышла, возбужденно переговариваясь, группа людей. Судя по внешнему виду, одежде, манерам, это были рабочие и инженеры. По окающему говору не составляло труда опознать волжан.

— Теперь-то понятно, Иван Федорович, почему Мещерский финтил, ответа не давал, на что деньги ушли, — обращаясь к высокому рабочему в длиннополом бобриковом пальто с каракулевым воротником, скороговоркой произнес пожилой сталевар с пунцовыми от мартеновского загара щеками.

— Что же теперь делать, товарищ Пустынкин? — растерянно глядя на Ивана Федоровича, спросил пожилой латыш в фуражке инженера.

— Возвращаться в Сормово, товарищ Краминер, — буркнул недовольно сталевар. — У этих жохов все в руках, как хотят, так и ворочают… Получили деньги и размотали.

— Погоди, — возразил Пустынкин, — возвращаться рано. Нам нужно у Ленина побывать. Он должен знать, как Мещерский все по-своему поворачивает. Ленин будет на нашем совещании. На нем мы о всех этих сальдо-бульдо Мещерского и доложим.

Но совещание с участием Ленина не состоялось — всю делегацию Сормовского завода пригласили на объединенное заседание ВСНХ и ВЦСПС.

После заседания Пустынкин сообщил своим товарищам:

— Я Ленину записку написал о наших делах. Ответил, что придет завтра к товарищу Ломову в ВСНХ, чтоб встретиться с нами.

Назавтра в десять часов утра делегация сормовичей была в «Метрополе», в комнате заместителя председателя ВСНХ Ломова.

— Товарищ Ленин приедет? — нетерпеливо спросил Пустынкин.

— Горбунов звонил, что еще неясно, сможет ли он встретиться с вами. Советовал мне выслушать ваши претензии.

— Подождем товарища Ленина, — предложил Пустынкин. Они терпеливо выждали еще полчаса. Ломов снова позвонил в Кремль.

— Что же, товарищи, Ленин занят. Придется либо ждать, либо сделать кому-то из вас доклад, а я передам его содержание Ленину.

— Доклад прочтет инженер Каминер, — сказал Пустынкин.

Каминер стал читать отпечатанный на машинке доклад. Вдруг распахнулась дверь и вошел Владимир Ильич.

— Уже начали работать? Отлично. — Он подошел к столу Ломова.

— Знакомимся с отчетом о деятельности заводов, — сказал Ломов, поднимаясь из-за стола и уступая место Ленину. Тот жестом остановил его и сел на свободный стул у окна. Ломов подал ему справку о делах завода.

— Кто делает сообщение, председатель комиссии? — спросил Ленин.

— Наш инженер товарищ Каминер читает доклад, что мы в завкоме утвердили, — ответил Пустынкин.

— Прошу продолжать, товарищ Каминер.

Слушая доклад, Ленин просматривал врученные ему справки.

— Скажите, когда последний раз на заводах проходила инвентаризация. Как организован учет, как измеряется труд? — поинтересовался Ленин, когда Каминер закончил чтение.

— Для этого нужно быть экономистом, а я технолог.

— Как же завод оказался без оборотных средств? Сормовичам выделили крупную сумму, — глядя на Ломова, спросил Ленин.

— Разошлись по карманам! — сокрушенно воскликнул Пустынкин.

— Как так по карманам?

— Вчера удалось выяснить, — стал, горячась, рассказывать Пустынкин, — были в правлении. Они все на наградные употребили. Ответ один — есть приказ Мещерского. Выходит, снова Мещерский хозяин…

— Ясно. — Ленин прошелся по комнате. — Все ясно, — озабоченно повторил он. Сормовичи смотрели на него напряженно. — Каков, по-вашему, выход? Что вы решили предпринимать?

— Выход здесь, товарищ Ленин, один, определенный. Национализировать завод, — заявил Пустынкин.

— Вы советовались с рабочими?

— С отдельными товарищами.

— С каждым нужно посоветоваться.

— Да как же посоветоваться со всеми, Владимир Ильич? — удивленно произнес Пустынкин. — Это же тысячи людей.

— Вам следует вернуться на завод, сообщить рабочим, что вы обнаружили в правлении, а потом узнать их мнение о национализации. Если рабочие решат национализировать, мы их поддержим. Так и передайте сормовичам… А нельзя ли купить Мещерского?

— Хитер. Да и дешево не продастся, — уверенно заявил пожилой сталевар.

— Знания его, опыт купить?.. Завтра президиум ВСНХ обсудит положение на Сормовском заводе. Очень важно помочь сормовичам организовать рабочий контроль. — Ленин посмотрел на Ломова. — Расследовать, куда ушли те пятьдесят пять миллионов, которые получил завод. Все изучить. Положение с сырьем, топливом, обеспеченность заказами. Создать комиссию из людей, знающих производство, финансовое дело.

— Но неизвестно, придут ли специалисты работать с нами, — неуверенно заметил Ломов.

— Придут. — Ленин окинул всех взглядом. — На днях нарком просвещения Луначарский привез из Петрограда ответ Академии наук. Ученые заявляют о своем желании сотрудничать с Советской властью.

— Сама жизнь подсказывает, что нужно национализировать всю промышленность, — высказался Ломов.

— Национализировать сплеча не будем, — предупредил Ленин. — Попытаемся еще привлечь Мещерских к восстановлению и строительству. Они уверены, что в рабочем классе, в партии нет людей, умеющих управлять предприятиями. Тщетно. Есть. Не так много, но есть. Из рабочих контролеров растут новые мастера управления.

6

В морозовском особняке в Трехсвятительском переулке, обычно по-монастырски тихом, вдруг стало шумно, многолюдно. Шла подготовка к съезду левых эсеров. Накануне открытия съезда страсти особенно накалились. Мария Спиридонова потребовала, чтобы съезд обсудил вопрос об ультиматуме Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету. В нем настолько категоричным было требование обеспечить командное положение левых эсеров в правительстве, что насторожились даже всегда согласные со Спиридоновой члены левоэсеровского ЦК Карелин и Штейнберг.

— Не стоит делать слишком резких поворотов, Мария, — убеждал Спиридонову Карелин. — Нужно более пластично садиться в правительственные кресла.

— Эта пластика привела нас к тому, Карелин, — страстно доказывала Спиридонова, — что наших представителей скоро будут использовать в качестве курьеров. Нашими руками большевики хотят сажать в тюрьмы людей, которые делали революцию. Арестовывают эсеров, анархистов, меньшевиков. Сочиняют всякие небылицы о реакционных выступлениях.

— А самого главного реакционера боятся обвинять, — вполголоса заметил Фишман.

— Ты последнее время говоришь намеками, — рассмеялся Карелин. — Очевидно, побаиваешься Лубянки.

— Нам самим не нужно делать глупости. Я предупреждал тогда, что Штейнберг, Прошьян, Карелин не должны подавать заявлений о снятии с себя полномочий членов Совнаркома, — нахмурился Колегаев. — Нужно было оставаться в Совнаркоме.

— Ты мечтаешь о министерском портфеле, а я говорю о демократическом правительстве — без Совнаркома! — выкрикнула Спиридонова. — Тебе не место в нашей партии! Иди к большевикам, там тебе быстро вручат портфель, и ты будешь отправлять на Лубянку тех, кто вместе с тобой был на каторге. Не для того проливали кровь наши братья.

Мария Спиридонова побледнела, губы ее сжались, глаза загорелись неистовым огнем. В черном платье, напоминавшем монастырскую рясу, она походила на самосожженку из старообрядческого скита.

Фишман осторожно, чтобы не заметила Спиридонова, толкнул Колегаева локтем.

— Когда я пускала пулю в Лужековского, — срывающимся фальцетом продолжала Спиридонова, — я не думала, что мы проложим дорогу диктату одной партии. У нас вместо революционной диктатуры — диктатура одной партии.

— При этом какой? Самой небольшой, — Камков обвел всех негодующим взглядом. Его круглое, упитанное, с тонкой кожей лицо покрылось красными пятнами. Он с восторгом смотрел на Спиридонову, ждал ее поддержки, одобрения.

— Ты прав. Кому мы уступили руководство страной? Кто признает большевиков? — Спиридонову трясла нервная лихорадка.

— Их не признают десятки уездов! — взмахивая каким-то списком, воскликнул Камков. — Лучшие губернии России идут за левыми эсерами. Курская! Орловская! Саратовская! Тамбовская! Эта статистика неопровержима.

Спиридонова, жестом учительницы, сдерживающей порыв любимого ученика, показала Камкову на стул.

— Эту статистику, Борис, не нужно хранить в своих папках. Ее нужно опубликовать. Она разоблачит уверения большевиков, что вся страна идет за ними.

— За ними все-таки Питер, Москва, промышленные центры, — сказал Колегаев и вышел в коридор.

— Колегаев с какого-то времени стал представителем большевиков в нашем Центральном Комитете, — насмешливо проговорила Спиридонова вслед ему. — Прошьян тоже солидарен с Колегаевым? Не случайно после их выступлений меня члены партии спрашивают о возможности объединения с большевиками. Никакого объединения не будет! Наша партия главная в стране. Россия — страна крестьянская. Питер и Москва — это не Россия, это паразитические города. То, что в Курской, Казанской, Саратовской, Орловской и других губерниях в Советах больше левых эсеров, нежели большевиков, результат нашей энергичной работы. Мы ее обязаны продолжать. Известно вам, что Ленин создал комиссию по разработке конституции?

— В ней есть наши представители, — заметил Прошьян.

— Наши представители ведут себя, как манекены. Свердлов и Сталин задают тон. А они пишут все под диктовку Ленина. Почему Штейнберг согласился с тем, что должен быть Совет Народных Комиссаров? Почему мы не отстаиваем право на самостоятельность губерний и на организацию краевых республик?

— С такой программой нельзя выступать. Это значит превратить страну в удельные княжества, — резко из коридора стал доказывать Колегаев.

— Так должно быть повсюду, — неожиданно тихо, с превосходством правого сказала Спиридонова, — так будет повсюду. Саратовцы, там большинство наших товарищей в Совете, предложили создать Поволжскую республику. Пусть Москва едет на поклон со своими ситцами за саратовскими калачами. Сейчас ситцы вывозят в Германию, калачи отбирают у саратовских крестьян в обмен на декларации и боны. На нашем съезде мы прямо заявим о том, что в Советской России не должно быть министерств, не может быть ленинской централизации.

— Нужно хорошо все взвесить, — раздумывал вслух Прошьян.

— У тебя привычки фармацевта. Революционеры на граммы не развешивают политику, — разозлилась Спиридонова. — Шестого марта, когда я предлагала от имени ЦК отправить телеграмму с призывом не доверять большевикам, ты тоже требовал взвесить. Ты осторожен и робок, Прошьян. В политике осторожность вредна. Ленин от своих требует действовать, как якобинцы: напористо и стремительно. Напористости не хватает нам. Я отправила телеграмму лично, без ведома ЦК. Ее напечатали в наших газетах.

— В Ядринске, — раздался насмешливый голос Колегаева. — Там и газет никто не читает.

— Прочла вся Россия, дорогой скептик. — В глазах Спиридоновой запрыгали лукавые огоньки. — После нее в местных Советах земледельческих районов увеличилось число левых эсеров. Когда прочтут наши предложения по конституции, которых ни «Известия», ни другие органы не печатают, народ пойдет за нами. Пусть остаются Советы, но каждый Совет должен жить самостоятельно, нельзя стеснять волю людей.

— Это значит разорвать страну на клочки, — поддержал Колегаева Прошьян.

— Это значит утвердить могущество главного класса страны! — восторженно выкрикнул Камков. — Отбросить майоризм рабочего класса! Большевики лишь на словах утверждают, что крестьянство наравне с рабочими, на деле они заставляют крестьян отдавать свой хлеб по монопольным ценам. Пусть каждая область в России распоряжается тем, что выращено, и устанавливает цены. Наши попытки протестовать против монополии на хлеб, против твердых цен ни к чему не привели. Правая рука Ленина — Цюрупа схватил крестьян за горло и приказывает отдавать хлеб.

Мария Спиридонова села за стол. Ей нравились высказывания Камкова о Цюрупе, о хлебной монополии, она одобрительно кивала ему.

— Мария права, — патетически доказывал Камков. — На этом съезде мы потребуем сделать Советы органами диктатуры революции. Мы потребуем отмену хлебной монополии, твердых цен. И будем бороться за власть на местах. Никаких Совнаркомов! Только Центральный Исполнительный Комитет, в котором партия крестьян будет не на галерке, а в президиуме. Если мы не примем этих мер, нас раздавят. Сейчас из Курска пишут, что ведут наступление на них. Что вышло из продкома? Хотели заставить Цюрупу уйти в отставку? Только идиоты могли в кулуарах Мособлпродкома формировать новую коллегию. Если примут конституцию в их редакции, мы потеряем всякую самостоятельность. Они теперь готовят декрет о комбедах. Мы должны сделать все, чтобы его отклонить. И протестовать против посылки продотрядов. Это наступление на мужика-кормильца.

7

Ранним утром Ленин выехал в Замоскворечье. Несколько дней назад ему сообщили, что в начале мая слег Скворцов-Степанов, но только сегодня наконец выдалась возможность навестить его.

За Яузским мостом пошла деревянная Москва. Домишки Замоскворечья, дворянские флигели, приземистые палаты Морозовых, Коншиных, Третьяковых и других купцов.

Ленину вспомнилась первая встреча со Скворцовым-Степановым, когда он пришел к нему на квартиру и попросил связать с Московским комитетом. Этими переулками провожал его Скворцов-Степанов на нелегальную ночевку.

Ленин не без труда нашел деревянный флигель, где жил Скворцов-Степанов.

— Иван Иванович отдыхает? — спросил он старушку работницу. — Может, не нужно тревожить?

— Ой ли отдыхает. Лежит в постели, неугомонный, температурит, а с книгами не расстается.

Квартира сразу выдавала профессию хозяина. Бросились в глаза словари, издания Маркса. На стуле возле кровати лежали исписанные листки, раскрытый том «Капитала» на немецком языке.

— Температура все держится? — участливо спросил Ленин.

— Немножко лихорадит. Садитесь, Владимир Ильич. Можно и на этот стул. Книги переложите на стол.

Исхудавший Скворцов-Степанов, с бородкой клинышком, редкими вислыми усами, приподнялся на локтях с постели.

— Вы лежите, Иван Иванович. Вам нужно отлежаться и отправиться в деревню месяца на два. Попить молока. Мы постараемся что-либо изобрести… А работать вам нельзя!

— Я не работаю.

— А это? — улыбнулся Ленин, показывая на исписанные листки. — Еще какая напряженная работа! По себе знаю. Найти точное значение слова — занятие потогонное.

Ленин с любовью смотрел на этого могучей воли человека, сжигаемого страшным недугом, но полного энергии. Невольно всплывали в памяти картины их знакомства, переход народника Скворцова в стан большевиков, его умение внимать товарищеской критике. Какой вклад в партийное дело сделал он, переведя «Капитал»! Как нужен партии этот блестящей эрудиции ученый, его живой ум.

— Знакомое издание, — увидя «Нейе цейтунг», сказал Ленин. — Что нового в этом номере, Иван Иванович?

— Все старое. Выискивают ошибки Маркса, сравнивают его работы раннего периода с теми, что написаны в последние годы. А ошибок нет…

— Это верно. Удивительно стройное учение.

— Им хочется создать Маркса, похожего на них. Удобного для капиталистов.

— Нам нужно любой ценой добыть все, написанное Марксом и Энгельсом, — сказал Ленин. — Добыть, пока правые социал-демократы не скормили их труды мышам. От них можно ожидать всего. Капитулянты могут и уничтожить то, что против их бредней.

Скворцов-Степанов стал расспрашивать Ленина о положении с хлебом, о новостях политической жизни.

— Вам нужен отдых и покой, Иван Иванович.

— Какой покой, когда рассказывают, что московские рабочие в отдельные дни осьмушку вынуждены выжидать в очередях. Из Москвы разбегаются пролетарии. Есть ли в деревне хлеб?

— Хлеба в иных уездах, особенно Тамбовской и Орловской губерний, уйма. Но кулак ломит цену… Мы больше церемониться с ним не намерены. Введем продовольственную диктатуру. Только она уймет кулака. Цюрупа и Свидерский поддерживают меня. Цюрупа предлагает издать декрет ВЦИКа и Совнаркома, направлять в деревню продовольственные отряды из передовых рабочих. Пусть вместе с комитетами бедноты реквизируют излишки хлеба у кулаков, организуют уборку урожая и доставку его в голодающие промышленные центры.

— Кулак без боя хлеб не отдаст.

— Известно… Заставим!.. Мобилизуем рабочих на помощь деревенской бедноте. Цюрупа получит чрезвычайные полномочия…

— Прочитал на днях извещение о заседании Московского Совнаркома. Не понимаю, зачем в Москве два Совнаркома?

— Пусть опытничают… Будем пробовать, опытничать и, несомненно, кое в чем ошибаться. Дело новое. Ошибок страшиться не будем… Управлять начинают люди, которым впервые приходится решать сложные хозяйственные дела. Главное, не захмелели бы от власти, предоставленной им. Сумеют работать с учеными и специалистами — дело сдвинется. Талантливых людей в народе много. Беда, что дрянь ползет к нам из каких-то незаделанных щелей… Появились взяточники, с ними церемонятся. В каждом учреждении бюрократы обживаются. Противоядие против этих микробов — контроль и суровая кара.

— Владимир Ильич, «левые коммунисты» по-прежнему фрондируют или стали понимать, на чью мельницу льют воду? — спросил Скворцов-Степанов.

— К сожалению, Иван Иванович, пытаются на губернских партконференциях опротестовывать ратификацию договора, линию ЦК. Развивают кипучую деятельность, но всюду терпят фиаско. В Самаре коммунисты дали им отпор, то же в Екатеринбурге и Иваново-Вознесенске. Через три дня губернская конференция в Москве… Пора кончать с фракционностью.

— Я тоже пришел к такому выводу. «Левые коммунисты» нам не нужны, хватит с нас левых эсеров.

— Эти поклонники звонких фраз мнят себя последователями Маркса. Они во власти настроений, потеряли способность рассуждать. Все гадают, что скажет Каутский и другие начетчики, мнящие себя душеприказчиками Маркса и Энгельса. А того не могут понять, что нужно диалектически подходить к истории человеческой мысли, науки и техники. Сейчас необходимо браться за развитие техники, без нее не создадим социализма. Его не строят из цитат. Они против всего, что диктует жизнь: против создания армии, против договоров с капиталистическими государствами. Все это — ради фразы, ради показной революционности… Боятся противоречий. Напрасные страхи. Если нет противоречий, жизнь умирает. Жизнь — это движение. Поисков без ошибок не бывает. Что же, вновь оправдывается пословица: желающего судьба ведет, а нежелающего тащит. Не захотят идти вместе с народом, он их отшвырнет — не мешайте двигаться вперед. Только два месяца передышки, а сколько уже начинаем строить. Прежде всего электростанции. Без электрификации все разговоры о коммунизме — пустая фраза. Нам нужно промышленность налаживать, переводить ее на производство товаров для населения, прокладывать дорогу к середняку. Он насторожился. Все еще приглядывается к Советской власти… Боюсь, передышка долгой не будет. Англичане, американцы, французы в марте на Парижском совещании несомненно сговорились о разделе нашей страны. Японцы, по сути, начали интервенцию… Как разовьются события, увидим. Будем готовиться к защите революции и создавать сильную армию.

— Эти господа давно бы начали интервенцию. Поводы для этого они мастера изобретать, но они любят вытаскивать каштаны из огня чужими руками, — уверенно заявил Скворцов-Степанов. — Кажется, у них определенное желание использовать чешский корпус. Не случайно они так усиленно добиваются выезда этого корпуса через Мурманск.

— Собственными силами они интервенцию не начнут. Побоятся отправлять своих солдат в Россию. Эти господа отлично понимают, чему солдаты могут научиться у нас. Нам же нужна поддержка международного пролетариата. Рабочим мира следует рассказывать правду о нашей революции. В зарубежной прессе печатают только гадостные измышления о нашей жизни, запугивают всех «кровожадным большевизмом». Среди зарубежных корреспондентов лишь три-четыре человека пишут правду о нас. Поднять армии пролетариев капиталистических стран — задача архиважная… Меньшевики и левые эсеры мешают крепить союз с крестьянами-середняками. Я не верю левым эсерам. Недавняя поездка членов их ЦК в Курск окончательно убедила, что они способны на провокации. Они надеялись вызвать там вооруженные стычки с немецкими войсками. Наши «левые коммунисты» своими попытками обобществить крестьянские хозяйства отпугивают крестьян от Советской власти. Но обойдемся без «левых». Партия растет. Красин согласился ехать в Берлин. Дока в промышленных и торговых делах…

— По Москве ползет слушок, что владельцам акций будут выплачивать деньги, — вспомнил Скворцов-Степанов.

— Представьте, слушок точный… Я настоял, чтобы в декрет внесли пункт о выплате за акции. Нам нужны средства и люди, умеющие руководить промышленностью… О многом хочется поговорить, Иван Иванович, но нужно ехать. Сегодня собирается ВСНХ. Придется мне вести заседание.

8

Голод все сильнее сжимал горло молодой республики. Возле магазинов целые дни вились длинные хвосты очередей. А на дверях все чаще появлялись мрачные таблички: «Сегодня хлеба не будет».

На толкучках с утра до ночи люди предлагали различные вещи, ценные, порой уникальные изделия. В сейфы консульских особняков стекалось все ценное, вплоть до редких художественных произведений. Из финансового подполья кто-то управлял деятельностью скупщиков золота, иностранной валюты. Чекистам удалось задержать оптовых скупщиков золотых вещей и драгоценностей, акций нефтяных компаний.

Казалось, сбывается желание Рябушинского, костлявая рука голода душит революцию. Донская армия Краснова вырвалась к Царицыну, отрезала путь к хлебу.

Москва и Питер вновь становились фронтовыми городами. Каждое предприятие было осадной крепостью, сдерживающей натиск голода. Рабочие создавали закупочные комиссии… Казалось бы, руководители советских организаций должны были поддерживать эту инициативу, но закупочные комиссии работали сами по себе.

Народный комиссар продовольствия Цюрупа — маршал борьбы с голодом, так же как и Ленин, работал без отдыха.

Но все меры оказывались недостаточными. Нужно было наступать на голод, а не обороняться. Народный комиссариат по продовольствию становился равнозначным Народному комиссариату по военным делам.

В эти дни Ленин лично проверял прибытие каждого вагона продовольствия в Москву и Ленинград.

Секретариат Ленина получил указание: всех приезжающих по продовольственным делам принимать вне очереди.

В мае путиловцы прислали к Ленину своего ходока по хлебным делам — председателя заводской закупочной комиссии А. В. Иванова. Его приезд был сигналом бедствия: иссякали силы у лучшего отряда рабочего класса. Стоило только взглянуть на синего, с ввалившимися глазами Иванова, с замедленной реакцией на свет и звук, свойственной людям, пораженным истощением, как становилось ясным, какие бедствия переносит пролетариат Питера.

— Дошло до того, Владимир Ильич, что люди стали падать у станков, — рассказывал Иванов. — Разбегается народ. Из сорока тысяч рабочих осталось пятнадцать, но работу мы не бросаем. Неужели в России нет хлеба?

— Хлеб есть, товарищ Иванов. На Кубани, в Тамбовской, Воронежской и других губерниях большие запасы хлеба. В одной только Вятской губернии пятнадцать миллионов пудов. Можно обеспечить хлебом всех голодающих на два года. Мы с Цюрупой даем отчаянные телеграммы о том, что в Петрограде катастрофа, что население получает лишь картофельную муку и сухари, но телеграммы подшиваются, очевидно, в папки. Наши комиссары на юге, в частности Орджоникидзе, встречают противодействие. Даже самый энергичный чрезвычайный комиссар ничего не сможет сделать, если ему не помогут рабочие и деревенская беднота. Самый лучший военачальник без армии нуль. Значит, следует организовать продовольственные отряды. Это должны сделать сами рабочие. Беднота нам поможет, но нужно помочь и бедноте. У кулаков есть излишки хлеба. Его нужно реквизировать и часть отдать бедноте… Сейчас на юг, в хлебные районы, мы пошлем народных и чрезвычайных комиссаров, таких организаторов, как Шлихтер, Сталин, Цюрупа, Брюханов. Временно придется освободить их от работы в народных комиссариатах. Используем Красную Армию для борьбы за хлеб. Что говорят путиловцы?

— Говорят, что кулаков нужно взять за горло, пока они не задушили нас. Живоглоты, а не люди.

— С живоглотами поступают как с паразитами. Их уничтожают. Мы заставим их отдать хлеб. Рябушинские начали войну, самую дикую. У них свои солдаты — мешочники. До нового урожая ждать три месяца. Политические крикуны, адвокаты кулаков, разные кадеты, правые эсеры, меньшевики, левые эсеры протестуют против закона о государственной хлебной монополии, требуют повысить твердые цены, разрешить частную торговлю. Кулаки подкупают бедняков, втравливают их в спекуляцию. Вы сами рассказываете, что в Питере можно купить хлеб любого сорта по баснословным ценам. Нужно взять, именно взять хлеб у тех, кто не работает, но ест его и спекулирует им. И передать государству.

— Кто же из кулаков признается, что у него есть хлеб?

— Связывайтесь с беднотой. Бедняки укажут, у кого есть хлеб. Время дать бой кулаку. Мы объявим крестовый поход рабочих за хлеб. Путиловцы должны стать вожаками этого похода. Декрет о продотрядах мы обнародуем в ближайшие дни. Возвращайтесь на завод, организуйте мощные отряды и немедленно посылайте в те деревни, в те уезды, где есть хлеб. Ваша сила сомнет кулаков, спекулянтов, мародеров. Наводите мост из товаров между городом и деревней. Что может сейчас дать Путиловский деревне? Учтите излишки металла. В деревне каждый гвоздь дорог.

— Добыть хлеб — одно дело, а как привезти его? — озадачился Иванов.

— Об этом мы позаботимся, обяжем железнодорожников перевозить хлеб. — Ленин подал Иванову записку: — Найдите товарища Цюрупу, он вам расскажет, куда ехать, с чем и на чем.

9

Сразу после ухода Иванова Ленин принял председателя Совнархоза Западно-Сибирского края Воеводина.

— Рад вашему приезду. У нас гости из Сибири редки. Рассказывайте, что делается в нашей родной Сибири.

— Родной? — удивился Воеводин. — Кажется, вы волгарь.

— И сибиряк… Я в Шушенском с Сибирью сроднился. Изумительная страна. Фритьоф Нансен метко назвал ее страной будущего. Совнарком начнется через три часа. Развитию хозяйства Западной Сибири уделим центральное место, приглашены все заинтересованные организации. Расскажите, какие копи, дороги работают.

— Старые работают, начали строить новую, выход из Сибири на юг Урала.

— Кто пришел на стройку дороги?

— Главным образом солдаты.

— Чем вы располагаете, чтобы дать им кров, питание?

— Они не требовательны. Люди истосковались по работе…

— Кто руководит ими? Есть ли инженеры, техники? Сибирь была бедна ими. Выручали политические ссыльные… Нужно разыскать специалистов, побывавших за границей. Те, кто знаком со строительством из железобетона. У этого метода большое будущее. Нужно поощрять умеющих строить экономно. Мы строим для себя, а не для казны. Боитесь привлекать буржуазных специалистов? Напрасные страхи.

Давно знакомое Воеводину умение Ильича, его поразительное умение видеть ростки нового еще в семядолях освобождали от официальности, от скованности.

Ленин расспрашивал о том, как организован рабочий контроль, как обеспечены предприятия топливом, материалами, каков уровень техники на них.

— Вам приходилось бывать в тех местах? — удивился Воеводин, когда Ленин поинтересовался состоянием предприятий в Риддере, о работах в Экибастузе.

— К сожалению, нет. По прессе следил за тем, что там происходит. Это плацдармы схваток российского капитализма с зарубежным, прежде всего с английским. Правда, вывески компаний и для декорации даже управляющие, вроде племянника Трепова в Капикузе, порою были русские, но капиталы иностранные. А в каком состоянии проектные работы по Капикузу? Проектное бюро продолжает работу или закрылось?

— Какие-то работы ведутся, но большинство инженеров разъехалось из Томска на рудники, в другие города. Утверждают, что в Сибири нет железных руд.

— В Сибири нет железной руды? — Ленин откинулся на спинку стула и залился своим заразительным смехом. — Кто же сочинил такой анекдот? Это все теория Зюсса. Помните его «Лик Земли»? Его гипотеза о «мертвом темени» Азии несомненно ошибочна. Достаточно проплыть по Енисею, как недра расскажут, сколько в них руды… И когда Попов ставил в Абакане свой металлургический завод, он на привозную руду не рассчитывал… Есть руда на Урале. Само собой напрашивается комбинированное использование уральской руды и кузнецкого угля. Это будет грандиозный Урало-Кузнецкий комбинат. Мы не можем допустить, чтобы железо в Сибирь завозили из европейской части России. Что осталось от завода Попова в Абакане?.. Этот купец понял, что металл нужно добывать на месте. Руду в Сибири найдут. Геологи утверждают, что Зюсс напрасно отказал Сибири в ископаемых.

Воеводин вглядывался в Ленина. Он, знавший его десятилетия, впервые увидел то, чего не подозревал в былые годы. Перед ним был строитель.

Ленин интересовался всем: оснащением рудников, добычей в настоящее время и в прошлые годы, отношениями с потребителями угля, инженерно-техническими кадрами. Порою Воеводин не мог ответить на вопрос, обещал представить справку через несколько дней.

— Ускорьте, — советовал Ленин. — Побывайте в ВСНХ. Там есть архивы некоторых акционерных обществ и «Продугля». Без статистических данных мы будем планировать наобум, проку от такого планирования ждать бессмысленно. Давайте проекты, заявки… Совнарком все изучит, разберет, взвесит. И непременно найдет средства. Сибирь нужно превращать в индустриальную страну. В побасенки, что там только пушная рухлядь, не верят даже сами их авторы. Сибирь богата не только золотом и пушниной…

Ленин, слушая Воеводина, поднимался, ходил по кабинету, останавливался у большой карты железных дорог, снова возвращался к столу.

— Как преобразится Сибирь, — мечтательно сказал он. — Южно-Сибирская дорога, которую вы начали строить, очень важна. Сибирь покончит с бездорожьем, со своим кондовым укладом. На богатых землях вырастут новые города с предприятиями, оснащенными лучшими машинами. Их будут выпускать сибирские заводы из сибирского металла!

— К сожалению, в Сибири не хватает рабочих рук, Владимир Ильич.

— Это потому, что миллиарды рабочих рук Енисея, Ангары, Оби тратят свои силы впустую. Мы обязаны заставить их работать. На сибирских реках встанут электростанции. Без электрической энергии разговоры о социализме пустые фразы. В партии есть люди, способные руководить промышленностью. Таких ее капитанов, как Карпов, Смидович, Красин, Радченко, Кузьмин, в Европе не сыщешь. К нам пришло немало творческих инженеров. Они не могли осуществить своих идей в годы царизма… Кстати, что вам известно о попытках Гарримана получить концессию на строительство железной дороги от Берингова пролива до Черного моря? Он намеревался проложить ее через рудоносные и угольные районы Сибири. Найдите его переписку с департаментами. Работы по развитию Сибири нужно форсировать. Мы национализировали внешнюю торговлю. На очереди национализация промышленности, и в первую очередь сибирской. Мы должны защитить свою экономическую самостоятельность. Царское правительство платило огромную дань иностранному капиталу. Теперь задача — сократить ее до минимума. Правда, какое-то время еще придется выплачивать. Но единственным продавцом и покупателем будет государство. Мы доведем до конца экспроприацию помещиков и буржуазии. Если у бывших владельцев есть здравый смысл, они должны понять, что пора передать свои капиталы Советскому правительству, а не переводить за границу. Тем, кто зарегистрирует акции и ценные бумаги, мы гарантируем право на вознаграждение. Сегодня на Совнаркоме создадим комиссию, она рассмотрит, как и в каких размерах финансировать народное хозяйство Сибири…

Каждое положение этой беседы раскрывало Воеводину грандиозные планы развития сибирской промышленности и сельского хозяйства, продуманность путей, которыми они должны идти.

— Непременно породним хозяйство Урала с Кузбассом. Мощная металлургия не может довольствоваться демидовскими домницами, истреблять уральские леса на древесный уголь. Кузбасс станет оазисом сибирской химии.

Воеводин, не скрывая изумления, слушал Владимира Ильича. Он даже не предполагал, что Ленин изучал творившееся в лабораториях, был поражен знанием техники, ее высот.

— Нужно продумать, что мы можем сдать в концессию, — посоветовал Ленин.

— В концессию?

— Вы тоже считаете, что у вас не должно быть деловых контактов с капиталистами?.. Будут, как ни пугают нас «левые» изменой революции. Мы начнем завязывать контакты и привлекать иностранные капиталы для развития нашей промышленности, особенно в Сибири. Они боятся даже слова «концессия». А мы будем звать к себе концессионеров. Скоро уезжает полковник Робинс, я передаю ему план развития экономических отношений между Советской Россией и Соединенными Штатами Америки. Пусть ввозят свои капиталы. А мы обяжем выполнять наши законы, будем контролировать их деятельность. И обеспечим право закупки производимого и досрочного выкупа предприятий. Нам нужны кредиты. Нам нужно восстанавливать народное хозяйство. Нам нужны хозяйственные сношения с капиталистическими странами. Мы капитализмом не заразимся. У нас иммунитет. Для нас концессии, и кредиты, и хозяйственные сношения полезны. Самое главное, пусть они убедятся, что наши намерения серьезны… А теперь расскажите о деревне, о сибирской деревне. Чем она живет? Как относится к Советской власти? Мы еще не слышали голоса сибирского мужика… Он нас не поддерживает — это видно по хлебозаготовкам. Кулаки там особенные. Сибирские кулаки. Живя в Шушенском, я столкнулся с их укладом и нравами. Я видел, как сибирские кулаки умели рассчитываться с бедняками и пускать по миру середняка. Только затроньте их интересы — вмиг ощетинятся. Они сейчас к властям присматриваются, пробуют на зуб, как чеканную монету… Куда отправляете продукцию?.. Нужно большую часть в деревню. Крестьяне станут только тогда уважать Советы, если они будут заботиться об их нуждах.

— О деревне могу судить только по рассказам сотрудников, — признался Воеводин, — был лишь в двух-трех деревнях. По этим выездам обобщения делать опрометчиво. Хлеб есть, но продают его неохотно. Торговлю и обмен мы пока не наладили.

— Вернетесь — начинайте слать все, что есть на заводах, складах, в деревню. Без этого мы мужика не завоюем. — Ленин взглянул на часы. — Жаль, что приходится сворачивать беседу, ну, да не беда, на Совнаркоме дополните ее своими соображениями о развитии хозяйства Сибири…

Воеводин вышел из кабинета озаренным. Ему хотелось быть сейчас дома, рассказать, как за полтора часа беседы с Ильичем перед ним раскрылись горизонты развития края, о которых он и не помышлял, как он вдруг обнаружил в Ленине гениального зодчего, как поразили его мечты Ленина, его знание экономики, техники.

Горбунов понимающе взглянул на Воеводина, он привык уже к тому, что из кабинета Ленина люди выходили окрыленные беседой, увлеченные поручениями.

— Совнарком начнет заседание в семь вечера. Отправляйтесь сейчас в нашу столовую, — предложил Горбунов. — Обед сегодня отменный: суп из воблы и пшенная каша с льняным маслом…

Не успел Воеводин усесться за стол, как его окликнул Шелгунов, товарищ по подполью и ссылке.

— Был у Ильича, — восторженно сказал Воеводин, — почти полтора часа уделил мне, по Сибири будущего провел. Новый Ильич открылся. Я ведь знал его как экономиста, философа, организатора партии, а он, оказывается, строитель. Знает лекции Дармштадтского университета по железобетону…

— Если бы не случай, я никогда бы не узнал об этом, — живо откликнулся Шелгунов. — Пришел как-то в Цюрихскую библиотеку, меня книгохранитель спрашивает: «Вы знаете господина Ульянова?.. Скажите, кто он по профессии?» — «Юрист». — «Мы тоже так думали. Но его требовательные карточки нас изумляют. Он запрашивает книги по технике, физике, химии. Вот пришли для него лекции по железобетону из Дармштадта»…

10

— У тебя нет вечернего заседания, Володя? — спросила Крупская через дверь, не выходя из своей комнаты.

— Сегодня не заседаем. — В голосе Ленина звучало раздражение. Что он чем-то обеспокоен, Крупская заметила еще во время обеда: ел молча, обычно он делился впечатлениями, вспоминал о прошлом.

После обеда Ленин, любивший в это время вздремнуть, лежал ворочаясь. Из его комнаты порою доносился шелест бумаги. Он просматривал захваченные с собой материалы.

— Тогда поедем куда-нибудь на природу, — предложила Крупская.

— На природу? Охотно, — согласился Ленин. — Куда-нибудь, где мы с тобой не бывали… Вдоль Савеловской дороги. Сейчас вызову Гиля.

Крупская знала, что стоит Ленину войти в лес, как он сразу расставался с заботами. Он умел растворяться в природе, выключаться на короткое время. Сейчас она видела, как Ленин весь превратился в слух и зрение. Он впитывал краски соснового леска, прислушивался к шорохам. В нем уже жил охотник, следопыт, натуралист. Крупская знала, что, если бы не государственные дела, Ленин не утерпел бы побродить с ружьем по Подмосковной тайге. Она вспомнила, как в Шушенском, где крестьяне называли его «завзятый промысловец», Ленин исчезал весной и осенью на два-три дня.

— Что тебя так накалило, Володя? — наконец решилась спросить Крупская.

— Новое произведение «леваков»… Вчера на ВСНХ постановили: никакого коллегиального управления, никаких сепаратных органов. Казалось, согласились, что промышленностью будет руководить Центр, что на заводах в правлениях будет одна треть рабочих представителей. Потом созвали секцию и резолюцию по моему докладу перевернули по-своему. Шляпников, Томский и все эти «коллегиалы» не успокаиваются. Завтра придется опять исправлять и поправлять, доказывать и убеждать, а сегодня нужно будет написать «Положение об управлении национализированными предприятиями». «Левые коммунисты» потеряли стыд и совесть. Повторяют прописи меньшевиков, левых эсеров, анархо-синдикалистов и продолжают лезть в болото. Нам нужно проводить национализацию, но социалистическую, а не анархистскую, не левацкую. Товарообмен между городом и деревней — святая святых социалистической экономики. Выпуск сельскохозяйственных машин и орудий — это мост к деревне… Ни черта не понимают, ни с чем не хотят считаться.

Слушая его, Крупская знала, что Ленин выговаривает те положения, которые зреют в его мозгу.

— Если мы не централизуем крупное производство по всей стране, то промышленность развалится. А эти областники все время талдычат: «власть на местах», «управление на местах»… — Ленин вдруг расхохотался: — Кажется, я тебя речью угостил, Надя? Если не речью, то тезисами. — Он нагнулся, стал собирать цветы, подал Крупской букетик: — Это некоторая компенсация за то, что испортил настроение.

— Я рада, что оно у тебя поправилось. Сколько приходится тратить энергии на борьбу с «левыми», с меньшевиками! Лезут в любую щель. У нас… — Крупская оборвала фразу и вздохнула.

— Начала — рассказывай. Что у вас?

— Тоже атакуют. Михаил Николаевич Покровский человек большого ума, а почему-то не терпит слов «Российская Академия». На любой коллегии то он, то его единомышленники требуют: «Ломать, ломать». Так доломаем школу, что превратим в какой-то практикум обучения грамоте и натуральным наукам. Я попросила старых педагогов прислать замечания по нашим программам. Вернемся домой, Володя, прочту тебе. Одна учительница пишет, что нельзя делить формирование человека на две части. Умно критикует нас. Нельзя, мол, в школе только обучать, а воспитание поручить общественности. Другая учительница доказывает, что в школе важно не столько обучение, сколько воспитание в человеке самостоятельности. «Учит учебник, — пишет она, — а учитель должен приучить подростка самостоятельно мыслить. Не глотать разжеванное учителем, а задумываться над теми вопросами, которые у него возникают».

— Тяжело с «левыми», — после долгой паузы произнес Ленин, — особенно тяжело в армии. Есть постановление ЦК о единоначалии, о привлечении офицеров. В нем обосновано, зачем и почему это проводится. Нет, снова дебаты, снова упреки в том, что Ленин «поправел», что Ленин поворачивает к буржуазным порядкам. Вся эта словесная шелуха ко мне не пристанет, но делу она вредит. — Ленин вынул часы, посмотрел и покачал головой: — Восьмой час, Надюша, а мне еще замечания на проект «леваков» писать. Придется извиниться перед лесом. Спасибо, что вытащила меня из города. Голова посвежела, отдохнул.

Из дневника Огюста Жозье.

20 мая 1918 г.

«Ни на одной нашей карте не найти тех русских сел, где, я жил последнюю неделю. Это старинные русские села возле Валдайской возвышенности. Здесь изумительные леса, глубокие озера. От названий населенных пунктов, озер веет древней стариной. Это край льноводов. Здесь ухитряются на торфяных и подзолистых землях выращивать настоящее шелковое руно. Когда я уезжал из Петрограда в Москву, мои знакомые из советских организаций уверяли меня, что еще не наступил Октябрь в деревне. Дни, проведенные в деревне, убедили меня в этом. Сюда только начинает вступать Октябрьская революция. Она приходит с демобилизованными солдатами. Они — организаторы, агитаторы, командиры.

В некоторых деревнях до их прихода существовали волостные правления. Все дела решались сходами, которые нередко кончались драками, даже поножовщиной.

Я жил в разных семьях, с разным достатком.

Здесь большинство бедных крестьян, которые раньше зимой отправлялись «на отход» в город. Если бы не отхожий промысел, то их семьи умерли бы с голоду. Хлеба со своих участков хватало только до половины зимы. Я видел хлеб, выпеченный из муки, смешанной с корой.

Это более бедные деревни, нежели наши нормандские. Правда, здесь жилища лучше: много строевого леса. Крестьяне одеты плохо, ходят в лаптях. Это обувь, плетенная из древесной коры — лыка. Среди крестьян мало грамотных, большинство женщин едва умеют читать.

Бедняки до сих пор не уверены, что им удастся получить дополнительные наделы земли. Пока верховодят в деревне кулаки.

Здесь еще существуют земельные комитеты. Их должны заменить земельные отделы, но левые эсеры всячески противодействуют. Создается парадоксальное положение: у помещиков отняли землю, но трудящиеся этой земли не получили. У них еще нет организации, они не могут противодействовать богатым мужикам-кулакам. Левые эсеры защищают интересы кулака. Они руководят земельными комитетами. В одной волости, Поддубенской, в Тверской губернии, земля по-прежнему принадлежит помещикам. Крестьяне косят для них сено и получают половину укоса. В соседней волости сход постановил — помещиков с земли не выселять.

Здесь, в деревне, я убедился, что левые эсеры отстаивают интересы богатых крестьян.

Однако трудно судить по двум уездам о том, что происходит на всей территории страны…

Немецкие войска уже заняли Украину. Немцам удалось сломить сопротивление рабочих полков Донбасса. Сегодня беседовал с донецкими металлургами, которым удалось привезти в Москву часть заводского оборудования. Они рассказывали, как с ожесточенными боями оставляли свои города. Армия донецких шахтеров и металлургов вышла из окружения и пробилась к Царицыну. Немцы ведут наступление на Донскую область. Очевидно, они займут Ростов. Военные из нашей миссии уверяют, что, заняв Донскую область, оккупировав Крым, немцы потребуют передать им Черноморский флот. «После этого Советская Россия должна капитулировать» — таково мнение большинства военных специалистов.

Меня уверяют, что партия большевиков накануне раскола. Я знаю, что Ленин ведет ожесточенную борьбу с фракцией «левых коммунистов». Наступают какие-то грандиозные события».

11

Свердлов заглянул в приемную, где, как обычно, было полно посетителей, и кивком подозвал Горбунова.

— Будет спрашивать меня, — он глазами показал на кабинет Ленина, — скажите, Николай Петрович, что уехал на Московскую областную конференцию. Я постараюсь сегодня заменить Ильича. Кажется, от «левых» уже остались одни осколки. — Свердлов вынул из бокового кармана пиджака аккуратно свернутую «Правду». — После артиллерийского шквала Ильича все, в ком есть честь и совесть, должны подняться и сказать: «Наблудили». Впрочем, от них…

Свердлов не успел закончить фразу, как сквозь раскрытую посетителем дверь раздался голос Ленина:

— Николай Петрович, о чем вы сговариваетесь? Куда собирается Яков Михайлович?

— На партконференцию, Владимир Ильич, — подходя к двери и опираясь на косяк, извинительным тоном произнес Свердлов.

— Стали обходить меня? — Ленин поднялся из-за стола. — Кажется, нас с вами избрали делегатами?

— Владимир Ильич, — строго произнес Свердлов, — я думаю, вам можно не присутствовать. После сегодняшней вашей статьи не найдется ни одного деятеля, который поддерживал бы «леваков». Им следует сесть за письма в Центральный Комитет и прямо заявить о своих заблуждениях. Стоит ли вам отрываться от работы? Столько времени вы извели на разоблачение этих фразеров.

— А я все-таки собираюсь ехать, — сказал Ленин, снимая пальто с вешалки.

— Я прошу вас беречь свое время, — сказал Свердлов. — Кажется, нам придется вынести специальное постановление, ограничивающее количество выступлений Председателя Совета Народных Комиссаров на митингах, собраниях.

— Это моя обязанность — выступать, — произнес Ленин, накидывая пальто. — Для меня большая радость встречаться с людьми. Не закупоривайте меня в этой коробке, — он показал на кабинет и, беря Свердлова под руку, шепнул: — Я вас по-дружески прошу разрешить мне распоряжаться своим временем так, как я хочу. Вот если я нарушу мои обязанности Председателя Совнаркома, тогда вызывайте и начинайте утюжить. Тезисы о современном политическом положении я писал по поручению ЦК. Разрешите мне их защищать.

— Вы выступали на общегородской конференции, на объединенном заседании. Два дня подряд.

— Яков Михайлович, противников нужно добивать окончательно. Революция — это война. Прошу извинить, товарищи, — обращаясь к сидевшим в приемной, сказал Ленин. — Перенесем встречу на вечер. Сейчас Горбунов всем иногородним раздаст талоны, пройдите в столовую, пообедайте, погуляйте по Александровскому саду. Хорошо сейчас там. Распускаются почки. Запоздала весна. Но говорят, урожаю это не повредит. Как, отец? — подходя к старику, сидевшему возле двери, спросил Ленин. — Как, по крестьянским приметам?

— При Советской власти, гражданин Ленин, говорят, приметы отменены, — поднимаясь, проговорил старик окающим говорком. — Раз бога нет, значит, и приметы ни к чему.

— Что бога нет, доказано учеными, — улыбнулся Ленин, — и мы их опровергать не собираемся. А народные приметы жили и будут жить. Это народная метеорология. Из каких краев?

— Село Сергино слыхал? Вот это наше село.

— Выходит, земляк! — обрадованно воскликнул Ленин. — Николай Петрович, прошу вас, позаботьтесь, чтобы отца устроили как следует, а на прием его запишите в последнюю очередь.

— Это почему же в последнюю? — Старик угрюмо взглянул на Ленина.

— Потому что с остальными у меня разговор на пять — десять минут, а с земляком нужно поговорить обстоятельнее…

— Изумительно пахнет весной, — сказал Ленин, выйдя на крыльцо, и глубоко вздохнул. — Горькая сладость. — Вместе с ветерком из Тайницкого сада летели смоляные запахи распочковавшихся деревьев. — Бетховен говорил: «Я зеленею». Знаете, Яков Михайлович, я никогда не «зеленел» так, как этой весной. Столько работы, такой трудной и нацеленной в будущее работы!

— И столько сложностей, — нахмурился Свердлов. — Казалось бы, члены одного союза коммунистов должны работать дружно, сплоченно, а иные поступают так, будто всему миру инсценируют крыловскую басню о раке, щуке и лебеде.

— Это точно, — рассмеялся Ленин. — Бухарин и его друзья вообразили себя лебедями и плывут по поднебесью, забывая о том, что есть грешная земля с ее сложностями, противоречиями, с насущными заботами людей. Для них уже всемирная революция не за горами. Пташки певчие: они же не жнут, не сеют и в житницу не собирают… Сейчас впору только заниматься прокладыванием мостов к середняку, а приходится марксистам доказывать, что бытие определяет создание… Знаете, Гиль, куда ехать? — спросил Ленин, подойдя к машине.

— На Тверскую, Владимир Ильич, — отозвался шофер, — в Мосгубсовет.

— Теперь расскажите, Яков Михайлович, подробнее, — попросил Ленин, когда они сели в машину, — как вы вчера после моего ухода разделали меньшевиков и эсеров.

— Рассказывать тошно, — махнул рукой Свердлов, — сами напросились. Хотели протащить свою резолюцию. Год революции их ничему не научил. Опять все с тем же лезут: созвать Учредительное собрание, разорвать мирный договор. Пришлось охлаждать их воинственный пыл.

— Свою резолюцию, говорите, после вашего выступления меньшевики припрятали?

— Боюсь, что сегодня наши «левые» постараются протащить ее в новой редакции. Не понимаю Бухарина, Радека, Осинского и иже с ними. Похоже на то, что им лестны аплодисменты меньшевиков и эсеров. Ищут союзников…

— Просто люди плохо усвоили диалектику. Их пугают слова: государственный капитализм. Не могут понять, что без объединяющего всероссийского центра будет не движение к коммунизму, а анархо-синдикалистское областничество.

Машина остановилась неподалеку от Белорусского вокзала.

— Езжайте, Гиль, в гараж, — сказал Ленин шоферу. — Здесь придется быть не один час.

Ленин и Свердлов прошли в президиум. Их встретили бурными аплодисментами. Ленин снял кепку, наклонил голову, приветствуя делегатов. Сел позади стола президиума, жестом показал на докладчика, поясняя, что нужно предоставить ему возможность говорить.

Наступила неловкая пауза. Ломов стоял, перебирая листы записей, лежавших перед ним, будто отыскивал тезис, на котором оборвал речь, потом вынул из жилетного кармана часы, положил их перед собой.

Пауза явно затянулась. Близоруко вглядываясь в зал, председательствующий Осинский угловато поднялся из-за стола и резко сказал:

— У вас еще пятнадцать минут. Законных пятнадцать минут, — подчеркнул он.

Ломов попытался продолжать доклад. Обычно подтянутый, собранный, уверенный в себе, Ломов сегодня выступал без особого подъема. Проходившие перед этим конференции в губерниях центра России, Московская окружная, объединенная городская убеждали: руководители Московского областного комитета партии оказались генералами без армий, а резолюцию, подготовленную Бухариным, Радеком и другими членами бюро, поддержат в лучшем случае несколько представителей с мест. Каждый день углублялась пропасть между «левыми коммунистами» и партийной организацией области. Крикливые и нелепые заявления Иннокентия Стукова о формальном существовании Советской власти, Карла Радека — о капитуляции Ленина перед капитализмом лишь ставили в смешное положение всю их группу. Доклад ничем не отличался от тезисов «левых» о текущем моменте, которые они представили в ЦК четвертого апреля.

По-прежнему они предрекали весной или летом начало крушения империалистической системы, обвиняли правых коммунистов, то есть тех, кто шел за Лениным, в оборончестве, в капитуляции перед буржуазией, призывали к «окончательной ломке саботажа».

Зал ироническими смешками и репликами встретил выпады против правых коммунистов.

Свердлов следил за докладчиком и слушателями. Изредка он переводил взгляд на Ильича. Владимир Ильич сидел вполоборота к докладчику, просматривал какую-то рукопись, что-то подчеркивая в ней. Когда он оборачивался к Ломову, Свердлов улавливал в его глазах затаенный смешок, чувствовалось, что Ленин готовится дать надлежащую отповедь докладчику.

Когда дошло до анализа внутренней политики, Ленин не смог удержаться от улыбки. В доклад Ломова перекочевала дежурная фраза из статей Радека о «правобольшевистском уклоне», «об эволюции ЦК в сторону государственного капитализма».

Вот Ломов смущенно, уныло отошел от трибуны, председательствующий поднял листок, лежавший перед ним:

— Для участия в прениях записалось пока восемь человек. Итак, первым…

Ленин поднялся, подошел к Осинскому, вынул часы и указал пальцем на циферблат.

Осинский снял со стола напечатанное на машинке расписание работы конференции, подал его Ленину, стал что-то объяснять.

Зал зашумел. Рослый, широкоплечий делегат в кожаной куртке поднялся в первом ряду и, обращаясь к залу, выкрикнул:

— Просим выступить с докладом товарища Ленина! Не ради тезисов «левых» мы съехались в Москву. Наслушались на губернских конференциях!

Зал зааплодировал.

Осинский, пожимая плечами, показал Ленину на трибуну.

Владимир Ильич подошел к столу президиума, взял с него объемистую тетрадь, поднял ее, как бы прикидывая, сколько в ней веса, и произнес:

— Вот перед вами очень левая резолюция.

Раздался веселый смех. Ленин положил тетрадь обратно на стол, рядом с ней часы и начал раскрывать причины, которые побудили заключить кабальный Брестский мир. С педантичностью математика он перечислял трудности, с которыми приходится сталкиваться в процессе создания новой армии. Приводил неопровержимые доказательства необходимости передышки и намечал задачи, которые нужно решать, организуя хозяйство страны на социалистических основах.

Свердлов невольно сравнивал это выступление со вчерашним, на объединенном совещании советских и профсоюзных организаций, где присутствовали представители и других партий. Казалось, вчера ленинская речь была подобна расплавленному металлу, способному сжечь меньшевистских и эсеровских лидеров, поучающих всех, как делать революцию, и делающих все, чтобы погубить ее, свернуть с социалистического пути в милое им лоно буржуазной демократии. Сегодня Ленин был иным. Он последовательно разъяснял участникам конференции, почему нужно убеждать, вразумлять «левых коммунистов».

— До сих пор наши марксисты Бухарин и другие ничего не поняли, — обращался Ленин к делегатам, то прохаживаясь у стола президиума, то останавливаясь у трибуны и опираясь на нее локтем. — Они ищут врагов среди капиталистов, а сейчас наш главный враг — спекулянт. Он срывает монополии, мародерствует. Пора перестать заниматься фразерством. Нужно наконец понять, почему левые эсеры и меньшевики аплодируют «левым коммунистам». Чего только нельзя наговорить в полемическом пылу! Смехотворны заявления «левых» о том, что введение трудовой дисциплины грозит закрепощением рабочего класса, гибелью партии.

Ленин точными подсчетами опровергал фразеров. Он доказывал, сколько нужно вооружения, продуктов, транспорта, чтобы армия стала боеспособной. Приводил примеры умелой организации рабочего контроля, привлечения капиталистов к управлению предприятиями.

— Смотрите, кожевники не пытаются учить капиталистов, пришедших на работу в государственно-капиталистические тресты. Они учатся у них управлению. И не болеют манией страха. Контролируют работу бывших владельцев. Кожевники здраво рассуждают, а наши марксисты Бухарин и другие доверились чувствам.

Ленин иронизировал над страхами «левых» перед государственным капитализмом, намечал план организации промышленности и снова, как в предыдущих своих выступлениях, как в своих статьях, требовал вести точный учет производимого и потребляемого.

— С вами случилось несчастье, — Ленин сочувственно посмотрел на Осинского, Радека, Бухарина, Яковлеву, Ломова. — Лозунги революции вы более заучиваете и запоминаете, чем продумываете. Примитивное запоминание привело вас к нелепостям, таким, как заявление, будто защита социалистического Отечества вещь недопустимая. Поймите, оборончество гнусно только в тех войнах, которые ведет буржуазия. Мы оборонцы, теперь мы говорим это с гордостью, в стране, которая строит социализм. Все это изобличает в вас, «левые коммунисты», непонимание того, что произошло, что происходит. Милые «левые», как много у вас решительности и как мало размышления…

Нас спрашивают, — обращаясь к делегатам, продолжал Ленин, — почему мы спорим с «левыми коммунистами»? Потому, что ошибки делают марксисты. С левыми эсерами мы по этим вопросам не спорили бы, им политическую экономию не понять. Но с «левыми коммунистами» мы обязаны спорить и помочь им осознать свои ошибки. Они марксисты. Разбирая их ошибки, мы помогаем рабочему классу.

Еще в ходе доклада Ленина поступило много записок с предложением окончить прения, голосовать резолюцию, одобряющую политику Советской власти.

— Нет, нет, это вопреки порядку дня, — горячо запротестовал Осинский. — Мы сейчас сделаем перерыв, потом дадим высказаться записавшимся. А после этого приступим к голосованию резолюций. Я думаю, их будет не одна. Не будем нарушать партийную демократию.

— Придется вам представлять ЦК, — сказал Ленин Свердлову, выходя из зала.

— Неужели упрямцам непонятно, что делегаты не настроены их поддерживать?

— Тонущему и соломинка кажется бревном, — улыбнулся Ленин. — Я твердо уверен, что за резолюцию «левых» проголосуют только ее авторы. Это самая неопровержимая критика.

12

— У нас Владимир Ильич, — доложил дежурный начальнику Оперативного отдела Аралову у входа в небольшой дом на Сретенке. Аралов взглянул на часы: половина восьмого. Кроме дежурного и красноармейцев-чертежников, наносивших на карты исправления по оперативным сводкам, в отделе никого не было.

— Приехал полчаса назад вместе с товарищами Дзержинским, Свердловым. И еще кто-то в заграничном костюме, высокий, узкоплечий, с остренькой бородкой, — продолжал дежурный. — За ночь никаких телеграмм не поступало. На шесть ноль-ноль восьмого июня обстановку получили только из Инзы. — Дежурный подал Аралову тетрадь.

Приезд Ленина никого не удивил. После захвата в конце мая белочехами Челябинска, Омска, Николаевска раскрылись намерения союзников, ратовавших за создание чехословацкого корпуса. Ленин ежедневно знакомился со сводками, донесениями из разных городов Поволжья, Урала, Сибири.

— Где сейчас Владимир Ильич?

— В оперативной комнате.

В оперативной комнате возле огромной, во всю стену, карты стояли Ленин, Свердлов, Дзержинский, Чичерин.

— Разрешите доложить обстановку, Владимир Ильич? — Аралов взял указку, стоявшую в углу, подошел к карте.

— Владимир Ильич уже познакомил нас с обстановкой, — сказал Свердлов, — даже внес исправления в вашу карту. Занята не только Уфа.

— На шесть ноль-ноль получено сообщение только из Инзы, из Самарской дивизии. — Аралов протянул Ленину общую тетрадь.

Ленин взял ее, стал вслух читать сводку, переставил два флажка на оперативной карте:

— Везде отступаем. Но отступаем плохо — не подготавливаем рубежей. Так скоро чехи и каппелевские отряды выйдут на Волгу. Это уже определившийся фронт. Раньше он был фронтом по названию, теперь по обстановке… А ведь все могло быть по-иному, — продолжал Ленин, глядя на карту, — если бы наши военные руководители смотрели на действия чехословаков не как на случайные эпизоды. Генерал Бонч-Бруевич уверял меня, что все эти стычки чехов с красноармейскими частями в Челябинске и Пензе не будут иметь никаких последствий. Напрасны были наши попытки договориться с чехословаками. Даже такой опытный дипломат, как Георгий Васильевич, не смог доказать профессору Максу, что он с Масариком и Бенешем втягивает солдат в преступную авантюру. Мятеж чехословаков начался, и мы получили фронт. Самый настоящий чехословацкий фронт. Теперь видно, кто стоит за спиной чехов. Французский штаб создал в нашем глубоком тылу боевой кулак. Что мы можем противопоставить чешским дивизиям, белогвардейским отрядам?

— На днях в Казань направлены дисциплинированные полки с Западной завесы, два полка латышских стрелков, — доложил Аралов.

— А сколько дивизий у чехов? Сколько штыков в каппелевских отрядах? — Ленин укоризненно взглянул на Аралова. — Медленно создаются армии, штабы слабы, резервов нет. Нет коммунистических ячеек в частях. Пока войсками будут руководить выборные комитеты, толку не ждать.

— У чехов, по самым минимальным подсчетам, восемьдесят тысяч человек, — сообщил Дзержинский. — У Каппеля около пяти тысяч.

— Плюс десятки тысяч офицеров, убежавших на Волгу из Москвы, Петрограда и других центральных городов, — резко проговорил Свердлов. — Этот боевой резерв мы передали противнику. Владимир Ильич точно определил: камни нужно дробить молотками, а не цепами. Убежали на Волгу и те офицеры, которых просто отпугивают неумными разговорами.

— И другими методами. Недавно, Владимир Ильич, был у меня Фабрициус, — стал рассказывать Дзержинский, — сообщил, что Троцкий, не считаясь с мнением начальника северного участка Западной завесы, назначил на должность командующего Чудской озерной флотилией капитана Нелидова, человека близкого к немецкому командованию. Вслед за Нелидовым приехал из Москвы с назначением офицер Булахович, самый настоящий корниловец.

Ленин слушал Дзержинского, о чем-то раздумывая.

— Это водится за Троцким, — сказал он. — Мы уже не раз поправляли, и вы не должны стесняться указывать Троцкому на его промахи. Сейчас уже на добровольцев рассчитывать не приходится, обстановка накаляется. Регулярные армии — это не завеса. Для каждого полка нужно тридцать — сорок строевых офицеров, не говоря уже о специалистах технической и интендантской службы. Они занимаются в Москве, Питере, Ярославле, других городах всем чем угодно.

— Торгуют на толкучках старыми орденами, зажигалками, кремнями для зажигалок. Некоторые превратились в мешочников, — с явным сожалением к людям, растерявшимся в революционных событиях, поделился своими наблюдениями Дзержинский. — Среди них вьются вербовщики «добровольческой армии». Полуголодных растерявшихся людей покупают, буквально покупают за гроши. Когда беседуешь с таким офицером, задержанным за спекуляцию, убеждаешься, что он не враг, а просто человек без воззрений, потерявший себя. По вашему поручению, Владимир Ильич, мы собрали в Алексеевском манеже более восьми тысяч офицеров. Из них на службу в Красную Армию пришло лишь несколько сот человек. Оказывается, их отпугивает левацкая демагогия. Является офицер в часть, его начинают в присутствии рядовых называть золотопогонником, предателем, всякими оскорбительными кличками. Когда командир роты знает, что его могут переизбрать на каждом собрании, он не командует, а старается угодить горлопанам. Так дисциплину мы не наведем. Мы должны призывать бывших офицеров в армию.

— Железная логика, — горячо поддержал это предложение Ленин. — Мы так и намерены делать. Мобилизацию должны осуществлять округа и военные советы фронтов.

— Пока у нас только один фронт, Владимир Ильич, — удивлялся Аралов.

— Похоже, скоро появится другой. — Ленин показал на акваторию северных морей. — Вы думаете, англичане не попытаются завладеть лесом Севера, ухтинской нефтью, половить семужину в студеных водах. Они нашли изменников, вроде Юрьева, которые разрешили судам британского флота причалить к русской земле. И не случайно господа дипломаты с такой охотой выехали в Вологду. Очевидно, поближе к местам будущих военных действий… В каком направлении после Златоуста начнут наступать чехословаки?

— Один вариант — будут стремиться выйти к Волге. А другой, по-моему, — повернут на Север и отрежут нас от Сибири. — Свердлов, взяв у Аралова указку, прочеркивал направления возможных наступлений чехов. — Не случайно во Владивостоке высадились американские и японские солдаты, вылезли из китайских засад семеновские головорезы. В Сибири у нас пока армии нет. «Центросибирь» все митингует — быть в Советской России армии или нет. Если белочехам удастся выйти к Волге, они повернут на север, к Вологде. И по этим могучим рекам, — Свердлов показал на голубые артерии Севера, — пойдут навстречу интервентам, а те двинутся со стороны Архангельска.

— Георгий Васильевич, — обратился Ленин к Чичерину, — попросите ваших сотрудников найти подробные сведения об осадке тех военных судов, которые вошли в Мурманск и Архангельск. Теперь уже очевидно, что Ллойд Джордж заинтересован не в охране своей морской дороги от немецких подводных лодок, а в том, чтобы британские военные корабли пошли вверх по Северной Двине. Какой интервент откажется от возможности проникнуть в самую глубину России? Нужно, товарищ Аралов, начинать организацию Северной завесы.

— Там Кедров наводит порядок. В Архангельске наша власть.

— В военное время власть без штыка только подпись на бумажке, — усмехнулся Ленин. — Там хорошо ведет работу Сулимов. Он сумел вывезти из Архангельска грузы, которые получили из Англии царские власти: миллионы пудов угля, сотни тысяч снарядов, но не доделал работу до конца. Часть грузов осела в Котласе, в Вологде. Их нужно перебрасывать в Москву, Петроград и форсировать создание завесы. Беломорский округ сидит где-то в Сороке и пока голоса не подает.

— Мы уже не раз напоминали об этом Троцкому, — недовольно проговорил Свердлов. — Но туда еще, кажется, не послали ни одного офицера, ни одного генерала, кроме Самойло. Неизвестно даже, как проходит там мобилизация. А лорды начинают интервенцию открыто.

— На недавней конференции в Париже военные представители Антанты заявили о выполнении «союзнического долга» по отношению к России, — сказал Чичерин. — В Мурманске систематически высаживаются новые воинские части.

— Об этом мы обязаны заявить всему миру, — напомнил Ленин Чичерину, — на защиту России подымется могучая сила — пролетариат Европы и Америки… Яков Михайлович, вам удалось говорить с Львом Давыдовичем о кандидатуре командующего Восточным фронтом? — спросил Ленин Свердлова.

— Лично с Троцким нет. Склянский вчера звонил, что Троцкий рекомендует Муравьева.

— Муравьева? — развел руками Дзержинский. — После того как он был снят с командования на Украине и угодил в тюрьму за связи с анархистами?

— Склянский говорит, — продолжал Свердлов, — что Троцкий высокого мнения о качествах Муравьева. Он стал нравиться наркому после того, как побывал в тюрьме.

— Пока другой кандидатуры нет, согласимся с назначением Муравьева, — решил Ленин. — Но укрепим Военный совет Восточного фронта.

Из дневника Огюста Жозье.

Июнь 1918 г.

«Против России начали явную интервенцию. Тот чехословацкий корпус, который направлялся во Владивосток, восстал против Советов. Сначала в Челябинске, потом в сибирском городе Николаевске и, наконец, в центре России, в губернском городе Пенза, чехословацкие легионеры обезоружили красногвардейцев, расстреляли и арестовали советских руководителей, многих рабочих. Я узнал, что Нуланс через представителя при чехословацком корпусе Гине выразил благодарность от имени всех союзников за мужественные действия чехословаков. Хорошо информированные сотрудники военной миссии утверждают, что чешский корпус — это авангард союзной армии, которая в ближайшее время начнет интервенцию против Советской России. Союзники уже отвоевали себе несколько плацдармов. В Мурманске высажено до десяти тысяч английских солдат, вблизи Архангельска рейдируют два или три военных корабля, во Владивостоке с апреля находится японский десант.

Но Россия не становится на колени. Здесь создают теперь армию по призыву. В стране организуют пункты всеобщего военного обучения. Садуль рассказывает, как энергично идет организация этого обучения. Подвойский, один из народных комиссаров по военным делам, расспрашивал Садуля, как во французской армии обучают новобранцев, какие сроки отведены для этого. Он спросил Садуля: знаком ли он с предложением французского генерала Бернара, который выступал с проектом сокращения сроков обучения с девяноста до шестидесяти дней? Нет ли у Садуля брошюры Бернара? Оказывается, Ленин указал Подвойскому на проект Бернара. Подвойский рассказал, что Ленин еще до Октябрьской революции изучал военное дело, уставы русской и других армий. Ему пересылали их друзья по партии из России и других стран. По совету Ленина подпольщики, члены военной организации в партии, штудировали тактику, фортификацию, изучали виды вооружения.

Недавно я познакомился с руководителем уральских партизан Эразмом Кадомцевым, он сын революционерки, дружившей с женой Ленина — Крупской. Кадомцев окончил кадетский корпус и юнкерское училище. Поступить в юнкерское училище ему посоветовал лично Ленин: «Нам нужны будут военные специалисты». Знакомые Садулю красные офицеры, бывшие командиры разных воинских частей царской армии, рассказывают, как смело Ленин поручает командование людям, имеющим военное образование, как дает решительный отпор тем, кто стремится отстаивать принцип выбора военачальника.

Мне удается иногда доставать газеты, издающиеся в Пензе, Казани. Эти газеты выходят на нескольких языках: русском, чешском, венгерском, немецком. По газетным корреспонденциям можно судить, что формирование армий проходит с огромными трудностями.

Для меня, гражданского человека, теперь ясно, что, если в течение ближайших месяцев русские не создадут двадцати — тридцати дивизий, чехословаки и разные атаманы овладеют всем Поволжьем и Уралом».

13

После заседания Совнаркома Ленин попросил задержаться Свердлова, Петровского, Цюрупу.

— Расскажите нам, Яков Михайлович, — попросил Ленин, — что происходит в Комиссии по разработке Конституции. Затянулось дело. Конституцию нужно обязательно подготовить к Пятому съезду Советов.

Свердлов вопросительно взглянул на Ленина. Он часто рассказывал Ленину о заседаниях Комиссии, о спорах, о проектах, передавал ему материалы, протоколы.

Сейчас Ленин задержал их, очевидно, для того, чтобы подсказать какое-то вызревавшее решение. Свердлов стал рассказывать о работе Комиссии, о проектах, представленных Рейснером, Сталиным, левыми эсерами.

— Опять курс на децентрализацию? — спросил глухим голосом Цюрупа.

— Александр Дмитриевич, извините, что задержал вас, — Ленин обеспокоенно посмотрел на Цюрупу. — Кажется, у вас температура? Щеки вон как горят.

— Это на весну. Я же еще молодой, — отшутился Цюрупа.

— Тем, что нет Конституции, пользуются тупоголовые, они совсем обнаглели. Вот, полюбуйтесь. — Ленин вынул из какой-то папки сброшюрованную пачку бумаг и передал ее Свердлову. — На ВСНХ протаскивают свой проект организации управления промышленностью. Читать эту галиматью противно. Посмотрите выводы. Это старая синдикалистская песня, только на другой шарманке. В общем, сплошная анархия.

— Что предлагает Рейснер? — спросил Петровский.

— Предоставить полную самостоятельность местным Советам, ликвидировать народные комиссариаты, а ВЦИК превратить в контору главных наблюдающих.

— Кое-где от центральной власти уже отказались, — заметил иронически Цюрупа.

— Не кое-где, а во многих краях. — Петровский стал вынимать из портфеля разные бланки, показывать штампы на них. — Вот вам, пожалуйста: Самарская республика, Курский Совнарком, Тамбовский Совнарком…

— Мешочники ликуют, — раздраженно прокомментировал Цюрупа. — Отменили твердые цены, выдают пропуска всем, кто хочет, и началось повальное мешочничество. Свой Совнарком — своя политика.

— Этого мало, что в губерниях утвердили Совнаркомы. Как-то являются товарищи из Ельца, — вспомнил Ленин. — Хозяйствуют они неплохо. Кстати, — обратился к Цюрупе Ленин, — в Елец нужно направить людей за хлебом. Только не с пустыми руками, а с товарами, с теми, которые нужны крестьянину… Так вот, товарищи, в Ельце, подражая губернскому начальству, тоже учредили свой Совнарком.

— Владимир Ильич, есть поселки, где местные Советы тоже окрестили Советами Народных Комиссаров, — сообщил Петровский. — Является на днях председатель Урюпинского Совнаркома, просит прислать комиссаров для руководства культурой и медициной. А у них нет ни клуба, ни больницы.

Ленин звонко расхохотался.

— Урюпинский Совнарком! Это тема для гротесковой песни. Но дело не в названии, дело гораздо глубже. — Ленин подчеркнул цифры на листке, лежавшем перед ним. — Левые эсеры и меньшевики оказались проворной публикой. Сумели во все эти «совнаркомы» водворить своих представителей, пользуясь правом выбирать депутатов от фракции. Есть еще города, где власть полностью в руках левых эсеров и меньшевиков. В последнее время меньшевики стали податливыми, они умеют находить компромиссы даже по таким столбовым для них вопросам, как вопрос союза с крестьянством. На Волге, в хлебодатных местах, эсеры бродят целыми сворами. Неподалеку от Москвы, в Калуге, в Тамбове, такими вопросами, как продовольственные заготовки, руководят эсеры. А что из этого руководства выходит, видно по тем вагончикам хлеба, которые изредка прибывают в Москву. Деревня начинает просыпаться, в деревне только сейчас начинается Октябрь. Многие мужики на своем горбу поняли, что такое уравнительное землепользование. Григорий Иванович, наверное, устал от сводок о восстаниях и кулацких сельсоветах. Это потому, Яков Михайлович, что у нас нет основного закона. Должно быть точно указано, как централизовать власть, каковы взаимоотношения между центральной властью и властью на местах. Что предлагает Сталин в своем проекте?

— Сталин от проекта Рейснера, — довольно сообщил Свердлов, — не оставил камня на камне. Как известно, Сталин на резкие характеристики не скупится. Левые эсеры предложили свой проект под названием «Учреждение Советов», «Вся власть местным Советам, полное самоуправление».

— У нас уже сложились взаимоотношения между Советом Народных Комиссаров и ВЦИКом. Их нужно зафиксировать, — Ленин просматривал замечания на полях проектов статей Конституции, — разложить по полочкам, как должны относиться друг к другу Совет Народных Комиссаров и местные советские организации от губернских до сельских. Ради бога, не дискутируйте, обсуждайте по-деловому, не открывайте сравнительных семинаров по проектам Конституции. Когда крестьяне узнают свою Конституцию, кулакам будет закрыт доступ в сельсоветы, эсеры и меньшевики не смогут организовывать своих параллельных Советов. Мужик прав, когда приходит к нам и спрашивает: «Законная власть вы или нет?»

— Что делать с левыми эсерами? — нахмурился Свердлов.

— Если уж Яков Михайлович спрашивает, что делать, — всплеснул шутя руками Ленин, — то пора их призвать к порядку. На заседании Совнаркома их сдержать трудно: как только новый декрет, так они со своими контрпредложениями. Плохо, что наши «левые» стремятся им подражать. Недавно разговорился с одним молодым «левым коммунистом», говорит: «Мы эсерам обязаны, они для нас подготовили реалистическую аграрную программу». Оказывается, юноша земли не видел, не сеял, не пахал, в деревне не жил. Я ему разъяснил, что компромиссов у нас с эсерами не было и не могло быть. Уступили мы крестьянству и шли на соглашение с крестьянами, а не с эсерами. Кажется, теперь бедняки и многие середняки начинают понимать, что такое уравнительное землепользование. Лучшие угодья прихватили кулаки, а бедняки получили наделы далеко от деревни. Началось великое просветление мозгов.

14

Несмотря на ранний час, было душно и жарко. Москва тонула в ослепительном мареве. Казалось, даже стелы Кремля пышут зноем. Ленин, Крупская и Мария Ильинична вышли из квартиры как раз в ту минуту, когда возле подъезда остановился автомобиль.

— Ровно восемь. — Ленин вынул карманные часы. — По вашей работе, товарищ Гиль, можно сверять часы.

— Снова в Мальцево-Бродово? — спросил Гиль. — Или к Анне Ильиничне на Москву-реку?

— Поедем в Барвиху, — предложил Ленин. — Там, говорят, живописно и пустынно.

— Только там остановиться негде. Имение заброшено. Есть какая-то деревенька, в ней, наверное, можно раздобыть молока.

— Отдыхать будем прямо в лесу, — оживился Ленин. — А провиант Маняша заготовила. Где-нибудь облюбуем местечко подальше от шоссе, на лесном сквознячке. Сегодня в Москве к полдню накалит до сорока. Лето симбирское.

— В Симбирске ты бы сейчас на реку, — улыбнулась Мария Ильинична. И, обращаясь к Крупской, добавила: — Первым пловцом слыл среди гимназистов. Мама всегда тревожилась, когда Володя на Волгу ходил. Там у нас много омутов.

— Пловцам омуты не страшны. — Ленин открыл дверцу машины: — Садись, Надя. Маняша, давай рюкзачок, мы его приспособим здесь, под сиденьем.

— Поскорей выбраться в лес, — тяжело дыша, говорила Крупская, устраиваясь в машине, — в горле прямо раскаленный ком какой-то.

— Маша, уговори ее показаться врачам. Меня она не слушает. Наши товарищи беречь себя не умеют. Не щадят себя. Во что превратился Дзержинский? Пожелтел, буквально светится весь. Цюрупа на заседании Совнаркома упал в обморок. У Чичерина расшатались нервы, а лечиться не хочет, и никакие уговоры не помогают.

— Володя, ведь ты тоже…

Крупская встретилась с настороженным взглядом Ленина и оборвала фразу. Она уже не раз пыталась заводить разговор о необходимости лечения, продолжительного отдыха. В последние недели Владимир Ильич заметно осунулся — сказывалась усталость.

— Надя, я тебя просил — обо мне разговора не начинать, к тому же отдыхать едем.

Как только выехали за Спасские ворота, машина сразу же перешла на третью скорость.

— Амбре Охотного ряда, — поморщилась Мария Ильинична. — Как только хозяева города могли заседать в думе по соседству с этими рядами?

— Капиталы не пахнут, Маняша, — улыбнулся Ленин. — Так запустить город могли люди, у которых, кроме стремления к наживе, не было никаких других желаний, запросов. Великолепный город испортили лабазами, питейными заведениями, разными торжищами. Как только закончим войну, возьмемся за метлы, лопаты, топоры, начнем строить по-настоящему. Представляете, как преобразится Москва, когда Шатура даст электроэнергию?!

Утренняя Москва была безлюдна. На Тверской выскочивший из какого-то двора сквознячок вздымал и кружил пыль, обрывки газет, подсолнечную шелуху. Только возле Страстного монастыря толпились мужики, рабочий люд. Вдоль стен стояли продавцы хлеба, жмыха, разной нехитрой снеди. Слышались голоса расхваливающих свой товар: зажигалки, кремни, ножи, вакса…

До Ходынки ехали молча. Казалось, все в машине задремали. Только когда выбрались на просеку покровско-стрешневского леса, Ленин, взглянув на березы, сомкнувшиеся шатром, воскликнул:

— Какие красавицы!

И Крупская и Мария Ильинична знали, что береза — любимое дерево Ильича. Нередко, живя в Париже, Ленин на полях рукописей рисовал березы, березовые листочки.

Дорога спускалась к небольшой речушке.

— Гиль, смотрите, мосточек хлипкий, — предупредил Ленин.

— Сейчас остановлюсь, посмотрим, выдержит ли машину.

Все вышли из машины.

Возле моста стоял старик с охапкой травы. Ленин поздоровался со стариком, стал расспрашивать, откуда он, знает ли здешние места.

— Вы на том берегу подождите, — вернулся Гиль, осмотрев мост, — кажется, удастся проскочить.

— Что же мост не чините? — спросил Ленин старика.

— А кому чинить, власть Советская.

— Значит, Советская власть мостами не занимается?

— Ты московский? — поинтересовался в свою очередь старик. — Поди, не знаешь, что в деревнях творится. Только и ходят, промеривают, сколько угодной да сколько неугодной земли, сколько лугов, сколько леса. Потом сход без перестану круглый год все делит. За вилы берутся, к согласию никак не придут. Сперва захотели делить по душам. А их, душ-то, в каждой избе семеро по лавкам. Потом порешили по дворам землю наделять. Опять не тот поворот — как ни мерь, кругом шестнадцать.

— Это почему же именно шестнадцать? — спросила Крупская.

— Счет такой. Аршин — шестнадцать вершков. А к аршину еще вершок не нарастишь. Не та мера будет. В нашем селе земли всего ничего, а душ восемьсот, вот и считай и рассчитывай. А в соседнем, там, где земли графа Обольянинова были, — слыхал про такого? — там на каждую душу по полдесятины вышло. Вот и выходит — земля наша, а земли нет. В Москве про это думают? Или только декреты пишут?

— Думают! Когда декрет писали, знали, что не нужно делить землю.

— Это как же? — сердито и недоверчиво посмотрел на Ленина старик. — Значит, по-старому, земля миру не достанется?

— Нужно миру подумать, как всю землю в одно хозяйство свести и по-настоящему ею пользоваться.

— Э-э… Эту погудку мы слыхали! — вскидывая связанную бечевкой охапку травы на плечо, буркнул старик. — Был у нас представитель. Уговаривал всем в одно хозяйство сойтись. Только весь сход против восстал. Это своего-то лишаться?.. — И, не попрощавшись, зашагал к дому.

За мостом быстро отыскали небольшую полянку, в вышине над нею ветви высоких берез и кленов переплелись, скрывая солнце.

— Лучшего желать нельзя, — радостно поглядывая на купы зелени, говорил Ленин. — Надя, это напоминает мне то местечко под Женевой, помнишь, возле Вилье. Ты знаешь, Маняша, мы с Надей в Швейцарии часто уезжали путешествовать на велосипедах и также брали с собой провизию. А пиво и кофе было в любой харчевне.

Ленин помог жене и сестре расстелить пледы.

— Сейчас бы, в такую жарынь, Гиль, хорошо бы по кружке пива. Какое в Польше пиво варят! Когда мы жили в Кракове, я любил ходить в «огороды». Там возле каждого дома на окраине есть «огород» — небольшой садик со столиком. Жители продают «сырие млеко» с вареным картофелем… Ну, вы отдыхайте, а я поброжу.

По заросшей чернобылом тропке Ленин пошел в глубь леса. На небольшой лужайке лежала недавно скошенная трава. Ленин сгреб ряд прокоса и прилег на вялую траву. Пахло донником, шалфеем, ромашкой. Он долго лежал, ни о чем не думая, только вслушиваясь в лесные шорохи, в стрекот кузнечиков. В городе редко удавалось побыть наедине с самим собой. Ленин не почувствовал, как задремал. Проснулся от надоевшего жужжания: над самой головой кружился сверкающий золотом шмель.

Поправляя под спиной слежавшуюся траву, Ленин вдруг подумал: «Уж не того ли деда, что встретился у моста, трава?» Стал припоминать каждую фразу старика. Его рассказ был значителен, отражал те события, которые происходили в подмосковной деревне. «Мужик почувствовал, что такое уравнительное землепользование. Но почувствовать — это одно, а найти выход из сложного положения — другое. Пока в деревне не поймут, что разрозненное мелкое хозяйство — это гибель, ничего толкового не выйдет. Большинство крестьян получают крохотные наделы оскудевшей, как ее называл Мельников-Печерский, «холодной» земли. Почти все земли нечерноземной полосы нужно обновлять… Откуда взять удобрения? Без коровенки нет удобрений. Без удобрений нет кормов для коровенки. Заколдованный круг». Ленин припомнил проштудированные перед отъездом из Швейцарии работы академика Ипатьева по связыванию азота воздуха, сулившие переворот в получении удобрений. Недавний рассказ Луначарского о лаборатории Ипатьева убеждал, что можно создать заводы по связыванию азота. «Только бы скорее начать строить заводы. И круг будет разорван. Земле будет возвращено ее плодородие».

15

Казань походила на табор какого-то гигантского кочевья, остановившегося на перепутье между Востоком и Западом. Город был наводнен военными. Каждый день прибывали отряды с громкими названиями, порою с необычными знаменами от полосатых, разноцветных до черных. На запасных путях уже не могли поместиться все прибывающие в Казань воинские части, подразделения. Они облюбовывали площади, дворы учебных заведений и, наконец, стали занимать постройки кремля.

Казань весь день митинговала. Митинги возникали произвольно. На них обсуждали кандидатов на должности командиров рот и полков. На них смещали неугодных красноармейцам командиров.

Левые эсеры, анархисты, эсеры-максималисты, меньшевики выступали с изобличительными речами. Они требовали отмены назначений на командные должности, коллегиального обсуждения приказов. Они протестовали против того, что небольшие отряды, громко именовавшиеся полками, а порой даже армиями, расформировывались или вводились как батальоны в регулярные полки. Во многих отрядах усилилось волнение. Что-то готовилось в Казани.

Командующий Восточным фронтом Муравьев разжигал эти волнения своими выступлениями.

Он внезапно появлялся на митингах, сопровождаемый эскортом всадников. Красочно и пространно говорил о себе, сыне крестьянина, бывшем каторжнике, о своих победах на калединском фронте, о подвигах на Украине. Он обязательно рассказывал о том, как его травили комиссары и как его выручил из тюрьмы нарком Троцкий. Он накалял людей своими призывами умыть Россию кровью врагов, рассуждениями о том, что революционная война не терпит уставов, что у нее один устав — бить врага, не щадя себя.

После выступления Муравьева политработникам было трудно доказывать, что без учебы, без овладения оружием ни о какой победе думать нельзя.

На заседаниях Реввоенсовета Муравьев выступал с прожектерскими планами разгрома белых. На схемах, которые представлял он, были искусно изображены стрелы наступательных движений армий. В штабных планах назывались разные фланговые удары и охваты. Но Кобозев и Благонравов, уже прошедшие школу Октябрьского восстания и разгрома дутовских банд, разоблачали авантюризм Муравьева. Они хорошо знали, что Первая армия, равно как и Пятая, стоявшая под Казанью, лишь формируются, что Муравьев ничего не предпринимает для разведки сил противника, а они накапливались в Оренбурге, Самаре.

Муравьев считал, что он блестяще выполнит задуманный им план охвата Оренбурга, что войска противника будут разгромлены в треугольнике Самара — Бузулук — Бугуруслан «его» армиями, которые он «двинет» с севера от Уфы, с юга от Николаевска, с запада от Симбирска. Кобозев не оставил от этих построений ни одного кирпичика. Он показал, что Вторая армия, продвигаясь от Уфы к Самаре, может быть разгромлена сильной златоустовской группой белогвардейцев, а Четвертая, которую Муравьев решил «двигать» от Николаевска, должна будет пробиваться через станы уральских белых казаков.

Муравьев был не в состоянии оценить те меры, какие приняли командующий оренбургской группой войск Зиновьев, командиры отрядов Блюхер, Каширин, Коростылев и другие, чтобы сохранить силы. Зиновьев вывел около одиннадцати тысяч рабочих и казаков. Они направились к Актюбинску. Другая часть войск, возглавляемая Кашириным и Блюхером, отошла на север для соединения с частями Третьей армии, недавно организованной на Урале.

Муравьев оставался верен своим авантюрам. Он требовал: «По колено в крови защищать Оренбург».

Обход, организованный Зиновьевым, он считал изменой и требовал расстрела командующего войсками — талантливого рабочего полководца.

Но Кобозев и Благонравов одобрили решение Зиновьева, Блюхера и Каширина.

В последнее время Муравьев перестал выдвигать несбыточные планы, старался показать, что он сторонник формирования регулярных частей и укрепления единоначалия. На каждом заседании Военного совета он не упускал случая заявить о своей верности Советской власти, о том, что левые эсеры — это не «левые коммунисты», которые не понимают, что в армии не может быть места коллегиальности, демагогии. Он уверял, что в его крови кадрового офицера каждый шарик борется с носителями партизанщины, распущенности. Но в то же время он путанно говорил о какой-то революционной дисциплине и стратегии гражданской войны. Муравьев явно опекал левоэсеровские и анархистские отряды.

Поезд прибыл в Казань с опозданием почти на половину суток. По пути с вокзала в гостиницу, где находился штаб Восточного фронта, Тухачевский с любопытством рассматривал город, ставший военным биваком. Прямо на улицах и во дворах дымили походные кухни, было навалено обозное имущество. Улицы тонули в гаме, шуме, разноречье: русская, башкирская, татарская, украинская речь перемежалась с немецкой, чешской, венгерской. Возле кремля встретился отряд разномастно одетых людей со знаменосцем на ослепительно-белой лошади, поперек красного знамени была нашита черная полоса. Над этим шествием вздымались плакаты: «Да здравствует разрушающий дух!», «Власть — тюрьма!», «Безвластье — свобода!».

На лестнице штаба Тухачевского окликнул Языков, учившийся вместе с ним в Александровском юнкерском училище:

— Миша, какими судьбами, какими дорогами? К нам?

— О дорогах долго рассказывать, а судьбы людей нашей профессии известные.

— Зайдем ко мне, — предложил Языков. — Я здесь в оперативном отделе. В оперативном отделе, в черном теле.

Они зашли в номер, обставленный с купеческим шиком. Стены были увешаны огромными картами-десятиверстками. На них цвели кружки, квадраты, ромбы.

— Что за серпантин? — глядя на карту, удивился Тухачевский.

— Это личная оперативная комната командующего Муравьева, экс-подполковника. Слышал о таком? Вот, почитай его биографию. — Языков взял с подоконника какой-то листок. В нем восхвалялись подвиги Муравьева на Пулковских высотах и на Украине.

— Что же это? Части фронта? — отложил в сторону листок Тухачевский. Он не сводил глаз с карты.

— Здесь каждый командир почему-то объявляет свой участок фронтом. Видишь, все расположены на железной дороге. Из вагонов не желают вылезать. Идет эшелонная война. Иногда гоняются друг за другом по пятьдесят — сто километров. Набрался отряд триста — четыреста человек — именуют армией. Выбирают командиров. Какая-то Запорожская сечь. Черт понес меня на эту службу. Нужно было отсиживаться в лесничестве. С прибытием Муравьева началась кутерьма. Пойдем пройдемся по улице.

— Там жарко. Нет ли здесь столовой, чайной?

— Не стоит туда ходить. Все лучшее заняла свита Муравьева. У меня, Миша, есть с собой завтрак, пойдем на бульвар, перекусим.

Языков, выйдя из оперативной комнаты, замолчал. Весь путь до бульвара он односложно отвечал на вопросы Тухачевского, только когда уселись на скамейку, разоткровенничался:

— Не попасть бы в тюрьму. Тут у Муравьева в каждом отделе штаба свои люди. Его адъютант Чудошвили насажал осведомителей. Тебе не нужно было соваться в это пекло.

— Что такое Муравьев как военный?

— Человек удачи и риска. На оперативных совещаниях старые военные только переглядываются, когда Муравьев начинает анализировать обстановку, развивать свои планы. По-моему, — Языков оглянулся вокруг, выждал, когда пройдет какая-то женщина, и шепнул, наклонясь к Тухачевскому, — авантюрист! Выскочка. Подполковник военного времени. Две недели назад назначен. Никакого порядка. Все время смотры, парады.

Тухачевский, слушая Языкова, вспоминал первые дни организации Западной завесы. Там тоже командиры собирались создавать свои фронты, свои армии, объявлять автономии. Но командующий завесой Снесарев сразу положил конец военной вольнице.

— Нужно создавать фронт. Ты, Мишенька, видел на карте, нагни так называемые части разбросаны вдоль Волги и Камы. Около двух тысяч верст протяженность фронта. Это даже не решето, а черт знает как назвать. Все перемешалось: не поймешь, где линия чехов, где наша линия. До сих пор не могу уяснить, сколько у нас народных комиссаров. На Урале возле Златоуста нарком Подвойский формирует части, назначает командующих армиями и участками. В Москве тоже нарком — Троцкий. Тот всегда отменяет приказания Подвойского. Скажи, Ленин по образованию военный?

— Нет, юрист.

— Он почти каждую ночь вызывает наших дежурных, запрашивает, где какие части, как идет формирование. Мне однажды пришлось говорить с ним. Создалось впечатление, что он знает военное дело.

— Все, кто с ним сталкивается, убеждаются в этом. Я работал, Костя, в военном отделе ВЦИКа у Енукидзе. Ленин приходил к нам, просматривал сводки о формировании, об организации военкоматов. Организует армию он. Нарком, конечно, Троцкий. Но в Декрете о Красной Армии четко сказано, что всеми военными силами распоряжается Совет Народных Комиссаров, а народный комиссар по военным делам является непосредственным исполнителем. Подвойский занят формированием частей, инспектирует то, что формируют военкоматы.

— Почему-то Ленин вызывает либо дежурного, либо Кобозева, — раздумывал Языков. — Муравьева за все время не вызвал ни разу.

— Военный совет как относится к Муравьеву?

— Они в постоянном конфликте. Муравьев к своим комиссарам ездит, к Колегаеву, вожаку левых эсеров. Но и с тем у него какие-то нелады… Ты к нам в штаб назначен?

— Нет, формировать Первую революционную армию.

— На какую же должность?

— Командующим армией.

— Ого! — удивился Языков. — Но можешь считать, что должность временная. Муравьев заменяет присланных командиров. Из-за этого у него главным образом столкновения с Военным советом.

— Столкновений я не боюсь. — Тухачевский посмотрел на часы. — Пойдем в штаб, нужно представляться командующему фронтом. Что за силы у противника?

— Если бы знать, что у противника, — зло произнес Языков. — Все вычерчиваем планы и схемы. Муравьев уверен, что в Саратове и Оренбурге лишь караульные части. Дутов и Каппель не дураки, воевать умеют. Они не держатся железных дорог, а создают сплошной фронт. Беда, Миша, нет штаба фронта. Один старик полковник, воевавший еще в японскую, как-то говорил мне: «Похоже на штаб Куропаткина, только у того при каждом штабе были сестры и коровы, а здесь при штабе фронта варьете и целая стая каскадных потаскух». Сам увидишь, что делается. Муравьев… — Конец фразы Языкова заглушило цоканье копыт. Отлично снаряженная, нарядно одетая сотня выскочила из-за поворота улицы и мгновенно остановилась перед штабом фронта. Вслед за ней выехал экипаж с двумя военными. Когда экипаж остановился, военный, стоявший на подножке, соскочил и фальцетом прокричал:

— Эскадрон, подвысь! Смирно! Равнение направо, герои!

Сверкнули под солнцем шашки, выхваченные из ножен.

Из экипажа вышел высокий, статный, красивый военный, эффектно прикладывая руку к головному убору, прошел мимо эскадрона в здание штаба.

— Комфронта, а команду подавал Чудошвили. Еще встретишься с этим типом. Ну, я пойду, Миша. — Он пожал локоть Тухачевского и пошел в обратном от штаба направлении.

— Благодарю от лица службы! — выкрикнул Чудошвили с легким кавказским акцентом. — Всему составу двойную порцию. Шагом марш!

Сотня тронулась. Чудошвили что-то сказал по-грузински и, довольно похлопывая себя по бедрам, проводил сотню, затем, щеголевато повернувшись на каблуках, вприпрыжку направился в штаб.

Муравьев сразу принял Тухачевского. Он сидел за огромным столом, покрытым картой.

— Ждал вас. Рад, очень рад. Вчера о вас прибыла шифровка, дорогой Михаил Николаевич. А я собирался сам выезжать в Инзу. Скажу откровенно, предложил себе психологическую загадку: если командующий армией проедет прямо в свой штаб, значит, как и все другие мои командующие, самостийник — так на Украине называют автономистов. Их на моем фронте хватает. Прошу садиться. А если приедет ко мне, значит, военная косточка, человек, уважающий дисциплину, субординацию. Вас еще не устроили в гостиницу?

— Я хочу сегодня же выехать в штаб армии.

— Не нужно спешить. Одним днем ничего не наверстаете, а отдыхать нужно. Мы умеем воевать, умеем и отдыхать. Сегодня вечером убедитесь. Вы офицер, какое заканчивали?

— Александровское, в четырнадцатом.

— Что же застряли в поручиках?

— Был в плену.

— Это ничего не значит. Я знаю людей, которые после февраля из «беспросветных» попали в «двухпросветные». Но дело не в званиях.

Тухачевский подал Муравьеву удостоверение и рекомендательное письмо Московского военного округа.

— «Предъявитель сего, — стал читать вслух Муравьев, — военный комиссар Московского района Михаил Николаевич Тухачевский командирован в распоряжение главкома Восточного фронта Муравьева для исполнения исключительной важности задачи по организации и формированию Красной Армии в высшие войсковые соединения и командования ими». Комиссар Московского района, — не скрывая удивления, повторил Муравьев. — Ага. — Он подчеркнул красным карандашом несколько строк в рекомендательном письме. — «Он является одним из немногих военных специалистов Коммунистической партии».

— Прошу к карте, — приподнялся над столом Муравьев. — Вот, видите, вдоль Волги отряды. Это «части» так называемого фронта. Я их все соберу в два кулака. Сейчас у нас четыре армии. Особая, в районе Саратова. — Муравьев, как бы позируя перед кем-то, проводил рукой по карте. — Первая действует в районе Кузнецк — Сенгелей — Бугульма, вторая — возле Уфы. У нее два фронта: на восток и на запад. Третья армия — в районе Екатеринбурга. Я решил главные усилия направить на Самару. Здесь мы осуществим красивый обходный маневр. Особая армия обойдет самарскую группу противника, выйдет к Уральску и Оренбургу. Вашей Первой армии, Михаил Николаевич, широкая дорога. Вот по этому степному всхолмью Кузнецк — Сенгелей — Бугульма вы двинетесь на Сызрань и Самару. Сожмете кольцо вокруг нее, пересечете дорогу отступления на Уфу. Третья армия будет наступать на Челябинск. Вторая — в юго-восточном направлении. Все продумано до деталей. Сейчас только нужно создать настоящие армии. Прошу помнить, что ваша центральная, но ее еще нет, она в зародыше. И такой план не понравился нашему путейцу.

— Какому путейцу? — удивился Тухачевский.

— Это мы так зовем Кобозева, — расхохотался Муравьев. — Он путеец по образованию. Строил бы дороги. Нечего заниматься военными делами. Не понимаю, как эта гражданская личность могла расколотить Дутова. Увидите сами, убедитесь, кого поставили во главе Военного совета. Вам придется ему представляться. Живет где-то в тупике на станции, в вагоне, по-спартански.

— А какие сведения о коммуникациях противника, о его силах? Что у него в Самаре, Оренбурге?..

— Это вам сообщат в разведотделе. Я полагаю, что в Самаре небольшие разрозненные отряды белогвардейцев. Что-то вроде наших групп и многочисленных армий. Расчихвостим их одним ударом.

— Что входит в Первую революционную армию?

— Это вы, дорогой мой, доложите мне немедленно по прибытии в Инзу. Там есть штаб, пока только из пяти человек. У нас его называют штаб «ичей»: там Панчич, Данчич и еще какие-то «ичи». А войско? Здесь нужно разобраться. Получаю телеграмму со станции Добрянка. Дает ее «командующий войсками Пыльников». Начинаю выяснять. Оказывается, все войско — две роты, составленные из чапанов — местных крестьян. Приходит вторая телеграмма: какой-то Гай-Гай где-то кого-то щиплет. Вы, значит, коммунист?

— Коммунист.

— Понимаю. Так нужно было, — подмигнул Муравьев Тухачевскому. — Ну, вам повезло, комиссаром в вашу армию назначен Куйбышев, из старой военной семьи. Отец подполковник, братья офицеры, сам учился в кадетском корпусе. Учтите, Куйбышев в Симбирске был встречен без особого восторга. Там между симбирцами и самарцами какие-то трения… Мне трудно об этом судить. Я ведь член партии социалистов-революционеров. После эвакуации из Самары симбирцы предложили самарцам обосноваться в Саратове. А саратовцы напомнили им, что есть еще два не занятых чехами уезда Самарской губернии — Мелекесский и Бугульминский, и не гоже-де оставаться уездам без партийного руководства. Как Куйбышев будет одновременно руководить армией и партийной организацией, не в моей компетенции. Лишь бы не так, как мои «железнодорожники» и митинговые ораторы, которые в военных делах… — Муравьев оборвал фразу и постучал согнутым указательным пальцем по дубовому столу. — Помощи никакой. Хорошо, что Лев Давыдович знает «золотопогонника» Муравьева по Пулковским высотам и донским баталиям… Все-таки следовало бы вам отдохнуть после дороги, Михаил Николаевич.

— Нет, то, что вы рассказали, обязывает меня ехать в Инзу.

— Похвальное желание. Вестовой! — подходя к двери, крикнул Муравьев и, приоткрыв ее, приказал: — Вызовите Чудошвили. Сейчас вам устроят место в поезде. Я на днях буду у вас. Поговорим подробнее обо всем. Подробнее. — Муравьев протянул руку Тухачевскому и долго не выпускал его руки из своей. — И откровенно, если вы только расположены к откровенности со мной, как патриот. Тяжело нам, Михаил Николаевич, отвечать за судьбу народа. Так тяжело. И нужно быть готовым к принятию решения, стоящего жизни твоей и тысяч людей… Все-таки что вам спешить? Покоротаем сегодня вечер по-армейски. Вы любите цыган? Сюда прикатили цыгане из Стрельны. Где золото — там и это фараоново племя. Ведь сейчас в Казани весь золотой запас страны. Анархисты и разные максималисты кружатся стаями… Учтите, что, хотя вы и коммунист, кое-кто вам не будет доверять. Но твердо рассчитывайте на мою поддержку. К нам, старым кадровым военным, отношение презрительно-подозрительное. Я солдат, а не офицер, и меня считают солдатом мои военные. Я прихожу к ним с открытой душой. Вся Россия знает, где я был в дни Октября, как от меня бежал Каледин… Кого другого могли назначить на этот самый важный фронт страны? Судьба России здесь, на Волге. Отсюда дороги на юг, север и запад. Чехи думают открыть их, но шлагбаум в моих руках. Только придется пролить много крови, целые реки ее.

Вечером, незадолго до отправления поезда на Инзу, Тухачевский разыскал вагон председателя Реввоенсовета Кобозева. Это был небольшой вагончик на четыре купе, в которых совершают ревизии начальники дистанций. Казалось, он не имеет ничего общего с войной. На ступенях вагона стояла пожилая женщина с мальчиком лет восьми — десяти.

— Петр, к тебе пришли, — крикнула она кому-то, когда Тухачевский сказал о цели своего прихода. — Да вы проходите в вагон, Петр Алексеевич умывается. Только вернулся из поездки.

Тухачевский поднялся в вагон. В тамбуре его встретил седой, длинноволосый, с седеющей бородкой высокий мужчина, в шитой крестом косоворотке, в сапогах, хром которых позеленел от долгого ношения.

Тухачевский представился.

— А я собираюсь к вам в Инзу, — радушно произнес Кобозев. — Через день-другой выеду. Пойдемте, чайку выпьем. Вы пили когда-нибудь кок-чай? Зеленый чай? А я пристрастился в Средней Азии. Замечательно утоляет жажду. Здесь жара среднеазиатская…

— Жаль, нет Благонравова, — сказал Кобозев, когда они сели за столик возле окна. — Уехал знакомиться с новым полком. Владимир Ильич не забывает нас ни на день. То регулярные части пришлет, то самолеты. На днях обрадовал — речную флотилию пополняют судами с Балтики. Фронт мы с его помощью сколотим, спаяем. Ваша Первая армия пока только по названию. Один-два полка да хороший отряд Гая. А между ними — сквозные щели в пятьдесят — семьдесят километров. Маленькие отряды чехи лупят беспощадно. Сам я в Первой армии еще не успел побывать. Надеюсь на вас. Наводите порядок, жесткую дисциплину. Командующего фронтом видели? Свои планы он вам демонстрировал? — Кобозев улыбнулся глазами. — Планировать будем потом, когда по-настоящему организуем подразделения и соединения. Сейчас вас никакими вопросами озадачивать не буду и вам ничего толком рассказать не могу. Ясно только одно — нужно в каждом батальоне и роте иметь хотя бы двух-трех коммунистов. Там подвизаются всякие «оратели». Откуда только эта шантрапа поналетела?! Я даже не знал, что в России столько разных партий с самыми разными уклонами и оттенками. Анархисты-боевики, анархисты-трудовики, анархисты-коммунисты, анархисты-максималисты, левые эсеры с разными разночтениями. Прически разные, а мозги одни и те же. Тупой народ, без зрения. Не понимает, что делается вокруг…

Тухачевский, беседуя с Кобозевым, пожалел, что нужно скоро расставаться с этим душевным, широко мыслящим человеком. Беседа с Кобозевым вселяла уверенность, что Реввоенсовет поддержит его во всех начинаниях по укреплению армии.

— Знаете, Петр Алексеевич, я решил написать письмо землякам-офицерам. Я ведь пензенец. Не сочтут за плохое? — Тухачевский вопросительно взглянул на Кобозева. — Без офицеров нельзя создать армии.

— Это очень нужно, — горячо откликнулся Кобозев. — Бьют нас не потому, что солдаты плохи. Герои! Бьют потому, что нет специалистов, организаторов армии. Не сомневаюсь, что Куйбышев вас поддержит. Он армию знает и любит. Превосходный организатор. В декабре, когда мы по плану Ленина оренбургскую «пробку» раскупоривали, Куйбышев «железные полки» в Самаре организовал. Встретимся все в Инзе. Он ведь, Куйбышев, членом Военного совета назначен к вам. Все, что необходимо для армии, у него встретит поддержку.

16

Борьба за хлеб стала фронтом. Самым настоящим фронтом. На предприятиях Москвы и Петрограда после письма Ленина к питерским рабочим создавались военизированные отряды по борьбе за хлеб. Официально эту борьбу возглавил Народный комиссариат по продовольствию во главе с Цюрупой, но Ленин принимал самое живое участие во всей черновой работе.

Левые эсеры, меньшевики рассылали своих представителей на заводы и фабрики Москвы, Петрограда, Нижнего Новгорода, Казани и других крупных промышленных городов. Их выступления против хлебной монополии, за отмену твердых цен были горючим, разжигавшим недоверие и вражду к большевикам.

Руководители народных комиссариатов, профсоюзные деятели, активисты Московской партийной организации ежедневно выступали на предприятиях с лекциями и докладами, порою по два-три раза в день выступал Ленин. Он посоветовал секретарю Московского комитета партии Загорскому давать в газетах извещения о предстоящих докладах и митингах по хлебному вопросу. Не раз Загорский выслушивал нарекания Ленина, что его оберегают от пропагандистской работы, что ему необходимо ежедневно присылать путевки на митинги.

— Мы обязаны, — доказывал Владимир Ильич Загорскому, — ежедневно встречаться с людьми, и не просто докладывать о том, что происходит на хлебном фронте, а беседовать с рабочими, служащими, интеллигенцией, изучать их запросы, желания, выслушивать их критику. Без этого мы не организуем борьбы за хлеб. Уже сейчас есть сигналы, что к продовольственным отрядам примазываются недобросовестные люди, хапуги… Если вы не будете присылать мне путевки, я по праву члена партийной организации буду апеллировать в бюро Московского комитета партии!

В этот июньский день Ленин выступал на собрании представителей партийных ячеек в Замоскворечье.

— Когда же Замоскворечье пошлет свои продотряды? — после митинга спросил Ленин секретаря Замоскворецкого райкома партии Р. С. Землячку.

— Владимир Ильич, сейчас как раз будем беседовать с людьми, которых прислали парторганизации.

— Что же меня не приглашаете? — Ленин укоризненно покачал головой. — Мне обязательно нужно познакомиться с тем, как формируют продотряды, и с теми, кто в них войдет, кто будет представлять пролетарскую Москву в деревне. Где собираются товарищи?

— В агитпункте.

— Тогда пройдемте в агитпункт. Думаю, что не помешаю.

В агитпункте за столом сидели, споря о чем-то, рабочие замоскворецких заводов.

— О чем спор, товарищи? — обводя пытливым взглядом собравшихся, спросил Ленин.

Рабочие стали наперебой предлагать Ленину место за столом.

— Сидите, сидите! Беседовать с вами будет секретарь райкома.

Ленин взял стул и присел в сторонке, у раскрытого окна. Из огородика, разбитого во дворе, тянуло запахом укропа, жаркий воздух, казалось, плыл над головами.

— Начнем с товарища Колесина. Как, с охотой едете в деревню? — спросила секретарь райкома.

— Про охоту не спрашивают, если нужно, — бойко вологодским говорком ответил Колесин и посмотрел на Ленина.

— Обязательно нужно ехать, — подтвердил Ленин. — Если рабочие сами не заготовят хлеба, то столицу выкосит голод. Но ехать нужно тем, кто знает деревню. Вы, товарищ Колесин, сеяли рожь? Сажали картошку?

— До тех пор пока в город не переехал, вместе с батькой в земле ковырялся. В городе всего шестой годок живу.

— Вы, очевидно, кожевник?

— По рукам признали? — Колесин поднял коричневые от дубильных кислот руки. — Это аппрет на сто лет.

Ленин улыбнулся:

— То, что вы кожевник, очень хорошо. Приедете в деревню, помогите наладить производство кожи. Сыромять умеете делать? Наши кооператоры жалуются, что сыромяти не могут достать. Я считаю, что такие люди, как Колесин, находка для продотряда, товарищ Землячка. А вы что нахмурились, товарищ? — обратился Ленин к пожилому рабочему.

— Приходится хмуриться, Владимир Ильич, — поднялся из-за стола рабочий в кожаной куртке. Он энергично покрутил в воздухе рукой, будто отверткой загонял впотай какой-то упрямый винт.

— Посылают против вашей воли? — пытливо вглядывался Ленин.

— Нет, воля наша была, — пояснил рабочий. — Только теперь я вижу, что не за то дело берусь.

— Почему же не за то?

— Послушал вас, товарищ Ленин, и понял, что мне в деревню ехать не следует. Вы правильно сказали — мужика убедить нужно, значит, оратор должен ехать. А какой из меня оратор?

— Ораторов хороших у нас мало, это верно. Но самое главное — правдиво рассказать людям, как живут рабочие, в каком положении город. Если человек правильно думает и убежден в своей правоте, он свои мысли передаст. Так ведь?

— Это так, — согласился рабочий. — Только, как говорили у нас в деревне, мало уметь лыко драть, нужно научиться из него лапти вязать. Я, когда обдумываю, товарищ Ленин, выходит складно, а начну высказывать — волнуюсь, спотыкаюсь, сбиваюсь с ладу.

— А вы знаете, я тоже волнуюсь, когда выступаю, — признался Ленин. — Ведь с людьми говоришь о самом сокровенном. Меньшевики и эсеры — те спокойны, они своим словом не дорожат. То, что вы волнуетесь, — хорошо, это будет сближать вас с людьми. Но недостаточно объяснить, зачем вы приехали, какая помощь нужна городу, важно помочь крестьянам. В деревне немало бедноты. Помогите ей объединиться в комбед. Вы кто по специальности?

— Слесарь.

— Ты не прибедняйся, Иван Нилыч. Он и слесарь и механик, наш заводской Кулибин. Изобретатель! — раздались голоса.

— Кулибиных деревня встретит как желанных гостей. Там ждут слесарей, токарей, жестянщиков. Некому отремонтировать машины, наладить жатки. Так что вы, Иван Нилыч, обязательно поезжайте и мне напишите, как вас в деревне встретили.

Обращаясь к секретарю райкома, Ленин посоветовал:

— Надо предостеречь людей от действий военными методами.

— Как же тогда у кулака хлеб забирать? — спросил продотрядник в морском бушлате. — Я кулачье, товарищ Ленин, по Украине хорошо знаю. Сожгут зерно, а голодным не отдадут.

— Кулака мы заставим хлеб отдать, — уверенно произнес старик с редкой прокуренной бородкой и воспаленными глазами. — Наша власть, наши порядки. А к бедноте да к тем, кто в среднем достатке, нужно не только с речами ехать. Из речей рубаху не сошьешь, ими избу не осветишь, крышу не залатаешь. Деревня помощи ждет. Ей ситец и гвозди, керосин и мыло нужны.

— Где их взять-то, товарищ Чучков? — вздохнул кто-то.

— Пора по-хозяйски посмотреть, что в лабазах, рундуках, на складах лежит, — наставительно пояснил Чучков. — Замоскворецкие суконные князья сами их не раскроют. Все реквизировать, что у Прохоровых да Добровых спрятано! Мы только до того, что на прилавках лежало, добрались. С ними нужно твердое слово — покажи, где добро прячешь, куда его увез? С мужиком повести разговор деловой — он тебе тем же ответит. У каждого села свои потребы. Нечего ехать в деревню с пустым коробом. Наши товары — их хлеб. Вот это и будет настоящая кооперация.

— Вам здоровье позволит в деревню выехать? — участливо спросил Ленин Чучкова.

— Я с виду такой квелый, товарищ Ленин. А на выдержку я с молодыми потягаюсь. Я ведь обожженный, как кирпич-железняк, четвертый десяток у печи прокаливаюсь. В деревню поеду с охотой. Добыть хлеб рабочим людям теперь самая первая задача революции, и размышлять нечего, как у кулака хлеб взять. Приказ дать ему. Не подчинится — силой взять. С кулаком у нас война. А на войне жалостей не разводят.

— Если такие люди, как товарищ Чучков, в деревню поедут — у нас будет хлеб. — Ленин не сводил восхищенного взгляда со старика. — Он точно определил — с кулаком у нас война. Мы должны кулака заставить сдать хлеб. А середняку и бедняку терпеливо разъяснять, что такое Советская власть. Эсеры и меньшевики запугивают крестьян: мол, большевики введут коммунию. Разъясняйте крестьянам, что никаких мероприятий, не вызревших в народе, Советская власть не вводит и не будет вводить. Создавайте повсюду комитеты бедноты, налаживайте связь с середняками. Середняк раздумывает, к чьей стороне примкнуть, кого поддержать. Значит, нужно действовать самой великой силой — силой убеждения…

Узнав о том, что с продотрядом хотят послать банковского служащего, Ленин спросил его, жил ли он когда-нибудь в деревне.

— Здесь, на Пятницкой, в том доме, где родился, там и живу. Даже не видел никогда деревни, знаю одно зеленое поле — суконное, на конторке.

— Это один из наших первых красногвардейцев, — заметил кто-то из райкомовцев. — В Октябрьские дни Кремль штурмовал.

— А в деревню его пошлете, — сказал Ленин, — когда придет время налаживать там счетоводство. Сейчас задача другая — взять у кулака излишки. Если продотряд составите из таких товарищей, как Колесин, Чучков или Иван Нилыч, мы хлеб заготовим. Приедете в деревню, напишите мне, как вас встретили, как настроены крестьяне, как с нами кулаки войну ведут. Война самая настоящая — война за хлеб. Чтоб спасти революцию, в этой жесточайшей войне необходимо победить.

17

Ленин с азартом спортсмена сбежал на нижнюю террасу крутогорья.

— Надя, — прокричал он с террасы, — потихоньку спускайся ко мне! Только осторожно, трава скользкая. Здесь наберешь красивый букет.

Стоявшая на верхнем скосе Воробьевых гор женщина, в белой кофте и длинной черной юбке, стала осторожно спускаться по тропинке. Когда она подошла к террасе, у Ленина был уже довольно большой букет.

— Присядь, — предложил он жене, показывая на выбеленный дождями песчаник.

Крупская села. Ленин подал ей цветы, присел рядом.

— А ведь камень этот упал сюда с той, верхней, площадки, — сказал он. — Может, возле него Герцен и Огарев давали друг другу клятву… Изумительная история у Москвы. Каждый камень напоминает о великом и славном. Кто основал этот город? Конечно, не боярин Кучка, как утверждал Иловайский. Много еще белых пятен в нашей истории.

Крупская вспомнила, с каким интересом Ленин перечитывал старую книгу о Москве, оказавшуюся в квартире, которую оборудовали для них в Кремле.

— Мы просили Михаила Николаевича, — сказала Крупская, — написать для школы краткий очерк истории Москвы. Согласился, что поручение важное, но занят по горло. Увлечен организацией исторического отделения Социалистической академии. Правда, среди наших наркомпросовцев есть товарищи, которые считают, что хватит одной академии.

— В бедной семье одной ложки хватает, — рассмеялся Ленин. — А наша семья скоро разбогатеет. Не только Социалистическую, но и другие академии обязательно организуем. Помнишь символический рисунок Пастернака на обложке энциклопедии Граната? Юноша собирает с ветвистого дерева плоды. Хороший рисунок! Российская Академия наук напоминала голоствольную сосну, а наши академии должны походить на индийское шатровое дерево. Там есть деревья-рощи. Каждая ветка, опускаясь на землю, обрастает корнями и гонит побеги. Следует только примирить деятелей Социалистической академии с российскими академиками. Покровский их считает консерваторами и монархистами. Это общая болезнь всех «левых». Они праведники, остальные грешники. Время убедит Покровского в его ошибках. Скоро отпустим средства для организации трех институтов — химического, оптического, биологического при Академии наук. Сразу же после войны начнем переоборудование пороховых заводов для производства связанного азота. Метод наш, российский, ипатьевский. Патентов не покупать. Начнем обновлять землю.

Крупская не раз слышала мечтания Ильича об обновлении земли. Они были самыми заветными для него. Он никогда не говорил о любви к земле, так же как никогда не говорил о любви к народу и о долге революционера, но его речи пронизывало тепло этой любви.

— Забыл сказать, — вдруг обрадованно воскликнул Ленин, — только сегодня Маргарита Васильевна[3] сообщила мне, что Клименту Аркадьевичу Тимирязеву понравилась «Обетованная земля» Гарвуда, он согласился снабдить ее своим предисловием. Предисловие Тимирязева к советскому изданию! Пусть книжка идет в наши села, вдохновляет агрономов, настоящих и будущих.

Он вдруг к чему-то прислушался. Крупская удивленно посмотрела на него.

— Там в траве кто-то сидит, — показывая на большой участок, поросший овсюгом и чернобылом, сказал Ленин. — Слышишь, Надя, кто-то посапывает? Охотничье ухо не обманывает. Эй, кто там?! — прикладывая руки к губам, крикнул Ленин.

— Чего объявляться? Мы не спрятамшись. — Из овсюга поднялся коренастый мужчина, с окладистой бородой, стриженный «под горшок», загорелый до черноты.

— Бродяжничаешь, дядя? — спросил Ленин, подзывая его к себе.

— А ты хто такой, чтоб хрестьянина бродягой обзывать? — настороженно пробурчал бородатый.

— Подходи, дядя. Потолкуем, раз крестьянин, — улыбнулся Ленин.

Бородатый постоял несколько минут молча, о чем-то раздумывая, потом поднял из овсюга армяк и плотный мешок. Еще раз посмотрел на Ленина и Крупскую и направился к ним.

— Подымить не найдется? — спросил бородатый, усаживаясь на мешке и бросая рядом армяк.

— Он не курит, — извинительно произнесла Крупская.

— Это что же, по болезни али штундист? — полюбопытствовал бородатый.

— Молокан! — расхохотался Ленин. — Чапан-то у тебя, дядя, волжский, густо тканный.

— Волгари густо живут, — довольно протянул бородатый.

— В Москву какими судьбами привело вас? — спросила Крупская.

— На Болоте был. Расторговался, — пояснил бородатый.

— Кустарь? — посмотрел Ленин на бородатого.

— Зимой промыслом занимаемся, а летом землю пашем.

— Что за Болото? — спросила Крупская.

— Значит, не москвичка, — решил бородатый.

— Из Петрограда.

— Эх, в Питер бы пробраться!.. Там бы не ту цену взял за муку. Хрупчатку привозил, — раздумывал вслух бородатый.

— Сил хватает и крестьянством, и промыслом заниматься? — Ленин пытливо взглянул на мужика. — Семья, наверное, большая. Все работают?

— Я сам третьяк. Да ведь силы в деревне сейчас много. Солдатка в каждой избе. Только кликни, придет рублишко заработать.

Ленин многозначительно посмотрел на Крупскую и, прищурясь, перевел взгляд на мужика:

— Гм… Гм… Значит, в зажитке живете?

— Не жалуемся. У нас землю по справедливости выделили.

— Сколько же на душу?

— Сперва на душу хотели считать, а потом на сходе решили по головам скота раздавать. Не погибать же скотине? Ей корма вон сколько нужно.

— Значит, беднякам погибать? — сурово произнес Ленин. — Видно, сход у вас кривой… Что же везете из Москвы? Что в мешке, деньги? — Ленин поднялся с камня, помог подняться Крупской. — За свою крупчатку, наверное, целую охапку денег получили?

— На кой ляд они, бумажки, нужны. — Мужик довольно похлопал по мешку. — Мануфактуру везу, сатинов набрал.

Ленин, не прощаясь с бородатым, стал подниматься по тропинке, помогая Крупской. Гиль уже разворачивал машину.

— Кулак, чапан, как зовут у нас на Волге, — сказал Ленин.

— Враг с мешком — страшный враг. Сейчас эти чапаны собираются задушить революцию. Если бы мы по совету Цюрупы не создали в деревне комбеды, нам бы еще круче пришлось. Как только коснешься деревенского вопроса, так сразу увидишь следы эсеров. На всех совещаниях они и меньшевики требуют отмены твердых цен. Правильно сделали, что всю эту мерзость вышвырнули из Советов. В деревне самый настоящий скрытый внутренний фронт. Настоящая контрреволюция, и самая страшная — экономическая…

— Любопытная встреча у нас сейчас была, товарищ Гиль, — когда машина тронулась, сказал Ленин. — Встретили спекулянта хлебом. Привозил «хрупчатку», как он говорит. Везет обратно мешок мануфактуры. Почему-то на Воробьевы горы забрался.

— Это удобное место для спекулянтов, Владимир Ильич, — сказал Гиль, — они от заезжих домов подальше держатся. Вечером под каждым кустом ночлежник…

— Значит, плохо наши заградотряды работают, — нахмурился Ленин, — не сумели мы еще в деревню товары двинуть. Сноровистым мужичкам вольготно раскатывать, грабить людей… Господа из разных продкомитетов пытаются нас убедить, что мы все задавили твердыми ценами, хлебной монополией, своим режимом. Его усиливать надо, а не ослаблять, чтобы ни один чапан не проскользнул сквозь продзаставу.

18

Данишевский с облегчением вздохнул, сойдя с поезда на Александровском вокзале. Было немало любопытных попутчиков, которым обязательно хотелось узнать, откуда и куда он едет. Приходилось сочинять разные небылицы о том, что бежал из плена, по дороге заболел и теперь добирается на родину, в Луганск, где работал бухгалтером на паровозостроительном заводе. Особенно настороженно вел себя Данишевский с попутчиками из Латвии. Его многие знали в Риге, Либаве, Митаве. Возможно, после этого вызова в Москву придется снова возвращаться в родные места, в подполье. Даже без умысла случайно знакомый может выдать тебя, провалить все дело.

В зале Александровского вокзала его сразу окликнул знакомый голос.

Среди латышских стрелков, которых легко было узнать по военным фуражкам рижского фасона, стоял старый приятель Данишевского, знакомый еще по первой революции в России, — Петерсон.

— Тебя, тебя, земляк, — по-латышски еще раз сказал он Данишевскому. — Подожди, я сейчас освобожусь.

Данишевский отошел в сторону. В зале раздалась команда, латыши построились и вышли на перрон.

— Ну вот, теперь пойдем поговорим. — Петерсон, высокий, сутулый, костлявый курземец, осмотрел Данишевского с ног до головы и похвалил: — Экипироваться ты умеешь. Такая одежонка подозрений не вызовет. Сейчас поедем ко мне. Как там, на Даугаве?

— Мне нужно во ВЦИК ехать, вызвали.

— Я тебя на своем шарабане довезу, — предложил Петерсон. — Потом поеду в полк, а к вечеру пришлю шофера за тобой.

— Ты настоящим военным стал. Командуешь отрядом? — спросил Данишевский, когда они сели в шарабан.

— Комиссар Латышской дивизии. Сейчас провожал стрелков в лагерь. Просят устроить праздник лиго, как на родине.

— Со своими работать легко?

— И легко и трудно. Поживешь в Москве — увидишь, что здесь делается. У нас кавалерийский полк есть, расположен в Павловом Посаде. Побывал я недавно у кавалеристов, у них хорошее настроение. Туда ни левые эсеры, ни меньшевики не приезжают, не сбивают с толку. А в Москве то подбросят в наши казармы эсеровские листовки, то появится меньшевистский агитатор. Эта публика знает, на какие струны нажимать. Немало наших стрелков до сих пор не может смириться, что по Брестскому договору уступили Латвию немцам. Меньшевики открыто обвиняют в этом Ленина. Стоит только прийти в казарму или в лагерь, как первый вопрос: «Когда освободят Латвию?»

— У нас в Курземе тоже все спрашивают, когда русские начнут бить немцев.

— Вот и ВЦИК, — сказал Петерсон. Шарабан затормозил у «Метрополя».

— В гостинице? — удивился Данишевский.

— Пока приходится… На втором этаже тебе покажут, где секретариат. Освободишься рано, приезжай прямо ко мне на Кудринскую, в штаб. Вечером посмотрим Москву. Теперь это интернациональный город. Можно встретить венгров, немцев, сербов, турок. Всех, кто попал в плен во время войны. Формируются интернациональные отряды.

Данишевский шел по вечерней Москве в праздничном настроении. Оказывается, его вызвал Ленин. Но зачем?

Столица молодой республики и впрямь стала интернациональной. На улицах можно увидеть солдат в австрийской, немецкой, турецкой форме. На некоторых домах даже указатели на иностранных языках.

Бросалось в глаза обилие военных. На площади возле Московского Совета маршировала рота. Из какого-то двора тянуло дымом походной кухни. У памятника Пушкину толпились люди, О чем-то спорили.

— Дискуссионный клуб, — кивнул Петерсон на жестикулирующих людей, — как в Париже во времена Коммуны. Сейчас самая жгучая тема — о мире.

— Что же спорить о том, что решено? — недоумевая, спросил Данишевский.

— Левые эсеры и меньшевики кликушествуют. На любом собрании вопят: «Разорвать мирный договор!» «Левые коммунисты» им вторят. Многие, правда, уже успокоились после майских выступлений Ленина в печати и на партийных конференциях. За его тезисы о текущем моменте голосовало большинство. Иные «левые» принялись за работу. Вдруг Сокольников выступил с предложением снова начать наступление на немцев. Левые эсеры настроили «братишек» орать на всех перекрестках: «Мы завоевывали революцию, а Ленин приказал потопить наш флот!» Вся эта болтовня была бы не страшна, если бы не разлагала бойцов. Командиры полков жалуются — кое-кто не выполняет приказы. Не хватает хороших командиров батальонов, штабных работников.

— Говорят, Троцкий удачно привлекает старых офицеров.

— Привлекает. Всех подряд. — В голосе Петерсона прозвучали иронические нотки. — Знаешь Берзина? Он сейчас командует большим участком Западной завесы. Так вот Троцкий прислал туда генералов и офицеров без разбора. Оказывается, некоторые из присланных расстреливали во время корниловского мятежа солдатские демонстрации. Берзин специально приезжал в Москву к Ленину с просьбой отменить приказ Троцкого.

— Что на Волге? — взволнованно спросил Данишевский.

— Там фронт. А армии на Волге и Урале пока только по названию. У Берзина десятки отрядов, дружин, батальонов. В одних по полсотни, в других по тысяче штыков… Никакой организации. Партизанщина.

— Почему назначили командовать Восточным фронтом Муравьева? После его грязных дел на Украине ему место в тюрьме, а не в кабинете главкома.

— Тут постарался заместитель председателя ВЧК левый эсер Александрович, помог Муравьеву уйти от наказания за зверства над мирным населением. Троцкий согласился с его кандидатурой. Вообще Александрович рьяно вмешивается в военные дела. По его настоянию из Москвы выводят латышские части. Сюда прибывают отряды «братишек» под командованием левых эсеров. С Волги переведен отряд какого-то Попова. Хулиганят… На днях с Волги и Урала вернулся Подвойский. Выступил с докладом в Народном комиссариате по военным делам о задачах борьбы с белочехами. Он признал необходимым начать подготовку всеобщей мобилизации. Говорят, Ленин поручил ему выступить с докладом на Пятом съезде Советов. Кстати, Подвойский и Мясников прямо заявили Ленину, что ошибались, выступая против привлечения офицеров старой армии…

Пробежал разносчик газет, выкрикивая:

— Свежий номер «Известий»! У буржуев национализировали фабрики и заводы!

Петерсон купил газету, на ходу начал просматривать.

— Замечательно! — восторженно глядя на Данишевского, сказал он. — Декрет Совнаркома о национализации! Не захотели господа предприниматели участвовать в управлении, пусть слезают с печки.

Возле Страстного монастыря вооруженные красноармейцы, окружив группу подозрительных людей, проверяли документы.

— У всех проверяют? — полюбопытствовал Данишевский.

— Это «патруль. Город с конца мая на военном положении. Настоял Ленин.

— Были попытки вооруженных выступлений?

— Пока нет… Но столько скрытых врагов! Монархисты, анархисты, эсеры… Меньшевики забастовку готовили. Мне комендант Кремля Мальков рассказывал, он на днях «меньшевистский съезд» арестовывал. Собрались на Арбате, обсуждали, как совместно с белогвардейцами действовать… Как ты думаешь, о чем с тобой Ленин завтра будет говорить?

— В ЦК даже не намекнули.

— Каждую неделю я докладываю ему о боевой подготовке дивизии, о настроении солдат, о том, чем они интересуются. Ленин в Кремле нередко заходит побеседовать к солдатам, расспросить, как живут их родные, есть ли с ними связь. Попрошу его направить тебя политработником к нам.

Данишевский в Кремле был впервые после Октября. На его площадях, как на плацу военной школы, занимались строевой подготовкой красноармейцы.

Часовой у входа в здание Кавалерского корпуса придирчиво проверил пропуск.

В приемной Председателя Совнаркома молодой человек, посмотрев на пропуск Данишевского, пригласил пройти прямо в кабинет.

Данишевский раскрыл дверь. Ленин поднялся, вышел из-за стола навстречу ему, крепко стиснул руку:

— Герман, как вы помолодели за эти десять лет! Сколько мы не встречались? С Лондонского съезда?

— Вы тоже отлично выглядите, Владимир Ильич. Какая у вас память! До сих пор не забыли мою партийную кличку.

— Это мне Надежда Константиновна напомнила, когда речь о вас зашла. Она ведь порой сама клички придумывала. Рассказывайте подробно, что творится в Латвии, в стране молока и меда.

— Немецкое командование пока еще имеет власть над армией, — начал Данишевский.

— А солдаты как настроены? Солдаты — это главное.

— Часть солдат поддерживает командование. Не исключена возможность наступления немцев на Москву.

— А наши товарищи ведут работу среди немецких солдат? Где есть организации? Сколько? — Ленин поднялся, стал быстро ходить по комнате.

— Организации небольшие, но работают активно.

— Скажите, — подойдя к столу и сделав отметку в блокноте, спросил Ленин, — как латыши считают — сколько еще продержатся немцы?

— С полгода, не больше. Наши крестьяне говорят: раз у солдата в котелке каши нет, у него в голове каша. Армию кормить у них нечем. Скоро, мол, империя начнет расползаться.

— Отличный афоризм. Нет каши в котелке — каша в голове… — задумчиво повторил Ленин. — Да… У народа великолепное чутье. Он чувствует, какой ветер дует из Германии. Кайзеровская Германия накануне развала. Подходят сроки.

— Значит, мне нужно быть сейчас в Латвии, готовить крепкое колено, чтобы ударить немцам в надлежащее место?

— Крепкое колено не помешает, но сейчас главное — Восточный фронт. — Ленин подошел к этажерке, взял оперативную карту. Неожиданно спросил: — Скажите, как вы относитесь к единоначалию в армии?

— Без единоначалия армия становится ватагой, перестает существовать. А сегодня не времена Степана Разина.

— Значит, вы сторонник единоначалия и контроля? Это превосходно!.. Попросили мы вас приехать потому, что вам необходимо выступить на Пятом съезде Советов. Левые эсеры да и некоторые «левые коммунисты» настроены на авантюру. Тенденции их очевидны. Они хотят вовлечь Советскую Россию в войну с германским империализмом. Мы ждем, что вы поможете эту авантюру разоблачить. Начать войну — значит погубить Советскую власть. До вас доходили вести о наших последних пленумах? Возьмите протоколы, почитайте. Мы сломали старую государственную машину, но без новой нам не обойтись. А разные «левые» не понимают того, что создать революционное государство без дисциплины, без наследования лучшего из буржуазной культуры нельзя. Они напоминают детей, которые любят ломать, но еще не научились строить. Мы вводим единоначалие в армии и в промышленности. Нужно работать, а не митинговать. Расскажите делегатам, что происходит в Латвии, как чувствуют себя немецкие завоеватели. Я не сомневаюсь — левые эсеры на съезде потребуют разорвать отношения с Германией, начать войну, их поддержат «левые коммунисты». Дайте им отпор.

— Владимир Ильич, объясните, пожалуйста, почему «левым коммунистам» прощают их дела? Сколько у них ошибок было!

— Мы кондуитов не ведем, предоставляем возможность товарищам осознать ошибки, взяться за работу. Чем скорее они это сделают, тем лучше для них. Я как-то беседовал с одним путиловским рабочим, — Ленин подошел к Данишевскому, положил ему на плечо руку, — он убеждал меня, что настоящего коммуниста редко можно встретить. В каждом человеке, мол, чужие занозы. Я спрашиваю, как это понять. А вот как: дадут мне партийное приказание, а я против него — это, значит, во мне анархист проснулся; скажут мне — соглашайся на любые уступки с капиталистом, — если соглашусь, во мне еще меньшевик живет. Есть в партии люди, которые не выдавили из себя мелкобуржуазной гнили. Таким нужно лечиться, мы будем помогать. Будем требовать от каждого коммуниста сознательности в исполнении дела, дисциплины, укрепления единоначалия, жестокой борьбы с мелкобуржуазным анархизмом. Нам навязали войну, а на войне как на войне. Мы теперь партия воюющая…

19

Второе заседание Пятого Всероссийского съезда Советов закрылось под вечер 5 июля. Ленин вышел из театра вместе со Свердловым.

Июль плавил Москву. Ветер мел по улицам обрывки газет, шелуху семечек, сухую известь со стен. В пыльном сквере перед Большим театром толпились рабочие, солдаты, доносилась отрывистая речь, порою крепкие слова.

— Любопытно, о чем говорят люди? — Ленин кивнул Свердлову, приглашая подойти к одной из групп спорящих.

— Тут выход один способный — со всем миром не рвать, а герману войну объявить. Станет Россия богатющей державой, — неторопливо говорил кто-то скрипучим голосом, — половина Германии к нам отойдет, а так немцев приходится кормить.

— А ты воевал, дядя?

— Откуда такой воитель выискался?

— Ишь, сразу пол-Германии отхапал! — раздались иронические голоса.

— Оттель, откуда Россия хлеб берет, — невозмутимо продолжал говоривший.

— Что же в Москве оказался? Время-то страдное.

— Машу Спиридонову поддержать приехал.

— Вы смешками доброе слово не сбивайте, граждане-товарищи, — наставительно произнес другой седой спорщик, в поддевке и валяной шляпе, стриженный «под горшок».

— Мало того что Россию продали, теперь всю мануфактуру германцам отдают, — раздался из центра толпы визгливый голос. — Ленин говорил все — мир, мир. Все думали, будет мир, будет довольствие народу. А пришла осьмушка, и то раз в два дни.

— Подручные Спиридоновой стараются, — усмехнулся Ленин, отходя, — нужно настоятельно потребовать от нее публичного извинения в печати за клевету.

— И за сегодняшнее выступление, — добавил Свердлов.

— На роток не накинешь платок. Она депутат, имеет право давать характеристики.

— Но это возмутительно! Заявлять, что вы предаете интересы России.

— Яков Михайлович, подобную фразеологию мы с вами уже слышали. Тут важнее другое — что эта дама и ее друзья задумали. А в том, что они задумали совершить какую-то мерзость, я не сомневаюсь. По городу бродят левоэсеровские агитаторы и мутят народ. Сегодня, не откладывая, нужно созвать фракцию коммунистов — делегатов съезда и направить их в районы Москвы, главным образом в рабочие. Пусть они расскажут, что происходит на съезде, и не только расскажут… Мы обязаны предупредить рабочих Москвы, что левые эсеры снова добиваются разрыва мирных отношений с Германией любыми путями. Сборище истериков и авантюристов. Они рассчитывали на свое большинство на съезде — просчитались! Уверен, что большая часть съезда поддержит резолюцию большевиков. Во многих делегациях нет ни одного эсера.

— Вы уже успели изучить статистику съезда! — не скрывая удивления, воскликнул Свердлов.

На следующий день Ленин с утра работал в своем кабинете.

— Как реагируют на фабриках на выступления левых эсеров? — расспрашивал Ленин всех приходивших к нему. — Знают, что принята резолюция большевиков?

— Я был у ткачей, — рассказывал Дзержинский, — они прямо называют всех этих ораторов болтунами преподобной Марии Трехсвятительской.

— Почему Трехсвятительской? — удивился Ленин.

— На Трехсвятительском Центральный Комитет партии эсеров, — пояснил Дзержинский.

— Какой язык у нашего народа! Щедринский… Жара какая! Вчера Гиль хорошо сострил, что это эсеры своими речами подогревают июль.

— Если этим только и ограничатся, — заметил Дзержинский, — будет хорошо. Что-то «левые» замышляют, судя по разным вызовам их делегатов к Спиридоновой.

— Не закрывайте дверь, прошу, — попросил Ленин Дзержинского, выходившего из кабинета, — пусть хоть немножко просквозит. Какая-то Африка, а не Москва.

Ленин взял со стола папку с бумагами, подготовленную к очередному заседанию Совета Народных Комиссаров, стал просматривать материалы, представленные народными комиссариатами. Затем просмотрел текущую почту, перечитал проект Конституции РСФСР — ее предстояло утвердить сегодня.

«После этого левоэсеровской вольнице с ее областными правительствами и парламентами все пути будут отрезаны, — раздумывал Ленин. — Не понимают, что вчерашнее голосование показало. От них уходят многие члены партии… И среди руководителей явный раскол».

Раздумья прервал долгий звонок внутреннего телефона, соединявшего кабинет Ленина с кабинетом Бонч-Бруевича.

— Убит Мирбах. Сейчас сообщил Чичерин, — доложил Бонч-Бруевич.

— Прошу вас, Владимир Дмитриевич, немедленно поезжайте в германское посольство. Примите меры для того, чтобы вокруг него выставили охрану. Оттуда сообщите мне по телефону, что известно о террористах. Туда выехал Дзержинский? Хорошо. Я приеду с Чичериным и Свердловым.

В пятом часу Ленин возвратился в свой кремлевский кабинет. Вместе с ним приехали Свердлов и Чичерин. Чичерин остался в соседней комнате, чтобы составить телеграмму в Берлин советскому послу Иоффе. Не успели Ленин и Свердлов войти в кабинет, как Горбунов передал трубку Свердлову.

— Яков Михайлович, все время названивают из Большого театра, спрашивают, будет ли вечернее заседание.

— Яков Михайлович, пожалуйста, сообщите в секретариат съезда, что заседание откроется ровно в шесть. — Ленин тотчас же снял телефонную трубку другого аппарата и попросил стенографистку записать его распоряжение.

— Пропускать кроме автомобилей народных комиссаров еще и автомобили боевых отрядов, — начал диктовать Ленин. — Задерживать все автомобили Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Арестовать всех левых эсеров-чекистов, и в первую очередь Александровича. Работников ЧК, сомнительных по партийной принадлежности, привозить в Кремль на выяснение. — Ленин положил трубку.

— Ведь это предательство, Яков Михайлович, — нарушил он молчание. — И Прошьян, и Карелин, и другие клялись перед съездом, что наступает пора, когда наши партии могут слиться.

Ленин подошел к окну, открыл форточку и с жадностью вдохнул насыщенный озоном, пронизанный запахом свежей зелени воздух.

— Какой красивый дождь! Как хорошо… Я думаю… — Он не успел закончить фразу, на пороге кабинета показался встревоженный Горбунов.

— Восстание… в Ярославле… Восстали белогвардейцы, — торопливо произнес он, подавая Ленину телеграмму.

— «Власть захватил «Союз защиты Родины и свободы». Руководит восстанием полковник Перхуров. Вырезан весь состав Совета. Расстрелян Нахимсон…»

Ленин, не дочитав телеграммы, швырнул ее на стол, изо всей силы ударил кулаком по оконной раме:

— Мерзавцы! Это тоже провокация войны. Срочно, Николай Петрович, вызывайте Наркомвоен. Вы, Яков Михайлович, поезжайте на съезд и товарищей из нашей фракции, которые еще не выехали в районы, немедленно командируйте в Сокольники, в Симоновский, в Замоскворечье. Николай Петрович, отправьте это в газету. Сталину и Рыкову — подробные телеграммы об убийстве Мирбаха, о восстании в Ярославле.

— Наркомвоенмор у телефона, Владимир Ильич. — Горбунов передал Ленину трубку.

— Что делается для подавления мятежа в Ярославле? — строго спросил Ленин.

Он слушал объяснения Троцкого, изредка бросал: «Так, так», потом, отсекая воздух ладонью, произнес:

— Все члены ЦК разъезжаются в районы. Урицкий, Заславский выедут в Питер. На вас ответственность за Ярославль. Привлеките Лашевича. Немедленно стягивайте к Ярославлю все силы. Что такое Ярославль, разъяснять не буду. Претензий не предъявляю. Сейчас не до претензий.

Ленин не успел положить трубку, как в кабинет вошел запыхавшийся Бонч-Бруевич.

— Арестован Дзержинский, — еле переводя дыхание, вымолвил он, — в отряде Попова.

Ленин побледнел, как обычно в минуты волнений, спросил:

— Где расположен отряд Попова?

— В районе Трехсвятительского переулка.

— Вы способны сейчас говорить по телефону, Владимир Дмитриевич? Тогда передавайте: временно назначается председателем ВЧК Петерс. Сейчас же арестовать в Большом театре фракцию левых эсеров. Малькову немедленно явиться в Кремль. Разыщите Петерсона и Данишевского. Николай Петрович, вызовите стенографисток. Срочно передайте телефонограммы всем районным комитетам РКП, районным Советам, всем нашим комиссарам в губерниях и республиках. Из аппарата Совнаркома никому не уходить. Поручите ответственным людям опросить все районы, что где происходит. Пусть через отделения ЧК приостановят движение из Москвы и в Москву…

Бонч-Бруевич видел сейчас Ленина таким же, как в дни Октябрьского штурма Зимнего.

Как всегда, в период особого напряжения Ленин становился еще энергичнее. Решения по возникавшим острым вопросам он принимал с такой уверенностью, будто взвешивал их долгое время.

— Вызовите немедленно народных комиссаров. Подвойскому прикажите атаковать мятежников. Если не сдадутся по нашему требованию — уничтожить пулеметами, артиллерией.

В кабинет ветел сопровождаемый Данишевским народный комиссар юстиции тучный, осанистый Стучка. Он уже успел побывать в немецком посольстве и на заседании съезда Советов.

— Левые эсеры восстали, — спокойно сказал Ленин. — Мы располагаем частями, по моему мнению, вполне преданными Советской власти — Латышской дивизией, несколькими рабочими полками. Каково ваше мнение?

— Я уверен, что латышские стрелки будут верны революции, — твердо заявил Стучка.

— Все же прошу вас, — сказал Ленин Данишевскому, — вызвать кого-либо из самых надежных командиров-латышей из охраны Кремля.

После ухода Данишевского Ленин стал рассказывать Стучке, как минут двадцать назад случайный снаряд разорвался над Кремлем.

— Ну какие же это мятежники! Они стрелять не умеют! Сделали один выстрел из орудия по Кремлю и тот, как говорят солдаты, «за молоком».

В кабинет вошли три командира-латыша.

— Восстали левые эсеры, — сообщил им Ленин. — Очевидно, будут пытаться захватить Кремль. Скажите прямо, латышские стрелки дадут им отпор?

— Можете не сомневаться, товарищ Ленин, — заверил один из командиров, — но нужно разведать, чем они располагают, где их части.

— Разведку непременно организуем, — согласился Ленин. — Продумайте оперативный план отражения возможных атак. Я думаю, вокруг Трехсвятительского переулка нужно создать кольцо и локализовать действия мятежников, на окраинах выставить заставы из рабочих полков, чтобы задерживать их, когда они начнут драпать из Москвы. То, что они долго не выдержат, не подлежит сомнению. Возвращайтесь к товарищам, разъясните им, что произошло, и действуйте только по нашему приказу. Связь по телефону и посыльными, пришлите ваших связных сюда.

— Вы ведь, Герман, работали в латышских частях? — спросил Ленин, как только командиры ушли. — Сейчас они на Ходынском поле. Нужно ввести их в город. Скажите, там не пытались вести работу левые эсеры?

— Владимир Ильич, я не был в латышских частях с августа прошлого года. Петерсон рассказывал мне, что левые эсеры пытались проникнуть в части, но им это не удалось.

Данишевский поднялся и, подтянувшись, как бы ожидая приказа, посмотрел на Ленина.

— Прошу вас, — произнес Ленин, одновременно отыскивая какой-то номер в телефонной книжке, лежавшей на столе, — вместе с Петерсоном отправиться в латышские части. Сделайте все для того, чтобы они организованно выступили в город. Я знаю, у них национальный праздник Ивана Купалы. Но ради таких событий праздник можно отложить. — Ленин поднялся из-за стола, подошел к Данишевскому, пожал руку. — Захватите с собой Вацетиса и возвращайтесь вдвоем ко мне.

Данишевский попросил Вацетиса немного обождать его, сам прошел к Ленину. Вацетис присел на стул возле занавешенного окна. В комнате был полумрак, тускло горела слабая электрическая лампочка. Эта комната с зашторенными окнами и тишина напомнили Вацетису штабы больших соединений вблизи линии фронта. Вацетис сидел, мысленно прикидывая силы, способные подавить мятеж левых эсеров. Известно ему было не так много. Кроме двух полков Латышской стрелковой дивизии, пехотной школы курсантов и отряда коменданта Москвы, настоящих боевых частей в городе не было. Только сейчас Вацетис понял, почему в последнее время заместитель начальника ВЧК левый эсер Александрович часто присылал ордера на отправку батальонов Латышской дивизии для подавления каких-то восстаний в Нижнем Новгороде, на Юге. Командиры батальонов, отправленных Вацетисом, сообщали, что в тех местах, куда они прибыли, все спокойно. В середине июня Александрович зачислил самого Вацетиса в состав сотрудников штаба Восточного фронта.

Вацетис был убежден, что мятежники не располагают большими силами. Но, как все военные, не делал никаких выводов до тех пор, пока разведка не проверила численность и состояние противника. Разведка мятежных войск была для него, опытного военного, делом новым. Он знал только, что левые эсеры сосредоточили свои силы в Трехсвятительском переулке и в Покровских казармах, где был расквартирован полк под командованием Венглинского, якобы перешедшего на сторону мятежников. В Ходынском лагере побывали агитаторы левых эсеров, убеждали гарнизон объявить нейтралитет, не оказывать помощь большевикам.

С такими данными трудно составлять план ночной атаки, на котором настаивал Подвойский.

Вацетис взглянул на ручные часы. Истекал первый час ночи.

Из двери на противоположной стороне зала вышел Ленин. Он быстро приблизился к Вацетису, тихо спросил:

— Что вы намерены предпринять? Когда мы сможем атаковать мятежников?..

Вацетис ответил не сразу.

— Обстановка еще не ясна. Положение с каждым часом осложняется. Товарищ Подвойский приказал начать атаку в четыре часа утра. Я прошу отменить эту атаку. Мне нужно объехать город, собрать нужные сведения, узнать больше о силах противника и его дислокации. Через два часа я смогу дать точный ответ на поставленный вами вопрос.

— Я буду ждать вас через два часа.

После разговора с Вацетисом Ленин поручил Данишевскому проверить, как продвигаются с Ходынки латышские полки, где расставляют орудия, и вместе со Свердловым и Бонч-Бруевичем вышел на кремлевский двор.

— Надежно охраняются заложники в Большом театре? — спросил он Свердлова, направляясь к Спасским воротам, от которых каменная лестница вела на Кремлевскую стену.

— Очень надежно.

Свердлов стал рассказывать, как пыталась кликушествовать Спиридонова, как ночью она начала агитировать часовых, рассказывала о себе, убеждала, что мир с немцами приведет Россию к развалу.

— Но на часах стояли люди балтийской выучки, — продолжал Свердлов. — И хотя Спиридонова попробовала даже всплакнуть, слезам не поверили. Конечно, Москва за эсерами не пойдет. Мещане народ трусливый, а рабочие окраины целиком на нашей стороне.

— Звонил Петерс, Яков Михайлович. Говорит, что двор ЧК забит представителями заводов, просят выдать оружие и организовать отряды для борьбы с эсерами. Я посоветовал пока этого не делать. Кажется, с трехсвятительскими бунтарями мы справимся скоро. Кстати, нужно отправить в типографию листовку, чтобы утром жители Москвы получили ее, — сказал Ленин Бонч-Бруевичу. — В листовке рассказать об убийстве Мирбаха, о том, что левые эсеры подняли мятеж, и прямо сказать, в какие сроки он будет подавлен, если эти тупоголовые не поймут сами, что им нужно сложить оружие.

— Поймут, — уверенно заявил Свердлов. — Уже в отряде Попова и в полку Венглинского, что у Покровских ворот, побывали наши разведчики. Полк Венглинского отказался быть соучастником мятежа. В отряде Попова Дзержинский одним своим обликом навел порядок. Там кое-кто понимает, что Попов спровоцировал их. Спиридонова и Камков надеялись, что солдаты из Покровских казарм будут штурмовать Кремль, а они и не думают выходить из казарм.

— Все это так, — сосредоточенно произнес Ленин, — от бандитов можно ожидать всего. Жизнь Дзержинского и других наших товарищей в опасности. Подействует ли на анархистов наше предупреждение, что мы поступим с заложниками из ЦК эсеров так, как они поступят с нашими товарищами?

Ленин молча прошел к угловой башне, стал всматриваться в ночную панораму Москвы. Под облачным небом чернело Замоскворечье. Где-то на Окружной дороге перекликались маневровые паровозы. Ни в Замоскворечье, ни на Таганке, ни на дальних окраинах за полотном Курской железной дороги не было видно ни одного огонька. Набережные Москвы, улицы Замоскворечья, выходившие на реку, были пустынны.

Вдруг вдали загрохотали тяжелые ободья по булыжнику.

— Наша артиллерия идет из Николаевских казарм. Батарея.

— Только одна? — удивился Свердлов.

— Вторая из Латышской дивизии. Восьми орудий хватит, чтобы снести это крысиное гнездо. Два орудия Подвойский направил к Трехсвятительскому. Два выставит у Страстного монастыря на случае если кто-то из отряда Попова попытается прорваться к центру. Они уже отводят свои заставы от Покровки и Солянки. Уверен, что скоро запросят о пощаде…

Ленин долго стоял молча, потом вынул часы:

— Скоро должен вернуться Вацетис. Обещал через два часа дать точный ответ, когда начнем атаку, и предложить план операции. Яков Михайлович, пока я буду беседовать с Вацетисом, свяжитесь с Подвойским. Что там у них? Кроме этого, запросите у Лашевича к утру план подавления мятежа в Ярославле. Кому они намерены поручить разгром савинковцев? Мы расплачиваемся за свою мягкотелость. Там в горсовет, в военные организации пробрались махровые корниловцы. Город небольшой, и они терроризируют население. Пусть Лашевич передаст Троцкому, что нужно на подавление мятежа в Ярославле бросить иваново-вознесенцев. Ивановские ткачи уже имеют опыт. Они крепко проучили калединских казаков на станции Голутвин во время Октябрьского восстания.

Ленин быстро прошел к стене, возле которой стояли Вацетис и Подвойский.

Вацетис сделал несколько шагов ему навстречу и уверенно отрапортовал:

— Не позже двенадцати часов седьмого июля мы будем победителями в Москве.

Ленин обеими руками крепко пожал руку Вацетису:

— Спасибо, вы меня очень обрадовали. Садитесь и расскажите, что происходит в городе. Что делается у левых эсеров? Где наши войска? В каком они состоянии? Как вооружены? Как настроены люди? Никто не ведет агитации среди них, среди латышских стрелков?

Вацетис подробно обрисовал положение советских частей. Возле храма Христа Спасителя сосредоточились Образцовый полк и Первый латышский стрелковый полк с артиллерией. На Страстной площади заняли позицию батальоны Второго латышского стрелкового полка и две батареи артиллерийского училища…

— Мы располагаем гораздо большим, — прервал его Ленин. — Есть Московский артдивизион особого назначения. Есть Первый Московский пехотный полк, он почти целиком из рабочих Рогожско-Симоновского района…

— Левоэсеровские вожди упустили момент для решительных действий, — заключил свой доклад Вацетис. — Если они попытаются перейти в наступление, наши войска готовы дать отпор. К сожалению, я не мог собрать сведений о настроении рабочих промышленных районов города.

— Там здоровые настроения, — сказал Ленин, — настроения боевые. В ВЧК приходят делегации текстильщиков, металлистов, кожевников с просьбой вооружить их. Это наш резерв. После вашего доклада, я уверен, пускать в ход резервы не придется. Как вы думаете ликвидировать мятеж?

— В пять часов утра, — доложил Вацетис, — мы начнем концентрическое наступление всеми четырьмя группами войск. От храма Христа Спасителя, от Кремля, от Страстной и Арбатской площадей. Это наступление завершится штурмом. Как только начнется штурм, наши артиллеристы произведут огневой налет по левоэсеровскому штабу.

Вацетис изложил также план наступления, разработанный для каждого полка по этапам боя.

— Какими резервами вы располагаете?

— Резервы небольшие, — ответил Вацетис. — Инженерный батальон находится на Девичьем поле. Там же два тракторных шестидюймовых орудия. Я вызвал кавалерийский полк из Павловского Посада.

— Это марш на десять — двенадцать часов, — озабоченно заметил Ленин. — Ну, о резервах нужно заботиться командованию округа и согласовать их действия с Латышской дивизией.

Вацетис попросил разрешения уехать.

— Большое спасибо, товарищ. Начинайте действовать.

— Вас вызывает Казань по прямому проводу, Владимир Ильич, — доложил Горбунов. — Мехоношин просит разговора с вами уже второй раз. Он говорит, что в Казани накаленная обстановка, но Реввоенсовет Восточного фронта принимает меры для предотвращения любых выступлений.

Ленин взял трубку. Подвойский не сводил глаз с Ленина, стараясь по выражению его лица угадать, о чем докладывает Мехоношин.

— В Москве мятеж будет ликвидирован сегодня же, — выслушав Мехоношина, сказал Ленин. — Колегаев заявил, что он и казанская организация левых эсеров никакого отношения к мятежу не имеют. Вызовите Муравьева, возьмите его заявление, что он вышел из партии. От должности не отстраняйте, но контролируйте каждый его шаг, постарайтесь направить в одну из частей, где он будет изолирован от общения с другими командирами частей. Посмотрите, как расставлены коммунисты в частях…

— Хорошо, Николай Ильич, что вы приехали, — обратился Ленин к Подвойскому, — дайте карту Москвы и доложите, что вы предприняли вместе с командующим округа.

Ленин стоя выслушал доклад Подвойского, подвинул к себе карту Москвы и попросил указать, на каких заставах находятся полки, численность их, обеспеченность питанием, санитарными отрядами.

— Это бывший Рогожско-Симоновский? — уточнил Ленин, когда Подвойский называл недавно присвоенный номер части. — А матросский отряд? Пошлите из этого отряда несколько человек на охрану телеграфа. Сейчас пришло сообщение, что Фрунзе и Бела Кун вышвырнули оттуда мятежников. Замечательно, что из Сокольников прибыл отряд рабочих на Страстную площадь. Теперь центр недоступен для «трехсвятительцев». Полк латышей, который расположен здесь, в Кремле, получил какое-нибудь задание?

— Мы в этом полку еще не были, Владимир Ильич.

— Обязательно нужно проверить готовность полка. Какие еще части боеспособны?

Зазвонил телефон. Ленин поднял трубку.

— Это хорошо, — похвалил он кого-то. — Попросите вооружить отряды, снабдить их продовольствием, медикаментами и контролируйте их продвижение… Звонил Лашевич, — сказал Ленин Подвойскому. — Ивановская организация мобилизовала всех коммунистов. Создан штаб по ликвидации ярославского мятежа.

Снова зазвонил телефон.

— Слушаю, товарищ Вацетис. Разве в туман нельзя стрелять? Если нельзя стрелять с дальних позиций, подтаскивайте артиллерию к целям… Вацетис говорит, что туман настолько густой, что стрелять нельзя, — вешая трубку, поделился Ленин с Подвойским услышанным. — Оказывается, молодые артиллеристы не умеют пользоваться угломером и картами. В латышских полках появились прокламации эсеров. Разведка доносит, что отряды левых эсеров расположились на крышах и балконах. Вы направляйте действия всех войск так, чтобы противник был зажат в кольцо. Разведку вести непрерывно. Закрыть все проезды к центру, чтобы не только часть — ни один человек не проскользнул.

Город оживал, но не как обычно, встречая утро звуками экипажей, пролеток, солдатских повозок и автомашин, а очередями пулеметов, дробной винтовочной стрельбой. В тумане с трудом продвигались цепи атакующих. Их обстреливали из дворов, из-за дровяных складов.

Ленин не отходил от телефона. Теперь, когда Вацетис лично проверял огневые позиции артиллеристов, он запрашивал через каждые десять — пятнадцать минут штаб округа, вызывая Подвойского.

— Прикажите любыми способами придвинуть артиллерию к Морозовскому особняку и не жалеть здания, — приказал Ленин в двенадцатом часу дня, — дальше затягивать уничтожение этого гнезда невозможно.

Как бы в ответ на это приказание, через несколько минут донеслись артиллерийские залпы. Периодическими очередями разрывало накаленный воздух.

Из штаба доложили, что артиллеристы ведут прицельный огонь по Морозовскому особняку.

— Мятежники разбегаются кто куда, — радостно сообщил по телефону Подвойский.

— Организуйте преследование, — приказал Ленин. — Вы лично ответственны за эту операцию. Мало солдат?.. Поднимите охрану Кремля. Где Дзержинский, другие товарищи?.. Ясно. Куда мятежники направятся? На Курский, на Владимирское шоссе. У них один путь — на Ярославль. Через Сокольники не посмеют. Там рабочие заставы. На Владимирском шоссе Первый рабочий полк? Там им будет расплата за все. Но поиски наших товарищей, задержанных Поповым, продолжайте… С московскими тупоголовыми покончили, — сказал Ленин Свердлову, вошедшему в кабинет. — Пожалуйста, Яков Михайлович, проследите, чтобы немедленно отпечатали листовки о ликвидации мятежа.

Ленин снял трубку, озабоченно назвал номер наркомвоена.

— Лев Давыдович, что происходит в Ярославле?.. О Муроме, Рыбинске мне известно. Почему не информируете о Ярославле?.. Подожгли город? Сейчас же прошу прибыть ко мне с планами подавления мятежа. Еще не разработали? Вы что же, ждете, когда сожгут город и истребят людей? Приходите с Лашевичем, с вашими генералами. План операции должен быть готов в течение двух-трех часов. Сейчас все наличные силы на подавление ярославских мятежников. Мы теперь партия воюющая. Сейчас на Волге решается судьба нашей власти. Мы должны сцементировать армию. Там нужны вожаки-коммунисты. Мы требуем отправки отрядов питерцев на Урал, где особенно тяжело. А в Питере отмалчиваются. Довольны своим благополучием. А там, на востоке, война и с белочехами и за хлеб. Москвичи — молодцы. Загорский сумел организовать мобилизацию коммунистов.

До позднего утра не рассеивался непроницаемый туман. Накаленная в предыдущие дни земля густо парила после вчерашних ливней. Утром Ленин вышел на кремлевскую стену. Город заволокла пелена тумана. Как светляки, изредка вспыхивали огоньки одиночных винтовочных выстрелов. Только сейчас звонил Вацетис. К нему приходила матросская делегация, присланная главарями левых эсеров. На Трехсвятительском переулке задумали вести переговоры с командирами Латышской дивизии. Вацетис не принял матросов, предложил им удалиться к своим главарям.

«Правильно поступил, — думал Ленин, проходя по кремлевской стене. — Это верный признак того, что Трехсвятительский переулок стал капканом для левых эсеров».

В это время над Кремлем разорвался снаряд.

Ленин быстро вернулся в кабинет, попросил дежурную телефонистку немедленно соединить с Вацетисом.

— Как думаете отвечать на обстрел Кремля?

— Уже дан приказ начать наступление со всех сторон, — доложил Вацетис. — К десяти часам достигнем тех рубежей, которые я намечал в плане наступления. Мятежники ведут сильный пулеметный огонь. Будем вводить в дело артиллерию.

20

Вечером шестого июля Муравьева срочно вызвали на заседание Реввоенсовета.

— Получена телеграмма Ленина, — не сводя глаз с Муравьева, сообщил Кобозев. — Левые эсеры подняли мятеж. Пожалуйста, прочтите телеграмму, — попросил Кобозев члена Военного совета Благонравова.

Благонравов, глядя на Муравьева, стал читать телеграмму. После каждой фразы он делал короткую паузу.

Благонравов и Муравьев знали друг друга с дней Октябрьского восстания. Тогда молодой прапорщик Благонравов, назначенный комиссаром Петропавловской крепости, на Военно-революционном комитете с юношеской горячностью заявил, что подполковник Муравьев стал левым эсером ради авантюрных целей.

Муравьев равнодушно прослушал телеграмму, будто известие о мятеже было рядовым сообщением о небольших неудачах на каком-то второстепенном участке фронта.

Наступила долгая пауза.

Всегда сосредоточенный, Мехоношин делал заметки в школьной тетради. Казалось, он проверяет, как в прошлые годы, письменные работы своих учеников.

— Как вы относитесь к мятежникам? — нарушил паузу Благонравов. — Вы ведь тоже левый эсер.

Муравьев спокойно и торжественно, как бы произнося клятву, ответил:

— Я навсегда порываю с партией левых эсеров.

— Что вы намерены делать с левыми эсерами, которые занимают командные должности? — спросил Мехоношин.

— О людях надо судить по их делам, — возмутился Муравьев. — Многие эсеры давно недовольны Спиридоновой и правым крылом руководства партии. Я хорошо знаю, что Колегаев, руководитель Казанской организации левых эсеров, давно уже в оппозиции к Спиридоновой. Могу поручиться, что Колегаев не принимает участия в мятеже.

— Это мы проверим. Мне тоже известны левые эсеры, которые осуждают болтовню о Брестском мире и не поддерживают автономию губерний, — сказал Кобозев. — Мы поручаем товарищу Мехоношину связаться с Москвой, выяснить позиции Колегаева, отношение казанских левых эсеров к московским мятежникам. Товарищ Муравьев будет по-прежнему командовать фронтом, если он на деле порвет с партией левых эсеров. Обстановка требует, чтобы все члены Реввоенсовета разъехались на участки фронта. Необходимо разъяснить бойцам, что произошло в Москве. Что мятеж там будет подавлен, сомневаться не приходится. Пока живет рабочий класс, всех авантюристов постигнет одна и та же участь. Товарищу Муравьеву мы поручим выехать в Мелекесс. Товарищ Благонравов должен побывать в Свияжском гарнизоне. Товарищ Мехоношин поедет в тыловые части. В тылу левые эсеры могут в эти дни проявить активность. Хорошо бы вам, товарищ Муравьев, выступить перед отрядом анархистов-максималистов, рассказать, почему вы порвали с партией левых эсеров, как относитесь к мятежникам.

Поздно ночью к Кобозеву явился с докладом Мехоношин:

— Только сейчас удалось говорить по прямому проводу с Владимиром Ильичем. Он сообщил, что Колегаев отмежевался от политики своего ЦК, не участвовал в подготовке к мятежу. Я рассказал Ленину, что Муравьев заявил о выходе из партии левых эсеров. Владимир Ильич посоветовал запротоколировать заявление Муравьева и установить контроль за ним…

— А что происходит в Казани? — спросил Кобозев.

— В кремле все время митингуют, раздают оружие буквально направо и налево. Максималисты навели пушки и пулеметы на город, заняли вокзал. Там бронепоезд «Свободная Россия». В бывшем дворянском собрании полно офицеров.

— Нужно проверить, — приказал Кобозев, — собирается ли выезжать Муравьев на фронт. Наши политработники получили указание сопровождать его. Там, в пути, его арестуют. Следует сейчас же перевести Казань на боевое положение, разоружить максималистов. У нас есть на кого опереться. Муравьеву передайте — пусть прикажет бронепоезду «Свободная Россия» вернуться на станцию Обсерватория.

Ранним утром Благонравов вошел в вагон Кобозева, стоявший на запасных путях станции Казань.

— Муравьев изменник, Петр Алексеевич, — срывающимся от негодования голосом, сообщил Благонравов. — Он исчез из Казани. Ночью появился на пристани, там его ожидали политработники. Он приказал обезоружить их, запереть в трюм штаб-яхты «Межень». Сейчас она где-то на пути в Симбирск. С Муравьевым его головорезы, часть отряда максималистов, несколько штабных работников.

— Какой негодяй! — вскипел Кобозев. — Кому мы вчера поверили! Нужно немедленно известить всех о предательстве Муравьева.

Дежурный телеграфист принес перехваченную телеграмму Муравьева.

— «Друг Полупанов, я, главнокомандующий всеми вооруженными силами РСФСР, объявил войну Германии. Поворачивай на 180 градусов и вместе с братьями чехословаками двигайся через Москву к западной границе», — прочел Кобозев.

— Сволочь! — выругался Благонравов.

— Вызывайте Инзу, штаб Первой армии, Тухачевского, — спокойно распорядился Кобозев. — Вы, Георгий Иванович, составьте телеграмму, что Муравьев изменник, что всем, кто встретит его, вменяется в обязанность пристрелить на месте, как бешеную собаку!

Зазуммерил телефон. Кобозев поднял трубку. Кто-то произнес еле слышно:

— Комиссар Первой Калнин.

— Пригласите командарма Тухачевского.

— Тухачевский отбыл в Симбирск.

— Зачем? — встревоженно спросил Кобозев.

— По вызову Куйбышева.

— Что вам известно о Муравьеве?

— Не понимаю вопроса.

— Муравьев в Симбирске.

— Не имею сведений. Вчера говорил с нами по телефону, спрашивал, как мы относимся к мятежу левых эсеров.

— Нужно немедленно двинуть войска на Симбирск. Арестовать Муравьева. Все части, находящиеся под его влиянием, изолировать. Выслушайте телеграмму, которую мы сейчас отправляем во все фронтовые города: «Объявляем бывшего главнокомандующего Муравьева, бежавшего сегодня из Казани в Симбирск вместе с народными деньгами, безумным провокатором, изменником революции. Никакой войны Германии, о чем он всюду благовестит, Советы не объявляли. Он сам, назначенный на борьбу с чехословацким мятежом, дал из Симбирска телеграмму всем чехословацким командирам: «Повернуть эшелоны, двигающиеся на восток, кругом и перейти в наступление к Волге». Ввиду этой измены всем соприкасающимся с ним вменяется в обязанность — на месте пристрелить, как бешеную собаку, врага Советской России. Меры к изоляции Симбирска приняты. Революционный Военный совет: нарком Кобозев, наркомвоенмор Мехоношин, политкомиссар Благонравов». Телеграмму получите. Я немедленно выезжаю в Рузаевку.

— Товарищ Кобозев, — доложил Калнин, — у вас очень сложная обстановка. Половина Первой армии отступает в двух направлениях. Собственно, точнее говоря, бежит. Одна часть — к Пензе, другая — к Инзе. Часть армии находится за Волгой. Теперь, после авантюры Муравьева, она отрезана от штаба армии.

— Принимайте все меры, товарищ Калнин, для того, чтобы задержать отступление. Свяжитесь с войсками, которые находятся у Мелекесса. Если понадобится, начинайте разбирать железные дороги. Все резервы направьте к Симбирску.

— Начинаю действовать, — доложил Калнин. — Принимаю командование армией, сейчас вышлю надежных товарищей в Симбирск с поручением отыскать Муравьева и расстрелять. Посылаю также надежных людей для связи с войсками нашей армии, которая находится за Симбирском.

Яхта «Межень» подошла к пристани Симбирска. Муравьев со своим адъютантом Чудошвили стоял на палубе.

— В городе все спокойно, товарищ командующий, — передавая бинокль Муравьеву, доложил адъютант. — Я вам точно докладывал, что на телеграфе в этом городе свои люди. Комиссар Кобозев может слать тысячи телеграмм — ни одна из них не попадет в Первую армию и в ревком.

— Получил ли Тухачевский мою телеграмму? — раздумывал вслух Муравьев.

— Обязательно получил. — Чудошвили стал всматриваться в небольшую группу людей, вышедших встречать яхту. — Кажется, среди штатских только один военный.

В это время спустили сходни. Начальник пристани взбежал по ним и представился Муравьеву.

— Командующий Первой армией Тухачевский здесь? — спросил Чудошвили.

— Приехал за несколько минут до прибытия яхты. Стоял со мной рядом, встречал вас. — Начальник пристани перегнулся через борт и зычно крикнул: — Товарищ Тухачевский! Главнокомандующий просит вас подняться на палубу.

— Не просит, а приказывает! — прикрикнул на начальника пристани Чудошвили. — Военной службы не понимаешь.

Муравьев стоял на спардеке, заложив руки за спину, с каким-то упоением вглядываясь в вечернюю панораму города, обрамленного яблоневыми садами. С той минуты, как он арестовал политработников, сопровождавших ею на фронт, он изменился. Обычно словоохотливый, быстро загорающийся, он стал сдержанным, отказался от участия в банкете, который устроили его телохранители и приближенные в честь нового главнокомандующего всеми вооруженными силами России и правителя «Поволжской независимой республики». Муравьев вместе со штабным офицером составлял планы объединения войск Восточного фронта с чешскими полками и каппелевскими отрядами. Несколько раз ночью он выходил, чтобы лично проверить, как охраняются заключенные в трюм политработники.

Муравьев пристально вглядывался в пейзаж города, старался припомнить, чем известен этот старинный населенный пункт. Кажется, события не жаловали захолустный губернский городок. Они обходили его стороной. Муравьев вдруг вспомнил, что в Симбирске родился Ленин. «Сопоставление для будущих историков, — возбужденно думал он. — В Симбирске родился Ленин и с Симбирска начинается падение диктатуры большевиков. В Симбирске я открываю новую страницу русского народа. Этот город станет историческим. Никто, даже Наполеон, так не поворачивал фронты, как поверну я». Муравьев уже мысленно принимал представителей военных миссий Антанты. «Конечно, они получили уже мою телеграмму и ждут указания места для переговоров. Они будут рады моему патриотическому выступлению. Еще бы! Получить армию в то время, когда каждый солдат на счету. Недаром они предлагали Крыленко за каждого русского солдата по сто рублей. Мы снова откроем Восточный фронт на русско-германском театре».

— Товарищ главнокомандующий, командующий Первой революционной армией Тухачевский.

Голос Тухачевского вывел Муравьева из раздумий.

— Командующий армией! — иронически воскликнул Муравьев, оглядывая Тухачевского с головы до ног.

Загорелый, коренастый, широкоплечий, в бумажной, вылинявшей под степным солнцем гимнастерке, в галифе, в обмотках, порыжевших ботинках, Тухачевский стоял в трех-четырех шагах от Муравьева, держа руку у козырька кожаной фуражки.

— Вы арестованы! — с театральной многозначительностью проговорил Муравьев. Повернулся кругом и, подав знак Чудошвили, распорядился: — Отправьте Тухачевского на станцию, поместите в теплушку и обеспечьте строгую охрану… Беретти пришлет наконец автомашину?

— Все будет выполнено, товарищ командующий. Машина уже ждет вас. Разрешите сопровождать? Равнение направо! Смирно! — прокричал Чудошвили.

Муравьев подошел к трапу, остановился у первой ступеньки, постоял две-три минуты, глядя на Симбирск, и медленно стал спускаться на пристань.

— Бронедивизион построен для смотра, товарищ главнокомандующий, — доложил Муравьеву щеголеватый молодой водитель, распахивая перед ним дверцу автомобиля. — Командир первого взвода прапорщик Иволгин.

— Теперь, поручик Иволгин, поздравляю! — Муравьев пожал руку Иволгину. — Мы снова восстановим звания доблестной русской армии. Чудошвили, в приказ об этом.

«Не подвел Беретти, молодец! Будет полковником», — думал Муравьев в автомобиле по пути к симбирскому вокзалу. Он вспомнил, как направил бывшего поручика командовать дивизионом в Симбирск, как отстаивал его, когда в Реввоенсовет приходили сообщения о ненадежности Беретти и комиссара дивизиона — члена партии анархистов.

На площади перед вокзалом уже был выстроен дивизион. Как только машина приблизилась, Муравьев встал на сиденье, приветствуя командиров и солдат:

— Товарищи красноармейцы! В Москве произошел контрреволюционный переворот. Симбирский Совет и Тухачевский — пособники контрреволюционеров. Они решили поддерживать тех, кто совершил переворот в Москве, пошли против Ленина. Тухачевский отдал приказ арестовать вашего любимого начальника Беретти. Я знаю, вы не допустите этого. Вы — дети революции, вы сами арестовали Тухачевского. Революция наградит вас и не забудет вашу верность Родине. Каждый получит награду по десять тысяч рублей. Но эта денежная награда ничто по сравнению с той славой, которая ожидает вас. Я приказываю вам в боевом порядке, на своих машинах выступить к губисполкому и там действовать по приказу вашего начальника Беретти.

Муравьев ликовал. Он был уверен — город в его руках. Он долго готовился к этой операции, выводя из Симбирска части, состоявшие из рабочих, и перебрасывая с других участков верные ему отряды и дивизион Беретти. По его настоянию командующим симбирской группой войск был назначен левый эсер. Теперь Симбирск его цитадель.

— Начинается история «Поволжской независимой республики», — закончил речь Муравьев. — Я умею побеждать, Я занял Пулково, освободил Одессу, разбил Скоропадского. Я буду победителем и здесь, я буду бить всех, кто встанет на моем пути. Пошлите шесть броневиков к губисполкому. А вы немедленно займите почту, телеграф, все центральные учреждения, — приказал он Чудошвили. — Выпустите из тюрьмы арестованных матросов, создайте из них боевой отряд… Арестуйте членов губисполкома, и прежде всего председателя Гимова. Он не пожелал явиться по моему вызову на «Межень». Доставьте его под конвоем. Я объеду город, а потом в Троицкой гостинице мы соберемся формировать правительство.

Муравьев начал объезд города, стоя на сиденье автомашины. Шесть машин из отряда Беретти двинулись за ним к губисполкому.

Чудошвили также направился к губисполкому. У здания его стоял окруженный латышскими стрелками член губисполкома Варейкис.

— Это что за сборище? Немедленно разойтись! — приказал Чудошвили латышам.

Те продолжали стоять, хмуро и недоверчиво глядя на Чудошвили.

— Вы кто такой, предъявите документы, — приказал Чудошвили Варейкису.

— Это член губисполкома, — сказал кто-то, — наш товарищ.

— Слышите, объявляю, что вы арестованы! — заорал Чудошвили.

— Требую мотивы ареста, — спокойно заявил Варейкис.

— Когда приедет главком, выясним мотивы. Главком Муравьев объявил войну Германии, и мы все будем воевать с немцами.

— Смотри, как бы он сам не оказался под арестом, — засмеялся кто-то из команды.

Чудошвили что-то выкрикнул по-грузински, поспешил отойти от губисполкома.

Латыши с Варейкисом в центре их группы вошли в здание губисполкома.

— Не выходи из здания, — посоветовал Варейкису старший команды. — А в здание мы никого не пустим.

Варейкис поднялся на второй этаж, где размещался президиум губисполкома. В президиуме никого не было, телефон не работал. Варейкис вспомнил, что на третьем этаже помещались латышская рота и пулеметчики. Он прошел к латышам, разъяснил, что случилось. Посоветовал не показываться, пока в зал заседания не придет Муравьев.

— Стойте все время у входной двери в зал, — приказал он старшему пулеметчику Медведеву. — Как только Муравьев станет выходить из двери, обезоружьте его и арестуйте.

Постепенно в зале стали собираться члены губисполкома: коммунисты секретарь горкома Какчуковский, редактор симбирских «Известий» Швер, старейший большевик губернии седобородый неистовый, резкий Фрейман.

Было написано обращение к гарнизону. Вскоре в губисполком пришли делегаты Курского броневого отряда и пулеметной команды, они обещали помочь ликвидировать авантюру Муравьева.

В это время левые эсеры, упоенные легкой победой, распределяли в Троицкой гостинице министерские портфели. Муравьев строчил телеграммы армиям фронта, командованию белочехов, заверял в готовности повернуть Восточный фронт против Германии.

В комнату вошел представитель губисполкома с приглашением Муравьева на заседание фракции большевиков.

— Они, оказывается, обладают здравым смыслом! — довольно воскликнул Муравьев. — Другого выхода у них нет. Сейчас мы отправимся в губисполком и безраздельно утвердим свою власть. Прошу все правительство следовать за мной.

Он вошел в губисполком, прошел в зал заседаний, занял место за столом президиума рядом с председательствующим.

Как только Муравьев вошел в зал, по условному знаку Варейкиса командир отряда, находившегося в засаде, вывел своих бойцов в коридоры.

— Может, перейдем в другое помещение, — предложил командующий войсками симбирской группы, настороженно прислушивавшийся к топоту в коридоре.

— Никуда не будем переходить, — возразил Фрейман, — здесь удобно заседать.

Председательствующий открыл заседание. Предоставил слово Муравьеву.

— Товарищи депутаты Симбирского Совета, я буду говорить с вами как с политическими деятелями. Вам нельзя приказать идти куда-то, как приказывают солдатам. Я должен ознакомить вас со своей программой. Я провозгласил Приволжскую республику, я буду во главе ее до созыва Учредительного собрания. Оно состоится не позже января 1919 года. Я обращаюсь к вам, депутаты, с призывом поддержать меня. Ваш Совдеп авторитетен. Для вас нет другого выхода, кроме поддержки меня. Если вы трезво оцените обстановку, то поймете, что сила на моей стороне. Я мог бы не обращаться к вам. Посмотрите из окна, там на вас наведены пулеметы броневиков. Они в любой момент выполнят мой приказ. По Волге идут вооруженные суда. Сегодня первый день Поволжской республики! Это будет сильная, могучая республика! У нас хлеб. Без нас Центральная Россия не проживет. Мы выработаем условия, которые продиктуем Москве. Прежде всего, мы должны начать войну с Германией. Москва должна согласиться с нами — мы хозяева положения. Мы начинаем объединение патриотических сил страны.

— Вы, Муравьев, изменник! — презрительно глядя на Муравьева, с гневом произнес Фрейман. — Никакую Поволжскую республику мы признавать не должны. В губисполкоме вы не найдете своих сторонников. Вы запугиваете нас огнем пулеметов, но знайте, коммунисты не изменят делу революции. Мы погибнем здесь, но изменников поддерживать не будем.

Муравьев слушал Фреймана, бросая взоры на входную дверь, из-за нее доносились голоса. Гул в коридоре все время нарастал.

— Наведи порядок, — попросил Фрейман Варейкиса.

— Сейчас выясню, что происходит, — сказал Варейкис и вышел из зала.

В коридоре стоял офицер Муравьева.

— Кто вам нужен? Что у вас? — спросил его Варейкис.

— Я со срочными телеграммами по приказанию главнокомандующего товарища Муравьева.

— Давайте мне, я передам ему. Можете быть свободны, — резко приказал Варейкис офицеру.

Тон и решительность Варейкиса подействовали на офицера. Он вручил Варейкису телеграммы.

Возвращаясь в зал, Варейкис просмотрел их: копии приказов Муравьева всем частям фронта прекратить огонь против белочехов и отрядов «народной армии».

Варейкис взял слово. Он говорил о положении дел на фронте, о наступлении чехословаков, об уборке урожая. Он призывал взвесить все обстоятельства, прежде чем решить вопрос об автономии Поволжья.

По лицу Муравьева было видно, как меняется его настроение. Погас в глазах сумасшедший огонь.

В заключение Варейкис огласил телеграммы Муравьева.

Муравьев растерянно смотрел то на членов президиума, то на солдат бронедивизиона, пришедших с ним на заседание губисполкома, на дверь, за которой нарастал шум, топот сапог, стук прикладов. «Ловушка, ловушка, — лихорадочно думал он, соображая, как вырваться из нее. — Нужно уходить немедленно, прорваться к своим солдатам и открыть шквальный огонь по губисполкому». Он посмотрел на солдат, пришедших с ним, кивнул какому-то механику, экипированному в форму гражданского шофера, но тот слушал Варейкиса.

— Пусть солдаты скажут свое слово! — выкрикнул Муравьев, перебивая Варейкиса. — Вот здесь боец Курского бронедивизиона, — он указал на одного из солдат, — он скажет коммунистам, вроде вас и Фреймана, свое последнее слово.

— Скажем, — поднимаясь из-за стола, произнес солдат в черной кожаной форме. — Я боец бронедивизиона Иванов. Муравьев хотел обмануть нас. Он сочинил сказку о каком-то контрреволюционном заговоре в Москве. Он говорил нам, что красноармейцы в политике не разбираются. Мы разобрались. Мы узнали, что в Москве три дня назад левые эсеры начали контрреволюционный мятеж. Его подавили. Советское правительство во главе с Лениным управляет страной. Кроме этого правительства, никакого другого не должно быть. Фрейман говорит правильно. Нельзя изменять делу революции. От имени всех красногвардейцев Первого Курского бронедивизиона заверяю Симбирский Совет, что пулеметы с наших броневиков направлены не против вас, а против тех, кто хотел сделать контрреволюционный переворот. Нам обещали по десять тысяч наградных каждому, но красноармейцы революцию не продают.

Иванов взглядом полным ненависти окинул Муравьева.

«И этот против меня», — подумал тот.

— Не пора ли сделать перерыв? — предложил командующий симбирской группой войск.

— Да, да… Перерыв, — одобрительно откликнулись все, пришедшие с Муравьевым.

— Сделаем перерыв, — согласился Варейкис. Он все время поглядывал на застекленную дверь, за которой виднелся силуэт Медведева, выжидавшего приказа арестовать Муравьева.

— Я пойду успокою отряд, — упавшим голосом промолвил Муравьев, торопливо поднимаясь из-за стола.

Он резким движением отшвырнул стул и строевым шагом подошел к двери, сопровождаемый приближенными.

Муравьев взялся за ручку двери, распахнул ее. Перед ним возникли латышские стрелки, пулеметчики и Медведев. Их штыки были направлены в зал.

— Вы арестованы, — подчеркнуто спокойно заявил Медведев, стоявший впереди латышских стрелков и московских пулеметчиков.

— Как?! — воскликнул Муравьев и, выхватив маузер, начал стрелять.

Медведев схватил его за руку. Муравьев поднял другую руку, с браунингом. Один из стрелков выстрелил в него. Муравьев упал.

Иванов растолкал красноармейцев, выбежал из губисполкома. Команды броневиков окружили его, стали расспрашивать о заседании.

— Пулеметчиков разоружить — и на вокзал. Нужно освободить командующего Первой армией Тухачевского, арестовать Беретти, — приказал Иванов.

После того как сняли караул, Тухачевский спокойно вышел из теплушки, будто заранее знал о таком конце авантюры Муравьева. Иванов доложил ему о заседании губисполкома.

— Командиром бронедивизиона назначаю вас, — сказал Тухачевский, выслушав Иванова. — Сейчас же готовьте его к отправке на фронт. На мелекесско-бугульминском участке отступают наши батальоны. Начальник штаба укажет вам линию, за которую никто не имеет права отходить. Штаб предупредит всех, что перешедшие эту линию будут расстреливаться огнем ваших машин. Я на вас надеюсь!

21

Под вечер десятого июля Ленин пригласил Данишевского к себе.

Казалось, не было шестого июля и огромного напряжения, вызванного утверждением первой советской Конституции на съезде. Ленин был наполнен энергией, она пронизывала каждый его жест, каждое слово.

— Отдохнули, Герман? Теперь собирайтесь в путь-дорогу, немедленно.

Данишевский настороженно взглянул на Ленина.

— Очень важное поручение. Поедете к своим землякам. Только не в Латвию, а в Пензенскую губернию. — Ленин пригласил Данишевского к карте. — Вот здесь находятся части Первой революционной армии. — Он указательным пальцем обвел на карте районы вблизи Симбирска. — На участке Инза — Рузаевка Четвертый латышский революционный полк. Он живет в эшелоне, как в гостинице. Нужно его выдворить и заставить вести полевую войну, а не гоняться за противником по рельсам. Не исключено, что левые эсеры попытаются затеять очередную авантюру в Поволжье. Колегаев, правда, уверял Свердлова, что не имеет отношения к мятежу Спиридоновой. Просил позволить созвать съезд для организации новой партии…

— Новой? После мятежа? — изумился Данишевский.

— Пусть организует. Никаких репрессий к тем, кто понял, куда вели их вожди, мы применять не будем. Пусть собираются, обсуждают, что произошло. Хотят создавать новые партии? Пусть создают. Но одно условие — они должны признать Советскую власть и помогать ей. А сейчас вооружаться, и громить белочехов, и идти войной на кулака. Армия будет воевать за хлеб. Середняк разуверяется в своей крестьянской партии… У нас есть силы сцементировать армию. Это коммунисты Москвы, Иванова, Питера. Они наведут порядок в армии… Вы оказались хорошим организатором, Герман. Мы переключим вас на военную работу, назначим членом Реввоенсовета Восточного фронта… — И, словно считая вопрос решенным, Ленин приказал: — Сейчас же направляйтесь в Оперативный отдел, получайте вагон — и в Пензу.

Начальник Оперативного отдела усталый Аралов встретил Данишевского как старого знакомого.

— Мы уже получили указание Владимира Ильича. Сейчас наши товарищи созваниваются с комендантами. Выясняют, где есть готовый паровоз. Ведь вам можно двумя путями добраться в Пензу — с Павелецкого и с Казанского вокзалов. А пока прошу поужинать со мной.

На тарелке лежали небольшие кусочки черного хлеба, куски воблы, в блюдечке — кусочки сахару.

— Вы не так ее, помните, — посоветовал Аралов, видя, как неловко Данишевский отщипывает куски воблы.

— Как вас встретил Владимир Ильич? Вы впервые у него?

— Какая выносливость у Ильича!.. После таких событий он снова кипуч, полон энергии.

— Это необычно для вас. А мы, оперотдельцы, привыкли к тому, что утром Ильич может уточнить наши сводки, карты. Он ночью сам связывается с фронтами. Можно подумать, что у него железный организм. Могучая воля. Мы в управлении армии упускаем много, а у него столько участков. Наши оперативники, люди академической выучки, поражены, что у Владимира Ильича при его занятости находится время бывать у нас, проверять все лично. Стальная воля — это слишком мягкий эпитет для воли Ленина. Знаете, как был потоплен Черноморский флот?

Аралов стал рассказывать, что ни Глебов-Авилов, ни Шляпников не смогли преодолеть настроений матросов-«леваков», а Ленин заставил выполнить приказ.

Зазвонил телефон.

— Аралов… — поднимая трубку, доложил Аралов. — Сейчас уточню. — Он поднялся из-за стола и, отдернув занавеску с какой-то карты, сообщил: — В Сергиевске, по сведениям на двенадцать ноль-ноль восьмого. Хорошо, исправлю, Владимир Ильич. Выясню, почему не запрашивали… Узнавал, где находится Инзенская дивизия, — сказал Аралов, повесив трубку. — Нас каждый день убеждает в предвидении Ленина. Мы просто дивимся, когда вспоминаем, что он приказал эвакуировать военные и другие склады из Архангельска, где замышляли интервенцию… На совещании по созданию армии он говорил о расписании частей, соединений как старый генштабист. Ленин указал точный срок, девяносто дней, для подготовки красноармейцев. Оказывается, он еще в эмиграции читал литературу по этому вопросу. У него интуиция — чувствует замыслы врага по каким-то порою второстепенным признакам. Редкий дар.

Аралов так увлекся, что не заметил, как в комнату вошел сотрудник Оперативного отдела.

Тот, выждав паузу, доложил:

— На Казанском вокзале готовы паровоз и теплушка. Комендант выделил двух красноармейцев для охраны. Наша машина уже пришла.

— Смотрите, как все организовано! — воскликнул Аралов. — Ну, в добрый путь, товарищ Данишевский. Связывайтесь с нами.

22

Радушно встретил Ленин рабочего Каюрова, коммуниста-подпольщика, воспитанника партийной школы в Лонжюмо, члена Выборгского районного комитета РСДРП(б) и исполкома Выборгского районного Совета.

— С какими делами, заботами, новостями? — живо расспрашивал он, пожимая руку Каюрову. — Садитесь, выкладывайте. Где вы сумели так поправиться, загореть? — Сам сел напротив Каюрова.

— На Волге побывал, в Симбирской губернии, Владимир Ильич. Получил отпуск, потянуло в родные края. Не был там давно, и от сына тревожное письмо пришло. Кулаки с левыми эсерами верховодят в деревне. Хорошо, что вовремя приехал, сына арестовали, еле добился освобождения. Зверье, — возмущенно делился своими наблюдениями Каюров. — Стал говорить, что творится в Питере, как падают на заводах люди от голода, что, мол, помощь нужна. А кулаки свое талдычат: «Не дадим ни одного фунта по твердым ценам». Кулак верховодит в деревне, беднота запугана.

— Что же, по-вашему, мы должны делать? Ждать, когда кулаки начнут открыто восставать против нас? — спросил Ленин.

— Самое первое, Владимир Ильич, — бросить агитаторов в деревню. Крестьяне толком не знают, что такое Советское правительство, что им несет Советская власть. Эсеры сочиняют все, чтоб против нее народ поднять. Им не только кулачье, но и бедняки верят. Про вас разные небылицы пускают. Пользуются тем, что под Симбирском был помещик Ульянов, вас его наследником сделали. Хлеба у мужиков много. Нужно его скупать. Поднять цены на хлеб, не жалеть керенок. Петроградцев послать в деревни — они бедняков сумеют защитить и сами от голода спасутся. Беднота в поддержке нуждается. Кулаки ее зажали так, что все под страхом ходят, боятся даже признаться в доверии к Советам. Отряды, которые приедут, вооружить надо. В деревнях теперь оружия немало. Его с собой солдаты с фронта привезли.

— Вы правильно обстановку оценили, товарищ Каюров. Нужно питерцам выезжать на Волгу. Покажите пример, создайте продотряд. Я напишу Зиновьеву, Лашевичу, Стасовой. Кулак пошел на нас войной. И нам нужно не обороняться, а наступать. Мы уговаривать кулака не будем. Пусть вопят эсеришки, что мы применяем насилие… Мы не христосики.

Каюров понял, что рассказывал Владимиру Ильичу, как о первооткрытии, о том, что ему было уже известно по сообщениям ходоков и делегатов с мест.

— Вы своим живым рассказом о деревне, товарищ Каюров, еще раз подтвердили, что кулак начал необъявленную войну. И миндальничать с ним мы не имеем права. Не слушает наших приказов — применим власть, пошлем в деревню наше войско — продотряды из рабочих. Декрет о комбедах читали?

— Прочел. Я сразу понял, кто его писал, кто придумал сельскую бедноту объединить.

— Кто же?

— Ваш зачин.

— Ан и не угадали. — Ленин, улыбаясь, смотрел на Каюрова. — Цюрупа эту замечательную идею предложил, он и проект декрета готовил… Беру с вас слово, товарищ Каюров, что, как только приедете в Питер, приметесь за организацию рабочих продовольственных отрядов, — прощаясь, говорил Ленин. — Завтра зайдите к Горбунову, я оставлю у него письмо петроградским рабочим.

Когда на другой день Каюров зашел к Горбунову, тот вручил ему письмо.

— Владимир Ильич передал, что можете ознакомиться с ним, — сказал Горбунов. — Оно поможет вам выполнить его поручение. Прочтите, а потом я законвертую. Садитесь за стол дежурного секретаря.

Каюров дважды перечитал письмо к питерским рабочим.

«Дорогие товарищи! — писал Ленин. — Пользуюсь поездкой в Питер т. Каюрова, моего старого знакомого, хорошо известного питерским рабочим, чтобы написать вам несколько слов.

Тов. Каюров побывал в Симбирской губернии, видел сам отношение кулаков к бедноте и к нашей власти. Он понял превосходно то, в чем не может быть сомнения ни для одного марксиста, ни для одного сознательного рабочего: именно — что кулаки ненавидят Советскую власть, власть рабочих и свергнут ее неминуемо, если рабочие не напрягут тотчас же все силы, чтобы предупредить поход кулаков против Советов, чтобы разбить наголову кулаков прежде, чем они успели объединиться.

Сознательные рабочие могут в данный момент осуществить эту задачу, могут объединить вокруг себя деревенскую бедноту, могут победить кулаков и разбить их наголову, если передовые отряды рабочих поймут свой долг, напрягут все силы, организуют массовый поход в деревню.

Сделать это некому, кроме питерских рабочих, ибо столь сознательных, как питерские рабочие, других в России нет. Сидеть в Питере, голодать, торчать около пустых фабрик, забавляться нелепой мечтой восстановить питерскую промышленность или отстоять Питер, это — глупо и преступно. Это — гибель всей нашей революции. Питерские рабочие должны порвать с этой глупостью, прогнать в шею дураков, защищающих ее, и десятками тысяч двинуться на Урал, на Волгу, на Юг, где много хлеба, где можно прокормить себя и семьи, где должно помочь организации бедноты, где необходим питерский рабочий, как организатор, руководитель, вождь.

Каюров расскажет о своих личных наблюдениях и убедит, я уверен, всех колеблющихся. Революция в опасности. Спасти ее может только массовый поход питерских рабочих. Оружия и денег мы им дадим сколько угодно.

С коммунистическим приветом Ленин.

12.VII.1918».

23

После оккупации Мурманска союзники начали занимать другие населенные пункты Кольского полуострова. К началу июля отряды союзников находились в Мурманске, Кеми, Кандалакше, Печенге. Нота Наркомата по иностранным делам представителям США, Англии и Франции с требованием вывести военные корабли из советских территориальных вод осталась без ответа. В Мурманске по-прежнему стояли на рейде французский крейсер «Адмирал Об», британский броненосец «Глори», американский крейсер «Олимпия». Англо-французские войска захватили северную часть Мурманской железной дороги. Ночью 2 июля вблизи Архангельска появился первый иностранный крейсер.

Было очевидно, что союзники подготавливают оккупацию Архангельского края.

Чрезвычайный комиссар по Архангельскому краю Кедров выехал с докладом в Москву. На Северном вокзале его встретил работник Совнаркома, специально присланный Лениным.

— Как здоровье Ильича? Как он настроен? — озабоченно расспрашивал Кедров своего спутника по пути в Кремль.

— Здоровье, кажется, хорошее, а настроение отличное, — ответил сотрудник Совнаркома.

— Отличное настроение?! — удивленно воскликнул Кедров и недоверчиво посмотрел на своего спутника. — Отличное настроение в такие дни? Ведь вся страна в железном кольце. Выход к морю только у нас, на Севере, но и тот скоро будет закрыт.

Но спутник Кедрова не обманывал, говоря об отличном настроении Ленина.

— Поморскому витязю добрый поклон, — товарищеской шуткой встретил Кедрова Ленин. — Ну, рассказывайте, кто там прогуливается по нашему Студеному морю? Под какими флагами пираты? Что в Архангельске? Какое правительство заготовили англо-французские оккупанты?

Кедров начал докладывать о состоянии в крае, о работах по эвакуации материальных ценностей.

Ленин порой шутя намекал на упущения, ошибки.

Кедров, знавший Ленина по подполью, по эмиграции, еще раз убеждался, что Ленин оставался верен себе: с трудностями возрастали его энергия, бодрость, уверенность.

Кедров видел, что Ленин, слушая его доклад, продумывает оборону Севера.

Неожиданно в кабинет вошел Троцкий в черном кожаном костюме и авиаторском картузе с очками на околыше. Он задал Кедрову несколько вопросов о работе Беломорского военного округа, о том, что успели сделать за два месяца со дня его создания. Спросил, как работает бывший генерал Самойло, назначенный начальником штаба округа.

— Со дня на день можно ожидать интервенции, — предупредил Троцкий. — Не случайно в Белом море крейсирует английская эскадра.

— Разве есть суждение, что случайно? — спросил Ленин.

— Товарищу Кедрову следует немедленно выехать обратно в Архангельск, — сказал Троцкий.

— Почему немедленно? — возмутился Кедров. — Для того чтобы дать отпор интервентам, нужно иметь боевые силы. В моем распоряжении их почти нет. К тому же я хочу отдохнуть день-два.

— А, передышку запросил, — звонко рассмеялся Ленин. — Пусть отдохнет. Но возвращаться в Архангельск он должен с воинской частью, получив несколько орудий и пулеметов. Встречать всех, кто ступит на нашу землю, огнем. Обязательно закройте устье Двины. Если интервенты попытаются наступать по Двине, взорвите два ледокола, загородите реку. Все пароходы из Архангельска сейчас же выводите и создавайте свою флотилию. Северную Двину нужно перегородить в нескольких местах. Срочно начинайте вывозить наиболее ценное из Котласа и уже сейчас готовьтесь к взрыву тех ценностей, которые расположены на Северной Двине.

Записывая приказ Ленина, Кедров чувствовал, что он был рожден задолго до его приезда, после переговоров с Архангельском, с Беломорским военным округом, с другими населенными пунктами Севера.

В каждой фразе, произносимой Лениным, он видел глубокий анализ обстановки и железную логику единственно приемлемого решения. Он изредка поглядывал на Троцкого, который выслушивал указания Ленина, не дополняя и не расширяя их. Да и что мог добавить человек, только в последние минуты пришедший к выводу, что союзники готовят интервенцию, который обязывал его, Кедрова, выехать в Архангельск для организации сопротивления, не посчитав нужным осведомиться, какие силы имеются в распоряжении чрезвычайного комиссара Севера! Кедров вспомнил, что несколько дней назад по поручению Ленина приезжал в Архангельск сотрудник Оперативного отдела, а от Троцкого не было даже письменного запроса о событиях и обстановке. «Выедет, когда можно будет расписаться в победе, — подумал Кедров. — Как под Пулково, после того как Красное Село заняли путиловцы, для того чтобы написать громкий приказ».

24

Имперский советник Рицлер, стоя рядом с Чичериным, молча рассматривал приемную Совета Народных Комиссаров. Она поразила его своей строгостью и непритязательностью обстановки. Видно было, что эту большую комнату не ремонтировали долгие годы, только помыли стены и потолок. Сквозь незащищенные жалюзи и гардинами окна июльское солнце накалило комнату. Рицлер в своем расшитом мундире дипломата изнывал от жары, отирал платком розовый подбородок, не отводя взгляда от противоположной двери, из которой должен был появиться Ленин.

Наконец дверь открылась, Ленин прошел на середину комнаты. Рицлер и Чичерин встали ему навстречу. Рицлер развернул хрусткий лист бумаги и, поклонившись, стал читать заявление немецкого правительства. В нем перечислялись все случаи выпадов против немецких подданных, аккредитованных при посольстве, какие-то попытки вооруженного нападения на сотрудников посольства, указывалось на убийство Мирбаха.

Чичерин внимательно смотрел на Ленина, который ни одним движением не выдавал своего отношения к заявлению немецкого правительства, заканчивавшемуся категорическим требованием обеспечить пребывание в Москве немецких вооруженных сил для охраны посольства и подданных его величества кайзера Вильгельма.

Закончив чтение, Рицлер сделал шаг вперед и протянул заявление. Он ожидал, что Ленин примет эту дипломатическую бумагу. Но Ленин смерил Рицлера взглядом, в котором ясно было выражено его отношение к заявлению. Это был твердый взгляд человека, возмущенного наглыми требованиями.

Рицлер растерянно взглянул на Чичерина и вздернул острый, покрытый розовым жирком подбородок.

— Я внимательно выслушал вас, господин поверенный в делах, — спокойно произнес Ленин, всовывая левую руку в карман. — Мы не можем удовлетворить требований вашего правительства. Желание вашего правительства ввести вооруженные соединения в Москву является беспрецедентным. Оно нарушает дипломатические отношения между нашими странами, является открытым посягательством на суверенность Советской России. Наши страны заключили мир. Никакая другая армия, кроме нашей, не должна быть расквартирована на территории России, а тем более ее столицы Москвы. Таково наше решение, от которого мы не отступимся. Я обращаю внимание вашего правительства на то, что в последнее время оно допускает акции, противоречащие договору о мире между нашими странами. Ваши войска вторглись на Дон и в Крым. Ваше требование передать наш Черноморский военный флот вашему государству не соответствует мирному договору. Соблаговолите довести до сведения вашего правительства мой ответ.

Рицлер был ошеломлен этим категорическим отказом. Он ожидал вопросов, каких-то согласований, думал, что после убийства Мирбаха Советское правительство сможет возражать лишь против числа солдат, которых немецкое командование решило разместить в Москве.

Рицлер стоял, раздумывая, как поступить. Он склонил голову, как после прослушивания приговора, не подлежащего апелляции. Он ждал, что Чичерин даст какие-то разъяснения, но Чичерин даже не удостоил имперского посланника взглядом. Казалось, он был поглощен своими мыслями.

После долгой паузы Рицлер, угловато поклонившись, повернулся и вышел из приемной.

— Так и будем поступать впредь, — сказал Владимир Ильич, подойдя к Чичерину. — Наглейшая публика! Вздумали получить компенсацию за убийство Мирбаха!

— Не осмелятся ли они начать военный конфликт? — Чичерин настороженно посмотрел на Ленина.

— Нет, Георгий Васильевич, у них силы на исходе. Они захватили Крым и Дон только потому, что у нас там не было войска. Они опасливо вводят части на нашу территорию. Украинские партизаны превосходно знакомят их с яростью народа. Немецкое командование больше канонад боится проникновения большевистской агитации. В Австрии отлично действуют бывшие военнопленные, возвратившиеся из России. Немцы могут еще прихватить территорию на юге, но теперь это не страшно. Они могут предъявить нам новые кабальные условия, может быть, придется согласиться с материальными требованиями, ради того чтобы по-прежнему выигрывать время. Скоро они обожрутся и лопнут. Может быть, даже этой осенью. От моего имени обяжите Иоффе убедить немецких дипломатов, что поставки оружия атаману Краснову только усиливают «добрармию». С Северного Кавказа товарищ Серго сообщает, что у солдат «добрармии» захватывают немецкое вооружение. Если немецкие дипломаты не туполобы, они поймут, что вооружают ставленников Англии и Франции.

Из дневника Огюста Жозье.

24 июля 1918 г.

«Я знал, к чему приведет меня открытое высказывание симпатий к новой власти России. Уже по тому, как печатались мои корреспонденции, я понял, что редакция ожидает от меня какой-то иной информации, каких-то иных сообщений. Мои коллеги журналисты советовали мне поступить иначе — плыть по течению, которое определяет редактор. Но это означало изменить правде. Я обязан перед своей совестью говорить то, что вижу. А вижу я народ и его вождя. Народ, который сам создал свои формы правления. Только недавно я узнал, что первые Советы созданы иваново-вознесенскими рабочими в 1905 году. А Ленин самый яркий народный вождь, какого знала история. Когда я читаю теперь изредка доходящие к нам зарубежные газеты, мне понятно, что никто из редакторов самых «влиятельных» изданий не понимает того, что происходит в России. Ленин ничего не навязывает народу. Он изучает психологию масс и помогает им осуществить свои желания. Когда принимали Декрет о земле, он прямо заявил, что партия будет идти за народом, даже если он ошибается.

Ленин всегда советуется с народом. Любой важный декрет издается только после того, как проект всесторонне и обстоятельно обсудят и одобрят самые широкие круги тружеников.

Декрет о Красной Армии можно было принять уже в декабре. Но проект этого декрета был предложен рабочим и солдатам для обсуждения.

После Октябрьской революции советские органы даже к контрреволюционерам применяли мягкие меры наказания. Никто из амнистированных Советской властью: ни Краснов, ни Пуришкевич, ни Чернов, ни анархисты — не имеет мужества и совести заявить о том, что их не преследовали, не наказывали.

Все эти истерические крики о большевистском насилии — словесная завеса, для того чтобы оправдать интервенцию в эту страну, истерзанную войной, переживающую страшную разруху и дикий голод.

Все заверения дипломатов, что интервенция призвана спасти русский народ, прозрачны, как кисея. Все страны Антанты потянулись к русской земле, потому что она неизмеримо богата, потому что для грабежа тут широкий простор.

Я знаю, честные люди Европы способны понять, что скрывается за призывами уничтожить большевизм, как страшное зло.

В эти месяцы я не раз задавал себе вопрос: что такое большевистская революция? Чего хотят большевики? Что они совершили? Где должно быть мое место? У меня было немало возможностей покинуть эту страну. Но я не мог этого сделать. Сначала я органически чувствовал, что нахожусь среди народа, который пролагает путь в будущее. Я видел неприятные картины, нередко встречался с произволом грубых людей, примитивно понимающих задачи большевиков. Но вместе с тем только слепой мог проходить мимо героизма народа, только глухой мог не слышать прекрасного звучания революции.

В великом единстве рабочих в дни наступления немецкой армии на Петроград я почувствовал, что идеи партии — это идеи народа. Теперь, после подавления мятежей в Москве, Ярославле и других городах, я убедился, как ненавистны народу все политические интриганы и что есть только одна партия, которой он доверяет свою судьбу.

Я долго раздумывал над тем, почему народ идет за большевиками, а не за левыми эсерами, меньшевиками, анархистами. Ответ один. Большевиками руководят люди во главе с Лениным, для которых интересы трудового народа являются кровными и безраздельными. А в других партиях руководители, да и многие активисты, увлечены защитой своего престижа, своих схем, оторванных от жизни. Более того, они не верят в силы народа. Все заявления мартовых, спиридоновых, черновых о том, что в России пока нет условий для социалистической революции, что народ не вызрел для нее, оскорбили лучших людей рабочего класса и крестьянства. Даже те, которые когда-то доверяли лидерам левых эсеров, меньшевиков и анархистов, теперь порывают с ними, уходят от них.

Недавно в английской газете я прочитал нелепое эссе о том, что большевики расправились с левыми эсерами, как Иван Грозный с приближенными боярами. Это галиматья. На днях я встретил Колегаева — одного из лидеров левых эсеров, он отказался поддерживать мятеж Спиридоновой. Колегаев и его друзья создают новую партию — коммунистов-народников. Им никто не запрещает готовиться к съезду. Существуют группы анархистов, группы социал-демократов интернационалистов.

Я слышал, что в Москве в подполье существуют какие-то антибольшевистские группы, что они готовятся к террористическим актам против руководителей правительства. О мужестве лидеров партии большевиков можно судить по их вождю. Ленин почти ежедневно выступает на открытых митингах, на заводских площадях. Желание говорить с народом, разъяснять ему, что происходит в стране, вдохновлять его на битвы с врагами революции и голодом — для него сильнее любых угроз, любых страхов и опасений за свою жизнь.

Левые эсеры и меньшевики имеют право так же, как большевики, выступать на митингах, организовывать эти митинги. Но они читают лекции в небольших клубах для кучки людей, ненавидящих Советскую власть.

На этих камерных собраниях они провозглашают анафему Советской власти. Левые эсеры и меньшевики прямо заявляли до недавнего времени о том, что нужно распустить Совнарком, устранить большевиков из Советов.

Только враги народа могут в дни испытаний требовать ликвидации центрального правительства.

Это понимают люди труда. Со своими речами меньшевики боятся выступать на рабочих митингах. Правда, им удается подбивать голодных людей на протесты и даже организовывать забастовки. Но это — частные случаи. Весь корреспондентский корпус, за исключением некоторых честных корреспондентов, сразу же сообщает Европе о «мятежах» в Москве.

Я не могу фальсифицировать подлинные явления жизни. Поэтому мне мой шеф прямо заявил, чтобы я покончил с восхищением большевистской революцией».

25

— Получил замечательное письмо от нашей Клары, — сказал Ленин, едва переступив порог квартиры. — Ты послушай, Надя, что она пишет: спартаковцы «головой и сердцем» с нами. Рабочий класс Запада поможет нам.

— Пришло по почте? — спросила Надежда Константиновна.

— Принесла по ее поручению Герта Гордон. Шло оно долго — месяц. Завтра я пошлю Кларе ответ.

Утром следующего дня перед началом заседания Совнаркома Ленин написал Кларе Цеткин:

«Глубокоуважаемая товарищ Цеткин!

Большое, горячее спасибо за Ваше письмо от 27/6, которое мне принесла товарищ Герта Гордон. Я сделаю все, чтобы помочь товарищу Гордон.

Нас всех чрезвычайно радует, что Вы, товарищ Меринг и другие «товарищи спартаковцы» в Германии «головой и сердцем» с нами. Это дает нам уверенность, что лучшие элементы западноевропейского рабочего класса — несмотря на все трудности — все же придут нам на помощь.

Мы теперь переживаем здесь, может быть, самые трудные недели за всю революцию. Классовая борьба и гражданская война проникли в глубь населения: всюду в деревнях раскол — беднота за нас, кулаки яростно против нас. Антанта купила чехословаков, бушует контрреволюционное восстание, вся буржуазия прилагает все усилия, чтобы нас свергнуть. Тем не менее мы твердо верим, что избегнем этого «обычного» (как в 1794 и 1849 гг.) хода революции и победим буржуазию.

С большой благодарностью, наилучшими приветами и искренним уважением

Ваш Ленин.

P. S. Моя жена просит передать Вам особый привет. Товарищу Хошка (его речь, так же как Вашу статью, мы перевели) и всем, всем друзьям наилучший привет!

P. S. Мне только что принесли новую государственную печать. Вот отпечаток. Надпись гласит: Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

26

Сразу стало тесно в большой узкой комнате гостиницы «Метрополь». Ее заполнили питерские добровольцы из рабочего отряда. Их уже ожидали Ленин и Свердлов. Ленин приветливо смотрел на знакомых выборжцев.

— Заслушаем сообщение товарищей, из кого составлен петроградский продовольственный отряд, какие задачи они намерены решать, — предложил Свердлов, когда все уселись.

Ленин утвердительно кивнул.

Каюров стал знакомить Ленина и Свердлова с составом отряда, с задачами, какие они собираются решать, с тем, что для отряда отобрали на петроградских складах, как вооружили.

— Будем организовывать комбеды в деревнях, — уверенно говорил Каюров. — Добывать хлеб для Питера. Если кулаки применят оружие, сумеем ответить.

Свердлов, вслушиваясь в рассказ Каюрова, переглядывался с Лениным. Только накануне, беседуя с ним и Цюрупой, Владимир Ильич делился своими взглядами на борьбу с кулаками, на армию продовольственных отрядов, способную вести беспощадную войну с кулаком. «На войну отвечают войной и разбивают врага без пощады», — сказал тогда Владимир Ильич.

Свердлов чувствовал, что Ильич был особенно рад тому, что первыми организовали отряд коммунисты Выборгского района.

— Значит, поняли в Питере свою ошибку? — спросил Ленин.

— Поняли, да не все, — с досадой сказал Каюров. — Зиновьев и Лашевич снова против ваших указаний. Мол, нельзя ослаблять силу Питера…

— Выборжцы сразу поддержали ваш замысел, — дополнил Каюрова большевик-подпольщик Гордиенко. — Женя Егорова собрала бюро райкома. Прочла ваше обращение. Стала записывать добровольцев в рабочий отряд. Желающих оказалось много. Бюро райкома выделило тройку, я в нее вошел, наказало составить отряд не только из членов партии, но и беспартийных. Мы отобрали молодых и старых, так, чтоб были кузнецы, столяры, жестянщики, плотники, бухгалтеры, и машинистку включили. А потом пришла ваша телеграмма о посылке питерцев в армию. Создается другая группа. Ее Чугурин возглавляет.

— Что ж, придется еще раз объяснить питерским руководителям их ошибку, — сказал Ленин. Он поднялся из-за стола, подавшись всем корпусом вперед, словно желая быть ближе к продотрядникам, провел по лбу ладонью.

— Отряд вы создали боевой, — начал он свою речь. — Но нужно ясно видеть цель, зачем мы создаем такие отряды. Кулак использует все, чтобы давить на бедноту, мешает ей стать союзником Советской власти. Он действует подкупами, угрозами, силой. Вырвать бедноту из цепких рук кулака, привлечь на сторону бедноты середняцкую массу крестьянства — главная наша задача. Иначе нас захлестнет мелкобуржуазная стихия. В деревне классовая борьба накалилась. Направлять ее должны пролетарии.

Ленин стал перечислять конкретные задачи отряда.

— Думаю, отряд дробить не надо, направим вас в распоряжение народного комиссара по продовольствию Цюрупы для работы в прифронтовой полосе, — сказал он в заключение.

Тотчас же по возвращении в Кремль Ленин набросал записку Зиновьеву.

«Сейчас получились известия, что Алексеев на Кубани, имея до 60 тысяч, идет на нас, осуществляя план соединенного натиска чехословаков, англичан и алексеевских казаков. Ввиду этого и ввиду заявления приехавших сюда питерских рабочих, Каюрова, Чугурина и других, что Питер мог бы дать вдесятеро больше, если бы не оппозиция питерской части Цека, — ввиду этого я категорически и ультимативно настаиваю на прекращении всякой оппозиции и на высылке из Питера вдесятеро большего числа рабочих. Именно таково требование Цека партии.

Категорически предупреждаю, что положение Республики опасное и что питерцы, задерживая посылку рабочих из Питера на чешский фронт, возьмут на себя ответственность за возможную гибель всего дела.

Ленин

NB: Вернуть мне эту бумагу с пометкой, во сколько часов передана она в Питер в Смольный. Ленин».

Он приказал немедленно передать ее по прямому проводу в Петроград.

Вслед за этим в Петроград была отправлена телеграмма:

«Мы объяснились с прибывшей сюда агитационно-продовольственной группой Выборгского района. Такого рода группа несомненно очень нужна и сыграет крупнейшую роль в Казанской губернии, куда она направляется.

Но сейчас есть не менее острая потребность в партийных работниках, которые могли бы на чехословацком фронте просвещать, объединять и дисциплинировать советские войска. Продовольственная задача не может быть разрешена без подавления чехо-белогвардейского мятежа. Сюда необходимо сейчас направить многочисленных активных, боевых партийных работников. Жалоба Петрограда на то, что мы обезлюживаем Петроград, неосновательна. Где же брать лучших агитаторов и организаторов для общегосударственных задач, как не в Петрограде? Москва дала нам уже около 200 агитаторов-комиссаров на чехословацкий фронт. Петроград должен дать не меньше. Желательны бывшие военные, но не обязательно: достаточно быть твердым, преданным революционером, чтобы оказать неоценимые услуги делу борьбы против волжской и уральской контрреволюции.

Ждем вашей энергичной и скорой поддержки, товарищи!

По поручению ЦК Российской партии коммунистов

Ленин. Свердлов».

Из дневника Огюста Жозье.

30 июля 1918 г.

«Сегодня в «Известиях» опубликовано сообщение об экстренном заседании ВЦИК, Московского Совета и Центральных профсоюзных организаций — социалистическое отечество в опасности, все должно быть подчинено отражению натиска чехословаков. Восточный фронт признан главным.

Со всех сторон развернулась бешеная атака Советской России. Идет наступление на Казань, Архангельск. Создаются различные правительства. На Волге после занятия Самары возник Комуч — Комитет членов Учредительного собрания.

Нет сомнения, что, заняв Архангельск, англичане сформируют удобное для них «правительство». В состав этих не известно кем избранных «правительств» входят эсеры, меньшевики, кадеты.

В Москве мобилизуют коммунистов на Восточный фронт».

27

Штабную тишину Оперативного отдела Народного комиссариата по военным делам нарушили необычные посетители, вызванные из разных городов России по распоряжению Ленина. Накануне их приезда начальник отдела поручил подготовить карты обстановки на всех фронтах и обзор военных действий. Старший сотрудник отдела Кузьмин, нередко докладывавший Ленину обстановку на фронте, был озадачен:

— Семен Иванович, я должен знать, для какой аудитории готовить их.

— К сожалению, никто не знает, кого пришлют. Наверное, придется делать популярный обзор. Владимир Ильич придает большое значение этому совещанию, сказал, что обязательно приедет сам. Попробую во время регистрации выяснить образовательный ценз, военную подготовку вызванных на совещание.

После регистрации выяснилось, что приехали главным образом рабочие с низшим образованием — ткачи, токари, кожевники, грузчики, водники. Многие из них участвовали в боях на русско-германском фронте, но только один имел чин прапорщика.

Посреди большого зала стоял стол, вокруг — табуретки и скамейки, на стенах были развешаны оперативные карты.

Ленин приехал за несколько минут до начала совещания. Он прошел к столу, просмотрел список участников совещания, заполнивших зал.

— Представлены почти все города Центральной России. Жаль, нет Севера и Сибири. К ним нужно, товарищ Аралов, послать ваших сотрудников, пусть соберут совещания, расскажут о положении на фронтах. И сами на месте ознакомятся с обстановкой. Как бы ни были хороши и достоверны донесения и сводки, они полной картины не воссоздают… Товарищи рабочие, — обратился Ленин к собравшимся, — разгорается война не на жизнь, а на смерть с нашими внешними и внутренними врагами. Мы не хотели и не хотим войны. Нам ее навязывают империалисты и контрреволюционеры-монархисты. Нам остается только воевать. Мы не можем позволить, товарищи, чтобы враги народа задушили великую пролетарскую социалистическую революцию!

— Не можем, товарищ Ленин! Не позволим! Отстоим революцию! — раздалось из зала.

— Ваши голоса, — продолжал Ленин, — убеждают, что рабочий класс не позволит империалистам и контрреволюционерам-монархистам свершить свое грязное дело. Положение, товарищи рабочие, чрезвычайно сложное. Без преувеличения, смертельно опасное. В каком положении мы находимся в военном отношении, доложит товарищ Аралов.

Аралов начал доклад, но Ленин вдруг остановил его, подозвал сотрудника Оперативного отдела, попросил принести общую карту:

— Нагляднее увидим, лучше. Кстати, должен сообщить вам, товарищи, что англичане ввели свои войска в Баку. Им помогли это сделать предатели: эсеры, дашнаки, меньшевики.

Из принесенных карт Ленин выбрал одну, разложил на столе.

— Смотрите внимательно, товарищи, — и стал показывать расположение и движение сил противника. Рабочие сгрудились вокруг. — Продолжайте, товарищ Аралов, а работники Оперативного отдела пусть сядут между рабочими и показывают, где происходят события, о которых вы сообщаете.

Докладчик познакомил рабочих с обстановкой на фронтах. Как только он закончил, поднялся Ленин.

— Видите, товарищи, каково положение. Англичане и французы захватили Мурманск, Архангельск, Кемь, Сороки, Онегу — на севере; Баку, Туркестан, Закавказье — на юге и востоке; Волгу и Украину — в центре. Помещики, кулаки, капиталисты пылают ненавистью к Советской власти. Опираясь на интервентов, оккупантов, они в Ярославле и других местах подняли мятежи…

— Все ясно, Владимир Ильич, — раздался чей-то голос. — Все увидели наглядно. Картина грозная. Словом, гроза грозись, а мы друг за дружку держись и дерись.

— Очень верно. — Ленин приветливо посмотрел на рабочего, выразившего настроение тех, кто собрался здесь, и тех, кто послал их на это совещание. — Значит, быть едиными, храбрыми — и мы победим. Если рабочий класс возьмется за организацию и осуществление разгрома врага, враг будет разбит. Надо прежде всего создать дисциплинированную, хорошо организованную и вооруженную Красную Армию. Кто это сделает? Рабочий в союзе с беднейшим и средним крестьянством! Все для фронта! Все для победы! Вот наш лозунг. Рабочие должны напрячь силы, они должны быть цементирующим звеном в армии. Они должны на заводах и фабриках ковать оружие для армии, в продотрядах добывать хлеб. Все ложится на плечи рабочих. И эти могучие плечи выдержат. Наши рабочие умеют сражаться. Вот здесь, — Ленин очертил на карте Вологду, а затем Онегу, — в этих северных местах коммунисты организовали рабочих. Более тысячи добровольцев начали борьбу с интервентами. Они отбили у оккупантов орудия, винтовки, другое вооружение и этим оружием стали разить врага. Они вели разведку, проникая в глубь вражеской территории, распространяли листовки, газеты. В эти отряды вливались крестьяне, бывшие солдаты, моряки. Они сумели приостановить наступление интервентов. Из рабочих уже выделились хорошие полководцы. Питерский рабочий Павлин Виноградов не только увел суда из Архангельска, оккупированного интервентами, но и создал на Северной Двине флотилию. На Урале рабочие организовали революционные боевые отряды и разбили дутовцев под Челябинском, проявляя стойкость в самых трудных положениях. Они правильно решили, что военному делу нужно обучаться у бывших офицеров, и не боялись привлекать их. Нам нужно не только воевать, но и завоевывать дружбу с крестьянами. Те коммунисты, которые отправятся на фронт, должны себя чувствовать не только бойцами, но и агитаторами. В армии сейчас условия сложные. В Красную Армию на первых порах принимали только добровольцев. Теперь мобилизуют и рабочих, и крестьян. А крестьяне бывают разные. Бедняки, как показали события, за Советскую власть. Это они доказали, участвуя в комбедах, помогая нашим продовольственным отрядам. Но середняк еще окончательно не решил, с кем быть. Какая-то часть середняков верила левым эсерам. Эта партия разложилась, политически умерла. Мы искренне предложили левым эсерам сотрудничать с нами. Некоторые их первые шаги, когда они принимали участие в Октябрьском восстании, в работе советских организаций, убеждали нас, что они вроде искренне желают укреплять Советскую власть, помогать союзу середняков с рабочим классом. Однако у вас на глазах в Москве происходил левоэсеровский мятеж. Теперь понятно, что вожди этой партии говорили одно, а делали другое и дошли до связи с контрреволюционерами. Но левоэсеровские, меньшевистские элементы проникли в армию. Они ведут свою черную работу. Они дают о себе знать и в деревне разными восстаниями, саботажем. Часть левых эсеров и меньшевиков уже открыто переметнулась в лагерь контрреволюции. В Самаре они организовали Комитет членов Учредительного собрания — Комуч. Создают «народную» армию. Эти предатели, кликушествовавшие на всех перекрестках, что большевики возрождают старорежимную армию с офицерами, теперь сами создают армию. Но даже кулаки на Волге, кулаки особенные, в нее не идут. Кулак неохотно отдавал детей в старую армию, откупался от военной службы во время империалистической войны. Кулаки сейчас охотно подбивают середняков на защиту Комуча. Кое-кто из середняцких парней вербуется в «народную армию», но, судя по дезертирству из нее, на некоторое время. Вам вместе с военными частями придется проходить по волжским деревням. Нужно научиться распознавать кулака и середняка. Нам нужно крепить союз с середняком, а не ожесточать его. Без союза с середняком мы не победим. И разъяснять середняку, что такое национализация земли, а что такое социализация. Мы приняли наказ крестьян о социализации земли. Это не соответствует программе нашей партии. Социализация уже сейчас привела к отрицательным результатам. Ведь при социализации землю делят по уравнительному принципу, — как говорят, на душу. В результате в соседних волостях разные душевые наделы: в одной — четверть десятины, а в другой — полдесятины. Все зависит от того, сколько земли в волости. Кулаки умеют хитрить и уравнительное землепользование порою поворачивают, как хотят. Они еще часто командуют на сходках. В Калужской волости решили делить землю по количеству голов скота в хозяйстве, и кулаки получили больше лугов.

Ленин подробно рассказал о том, кто финансирует Комуч, кто поддерживает и снаряжает «добровольческую армию» на Юге, что собой представляет «Сибирская дума».

— Убеждайте крестьян в том, что не их интересы, а интересы помещиков, капиталистов российских и зарубежных защищают левые эсеры и меньшевики. Нас же поддерживает рабочий класс всего мира. Из газет вы знаете, что Керенского рабочие освистали на своих собраниях. В Англии и Америке докеры отказываются грузить снаряды, которые направляются для всяческих белых армий. Англия, Франция, Соединенные Штаты Америки не скупятся на расходы для снабжения белой армии, но солдат неохотно посылают в нашу страну. Это понятно почему. Солдаты могут заразиться большевизмом. Ваша задача, товарищи, возглавить рабочее движение за укрепление Красной Армии пролетарским составом, за укрепление тыла. Возьметесь сами за это дело, и мы будем непобедимы.

— Возьмемся, товарищ Ленин. Будем обучаться, — раздались дружные голоса.

«1.VIII.1918 г.

Тт. Кобозеву, Данишевскому, Мехоношину и Раскольникову

Товарищи!

Пользуюсь оказией, чтобы черкнуть несколько слов.

Достаточно ли энергично работают военные руководители и Вацетис? Хорош ли контроль комиссаров за ними?

Какие отзывы о Блохине? Правда ли, что он превосходен? Если да, достаточно ли ему дают ходу?

Я, конечно, сужу со стороны и легко могу ошибаться. Но боюсь, не душат ли «штабы» живую работу внизу, массовую? Достаточно ли связи в военном деле с массами бедноты?

Делается ли все для ее подъема и привлечения?

Сейчас вся судьба революции стоит на одной карте: быстрая победа над чехословаками на фронте Казань — Урал — Самара.

Все зависит от этого.

Достаточно ли энергично командование? Достаточно ли энергично наступление?

Прошу мне ответить хоть несколькими словами и по телеграфу и оказиями.

Привет! Ленин».

Из дневника Огюста Жозье.

3 августа 1918 г.

«Я с перебоями теперь получаю французские газеты. Французское консульство отказало мне в праве пользоваться его библиотекой. Мой шеф оказался прохвостом, он сообщил в консульство, что я занимаюсь большевистской агитацией, и не рассчитался со мной. Контора редакции не выслала мне содержания за два месяца и ни сантима гонорара за статьи, которые были опубликованы. Я теперь занимаюсь переводами для Народного комиссариата иностранных дел.

Недавно я получил возможность в комиссариате просмотреть французские газеты за июль. То, что пишут о Советской России, сочиняется какими-то потерявшими совесть писаками. Из-под их пера выходят небылицы о России, охваченной мятежами и бунтами, которые разгораются с каждым днем. Они сочиняют нелепицы вроде того, что Ленин со своими соратниками скрывается в лесах под Москвой, что во всех городах власть захвачена эсерами или анархистами, что население истребляет ненавистных им большевиков. Сейчас, когда я пишу, в Москве проходят митинги, на которых часто выступает Ленин. Он прямо говорит с народом о том, что Советской России навязали войну, что в России два фронта — один против белочехов, другой против голода.

Москва становится военным лагерем, как и вся страна. Идет организация новых полков Красной Армии.

Шестого июля начался мятеж в Москве, седьмого мятежники разбежались из города. Тогда же эсеры подняли мятежи в Ярославле, Рыбинске, Муроме и других городах. Почти со всеми покончили, как и в Москве, в течение одного дня. Лишь в Ярославле мятеж продолжался две недели. Народ не поддержал мятежников, заставил бежать их, а не большевиков.

Все эти мятежи окончательно убедили меня, что не только городское население, но и крестьянская беднота считает Советы своей властью, а большевиков — единственной партией, способной руководить народом.

Я вовсе не делаю оптимистических выводов об окончательной победе большевиков. В стране еще не звучит резкое «да» среднего крестьянина. Этот собственник, как и всякий мелкий буржуа, тугодум. Он присматривается к новым порядкам, он по-крестьянски опаслив. Он гадает, не будет ли какого подвоха, не отберут ли у него его надела и не заставят ли идти в «коммунию».

Среднее крестьянство особенно сильно на Дону, в Поволжье, Сибири, Приуралье. В этих местах генералам-контрреволюционерам удается вербовать новые полки из казаков, кулаков, средних крестьян. После разгрома в январе снова появились вооруженные силы генерала Алексеева и его помощника Деникина на Северном Кавказе. Генерал Краснов заключил соглашение с немцами, наступает на Царицын — большой хлебный город на Волге. Военные миссии разных держав послали своих представителей в эти мятежные войска. Генералам помогают вооружением, продовольствием, финансами. Они добились некоторых успехов. Деникин занял важный узловой пункт — станцию Тихорецкую. Дутов господствует в Оренбурге, генерал Краснов осадил Царицын. Эта осада страшна тем, что перерезаются железные дороги, соединяющие Северный Кавказ и Дон с Москвой. Москва отрезана от донского, кубанского, поволжского и приуральского хлеба.

Москву и Петроград генералы пытаются задушить костлявой рукой голода.

Но в эти дни я познал мужество людей труда, они получают в день осьмушку сырого хлеба из каких-то отходов (это два ломтика), но продолжают работать, записываются добровольцами в армию. Партийные организации заводов пополняются новыми членами. Они так уверены в своей победе, как будто с фронтов приходят вести не о поражениях, а о победах.

Их вдохновляет Ленин. Он говорит народу правду. Он не таит от него, в каком опасном положении молодая республика, не скрывает, что Москва и Петроград имеют запас хлеба на один-два дня. Он прямо и откровенно рассказывает о силах врагов. Но он помогает людям открывать силы в себе, он направляет их. В деревнях организуются комитеты бедноты — это целая армия борьбы с кулаками. В городах на заводах создаются продовольственные отряды — в них солдаты борьбы с голодом.

Люди, воодушевленные словами Ленина, кончают с инертностью, безразличием, выходят на поединок с голодом. Они добывают хлеб в богатых районах, но не лично для себя — для городов, для заводов.

Я жалею, что мне, иностранному подданному, не предоставляют возможности выехать с каким-нибудь продовольственным отрядом или с рабочим полком на фронт. Один венгр советовал мне: вступай в Интернациональную бригаду — и получишь доступ. Это верно. Но так трудно переступить порог. Это значит лишиться французского гражданства. Это значит не быть гражданином будущей Франции».

28

С тяжелым сердцем переступил Данишевский порог секретариата Ленина. Увидев Данишевского, Горбунов сразу прошел в кабинет и через две-три минуты появился вместе с членами коллегии ВСНХ, которые на ходу укладывали бумаги в папки и портфели.

— Проходите, — Горбунов пожал Данишевскому руку. — Вы первый живой участник битвы за Казань. Для Владимира Ильича Казань сейчас самый больной вопрос, — доверительным шепотом сообщил он, провожая Данишевского до двери.

Данишевского поразило спокойствие Ленина.

— Располагайтесь удобнее, Герман. — Ленин сел за небольшой столик, примыкавший к письменному столу. — Карта у вас есть?

Данишевский чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как полыхает лицо. Он неловко вытащил карту из планшета. Она, казалось, была налита неимоверной тяжестью, он с трудом разложил ее на столике.

— Расскажите, как белочехи и каппелевцы взяли Казань. Говорите обо всем, не упуская подробностей. Как выполнили наше задание?

Перед Данишевским возникли картины жаркого августовского дня, город, со всех сторон сдавленный чешскими полками и каппелевскими отрядами. Он начал рассказывать о героическом сопротивлении казанских рабочих, об уличных боях в городе, на который обрушился ливень пулеметного огня, о подвигах латышских стрелков.

Ленин интересовался каждой частью, каждым отдельным подразделением, эффективностью огня, налетов, рейдов.

Эти расспросы убедили Данишевского, что Ленину известны все силы, предоставленные Восточному фронту, что все эти силы и техника направлены на Волгу, в частности под Казань, по его указанию.

— Значит, тыкали перстами там, где нужно было бить крепко сжатым кулаком, — раздраженно сказал Ленин. — Выходит, город защищали только пехотинцы Пятой армии? Так?.. Почему не атаковали каппелевцев с флангов? Почему не действовали совместно артиллерия и авиация? Что делали самолеты? Где были суда Волжской флотилии? Как взаимодействовали бронепоезда с пехотными частями?

— У противника… — начал Данишевский.

— Превосходящие нас силы, — перебил его Ленин. — У него организация и дисциплина, а у нас мастаки говорения речей. Так?..

Данишевский растерянно молчал. Только сейчас он понял, что фланговые атаки могли заставить белочехов и каппелевцев перебросить часть сил из Казани, что, если бы суда Волжской флотилии совместно с артиллерией и авиацией создали артиллерийскую завесу, противнику не удалось бы прорваться в город…

— Что же вы умалчиваете о себе, о других членах Военного совета. Где были вы? Вы так красочно рассказали об уличных боях, о поведении Межлаука и других товарищей из Реввоенсовета, как будто сами участвовали в них.

— Пришлось, Владимир Ильич. Из города мы вышли последними, с отрядом ЧК.

— Это нелепо, — резкий укор прозвучал в голосе Ленина. — Представьте, что вас, Межлаука и других товарищей уничтожили в бою, фронт лишился бы руководителей. Хотели показать себя храбрецами? Храбрость и отвага руководителя не в личных дуэлях с врагами, а в умении готовиться к сражениям и управлять боем. В чем, по-вашему, причина сдачи Казани?

— Мы не сумели наладить взаимодействие между армиями, Владимир Ильич. Нет единого плана. До сих пор не удается прекратить эшелонную войну. Приказы выполняются формально.

— А Реввоенсовет наблюдает за развалом. — Резко побледневшее лицо Ленина выдало его волнение. — Продолжайте, Герман. Что происходит в штабе фронта? Каковы взаимоотношения между Троцким и Вацетисом?

— Неопределенные.

— Как понимать эту осторожную формулировку? — Ленин иронически посмотрел на Данишевского. — Вы что, боитесь выносить сор из избы? Троцкий отменял приказы Вацетиса?

— Несколько раз, — краснея, ответил Данишевский.

— Почему не известили об этом Центральный Комитет партии? Вы, члены Военного совета?

— Неудобно, — растерянно проговорил Данишевский. — Мы подчинены народному комиссару, а не народный комиссар нам.

— Гораздо удобнее оставлять Казань. — Ленин взял стул, поставил его возле настенной карты, присел. — Что происходит в тылу, как относится население к красноармейцам? — после долгой паузы, вздохнув, спросил Ленин.

Данишевский воспроизвел картины встречи отступающих красноармейцев в селах.

Ленин снова стал прохаживаться по комнате. Данишевский видел, что он слушает очень сосредоточенно.

— Значит, кулак ощерил зубы? — Ленин остановился, в упор посмотрел на Данишевского. — Волжских кулаков я знаю. То, что происходило при отступлении наших частей, показывает, что тылом Реввоенсовет фронта не занимался. В гражданской войне неукрепленный тыл грозит гибелью. Раскольников получил мою телеграмму?

— Получил, Владимир Ильич. Мы с ним вместе добирались до Арзамаса. Оттуда он выехал в Нижний.

— Слава богу, перекрестились после грома. — Ленин показал Данишевскому на стул. Данишевский продолжал стоять. — Вы садитесь, — повторил Ленин. — А я постою: целые дни приходится сиднем сидеть. Почему до сих пор не наведен порядок в Нижнем? Кто-нибудь из членов Военного совета там был в последние недели?

— Там свое начальство, Владимир Ильич. Есть крепкая партийная организация…

— Это ваш тыл, Герман. Сейчас вы, Реввоенсовет, на всей Волге самое большое начальство. В тылу было уже несколько кулацких восстаний. Это вам ведомо? В Нижнем сосредоточие спекулянтов, офицеров. Они спаивают красноармейцев, разлагают людей. Раскольников обязан принять самые жестокие меры, арестовать всю эту мразь и не щадить. Если нужно расстрелять — пусть расстреляет! Вы где решили расположить штаб фронта?

— В Арзамасе.

— Наконец-то догадались вместе с наркомом, что штаб должен быть там, откуда можно управлять всеми войсками, а не одним полком. Где Троцкий сейчас?

— Под Свияжском.

— Романовский мост цел?

— Удалось отстоять. Надежно защищаем.

Ленин стал расспрашивать о состоянии Первой, Второй и Третьей армий. Он интересовался всем: количеством штыков, наличием боеприпасов, обеспеченностью продуктами, санитарным состоянием подразделений.

— С чем же вы думаете наступать? — спросил он, что-то подсчитывая. — В каждой армии только по две-три тысячи штыков, но и они распылены по отрядам. Сегодня же возвращайтесь в Арзамас. Вам помогут. Уже начали переброску на ваш фронт боевых полков и коммунистов. Удалось побороть настроение петроградских автономистов. Там Зиновьев, видите ли, боялся, что останется без партийного актива. Не мог без ЦК понять, что на Восточном фронте, под Казанью, решается судьба революции. Будут, видите ли, пусты аудитории, в которых он произносит речи о защите республики. В московской организации мобилизуем лучших коммунистов. Я говорил с Загорским, он обещает мобилизовать одну пятую всей организации. Коммунисты помогут вышвырнуть к черту эсеро-меньшевистское отребье, разлагающее армию. Вацетису передайте, что мы должны иметь в ближайшую неделю план наступления на Казань. Стоять в обороне мы не разрешим. До ледостава осталось три — три с половиной месяца. Пятая армия вместе с Волжской флотилией, авиацией и артиллерией должна взять Казань. Первая революционная армия обязана овладеть Симбирском. Вторую и Третью армии направьте на Ижевск. Этот завод-арсенал должен быть у нас. Если сумеете очистить армии от эсеров и меньшевиков, они выполнят любые задачи. Сейчас самое главное — укрепить дисциплину. В Первой революционной армии призвали на службу бывших офицеров, налаживают систематическую учебу. Это хороший почин. До отъезда в Арзамас представьте ведомость, что нужно для снабжения и вооружения армий.

— В Оперативный отдел?

— Передайте Горбунову. Я сам укажу нашим наркоматам сроки поставок, под их ответственность.

29

Как опытный конспиратор, Мартынов, прежде чем подойти к Суханову, отдыхавшему на скамейке Екатерининского сада, прошелся по аллее, вышел из сада и снова вернулся.

— Что вы кружитесь? — насмешливо окликнул Мартынова Суханов. — У Дзержинского филеров нет. Да вы в вашей одежонке вне подозрений. Кто скажет, что вы экономист? Не то маляр, не то кровельщик.

— У Дзержинского на каждом шагу добровольные филеры. Не успеют наши товарищи появиться на заводах, как уже становится известно на Лубянке. Столько провалов! Московское совещание накрыли. Всероссийскую рабочую конференцию не удалось созвать.

— Нам нечего скрывать, мы все на виду. Откровенность и искренность — непременное качество деятеля революции.

— За эту искренность, откровенность мы и расплачиваемся, — буркнул Мартынов. — Следует делать свое дело и поменьше провозглашать то, что мы собираемся делать. Вы, например, не должны были декларировать о повышении цен на хлеб, о премиях за доставку его. У вас, как руководителя Северной продовольственной управы, были возможности повысить цены на хлеб так, чтобы ни один из большевистских контролеров не заметил.

— Дело не в хлебе. — Суханов с озлоблением бросил докуренную папиросу, стал втаптывать ее в землю. — Дело в другом. Мы сделали неверный шаг в свое время, нам не нужно было уходить из правительства. Это Мартов наколбасил. Вскипел! Политик должен быть хладнокровным.

— Несколько месяцев слишком малый срок для того, чтобы судить, рано или поздно, правильно или нет. Об этом скажут через два-три десятка лет. Тогда вспомнят нас с вами, нашу принципиальность, верность идеям.

— Вспомнят ли? Уже сейчас ни на одной фабрике, по сути, нет наших организаций. — Лошадиная физиономия Суханова позеленела.

— Формальные организации нужны только для правящих партий, — стал доказывать Мартынов. — Пусть у нас на каждом предприятии будет только два-три единомышленника. Но я их не променяю на сотни тех, кто пользуется привилегиями. Вы нигде не бываете, не слышите, что говорят люди труда.

— Что же они говорят?

— Они, например, говорят, что не хотят читать «Новую Жизнь», слушать рассуждения о незрелости рабочего класса России. Среди большевиков нашлись военачальники, нашлись люди, ставшие во главе предприятий.

— А что толку из этого руководства? Что? — Суханов все больше раздражался. — Руководить предприятиями, которые ничего не производят и занимаются перепродажей сырья. Это не социализм. Это анархическое потребление того, что уже создано. Это понимает сам Старик. Я не удивлюсь, если он заключит союз с Англией и Америкой и начнет воевать с Германией. Немцы своими акциями разрывают Брестский договор, как ненужную бумажку. Они заняли Дон, Крым, потом выйдут к Волге. И Советская власть будет формальной. Мы должны выждать, когда позовут нас спасать Россию. Я говорил Мартову, чем это кончится. Теперь сидит затворником на своем чердаке.

— Что же нам делать, по-вашему? Выжидать?

— Миром владеют идеи, а не власти, — изрек Суханов.

— Как понять сей афоризм?

— Мне один наборщик говорил, что не все декреты издаются для выполнения. И выполнять их можно по-разному… От исполнителя зависит очень многое, — многозначительно протянул Суханов. — Я перейду на работу в Госплан. Там большое поле деятельности, большая воля для исполнителя… Нужно везде завоевывать положение. Входить в Советы.

— Допустят ли?

— Кающихся грешников прощают, — загоготал Суханов. — Декларируем, что признаем Октябрь, Советы, заверим, что готовы искупить любой ценой свое грехопадение.

— Как это сделать — обнародовать письмо, заявление?

— Составьте вы. Публицистика ваше призвание.

30

Специальный правительственный поезд мчался к Волге, останавливаясь лишь на узловых станциях для смены паровоза. Он направлялся по решению Центрального Комитета партии на Восточный фронт — там, после сдачи Казани, обстановка становилась угрожающей.

Вместе с наркомом по военным делам Троцким в поезде находились председатель Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов Смидович, представители Народного комиссариата по военным делам Гусев и Народного комиссариата путей сообщения Жигмунт.

Утром в коридоре салон-вагона Гусев близоруко всматривался сквозь стекла пенсне в бескрайность степных увалов, на которых под жгучим солнцем золотились свежие скирды.

— Любуетесь пейзажами, Сергей Иванович? — вывел его из раздумья громкий голос.

Гусев обернулся. Приоткрыв дверь купе, стоял Троцкий. Несмотря на зной, он был в суконной гимнастерке, перетянутой новой портупеей.

— Родные дали, — с явной грустью, нараспев ответил Гусев. — Давно не был в этих краях. Всегда тянет на земли отцов. Но все пути мимо них.

— А меня не тянет в Причерноморье, — признался Троцкий. Он иронически кивнул в сторону окна — поезд шел вдоль какой-то деревни. — Скука, Евразия… Она уже заговорила. Кулацкими бунтами. Крестьяне еще не вызрели для революции — они способны только на бунты, мятежи. Эти буржуа в армяках признают Советскую власть отсюда и досюда: когда им дают землю — они за нее; когда от них требуют хлеб — они против. И никакими словами их не проймешь. Их симпатии можно завоевать только страхом.

— Надежное орудие, — заметил Гусев.

— Очень надежное. Мы слишком либеральничаем. Настала пора заставить уважать нашу власть, наши законы. Ленин потребовал действовать на всех противников революции террором.

— Ленин требует не щадить кулака, белогвардейщину, но террор против всех крестьян — нелепость.

— Только самыми суровыми мерами можно навести порядок на фронте. Не прокламациями и агитацией. В армии немало крестьян. Они пока отступают. Мы дали Восточному фронту два отряда авиации, перебрасываем с Западного новые части. Но там не могут их использовать. На Волгу пришли суда из Балтики. В Военсовете все доверили Вацетису — главкому. Мы можем и должны разбить противника. Но Вацетис затянул организацию армий. Он выдвигает старомодные идеи, предлагает создать какие-то корволанты…

— Лев Давыдович, из Сасовского ревкома получена телеграмма, — подходя к Троцкому, доложил адъютант. — Ревком просит вас выступить на митинге.

— Опять сходка… Я не агитатор. Сообщите, что поезд остановится только для смены паровоза.

Гусев ушел в свое купе, Троцкий, облокотись о поручни, задумчиво смотрел на степные просторы. Он мысленно обозревал события последних трех месяцев. Кажется, его ни в чем не могли обвинить. Он старался выполнять указания Центрального Комитета. Никто не сможет упрекнуть его в пассивности при подавлении ярославского мятежа. Но почему-то многие его действия вызывали осуждение. То появлялся Фабрициус с жалобой на назначение Булак-Булаховича, то Берзин требовал смещения генералов-монархистов, присланных им для командования частями, то Невский восставал против его попыток подчинить транспорт военным властям. Этот рейс на Казанский фронт должен был многое решить в его судьбе.

Он был недоволен назначением в состав правительственной комиссии Гусева и Смидовича. Он вспомнил, как Свердлов отверг его, Троцкого, предложение послать Муралова.

Он ждал другой поездки на фронт, без членов правительства — представителей партийного контроля. В Москве он на каждом шагу сталкивался с контролем партии и хотел высвободиться от него; был недоволен, что важнейшими участками формирования, снабжения армии руководят рекомендованные Лениным Подвойский, Красин. По сути, он не имел возможности решать самостоятельно стратегические вопросы. Их решал Центральный Комитет. Он чувствовал себя обойденным. Плохо, что никто из «левых» не едет на фронт… Они все заимствовали у него, в том числе отношение к крестьянам. Ленин уверен, что середняки станут союзниками. Но они уже сейчас объявили жакерию. Волжскую жакерию. Он заставит деревню почувствовать его власть.

Троцкий мысленно корил себя, что упустил инициативу укрепления Восточного фронта полками Западной завесы, создания авиаэскадрилий, переброски подводных лодок из Балтики на Волгу и Каспий. Все это свершилось по личным указаниям Ленина. Но об этом знали только несколько человек — Свердлов, Склянский, Аралов, Бонч-Бруевич. Молва — по элементарной логике — приписывала все ему, возглавлявшему наркомат. Троцкий нажал кнопку звонка. Вошел адъютант.

— Вызовите стенографа. Ко мне никого не пускать.

Дождавшись стенографа, Троцкий стал диктовать!

— Всем, всем, всем!

Борьба с чехо-белогвардейцами тянется слишком долго.

Неряшливость, небрежность и малодушие в наших собственных рядах являются лучшими союзниками наших врагов. Англо-французские агенты рыщут всюду, рассыпая золото направо и налево. Они подкупают всех тех офицеров, которые продаются. Они подстрекают железнодорожников и почтово-телеграфных чиновников на саботаж. Их наемные агитаторы проникают нередко в красноармейские части и вносят туда замешательство и смуту.

Но этому должен быть положен конец! Страна нуждается в спокойствии и в хлебе…

Он диктовал с азартом, его пьянили слова. Он любил острую фразу, в нем жил темпераментный полемист.

— Прямые и косвенные союзники чехословаков, — продолжал он диктовать, — контрреволюционные агитаторы и саботажники должны быть стерты в порошок. Выезжая на чехословацкий фронт, приветствую всех тех, кто в армии, на железных дорогах, в продовольственном или почтово-телеграфном деле честно и доблестно отстаивает свободу и независимость рабочего класса и трудового крестьянства.

Честь и слава доблестным борцам!

Вместе с тем предупреждаю, что врагам народа, агентам иностранного империализма и наемникам буржуазии пощады не будет…

Троцкий был убежден, что жестокость больше популяризирует людей, нежели гуманность и все высокие качества. Завтра с этим приказом имя его пойдет через веси огромной страны. Оно наведет страх. Оно явит всем, какая неограниченная власть в его руках.

— В поезде наркома по военным делам, где пишется этот приказ, — продолжал диктовать Троцкий, — заседает Военно-революционный трибунал в составе т. Смидовича, представителя Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов, т. Гусева, представителя Народного комиссариата по военным делам, и т. Жигмунта, представителя Наркомата путей сообщения.

Военно-революционный трибунал снабжен неограниченными полномочиями по отношению к полосе железной дороги, объявленной на военном положении.

Назначенный мною начальник обороны железнодорожного пути Москва — Казань т. Каменщиков распорядился о создании в Муроме, Арзамасе и Свияжске концентрационных лагерей, куда будут заключаться темные агитаторы, контрреволюционные офицеры, саботажники, паразиты и спекулянты, кроме тех, которые будут расстреливаться на месте преступления или приговариваться Военно-революционным трибуналом к другим карам. Предупреждаю ответственных советских работников во всех областях военных действий и в полосе военных передвижений, что с них будет спрашиваться вдвойне. Со своими нерадивыми и преступными слугами Советская Республика будет расправляться не менее сурово, чем со своими врагами. Грозное положение страны обязывает к применению грозных мер.

Советская Республика в опасности, горе тем, которые прямо или косвенно увеличивают эту опасность.

Подлинный подписал народный комиссар по военным и морским делам, представитель Высшего военного совета. Восьмого августа одна тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Закончив диктовку, Троцкий вызвал адъютанта:

— Это немедленно передать в Пензу, всем совдепам Поволжья и частям Востфронта.

31

Новый фронт — Северный — вел ожесточенные бои, отстаивая Котлас, Вологду, другие города. Кедров сумел выполнить приказ Ленина и вместе с сестрорецким рабочим-подпольщиком Павлином Виноградовым вывести из Архангельска на Северную Двину все советские суда. Северо-Двинская флотилия под командованием Павлина Виноградова яростно сражалась с интервентами. В течение недели на Северной Двине, вблизи Шенкурска, на подступах к Котласу, красные войска сдерживали натиск интервентов и приостановили их наступление в глубь страны.

Но отсутствие продовольствия, боевого снаряжения грозило развалом только что сформированных частей.

Московские продовольственные управления на все просьбы Кедрова наладить снабжение и боепитание отвечали молчанием.

Кедров решил лично выехать в Москву с управделами Эйдуком.

Кедров редко видел Ленина таким разгневанным.

— Как можно было оставлять фронт в такое время? Теперь все развалится.

— Позвольте, Владимир Ильич, ничего не случится.

— Не желаю слушать никаких оправданий. Вы оставили фронт! Кто будет управлять войсками? Кто будет принимать оперативные решения? Мало того что сами уехали, так еще прихватили с собой его, — Ленин указал на Эйдука. — Кто остался на фронте? Одни мальчишки! Хороших дел натворят они там.

Кедров, воспользовавшись небольшой паузой, стал торопливо докладывать, как обстоят дела на фронте, что штаб фронта перенесен в Вологду.

— Владимир Ильич, — говорил Кедров, — у нас ее было другого выхода. Мы посылали телеграмму за телеграммой, но снабженцы упорно молчат. Нам нечем снабжать войска, нет ни продовольствия, ни боевого снаряжения. Осталось одно — потерять двое суток, чтобы лично вам доложить обстановку, просить сломить саботаж и волокиту.

— Как это двое суток? Когда вы выехали? Когда будете на месте? — расспрашивал Ленин, успокаиваясь. — И все-таки не нужно было ехать, могли написать мне обо всем. Что вам необходимо?

Кедров зачитал длинный список продовольствия и материалов, боевого снаряжения и боеприпасов, в которых особенно остро нуждался фронт, и передал Ленину. Тот еще раз пробежал докладную записку, потом стал быстро что-то писать на ней.

— Это передадите товарищу Склянскому в Высшем военном совете. — Ленин передал записку Кедрову. — Доброго пути. Больших удач. Немедленно, сегодня выезжайте. — И, пожимая руку, добавил: — Если что нужно будет, пишите. Я предложу Высшему военному совету утвердить вас командующим фронтом.

Выйдя из кабинета, Кедров и Эйдук прочитали резолюцию Ленина:

«В Высший военный совет.

Немедленно дать просимое;

сегодня же отправьте из Москвы;

дать мне тотчас  и м е н а  6 генералов (бывших) (и адреса) и 12 офицеров генштаба (бывших), отвечающих за точное и аккуратное выполнение этого приказа, предупредив, что будут расстреляны за саботаж, если не исполнят.

М. Д. Бонч-Бруевич должен мне письменно тотчас через самокатчика ответить на это.

Председатель СНК В. Ульянов (Ленин)».

Эйдук восхищенно взглянул на Кедрова и молча порывисто пожал руку. Кедров понимал переживания своего товарища: только Ленин мог так быстро и точно оцепить положение на Севере и по-ленински сурово потребовать восполнить все недостающее для настоящей борьбы с интервентами. В этой резолюции был отражен стиль Ленина, требовавший от всех точного выполнения приказов, жестоко каравший не выполняющих их. Кедров вспомнил ленинское изречение о том, что революция простит любое насилие, если оно делается для защиты революции.

— Теперь мы получим все нужное нашим частям, — радостным шепотом промолвил Кедров. — Не теряя времени, к Склянскому. Теперь военснабовцы будут разыгрывать все, как по партитуре.

А Ленин в эти минуты звонил Склянскому:

— Сейчас у вас будет старый знакомый Кедров. Все, что он требует, сегодня же отгрузить до двенадцати часов ночи. Доложите мне. Там ведь фронт. Настоящий фронт — от Мурманска до Котласа. Сегодня у вас заседает Военный совет? Утвердите организацию Северо-Восточного фронта, вместе с Кедровым и Эйдуком рассмотрите, какие силы нужны там для отражения интервентов. Командующим фронтом рекомендую Кедрова. Помогите ему создать хороший штаб. Он сумеет командовать фронтом. Сумел организовать работу по демобилизации старой армии. И возьмите с него подписку, что без вызова в Москву больше не приедет. Сегодня же пусть выезжает в Вологду.

32

Правительственный поезд прибыл в Свияжск под вечер. Командующий Восточным фронтом Вацетис находился в это время на одном из передовых участков, возле Романовского моста через Волгу. Почти ежедневно белочехи и части «народной армии» Комуча предпринимали попытки прорваться к мосту.

— Вам сообщили, что идет правительственный поезд? — резко спросил Троцкий, когда Вацетис вошел в салон-вагон.

— Я не предполагал, что он прибудет на передовую, — ответил Вацетис. — Послал запрос по линии, на какую станцию тыла прибыть мне завтра для доклада.

— Я не намерен сидеть в тылу. Я буду здесь. На передовой. — Троцкий стоял у окна вполоборота к Вацетису, не удостаивая его взглядом. — За полчаса я много увидел. Это табор, а не армия. Оперативная карта у вас с собой?

— Оперативная — в штабе полевого управления, со мной моя личная. — Вацетис расстегнул планшет и вынул десятиверстку.

— Доложите, что сейчас на фронте, — приказал Троцкий.

Вацетис разложил карту на большом столе салона, стал докладывать о боевых порядках армий, расположении частей, последних боевых действиях.

Троцкий, подойдя к столу, смотрел на карту.

— Значит, по сути, армий всего три, а не пять, — деланно вздохнув, промолвил он и снова отошел к окну. — Второй еще нет, Пятая только организуется… Вы не доложили, какие планы вы дали армиям.

— Штаб фронта по законам стратегии и тактики не составляет планов армии, он дает задачи и директивы самого общего характера, — расставаясь со своим обычным спокойствием, возбужденно пояснил Вацетис. — Это известно каждому знакомому с военной наукой.

— Военная наука, — иронически протянул Троцкий, — разве есть такая? Ее нет… Будьте любезны завтра представить планы армий и планы ваших действий.

— Последнее могу доложить сейчас… Прежде всего, начать бомбежку и артиллерийский обстрел Казани.

— Для чего? Что это принесет? — Троцкий склонился над картой. — Снова будут вопить за рубежом, что мы уничтожаем культурные и исторические памятники.

— Из Москвы передали мне, что Ленин требует бомбить и обстреливать Казань.

— Вы что-то не поняли. — Троцкий выпрямился, будто собирался отдать команду строю. — Теперь я здесь. Выполнять только мои приказы. Командующему Пятой армией Славену прибыть ко мне. Ни одного наступления не начинать без моей санкции… Где сейчас Кобозев?

— В Арзамасе, в штабе фронта.

— Передайте ему мой приказ выехать в Пятую армию, исполнять там обязанности члена Военного совета.

— Но он возглавляет Военный совет фронта.

— Пусть лучше налаживает работу в армии. Завтра же доложите мне о соответствии всех командующих армиями. У вас есть вопросы, просьбы?

— В штабе фронта должен быть отдел военных сообщений.

— Зачем?!

— Разрешите идти? — Вацетис сложил карту.

— До утра можете быть свободны.

— Я все же прошу вас выбрать другой пункт для правительственного поезда. Прибытие его привлечет внимание противника, понадобится усиленная охрана.

— Только здесь, в Свияжске, будет находиться мой поезд… Пригласите Розенгольца, — приказал Троцкий адъютанту, когда Вацетис покинул вагон. — Скоро ли будет свет?.. Долго возятся с подключением нашего вагона к деповской сети.

Через несколько минут в салон вошел Розенгольц, статный, высокий, в пальто и широкополой модной шляпе, с маузером в деревянной коробке на тонком ремешке.

— По вашему вызову, — прикладывая руку к шляпе, доложил он.

— Вы назначаетесь членом Военного совета Пятой армии. Сейчас мне докладывал Вацетис, что ее только организуют. Нам нужно решительно покончить с теорией невмешательства в дела командующих армиями. Должна быть коллегиальность в управлении. Командующим армией назначен Славен. По сути, командовать армией буду я, как и всем фронтом. Все оперативные указания армия получит от меня. Я приму чрезвычайные меры для укрепления ее. Учтите, здесь полно предателей. Они были в штабе Казанского округа. Комиссары не должны быть только наблюдателями. Они обязаны расширить свои функции. За защиту революции ответственны мы, а не военспецы. В Военный совет Пятой армии я назначаю вместе с вами Гусева и Кобозева. Надеюсь, свое лидерство вы оправдаете. Мой приказ о создании трибунала вам знаком? Нужно навести порядок в этом таборном войске. Перед мерами не останавливаться. Трусов, паникеров, маловеров расстреливать на месте. Только так можно спасти положение.

33

После отъезда правительственного поезда на Восточный фронт Ленин ежедневно принимал доклады об обстановке на всех боевых участках республики. В течение дня он звонил в Оперативный отдел, осведомлялся о положении в Пятой и Первой армиях. Первая неделя августа омрачилась захватом Онеги, Архангельска, Баку. Зловещим событием была сдача Казани 6 августа. Особое внимание уделял Ленин Восточному фронту: от успехов его зависела судьба революции. Он лично руководил переброской стрелковых частей, авиации, морских судов, подводных лодок на средний плес Волги. Он торопил военрука Высшего военного совета Бонч-Бруевича форсировать накопление сил для решающего удара по чехословакам.

Командующий Восточным фронтом Вацетис, реалистически оценивший состояние подчиненных ему войск, восставший против позиционной обороны волжских рубежей, встретил самую горячую поддержку Ленина. Ленин дал указание Вацетису создавать армии, каждую из трех дивизий, определил жесткие сроки формирования и усиления их.

Утром десятого августа очередной доклад Ленину делал Аралов.

Ленин, как всегда, внимательно слушал. Порою подходил к карте путей сообщения, висевшей на стене, останавливался возле нее, пропуская большие пальцы в проймы жилета. Нередко что-либо уточнял, просил информировать подробнее.

— Что нового о движении судов из Балтики в Нижний и Свияжск? Какие части направляются к Свияжску?.. Значат, мало что сделано для укрепления Восточного фронта, — заключил Ленин, выслушав ответ. — У нас есть силы, но очень медлителен военрук… Месяц назад Бонч-Бруевич заявлял, что нет Восточного фронта, а только «восточный участок». Вместо армий там создавали «группы отрядов». Теперь, когда чехословаки заняли Самару, Симбирск, Казань, он — за позиционную войну. Командующий Волжской флотилией Бернгардт тоже обороняется, убрал суда за мыс села Васильева… А нужно нападать! От всего нового Высший военный совет в стороне. Скажите, нужно создавать корволанты?

— Это старая форма, — сказал Аралов. — Ездящие на телегах пехотинцы и артиллерия.

— Вацетис прав, формируя корволанты. Кавалерию в короткий срок мы не создадим. Для нее долго подбирать лошадей, учить кавалеристов, а для упряжки годится любой конь. Бонч-Бруевич упрямо возражает против создания корволантов… У нас уже сильные отряды авиации. Чем заняты они? Ведут разведку? Этого мало. Авиация может бомбить врага! Вернуть Казань — это первая задача. Враг стремится выйти на правый берег Волги. Он рвется к Дону, к Вятке. На Дону Алексеев. С севера движутся англичане. Если мы не разобьем врага на Волге, мы сдадим революцию. Правительственный поезд послан Центральным Комитетом для того, чтобы помочь готовить контрнаступление. К концу августа мы должны развить его. Сейчас необходимо собрать все силы в кулак, определить место удара и в надлежащее время двинуть все силы. Поэтому особое внимание — взаимодействию частей. — Ленин провел ладонью от лба к затылку. — Пора назначить главнокомандующего всеми вооруженными силами республики. Военрук — должность консультативная. Он до сих пор не сумел составить плана переброски войск на Восточный фронт. Оперативный отдел обязан руководить этой переброской, организацией армии. Установите гибкую связь отдела с армиями, дивизиями. Что вам известно об их планах? Пока очень мало. Посылайте ваших работников в дивизии, армии… Там идет организационная работа прямо на участках, в бою. Я уже говорил со Свердловым, он согласен, что вам нужно помочь. Он направит к вам полезных работников… Троцкий пока ограничился обещаниями. Свердлов, коль обещал, выполнит, он умеет находить нужных людей.

Оставшись один, Ленин склонился над столом.

«Считаю необходимым всячески усилить Восточный фронт, — писал он. — Предлагаю Высшему военному совету разработать план снятия с Западного фронта наибольшего числа частей. План этот надлежит провести в кратчайший срок. Должны пойти все боеспособные части. Железные дороги получат предписание немедленно пропустить уже идущие части на фронт и будут всемерно готовиться к принятию и перевозке новых.

Предлагаю Высшему военному совету следить за правильностью и быстротой выполнения нарядов железными дорогами. О промедлениях председателю Высшего военного совета докладывать мне.

Ответственность за скорейшее исполнение плана возлагаю на Высший военный совет.

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин)».

— Поручите срочно отпечатать это письмо, — выйдя в секретариат, сказал Ленин Горбунову. — Оно весьма секретно, отправьте Высшему военному совету. Укажите, вручить в собственные руки М. Д. Бонч-Бруевича.

34

Третий день Садуля мучила нервная лихорадка. Письмо Ленина «К американским рабочим», опубликованное в московских газетах, буквально жгло его сознание. Ленин сравнивал его, Садуля, с другими иностранцами, которые только филантропически относились к русскому народу и сочувственно к русской революции. Нет, он никак не мог поставить себя на одну доску с филантропами и либералами!

За месяцы, проведенные в России, он сдружился с русским народом, разделял его убеждения, понимал и принимал его политику. Ленин, конечно, не знал, что он писал о большевиках своему патрону и другу Альберу Тома́, руководителю социалистической партии и министру Франции. Поэтому после публикации письма «К американским рабочим» он отослал все эти письма Ленину и теперь напряженно ждал, когда Ленин пригласит его к себе. Наконец, в гостиницу, где он уже надоел дежурным, справляясь, не звонили ли ему из Кремля, сообщили, что Ленин просит господина Садуля навестить его вечером.

С наступлением сумерек Садуль отправился в Кремль. Для него ужо был заготовлен пропуск. Перепрыгивая через две ступеньки, он поднялся в кабинет Ленина.

— Я рад, что вы пришли, капитан, — дружелюбно встретил его Ленин. — Садитесь, объяснимся.

Садуль просиял: «Ну, конечно, Ленин понял, что был резок, оценивая мою деятельность. Он прочитал мои письма, убедился, что я вовсе не из тех социал-реформистов, которых он заслуженно обвиняет в половинчатости».

— Я прочел ваши письма господину Тома́. — Ленин сел напротив Садуля, немного раскачиваясь и проводя левой рукой по затемью. Потом коснулся плеча Садуля правой рукой. — Считаю, что никаких поправок в моем письме делать не нужно. Почему? Скажу прямо: нельзя колебаться, нельзя быть между двух лагерей. Сегодня честный человек должен порвать с социал-демократией.

— Но вы ведь тоже социал-демократ! — воскликнул Садуль.

— Я был социал-демократом, теперь я коммунист. Во время войны социал-демократия стала оруженосцем военных. Они благодарны ей: она стала оправдывать войну, красноречиво жонглируя фразами о патриотизме, о Родине, об идеалах справедливости, о защите искусства. Лучших заготовителей пушечного мяса, нежели социал-демократы, министры не могли найти. Ваш патрон Альбер Тома́, став министром, забыл о том, что был приятелем Жореса. Он забыл, что его коллеги по кабинету науськали своих охранников на Жореса и те убили его. Скажите откровенно, вы до сих пор колеблетесь?

Садуль не знал, что ответить, только пожал плечами.

— Год назад вы писали во Францию, дорогой Садуль, — продолжал Ленин, — что наш народ жаждет мира любой ценой. Почему они не верят вам? Почему они ничего не предпринимают для заключения мира, а по-прежнему гонят французов на поля Шампани, англичан в Бретань? Ради чего? Какой же это социализм, какие же это социалисты? Вы поняли, что большевизм — это сила, которую не в состоянии склонить никакая другая сила. Почему же социалисты благословляют крестовый поход против большевизма? Вы все понимаете, вы все видите. С кем же вы? Пока вы еще в лагере симпатизирующих нам людей. Но ищете, как Робинс, компромиссов, поступаете так, как другие. Есть люди, которые их не ищут. Вы знакомы с Жанной Лябурб?

— Несколько раз встречался, очень решительная женщина.

— Жанна Лябурб сама сделала поправку в своей биографии — она пришла в лагерь, в котором ей нужно быть, помогает русскому пролетариату отстаивать спою свободу, творить свою жизнь. Она поняла, что все рассуждения о том, будто большевики навязали России Советскую власть, — ложь. Советы создал народ, они родились в русском Манчестере — в Иваново-Вознесенске. Народ же потребовал национализировать фабрики а заводы. Люди труда ненавидят собственников. Вы ездили по стране, могли убедиться в этом. Мы требуем от коммунистов, от всех наших советских работников: никаких надуманных преобразований, никаких форм, не созревших в сознании подавляющего большинства людей. Осуществлять только то, что назрело в экономике, только то, что вызрело в самом народе. Это поняла Жанна Лябурб, и она переступила через черту. Вам нужно проверить себя, хватит ли у вас решимости прийти к нам. Для вас это рискованней, чем для нее. Как члена военной миссии и офицера, вас будут судить по законам военного времени. Скажите прямо, прав я или нет?

— Может быть, вы правы, — после долгой паузы признался Садуль. — Но не нужно меня причислять к тем, кто колеблется. Я докажу это, я порву с миром лжи.

— Скажите, у вас семья во Франции или вы одиноки?

— Жена, сын. Но когда дело идет об убеждениях, нужно считаться со своей совестью! — воскликнул Садуль. — Я порву с партией социалистов и не буду ограничиваться только письмами. Спасибо, дорогой Владимир Ильич. — Садуль впервые назвал Ленина по имени и отчеству. — Мне есть над чем подумать. Скажите, а мои письма стоит опубликовать?

— Я с большой пользой читаю письма даже своих противников. Они толкают на раздумья, обогащают познанием психологии, воспитывают. К сожалению, наши редакторы мало печатают писем. Я советовал редактору крестьянской газеты «Беднота» отводить им целые полосы. Я не согласен с некоторыми вашими высказываниями, но, если эти письма удастся опубликовать во Франции, они помогут людям понять в какой-то степени, что происходит в России.

— Я обратился к Ромэну Роллану с просьбой помочь мне опубликовать письма. Кажется, их издадут на моей родине, — крепко пожимая руку Ленину, сказал Садуль. — На моей родине? — повторил он. — Теперь у меня их две.

35

На небольшой дачке, стоявшей на отшибе Малаховского поселка, жили размеренно, по старому укладу. Здесь по воскресеньям собирались друзья, беззаботно и шумно веселились. В будни хозяйка дачи занималась вязаньем, варила варенье, к вечернему поезду выходила к переезду, поджидая мужа, возвращавшегося из Москвы. Муж служил в железнодорожной охране, ходил в полувоенной форме. Все обращали внимание на его красные гусарские галифе и желтые краги, начищенные до зеркального блеска.

Иногда к молодым супругам приезжали родственники. Единственному представителю власти — поселковому милиционеру — супруги немедленно сообщали о том, кто приехал, на какое время, по каким делам. Однажды приехала знакомая с супругом. О ней так же заявили, что приехала учительница, будет искать работу, проживет, пока не получит назначения.

Учительница вместе с хозяином дачи уезжала в город и возвращалась обычно вместе с ним.

Как-то вечером появился незнакомый мужчина. О нем не заявили милиционеру.

В тот вечер на дачу пожаловали еще несколько гостей. Вечером они развели костер, пели хором.

Под пение хора новый приезжий вел с хозяином дома и учительницей строгий разговор.

— Сколько будут продолжаться эти выслеживания, Фаня? — Новый гость, закидывая угловатую голову с длинными отросшими волосами, укоризненно смотрел на учительницу. Трудно было узнать в нем сейчас того респектабельного чиновника, который приходил поиграть в шашки в магазин «Транспорт» на Петроградской стороне.

— Не удается никак, товарищ Григорьев, узнать своевременно, где он выступает. — Фаня выкуривала папиросу за папиросой. Ее черные, освещенные фосфорическим блеском глаза смотрели в пустоту.

— Не удается вам с Никулиным, значит, нужно создать несколько групп, не меньше четырех, — поучал Семенов. — Каждая группа пусть дежурит там, где должны быть митинги. Я читаю газеты, в них помещаются объявления о митингах. Значит, на одном из них обязательно выступит Ленин. Он выступает почти ежедневно, нередко два-три раза в день. В Москве нужно установить дежурства на каждой площадке. Ты, Фаня, будешь дежурить постоянно на Серпуховской.

— Только дежурить? — возмутилась Фаня.

— Разъясни ты ей, Никодим, — приказал Семенов хозяину дачи, — что снимать Ленина и других должны рабочие, только рабочие. С тобой, Фаня, в паре Никулин. Когда Ленин будет уходить с митинга, он должен его снять, а ты — обеспечить транспорт. И все будет так, как с Володарским в Питере. Искали исполнителя среди интеллигентиков, а наш маляр спокойно уехал в Москву. Нужно думать! Когда из-под здания вынимают фундамент — оно разваливается. Троцкий оказался хитрее вас. Сделал вид, что уезжает с Курского, а уехал с Казанского. Это для вас урок.

— Учли. Мы теперь на каждой дороге имеем заряд под мостом, — сообщил Никодим.

— Как «дежурят», будешь проверять ты, Никодим. У тебя красные галифе, как у Савинкова. Все наши знают, кто ходит в красных галифе и желтых крагах. Я сегодня уеду обратно. Как только скосят Ленина, в Питере выполнят свое. — Семенов поднялся, пожал руку Фане и, долго задерживая ее руку в своей, сказал: — То, что ты не дрогнешь, я не сомневаюсь. Но запомни, что снять его должен Никулин. Славой поделитесь.

36

Не успели вагон, в котором Данишевский ехал из Арзамаса, поставить на запасный путь, как его разыскал комендант станции Москва-Казанская и передал приказание Ленина немедленно выехать в Кремль. Данишевский невольно взглянул на часы — было начало второго ночи.

— Немедленно? — переспросил он коменданта.

— Так товарищ Горбунов передал. Когда бы ни прибыл поезд, вам явиться в Кремль, лично к товарищу Ленину. Да вы не смущайтесь, это дело обычное, не только военным, а и гражданским лицам мы такое распоряжение передаем, особенно когда приезжают из фронтовой полосы. Ленин сам беседует с людьми. На днях в нашем паровозном депо объявили, что он выступать на митинге будет. Я пошел на митинг, чтоб не опоздать, на полчаса раньше. Прихожу к проходной. Вижу, толпа. Что случилось? А на меня зашикали, показывают, не говори, а послушай. Оказывается, Ильич тоже до начала митинга приехал, пришел в депо и сразу же у проходной его окружили наши машинисты, кочегары, начали беседовать, даже в спор вступили. У нас на железной дороге есть еще такие товарищи, что считают: дорога наша и мы сами для себя можем хлеб возить. Ну, Ленин этим товарищам разъяснил, на кого они похожи, кому подражают и на чьей мельнице жернова вертят, какой помол у них выходит. Викжелевцы и эсеры у нас кое-где шепотком рассуждают, людей сбивают с толку.

В кабинете Ленина знакомились с какими-то материалами Свердлов и Дзержинский. Ленин склонился над письменным столом, просматривал иностранные газеты.

— Ну вот и долгожданный Восточный фронт, — поднимаясь из-за стола, приветливо произнес Ленин. — Смотрите, как выглядит наш Герман, прямо хоть в «Пиковую даму» — герой-любовник, — обратился Ленин к Свердлову и Дзержинскому. — Какой цвет лица! Это не то, что ваши иконописные лица. Феликс Эдмундович прозрачным стал, как воск. Долго добирались от Арзамаса?

— Обе линии забиты эшелонами на Казань. Кобозев распорядился и левую и правую нитки загрузить воинскими эшелонами, — стал рассказывать Данишевский.

— Превосходное распоряжение! Наши старики умеют действовать, — Ленин переглянулся с Дзержинским и Свердловым.

— Садитесь, Герман. Отоспались, наверное, за сутки? Завидую. Так хочется хотя бы полчасика лишних поспать.

— Не спалось, Владимир Ильич, — сказал, садясь возле письменного стола, Данишевский, — То проталкивал поезд, то разговаривал по селектору с Кобозевым. Дела не дают спать.

— Теперь у вас дела поправятся. Не могут не поправиться, — сказал Ленин, как бы внушая Данишевскому, что приходит время перелома на Восточном фронте. — Итак, рассказывайте по-порядку, что вы сделали, как обстоят дела в Пятой армии?

По этому вопросу Данишевский понял, что Ленин придавал особое значение Пятой армии. Данишевский вынул из планшета карту.

— Вы разложите карту на этом столе, — Ленин указал на небольшой столик, — а мы вас послушаем.

Данишевский стал докладывать о попытке белогвардейской бригады выйти в тыл советских войск.

— Они разведали, что наши армии готовы к наступательным операциям на казанском участке.

— Свели наконец группы в армии, — одобрительно заметил Свердлов.

— Очевидно, их намерения, — продолжал Данишевский, — сводились к тому, чтобы, овладев мостом, отрезать наши части казанского участка фронта. Но моряки Волжской флотилии высадили десант у моста, ударили из батарей по каппелевцам. Вообще моряки бьют превосходно. Прорвались к Казани, потопили несколько пароходов и барж, подожгли склады продовольствия и горючего.

— Там у белых своя флотилия, — посмотрел на Данишевского Дзержинский.

— Не приняла боя, ушла вниз по Волге.

— Первая ласточка. Но для того чтобы была не последней, — Ленин поднялся из-за стола и потянулся, видно, усталость клонила его ко сну, — предстоит сделать немало. Почему плохо организована охрана штабов, мостов? Если каппелевцы могли зайти в тыл, значит, нет еще сплошного фронта, не организована разведка противника… Теперь знакомьте нас с тем, что такое Пятая армия сегодня, готова она к наступлению на Казань?

Данишевский, проводя карандашом по линии фронта, перечислил части, расположенные в первом эшелоне казанского участка, рассказал о том, какие отряды сведены в полки, как распределяются силы партийной организации, на каком направлении намерены нанести главный удар.

— Чем, какими силами? — перебил его рассказ Ленин. — Как вы намерены использовать авиацию? Те морские суда, которые прибыли к вам? Где будут действовать бронепоезда?

— В основном задача прорыва возлагается на латышские полки, — докладывал Данишевский.

— Что делает авиация? — повторил вопрос Ленин.

— Мы ее используем для разведок.

— А морские суда?

— Осуществляют десантные налеты.

— И конечно, бронепоезда стоят в ожидании, когда парадным маршем въедут в Казань? — с досадой махнул рукой Ленин. — Почему авиация не действует по Казани?

— Лев Давыдович жалеет город.

— Эта жалость может обойтись нам очень дорого. — Ленин вышел из-за стола, прохаживаясь по кабинету, возбужденно стал доказывать: — Можно потерять город, для того чтобы спасти революцию. Но если каппелевцы вырвутся за Волгу, они могут оказаться под Москвой. У вас в тылу сидят тамбовские, ярославские кулаки. Они и сейчас организуют восстания. Прямо отсюда передайте мой приказ Вацетису: бомбить город с воздуха, использовать флот для наступления. Бронепоезда должны быть в передовых частях пехоты, взаимодействовать с ней. Бронепоезда — это подвижная артиллерия, артиллерия на колесах, и должна она стрелять далеко, но не издалека. Нужно сосредоточить все силы, всю технику, авиацию, флот, бронепоезда и взять Казань! Дальше тянуть нельзя.

Ленин сел возле окна, взглянул на Дзержинского, Свердлова, предлагая им задавать вопросы Данишевскому.

— Как дела у Лациса? — спросил Дзержинский.

— Помог очистить Пятую армию от всякой скверны, изгнали меньшевиков, эсеров, митинговщину.

— Из оперативных сводок трудно понять, что происходит во Второй армии, — сказал Свердлов. — Кто сейчас командует Третьей армией? Пришло тревожное письмо Уральского обкома партии, считают, что неправильно сняли Берзина. Как к этому относится Реввоенсовет фронта?

— В Третьей армии за два месяца третий командарм. Был Берзин, потом его сменил Смилга, теперь Троцкий назначил нового. Армия распылена, разбросана, штабы не организованы, — признался Данишевский. — Положение во Второй армии неважное. Есть только два надежных крупных отряда — Азина и Чевырева. Из отряда Чевырева вполне можно создать хороший полк, а у Азина много анархистов, да и сам командир партизанского склада.

— Значит, к наступлению вы еще не готовы, — подытожил Ленин. — Как можно наступать, если не обеспечены фланги? Ваша задача сейчас же, после приезда в Арзамас, найти резервы для укрепления Второй и Третьей армий.

— В самые сжатые сроки, — развил мысль Ленина Свердлов. — Так, чтобы к началу осени закончить операцию под Казанью, освободить Казань и все города на Волге, захваченные белочехами.

— Этого мало, Яков Михайлович, — Ленин подошел к карте и, проводя пальцем от Казани к Ижевску и к отрогам Тимана, пояснил: — Взятие Казани, Симбирска — это решение оперативных задач. Нам нужно отсечь белочехов от великой морской дороги на севере и от путей на Москву, а кроме этого, освободить Ижевск. В Ижевске — оружейные и патронные заводы. Это вместе с Мотовилихой единственная база вооружения на севере и на нашем востоке. Вслед за Казанью нужно освобождать Ижевск. Все это делать до ледостава, Герман.

— Кажется, белые понимают, что у них теперь на Восточном фронте нет особых шансов на выигрыш, стремительный удар не удался, — Дзержинский подошел к карте. — Кажется, Краснов и Деникин договорились о совместных действиях на юге. Им начали активно помогать французы и англичане. Это видно по захваченным трофеям.

— Феликс Эдмундович смотрит, как хороший шахматист, на несколько ходов вперед. Как только эти господа будут сбиты с Волги, они произведут рокировку и начнут наступление на юге. — Ленин провел по карте от Черного моря к Царицыну. — Но мы к этому готовимся. Подвойский хорошо ведет инспекторскую поездку. Побывал в Курске, в Балашове, создает регулярные полки. Сейчас отправляйтесь отдыхать, Герман, а завтра ко мне с подробным расписанием, в чем нуждается Восточный фронт. Вы что-то еще хотите сообщить мне, Герман?

Дзержинский и Свердлов собрали со стола бумаги, аккуратно положили их на письменный стол и вышли из кабинета.

— Прошу вас уделить мне еще несколько минут. — Данишевский поднялся из-за столика, подтянулся, как будто собираясь рапортовать. — Владимир Ильич, наш Военный совет просит дать указание Троцкому изменить свое отношение к командующему фронтом и вообще ко всем командирам. Представляете, как чувствует себя командный состав, тем более из бывших офицеров, если через голову командиров нарком издает приказы, изменяет оперативные планы.

— Это недопустимо, — возмутился Ленин, — я попрошу вас, Герман, о каждом случае немедленно сообщать мне.

— Военный совет фронта считает, что для пользы дела лучше отозвать Троцкого с Восточного фронта.

— Пока этого делать не нужно, — после долгой паузы сказал Ленин. — Троцкий — энергичный человек. У него есть успехи в области организации. Но ему нельзя вполне доверять. Что он может сделать завтра?.. Не скажешь. Надо внимательно за ним смотреть. Не будем пока его отзывать. Езжайте в Арзамас. Подробно сообщайте, что делает Троцкий. Пишите мне лично. Может быть, для переписки следует установить специальный шифр? Вот что, пишите Петерсону. Он часто бывает у меня, будет передавать мне ваши письма. Значит, завтра с подробным перечнем, в чем нуждается Восточный фронт и его армии. А насчет Третьей армии… Мы по сигналу Уральского обкома и по вашему заявлению назначим комиссию. Уже сейчас ясно, что там нашли пристанище воспитанники Марии Трехсвятительской и протопопов от анархизма. Стоит создать два-три боевых полка из рабочих, послать питерских и московских агитаторов — и все станет на свое место. Сейчас Загорский по поручению ЦК мобилизует рабочих-партийцев. Мы пошлем их в армии Восточного фронта. Сумейте этот цемент бережно расходовать. Он крепко свяжет армию и монолит. А то, что вы возьмете Казань не позже сентябрьских дней, — я в этом уверен. Перевес теперь на нашей стороне.

37

В конце августа зной спозаранок охватывал столицу своим незримым жгучим пламенем. Пожухли деревья. Порою начинали дуть испепеляющие восточные ветры. Тогда по улицам неслись бураны опавшей листвы. Казалось, что и зной, и ветры несутся с Заволжья, от его степных просторов, на которых ширились затяжные бои с чехословаками и белыми.

Аралов вошел в Кремль в мокрой от пота гимнастерке. Он торопился к Ленину. Четверть часа назад пришло первое радостное сообщение с Восточного фронта.

Горбунов, мрачный, нервничая, торопливо передавал кому-то приказ «аллюром» подготовить состав из трех вагонов и немедленно известить о готовности его и Дзержинского.

— Это по распоряжению Ленина, — подчеркнул он. — Утром в Петрограде убит Урицкий, — вешая трубку, сказал Горбунов. — Ленин поручил Дзержинскому выехать в Петроград, расследовать, навести порядок. Следствие непонятного всепрощенства некоторых петроградских руководителей… Долиберальничались. У вас что-либо срочное? Сообщение о делах на казанском направлении?! Это то, что ждет Ленин. Он сам пытался связаться со Свияжском по прямому проводу. Не удавалось. Все время обрывы линии.

— Что в Свияжске? — нетерпеливо спросил Ленин, как только начальник Оперотдела вошел в кабинет. — Удалось отразить атаку Каппеля?

Перед Владимиром Ильичем лежала оперативная карта с обозначением фронта Пятой армии и расположением ее частей.

— Двадцать восьмого августа, — стал докладывать Аралов, — Каппель начал обход левого фланга наших войск. У деревень Ташевка и Шаланга он высадил отряд примерно в две тысячи штыков, занял станцию Тюрлема, взорвал артсклад и двинулся к Свияжску. Он намеревался сорвать готовящееся контрнаступление наших войск, разгромить штаб Пятой армии и захватить Романовский мост через Волгу. В районе штаба Пятой армии находился только один рабочий полк, еще не побывавший в боях. Штаб армии сумел организовать отряд моряков Волжской флотилии, несколько отрядов по тридцать — шестьдесят человек из обозников. Каппель был в версте от штаба. Но его отбили и отбросили. В эту же ночь наша речная флотилия налетела на Казань, потопила несколько судов белых.

— Где сейчас Каппель, наши части?..

— Командующий Пятой армией полковник Славен обещал днем представить подробное оперативное донесение.

— Сообщение радующее, но обольщаться им не следует — это частная победа.

Телефонный звонок прервал Ленина. Он поднял трубку…

— Да, получил три путевки. Скоро выеду на Хлебную биржу, а потом на завод Михельсона. Не ехать? Почему?.. Нет, вы меня, товарищ Загорский, не прячьте в коробочку, и Московский комитет напрасно выносит решения, освобождающие меня от выступлений на митингах. Я такому решению не подчинюсь. Опасно? За мной следят? А если я перестану выступать, перестанут следить? Не вижу логики. И выступать буду. — Ленин повесил трубку. — Первая удачная операция, товарищ Аралов, не должна кружить головы. Пора охватить Казань железным кольцом…

Первый частный успех показывает, что наша армия может побеждать, но мы должны разгромить врага, вернуть Казань, Симбирск, Самару, Ижевск. Нам нужны не красивые победы, а разгром врага… Затребуйте от Вацетиса план операций. Бонч-Бруевич получил указание, но выполняет его плохо. План снятия войск с Западного фронта выполняется медленно. Троцкий заявил, что артиллерией можно уничтожить противника, но операции ведутся замедленно. Все силы сосредоточить на главном направлении. Первая задача — занять Верхний Услон. Это обеспечит господство нашей артиллерии. Медлить нельзя. В Казани сейчас военный лагерь. Так и поступайте с городом, как с военным лагерем. Есть авиация — пусть она бомбит. Пусть артиллерия обстреливает город. Кажется, мы в технике превосходим противника. Вечером сделаете подробный доклад, как продолжается наступление. Запросите Вацетиса, не стесняют ли его инициативу. С Троцким я буду говорить сам по прямому проводу…

Ленин позвонил по телефону:

— Гиль, приезжайте. Знаете, где Хлебная биржа? Гавриков не переименовали… У наших товарищей из Моссовета, — говорил Ленин, выходя из кабинета, — какая-то страсть к переименованиям. На днях пришлось ехать с работником Моссовета, так он никак не мог найти улицу, переименованную ими…

Из дневника Огюста Жозье.

30 августа 1918 г.

«Я случайно попал на митинг в здании Хлебной биржи, где-то у вокзалов столицы. В мрачном, ветхом зале ее собрались рабочие и служащие заводов и фабрик. Они гневно и прямо говорили о том, что переживали. Отдельные из них ругали Советское правительство, жаловались на тяжелые условия жизни. Они спрашивали президиум, почему нет Ленина. Очевидно, он обещал приехать.

Вдруг кто-то из президиума прошел в конец зала, там сидел Ленин.

Оказывается, он приехал на митинг давно, сидел никем не узнанный в заднем ряду.

Зал шумел, когда он проходил на сцену, раздавались выкрики, требовали, чтоб он выступил.

Ленин, взойдя на сцену, сразу начал речь. Он прямо заявил, что нельзя обещать скорого улучшения положения. Он признал, что критика рабочих справедлива, что Советское правительство, партия большевиков допускают много ошибок.

— Но там, где свергнуты Советы и власть в руках эсеров, — заявил Ленин, — землю вернули помещикам, а предприятия — бывшим владельцам. Восьмичасовой рабочий день отменен. Профсоюзы и крестьянские организации распущены. Власть в руках полиции. Желаете, чтобы все это было снова повсюду в стране?

В ответ раздались возгласы:

— Нет.

— Не допустим!

— Старому не возвратиться!

— Тогда для нас один выход: работать, бороться до победы, преодолеть все трудности.

Стол президиума окружили участники митинга, они просили послать их на фронт, заявляли о своем решении стать членами партии.

Я тоже пробрался к столу, желая увидеть Ленина вблизи, но он уехал так же незаметно, как и приехал. Говорят, что он спешил на другой рабочий митинг».

38

Несмотря на раннее утро, в штабе Восточного фронта, обосновавшегося на окраинной улице сонного Арзамаса, уже было людно и шумно. В прохладных комнатах купеческого особняка звенели телефоны, торопливо стучали телеграфные аппараты, гулко звучали шаги сотрудников, связных. В крайней комнате председатель Реввоенсовета фронта Кобозев просматривал телеграммы, донесения.

— Превосходно действуют летчики, — поделился он новостью с вошедшим к нему членом Военного совета Данишевским. Оба они заметно похудели за последнее время, лица опухли от бессонницы. — Летчики Павлов и Ингаунис бомбардировали Верхний и Нижний Услон. И одновременно вели разведку. Они обнаружили, что каппелевцы наступают на Тюрлему. Приготовим Каппелю баню. Еще пришло несколько самолетов, — поднимаясь из-за стола, потряс телеграммами Кобозев. — Теперь у нас полных три эскадрильи, с Западной завесы идут две дивизии. Главмор сообщил, что нам направлены три подводные лодки. Во всем чувствуется забота Ильича. Положение наше было бы аховым, если бы он не перебросил на наш фронт самолеты, суда Балтики и резервы с Западной завесы. Теперь у нас есть все для освобождения Казани.

Кобозев подошел к карте и переставил два флажка возле станции Тюрлема:

— У нас теперь есть Пятая армия, три эскадрильи, Волжская военная флотилия.

— Где она сейчас?

— Идет к Свияжску. А по пути наносит удары вражеским кораблям. Наше превосходство в воздухе и на воде бесспорно. Теперь уже каппелевцы не рискуют налетать на Свияжск. Вацетис убежден, что нужно действовать решительно, не упустить момент для нанесения решительного удара, и мы освободим Казань.

— Он не ошибается, — усаживаясь у окна, согласился Данишевский. — Но кроме решимости нужно, чтоб Вацетису не мешали командовать фронтом, а Славену — армией. Троцкий же верен себе. Он нередко игнорирует мнение комиссаров, проявляет к ним пренебрежительное отношение, хотя некоторых наделяет правами военачальников. И все единоначалие летит к чертям.

— Мы уже заявляли о позиции Реввоенсовета. Троцкий попытался юлить, доказывать, что мы заняли позицию невмешательства, что только Вацетис требует ограничения функций комиссаров… Я прошу тебя, Карл, немедленно садись за письмо Ленину от имени всего Реввоенсовета, — Кобозев возвратился к столу. — Если Троцкий не получит указания правительства и будет продолжать свою линию, мы лишимся тех честных офицеров, которые добровольно пришли в нашу армию.

Данишевский облюбовал небольшую комнату, заперся на ключ, наказав дневальному по штабу никого не впускать к нему.

За время пребывания Троцкого на фронте накопилось множество фактов его диктата. Он без согласования назначал и перемещал членов Военного совета. Кобозев был вдруг назначен членом Военного совета Пятой армии; по сути, командование Пятой армией было доверено Розенгольцу, это сковывало инициативу командарма Славена.

«Военсовет считал и считает, — писал Данишевский, — подобное расширение функций комиссаров вредным. Мы также не считаем допустимым ставить во главе армий одних командующих, но полагаем, что коллегиальность в управлении или даже фиктив коллегиальности вреден и уменьшает чувство ответственности командарма перед главкомом и фактически обезличивает управление армиями и децентрализует управление фронтом, что абсолютно недопустимо. Обязанность комиссаров отдельных армий — следить за армиями и штабами в политическом отношении, в этом смысле мы и говорим: политические комиссары состоят при, а не над армиями, комиссары являются глазами и представителями правительства и Военно-революционного совета Восточного фронта. Авторитет комиссаров этим ничуть не умаляется…»

Припомнилась недавняя попытка Троцкого обвинить Военный совет фронта в невмешательстве.

«Революционный Военный совет Восточного фронта отказывается понимать намеки наркомвоена Троцкого на какую-то теорию невмешательства, будто проявляющуюся во взглядах и деяниях членов Военного совета… Указания Троцкого, чтобы члены Реввоенсовета предложили главкому перенести свое внимание с вопросов политической организации на вопросы оперативные, РВС считает по меньшей мере нетактичными. Вопрос о форме организации управления армиями не есть только вопрос политический, ибо от конструкции организации управления войсками зависит успех или неуспех операции. При этом в компетенции Военного революционного совета Восточного фронта находится и забота о политической организации и состоянии армии, а тов. Вацетис в качестве главкома есть член Совета, и его подпись рядом с подписью членов Совета всегда будет иметь место и под приказами, телеграммами, указаниями, проектами, воззваниями и пр. политического характера».

«Жалоба? — перечитывая, мысленно продумывая написанное, спросил себя Данишевский. — Ничего! Владимир Ильич не упрекнет! Кажется, все основное освещено. Нужно сформулировать наши пожелания».

«Мы просим в наикратчайший срок разрешить своим авторитетным постановлением данный вопрос», — решительно закончил Данишевский.

Из дневника Огюста Жозье.

31 августа 1918 г.

«Разнесся слух, что Ленин смертельно ранен вчера на митинге. После Хлебной биржи он выступал на заводе Михельсона. В прессе нет подробных сообщений о ранении и состоянии здоровья. По слухам, задержали женщину, стрелявшую в Ленина. Она из партии эсеров. Это партия террористов. Первое покушение на Ленина в начале 1918 года также было организовано эсерами. На митингах рабочие требуют суровой кары заговорщикам. Ранение Ленина показало, как любят его рабочие: в Кремле парад делегаций, увеличился приток добровольцев в Красную Армию, требуют, чтоб их отправили на Восточный фронт, под Казань, где сейчас идут жестокие бои».

3 сентября 1918 г.

«Наконец сегодня опубликовано в «Известиях» сообщение доктора Винокурова о ранении Ленина, выдержка и сила воли его изумительны. Истекая кровью, раненый поднялся сам в квартиру на третий этаж. Он шутил: «Подкузьмили мне руку». Ранение, заявляют врачи, очень тяжелое.

Оказывается, Ленин поехал выступать на митингах после сообщения об убийстве эсерами 30 августа в Петрограде руководителя ЧК города Урицкого.

Ленин — человек великой воли и долга. Для него нет страха.

Ходят слухи, что в него стреляли пулей, отравленной кураре. После такого отравления не выживают.

Я слышу разные суждения противников Ленина. Среди них есть и предрекающие скорый конец Советской власти.

Представители Антанты надеются, что со смертью Ленина Россия порвет мирный договор с Германией. Это им на руку».

39

Лишь в полночь добрался Данишевский в штаб Восточного фронта, вызванный из Кулебян, где проверял готовность дивизии, отправлявшейся на фронт. Кобозев не сообщил причины срочного вызова.

По лицу Кобозева, осунувшемуся, с запавшими глазами, Данишевский понял, что произошло что-то трагическое.

— Ранен Ленин. Сообщил Склянский по прямому проводу, — сухо вымолвил Кобозев. — Состояние тяжелое. Покушавшийся задержан. Ведется следствие. Это все, что удалось узнать… Пытался недавно вызвать Москву. Больше того, что сообщил Склянский, не удалось узнать… Да, получена телеграмма Троцкого. Он вызывает тебя сегодня ночью на станцию Арзамас. Строго официально: «Приказываю быть в два ноль-ноль на Арзамас-два…» Тебе что, не хочется ехать на свидание с ним? Тогда я сообщу на Арзамас-два, что ты уехал в Нижний, — предложил Кобозев.

— Обязательно поеду. Предполагаю, о чем будет идти речь. Разговор предстоит неприятный.

— Может быть, мне с тобой поехать?

— Лучше я один.

Данишевский приехал на станцию Арзамас, когда поезд наркомвоена уже стоял на главном пути. Вокруг вокзала ходили патрульные, они никого не пропускали на станцию.

Дежурный комендант встретил Данишевского у входа в вокзал:

— Уже несколько раз наркомвоен спрашивал о вас. Я провожу вас к его салон-вагону.

Несмотря на то что Троцкий несколько раз осведомлялся о приезде Данишевского, он принял его не сразу. Стоя в узком коридоре салон-вагона, Данишевский слышал, как в салоне Троцкий диктовал по телефону какое-то распоряжение.

«Кажется, специально выдерживает меня, — подумал Данишевский. — Демонстрирует, как он занят».

Наконец адъютант Троцкого предложил Данишевскому войти в салон. Данишевский, войдя, молча приложил руку к головному убору.

Троцкий замедленно поднес руку в черной перчатке к кожаному картузу.

— Можете идти, — сказал он адъютанту и подошел к окну.

В зеркальном стекле окна контрастно отразилась его экипировка: черное, хорошо пригнанное кожаное пальто, перехваченное широким кожаным ремнем, коробка с маузером и большой летный планшет, переброшенные на тонких ремешках через плечи.

— Реввоенсовету фронта известно, что Ленин вчера днем ранен? — спросил Троцкий.

— Недавно стало известно, — сказал Данишевский. — Но мы не имеем подробностей. В каком состоянии Владимир Ильич?

— Знаю только одно — в тяжелом. Лишь поэтому я оставил фронт. Теперь у него металл не только в душе, но и в теле. Он будет дороже рабочему классу… — Троцкий помолчал, затем спросил: — Скажите, кто вам разрешил обращаться к Ленину, не посоветовавшись со мной? — Он подошел к столу и оперся обеими руками о полированный борт. Резкий свет люстры упал на стекла пенсне Троцкого. Данишевский встретился с его негодующим взглядом. — Я получил вашу телеграмму в два адреса. Все, что написано в ней, требует проверки, расследования. Все это вы могли и обязаны были доложить мне.

— Я назначен в Реввоенсовет Центральным Комитетом партии, — стараясь говорить спокойно, ответил Данишевский. Он чувствовал, что у него горят щеки, лоб. Его возмущало все: и тон разговора, и этот вопрос, за которым скрывалось желание быть неограниченно властным, и нетерпимость к любой критике.

— Что из этого? — еще больше накаляясь, спросил Троцкий.

— Мой долг, — чеканно произнося каждое слово, ответил Данишевский, — информировать Центральный Комитет и правительство обо всем. Без этого нельзя руководить военными операциями.

— Значит, я руковожу неправильно? — взорвался Троцкий. Он стремительно оторвал руки от стола и зашагал по салону.

Скрипнула дверь из коридора в салон, кто-то приоткрыл ее. Резким жестом Троцкий приказал захлопнуть дверь.

— Да, я считаю, что вами допущены ошибки, — овладевая собой, негромко произнес Данишевский. — Некоторые ваши приказы дезорганизовали фронт. Я не имел права молчать об этом.

— За фронт отвечаю я! — выкрикивая слова, словно выступал перед большой аудиторией, торопливо говорил Троцкий. — Я имею право командовать. Я не позволю обсуждать мои приказы.

— Но командующий Пятой армией является начальником над подчиненными, — спокойно парировал Данишевский. — Мы обязаны помогать ему, укреплять единоначалие, поднимать его авторитет. А вместо этого полки получают ваши приказы, противоречащие тем, которые издал командарм.

— О каких приказах говорите вы? — морщась, произнес Троцкий и снова подошел к окну вагона.

— Я все их перечислил в своей телеграмме. Я не указал только, что командующему Пятой армией пришлось снимать два полка для защиты участка железной дорога, на котором был ваш поезд.

— Это ложь! Защищали участок, потеря которого грозила окружением штаба армии. Вы лично и Кобозев неправильно ориентируете Вацетиса.

— Операции ведутся медленно и осторожно.

— Это ваше мнение. Победителей не судят. Вам известно, что Каппель вчера разбит под Свияжском и отброшен. Этой операцией руководил Розенгольц по плану, разработанному мной. Через несколько дней мы освободим Казань, которую сдали Кобозев и другие. Город в железном кольце.

— Мы не имеем права ради частного успеха ограничивать оперативные решения командиров. Контроль — это не командование. Нужно определить функции комиссаров. Таково мнение Реввоенсовета фронта.

— Мы обяжем Реввоенсовет фронта считаться с мнением Реввоенсовета Республики.

Троцкий всматривался в кубовую темноту ночи. Там, на маневровых путях, стоял солдатский эшелон. У самого хвоста состава красноармейцы что-то варили в котле, подвешенном на тагане.

— Что это за эшелон? — резко повернувшись к Данишевскому, спросил он.

— Вероятно, проходящий эшелон. Сейчас выясню у диспетчера.

— Я спрашиваю не о том, куда направляется этот эшелон, — раздраженно произнес Троцкий, — я спрашиваю, кто в нем едет? Если это красноармейцы, то с такой армией мы не победим. Это кочевники. Посмотрите, как они выглядят. Мы все толкуем о дисциплине и боеспособности армии и забываем, что она начинается с хорошо пришитой пуговицы. Завтра же устройте смотр этому эшелону. Таких людей нельзя пускать на передовую. Нам теперь, как никогда, необходимо быть едиными и действовать объединенными силами… Мы уже начали громить врага. Еще несколько таких ударов, как у Свияжска, и вся Волга станет красной. Я требую, чтоб все наши усилия были слаженны и направлены по одной равнодействующей. Я готовлю удар по Казани. А мне заявляют, что я сковываю действия командующих армиями, не доверяю им. Я требую выполнять мои приказания. Вы свободны.

Из дневника Огюста Жозье.

Сентябрь 1918 г.

«Быть или не быть? Я никогда не думал, что этот гамлетовский вопрос встанет передо мной. Я должен решить: быть человеком или, сохраняя свое маленькое благополучие, остаться обывателем. Быть человеком — это значит поступить так, как поступил Садуль. Он долгое время был убежден в том, что его симпатии к советскому народу, к партии большевиков дают ему право считаться сторонником Октябрьской революции. Нас всех, друзей Садуля, удивило, что в своем письме к американским рабочим Ленин осудил его позицию. Еще больше удивило то, что Ленин доказал Садулю точность своей характеристики, ее обоснованность. Садуль решил вступить в партию коммунистов. Он убежден теперь, что нельзя стоять на утлом мостике добродетельного сочувствия и наблюдать, как сражаются два мира.

«Со старым меня ничто не связывает. Там правят ложь и деньги, — говорил мне Садуль. — Новое наполняет меня радостью братства людей труда».

Теперь Садуль сломал свой мостик и встал на передний край нового мира. Его ожидает по возвращении во Францию смертная казнь.

«Значит, вы решили оставить Францию?» — спросил я его.

«Никогда! Если меня не убьют на одном из фронтов в Советской России, я вернусь во Францию, и пусть меня судят. У меня великий адвокат — народ. Его приговор для меня — самое главное. Внуки коммунаров меня не осудят».

Так что же делать? Быть или не быть? Я помню, как в Миссолунгах, когда мы стояли у могилы Байрона, всем нам, студентам, профессор сказал, что из-под этой могильной плиты доносится стук сердца великого революционера. «Где бы вы ни были, вы должны вспоминать могилу Байрона и сверять свое сердце с сердцем великого англичанина».

Я спрашиваю себя, как бы поступил Байрон, если бы он был сейчас в той Красной Москве, о которой он писал пророческие строки.

Во французском консульстве меня предупредили, что я должен вернуться на родину. После того как я начал работать переводчиком в Народном комиссариате иностранных дел, мне заявили, что теперь мое возвращение должно быть санкционировано Министерством иностранных дел Франции, что я не имел права поступать на службу в правительственный орган страны, с которой Франция не имеет дипломатических отношений. Правда, консул намекнул на то, что если я буду служить в наркомате с пользой для Франции, то правительство щедро отблагодарит меня. Короче говоря, мне предложили стать осведомителем.

— Подойдите к зеркалу, — иронически сказал мне консул, когда я отказался выполнять его поручение, — и посмотрите, на что вы стали похожи. Вы превратились в мощи, на которые напялили отрепья.

Не мудрено стать мощами. Я вешу всего пятьдесят четыре килограмма, Я обменял все свои вещи на картофель, за которым ездил за восемьдесят — сто верст от Москвы. Случалось, что я, не имея сил донести мешок с картофелем, полученным в деревне, вынужден был по пути выбрасывать часть груза.

И все же я никогда не ощущал такого подъема, как сейчас. Мне радостно, что вместе с революционным народом я переживаю его тяготы и беды. Только теперь я понял, что такое дух народа. Но москвичи-пролетарии уверены в своей победе. Голод и лишения можно перенести, но терзания мыслей — нельзя. Все-таки быть или не быть?»

40

Есть какие-то неизведанные силы в человеке, есть люди, подчиняющие их своей воле; в дни, когда над человеком нависает угроза ухода в небытие, они возникают и творят чудеса. Врачи, наблюдавшие за Лениным после его ранения на митинге, поражались. Тяжелое ранение двумя выстрелами с огромной потерей крови обрекало, казалось, на долгое выздоровление, но Ленин выздоравливал быстро. Уже через несколько дней после ранения он требовал, чтобы Свердлов, Дзержинский, Цюрупа приходили к нему с подробной информацией, что происходит в Центральном Комитете партии, в правительстве, как развертываются военные события на Волге, на Севере, как работают продотряды.

Стоило только им переступить порог комнаты, как Ленин начинал выяснять, что сделано штабом Восточного фронта, Кедровым — в Вологде, уполномоченными комиссариата продовольствия, чрезвычайными комиссарами на Волге и Северном Кавказе. Его поразительная память не упускала ни одного срока исполнения приказов.

От Цюрупы он ждал детальных сообщений о конфискации хлеба у кулаков, у Свердлова ежедневно узнавал, как идут подводные лодки из Балтики на Волгу, отправлены ли взрывники в Котлас, почему Троцкий медлит с наступлением на Казань, о мобилизации членов партии — питерцев и москвичей — на Восточный фронт и в продотряды. Приехавшему из Арзамаса Кобозеву поручил связаться со штабом Пятой армии, выяснить обстановку. Он был возмущен проволочкой со взятием Казани и продиктовал телеграмму: ускорить операцию, взаимодействуя, применяя авиацию, флот, артиллерию. В Кремль непрестанно шли делегаты от воинских частей, рабочих коллективов — труженики страны держала руку на пульсе любимого вождя и друга.

Сентябрьским полднем проведать Ленина пришел Горький вместе с соредактором по «Новой Жизни» литератором Десницким. Горький, увидев Ленина, беседующего со Свердловым у окна, радостно воскликнул:

— Уже на ногах, Владимир Ильич? А я прочитал в газетах — Ленин уже приступил к работе — и не поверил. Подумал, что эта публикация вопреки действительному — для успокоения рабочих.

— Время торопит, не позволяет лежать.

— Как чувствуете себя? — расспрашивал Горький, бережно ощупывая шею, мускулы Ленина. Ленин осторожно поднимал руку, довольно сгибал ее, вытягивал, выпрямлял. Он смотрел на Горького, как в былые годы, о дружеской приязнью. Горький улавливал во взгляде Ленина оттенки сожаления, что старый друг и соратник его был в отчуждении от партии.

— Будем угощать гостей, Яков Михайлович. Чем богаты? — спросил Ленин Свердлова.

— Чаю заварим, — предложил Свердлов, — да еще какая нибудь снедь найдется.

Свердлов начал готовить нехитрую закуску, расставлять чайную посуду на столе.

— А чай заварить нечем, — озадаченно шепнул он Десницкому. — Конфуз!

— Я пройду в секретариат, там моя нижегородская знакомая работает, может, у нее на заварку добуду, — предложил Десницкий.

— А я за кипятком, — улыбнулся Свердлов, — авось заговор наш не разоблачат.

Ленин и Горький не заметили ухода Десницкого и Свердлова, они продолжали оживленно беседовать, устроившись возле распахнутого окна.

Только теперь Горький увидел, как побледнел и осунулся Ленин. Лицо стало еще более скуластым, лишь по-прежнему живо горели глаза.

Долгое время они сидели молча. Ленин, прищурясь, смотрел на солнечные блики, игравшие на занавесях, их парусил легкий ветерок.

Горький смотрел за окно в пространство, не решаясь начать разговор, откровенно поговорить с другом, которого не видел столько лет, от которого его отдалили какие-то разногласия и, как показало время, его непонимание прописных истин жестокой схватки классов.

— Так вы и не сказали мне, дорогой Владимир Ильич, как себя чувствуете? — глухо откашлявшись, нарушил молчание Горький.

— Представьте себе, с недавнего времени великолепно.

— Значит, пользуют хорошие врачи?

Шумно вошли Свердлов и Десницкий.

— А чай-то какой, Владимир Ильич! Янтарь!.. — весело сказал Свердлов и стал разливать чай в стаканы. Он подмигнул Десницкому и кивком пригласил к дальнему окну, чтобы не мешать беседе Горького и Ленина.

— Врачи хорошие, — улыбнулся Ленин. — Но я получаю изумительные лекарства по этим вот рецептам. — Он переглянулся со Свердловым. — Яков Михайлович, прочтите вслух мой любимый рецепт.

Яков Михайлович прочел телеграмму с Восточного фронта о взятии Казани.

— Это не просто телеграмма! Это самая целебная повязка на раны.

— Идут слухи, что пули были отравлены каким-то ядом? — обеспокоенно спросил Горький. — Кто говорит — кураре, кто называет еще более страшный яд.

— На большевиков никакие яды не действуют, — рассмеялся Ленин, — кроме одного. Если бы пули были отравлены ядом меньшевизма, то, очевидно, я не перенес бы ранения.

— До какой гнусности надо опуститься, чтобы на людей покушаться, — вымолвил Горький после паузы.

— Драка, что делать… Каждый действует, как умеет, — улыбнулся Ленин. — Над чем работаете, Алексей Максимович? Давно не видели ваших выступлений в печати.

— После «Несвоевременных мыслей» выступать нужно только с самопокаяниями, — хмуро пробасил Горький, отводя взгляд. — Стыдно мне моего словесного блуда, дорогой Владимир Ильич, — начал было Горький. — В этой драке я масла в огонь подливал. Сожалею, что год назад не внял совету ваших делегатов, приходивших с предложением сотрудничать с вами.

— Знаете, Алексей Максимович, есть пословица: «Чем меньше грешить, тем меньше каяться». Мой совет вам: натура у вас художническая — политикой вам заниматься не стоит. В политике ветры разные бывают, порой кажутся теплыми, а оказываются «сиверко», как говорят на Каспии. Расскажите, пожалуйста, кто чем живет в Питере, кто о чем думает.

— Интеллигенция на распутье. Только у былинных богатырей были три дороги, а тут многие, и темные, и неизведанные. Кое-кто дрогнул, подался за рубеж.

— Кто не с нами, тот против нас… Продались за чечевичную похлебку?

— Иные за похлебку. Иные побывали на Гороховой в известном вам учреждении. Посидели в подвалах. Интеллигентные люди, особенно из ученого мира, исповедоваться по принуждению не желают. Интеллигенция — вещь хрупкая, и обращаться с нею нужно бережно. Некоторые мои сормовские земляки, помощники Дзержинского, к обращению с хрупкими вещами не привыкли. Интеллигенция желает быть независимой, претендует на самостоятельное мышление.

— Люди независимые от истории — фантазия. Вы по-прежнему влюблены в интеллигенцию, Алексей Максимович. И идеализируете ее. А вот интеллигенты не постеснялись всадить в меня две пули.

— В семье не без урода, Владимир Ильич, — нахмурился Горький. — Каюсь, моя вина, что своими высказываниями о диктатуре пролетариата разжигал пылкие умы.

— Дело прошлое, Алексей Максимович, — мягко произнес Ленин. — Помогите нам честную интеллигенцию привлечь к работе. Некоторые ученые нас радуют. Готовится экспедиция для исследования Северного морского пути. В это дело включился великолепный ученый, мой старый знакомый, Книпович. Расскажите, что делается в лаборатории по связыванию азота? Говорят, радий начали исследовать?.. У профессора Рождественского в лаборатории какие-то необычные дела.

— Когда только вы успеваете государственной машиной управлять и за наукой следить?! Говорят, что и фронтовыми делами сами занимаетесь?

— Помогают товарищи, — довольно произнес Ленин. — Богата наша земля талантами. Целая армия. Много людей с широким кругозором и партийной принципиальностью.

— По Петрограду ходят слухи, — сказал Горький, — что «левые коммунисты» снова пришли на работу в партийные органы и в наркоматы. Значит, поняли свою неправоту.

— Работать начали, но насчет понимания, гм, гм… — Ленин улыбнулся глазами, немного помолчал, потом добавил: — Лассальянские дрожжи в крови у многих бродят. Каша у них в голове вместо мыслей. Время покажет, как они поймут уроки истории. Может, повзрослеют, начнут думать по-большевистски. А пока нет-нет да и взбрыкнут, как телята на лугу. Кажется, Казань многих отрезвит. Пока они митинговали, создавать регулярную армию или нет, уже созданы Первая и Пятая революционные армии и бьют профессиональных военных с толком, так, что полковники еле успевают убегать.

— Доморощенных-то мятежников побьют, — согласился Горький. — Удастся ли с интервентами справиться?

— Чтобы удержать свободу, необходимо поголовное вооружение народа, вот в чем суть коммуны, — воодушевленно произнес Ленин. — В строю скоро около миллиона людей будет, — и шепотом добавил: — А через год и поболее. Другая сила действует. В Англии в парламенте освистали Керенского, пришедшего за подаянием на вооружение. Докеры отказываются грузить оружие и продовольствие для разных «добровольческих» и комучевских «народных» армий. Нужно нам еще одну силу завоевать — середняка. С кем он пойдет — это от нас зависит. Союз с середняком решит многое. Судя по первым месяцам революции в деревне, середняк за кулаком не пошел. В деревне Октябрь начался только в июле этого года. Кулаки в центральных губерниях хотели за собой повести крестьян, но бедняки и середняки их не поддержали. Посмотрим, что будет в Сибири, — там, кажется, пока мужики верят «Сибирской думе». Скоро поймут, что собой представляют эсеровские правители. Жаль, что придется им пройти суровую школу, потерять много людей. На своем горбу испытают программу эсеровских помещиков.

— Ой-ой, — поглядывая на часы, поднялся со стула Горький, — попросил разрешения взглянуть на вас, а задержался больше часа.

— Не волнуйтесь, Алексей Максимович, это врачи оберегают меня. Я уже вполне здоров. Подозреваю, что Надя и Свердлов уговорили врачей, что мне, мол, отдохнуть нужно. На работе я скорее поправлюсь, наберу сил. Знаете, как заряжаешься энергией, когда встречаешься с людьми — рабочими, крестьянами? Вы часто с людьми встречаетесь? Я по-дружески советую, отрывайтесь почаще от письменного стола, встречайтесь не только с интеллигентами, но и с рабочими. Сегодня жизнь творится на фабриках и заводах. Какие там темы для романов, повестей, очерков, для публицистики! Нам очень нужен роман. А пока его нет. Было бы у меня время, я бы обязательно занялся публицистикой. Каждый день подбрасывает новые острые темы. Даже сюда, к моей койке, они приходят. Выздороветь бы скорее. И на несколько недель в деревню, подышать тем воздухом, который пронизан настроением, мыслями людей.

Г. А. МАРЯГИН

Когда роман «Стратег и зодчий» готовился к набору, Георгий Александрович Марягин был уже тяжело болен. Ему, к сожалению, не пришлось увидеть изданной книгу, работе над которой он отдал многие годы напряженного труда: 14 октября 1972 года Георгий Александрович умер.

Г. А. Марягин родился в 1906 году в городе Краматорске и до конца жизни не порывал связи с родным Донбассом. Писать он начал в середине 20-х годов, когда был опубликован его первый роман «Металлурги». Тогда же Г. А. Марягин получил широкую известность как автор талантливых очерков о героях трудового фронта — шахтерах и металлургах, о социалистическом преобразовании Донбасса.

В годы Великой Отечественной войны Г. А. Марягин командовал артдивизионом, был заместителем начальника штаба бригады, затем стал сотрудником фронтовой газеты «На страже Родины». За мужество и отвагу награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны, медалями.

Талант писателя особенно полно проявился в послевоенные годы. Глубокая идейная убежденность, огромный жизненный опыт, постоянный творческий поиск позволили ему создать романы «Недра» и «Озаренные», повести «Постышев», «Когда придет твой час», «Искатель остается молодым», «Сибирская фантазия», книги очерков «Горизонты, рубежи, искатели», «Разбег» и другие.

Роман «Стратег и зодчий» стал как бы итогом большой творческой деятельности писателя.

Примечания

1

Осенью 1944 года, в дни освобождения Эстонии от гитлеровцев, на хуторе под Таллином старик огородник Арне Крузе передал мне письма и дневники французского журналиста Огюста Жозье. Он жил в России с конца 1916 года, провел в ней всю гражданскую войну. Я счел полезным привести в книге некоторые отрывки из писем и дневников Огюста Жозье. (Прим. автора.)

2

Радиостанция в Петрограде.

3

Фофанова.

Content

Стратег и зодчий

Книга первая ТВОРЕНИЕ ТВЕРДИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Книга вторая РЕВОЛЮЦИЯ ГОТОВИТ ЗАЩИТУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Г. А. МАРЯГИН

Примечания