Конец века в Бухаресте

«КОНЕЦ ВЕКА» — НАЧАЛО НОВОЙ ЭРЫ

Роман румынского писателя Иона Марина Садовяну (1893—1964) «Конец века в Бухаресте» увидел свет в феврале 1944 года.

Шла вторая мировая война. Отгремели уже Сталинградская и Курская битвы, переломившие ход войны, обозначившие закат фашизма, предвещавшие освобождение порабощенных народов Европы.

От появления книги «Конец века в Бухаресте» оставалось всего полгода до 23 августа, когда в Румынии была свергнута фашистская диктатура и румынские войска прекратили действия против Советской Армии.

Приближалась новая эра в исторической судьбе румынского народа.

Книга вышла в свет в такое время, когда людям, казалось бы, вообще не до литературы — страна воевала, фронт неумолимо приближался к границам Румынии. Однако книга привлекла к себе внимание. В одной из рецензий, опубликованных в журнале «Лучафэрул» главным его редактором, известным писателем и не менее известным врачом Виктором Папилианом, роман оценивается как «один из лучших романов в румынской литературе». Рецензент пишет: «Господин Ион Марин Садовяну показывает нам с различных сторон жизнь румынского общества минувшего века. Автор не занят отвлеченными рассуждениями и не берется решать разнообразные проблемы, неизменно возникающие в переломные моменты развития общества. Автор не критикует и не морализирует, предоставив объяснения и выводы историкам, социологам и экономистам, ему довольно и того, что он живо и впечатляюще воссоздает жизнь того времени».

С рецензентом нельзя не согласиться: в лучших традициях реалистического искусства писатель живописует жизнь, лепит человеческие характеры, не стремясь быть ни критиком, ни судьей. Но, соглашаясь с Папилианом в оценке художественных достоинств романа, приходится признать, что одних их было бы недостаточно, чтобы решить сам собой напрашивающийся вопрос: неужели в разгар самой кровопролитной, самой трагической войны, которую знавало когда-либо человечество, стоило тратить силы на то, чтобы просто-напросто живо воссоздавать картины жизни прошлого века — времени, когда никому не снилась даже первая мировая война? И отвечая на этот вопрос: стоило! — следует объяснить почему. Дело в том, что перед читателем не просто сколок минувшей жизни, а суть и существо буржуазной Румынии, с которой было покончено лишь 23 августа того же 1944 года, и, стало быть, все проблемы, затронутые в романе, были еще вполне актуальны.

Книга «Конец века в Бухаресте» — далеко не первый литературный труд И. М. Садовяну, но первый его роман, основой ему послужила не только история румынского общества, но и семейная хроника самого писателя.

В 1893 году жена врача Николае Маринеску Эмилия родила сына, окрещенного как Янку Леонте. Николае Маринеску, выходец из крестьянской семьи, благодаря своим способностям и упорству, выбился, как говорится, в люди и, получив диплом «доктора медицины», прибавил к своей фамилии еще одну — Садовяну, то есть из Садовы, как именовалась та область, где располагалось его родное село. Сделал он это для того, чтобы отличаться от уже известного в те времена Георге Маринеску, основателя румынской неврологии. Эмилия Маринеску-Садовяну была урожденной Петреску. Отец ее, Янку И. Петреску, служил секретарем судебной палаты и, хотя не имел диплома, был весьма известным стряпчим, ходатаем по делам. Деньги он вкладывал в землю, приобретая участки и поместья, чему в значительной степени способствовал барон Барбу Белу, дела которого вел этот ловкий и оборотистый судейский крючкотвор. На окраине Бухареста до установления народной власти числилось шестнадцать переулков, и все они носили имя Петреску — хозяина, которому принадлежал этот немалый земельный участок.

Впоследствии Янку Петреску станет главным героем романа — Янку Урматеку, его жена, бабушка писателя, кукоаной Мицей, мать будет выведена под именем Амелики, отец — Матеем Сынту, а существовавший в реальности барон Барбу Белу предстанет как барон Барбу Б. Барбу.

Однако путь к роману был далеко не прост. Поначалу ничего не предвещало, что молодой Ион Марин Садовяну (такой литературный псевдоним избрал себе Янку Леонте Маринеску-Садовяну) станет прозаиком. Он увлекался историей и медициной, играл в любительских спектаклях, писал стихи. Окончив в 1912 году лицей, будущий писатель поступает на юридический факультет и на факультет словесности и философии Бухарестского университета, примирив таким образом желание родителей с собственными пристрастиями. В 1919 году Ион Марин Садовяну едет в Париж, чтобы продолжить юридическое образование, но любовь к театру и влияние жены, актрисы Мариэтты Бырсан, известной под фамилией Садова, толкают его к театральному искусству. Преданным театру остался он на всю жизнь. Театральный критик и директор Бухарестского национального театра, историк и театровед, автор монографий «Драма и религиозный театр в Средние века» (1924), «Драма и театр» (1926), «От Мимуса к барокко» (1933), драматург, автор пьес «Метаморфозы» (1927), «Anno domini» (1927), «Чума» (1930), переводчик драм Шекспира и Ибсена, Ион Марин Садовяну нерасторжимо связал свое имя с историей румынского театра. И все же дух творчества, заложенный в этом человеке, но был исчерпан его разнообразной деятельностью. Постепенно, как бы исподволь, вызревало стремление обратиться к прозе, к эпическому, жанру, к роману.

Перед писателем, чьей, казалось бы, единственной страстью был театр, в межвоенное двадцатилетие развертывался захватывающий трагикомический спектакль — общественно-политическая жизнь страны.

В 1923 году палата депутатов и сенат приняли новую конституцию, которая провозглашала свободу слова, собраний, прессы, предусматривала равенство всех граждан перед законом. А ровно через год был принят закон, запрещавший коммунистическую партию, комсомол, революционные профсоюзы. За пропаганду коммунистических идей предусматривалось тюремное заключение. Размахивая своей конституцией, правящие классы развернули белый террор. Анри Барбюс, побывавший в Румынии после подавления Татарбунарского восстания крестьян (1924), заявил, что, не будь он революционером, он стал бы им, побывав в Румынии. Несмотря ни на что, героическая борьба румынского рабочего класса продолжалась, вспыхивали стачки, забастовки, манифестации. И на фоне подлинной классовой борьбы шла яростная борьба за власть между буржуазно-помещичьими партиями и различными политическими группировками. Беспардонный авантюризм был представлен с одной стороны Каролем, сыном короля Фердинанда (1895—1927), с другой стороны — зарождающимся румынским фашизмом.

Кароль, еще будучи наследным принцем, бросив жену и сына, отправился кутить в Европу вместе со своей любовницей Еленой Лупеску. Король Фердинанд, который в управлении страной был покорным исполнителем воли своей жены Марии, племянницы английской королевы Виктории и премьер-министра, главы либеральной партии Иоана К. Брэтиану, трижды пытался угрожать сыну лишением престола. В 1925 году принц Кароль заявил, что отказывается от престола и под фамилией Карайман остается за границей. Престолонаследником был объявлен появившийся на свет в 1921 году его сын Михай. Однако, солидно поиздержавшись, в 1930 году Кароль возвращается в Румынию и воцаряется на троне. Страна переживает тяжелейший кризис — парадокс капиталистического развития, когда из-за перепроизводства закрываются предприятия и рабочие выбрасываются на улицу, когда их обрекают на голод, в то время как хозяева уничтожают и продукты питания, и промышленные товары, потому что не могут их сбыть безработным. Кароль II, сменивший на троне своего девятилетнего сына, обещает «новый порядок», то есть подавление силой недовольства, и провозглашает политику «открытых дверей» для иностранного капитала, пускаясь во все тяжкие ради собственного обогащения. Мошенничество, коррупция, правонарушения — ничем не гнушается король и за десять лет своего царствования приобретает несметные богатства. Чтобы развязать себе руки, Кароль объявляет королевскую диктатуру, отменяет конституцию и даже арестовывает в 1939 году фашистов-железногвардейцев, пытавшихся организовать путч, главари которых были убиты якобы при попытке к бегству. Но тут же под давлением Гитлера он выпускает и оправдывает железногвардейцев, а преемника убитого «капитана» Кодряну Хорию Симу даже вводит в правительство. Во внешней политике беспринципный авантюрист, Кароль идет на соглашение с гитлеровской Германией, поддерживая, однако, давние связи с Англией и Францией. Когда в 1940 году эти связи получают публичную огласку, прогерманские силы вынуждают его отречься от престола, и Кароль вновь покидает страну, оставив на престоле повзрослевшего уже сына Михая, при котором к власти и приходит военно-фашистская клика генерала Иона Антонеску, присвоившего себе звание «кондукэторул», то есть «вождь».

Еще в двадцатые годы в противовес крепнущему рабочему движению правящие круги королевской Румынии стали поощрять создание фашистских организаций. Поначалу они существуют разрозненно, под пышными названиями вроде: «Гвардия национального самопознания», «Объединение христианских студентов».

В 1923 году профессор политической экономии, ярый шовинист и реакционер Александру К. Куза объединяет все эти банды в фашистскую «Лигу национально-христианской защиты». В 1924 году член этой лиги Корнелиу Кодряну убивает префекта полиции города Яссы либерала Константина Манчиу. Суд оправдывает убийцу. Так начинает свою карьеру капитан «Железной гвардии», отделившейся от лиги, Корнелиу Кодряну. Если Кароля II можно назвать авантюристом номер один, то авантюристом номер два будет Корнелиу Зеля Кодряну, руководитель румынских фашистов. Убийца и агент германского фашизма в Румынии, Кодряну рвался к власти. На его совести убийство в 1933 году премьер-министра Иона Г. Дуки, представителя так называемых старых либералов. Но и на этот раз власти его оправдывают. В 1934 году от германской миссии в Бухаресте за свою «деятельность» он получает 40 миллионов леев. В 1937 году Кодряну заключает так называемый «пакт о ненападении» между «Железной гвардией», национал-царанистской партией и прогерманской группировкой из партии либералов. При заключении этого «пакта» Кодряну цинично заявил: «Через сорок восемь часов после победы легионерского движения Румыния заключит союз с Римом и Берлином»[1]. Заручившись такой поддержкой, Кодряну приступает к осуществлению своей программы. В 1938 году он организует путч против королевской диктатуры, но на этот раз расплачивается собственной головой. Ставший диктатором Антонеску был не лучше и не хуже Кодряну. Начав свою военную карьеру как активный участник кровавого подавления крестьянского восстания в 1907 году, он, ввергнув румынский народ в войну против Советского Союза на стороне фашистской Германии, закончил ее как военный преступник, осужденный Народным трибуналом.

Авантюризм и коррупция, демагогия и беззаконие, аферы, шантаж и холуйство — таков, возможно, и неполный, но достаточно точный «моральный портрет» румынского фашизма, который вырос на благодатной почве той социальной среды рвущихся к власти авантюристов, которая в истории румынского народа играла особую роль и возникла, надо полагать, в те времена, когда право на престол в Дунайских княжествах стало утверждаться в Стамбуле, причем главными достоинствами претендентов были деньги и клятвенные заверения в верности султану.

Перед Ионом Мариной Садовяну, человеком, который вовсе не витал в эмпиреях чистого искусства, протекала бурная и грязная общественная жизнь двадцатых и тридцатых годов, и вместе с тем перед глазами у него была, казалось бы, тихая и счастливая жизнь его деда и бабки, знакомая ему до мельчайших подробностей. Свидетельств, которые говорили бы, как вызревал замысел книги, нет, но об отношении к тому смыслу, какой автор вкладывал в этот роман, о том направлении, какое он хотел придать читательскому восприятию, красноречиво говорит выбор названия. Поначалу роман носил в основном автобиографический характер и, судя по опубликованному отрывку, мог называться «Книга Иона Сынту». Затем появились варианты названия более обобщенного — «Янку Урматеку (Общество)», «Янку Урматеку (Судьбы и жизни)», «Янку Урматеку и его люди», потом символические — «Город вожделений», «Город святого Димитру», пока наконец не возникло самое емкое обобщение, и роман стал называться — «Конец века в Бухаресте», где «век» имеет смысл не только временной, но и исторический — эпоха, а Бухарест воспринимается как квинтэссенция жизни всей страны в целом.

Жизнеописание Янку Урматеку не воспоминания о добром дедушке, а беспощадно точное воспроизведение социального характера, достоверный рассказ об общественном явлении, имевшем место в истории разных народов, но сыгравшем в румынской жизни, пожалуй, особо значительную роль.

Янку Урматеку — выскочка, парвеню, согласно прижившемуся в русском языке французскому слову. История и литература знают множество самых разнообразных героев-парвеню, которые стали нарицательными, как, например, бальзаковский Растиньяк или мопассановский «милый друг» Дюруа. По-румынски Янку Урматеку чокой, что означает и выскочка, и холуй, и барский слуга, и лакей, и арендатор-мироед, и живодер. Чокой — слово чрезвычайно емкое, социально и психологически четко очерченное. Можно сказать, что чокой «национальный герой» румынской литературы. «Рождение» его обычно связывают с романом Николае Филимона «Старые и новые мироеды» (чокои) (1863), но появился он раньше, еще при зарождении реалистической прозы, в очерке Алеку Руссо «Яссы и их обитатели в 1840 году», где автор лаконично характеризует разнообразных представителей народонаселения столицы Молдавского княжества. Там мы читаем: «Как и во всех странах, выскочки всегда нахальны, и народ, с его чутьем и явной антипатией, называет их «чокоями», то есть холуями, в большинстве случаев многие из них именно так и начинают. Мало-помалу, благодаря покровительству хозяев и врожденной ловкости, с какой они пресмыкаются, льстят, прислуживают, добиваются они для себя какой-нибудь службы, после чего уже считаются в доме хозяев своими людьми. Совершенно незаметно они настолько втираются в доверие, что через какое-то время уже целуются со своими хозяевами и опекают их детей». Эту краткую характеристику румынского парвеню, данную одним из замечательнейших румынских писателей за сто лет до написания романа «Конец века в Бухаресте», стоит запомнить, чтобы, прочитав роман, поразиться, насколько Янку Урматеку соответствует портрету, который несколькими штрихами набросал Алеку Руссо.

Очерк А. Руссо был опубликован спустя много лет после смерти автора, только в 1912 году. Так что роман Н. Филимона «Старые и новые мироеды», если судить по тому, когда литературные произведения становились доступными общественному восприятию, был действительно первым произведением, поднявшим тему парвеню в румынской литературе. Писателю было совершенно ясно, что тема чокоя — тема общественно-историческая, поскольку борьба старых и новых мироедов была чуть ли не главным нервом общественной жизни, формой становления национальной буржуазии, идущей на смену бездеятельному паразитическому классу крупных землевладельцев.

«Любовь к родине, свобода, равенство, верность принципам — все эти благородные слова, выражающие гражданские добродетели, за которые выскочка-мироед неустанно ратует на политических собраниях и в частных беседах, служат для него лишь ступеньками лестницы, по которой он хочет подняться к власти… Достигнув ее вершины, ради чего он совершил бесчисленное количество подлостей, вынес все унижения и объявил себя носителем всех добродетелей, не обладая ни одной из них, выскочка-мироед предстает перед людьми во всей наготе своего ничтожества и мерзости своей душонки…» — так характеризует Н. Филимон чокоя, в том числе и Дику Пэтурикэ, своего героя, выталкивающего из жизни своего хозяина боярина Андронаке Тузлука, и восклицает: «Вот тип, проследить за метаморфозой которого мы и предлагаем вам».

Это обращение Н. Филимона к читателям обернулось как бы призывом и к писателям, которые на протяжении целого столетия периодически возвращаются к этому образу, меняющему внешний облик, но остающемуся неизменным как социальное явление и как психологический феномен.

В 1873 году Василе Александри пишет пьесу «Бояре и чокои», в которой, идеализируя старое боярство, обрушивается на политиканство новых хозяев земли. Крупнейший румынский поэт Михай Эминеску писал в связи с постановкой этой пьесы в 1879 году: «Комедия эта является картиной нравов в промежутке между 1830 и 1848 годами и весьма точно показывает положение вещей и социальное зло тех времен. Для многих представителей современного поколения пьеса будет выглядеть совершенно новой с точки зрения содержания, ибо в настоящее время бояр больше нет, а чокои все стали либералами и патриотами на бумаге. Из куколки чокоя развился, вне всякого сомнения, либеральный мотылек». Эминеску с его острым общественным чутьем определил и трансформацию чокоя, и цену его убеждениям и «идеалам», как бы предсказывая, что из этой «куколки» может выпорхнуть мотылек любой окраски. Чокоем новой формации, либеральным «мотыльком» во фраке и белых перчатках предстает знаменитый персонаж бессмертной комедии Иона Луки Караджале «Потерянное письмо» (1884) адвокат Нае Кацавенку, имя которого стало в Румынии нарицательным, обозначая органическое слияние хамства и холуйства, демагогии пышных слов с полной беспринципностью.

Дуилиу Замфиреску, создатель первого в румынской литературе многотомного семейного романа, один том специально посвящает парвеню, чокою, разбогатевшему арендатору, который, расталкивая своих бывших хозяев, занимает свое места в жизни общества. Имя его Тэнасе Скатиу (так называется и роман), и это имя тоже вошло в румынский язык, обозначив человека, скрывающего свою грубость и черствость сентиментальными вздохами и жестами. В 1927 году яркий образ парвеню-чокоя возникает в романе Гортензии Пападат-Бенджеску «Концерт из произведений Баха». Имя его Ликэ Трубадурул. В 1938 году, чуть подправив биографию и сменив имя на Стэникэ Рациу, он появляется в романе Джордже Кэлинеску «Загадка Отилии».

Если добавить, что ни один из упомянутых писателей не является второстепенным, что произведения их и есть вершины в румынской литературе, то станет понятно, в какой общественно-исторический и вместе с тем образный ряд встает Янку Урматеку, герой романа «Конец века в Бухаресте».

Сила искусства всегда в обобщении, которое вызывает сопереживание. Искусство не просто несет в себе информацию: прочел — узнал, а заставляет глубже чувствовать, шире мыслить. Чтение романа Иона Марина Садовяну заставляет видеть в жизнеописании оборотистого дельца, знающего, где польстить, где припугнуть, самоуверенного и вместе с тем трусливого, самовлюбленного и поэтому равнодушного, не частный случай, а социальное явление — парвеню, чокоя, рвущегося к богатству, к власти, прокладывающего путь «наверх», попирая все человеческие нормы поведения, исповедуя лишь культ силы, родственника Дину Пэтурикэ, Нае Кацавенку, Стэникэ Рациу, словом, ту среду, где в конце концов зародился и откуда вышел румынский фашизм, который, напялив на себя зеленые рубашки (в отличие от черных — итальянских и коричневых — германских), стал гордо именовать себя «истинным» или «подлинным» румыном.

Конечно, в романе «Конец века в Бухаресте» нет ни единого слова о фашизме. Ион Марии Садовяну строго и последовательно реалистичен. Он нигде не выходит за пределы романного времени. Ему до тонкости ведомы и характер и психология главного героя, все события, изображаемые им, жизненны, если не сказать банальны, и тем убедительнее становится впечатление хищной, жестокой бесчеловечности, возникающее вдруг от жизнелюбивого и жизнерадостного Янку Урматеку. Юридически Урматеку ни в чем не виновен, вина его иная — в бессердечии, своекорыстии, бесчувствии. Фактически он неповинен в смерти Дородана, бывшего управляющего имениями барона Барбу, которого растерзала собака. Но он вынудил Дородана прийти к нему, он желал ему смерти — и по существу он убил его. Покупая у барона Барбу поместье по заниженной им же самим цене, Урматеку не совершает подлога, ибо барон собственноручно, будучи в здравом уме и твердой памяти, подписывает купчую. И все-таки это подлог, только совершенный по взаимному согласию. И от назначения Урматеку директором управления государственными служащими и награждения его орденом веет подлогом и обманом. Чего стоит одна только сцена, когда Янку Урматеку вынуждает в прямом и в переносном смысле этого слова умирающего барона Барбу поставить свою подпись министра под подготовленной резолюцией. Урматеку — аферист, грабитель, убийца, хотя его невозможно схватить за руку и юридически в чем-нибудь обвинить. Формально перед законом он чист, но не перед людьми и даже не перед своей совестью, которая вдруг начинает мучить его всяческими страхами. Но тут ему на помощь приходит жена, кукоана Мица, в которой хозяйственный практицизм рачительной матери семейства сочетается с мистической верой в судьбу, предопределение и в конечном счете в «счастливую звезду» ее мужа, Янку Урматеку. (Это сочетание циничного презрения к людям, жестокости, суеверия и мистицизма опять заставляет нас вспомнить о фашизме.)

Другой хищник, хотя и «иной породы», изображен писателем в лице Журубицы-Катушки. Образ этот совсем не нов в литературе, как не нов он и в буржуазном обществе, ибо Журубица по существу принадлежит к разряду тех женщин, что занимаются «древнейшей из профессий». Девица с темным прошлым, настолько темным, что даже автор не желает приподнять над ним завесу, она, став женою капитана пожарников Тудорикэ, брата кукоаны Мицы, тут же становится любовницей Урматеку. Когда на пути ее возникает молодой, весьма экзальтированный аристократ Буби Барбу, она страстно влюбляется в него. Поняв, что стать баронессой ей не суждено, Катушка, изрядно облегчив карманы барона Буби, с презрением покидает его ради лучшего друга барона. Катушка — достойная пара для Янку Урматеку, хоть и люто ненавидит своего бывшего любовника, но не столько за унижения, какие ей пришлось от него вынести, не за его скупость, сколько за то, что он становится для нее конкурентом по части ограбления семейства барона Барбу.

В лице барона Барбу Б. Барбу, крупнейшего землевладельца, толком даже не знающего, где разбросаны принадлежащие ему именья и поместья, и его отпрыска, барона Барбу Б. Барбу-младшего, которого все по-домашнему зовут Буби, представлена как бы страдательная сторона, которую грабят, разоряют и готовы пустить по миру. Но ни сожаления, ни сочувствия она не вызывает. И отец и сын не меньшие циники, чем Урматеку и Катушка, чем газетчик Потамиани, никогда не обедавший за собственный счет, чем ростовщик Лефтер, который берет под заклад все, вплоть до брелока с молочным зубом — трогательной памяти о ребенке. Цинизм их в том безволии, бездеятельности и равнодушии, которые оборачиваются пренебрежением к живым людям и попустительством по отношению к дельцам вроде Урматеку. В смерти Дородана вины Буби не меньше, чем Урматеку. В конечном счете оказывается, что и активное и пассивное себялюбие одинаково бесчеловечно и цинично.

И хотя уже говорилось, что И. М. Садовяну ни в малейшей мере не склонен к сатире, в ткань романа неуловимо просачивается гротеск. О старом бароне, которого мы видим не иначе как в халате и шлепанцах или в засаленном сюртуке с любимой собачкой на руках, сообщается как о государственном деятеле, регулярно занимающем пост министра юстиции, как только партия консерваторов приходит к власти. Грубый, неотесанный Урматеку то и дело претендует на тонкость чувств и в конце концов изображает из себя коллекционера, собирающего антиквариат, состоящий на деле из выпрошенных у барона поломанных вещей и безделушек. Молодой барон, приехавший из Европы с передовыми идеями и мечтающий о благородной деятельности на пользу человечеству и переустройстве всего хозяйства на новый лад, ограничивается возведением фундамента никому не нужной фабрики зеркал, которая сродни мечтам Манилова о торговых лавках на мосту через пруд. От всего этого тянет тлением, распадом, недоброкачественностью.

И конец века в Бухаресте воспринимается уже не как картина столичной жизни в 90-е годы минувшего столетия, а как картина распада буржуазно-помещичьего общества, исторически уже обреченного, морально себя скомпрометировавшего, решительный удар по которому был нанесен 23 августа 1944 года, когда Румыния свергла фашистскую диктатуру.

Плодотворная деятельность Иона Марина Садовяну продолжалась и после 23 августа, много сил он отдавал театру, именно в этот период он и возглавлял Бухарестский Национальный театр. Продолжает он и писать и создает еще один роман — «Ион Сынту», но вершиной его литературной деятельности остается все-таки роман «Конец века в Бухаресте», в котором он в преддверии новой исторической эры рассчитался с ушедшим навсегда для румынского народа миром социальной несправедливости.

Ю. Кожевников

КОНЕЦ ВЕКА В БУХАРЕСТЕ

I

Там, где теперь самый центр Бухареста и на оживленном перекрестке громыхают и звенят трамваи, в конце прошлого века среди садов и пустырей тянулась тихая окраинная улочка, и та застроенная лишь с одной стороны редкими домишками.

Приминая мягкую липкую землю, густо замешенную на навозе, что свозили с незапамятных времен на окраину города, стояли дома, надворные пристройки а напротив — насколько хватало глаз — росли ореховые деревья, яблони, акации и липы, переплетавшие ветки над полусгнившими, полуразрушенными заборами. Весною все утопало в белых пахучих цветах, а зимою под деревьями лежал белый пухлый снег, шумели какие-то бродяги, а после рождества и мясоеда спали мертвецким сном пьяницы.

Там, где лепились низенькие и кривенькие хибарки, совсем недавно поднялся дом Янку Урматеку, белый и новый, четырехугольный, крытый медным листом, с большими окнами в бельэтаже и тремя ступенями из тесаного камня, ведущими к входной двери, с пузатыми зверями над окнами полуподвала. Всего несколько месяцев прошло, как были отложены в сторону мастерок и кисть.

Возвращаясь домой, Урматеку еще с угла улицы всякий раз смотрел на белевший сквозь ветви деревьев дом и не мог оторвать от него глаз. Дойдя до ворот, он откашливался и прочищал горло, будто собирался произнести речь, и притом чрезвычайно торжественную. Урматеку любовался домом, преисполнившись гордости и самодовольства, и поглаживал свои длинные, свисающие вниз усы и бакенбарды, обрамляющие его мясистые пунцовые щеки.

Волосатая родинка под нижней губой являла собою, по мнению жителей окраины, знак мужества на его широком, здоровом лице.

По улице он шел с осторожностью, ступая лишь на просохшие камни, чтобы не запачкать свои лакированные штиблеты, изукрашенные дырочками. А перед воротами, переведя дух и наполнив грудь воздухом, хрипло рявкал:

— Смир-р-на! Передохли все, что ли?

Головы испуганных слуг высовывались из окон, выглядывали поверх забора. Все приходило в движенье, двери хлопали, по лестницам дробно стучали каблучки служанок, оглушительно лаял огромный пес. Старая овчарка с телка ростом радостно выскакивала навстречу хозяину.

— Ну как тут у вас делишки, Боеру? — спрашивал Урматеку, поглаживая собаку, клавшую ему передние лапы на грудь.

Парад этот устраивался всегда, будь то днем или темной ночью, с грозным окриком, с собачьим лаем, чтобы все знали, что явился хозяин.

Урматеку непременно обходил весь двор, потому что в дом он входил не иначе как через черный ход и обязательно задевал бельевую веревку, на которой зимой трещали промерзшие на морозе простыни.

— Снова стирали! Снова выжимали! Все в песок перетрете, стекла протрете до дырок! — ворчал он, ухмыляясь в усы, на деле чрезвычайно довольный хозяйственным рвением кукоаны Мицы, своей жены, маленькой, суетливой, непоседливой, постоянно хлопающей ресницами, словно кто-то ей дул в глаза.

— Принеси-ка мне вина, Мица!

Высокий, грузный Урматеку медленно и тяжело поднимался по лестнице, радуясь тому, что он дома.

Пока накрывали на стол, за которым непременно оказывался кто-нибудь из «энтих», иначе говоря — многочисленных бедных родственников, всегда получавших от Урматеку кусок хлеба, монетку, а то и бранное слово, сам Урматеку успевал осушить в одиночку бутылку вина из Дрэгэшань и немножко всхрапнуть.

Он любил постепенно густевшие сумерки. Двери по всей анфиладе комнат распахнуты, в доме тихо-тихо. Лишь изредка скрипнет ореховая мебель да встряхнется во сне сидящая в клетке чечетка. И только в последней комнате, словно отсвет дальнего пожара, мерцает красный огонек: едва-едва теплится перед иконой лампадка. Видя, как просторен его дом изнутри, Урматеку испытывал такую же гордость, что и тогда, когда он любовался им снаружи. Только теперь Янку Урматеку со всей полнотой ощущал, чего он сумел добиться. Темнота и тишина словно раздвигали дом, а вместе с ним и сердце хозяина.

Сладость довольства и покоя сливалась с душистой сладостью вина. Приятная усталость сковывала движения. День, когда он переселился в этот дом, был самым радостным днем во всей его жизни. Однако спал он тяжело, и снилось ему разное…

Снился ему мальчишка лет десяти. И был это вроде он и не он. Снился дом дьякона на холме Митрополии, где он рос. Длинный холодный подвал, где пахло всякой снедью, пролитым вином, икрой в открытых банках, вяленым тунцом, свежей брынзой, а откуда-то издалека веяло ароматом айвы и ранета. Что он здесь делает? Его послал хозяин за вином. Держа в левой руке кувшин, покрытый изнутри зеленой глазурью, правой он, как ковшом, зачерпывает и отправляет в рот крупную, словно горох, красную икру, и она маслянисто проскальзывает между зубов. Жадно опорожнив кувшин, он опять подставляет его под кран бочки и опять торопливо жует икру и снова пьет вино. Все повторяется, и он больше ничего не помнит, кроме огромных юфтевых сапог дьячка, гулко топающих по каменной лестнице, двух оглушительных пощечин, резкого голоса и брани. Выше сапог дьякон расплывается туманом, который не рассеивается и во сне. А потом наступает черный провал, который и во сне всегда остается провалом. Вспыхнет память, и жизнь потянется ровной ниткой много позже, когда Урматеку выйдет на свою дорогу и будет идти по ней долгие и долгие годы…

На этот раз он снился себе верхом на лошади. Юный франт в костюме с иголочки. В молодости он страстно любил лошадей. Лошадей и женщин. И теперь он видит себя тогдашним, гарцующим на караковом жеребце между известковых ям на пустыре перед домом Прикупицы с Девичьего поля. Двадцать пухленьких девушек в расшитых красными узорами кофточках, с базиликом за ухом стоят на галерейке, подталкивают друг друга локтем, улыбаются и машут ему, словно старому знакомому. Даже Прикупица вышла посмотреть на него.

— Янку, Янку, месяц ты ясный! И красив ты, и удал, а все равно не глядит на тебя Бэлэшика!

Это он и сам знает, потому и коня загнал в пену! Разве не видел он с холма, как Матей Зарафул, позвякивая туго набитым кошельком, входил к Бэлэшике? Все он видел, даже как тот петлял, чтобы не попасться людям на глаза, видел и Прикупицу, как вскочила она ему навстречу и, тряся своим толстым задом, низко кланялась и льстиво приговаривала, провожая Зарафула в комнату девушки. Заметил он и белую ручку Бэлэшики, когда та приподняла красную занавеску, и даже будто ее саму увидел — как окинула она черными, как потухшая головня, глазами холм и улицу, и безумного всадника, что скакал мимо дома Прикупицы. Тут-то Янку и принялся выделывать разные штуки. Конечно, он мог бы спешиться, привязать коня у ворот и отправиться к любой из девушек. Ни одна, без всякой платы, не отказалась бы побыть с ним — ведь второго такого парня, как стряпчий Янку, не было во всем околотке. А его при одной мысли об этом прямо с души воротило! Провались они все в тартарары! Плевать он на них хотел, ведь он настоящий мужчина, а не бык. Так думал в эту минуту Янку Урматеку.

Но и на месте Матея Зарафула он тоже не хотел оказаться! Он что, Бэлэшики не знает? Чуть что — в слезы, и что с ней тогда делать! Но он своего добьется! Сумасшедшая радость вспыхнула в нем вдруг. Он носился кругами по пустырю на своем караковом жеребце, перескакивал через ямы, но не отъезжал далеко, чтобы видеть все время окошко, завешенное шторой. Неожиданно окно распахнулось, и штора отодвинулась в сторону. А в доме Бэлэшика смеялась и разглаживала ладонью покрывало на постели; собравшись уходить, раскуривал трубку Матей Зарафул.

Янку показалось, что его ударили по голове дубинкой! Он и сам не знал почему, но пока была задернута занавеска, ему казалось, что все в порядке, но чтобы произошло такое, да вдобавок у него под самым носом, он и представить себе не мог! Ум у него помутился! Он вонзил шпоры коню в брюхо и изо всех сил ударил каракового по голове. Конь от неожиданности заржал, встал на дыбы и так подал задом, что покачнувшийся в седле Янку свалился на землю, ударившись головой о камень. Что с ним было потом, он не помнил, потому что словно в пустоту провалился. Очнулся он в постели у Бэлэшики. Висок ломило и жгло. Рядом стояла Бэлэшика, юная, прекрасная, свежая, словно никогда не касались ее мужские руки. Терпко и душно пахло базиликом и розовым маслом…

— Проснись, Янку, Иванчиу пришел! — трясла мужа за плечо кукоана Мица.

Урматеку скрипнул зубами, пожевал пустым пересохшим ртом и почмокал, словно отведал вина. Поднеся руку к виску, он быстро взглянул на пальцы: не в крови ли? Пристально поглядев на Мицу, улыбнулся, довольный, что произошло все это во сне, и, рывком поднявшись на локте, встряхнул головой:

— Пришел, говоришь, да?

— Ну и спишь ты, Янку, пушками не разбудишь! — И Иванчиу потрещал сухими костлявыми пальцами, словно встряхнул мешочек с бабками. Маленького роста, худой, лысый, был он болгарином из-под Джурджу, и хотя родился и вырос на румынской земле, говорил с акцентом и как будто с трудом. Когда он говорил, его пергаментные, в рябинах щеки то собирались в складки, то опять разглаживались. Светло-серые, почти белесые глаза с красными прожилками словно плавали в какой-то мути. При его худобе косое торчащее брюшко выглядело особенно смешно и нелепо.

— Снова попал впросак, басурман? Давай рассказывай!

— Большая нужда у меня до тебя, Янку!

— Вишь ты, и тебе, хитрецу, старик Урматеку понадобился. Принеси-ка нам винца, Мица, а то в горле пересохло, а ты давай рассказывай.

Урматеку только сейчас проснулся окончательно. Громко, протяжно зевнув, он лениво потянулся к портсигару. Взяв толстую, скрученную вручную папиросу, он прикурил от фитиля лампы. От мелкого македонского табака поплыл по комнате горьковатый душный запах. Урматеку повторил:

— Ну чего молчишь? Давай говори.

— Мине, Янку, нужон сад, что на Пьетрошице.

— Ничего себе! — воскликнул Урматеку недоверчиво и вместе с тем завистливо.

— Есть у меня на это деньги. Как думаешь, захочет барон мне его продать? — вкрадчиво и просительно настаивал Иванчиу.

— Откуда мне знать, басурман? Это надо обмозговать.

II

В лабораторию барона Барбу входить никому не дозволялось. Это была длинная сумрачная комната в старом доме на Подул Могошоайей. Пять ее больших окон были завешены черными шторами с вышитыми понизу пестрыми драконами, разъеденными ядовитыми солями. Паркет был во многих местах прожжен, где крепкими кислотами, где выпавшими из железной печки углями. В этой лаборатории и проводил барон Барбу большую часть своей жизни, если не препятствовали ему дела в министерстве, а в особенности возлюбленная, домница Наталия. Барбу был страстным фотографом. Фотографии он научился в Вене, куда обязательно ездил два раза в год повидаться с единственным сыном Барбу Б. Барбу и встретиться с друзьями. Вена всегда была его слабостью, а уж после того, как он получил дворянство, и подавно. Герб его, тщательно составленный в королевских канцеляриях по всем правилам геральдического искусства, имел на четырех ярко раскрашенных полях единорога, трезубец, сноп пшеницы и водопад. Венчали его пышные страусовые перья, пробивающиеся меж зубцов баронской короны.

В большой гостиной под стеклом красовался этот герб, повторяясь на двух литых золотых перстнях, один из которых, не снимая с пальца, носил сам Барбу, другой — его сын Барбу Б. Барбу, учившийся в Вене.

Старый барон попал в Австрию в первые годы царствования императора Франца Иосифа. С него и началась в Бухаресте мода на все австрийское. По сравнению с предками, одевавшимися на свой боярский манер или на турецкий лад, чьи портреты были развешаны по всему обширному дому, низкорослый, сухонький барон выглядел истинным европейцем. Его пышные рыжеватые с проседью бакенбарды и густые, нависавшие над верхней губой усы были точь-в-точь такими, какие носил император. Благоприобретенная обширная лысина довершала его сходство с австрийским монархом.

В те годы министров еще было мало, а свободного времени у них много, и господин Барбу непременно становился министром, если к власти приходили консерваторы. К либерализму всю свою жизнь барон Барбу питал отвращение, и не потому вовсе, что был чужд благородства или мыслил грубо и примитивно. Но нижестоящих он предпочитал награждать собственноручно и по одному, если ему преданно служили, толпы же не терпел вовсе, равно как и разговоров о чьих-то там правах на землю. У него самого было много и весьма обширных поместий. Кое-что было даже вокруг Бухареста — в основном загородные дома и парки. (Все они были сфотографированы самим бароном, и фотографии развешаны по стенам.) Крупные же владения тянулись в сторону гор. От Бузэу до Кымпулунга в одну сторону и до Вылчи в другую проехать можно было только баронскими лесами.

Поспешное и небрежное оформление купчих крепостей вынуждали барона немалое время проводить в судах. В зависимости от тяжбы бывал он в разных инстанциях — начиная от уездного суда и кончая кассационным. В этом-то алчном и лукавом мире хитроумных бумаг и судебных прений и повстречал барон Янку Урматеку. Встретились они в первый раз в архиве у Янку. О своем деле — а речь шла о лесе, занимавшем чуть ли не половину уезда, — барон Барбу не знал ничего, кроме записанного на манжете номера папки, с помощью которого он и надеялся извлечь на белый свет документы, давным-давно брошенные в подвал.

Как только Урматеку увидел барона — маленького, в цилиндре, черном длинном сюртуке, из-за шелковых с пятнами отворотов которого выглядывала пучеглазая, величиной не больше ореха, голова Фантоке — собачонки, с которой барон был неразлучен, Урматеку сразу понял, что с этим человеком он не расстанется. Он пригласил барона пройти к себе за деревянную перегородку, где стояли шкафы с судебными делами, подал ому стул и для начала уважительно назвал его боярином. Барон уселся и, заботливо приподняв полу сюртука, извлек увесистый промасленный сверток. Это была жареная курица для Фантоке. Нигде, даже в палате депутатов, боярин не разлучался со своей собачкой и жареной курицей, завернутой в газету.

— Если бы он знал, когда время обедать, а когда нет, он был бы человеком! — улыбаясь, говорил барон, когда люди удивленно косились на Фантоке, и деликатно отрывал для собачки крылышко.

Понаблюдав, как Урматеку отдает распоряжения служителям, а сам сыплет наизусть номерами дел из архивных реестров, барон Барбу был поражен. Когда же на заседании суда, все-таки состоявшемся после многочисленных проволочек — то в связи с отправкой бумаг по заведомо ложным адресам, то с еще какими-то хитростями, придуманными все тем же Урматеку, — барон увидел, как тот, поставив часы, висевшие в зале суда, на четверть часа вперед, добился-таки, чтобы окончательное решение перенесли на следующее заседание, он пришел в восхищение. Барон ввел Урматеку в свой дом, доверил ему свои финансы и дал полную свободу в управлении недвижимым имуществом.

Вот тут-то — а как могло быть иначе? — ловкий и деятельный стряпчий и познакомился со старым баронским управляющим Иоакимом Дороданом, лысым, сутулым стариком с красным бугристым носом, толстыми пальцами и ногтями, толщиной и твердостью напоминавшими копытца. Как всякий старый слуга в благородном доме, Иоаким Дородан получал в подарок от барина разные безделушки, украшенные баронским гербом, и свято их хранил. Его черный атласный галстук всегда был пропущен через кольцо слоновой кости с баронской короной. Этому кольцу и позавидовал Урматеку. Никогда раньше не видел он ничего подобного. Не знал, к чему можно стремиться, чего хотеть. На пирушках в слободе и попойках на ярмарках все были такими же, как он, только он одевался лучше других, по самой последней моде. И вдруг желание преуспеть вспыхнуло в нем с необычайной силой.

В нем всегда жило стремление научиться, понять, подражать и быть на виду. Костюмы он шил себе точь-в-точь такие, какие видел на адвокатах и господах, которых встречал в суде. И считал это своим преимуществом и гордился собой втайне, противопоставляя себя тем, кто по лености или глупости довольствовались тесным привычным мирком и не стремились из него вырваться. Но увидев галстук Дородана с дворянским костяным кольцом, он ощутил, как высоко он может подняться и каких головокружительных высот достигнуть. Впервые ему стало стыдно за самого себя и за свою жизнь, за отца-мясника и мать-повитуху, умершую от пьянства на угольном складе. Теперь их давно не было в живых, и Урматеку в тишине гостиной на Подул Могошоайей, рассматривая в ожидании барона портреты его предков, чувствовал от этого некоторое облегчение. И хотя он знал наверняка, что родители его умерли и лежат на кладбище возле церкви Капра на шоссе Пантелимона, этого ему было недостаточно. А вдруг когда-нибудь его постыдное прошлое заговорит, да еще устами Дородана? Он стар, бестолков, и, конечно, ему невдомек, что так тревожит Урматеку. Ведь как-то раз этот Индюк (так окрестил он Дородана) в холодном по-осеннему кабинете, который служанка в шлепанцах окуривала душистой смолой, спросил его: «А не сынок ли ты мясника Герасие?» На что Урматеку, не задумываясь, ответил: «Нет! Отец у меня был купец, в Брэиле, но рано умер, я его и не помню». Больше они про это не говорили, но с того дня Урматеку возненавидел Дородана, хотя и уверял себя, что Индюк ни о чем не догадался.

Вот и сейчас, как тогда, — а между «тогда» и «сейчас» день за днем протекло уже много лет, — Урматеку стоял все в том же кабинете барона Барбу. Барон недавно встал, принял ванну, и теперь его кабинет сладко благоухал розовой водой. Но мысли Урматеку занимал на этот раз не Дородан, а Иванчиу, горевший нетерпением как можно скорее обделать дельце с садом в Пьетрошице. Старый барон сидел за письменным столом, уставившись по привычке на хрустальный шар с водой, и наблюдал, как плавают в нем черные и золотистые паучки, заключенные туда фантазией неведомого коллекционера. Урматеку, стоя в сторонке и подобострастно клоня голову, тешил свое попранное рабством самолюбие тем, что играл толстой золотой цепью, протянувшейся из кармашка в кармашек его жилета, а Иванчиу тщетно пытался угадать течение мыслей барона, к которому относился сейчас с удвоенной почтительностью хотя и разбогатевшего, но все-таки худородного человека и вместе с тем заинтересованного покупателя. Урматеку, успевший за много лет изучить своего барина, никакого почтения к раздумьям барона не питал, зная его как свои пять пальцев. Только безмозглый Иванчиу мог полагать, что старик Барбу сейчас о чем-то думает, да вдобавок еще о делах! Урматеку вообще почти читал мысли барона и уж во всяком случае сейчас не ошибался. Перед бароном, сменяя друг друга, кружили неспешным хороводом разные картины: молотьба в Бобешть, пойменный луг в Филипешть, рыбные пруды в Бэлэшоень, господский дом в Урлац, и вдруг — словно разрывалось полотно и за ним возникал венский Пратер[2], барочные кариатиды, обреченные веками поддерживать на своих плечиках балкон какого-то особняка, народное гулянье в венском лесу, плывущие звуки вальса… И барон улыбался про себя грациозному силуэту в белом кринолине с крохотным, величиной с ладонь, зонтиком, небрежно покоящемся на левом плече, — хрупкой женщине по имени Наталия, что возникла, словно ленивое утреннее облачко над темной гущей леса.

Урматеку кашлянул. Барон очнулся, словно ото сна, и вопросительно взглянул на него.

— Он бы хотел все решить разом и отправиться восвояси. Да и мы, барин, от него бы избавились, — пробормотал деловой человек, и взгляд его иголкой кольнул из-под опущенных ресниц, словно меряя расстояние, отделяющее рабочий стол от покойной софы с расползающимся по ней линючим баронским гербом.

Барон Барбу чувствовал, что надвигается самое неприятное, то, что всегда наводило на него тоску и уныние: торг. Он предпочитал, чтобы перед ним уже лежали готовые пачки банкнот, особенно теперь, когда ему так нужны были деньги. (Розовая записка, он и не знал, которая по счету, написанная угловатым размашистым почерком госпожи Наталии и поданная ему с утра вместе с кофе, раздраженно извещала, что барышник больше не хочет ждать, и если к обеду не будет денег, продаст черных рысаков!) В купле-продаже барон любил только завершение сделки, так сказать, венчающий дело конец, и терпеть не мог длинного извилистого пути со всяческими уловками, ухищрениями и взаимными обманами, который в торговле только один и ведет к окончательной ясности. В этом силен был Урматеку. Барон потому так и привязался к нему, что тот избавлял его от вечных колебаний, угрызений совести и, главное, от мучившего его всегда ощущения, что все-таки его обманывают. Поскольку барону не было ведомо, каким образом, помимо займов и продажи, большинство людей раздобывает деньги, когда возникает в них нужда, и поскольку он всегда второпях сбывал какой-нибудь лес или дом, то естественное чувство самосохранения заставляло его ощущать, хотя и весьма туманно, что из прочного фундамента своего достояния он вынимает кирпич за кирпичом. Но сил изменить что-либо у него не было, а потому ему становилось просто-напросто страшно и от продажи, и от чувства пустоты, которое возникало после нее. Он нуждался в утешении, нуждался, чтобы кто-нибудь убеждал его, что во всем этом нет ничего дурного, никто его не обманывает и ущерба он себе не наносит.

Именно это и делал Урматеку.

Барон второй раз вопросительно взглянул на него. И опять Урматеку притворился, будто ничего не понял, и только проговорил: «Торопится он, бедняга! Дома жена с дочкой дожидаются. Он ведь для приданого покупает!» И снова тишина, только громко тикают большие стоячие часы в ореховом футляре с длинными золочеными цифрами на циферблате да с улицы доносятся громыханье повозки и крики разносчиков.

Нет, не этого ожидал барон от Урматеку! Что ему за дело до того, зачем Иванчиу покупает сад в Пьетрошице?! Барон хотел, чтобы Янку назначил цену, начал торговаться, и когда торг будет в самом разгаре, он тоже вставит одно-другое словечко, которое хоть и не решит дела, однако укажет, что хозяин все-таки он.

Брошенный на произвол судьбы, старый Барбу не знал даже, с чего начать. Больше всего смущала его и затрудняла необходимость назначить цену: откуда ему знать, какой величины у него сад и сколько за него можно спросить? С тех самых пор, как они повстречались с Урматеку, барону не приходилось чувствовать себя таким беспомощным и одиноким. На какой-то миг сбитый с толку всеми этими затруднениями и вынужденный с высоты своих мечтаний опуститься на землю, он было даже заподозрил: а не из-за того ли Янку оставил его одного, что перекинулся на сторону Иванчиу? Но и эту тень сомнения прогнало внезапно завладевшее бароном чувство, похожее даже на признательность надежному своему слуге, который столько лет верой и правдой оберегал его покой. Не было никогда ничего подобного! Вполне возможно, что он и хочет немножко помочь Иванчиу, потому и предоставляет все дело его воле, воле хозяина. Теплая волна доброго чувства захлестнула барона. В ушах его невольно зазвучал голос: «Для приданого покупает!» Он поднял на Урматеку ласковый признательный взгляд — на Урматеку, стоявшего непоколебимо, точно скала.

«Ну и добряк мой Янку!» — подумал барон, и ему захотелось сравняться со своим поверенным в великодушии. Задета была и его дворянская гордость. «Добряк-то Янку добряк, но не добрее же меня, чьи предки крестили детишек в десятках сел и сотню лет оделяли приданым всех девиц под Кымпулунгом». Барон почувствовал, что душа его напряглась, будто старинный лук. Вдруг им овладела решимость, и он, словно выпуская на простор стрелу, величественно вымолвил одно короткое и решительное слово:

— Продаю!

Барон полагал, что этим он прервет молчание и выведет из оцепенелости Урматеку и Иванчиу. Но Урматеку лишь бросил на Иванчиу быстрый, блеснувший сталью взгляд, а тот опустил припухшие, без ресниц веки в знак того, что все понял. И оба они продолжали молчать. Тягуче и жалобно ныл на улице разносчик, предлагая свой товар, маятник бесстрастно отмеривал время. Все было погружено в молчание, все, казалось, отяжелело, как земля.

Впервые в жизни барон Барбу почувствовал свое бессилие и горько пожаловался про себя: «Я — хозяин, а какую цену просить, не знаю. Слава богу, что Янку не подсказывает, а то я мог бы подумать, что он хочет меня обокрасть. Но доброе дело — оно всегда доброе. И либо делаешь его, либо нет!»

И, чтобы выйти с честью из трудного положения, старик взял в руки хрустальный шар, решив запросить столько, сколько плавает в воде паучков.

Прикрыв глаза, он встряхнул шар, будто перемешивал игральные кости, поднял веки, поглядел и быстро сказал:

— Пять тысяч!

— Ох и добрый вы, барин. И цена добрая! — тут же отозвался Урматеку, одобряя назначенную бароном цену, и повернулся к Иванчиу, который стоял, разинув рот. — Ну благодари, скажи, что целуешь ручки, и ступай себе восвояси. Купчую крепость и подписи я все выправлю. Ко мне ступай, там и поговорим!

Иванчиу ожидал цены раз в пять больше. Малый ребенок и тот не мог бы так просчитаться. К двери он пятился спиной, неуклюже сгибаясь в поклонах. Урматеку спокойно вышел за ним следом.

Барон Барбу был доволен и своей ловкой выдумкой, и еще больше тем спесивым благородством предков, которое так внезапно вспыхнуло в нем. Но прошло напряжение, и его мысли медленно, будто по воде, вновь поплыли в страну видений, где вырисовывался изящный силуэт домницы Наталии.

И опять, очнувшись, барон Барбу пронзительным тонким голосом крикнул вслед уходящим по длинному коридору:

— Янку, отправь барышнику тысячу леев, а то плохо будет!

И залился тоненьким детским смехом.

III

Поздняя осень, сумерки наступают быстро. В зыбком тумане мерцают, расплываются фонари. Запоздалые фонарщики перекликаются в темноте. По длинным дворам снимают с веревок белье и уносят вещи, что вывешивали проветриться. Нудно скрипят деревянные ворота, а в стеклянные окошечки входных дверей согнутым пальцем стучат гости.

В этот вечер у Янку Урматеку много гостей. И понятное дело, из-за долгих переговоров, что вел он с Иванчиу, хозяин явился самым последним. Битых два часа сидели они в комнате Янку за цуйкой, привезенной из садов на Дымбовице и отдающей ароматной горечью сливовых косточек. Свежезажаренный сом, плавая в прозрачном подсолнечном масле, подогревал жажду. Раз двадцать с разных концов возвращались они все к тем же согласиям и разногласиям. Начинал кипятиться Урматеку — уступал Иванчиу, утихал Урматеку — Иванчиу вспоминал, что есть и еще словечко, которое не худо бы вставить в бумагу. Договориться они так и не договорились. Сколько уж раз звала их кукоана Мица. У обоих головы болели, когда наконец-то они вняли ее призывам и отправились к столу. Лестница трещала под их тяжелыми шагами, когда они спускались в полуподвальный этаж, откуда сквозь квадратные окна, глядевшие и во двор и на улицу, виднелся только нижний краешек мира и от людей — только шагавшие мимо ноги.

Гостей собралось много, и все успели проголодаться. Гостями были «энти» — бедные родственники, сбегавшиеся к котлу Урматеку, как любил говорить он сам. По большей части это были братья кукоаны Мицы, а их у нее было великое множество. Не обошлось, как всегда, без Тудорикэ, самого проворного среди них — офицера-пожарника, неизменно являвшегося в сопровождении своей супруги Журубицы, то есть Катушки, как прозвал ее Янку, — благоухающей лавандой, черноглазой, пухленькой, словно отъевшаяся на жнивье перепелка.

Среди достойных и почтенных хозяек с загрубевшими от работы по дому руками — тетушек, сестер и своячениц кукоаны Мицы, — побаивающихся мужей и пекущихся лишь о семье, Катушка чувствовала бы себя неловко, не поддерживай ее Урматеку своей твердой, властной рукой.

Кроме него никому не нравилась ее манера бросать быстрые, ласковые и внимательные взгляды, ее сияющая улыбка, приоткрывавшая белые блестящие зубы, ее маленькие бархатные ручки. Она единственная смеялась сомнительным шуткам Урматеку, но при других обстоятельствах, тоже одна-единственная, могла противоречить ему и возражать, особенно когда Янку начинал подсмеиваться над ее мужем, человеком весьма недалеким и любившим выпить.

Ничего определенного про Катушку и ее жизнь до того, как она стала их родственницей, ни свояченицам, ни даже тетушкам не было известно. Но именно поэтому чего только они не рассказывали про нее друг другу, ссылаясь на слухи, принесенные на хвосте сорокой. Но рассказывали на ушко, потихоньку, чтобы, не дай бог, не услышал Янку.

На длинном столе в больших мисках подрагивало желтое жирное заливное, в глубине которого темнело индюшачье крылышко или нога. Слабый запах чеснока плавал по столовой, мешаясь с запахом корицы, исходившим от миндального молока, приготовленного на десерт. Румяное жаркое и брынза только из бурдюка щекотали ноздри своими соблазнительными ароматами и неудержимо тянули к столу.

Подогревал всеобщий аппетит и Лефтерикэ, другой брат кукоаны Мицы, который беспрестанно причмокивал и облизывался. Насколько невзрачен и тщедушен был офицер-пожарник — впалая грудь, большие вялые уши, мутный от пьянства взгляд, — настолько Лефтерикэ с черной окладистой холеной бородой, чью неимоверную тяжесть, казалось, только и уравновешивала гордо откинутая назад голова, был внушителен и важен. Ходил он в длинном, хлопающем его по коленкам сюртуке и то и дело потирал лоб залоснившимся рукавом. Человек он между тем был робкий и молчаливый, подверженный вдобавок приступам черной меланхолии.

На праздничных сборищах без Лефтерикэ Урматеку просто обойтись не мог: не будь его, над кем же еще и посмеяться! Вот уже несколько лет в их семействе тайком посмеивались, вспоминая, какую шутку сыграл он с Лефтерикэ как-то на пасху.

Сколько Урматеку себя помнил, на пасху, особенно если пасха была поздняя, тянуло его на вольную волюшку. Стоило только зацвести вишням и яблоням, нападала на него неодолимая тоска и какая-то отчаянность. Тогда на радость весеннему солнышку надевал он белоснежные штаны, отглаженные собственноручно госпожой Мицей, да так, что стояли они трубами, подпоясывался шелковым огненного цвета пояском, заправлял растопыренной пятерней лохмы за уши, садился на облучок, взмахивал кнутом и мчался с женой и дочкой Амеликой туда, где зеленела весенняя травка.

На пасхальной неделе «энти» могли приходить в дом когда угодно и в каком угодно количестве — Урматеку всех принимал одинаково радушно. «Энти» и приходили! Однако Лефтерикэ, не выдержав как-то бесконечной попойки, заснул, положив голову на стол. Урматеку вытащил его из-за стола, уложил на кровать поверх одеяла, сложил ему руки на груди и зажег в головах свечку; мало этого, обмазал его роскошную бороду, которую Лефтерикэ берег пуще глаза, жидкой глиной, которую сам же и зачерпнул из придорожной канавы. Но и этого показалось Урматеку недостаточно, вызвал он кукоану Тинку, свою тещу, чтобы та полюбовалась на сыночка. Старуха, притомившаяся от целодневной беготни да еще пропустившая рюмочку, как увидела, что из Лефтерикэ сделали покойника и лежит он с открытым ртом и слипшейся бородой, завыла от обиды и жалости в голос, еле-еле бедную старуху утешили.

Лефтерикэ и теперь вздрагивает, стоит ему только вспомнить об этом, и грустно поглаживает бороду, словно она у него болит.

Все так и стояли толпой в ожидании хозяина и приглядывали себе местечко. Как только появились Янку с Иванчиу, Катушка быстренько уселась на противоположном конце стола.

— Иди-ка сюда, Катушка!

Женщина притворилась, что засмущалась. Но потом поднялась, прошла за спиной гостей, поцеловав на ходу в плешивую макушку мужа, который кивнул ей с набитым ртом, и, проскользнув на указанное ей место, вздохнула:

— Как прикажешь, дядюшка!

Кукоана Мица, сидевшая в середине стола, сделалась красной, как свекла. Тяжелая ложка выпала у нее из рук и отбила край хрустальной фруктовой вазы, которая протяжно и жалобно зазвенела. Лина, сестра Мицы, вскочила, остановила этот дребезжащий звон и прошипела сквозь зубы:

— Да выгони ты ее к чертовой матери, Мица! Почему ты сама не сядешь с Янку?

Все занялись едой. Ножи стучали о тарелки, булькали бутылки, и все при полном глубоком молчании. Время от времени кто-то откашливался, прочищая голос, будто собирался что-то сказать. Но никто ничего не говорил. Тудорикэ, навернув на вилку жирную индюшачью кожу, макнул ее в солонку и теперь жадно жевал. Лакомка Лефтерикэ вырезал из индюшачьей грудки длинный кусочек мяса, прилегавшего к самой косточке, обмакнул ее в растопленный жир, благоухавший лавровым листом, и смаковал понемножку. Иванчиу с аппетитом ел приперченную брынзу.

Вино лилось рекой, примешивая свой кисловатый запах к пряным и острым ароматам, уже пропитавшим воздух.

Урматеку, сидевший во главе стола, потихоньку наблюдал за гостями, притворяясь, будто играет зубочисткой: расщепив ее, он заставлял ее глухо дребезжать. Потом, вообразив, что это две ножки, заставил зубочистку мелкими шажками отправиться по скатерти к ручке соседки. Янку коснулся по очереди каждого ее ноготка, а когда кто-то сморозил какую-то глупость и все подняли от тарелок головы, сделал вид, что заинтересовался кольцом, будто увидел его впервые в жизни, и пересчитал листочки бирюзового трилистника, оправленного в серебро. Кольцо это он сам подарил ей в Хэрэстрэу, когда губы Журубицы показались ему слаще, чем всегда. Произошло это вдали от людей в полном уединении и тишине, в свежепобеленной комнатке, откуда сквозь узкое окошко виднелся румяный весенний закат, перечеркнутый лиловыми полосами облаков.

Сам Урматеку ел мало, и ему была противна чавкающая жадность собравшихся за столом. Взяв большой ломоть белого хлеба, он зарылся носом в его пахучую мякоть. Он любил этот сытный пшеничный запах, казавшийся сытнее самого хлеба. С малых лет он любил запах хлеба больше, чем его вкус. Мать учила его оберегать хлеб от всякой нечистоты, поднимать, где бы тот ни валялся. И до сих пор он подбирал все корки и бросал в бадью, где замешивали корм для птицы. Он, который в пьяном разгуле прикуривал от сотенной бумажки сигару, послюнив палец, собирал со стола хлебные крошки.

Вдыхая свежесть, веющую от молодой женщины и мягкого хлеба, он с брезгливостью смотрел на жир, которым лоснились физиономии сотрапезников. Ему было тягостно, противно, что это его родственники, что они сидят в его доме, что Мица приглашает их почти каждый день. Но обирая много лет подряд барона Барбу, так что теперь он мог без особого убытку кормить в собственном роскошном доме всю эту компанию, Урматеку незаметно прошел хорошую школу, в которой оказался не последним учеником. Втайне он гордился, что умеет есть красиво, по-господски, хотя если ему хотелось насытиться всласть, то он себя не стеснял ничем, забывая все: и чему научился, и чего нагляделся. Но про себя знал твердо: стоит ему захотеть, будет и он держать себя как истый боярин. А все потому, что глядел во все глаза и запоминал крепко. А «энти» ни на волос благороднее не станут, даже если б и захотели! Оттого-то Урматеку и гордился, оттого-то и приходил в ярость. Гордился он собой, чувствуя себя выше их, злился же оттого, что не мог всех их выгнать вон, что стыдился их, что Мица дорожила ими, а он Мицей. Сколько раз кипел он от гнева так, как сейчас! Выпив единым духом бокал вина, от которого ему сразу стало жарко, Урматеку положил свою руку на маленькую, ленивую руку Катушки, крепко сжал ее, кашлянул и заговорил:

— Кто сегодня вечером видел у меня во дворе цыпленка?

— Какого цыпленка? — недоуменно отозвался Лефтерикэ среди всеобщего молчания.

— Молчи и ешь! Не твое дело! — оборвала брата Мица.

— Не приставай к нему, Мица, — сказал Янку, довольный, что у него появился собеседник. — Как какого? Неужто не знаешь?

Кукоана Мица выскочила из-за стола и убежала из столовой. Урматеку, ухмыльнувшись про себя, снова взял руку Катушки и, уже не отпуская ее, продолжал:

— Вчера вечером из Мициного курятника вылез один цыпленок. Пестренький такой, тощий, шея красная, крыльев и тех еще нету. А жадный — прямо страсть! Прыгает по ступенькам крыльца, ищет, чего бы клюнуть. Посмотрел я на него… (Все сидевшие за столом почтительно и с любопытством слушали. Кое-кто все еще жевал, смакуя последний кусочек, прежде чем отставить тарелку.) Только что мог найти этот курицын сын? Ничего, ведь ступеньки Мица подметала!.. И вдруг он увидал плевок. Клюнул и ничего не понял. Опять клюнул и опять не понял, можно этим добром поживиться или нет?..

— Ой, дядюшка, как бы ты на них хворь какую не нагнал! — На этот раз руку Урматеку взяла Катушка и легонько погладила ее. И впрямь наевшийся до отвала Лефтерикэ, въяве представив себе все, о чем повествовал Урматеку, начал бледнеть, словно получил удар под ложечку. Побледнел и Иванчиу. Оба они выпили по полному бокалу красного вина, стараясь прогнать неприятное ощущение.

— Клюет цыпленок, клюет и никак понять не может, что же это перед ним такое… — медленно и отчетливо продолжал рассказывать Урматеку, внимательно наблюдая, какое действие оказывает его рассказ.

Лефтерикэ будто кто-то сдавил горло рукой. Полоска щек, не заросшая бородой, побледнела. Он покачнулся, встал и вышел из-за стола. Иванчиу закашлялся — и у него подкатило к горлу. Тудорикэ глубоко вздохнул. Кукоана Лина достала треугольный кружевной платочек, благоухавший флердоранжем, и уткнулась в него. Урматеку торжествовал!

— Вот оно как! Такова и моя скудная пища!.. — Урматеку громко расхохотался. Ему стало весело и легко, Он отомстил всем, кто объедал его и будет объедать до конца дней, жадно чавкая и пачкаясь до ушей липким салом.

Теперь и Урматеку в первый раз за весь ужин прикоснулся к еде, отломил корочку хлеба, положил на язык и смочил глотком вина. Прохлада и свежесть, от которых повеяло самой жизнью, наполнили его рот и растворили эту чистейшую пищу. Янку успокоился, словно выпил целебное снадобье.

Он сидел с застывшей улыбкой и глядел в пустоту. Среди тишины, воцарившейся за столом, он чувствовал себя хозяином, ставящим присутствующих на место, когда бранью, а когда и жестокой шуткой. Он глядел на всех, словно никогда их не видел, рассматривал по очереди каждого: тусклые глаза, обрюзгшие, густо нарумяненные щеки, косо повязанные галстуки, серьги в дряблых и серых от старости мочках, щеки, выбритые в потемках, с торчащими островками щетины…

Урматеку зажмурился, чтобы ничего этого больше не видеть. Открыв глаза, он увидел на другом конце стола собственную дочь Амелику и удивился, будто совсем позабыл о ее существовании.

Девочка была мало похожа на него, разве что глазами. Издалека она вообще казалась вылитой кукоаной Мицей: пухлые губы, округлый подбородок, узкий лобик, каштановые волосы, расчесанные на прямой пробор и заплетенные в две косички, свернутые улитками вокруг ушей.

По мере того как она подрастала, особенно после того, как ее отдали в пансион, Урматеку стал чувствовать, что дочка все больше отдаляется от него. С нежностью вспоминал он те времена, когда малышка выбегала ему навстречу и запускала ручку в карман, не принес ли он ей «конфетку с девочкой» — так она называла шоколадки с картинками на обертке. В те времена они ладили. Он сажал ее на колени, подбрасывал до потолка, целовал, и играя с ней, и дурачась, чувствовал, что она его любит, что им хорошо вместе. Теперь же, что бы ни происходило, она при нем замыкалась и сторонилась его. Вот и сейчас он смотрел на нее с нежностью, словно прося прощенья, как будто чем-то ее обидел или сделал что-то неприятное ей.

Амелика сидела молча, и взгляд ее и мысли блуждали где-то далеко-далеко. Вдруг она взглянула на отца. Захваченный врасплох, Урматеку вздрогнул и отстранился от Катушки, выдернув свою руку из ее руки. Он хотел передать дочери взглядом, как нежно любит ее, но та отвела глаза. Урматеку стало несказанно горько. Вскочить бы, подойти к ней, сжать ее головку руками, покрыть лоб поцелуями, попросить, чтобы сказала, как ему держать себя, чтобы она была довольна. Но он не сдвинулся с места, стыд удержал его — и перед самим собой, да и перед всеми этими идиотами, что сидели вокруг. Не дав себе воли, он ощутил, до чего же тесна его телесная оболочка для бурлящего в нем, переполняющего его чувства. Но он тут же сказал себе, что нюни эти ей ни к чему, да и его как отца недостойны. Будет куда как лучше, если он потихоньку, без ее ведома позаботится о ее счастье! Накопит денег, много, как можно больше, а она потом, может быть, даже после его смерти, поймет, как он ее любил. А покуда он будет терпеть и довольствоваться самой малой малостью. Потому как и из рук собственного ребенка смотреть не годится. Ничего! Придет время, будет она жить в холе и довольстве, вот тогда и вздохнет: бедный мой папочка!.. А большего ему и не надо.

Урматеку так разволновался, что ничего не видел. Так и сидел с затуманенным взором, пока из тумана перед его глазами не начало вырисовываться морщинистое лицо Иванчиу, который все еще не мог опомниться и усердно прихлебывал вино, ожидая, когда пройдет тошнота.

Урматеку разом вспомнил, как они ограбили беднягу барона, как он сам помог этому грабежу. Бешеная злоба вспыхнула в нем против болгарина. Что он-то, Янку, друг и всегдашний советчик, получит от этой выгодной для Иванчиу сделки? Две бочки вина, бочонок цуйки и сливу на повидло? (Барон, правда, заплатит ему, как обычно, десятую часть от этой сделки, но уж это его господское дело!) Этот гундосый за здорово живешь получит богатейший сад, да еще с постройками, которые ему словно с неба свалятся! А Урматеку — да не ему, а его дочке — так и оставаться ни с чем? Сегодня одно прохлопаешь, завтра другое, чем же его Амелика поминать будет, каким добром?

Взгляд Янку пробегал от дочери к Иванчиу и обратно. А те спокойно ужинали, не ведая, что Урматеку связал их между собой, питая к одной любовь, а к другому — ненависть. Словно мурашки побежали по всему телу Урматеку, и, сам того почти не желая, схватил он желтую айву и запустил ею, словно камнем, прямо в Иванчиу. Брызнули со звоном разбитые вдребезги бокал и тарелка. Все вздрогнули.

— Да ты с ума спятил? — испуганно бормотал Иванчиу, стряхивая с колен осколки. Урматеку даже не шевельнулся, он сидел и, не отрывая глаз, глядел на Амелику. Девушка побледнела, поднялась и вышла из комнаты, точь-в-точь как кукоана Мица.

Тяжелая минута. Большинство из сидящих за столом ничего не понимали. Кто посообразительнее, догадывался, что вот-вот разразится буря. Иванчиу растерялся и недоумевал: ему-то казалось, что он дал Урматеку куда больше, чем тот просил, и никак не мог поверить, что тот потребует от него еще чего-то, и вдобавок прямо теперь.

Все сидели, окаменев, чувствуя, что только Урматеку может нарушить эту грозную тишину. Но и он толком не знал, что ему делать дальше. Все перепуталось, свилось в какой-то клубок, только слепая ярость бродила, ища выхода, не зная и желая понять, кто же враг, на кого обрушиться.

Словно сорвавшись с цепи, во дворе захлебнулись лаем собаки. Шум, гам, суматоха, пронзительные голоса слуг, странные выкрики донеслись до столовой. Наконец-то Урматеку представилась возможность дать выход бушевавшей в нем ярости. Ударом ноги он распахнул дверь, которая грохнула, ударившись об стенку, и свирепо рявкнул:

— Что там у вас?

— Блаженненькие пришли, хозяин, — ответил ему кто-то.

— Пусть войдут! — И Янку вдруг улыбнулся и, обернувшись к Иванчиу, сказал:

— Боярин — он и есть боярин, так-то, басурман. Будут тебе к кофе и ряженые.

И хлопнул Иванчиу по плечу так, что пошатнулся стул.

Все, кто еще не успел улизнуть, уселись снова за стол.

Урматеку знал этих блаженненьких, кобзаря Ионикэ и двух его сестер. И еще он кое-что знал, но это уже было ведомо лишь ему и Иванчиу: историю попа Госе, который, попав в беду, молил Иванчиу помочь ему. В те времена Урматеку еще не водил дружбы с бароном Барбу и был всего-навсего мелкой канцелярской сошкой, тогда как у Иванчиу была уже лесопилка и слыл он крепким хозяином. Но, несмотря на это, с первых дней их знакомства — а было это давным-давно — Янку отчасти по собственной наглости, а отчасти потому, что Иванчиу был тюфяк тюфяком, обращался к нему на «ты», хотя и был его моложе. Когда же Янку сравнялся с Иванчиу по богатству, запанибратство его перешло в издевку.

Поп Госе слезно на коленях просил тогда Иванчиу помочь ему, но тот уперся — и ни в какую. Урматеку ему и скажи: «Дурно, брат, поступаешь! Ведь и у тебя дети! Кто знает, что с ними случится!»

Запали в душу Иванчиу эти слова. Ничего на свете не тревожило покоя его холодной невозмутимой души, а проклятие, тяготевшее над детьми попа Госе, растревожило этот покой. И вот эти слабоумные дети с шумом и гамом шли сюда. Ионикэ и две его сестры, Марицика и Василика. Распевая в три голоса, поднимались они по лестнице. Кобза надтреснуто бренчала под короткими пальцами Ионикэ, песни же, хоть и были у всех разные, сливались в одну. Ионикэ бубнил на одной ноте что-то вроде злободневных куплетов:

Врать я вам не стану:

Домнул Брэтиану[3]

Собирает оптом голоса…

Сестрицы же тянули старинную любовную песенку:

Птичка, что гнездышко вьет,

Редко о счастье поет…

Все это сливалось в какое-то гнусавое гуденье, в котором и понять-то было ничего невозможно. Сестры были длинные, тощие, а Ионикэ, который всегда ходил держась за их юбки, — приземистый и плотный. Небритый, с толстыми, всегда мокрыми губами, он мутно смотрел из-под полуопущенных припухлых век. Длинные редкие усы его то и дело попадали ему в рот, и он жевал их своими голыми, без зубов, деснами. Из каждого уха торчало у него по пучку волос, похожих на мочалку.

Василика, окончательно потерявшая разум, одета была в подаренное кем-то мужское пальто. На ногах кожаные галоши. Платок на голове повязан низко, до самых синеватых, прозрачных, словно стекляшки, бессмысленных глаз. Марицика, как ребенок, укутана в перекрещенную на груди и завязанную на спине латаную-перелатанную шаль. Пряди седых волос лезли ей прямо в глаза.

Не успели они появиться в дверях, как Урматеку бросил на пол монетку и поглядел на Иванчиу. Старик поежился, поерзал на стуле, пока наконец решился. Его монетка, как бы нехотя, со страхом и робостью расставшись с державшими ее пальцами, упала возле его стула. Монеты звякнули об пол, и блаженненькие с криком и руганью кинулись их искать. Возня, свалка. Неуклюжей неловкостью движений и торопливостью они напоминали ребятишек, дерущихся на пустыре из-за бабок. Но они были уже старые и дрались яростно, по-звериному, свирепо урча и воя из-под стола.

— Ну, будет вам, будет, а то собак спущу, — окоротил их Урматеку, видя, что потасовка становится нешуточной. — Не слышите, что ли? Вылезайте, всем дам по денежке!

Ионикэ с кобзой за спиной, оттолкнув остальных, бросился к ногам Урматеку. Встав на четвереньки, он уставился на него кротко и ласково, словно дворовый пес в ожидании кости.

— Ну-ка, изобрази медведя! — приказал хозяин.

Ионикэ поднялся, прижал к груди руки, будто изображал собачку, которая служит, высунул широкий растрескавшийся язык, загнул его кончик чуть ли не до носа, и принялся с невероятным грохотом тяжело подпрыгивать на пятках. Женщины тявкали и вертелись вокруг него, словно собачонки. Кто-то из гостей швырнул еще медяк.

— Довольно, теперь спой, только из-под стола!

Ионикэ снова залез под стол и, прокашлявшись, запел:

Домнул Брэтиану,

Врать я вам не стану,

Собирает оптом голоса…

Урматеку вытянул ногу, положил ее на плечо Ионикэ и принялся его «щекотать», шевеля в такт песенки носком штиблета и то и дело задевая певца по уху. Тот встряхивал головой, но петь продолжал. Когда же он останавливался, чтобы перевести дух или облизать пересохшие губы; хозяин кричал:

— Чего умолк? Давай пой, паршивец! — и Ионикэ продолжал петь, покачивая головой, словно от смертельной усталости, закрыв глаза, чтобы не видеть ничего…

История этих людей была давняя и печальная. И Урматеку и Иванчиу знали ее с незапамятных времен. Были они детьми попа Госе, у которого был приход в Душумя. А теперь стали больными, потерявшими разум стариками и жили в землянке за кладбищем Белу. Несчастье постигло их всех троих сразу, поразило, но не разлучило.

Погодки, лицом похожие друг на друга, как горошки, были они в то время еще подростками. С самого рождения дурная болезнь, унаследованная неведомо от кого, разъедала их. Старшему, Ионикэ, вряд ли исполнилось двенадцать лет, когда отец Госе потерял свою попадью. Вернувшись с похорон в холодную и пустую хату, где и поужинать было нечем, увидев грязных, хныкающих и больных ребятишек, поп пришел в отчаяние. Ребячий плач надрывал ему сердце, и молил он бога, чтобы тот надоумил его, как жить дальше. И вдруг слышит: кто-то стучит в окно. Дело известное, беда никогда одна не ходит, — открыл поп дверь и оказался нос к носу с Кифлэ, своим шурином, человеком крутым и жестоким и на расправу скорым, — пришел тот за деньгами, — брала, мол, у него попадья, пока болела. Знал поп про эти деньги? Как не знать… Знал даже, что не все они на докторов и на лекарства ушли, а что жили они на них, и довольно долго. Да вот откуда их теперь взять, сразу после похорон?

Поп Госе пробормотал что-то, а что — и сам не ведал. Кифлэ вспылил. Хватил кулаком по столу, выпучил глаза и заревел: ничего он, мол, знать не желает, гони деньги, и все тут! Но поп заупрямился: не видал он этих денег. Пригрозив судом, шурин хлопнул дверью.

Вот тогда поп и отправился к Иванчиу — как-никак, двоих детишек у него крестил, — в ногах у него валялся, на коленях просил дать ему хоть сколько-нибудь под любой процент. И умолял поп, и плакал, и здоровьем детей клялся, что выплатит все сполна. Но Иванчиу был будто камень. Словно и не слыхал ничего.

А Кифлэ сдержал свое слово. Прошло две недели, и попа Госе вызвали к судье, чтобы поклялся в том, что не брал в долг никаких денег. Перед тем как положить руку на крест, поп зажмурил глаза, желая позабыть все, что знал, чтобы клятва не была ложной. Он наморщил лоб, чтобы чувствовать лишь муки свои и скудость жизни, оставившей его одного с тремя больными детьми. И не мог. Мысли вольничали и не желали отпустить его. Они вились, прихотливые, своевольные и упорные. Да, говорила, говорила попадья про Кифлэ, что давал он ей в долг деньги. Но это же были слова, а денег он, ее муж, и в глаза не видел. А если он их не видел, так что оно ему, это знание, к тому же с чужих слов? И, опустив голову на грудь, держа на кресте руку, поп Госе усердно призывал тьму на свою совесть, но наступала тьма неохотно, и разум не желал быть слепым.

Истерзавшись, поп стал молиться:

— Прости, господи, мои прегрешения, не отринь меня, но погляди, сколь тяжко мне и сколь горько мне, неприкаянному!..

Поп Госе поклялся, что никогда ни единой полушки не брал в долг. Кифлэ хлопнул шапкой об пол и крепко выругался в зале суда. Уходя, он плюнул попу прямо в глаза.

Была осень. Померкшее солнце без лучей, чуть проглядывавшее сквозь облака, освещало долгий путь священника до дома.

В сером воздухе порхали редкие серебряные нити, оседая туманом на его бороде и усах. Проходя через рынок, священник первый раз в жизни удивился, до чего же свежий, бодрящий запах у овощей, наваленных огромными горами, как хороши осенние помидоры, просвечивающие насквозь, и какой необыкновенный лук, обернутый в тонкие желтые и сиреневые лепестки, — а сливы! — подернутые изморозью и блестящие, словно вынутые из глубокого колодца… Отец Госе, который всю свою жизнь читал на похоронах Евангелие от Иоанна, а остальные когда положено, витая мыслями далеко от Священного писания, думая то о хозяйстве, то о медяках на подносе со свечками, вдруг почувствовал, что все его существо находится в воле и руках божиих. Хотя уже двадцать лет после посвящения в сан носил он рясу, впервые он почувствовал в себе нечто такое, в чем разом было и добро и зло, что помимо его желания, но ради него самого толковало весь мир. А до этого мига все, что происходило, священник воспринимал не душой, а по необходимости!

Была пятница, и следовало читать акафисты. Так и не съев ни крошки, потрясенный священник пришел в церковь, радуясь, что будет служить сегодня бескорыстно, что отныне вообще не будет брать никаких денег, а молиться станет во имя исполнения надежд каждого прихожанина, а потому его чистые молитвы будут возноситься прямо на небо. Но как сказать об этом, чтобы никто не заподозрил его в дурном умысле? Как оповестить, как объяснить прихожанам, привыкшим к всяческим поборам, что отныне он отказывается от их подношений?

Сказать дьячку? Но он первый не поверит, первый заподозрит неведомо что! Разбитое сердце отца Госе и новая, зарождавшаяся в нем душа жаждали доверия. В голове у него гудело, в груди теснило, когда вошел он в алтарь. Надевая через голову епитрахиль и повернувшись нечаянно к правой стене, он вдруг заметил, что святой Василий шевелится.

Поп Госе окаменел, не сводя с иконы глаз. И во второй раз, колебля тонкое, почернелое изображение святого, по иконе снизу вверх пробежала дрожь. Священник побелел и, сам себя не помня, бросился обнимать дьячка.

— Замфир, святой Василий ожил!

Крик его прокатился по церкви.

— С чего бы это, батюшка? — недоверчиво отвечал дьячок, сжимая в объятиях священника и не сводя глаз с иконы.

Время от времени из глубины церкви доносился глухой стук, словно кто-то падал на колени перед иконами и творил земные поклоны.

— Гляди! — снова вскрикнул поп-страдалец. Наконец дьячок понял, в чем дело, облегченно вздохнул и выпустил священника из объятий.

— Сами посмотрите, батюшка! Осень ведь, и с деревьев листья падают. И с каштана, что растет за окошком, тоже падают, а тень от них скользит по великому святому. Ну и перепугались вы, батюшка! А почему? Есть грех за душой? Угрызения совести? Давно ли? Ну чего молчите-то?

Дьячок Замфир, чувствуя, что дело нечисто и будет о чем порассказать, донимал попа расспросами. От жадного бесстыжего любопытства дьячка священнику сделалось не по себе. И почудилось ему, что он на краю гибели. Быстро поднявшись, он наклонился над святым Евангелием, прильнул к нему губами, вкладывая в долгий поцелуй все свое отчаяние, и вышел через царские врата на амвон перед иконостасом.

— Блазнится батюшке всякое! — пробормотал дьячок, наводя порядок в алтаре.

Ни к Иванчиу, ни к Янку священник уже больше не обращался. Ходили слухи, что он и сон потерял, и аппетит. Ад клокотал у него в груди, и нигде ему не было покоя. Еле-еле добирался он до алтаря. Сам не понимал, как служил службы, изнемогая от жгучего стыда и бессилия, не зная, доколе хватит у него сил терпеть эту муку. Одно он сознавал отчетливо: живет он не по своей воле. Будто посадили его на облучок разболтанной таратайки, мчит она его и мотает, а у него и руки отрезаны.

Так миновала не одна неделя, пока не наступило воскресенье рождественского поста.

Как обычно, поп Госе начал службу, погруженный в свои мысли, словно в мутную воду, едва-едва понимая, что творится вокруг.

Церковь была полна народу, и могильный холод в алтаре, казалось, чуть смягчился от тепла стольких притиснутых друг к другу тел, стольких дышащих ртов. Но тепло это было каким-то нечистым и удушливым. Не согревало оно, а будто осаждалось слизью на коже. В церкви было тихо, и слышался лишь надтреснутый голос священника, читавшего Евангелие. Вдруг у двери поднялся гвалт. Это его дети, сумасшедшие и бесстыжие, ввалились в церковь, расталкивали прихожан. Они пели, вопили, кривлялись, выкрикивали срамные слова. То ли от своего помутившегося рассудка, то ли по чужому наущению бесчестили они святое место, опозорили и надругались над праздником. Кто-то из крестьян схватил их, вытолкал вон, и все кончилось жалобным визгом, воплями и воем, как в сумасшедшем доме.

Поп Госе, стоя перед царскими вратами, рассеянно смотрел на свою паству. Перед его глазами, словно уносимый волнами, плыл маленький черный крест, на котором он дал ложную клятву. Поп протянул руку, чтобы схватить этот крест, удержать его, но крест выскользнул у него из пальцев.

Дьячок Замфир, полагая, что священник хочет о чем-то спросить, подошел к нему и шепнул на ухо:

— Это детки ваши, батюшка, их отведут теперь подальше куда-нибудь.

И откуда-то из угла заорал во всю глотку Кифлэ:

— Что, поп, будешь еще лжесвидетельствовать? Бог тебе не кошка, он все видит!

Госе почувствовал, что земля под ним заколебалась, ослепительно вспыхнуло паникадило, и настала тьма. Священник рухнул на пол.

Много лет подряд толковала вся округа о смерти попа, о проклятии, сразившем его, которое несли теперь на себе его дети, старившиеся в слабоумии и собирающие милостыню под чужими окнами… Обычно они были тихие, эти дети, разве что бестолковые, как все малые ребятишки, не разумеющие ни правил, ни порядков жизни. Однако случалось, что и они делались страшными. Существовало одно такое слово, услышав которое они тут же затихали и, подняв носы, будто собаки, начинали принюхиваться и присматриваться. А когда им казалось, что нашли, кто произнес это слово, с рычанием набрасывались на него и колотили изо всех сил руками и ногами. Непросто удавалось избавиться от их цепких рук тому, кто сказал это слово просто так, в шутку. И слово-то само по себе было пустячное — «вон!». Говорили, будто произнес его кто-то, когда отрывали их от умершего отца и вышвыривали из родного дома. Это было единственное, что они не забыли, и сколько бы раз они ни слышали «вон!» — всякий раз на губах у них появлялась пена бешенства. Урматеку помнил об этом. Он смеялся, издевался над несчастными, но рокового слова не произносил, побаивался.

Покуда Урматеку забавлялся со слабоумными, Иванчиу мрачнел все больше, ежился, втянув голову в плечи, словно от холода. Молчал и смотрел куда-то в пространство. У Янку же глаза смеялись, он не мешал Ионикэ выть под столом, обдумывая что-то свое.

Когда Иванчиу поднялся, чтобы тихо, не прощаясь, уйти, он тоже встал вслед за ним и, остановив того у двери, прошептал:

— Завтра утром увидимся! Сад в Пьетрошице — пополам!

Иванчиу посмотрел на него так, будто ничего не понял, и тогда Янку добавил, указывая на идиотов, развалившихся на стульях и пожиравших с тарелок объедки:

— Ты что, веришь, что поп дал ложную клятву? Я — нет. Это только дураки говорят! Он мог бы еще и других нарожать!

IV

Темная комната, выходившая окнами во двор, служила Урматеку кабинетом. И какой только мебели там не было! Ни одна вещь не подходила к другой, зато каждая в отдельности представляла собой несомненную ценность. В свое время все это было выпрошено у разных бояр, и больше всего у барона Барбу. Стоял здесь дубовый письменный стол на медвежьих лапах, с медвежьими мордами по углам, и стулья из палисандрового дерева с решетчатыми сиденьями, высокое, тоже палисандровое, бюро с двенадцатью ящиками для бумаг, украшенными медными пластинками с латинскими литерами. Большую часть комнаты занимала просторная софа зеленого бархата. По стенам были развешаны планы земельных участков, находившихся во владении барона. И среди них одна-единственная картина — исполненный пером и тушью портрет отца кукоаны Мицы Григоре с длинными бакенбардами и галстуком-бабочкой, прятавшей крылья под отложным воротничком. Он единственный из всех представителей этого рода был одет на немецкий лад и потому выставлен на обозрение. В свое время Григоре кое-что да значил: во времена Киселева[4] у него была музыкальная школа и хор, который пел во всех больших церквах Бухареста. Деньги он разбрасывал пригоршнями, а когда остался нищим с кучей детей, на помощь ему пришел Янку, которого Григоре с малолетства подкармливал, как приблудившуюся собачонку. Позднее Янку женился на его старшей дочери Мице. Вот уже три года, как Григоре находился в доме для умалишенных. Янку аккуратно вносил плату за содержание, но никогда не ездил его проведывать: при одной мысли об этом ему становилось дурно. Кукоана Мица раз в месяц приказывала запрячь лошадей в экипаж и отправлялась навещать отца, которого заставала всегда в одном и том же положении: никого не узнавая, стоял он у окна и рвал рубашку на длинные ленты. Взор его был устремлен куда-то далеко-далеко вдаль, где его воспаленному воображению виделась гора из чистого золота. Всякий раз, когда Мица, вернувшись из этого ада, рассказывала одно и то же про больного отца, Урматеку испытывал такое чувство, будто у него на затылке таял лед. Его охватывала дрожь, и тогда он молча подымал глаза на портрет Григоре, повешенный тут, чтобы наблюдать за тем, как он ведет дела. Много раз спрашивал Янку себя, почему Григоре видит золотую гору? Но ответа не находил. И утешал себя, что связано это с промотанными, а вовсе не с накопленными деньгами. Этим объяснением он и довольствовался. И собственный, и чужой опыт, разорение Григоре да и многих других помещиков, оставлявших по частям свои поместья в виде закладных и купчих у него в бюро, — убеждали Урматеку в этом. Но сегодня это виделось так, а завтра представлялось сомнительным, и тревога закрадывалась в отлаженный административный ум Янку Урматеку. И снова он утешал себя и вновь сомневался.

Не сомневался он только в том, что и деньги и богатство — это тяжкая болезнь, неважно, растрачиваются они или копятся, и, чтобы не позабыть об этом, частенько всматривался в печальные и чуть затуманенные глаза Григоре. Но никто в доме даже не догадывался, что портрет этот был для него воплощением той неизлечимой болезни, которая таилась и в самом Янку Урматеку.

Свежий утренний воздух, хлынувший в распахнутые окна, мешался с комнатным теплом. Осенний туман понемногу рассеивался, утро уступало место дню, когда Янку велел подать ему в кабинет чашку чаю с ромом, а вернее — рому с чаем. Лефтерикэ, как всегда сумрачный, давно уже дожидался его. Он бесшумно, как тень, бродил по кабинету, разбирая и приводя в порядок бумаги, время от времени осторожно, словно она у него болела, поднимал руку и тер висок, а потом поглаживал холеную бороду, будто хотел передать ей дрожь своих бледных нервных пальцев. С расторопностью улитки, молча исполнял он секретарскую работу у своего зятя. Пробовал он работать и в чужих конторах, но нигде не прижился. Лефтерикэ совершенно не выносил ругани, перебранок, грубых слов и даже повышенного голоса. Но своей медлительностью неизбежно навлекал на себя все это и тут же молча, осторожно двигая руками, собирал свои вещи и уходил. После многочисленных попыток пристроить его на какое-нибудь место Урматеку наконец решил взять его к себе. И у зятя Лефтерикэ прижился. С утра до вечера только и слышалось, как зять кричал: «Пошевеливайся, растяпа! Осел!», но Лефтерикэ будто и не слышал. С самого начала он сказал себе, что кричит не кто иной, как сам дядюшка Янку, и с той поры все пошло как нельзя лучше. Доступны Лефтерикэ были лишь вещи самые простые, само собой разумеющиеся, ясные и однозначные, и это было главным его достоинством. Предвидеть отдаленные последствия, какие может возыметь то или иное действие, он не мог. Младенческая душа Лефтерикэ была перед Урматеку как на ладони, и он принял его таким, каков он есть. Едва войдя в кабинет и даже не поздоровавшись, Янку вывалил из ящика груду бумаг и принялся в них копаться. Между пальцев его скользили письма, листки гербовой бумаги, разорванные конверты. Быстро-быстро перебирал он их, ища что-то, и вдруг остановился, увидев листок из тетрадки в косую линейку, замаранный фиолетовыми чернилами. Он долго с улыбкой смотрел на него, потом смущенно спросил:

— А ты разберешь, олух, что тут написано? — И протянул листок Лефтерикэ.

Тот, на румынский лад произнося все буквы, прочитал:

— La poire et le couteau. La cruche, le vin et l’eau[5], — и, чуть замешкавшись, произнес: — Что-то про вино, дядюшка.

Урматеку, видя, что и Лефтерикэ ничего не понимает, нахмурился и стал ему выговаривать:

— Ладно, я по-французски не знаю, не могу разобрать, что дочка пишет. Мне простительно. А ты! Ты же молодой еще парень, тебя мать в школу посылала!

Отстранив листок от глаз, Янку смотрел на него с любовью и восхищением.

— Амелика тогда только-только в пансион поступила. Ни за что не хотела мне его отдавать, вот я и стащил. Сколько уж лет прошло! Подумать только, чего она теперь понаписать может! А узнай, что я сохранил ее первые каракули, бог ты мой, как рассердилась бы!

Задумавшись, он с умилением смотрел на корявые детские буквы. Первые робкие шажки дочки в мире, ему неведомом, но который он видел исполненным всяческих красот и радостей, приводили его в восторг и умиротворяли. Он не сомневался, что Амелике, которую они воспитывали настоящей барышней, будут доступны все радости, каких самому Урматеку не довелось вкусить. Ради нее, ради своего родного дитяти, дороже которого не было у него ничего на свете, лез он из кожи и трудился в поте лица, мечтая, всем на зависть и удивление, окружить ее блеском богатства и роскоши, копил деньги, наживался на боярской глупости и гнусности, чувствуя себя всегда ущемленным, поскольку понимал, чего ему недостает, чтобы стать настоящим барином. Но о себе он уже не заботился, не принуждал себя к тому, что было ему не по нраву, довольствуясь своим укладом и привычками, твердо зная, кто полноправно и с самого начала будет жить в том мире, о котором ему остается только мечтать. А мир этот представлялся Урматеку огромным, ярко освещенным залом, убранным для блестящего празднества. Люди там между собой чрезвычайно обходительны и, желая что-то сказать, вежливо просят их выслушать. Но чтобы жить в этом мире, нужно одно — деньги, деньги надежные, помещенные прочно и с выгодой, какие обеспечить может только человек с головой. Головы-то зачастую боярам и не хватает. А он как раз головастый и об Амелике позаботится, обеспечит ее на всю жизнь! Очнувшись от своих мечтаний, Урматеку бережно сложил вчетверо тетрадочный листок, спрятал в конверт и, засунув поглубже в пачку бумаг, принялся искать дальше. Наконец нашел.

Это оказалось старое письмо, нацарапанное крупными корявыми буквами. Четкими, ровными и уверенными выглядели только цифры, свидетельствуя о привычке вести счета. Урматеку поспешно перечел его, словно боялся упустить что-то очень важное.

«Янку,

Десять тысяч леев — деньги немалые даже для купца с капиталом, вроде меня. Но коли ты говоришь, что иначе никак нельзя, я тебе их дам, чтобы выйти сухим из воды. Только добудь ту бумагу из рук покойника, один ты это сумеешь, а обо мне не упоминай ни когда деньги будешь отдавать, ни если в тюрьму сядешь. Деньги пришлю сегодня вечером. Помогай нам бог! Иванчиу. 1883, февраля, 23 дня».

Урматеку отхлебнул чаю и, подозвав Лефтерикэ, спросил:

— Узнаешь?

Лефтерикэ взглянул на письмо.

— Как не узнать.

— Помнишь, как все было?

— Помню.

— И рассказать можешь?

— Могу, да история больно давняя, дядюшка. Семь, а то и все восемь лет миновали, может, что и позабылось.

— Помолчи, глуп еще рассуждать-то.

Янку быстро сунул письмо в карман, потому что в двери входил Иванчиу.

По лицу его нельзя было сказать, что он провел спокойную ночь. Старый купец давно привык не обнаруживать ни беспокойства, ни неуверенности. Однако сильнее его оказался страх, отражавшийся даже на лице. Серые маленькие глазки Иванчиу беспокойно бегали, бросая испытующие взгляды. Казалось, он боится попасть в капкан или ловушку. Предложение Янку, прозвучавшее накануне как ультиматум, а пуще того слабоумные дети попа Госе надломили что-то в его душе. Он знал, что Урматеку «бешеный», как звали его между собой многие из приятелей, и еще знал, будучи не первый год с ним знакомым, что тот куда искусней его во всяческом крючкотворстве и каверзах, которые ему, тугодуму, даже и не снились. Потому-то с давних пор и питал он к Янку нечто вроде восхищения, смешанного со страхом.

Иванчиу неторопливо появился в дверях, поставил в угол трость вишневого дерева с полированным набалдашником из рога горной козы и, усевшись на краешек стула, сказал:

— Все шутки шутишь, Янку! — и улыбнулся, ожидая, что же теперь будет.

Урматеку почувствовал, что Иванчиу хочет сделать хитрый, но старый и хорошо известный ход, когда начинают «заговаривать зубы», а потому отрывисто заговорил:

— Явился? Ну гляди, что там по соседству. Вот тут! — и, подойдя к плану помещичьих земель, ткнул пальцем в белый треугольник с надписью «Сад Пьетрошице», и буркнул в сторону Лефтерикэ: — Садись, пиши!

Воцарилось молчание. Урматеку полагал, что, сразу перейдя к делу, иначе говоря — к купчей, он вынудит Иванчиу высказать свое мнение. Но тот молчал, будто между ними все давно было решено и толковать им больше было решительно не о чем. Молчание это действовало Янку на нервы, да оно и впрямь было тяжелым. Он приготовился к поединку, но не хотел начинать первым. Ему нужно было как-то расшевелить Иванчиу, привести его либо в ярость, либо в отчаяние. Но перед ним, не произнося ни слова, сидел тихий спокойный человек и все время дружелюбно улыбался, и это сбивало Урматеку с толку. Лефтерикэ уже трижды макал перо в чернильницу и ждал, бездумно рассматривая темную каплю, набухавшую на кончике пера. Урматеку прошелся по комнате и внезапно остановился.

— Понял теперь, какой у тебя друг? — спросил он. — Боярина ради тебя не пожалел, обманул!

Иванчиу засмеялся, согласно кивнув головой.

— Подумать только! — продолжал Янку. — У тебя уж и дочка на выданье! Ну и дела! Завтра-послезавтра и ко мне сваты заявятся! — Он взъерошил волосы на голове и закурил сигару.

Иванчиу не проронил ни слова.

— Что? И ты не ожидал, что провернем такое кругленькое дельце!.. Ладно, ладно, — видел я тебя: то ли от страха онемел, то ли от радости. Я-то его знаю как облупленного и вот так, между пальцами, как хочу, так и кручу! Когда меня просят помочь, я либо берусь, либо нет, голову никогда не морочу…

Иванчиу молчал, склонив голову к левому плечу. Широко раскрыв глаза, смотрел он так пристально, что нельзя было понять: ждет он чего-то, удивляется или со всем согласен. Даже Янку стал в тупик. Засомневался, правильно ли он рассчитал: никогда еще не видел он Иванчиу таким молчаливым и сдержанным. На мгновенье запнувшись, Янку все-таки решил продолжать. Он рассказывал, как постепенно, потихоньку удалось ему завоевать доверие барона Барбу, благодаря уму своему и смекалке стать его правой рукой и первым помощником, толковал о своей старинной дружбе с Иванчиу, о благорасположении боярина и его мелких слабостях.

Когда наконец Янку счел, что все, что нужно сказать, сказано и миг, ради которого он старался, настал, он вдруг оборвал сам себя и предложил:

— А теперь подпишем купчую! На сколько?

— Как сказал боярин, — наконец-то заговорил Иванчиу почти шепотом.

Они обменялись короткими взглядами, какими в жизни еще не глядели друг на друга: Янку — как хозяин, пораженный дерзостью собственного раба, Иванчиу же — как раб, но раб, вышедший из повиновения, вложивший в единственный взгляд все свое непокорство, которое никогда не осмеливался, но много раз хотел обнаружить.

Янку понял, что Иванчиу человек куда как более упорный, чем ему казалось, но мысль его заторопилась и дальше: он вдруг почувствовал всю значимость этой покупки. Неспроста Иванчиу так вцепился в этот сад в Пьетрошице, что-то он про него знает, потому и не хочет, чтобы кто-то его опередил. Значит, и борьба ему предстоит тяжелее, чем думалось. Янку на секунду сосредоточился, как бы проверяя, полностью ли он готов. Потом, шагнув к окну, за которым порхали первые снежинки, набрал полную грудь воздуха и спросил, ни к кому не обращаясь, словно комната была полна народу и он вел разговор со всеми разом:

— Так за сколько же лет может сгнить человек, господа?

Иванчиу почувствовал какой-то подвох. Ему стало не по себе, словно рядом оскалилась собачья пасть, готовая укусить его. Он заерзал и тяжело завздыхал. Лефтерикэ будто проснулся, обрадовавшись, что разговор зашел не о счетах и о купчих, которые ему до смерти надоели. Вопрос дядюшки к тому же и заинтересовал его, потому что изо всех сыновей кукоаны Тинки, не говоря уже о дочерях, он больше всех смыслил в похоронных и других христианских обрядах. Он отложил бумажку, на которой рисовал в ожидании, когда ему придется писать купчую крепость. Рисовал он плохо и всегда одно и то же — бородатого мужчину в профиль, смотрящего круглым куриным глазом, застывшего как истукан.

— Думаю, лет за семь, дядюшка, — ответил он, оживившись.

— Значит, от этого дела и следов не осталось! — произнес Урматеку, вынимая из кармана письмо. — Но вот видишь — бумажка, она не гниет. А что нужно, чтобы ее уничтожить? Пустяк — поднести спичку, — тут он посмотрел на Иванчиу испытующим тяжелым взглядом, — сжечь, будто ничего и не было…

Иванчиу хотя и ждал, но все-таки не такого удара. Во время бессонной ночи в его памяти на какой-то миг возникла эта давняя история с нечаянным убийством, история, из которой благодаря заявлению братьев убитого и свидетельствам Янку о том, что погибший сам был во всем виноват, он вышел сухим из воды. С той поры между ним и Янку об этом не было сказано ни слова. Все было предано забвению и, как Иванчиу думал, похоронено навечно. Конечно, сталкиваться им приходилось, мало ли было у них торговых сделок, а Янку всегда был жаден до денег. Но один накидывал, другой уступал, и все кончалось миром. На этот раз Янку был до того напорист, что даже Иванчиу удивился. И шевельнулась у него мысль: есть что-то в этом саду в Пьетрошице. Кто знает, какие выгоды таит этот кусок земли, не зря же Янку так за него ратует. Загадка эта разволновала Иванчиу, рассердила до крайности, он готов был вспылить. И тут же вспомнил о письме, о покойнике… Иванчиу почувствовал, что раздражение его и огорчение — ведь где-то в глубине души он симпатизировал Янку — превозмогает страх оказаться вновь в зависимости, в недобрых руках опасного человека. Он решил защищаться, защищаться во что бы то ни стало. Если говорить начистоту, то теперь, когда вновь всплывало письмо, свидетельство о его причастности к гибели лесника, он терял все, ну так, может, если сопротивляться, все-таки перепадет ему хоть какая-то малость. Не в силах собраться с мыслями, уяснить, что на самом деле происходит, вопреки своему ощущению, что дело он проиграл, Иванчиу из одного только упрямства произнес:

— Что ж, братец, разве и на давнее забытое дело нельзя найти нового адвоката?

Янку молчал, словно давая Иванчиу возможность потешиться его детской выдумкой, а потом тихо, мягко и почти дружелюбно отозвался:

— Эх, Иванчиу, в таких делах от старого свидетеля толку больше, чем от нового адвоката! Говори, Лефтерикэ! — Урматеку рассмеялся.

Обвались ему на голову потолок, Лефтерикэ поразился бы меньше. Он вдруг ощутил, как перед ним открылась вся бездна его собственной глупости, и был в полном отчаянии. Только сейчас с таким чудовищным опозданием он понял все, о чем шел разговор, разгадал хитрую игру, затеянную Янку. Лефтерикэ сидел молча, боясь даже представить себе, что будет дальше, и только чувствовал, что и сам он попал в железный капкан. Ведь это он был свидетелем того давнего несчастья, это его послал Янку на рубку леса, арендованного Иванчиу. Он все видел и обо всем рассказал Урматеку. А Янку, столковавшись с братьями погибшего лесника, сумел повернуть дело так, что и показания Лефтерикэ никому не понадобились, хотя ничего, кроме несчастной случайности из-за неосторожности Иванчиу, он и не мог засвидетельствовать. И вот теперь ему предстояло рассказать о том, чего он тогда вовсе не говорил?

От волнения Лефтерикэ даже не мог взять в толк, что от него требуется. Янку с Иванчиу пристально глядели на него. Холодный пот проступил на лбу Лефтерикэ, и он принялся вытирать его рукавом. Прерывисто вздохнув, он замер, уперевшись локтями в стол и не говоря ни слова. От тишины звенело в ушах, в голове не было ни единой мысли, только тяжкая давящая пустота. Упираясь в стол своими немощными, худыми руками, он поднял на Янку с Иванчиу молящий, затуманенный слезами взгляд. Не в силах вымолвить ни слова, он опустил голову и принялся рвать на длинные полоски лежащую перед ним бумагу, на которой рисовал в ожидании, когда ему продиктуют условия сделки.

Этот онемелый человек с затуманенным, потерянным взглядом, эти белые бумажные ленты… Урматеку вздрогнул и невольно перевел взгляд с сына на отца, с Лефтерикэ — на портрет Григоре. Мурашки пробежали у него по спине. Положив руку на плечо Лефтерикэ, Урматеку мягко, почти отечески прошептал:

— Успокойся! Не надо так!

Иванчиу почувствовал, что в сердце его противника проснулось что-то доброе. Признательно взглянув на Лефтерикэ, он встал и, тронув Урматеку за рукав, спросил:

— Ну как, Янку?

Урматеку стоял, положив ладонь на плечо Лефтерикэ, и, не отрываясь, смотрел на портрет Григоре. (Выходит, он не ошибся, когда, и сам не понимая почему, еще совсем мальчишкой связал свою судьбу с этим человеком. Вот и теперь он направляет его, помогает благородно решить дело.) Очнувшись от своих мыслей, Урматеку ответил Иванчиу:

— Давай три тысячи, тем и кончим!

Иванчиу обрадовался: как-никак он не был внакладе.

— Договорились! — сразу же согласился он.

Рад был и Лефтерикэ: все кончилось, Янку с Иванчиу снова друзья. От радости он расплакался, всхлипывая и захлебываясь, как ребенок. Успокоившись, Лефтерикэ взял чистый лист бумаги, подул на него, чтобы не оказалось случайно волоска, который будет размазывать чернила, и бодро выпрямился за конторкой:

— Я слушаю!

Иванчиу, заложив руки в карманы и водрузив на нос очки, изучал план своих будущих владений. Янку, прочищая горло, откашлялся, как вдруг дверь распахнулась, и кукоана Мица громким шепотом оповестила с порога:

— Боярин идет!

Едва Урматеку успел выпроводить Иванчиу с Лефтерикэ, как в кабинет вошел барон Барбу, в цилиндре, закутанный поверх шубы теплой шалью, с Фантоке, выглядывающим из-за бобрового воротника. Янку пытался угадать, что привело к нему барона. Уж не раздумал ли он продавать сад? Но крайне раздраженное состояние барона мгновенно успокоило Урматеку. Раз глаза у него блестят и он так взволнован, значит, деньги тут ни при чем. И Урматеку не ошибся.

Мелкими шажками барон Барбу подошел к Янку и заявил без обиняков:

— Янку, я приехал к тебе, чтобы избавиться от этой сумасшедшей. Но она тоже явится сюда, я в этом уверен. Можем мы пройти в гостиную? Я хочу видеть улицу! Ну, что ты молчишь?

— Можем, конечно, можем!

И они прошли через весь дом по не убранным еще комнатам до большого зала, выходящего окнами прямо на въездные ворота. Отсюда видна была чуть ли не вся улица и в правую и в левую сторону.

Старый барон опустился в кресло и глубоко вздохнул:

— О господи, господи, Янку! Сколько в ней еще сумасбродства! Прикажи подать апельсинового варенья, что варит кукоана Мица!

Старый Барбу принялся ждать.

Сцена эта была не нова. Барон опять поссорился с домницей Наталией и, как обычно, приехал к Урматеку, чтобы здесь и продолжить ссору и примириться. Их любовь, длившаяся вот уже двадцать лет, сохранила свой прежний пыл только лишь в ссорах. А ссоры не иссякали из-за неукротимой ревности барона Барбу.

Для него госпожа Наталия оставалась прежней, как и на заре их любви в Вене, где они познакомились. Он не замечал, как она старела, не стремился видеть ее, но при одном условии: он должен был твердо знать, что она ни с кем не общается. По Подул Могошоайей вверх, неподалеку от баронского дома, в огромном саду стоял и ее маленький особнячок. Здесь барон Барбу постарался собрать все, чего только могла бы пожелать женская душа. Другое дело, что сам он стал частенько забывать навещать хозяйку. Были там книги, картины, слуги, собаки, птицы. Барон Барбу просто не представлял, что еще могло бы понадобиться домнице Наталии. И вот тебе на: она увлеклась лошадьми! Это увлечение с самого начала не понравилось барону. Лошади не собаки, с которыми можно прогуливаться и по саду, на них ездят!.. А она…

— Так чем же провинилась домница Наталия? — спросил Янку, ухмыляясь в усы и слушая рассуждения барона о лошадях.

— Чем? Села в коляску и явилась приглашать меня кататься с ней по улицам!..

— И вы не поехали?

— Да что я, с ума сошел, что ли? Чтобы все на нас глазели?!

Урматеку громко, от души расхохотался. Барон сдвинул брови. Маленькая слабосильная фигурка его напряглась, словно внутри его сжалась стальная пружина. В глазах появился стеклянный блеск, и он медленно и раздельно ледяным тоном произнес:

— Урматеку! (Подобное обращение в устах барона было выражением крайней суровости, отчасти даже высокомерия.) Не вмешивайся, если не понимаешь!

Янку будто кипятком ошпарили. «Опять дал маху! Ох и трудно с этими боярами!» — подумал он про себя. Но не обиделся. А даже кое-что принял к сведению: боярин, он и ноги о тебя вытереть может, а ты к нему близко и подходить не смей. Но самолюбие все же было задето, даже чуть не вспыхнула обида, но тут же потухла, стоило ему подумать, что и его Амелика будет вести себя так же надменно.

Вдалеке застучали колеса, ближе, ближе, и вскоре перед воротами остановилась коляска. Барон спрятался за штору. На него, видно, нахлынула нежность. Голос зазвучал совсем молодо.

— Ты только посмотри на нее, Янку, — восхитился старик.

На короткий миг боярская спесь будто растаяла, и возле Янку был друг, искавший у него сочувствия, понимания и помощи.

Остановившийся у ворот экипаж был поистине великолепен: изысканный, плавных линий фаэтон на высоких колесах с красными спицами. Недаром изготовлен он был у знаменитого каретника Фрица! Стоило лишь взглянуть на бархатные подушки, чтобы понять, до чего же они мягкие! А лошади — просто чудо! Вороные, с развевающимися гривами и волнистыми хвостами, они испуганно косились налитыми кровью глазами и от нетерпения мелко перебирали на месте стройными сильными ногами с блестящими подковами. На шелковистой, лоснящейся шкуре играли яркие блики света, отчего лошади казались живыми драгоценностями.

Барон прильнул пылающим лбом к стеклу и вдруг, будто прощаясь с жизнью, побледнел и произнес:

— Посмотри, Янку, она с Непутевым!

Урматеку перегнулся через маленького барона, чтобы лучше видеть. Под усами его блуждала улыбка, и, не бойся он обидеть барона, наверняка бы расхохотался. На протяжении долгих лет ничего не менялось в этих сценах ревности. «Непутевым» был младший брат барона Барбу, Штефан, красавец, высокого роста, с голубыми, глубоко посаженными глазами, длинными женскими ресницами и бородкой, пронизанной серебряными нитями. Страстный любитель лошадей, знал он толк и в барышничестве. Стройный, подтянутый, в черном бархатном сюртуке с серебряным позументом, в пышном галстуке в белый горошек и красных ботфортах на длинных тощих ногах, он несказанно раздражал барона Барбу одним своим видом, не говоря уже о молодости (впрочем, весьма относительной) и беспечности.

Но беспечность, молодость, пусть даже и относительная, и веселый нрав дружески располагали к нему домницу Наталию. Урматеку же питал к нему и дружескую приязнь, и восхищение, будучи и сам не чужд обуревавшей Штефана Барбу страсти к лошадям.

Старый барон, стыдясь своей закоснелой ревности, страдал молча, стараясь ничем не выдать своего раздражения против брата. Он мучился про себя, хотя изредка и у него вырывалось укоризненное слово. Тут же спохватившись, как бы чужие и посторонние люди не проникли в его душевные тайны, барон принимался оправдывать свои укоризны, ссылаясь на бесшабашную жизнь и мотовство Штефана. На деле если Штефан и был гулякой и мотом, то ничуть не большим, чем сам барон. Разница была лишь в том, что Штефан тратил деньги по-молодому, с пылом, размахом и молодечеством на веселые дружеские кутежи, тогда как барон, одержимый постоянными страхами и различными маниями, расточал их уныло, под стать преждевременно наступившей старости. Барон прекрасно понимал, кто — если говорить о них двоих — может быть милее женскому сердцу. Он всегда помнил об этом и страдал, хотя ни о каком предпочтении никогда речь не заходила. Домница Наталия была женщиной благородной и хранила верность барону, к которому давно уже успела привязаться из-за его доброты и деликатности.

Не успел фаэтон остановиться возле ворот, как Штефан выскочил и помог сойти домнице Наталии. Он что-то сказал, она ответила, и оба звонко расхохотались. Штефан отвесил глубокий поклон, поцеловал ей руку, щелкнул по-военному каблуками и, дождавшись, когда домница Наталия скроется за воротами, зашагал, насвистывая, вдоль улицы, бросив прощальный взгляд на вороных.

Пылкий ревнивец и в ничтожнейшем пустяке видит красноречивейшую улику, но стоит буре затихнуть, уступив место любви и нежности, как доказательность улики испаряется с легкостью прямо-таки невероятной. Барон Барбу вдруг успокоился, и успокоили его опять же пустяки, которые могли, собственно говоря, быть истолкованы и так и этак, — но домница Наталия была здесь, это и было главным! Ведь со Штефаном долго они не прощались, близко друг к другу не стояли, а когда разговаривали, то смотрели на лошадей, к тому же Штефан не сел снова в фаэтон! Если пять минут назад барону Барбу казалось, что он тонет и нужно взывать о помощи, теперь он вновь чувствовал себя хозяином положения. Ни болезненного сердцебиения, ни учащенного дыхания больше не было — так благотворно действовало утешение. Но и полного покоя он все-таки не ощущал. Барон все увидел, обо всем рассудил, но его продолжала угнетать досада, какая-то мрачная безысходность. Урматеку посмотрел на него, покачал головой и заторопился в прихожую встречать домницу Наталию.

Барон сидел неподвижно, втянув голову в плечи. Спрятавшись за огромным меховым воротником, он прислушивался к голосам, которые, все приближаясь, доносились из соседней комнаты, и легонько щелкал пальцами по черному холодному носу Фантоке.

Дверь распахнулась, и домница Наталия, предупреждая грозу, остановилась на пороге и ласково сказала:

— Благодарю тебя за лошадей, Барбу! Ты их видел?

Барон, не промолвив ни слова, поднялся, церемонно поцеловал ей руку, подвел к стулу и усадил. Взяв другой стул, уселся сам напротив и вновь принялся играть с собачкой.

В скудном свете серенького осеннего дня домница Наталия сияла красотой. Узкое лицо, очарование которого составляла изысканная линия лба и прямого носа, оживляли большие, по-детски ясные голубые глаза. Блестящие черные волосы, расходившиеся двумя полукружьями почти до самых бровей, оттеняли белизну венчавшей голову шапочки. Сбросив с плеч мягкую мантилью из куньего меха, стройная, изящная, в облегающем платье темно-вишневого бархата с двумя рядами мелких золотых пуговок, она предстала во всей своей женской прелести, не желавшей сдаваться перед наступающей старостью. От нее веяло холодной свежестью ветра, принесенной ею с улицы, тонким ароматом духов, одежды, и весь этот сложный букет запахов таил в себе что-то несказанно нежное и волнующее.

Молчание длилось, тяжкое и гнетущее. Домница Наталия, желая прервать его, огляделась вокруг, словно ища чего-то, и вдруг вскочила со стула. Легкими быстрыми шажками подбежала она к огромному роялю, задвинутому в дальний угол и совершенно чужому среди столиков и диванчиков в этой гостиной. Он и впрямь был чужаком в доме Урматеку, куда попал из-за печальных обстоятельств, в каких оказался его первый владелец, так никогда и не завладевший роялем, и жадности неутомимого дельца Янку, которую он проявлял не только к деньгам.

Жил в те времена в Бухаресте один газетчик, так и не сумевший примирить в себе политического обозревателя с поэтом, композитора — с любителем всяческих вин и прочих отрав. Среди немногих многоэтажных домов в центре города он отыскал себе чердак с окном прямо в небо, где и проживал среди снесенной туда рухляди, вспоминая утраченный Париж, где провел свою молодость. За маленькими криво сидящими очками его краснели от вечного пьянства и усталости веки, на лысой макушке была вмятина, щеки висели мешками, несколько слипшихся рыжеватых прядей составляли бороду, Прозвали его деликатно и беззлобно Мотыльком за ту легкость, с какой перепархивал он из консервативных газет в либеральные, всюду находя для себя пыльцу. Узнав однажды, что в руки ему плывет солидный куш, Мотылек, пренебрегая бухарестскими магазинами, решил выписать себе инструмент из Парижа. Это и был вот этот самый рояль. Он выбирал рояль с таким тщанием и так при этом волновался, словно от него зависели все его творческие успехи и решающая победа, столь долго ускользавшая от него. Все свои деньги решил он вложить в этот инструмент, который, по его тайному и смутному предчувствию, олицетворял успех. Ожидаемый гонорар действительно был получен, но через несколько дней от него не осталось ни гроша. И когда спустя три месяца из Парижа прибыл заказанный инструмент, Мотылек, больной после очередного запоя, лежал у себя на чердаке в жалких лохмотьях, какими, собственно говоря, и была вся его жизнь. Домница Наталия в сопровождении Штефана время от времени навещала больного, и Мотылек, глядя на нее блестящими лихорадочными глазами, признался, что из-за крайней нужды рад был бы продать рояль, находившийся уже в таможне. Домница Наталия переговорила с Урматеку. Янку, заботившийся о будущем приданом для Амелики и полагавший, что без инструмента оно было бы неполным, выразил согласие купить рояль. Однако не преминул заявить (хотя тут же и устыдился этого), что вещь эта весьма дорогая и купить ее он вообще-то согласен, но ровно ничего в такого рода товаре не смыслит. Домница Наталия, сочувствуя Мотыльку, оказавшемуся в столь бедственном положении, заверила Янку, что сама испробует рояль. Когда Урматеку на складе таможни среди соломы и досок увидел порхающие по клавишам пальчики домницы Наталии и услышал чистые округлые звуки, сливающиеся в мелодию, он тут же подумал об Амелике, представив ее себе той барышней, какой ему всегда хотелось видеть ее, и решился. Спустя неделю после покупки Мотылек умер, а закрытый рояль вот уже третий год дожидался женских ручек, которые возродили бы его к жизни. Неуклюжая Амелика садилась за инструмент редко и то для того, чтобы выучить заданные гаммы, которых она терпеть не могла.

И вот теперь госпожа Наталия уселась перед клавишами и шепотом, как бы невзначай, спросила:

— Как поживает твоя дочка, Янку?

— Благодарение богу, ваша милость, целую ручку, — ответствовал деловой человек, которому весьма польстило подобное внимание госпожи.

Домница Наталия заиграла. Из-под легких ее пальцев брызнули игривые звуки, и волна за волной понеслись чудесные, пленительные вальсы Иоганна Штрауса. Рояль пел полно и звучно. На фоне отчетливого ритма, который задавала левая рука, сильно ударяя по клавишам, так что казалось, будто звучит еще один инструмент, плыли затейливые нежные арабески, извлекаемые правой. Волны чудного венского вальса — колыбели безоблачной и беззаботной юности барона и домницы — вздымались и опускались, словно биение сердца, обезумевшего от радости. И было понятно: сидевшая за роялем женщина слышала этот сладостный нескончаемый вальс, сотканный из десятков мелодий, там, в Вене, там она танцевала его, надеялась под его звуки, вместе с ним любила и мечтала! Время от времени, предоставив пальцам возможность самим порхать по клавишам, домница Наталия с улыбкой оборачивалась к барону, ища его взгляда, словно желала подхватить в воздухе оборванную ниточку взаимопонимания. Урматеку был при этом всего лишь наблюдателем, к музыке он был глух, хотя и он вынужден был немного оживиться — этого требовала сама музыка, подчинявшая себе даже самого неблагодарного слушателя. А барон забыл даже Фантоке. Лицо его прояснилось. С давних пор, со времен своей юности и первой любви к матери Буби, его сына, задолго до знакомства с Наталией, хранил он пристрастие к вальсу. Он был в дружбе с Иоганном Штраусом. Благоговел перед ним, взирал на него как на чудо и рад был бы отдать все, что угодно, за малую искорку его таланта…

Не раз пытался он постичь тайну волшебного дара, но безуспешно. В конце концов и в дружбе своей к композитору, и в любви своей к музыке барон примирился с ролью поклонника, обреченного на ожидание. Везде и всюду они были вместе. И барон всегда был настороже, ожидая от своего венского друга нового вальса. Ожидал нескольких случайно напетых нот. Теплым вечером на Пратере, под молочно-белыми фонарями, горящими среди листвы, ждал как сюрприза мелодичных аккордов начала нового вальса. Барон никогда не был по-настоящему молодым. Он всегда стеснялся озорства, выходок, боялся показаться смешным. В молодости он прилагал немало усилий, чтобы сдерживать себя, но с возрастом, когда устоялись привычки, их требовалось все меньше и меньше. Однако где-то в глубине души он был по-прежнему молод, потому-то вальс, который играла домница Наталия, и кружил ему голову. Он любил вальс за свежесть и юность, томительность и сентиментальность, но вальсы своего друга Иоганна Штрауса он любил прежде всего за их лукавство. Иоганн умел вложить в них что-то от озорного подмигивания, когда шляпа бесшабашно сдвинута набекрень. В них было что-то юношески дерзкое, будто мелькали задорные картинки бездумной веселой молодости, заражая желанием жить, стремлением побеждать. Все, все, на что никогда не отваживался барон, таила в себе душа вальса. И если бы не привычка владеть собой, барон даже и теперь, в старости, слушал бы их, уперев руки в бока, гордо вскинув голову, притопывая каблуком. Звуки вальса бередили ему душу, и она отзывалась трепетом жизни и воспоминаниями о счастье.

Всепоглощающее счастье рождает ощущение, что длиться оно будет вечно. Случается это не так уж часто, и способны испытывать подобное чувство только юные души. Новое состояние души омолаживает человека, но — увы! — благодаря забвению, когда все, что было прежде, рассыпается прахом и время начинает отсчет заново. Не нужно противостоять людям, не следует стремиться познать суть их натуры, их поступков, чтобы и в зрелом возрасте сохранить тонкость и свежесть души, необходимую для перемен. И барон сохранил их! Вдруг для него все словно переменилось: дом, обстоятельства, даже день; барон Барбу поднялся и, направляясь к двери, сказал, будто они куда-то опаздывали:

— Идем же, Наталия!

Домница Наталия тут же поднялась и пошла вслед за ним, послав Урматеку прощальную улыбку. Победа была за ней!

Янку едва догнал их около ворот. Они сели в фаэтон и укатили, оставив Урматеку в полном недоумении. Ни умом, ни сердцем не мог понять Янку поведения барона. Глядя вслед удалявшейся коляске, он крепко выругался, вложив в это ругательство свое восхищение домницей Наталией.

V

Школа, куда десять лет назад отдали Амелику обучаться грамоте, была одним из тех пансионов для девочек, каких в те времена было немало. Пансионы эти худо служили нуждам подлинной образованности, зато отвечали требованиям моды, установленной родителями, которые полагали, что о детях нужно заботиться, но не знали, как именно. Открывались эти школы и поддерживались в основном рвением отцов семейств ради своих чад и наследников, матери же смотрели на эти заведения косо, не видя в них никакого проку. Но поскольку ни те, ни другие не представляли себе, каково должно быть воспитание, то повиновались лишь своему тайному предчувствию грядущих перемен и, стало быть, приносили жертву во имя завтрашнего дня. Видя недоброжелательство домашних к школе, о которой в доме говорилось как о враге или чем-то непотребном, дети тоже проникались к ней недоверием.

Пансион, где обучалась Амелика, содержала старая дева с весьма скромными средствами. Старички, одряхлевшие в разных уголках страны и считавшиеся учителями вовсе не из-за своих познаний, были по большей части из гувернеров при боярских детях. Французы, швейцарцы, австрийцы, иной раз даже поляки, они обучали девочек на слух какому-нибудь иностранному языку — французскому или немецкому. «Маман» — так называли девочки свою директрису — не слишком заботилась о каких-либо других науках, поскольку знала, что отдают в ее школу детей именно из-за этих жалких чужестранцев, которые обучат девочек кое-как болтать на чужом языке. Ее пансион, однако, пышно именовался Институтом благородных девиц, и поэтому она в первую очередь пеклась о том, чтобы выпустить своих подопечных благородными. Занятия велись здесь весьма свободно, и пансионеркам нечего было бояться суровых экзаменов. Год за годом текло учение, не задевая ни ума, ни сердца девочек. Сонная домашняя жизнь тянулась и в классных стенах. Самыми значительными событиями в жизни учениц были те же, что и в родном доме, и возникали они в соответствии с временами года. По осени, например, это было заготовление компотов и варенья, которые варились здесь в неимоверных количествах. Вдали от матерей, занятых теми же хозяйственными хлопотами, девочки встречали поощрение к подобным занятиям и у Маман, трезво видящей в них хоть какую-то пользу от долгих лет обучения. Но занимались всем этим в пансионе втайне, ибо госпожа директриса прекрасно понимала, что родители ждут от обучения в пансионе вовсе не домоводства, а чего-то совсем иного, за что и платят хорошие деньги. По заведенному Маман порядку пошли дела и у Амелики.

Как только дочка Урматеку освоилась в пансионе, она, отчасти по природной склонности и воспитанию, полученному непосредственно от кукоаны Мицы, отчасти от скуки, с радостью занялась всякого рода домашними работами. Ничто другое не вызывало у нее никакого интереса. Выросшей в четырех стенах и скучающей во время прогулок от одного дома до другого по городским улицам, ей не дано было вкусить простора полей, лесов, воображаемых путешествий. Поэтому Амелика не любила даже цветов и не умела ухаживать за ними. Урматеку давно уже приметил этот недостаток в своем ребенке и огорчался, потому что сам он любил и цветы и птиц и начиная с вербного воскресенья на всех подоконниках у них в доме пышно цвели в горшках голубые и розовые гиацинты. А в теплые летние ночи, когда уже отцветала липа, под которой любил сидеть, отдыхая, Урматеку, он распахивал окна и наслаждался сладковатым, смолистым ароматом кипариса, мешавшимся с привычными запахами комнат. Амелика бежала от этого терпкого аромата, жалуясь на нестерпимую головную боль. Вкусы отца и дочери не совпадали и в этом, впрочем, как и во многом другом. Мало того: отцовские вкусы вызывали у девушки еще и досаду. В пансионе Амелика не училась. Этого она не любила. И вовсе не стремилась что-нибудь узнать. Маман мирволила ей.

— При вашем-то состоянии, — примирительно говаривала она, — ты что, учительницей будешь, что ли? Немножко болтать по-французски, тренькать на пианино да что-нибудь нарисовать — вот и все, что от тебя требуется. А денег у вас, слава богу, хоть ложкой черпай!

И Урматеку, с грустью распростившийся с желанием видеть свою Амелику «ученой», утешался, что знает она, по словам директрисы, все же немало, и чувствовал себя весьма польщенным комплиментом по поводу денег. Вместо нагоняющих скуку ученых книг девочка набивала свою парту всевозможными пустяками и безделушками, которые дарили ей подруги. К примеру, тоненькими, изящно переплетенными тетрадочками с напечатанными по-французски вопросами: какой твой любимый цвет, цветок, запах, месяц и день в году, какая книга тебе нравится? Уголки страниц в этой тетрадке были украшены бабочками. Девочки учили Амелику, как на эти вопросы отвечать, утверждая, что по ее ответам сразу будет видно, насколько она благородней своих родителей, которые даже представить себе не могут, как нужно ответить, потому что и вопросов не поймут, поскольку не знают по-французски. Когда Амелика дошла до вопроса: какой цветок вам нравится? — она, покопавшись в словаре, написала «лилия», потому как знала, что это единственный цветок, который не любит ее отец.

Новая забава с тетрадками некоторое время занимала девочку, но вскоре наскучила точно так же, как и игра на фортепьяно. С большим трудом после нескольких лет занятий она избавилась от естественного желания играть обеими руками одно и то же. Когда Амелика заметила наконец, что каждая рука может играть разное, она очень обрадовалась. Но потом и это ей прискучило. Музыка была ей не в радость, ибо сложное сочетание звуков не согревало ее холодного сердца. Только одна она и знала, сколько пришлось положить ей трудов, чтобы подчинить рояль! Единственное, что всегда ей было по вкусу, что она считала достойным занятием, в которое стоит вкладывать душу, была сервировка стола. Особенно она любила красивые столовые салфетки. Иначе говоря, она любила возиться со всякими вещами, но больше всего с бельем, хорошо выстиранным, прекрасно отглаженным, слегка накрахмаленным, издающим запах прохладной свежести, бельем не только столовым, но и постельным. Поэтому каждую субботу ближе к вечеру наступал час, даривший ей особую радость и требовавший от нее особого внимания. Это был час, когда менялось постельное белье, когда матрасы застилались белыми шуршащими простынями, сохранявшими на гладкой поверхности рубцы, делящие их на прямоугольники, согласно тому, как они были сложены. С той поры как она себя помнила, ее всегда радовали чистые наволочки, которые, тоже по субботам, вдруг набухали словно пена и наполнялись подушками, хорошо проветренными и взбитыми ловкими руками кукоаны Мицы, на которую с восхищением смотрела Амелика. Когда же, после усердного выбивания, вытряхивания, вытирания пыли, закрывались окна, и в комнатах оставался живой бодрящий легкий воздух, в котором все вещи, вычищенные, отполированные, распространяли удовлетворение дарованной им жизнью, и все пахло чистотой — полы, углы, всякая складочка, когда полированные ножки мебели протирались еще раз и начищались ножи, вилки и подносы, когда в хорошо вымытых окнах, отражавших цветные занавески, зажигались синие, более яркие, чем обычно, звезды, лучившиеся в прозрачных, много раз протертых стеклах, Амелика чувствовала, что все наполнявшие дом вещи, стоящие так много денег, стоили и добрых забот. Ни книги, ни музыка, ни тетради вовсе не стоили этого. Усталость после трудового дня, в который она вложила всю свою душу, приносила ей удовлетворение. Она садилась где-нибудь в уголке и, дожидаясь в синеве наступающих сумерек, когда зажгут лампы, радовалась, как приятно «гудят» ее натруженные руки и ноги. Быть может, это был единственный миг за весь день, когда вкусы ее и отца совпадали, когда их души сходились. Мир, в котором жила Амелика, был сугубо практичен и предметен. Он владел ею через вещи, и даже первые радости жизни, дарованные им девушке, были рождены заботой о вещах. Это материальное отношение к миру было у Амелики врожденным. Она унаследовала его от Лефтера, дядюшки кукоаны Мици, и крестного Лефтерикэ, весьма уважаемого на Липскань[6] менялы, несметно богатого человека, владельца многих доходных домов и постоялых дворов. С малых лет Амелика слышала в родном доме одни лишь похвалы господину Лефтеру, его честности и достоинствам, которые признавал даже Урматеку, хотя при случае и посмеивался над скаредностью Мициного дядюшки. Девочка не раз слышала, как отец рассказывал, будто за обедом Лефтер даже подсолнечное масло разливает собственноручно и, налив каждому столько, сколько считает нужным, слизывает стекающую по бутылке каплю.

— Так вот денежки и делаются! — никогда не забывала заметить кукоана Мица в оправдание дядюшки и ради поддержания чести своего рода.

По крайней мере раз в неделю либо с отцом, либо с матерью Амелика отправлялась на Большую площадь, где в тупике в низеньком домишке с толстыми стенами, куда даже в разгар лета не проникало солнце, помещалась меняльная лавка, чтобы поцеловать руку дядюшке Лефтеру. Тяжелые железные двери в лавку были распахнуты, а в окне на веревке висели сложенные пополам всевозможные бумажные деньги: леи, франки, марки, рубли. В лавке, словно в подвале, всегда царил полумрак, пахло плесенью. В глубине за зеленой занавеской стоял низенький столик, горела лампа. Старые стальные сейфы с проржавевшими фабричными марками были открыты, сообщая, что хозяин дома. Сам Лефтер, худой, всегда обвязанный теплой шалью, с маленькими, хитрыми, глубоко посаженными глазками и большими костлявыми руками, говорил тихо и никому не глядел в глаза. Взгляд его обычно перебегал с одного уха собеседника на другое. У Лефтера всегда были какие-то дела, то ему нужно было выслушать советы Урматеку, то дать совет Мице, и Амелика оставалась одна в лавке. Прежде чем зайти за зеленую занавеску, старик осторожно подходил к дверям, поворачивал ключ и прятал его в карман. Девочка с любопытством осматривалась вокруг, и взор ее всегда останавливался на деревянных чашах из масличного дерева, которые Лефтер привез из путешествия на Восток, доверху наполненных золотыми монетами. Были тут и красноватые французские луидоры, и тонкие с чеканкой австрийские талеры, тяжелые английские фунты и старинное турецкое золото, потерявшее блеск, но сохранившее звон.

Оставшись одна в маленькой тесной лавке, Амелика пыталась понять, каким образом в этой невзрачной и пустой комнатушке множатся деньги, пущенные в рост. Она не видела вокруг ничего такого, из чего бы они могли возникать. Ее ограниченному, трезвому и практическому уму обязательно нужно было отыскать что-то реальное, осязаемое, от чего, как она постоянно слышала, растут и множатся деньги. Наседка, яйца и цыплята — этот наглядный пример вполне удовлетворял ее и был совершенно ясен. А тут? Как тут все происходит? Таким вопросом задавалась она еще совсем маленькой девочкой, когда в ее детской головке едва начинало что-то шевелиться. Мало-помалу, любуясь золотыми монетами и драгоценностями, слыша о потоках золота, которые текут в карманы Лефтера от доходных домов и продажи невыкупленных закладов, девочка стала понимать, каким образом умножаются деньги. И чем больше она понимала, тем больше восхищалась мудрым дедушкой Лефтером.

Просвещению Амелики весьма способствовало и то подобие ритуала, каким завершалось каждое их посещение меняльной лавки. Прежде чем уйти, кукоана Мица почтительно и тихо, как всегда при разговоре с дядюшкой, просила его:

— Покажи нам, дядюшка, и заклады!

Амелика никак не могла понять смысла этого «и». Но оно-то и придавало этой просьбе что-то особенное, потому-то никогда и не забывала о нем кукоана Мица. Что происходило по ту сторону зеленой занавески, где скрывались взрослые, Амелика не знала. Не знала, что, оставшись с глазу на глаз с ее родителями, старый ростовщик каждый раз пускался в рассказы о своих богатствах. Но рассказывал он о них без каких-либо частностей, деталей, подробностей, без цифр, имен и названий улиц, где стояли его доходные дома, а говорил как о чем-то едином, цельном, будто стоя в стороне и любуясь всем, чем он владел, издалека. Мысленно куда он только не заглядывал, и на разные улочки, и в разбросанные по всей стране городки, но, повествуя, он из своего недвижимого имущества как бы создавал единый город, принадлежащий ему одному, который и обнимал своим ласковым взором, устремленным в пространство, ощущая, как по телу пробегает сладостная дрожь. Эта замечательная картина, неизменная и незыблемая, время от времени приукрашалась еще кусочком земли, еще новым домом. Кирпич, строительные леса, квадратные сажени земли представлялись чем-то священным, ибо в них одних был для Лефтера и смысл, и слава всей его жизни. И всегда свой рассказ он заключал чем-то вроде намека на обещание, похожее на едва заметное дуновение среди легко льющихся слов. Богатство его рисовалось как прекрасный и величественный мираж, намек на наследство звучал глухим и отдаленным эхом. Кукоана Мица чувствовала, что после парения в горных высях Лефтера порадует напоминание и о крупицах его богатства, доставит удовольствие восхищение изящными и дорогостоящими безделушками. Драгоценности, оставляемые в заклад, и были любимыми игрушками понаторевшего в деле обогащения старика. Союз «и» кукоаны Мицы как бы разрешал ему не пренебрегать этой приятной и по-детски радостной стороной его всепоглощающей страсти. Да и сама кукоана Мица всегда с удовольствием любовалась блестящими украшениями, без особых усилий представляя себя в не столь отдаленном будущем их владелицей.

Старик нащупывал в кармане ключ и, налегая плечом, открывал тугую, обитую железом дверь. За стеклом витрины в круглых жестянках из-под табака сияли драгоценности. Каких тут только не было колец, браслетов — с бриллиантами, с рубинами, но больше всего во вкусе более давнего времени — с бирюзой. На массивных золотых цепочках поблескивали медальоны, скрывающие чаще всего улыбающиеся женские личики. Встречались и вещицы, не имевшие никакой цены, дорогие лишь сердцу владельца. Много лет подряд Амелика видела, встречая вновь и вновь, два жалких молочных зубика, кривеньких, потемневших, оправленных любящим отцом в золото и превращенных в брелок для часов. Пришла нужда, и трогательный брелок продали вместе с цепочкой. Лефтер, великодушно закрыв глаза на не имеющий никакой цены пустячок, заплатил за золотую оправу.

Кукоана Мица, едва касаясь кончиками пальцев всей этой сияющей груды, отыскивала всегда один и тот же браслет и, едва слышно вздохнув, спрашивала:

— Все еще у тебя, дядюшка?

— У меня, — отвечал спокойно и сдержанно старик, лукаво и многообещающе подмигивая. Кукоана Мица в ответ улыбалась. Потом мать с дочкой помогали старику меняле запереть его сокровища, целовали ему руку и уходили.

Но среди многочисленной родни больше всех любил Амелику Лефтерикэ. Человек непритязательный, холостой, он довольствовался малым и не завидовал ни ей, ни Урматеку. Чем старше становилась Амелика, тем больше оказывалось у них общего. Все, что интересовало племянницу, было интересно и дядюшке, и, удовлетворяя свое любопытство по части всяческих хозяйственных умений, он, которому даже родная сестра Мица, внушала несказанную робость, не стесняясь, расспрашивал племянницу. Кукоану Мицу сердило его пристрастие к домашним работам. Ей не хотелось, чтобы у мужа, который и без того постоянно насмехался над ее братом, появился лишний повод для издевки.

Больше всего на свете Лефтерикэ любил посидеть в тихий послеобеденный час в чисто прибранной уютной комнате, глядя на лежащий на ковре солнечный прямоугольник, любуясь его яркими, будто ожившими красками. Любил он и отделанное кружевом и прошивками белье и разбирался в нем. В минуты особого расположения Урматеку кричал на весь дом: «Куда запропастился этот Столбик С Накидом?»

Дело дошло до того, что рисунок вязки сделался прозвищем Лефтерикэ. А ведь это Амелика учила его вязанью: как накинуть нитку на указательный палец левой руки, как поддеть ее потом крючком, набрать петли, связать плетешок. Она втолковывала ему, что после трех петель делается накид. Лефтерикэ был счастлив! Так и сидел бы он в уголке, вязал себе тихо-тихо, никто бы на него не кричал, а он ни о чем не думал! Но тут, как на грех, он понадобился Урматеку, и, чтобы не забыть урока, Лефтерикэ повторял по дороге, будто слова из песни: «Столбик с накидом! Столбик с накидом!» С этими словами и вошел он в кабинет. Вдосталь посмеялся над ним Урматеку, однако к рождеству Лефтерикэ уже вязал крючком.

Сближало их с Амеликой и то, что оба они не ведали кипящих в крови волнений юности, не томились в ожидании любви. Лефтерикэ уже минуло тридцать лет, ей едва исполнилось девятнадцать. Но оба они словно остановились на пороге детства, робея переступить его. В доме Урматеку, скупом и скудном на радости, где других развлечений, кроме каждодневных дел, мужских попоек и бабьих сплетен, не было, дядюшка с племянницей, робевшие перед жизнью и людьми, придумывали незатейливые забавы, как нельзя более соответствующие их характеру. Усевшись рядышком возле окна, они любили, например, играть в прохожих. Шедшие по правой стороне улицы люди принадлежали Амелике, по левой — Лефтерикэ. Играть они могли часами, загадывая: по чьей стороне пройдет народу больше, старых или молодых, мужчин или женщин? Главное наслаждение от игры было в том, что это они следили за людьми, а не люди за ними, чего оба они не любили и боялись. Можно было только диву даваться, над чем умудрялись они посмеяться! Ни у одного из них не было ни наблюдательности, ни острого глаза. Веселили их вещи самые что ни есть обыкновенные и бесхитростные: красный нос и заплетающаяся походка пьяного, горб у старушки, косичка, торчащая из-под камилавки священника. Что же касается нищих, то Лефтерикэ был к ним куда снисходительнее Амелики, которая, едва завидев нищего, пугалась, сама не зная чего, и торопилась оградить себя, повторяя слова, которые постоянно слышала от родителей. «Работать надо! Работать! Нет у нас денег, нет!» — повторяла она холодно и отчужденно, хотя никто ее ни о чем не просил, да и нищий был еще на другом конце улицы.

Помимо переписывания бумаг Урматеку в обязанности Лефтерикэ входило сопровождать Амелику в школу. Шли они туда самой длинной дорогой, нисколько не заботясь, опоздают на урок или нет, потому что Амелика ходила в пансион, когда ей заблагорассудится. Идя по улице, они подталкивали друг друга локтями, смеялись прямо в лицо прохожим, но вовсе не потому, что хотели их оскорбить, а из желания повеселиться и почувствовать себя свободными, одна от власти Урматеку, другой — от его насмешек. Амелика уже давно питала к отцу молчаливое отчуждение, которое заставило бы Урматеку страдать, если бы он о нем догадался. Амелика боялась отца, его голоса, смеха, ухваток. Она чувствовала, что он живет той самой жизнью, которая пугала ее. Доведись Амелике жить ею, она бы не выдержала. Знала она также, чем грозило ей неповиновение отцовской воле, несмотря на то, что Урматеку очень ее любил! Сколь ни была она послушна, сколь ни была привязана к родительскому дому, какими туманными ни были ее мысли и представления, в ее сознании складывалось что-то новое, непохожее на привычный, окружающий ее мир. Теперь, когда она выросла, она поняла смысл шуток, которыми Урматеку перекидывался при всех с Катушкой. Поняла, как они обидны для ее матери, и удивлялась, отчего та молчит? Не раз спрашивала она себя, как бы поступила сама на месте кукоаны Мицы? И чувствовала, что вынести такую жизнь она бы не смогла. Амелике достаточно было услышать громовой голос отца, вернувшегося домой поздней ночью, который, желая продолжить попойку, поднимал на ноги весь дом, как она прятала голову под подушку, зажимала руками уши, испытывая глубочайшее отвращение и к дому и к жизни, желая расстаться с ней навсегда. Безволие, мягкость, слабость Лефтерикэ не казались ей ни смешными, ни недостойными. Напротив, ей нравились его послушание и кроткая покорность всем ее капризам и причудам, подчас столь же строптивым и жестоким, как и выходки ее отца.

Когда домики становились все реже, а пустыри все шире — пансион Амелики находился на самой окраине, прячась от дорожной пыли за акациями и липами, — Амелика и Лефтерикэ тесно прижимались друг к другу и так в обнимку доходили до ворот школы, где принимались дергать звонок. Покинув его в прихожей, Амелика растворялась в темноте коридоров. Оставшись один, Лефтерикэ собирался было отправиться восвояси, но взор его обычно останавливался на большой витрине, где под стеклом хранились ленточки и медали премированных учениц, и он надолго задерживался перед ней. Поначалу в пансионе он был чужаком. Девочки торопливо пробегали мимо, а учительницы, шествуя под ручку и делясь по дороге в класс кулинарными рецептами, внимательно оглядывали молодого бородатого человека, который скромно и молча стоял перед почетной витриной. Но мало-помалу все к нему привыкли. И Лефтерикэ, завоевав доверие директрисы, получил специально выставленный для него стул и часами пересчитывал в одиночестве медали, разбирая надписи на лентах. Именно здесь в один прекрасный день он и познакомился с домнишоарой Цехи, кастеляншей Паулиной Цехи. Немка из Брашова, Паулина несколько лет тому назад приехала в Бухарест в качестве бонны. Однако, будучи по характеру не слишком общительной, к тому же не любя шумной детской возни и плача, она приискала себе место кастелянши. Целыми днями расхаживала она широким решительным шагом в войлочных шлепанцах по пустым и холодным дортуарам.

Время от времени, чтобы передохнуть, она скрывалась в узкую полутемную комнатушку, где до самого потолка высились полки, на которых ее неустанными трудами были разложены в идеальном порядке стопки простыней, полотенец и прочего белья. Приторно пахло миндальным мылом. Молчаливая женщина с облегчением глубоко вздыхала, прислонившись головой к полке с чистым бельем. Была ли она молодой и когда, она и сама не знала! Она была из тех женщин, для которых возраста как бы не существует, — сухопарая, с узкими плечами, костлявыми руками и жидкими мягкими прямыми волосами. Личико у нее было маленьким и словно немного помятым, с него печально глядели неподвижные глазки, похожие на ягоды можжевельника. Однажды она заметила, что Лефтерикэ в коридоре продрог, и пригласила его в бельевую погреться. Мало-помалу он стал дожидаться племянницы в бельевой, и между им и кастеляншей возникло что-то вроде дружбы. Лефтерикэ рассказывал Паулине о своей родне, сестрах, о матери, но чаще всего о зяте Урматеку. В его рассказах Урматеку выглядел этаким гайдуком, благородным разбойником, потому что Лефтерикэ хотя и побаивался его, но и восхищался им, его мужеством, дерзостью и силой. Рассказывал он о нем Паулине без всякой задней мысли и вовсе не желая произвести на нее впечатление, как это часто делают мужчины, выставляя в самом благородном виде людей, с которыми находятся в близких отношениях. Просто, делясь с ней всякой всячиной, он рисовал перед ней тот приукрашенный образ Янку, который создал сам для себя, как бы в знак признательности, поскольку, несмотря на насмешки Урматеку, чувствовал себя под его покровительством в полной безопасности. Пытаясь как можно лучше описать Паулине надежную мужественность Урматеку, Лефтерикэ чувствовал, что покоряет женщин в первую очередь мужественность и суровость, то есть именно то, чего в нем самом и в помине не было. Его мягкость, отсутствие воли, доброта и неизменная кротость не были секретом для Паулины, и она, хотя и надеялась обрести в Лефтерикэ преданного друга, не избежала разбуженного горячим любопытством желания познакомиться и с Урматеку. Лефтерикэ счел это желание вполне естественным, хотя ничего не предпринял для его осуществления. Однако ощущение, что это знакомство неизбежно, понемногу в нем крепло. Для этого было много причин, поначалу неясных и для самого Лефтерикэ. Главным было то, что теперь он не мог уже обходиться без Паулины, она стала необходима ему. К тому же подталкивала его и гордость таким могущественным родственником, каким был Урматеку, которого в данном случае он вовсе не опасался, зная, что тот питает слабость к красивым женщинам, и будучи уверен, что его приятельница совсем не привлекательна, особенно для Янку. Именно непривлекательность Паулины и подавала Лефтерикэ надежду, что она удовольствуется малым, то есть им самим. Он давно уже обдумывал, каким образом ввести Паулину в дом, когда однажды Амелика услыхала их разговор в бельевой, среди стопок отглаженного белья.

— Мне бы очень хотелось познакомиться с ним, — говорила Паулина. — Ты так рассказываешь о нем, что и мне захотелось иметь такого дядюшку…

— Ну еще бы, — поспешил согласиться Лефтерикэ. — Он вдобавок так остроумно шутит! Особенно надо мной. Просто удивляешься, как это он так может.

— Да, мне бы очень хотелось с ним познакомиться, — задумчиво повторила Паулина.

Сначала Амелика даже не поверила, что кому-то может так страстно захотеться свести знакомство с ее отцом. Однако в душе ее при этом шевельнулась и некоторая гордость. Воодушевленная мыслью, что их маленький мирок, состоящий всего из двух человек, ее самой и Лефтерикэ, расширится, Амелика пообещала поговорить с кукоаной Мицей, чтобы домнишоару Цехи как можно скорее пригласили к ним в дом. В тот день они с Лефтерикэ возвращались домой самой окольной дорогой, и он только и делал, что говорил о Паулине.

Радостью, которая, словно теплое солнышко, грела сердце кукоаны Мицы с осени и до поздней весны (потому как уже май месяц стучался в двери), были почтя каждодневные ужины с родственниками, после которых Урматеку не отправлялся сразу спать, а оставался посидеть с «энтими». Всякий раз, когда сам Лефтер удостаивал Урматеку своим посещением, посиделки эти затягивались далеко за полночь. Радость для «энтих» от посещений Лефтера была невелика, без старого скряги можно было выставить Янку в штос или пикет, а при господине Лефтере кроме лото ни во что не играли, да и то на кукурузные зерна, лишь бы «скоротать время», как любил выражаться почтенный старичок. Но и от лото был хоть малый, но все же прибыток, потому что Урматеку выкупал заполненные карты. А чтобы порадовать и старика, которого он всегда сажал по правую от себя руку, Янку сам закрывал его номера пуговицами (старик всегда выбирал белые, которые, как говорили, приносят счастье), при этом хитрил и закрывал необъявленные цифры, только бы Лефтер выиграл.

На один из таких ужинов и была приглашена домнишоара Цехи. Уже после обеда Янку не мог удержать Лефтерикэ в кабинете. Взволнованный и побледневший, он молча метался по дому, нигде не находя себе места, испытывая непреодолимое желание снова и снова подойти и поглядеть в окно. И так это не было похоже на него, обычно тихо сидевшего, запрятавшись в уголок, и никому не заметного. Урматеку краем уха слыхал, что вечером приглашен к ужину кто-то из пансиона, но ему и в голову не пришло, что волнение Лефтерикэ как-то связано с новой гостьей. Но все же предположение: а не влюбился ля его шурин в кого-нибудь, мелькнуло у Янку и очень его позабавило. Когда же Урматеку немного поразмыслил об этом, он так поразился, что решил не спускать с Лефтерикэ глаз. И не потому, что затруднялся представить себе такое нелепое существо, как Лефтерикэ, влюбленным, а потому что сама по себе мысль об этом показалась Янку чем-то чрезвычайно неприличным. Он чувствовал себя полновластным хозяином Лефтерикэ, коль скоро кормил его, платил жалованье и распоряжался как хотел, и то, что его слуга, его раб, пусть хоть мысленно, но позволил себе посягнуть на какую-то женщину, показалось ему чудовищным и непристойным, — ведь хозяином всего был он, Урматеку, и только он! Сама кукоана Мица когда шутливо, а когда и с обидой, но всегда признавала его превосходство и всячески выражала свое уважение. Урматеку готов был смотреть сквозь пальцы на все человеческие слабости: скупость, пьянство, глупость, порой даже и на нечистоплотность в делах. Но женщина, какой бы она ни была и какие бы обстоятельства ни привели ее в дом, должна была приходить только к нему, к Янку. И вот Лефтерикэ нарушил этот неписаный закон. Слыша, как мечется по дому взволнованный Лефтерикэ, Янку Урматеку раздражался все больше и больше, пока не почувствовал вдруг, что дом его осквернен. И чем явственнее представлял он себе состояние своего шурина, жалкого, напуганного, охваченного к тому же любовной горячкой, тем острее чувствовал он брезгливость и отвращение, будто видел перед собой мокрого, слепого щенка или котенка. Он уже не находил все это забавным, шутить ему не хотелось, улыбка сползла с лица, и он замкнулся в молчаливом упорном ожидании.

Домнишоара Цехи явилась раньше всех. Лефтерикэ бросился открывать ей дверь. Он бежал через весь дом, размахивая нескладными худыми руками. Когда гостей стали обносить цуйкой, Паулину представили Урматеку, при этом она покраснела и сделала книксен по немецкому обычаю. За столом она из-под ресниц все время искоса поглядывала на Янку. Урматеку подкручивал усы, взбивал волосы на висках и все свои речи заканчивал чем-то вроде вопроса, обращенного к Паулине.

После ужина играли в лото. Расселись группками, кто где, в большой гостиной, иной раз даже спиной друг к другу. Янку выкрикивал номера, доставая бочонки из мешочка. По правую руку от него сидел старый Лефтер, по левую — Паулина. Лефтерикэ был так взволнован, что не играл, он стоял за спиной Паулины и следил за ее картой. Тишину нарушал только густой с переливами бас Урматеку. Выкликал он неторопливо, четко, но когда попадались двойные цифры, называл их для оживления игры по-особому. Так он делал всегда, если был в хорошем настроении.

— Горбатенькие! — выкрикнул он громко и раскатисто и умолк, поглядывая, как это понравилось.

Все, улыбаясь, подняли головы. Тишину отважился нарушить один-единственный голос: принадлежал этот голос Катушке, и звучали в нем и поощрение и насмешка:

— Браво, Янку!

Янку вскинул голову, взглянул на нее поверх очков и подмигнул: знай, мол, наших! Домнишоара Цехи сидела растерянная, потому что не поняла. Лефтерикэ шепнул ей на ухо:

— Тридцать три! Смотри, у тебя есть!

— Внимание! — провозгласил Янку и продолжал выкрикивать дальше.

Все слушали очень внимательно, в особенности Лефтер.

— Столпы Молдавии! — объявил Янку.

Лефтерикэ тихо прошептал Паулине: «Одиннадцать!» Янку поглядел на него искоса: он о нем и думать забыл, отыскав для своих насмешек другую мишень — свояка Жана, спокойного, работящего, очень неглупого, но лишенного всякого воображения молдаванина. Веснушчатый, с лихим белесым чубом, нависавшим на лоб, был он на редкость невозмутимым и спокойным.

Ни женщины, ни выпивка его не интересовали. Занимало его лишь его собственное семейство, о котором он всячески пекся. Таким-то сокровищем и была осчастливлена сестра кукоаны Мицы, Лина. В те времена, хотя после Объединения[7] миновало уже немало лет, валахи и молдаване, даже будучи в дружбе, поскольку ссориться им было не из-за чего, все еще поддразнивали друг друга. Невозмутимость Жана раззадоривала Янку, и он все норовил его поддеть побольнее. Молдаванин же продолжал спокойно играть и лишь изредка цедил сквозь зубы: «Вот чертовщина!» — и игра шла дальше.

Урматеку мало-помалу входил в раж. Собственные шутки и колкости, смирение и восхищение присутствующих помогали ему чувствовать себя над всеми хозяином, располагая к еще большей живости и веселью. Новая гостья, хоть она и не нравилась ему, была при всем при том женщиной и должна была понять, что лучший человек на свете — это он, Урматеку. А чтобы покорить всех своим умом и веселостью, нет лучше способа, чем выкрикивать номера в лото. Урматеку не сомневался, что у него на это особый дар. И он старался, как никогда, повышая и понижая голос, изобретая новые названия. Так, он неожиданно выкрикнул: «Полкуска!» Все недоуменно подняли головы и вопросительно на него поглядели. Неожиданная новинка, бесподобная выдумка! Один старик Лефтер спокойно закрыл номер фишкой. Выражение это, позаимствованное из жаргона мелких воришек, никому, естественно, известно не было. Лефтерикэ, простерев над головой Паулины руку, словно ограждая ее от неведомого зла, старался разглядеть, какой же это номер, которого он не знал. Он весь напрягся, лицо у него побледнело.

Янку долго глядел на Лефтерикэ, потом взял девушку за руку и закрыл фишкой нужный квадрат.

— Пятьдесят, домнишоара, вы выиграли! — и повернулся к Лефтерикэ. — А ты и не знаешь, Столбик С Накидом!

Паулина вопросительно взглянула на обоих мужчин. Урматеку, чтобы не огорчать старика, объявил, что Лефтер тоже выиграл и закончил игру. Гостей стали обносить вареньем. На больших подносах сияли стаканы с водой, светясь изнутри серебром от опущенных в них начищенных до блеска ложечек. Влажной прозрачной желтизной, похожей на янтарь, блестели в сиропе фрукты. При ярком свете ламп все это лучилось, играло, сверкало, создавая ощущение сияющей чистоты и будя аппетит. Подали кофе с жирными сливками, благоухающий пряностями, радующий обоняние так же, как янтарное варенье радовало глаз.

— А теперь каждый за свое! — провозгласил хозяин дома и, взяв клубок шерсти со спицами, бросил его Лефтерикэ. — Ты вяжи чулок, а я побеседую с барышней.

С этого момента все только слушали. Говорил один Янку, говорил быстро и громко и громче всех смеялся собственным шуткам. Все, что пришлось выстрадать бедному Лефтерикэ на протяжении многих лет, он пережил еще раз, слушая, как Урматеку рассказывает о нем Паулине. По словам Урматеку выходило, что главным занятием Лефтерикэ, более того — смыслом всей его жизни и призванием было домашнее хозяйство, хотя ничего, кроме скромного прибежища от страха перед грубой жизнью, Лефтерикэ не искал в тихих женских занятиях, привлекавших его спокойствием и неторопливостью. Определения «бабье», «убогий» то и дело мелькали в рассказе Урматеку, рисовавшем живо и довольно искусно смешной и не слишком приглядный портрет своего шурина. Все радостно хохотали, изредка добавляя от себя какую-нибудь мелкую деталь.

Поначалу Лефтерикэ улыбался, чтобы как-то заполнить ту пустоту, которая, как он чувствовал, возникла вокруг него и в нем самом. Когда же Паулина, увлеченная рассказом, повернулась к нему спиной, продолжая слегка похлопывать его по колену в знак участия и утешения, он понял, что Урматеку его уничтожил вконец, смешав просто-напросто с грязью.

Единственный человек, который пытался заговорить о другом и в конце концов преуспел в этом, была кукоана Мица. Она принялась расспрашивать Паулину о школьной жизни Амелики. Но Урматеку не замолчал. Он чувствовал себя в ударе и наслаждался всеобщим восхищением. Однако его рассказ сам по себе подошел к концу. Запас фантазии истощился, шутки, насмешки, повторяясь, теряли свою остроту. «Энти» мало-помалу заскучали и начали потихоньку разговаривать о своем. Одна Паулина по-прежнему сидела как зачарованная. Вся внимание, она впивала ту силу, которая словно бы таилась в рассказе Янку. Впервые в жизни перед ней был мужчина, к которому ее влекло.

Когда Урматеку заметил наконец, что только она одна его и слушает, утомленный собственным успехом, он умолк.

А Лефтерикэ уже давно удалился, и никто этого даже не заметил.

VI

— Господин Янку не смог прийти сам и прислал с делами к боярину меня. Передайте, что пришел Лефтерикэ. Он знает.

Слуга барона пристально оглядел молодого человека и оставил дожидаться в прихожей. Лефтерикэ этого он знал, не раз приходили они вместе с Урматеку. Обычно Лефтерикэ усаживался на стул и сидел неподвижно целыми часами. Однако сегодня был он каким-то странным. Бледный как мел, с красными от бессонницы глазами, в сбившемся набок галстуке — подозрительно, весьма подозрительно. Да и время — а было часов восемь утра — не слишком подходящее для деловых визитов…

Лефтерикэ провел мучительнейшую ночь. Никогда ему не доводилось испытывать подобных мучений. С той поры, как он познакомился с Паулиной, все вокруг него прояснилось и даже похорошело. У него было такое ощущение, что все смотрят на мир его глазами и радуются вместе с ним. Больше того, — ему казалось, что раз он всех так беззаветно любит, то случись так, что нарушится этот чудесный покой, неведомо откуда снизошедший на него, все, кто, в свою очередь, должен любить его, кинутся ему на помощь. Еще вчера вечером ему представлялось, что он, какой бы он ни был, понимает, отчего они так близки с Паулиной. Позже он, правда, заметил, что ошибся, и не только насчет себя, но и на ее счет тоже. Нет, не о таком появлении Паулины у них в доме он мечтал. Мечась между мечтой и действительностью, он вдруг ощутил на своей груди тяжкую ледяную руку, которая подбиралась к горлу, сжималась и душила его. Но только за игрой в лото ему стало все окончательно ясно. Если бы его рвали на куски, он, наверно, мучился бы меньше. Выслушав из уст Урматеку унизительный, издевательский рассказ о собственной жизни, Лефтерикэ заперся у себя в каморке и тоже принялся раздумывать о своей жизни. Нет, нет, Янку не прав! Если он терпит его шуточки, прозвища, молча переносит все издевки, это вовсе не значит, что так будет всегда, что он будет терпеть все это до бесконечности. Да, он малодушен, он ленив, он неудачник! Это знают все, но неужели Урматеку всерьез уверен, что если он кормит Лефтерикэ и платит ему жалованье, то может распоряжаться им, как бессловесной тварью, лишь потому, что Лефтерикэ не проживет без него? Или Урматеку желает от него избавиться, хочет, чтобы Лефтерикэ сам дал себе пинка, оплевал себя и оборвал все нити, привязывающие его к Урматеку? Но именно на это у Лефтерикэ и не хватало сил.

В полной растерянности Лефтерикэ метался по комнате. За что бы он ни хватался, все ускользало, как спустившаяся петля на вязанье. И больше всего ужасала его быстрота, с какой все вокруг расползалось. Боль была такая, словно в живот ему всадили нож. Корчась, обводил он пустым, безнадежным взглядом стены и не то стонал, не то душераздирающе всхлипывал: «Господи боже мой!» Если рассудительность и осмотрительность раньше предохраняли его от суровых испытаний жизни, то теперь он оказался совершенно беспомощным, будто его раздели донага. Лефтерикэ не умел страдать, не умел и преодолевать страдания. Ему казалось, что он больно ударяется головой о стены, обступившие его со всех сторон, чувствовал, что ему нужно вырваться из них во что бы то ни стало.

Случайно взглянув в зеркало, Лефтерикэ увидел свое лицо. Вспомнив, каков он и как выглядит в чужих глазах, Лефтерикэ вдруг ужасно себя пожалел. Уткнувшись лицом в подушку, он разрыдался. Невольно замелькали перед ним те, кто мог бы его пожалеть: мать, сестры, братья. Они появлялись, улыбались ему, но какими они были зыбкими, расплывчатыми, туманными!..

Наконец появился и Урматеку. Он не улыбался, не утешал Лефтерикэ — он хохотал. Тыкал в Лефтерикэ пальцем и просто надрывался от хохота. Лефтерикэ просил его перестать, но Урматеку смеялся. Лефтерикэ встал и двинулся к нему — ближе, все ближе… Урматеку хохотал. И вдруг Лефтерикэ словно осенило. Великолепная идея захватила, подчинила, заворожила его. Поначалу он обрадовался ее силе, но вскоре почувствовал, насколько властно она завладела им. Воображение его разгорелось… Он ощутил себя сильным и могущественным — хозяином, судьей, повелителем. Урматеку ползал перед ним на коленях, но он не помиловал его. И этого Лефтерикэ показалось мало, он подошел к Урматеку и ударил его, он бил его, сек, пытал, резал на части…

Железные когти, терзавшие Лефтерикэ, разжались и отпустили. Ощущение тепла после жесткого жгучего холода растеклось по всему его телу. Внутри будто лопнула натянувшаяся до отказа струна, сладостный покой и глубокое свободное дыхание переполнили его несказанным блаженством, какого он никогда не испытывал. Благодаря воображению Лефтерикэ вкусил всю сладость бунта… Успокоившись, он открыл дверь и прислушался. Все в доме давно спали. Не раздеваясь, повалился он на кровать, не сомневаясь, что приди кто-нибудь в его комнату с обыском, ничего подозрительного у него бы не нашел.

Вновь появившись в прихожей, лакей объявил, что барон ждет. Лефтерикэ почувствовал, как у него затряслись поджилки. Уставившись в пол, он рванулся было, чтобы преодолеть себя и разом со всем разделаться, как вдруг услышал застывшую вокруг тишину, увидел аккуратным рядком стоящие стулья и слугу, молча смотревшего на него, и сдержался. Медленно, с достоинством зашагал Лефтерикэ к барону.

От тяжелого, пахнущего мускусом и табаком тепла спальня, увешанная фотографиями в деревянных рамочках, казалась небольшой и тесной. Занавеси были плотно задернуты, и комнату едва освещала одна горящая в подсвечнике свеча. Барона в комнате не было. Лефтерикэ, боясь пошевельнуться и потревожить барона шумом, застыл на месте, прислушиваясь к торопливо тикающим в полутьме часам. Вошел барон, но Лефтерикэ даже не заметил его. Бархатные шторы скользнули вдруг в разные стороны, и при ослепительном потоке света, хлынувшем из окна, перед Лефтерикэ возник барон Барбу, облаченный в халат и ермолку.

Лефтерикэ поклонился, чувствуя, как им овладевает ужас, с которым он безуспешно пытался справиться. Он трепетал перед бароном, потому что тот был бароном, он робел перед комнатой, напуганный множеством часов и дорогих безделушек: каменных пепельниц, разрезальных костяных ножей с серебряными ручками, бронзовых рук, державших документы. Но, как ни странно, сладить с собой помог ему Урматеку. «Он-то, — подумал Лефтерикэ, — смог превозмочь все это».

Барон Барбу, который раз или два видел стоявшего перед ним теперь в растерянности молодого человека, на секунду замешкался, сказал: «Э-э, ну и…», — и вопросительно поглядел на Лефтерикэ.

Лефтерикэ глубоко вздохнул и, втянув голову в плечи, с трудом, будто слова, как шипы, царапали ему горло, пробормотал:

— Я, ваша милость, переписываю для вас бумаги. И купчую на продажу сада в Пьетрошице тоже я переписывал.

Сказал и умолк. Барон улыбнулся и закивал головой, тут же подумав о Янку, о его жесткой, твердой и скуповатой руке. Выдвинув ящик стола, где между заржавевших пистолетов, набалдашников сломанных тростей, старых табакерок и множества кое-как сваленных бумаг, исписанных бисерным почерком, валялось и несколько золотых, барон Барбу достал две монеты.

— Вот тебе за труды, — проговорил он, протягивая их Лефтерикэ.

Лефтерикэ сообразил, что его совсем не так поняли. Он задумался, как же ему объяснить, ради чего он пришел, и ничего не мог придумать. Так и стоял, держа в руках деньги, не благодаря за щедрый подарок и не отказываясь от него. Барон, ничего не понимая, смотрел на Лефтерикэ. Так прошло довольно много времени. Чувство неловкости все росло. Тишина казалась все нестерпимее, и нарушить ее было все труднее и страшнее. Наконец Лефтерикэ, перед глазами которого заколыхалась, как предвестие обморока, желтая завеса, решительно шагнул и, оказавшись у письменного стола, положил на него деньги и выпалил:

— Крадет!

Барон похолодел. И мягко, словно успокаивая непослушного ребенка, спросил:

— Кто крадет, голубчик?

— Янку крадет! У вас!

Барон молчал, но на душе у него сделалось скверно. Самым горячим его желанием было не слышать ничего, потому что он и сам подозревал нечто подобное, но ни мужества, ни охоты знать об этом у него не было. С появлением у него в доме Урматеку барон понял, что с прежней тягостной и утомительной жизнью покончено: занавес упал и надежно отгородил его от всех докучных хлопот. Заглядывать за этот занавес у барона не было ни малейшего желания, — ничего, кроме огорчений и беспокойства, он там для себя не предвидел. Убедившись, что обладание богатством сопряжено со множеством тягостных обязанностей, барон счел справедливым, что человек, избавляющий его от этих обязанностей, пользуется и самим богатством, и посему теперешнее положение дел вполне его устраивало. И на тебе — в один прекрасный день является какой-то дуралей, и вся гармония летит в тартарары!

Прежде всего барон решил отчитать незваного гостя. Нечего превращать хозяина в соглядатая! Но стоящего перед ним человека распирало желание говорить, и ждал он только лишь вопроса. И барон, набравшись духу, опустив глаза в землю, нерешительно спросил:

— И что же тебе известно?

— Много чего! Бэлэшоень, Бобешть, Пьетрошица, — забубнил Лефтерикэ, перечисляя.

— Да нет, конкретнее, что и как именно?

Этого Лефтерикэ не ждал. Он был слишком возбужден и взволнован, чтобы сосредоточиться и припомнить хоть какие-нибудь подробности давних полузабытых дел. Конечно, приди ему кто-нибудь на помощь, он бы все вспомнил и даже мог бы связно обо всем рассказать. Но помочь ему в этом мог только Урматеку. Он один умел извлекать из тугодума Лефтерикэ необходимое, незаметно направляя его и помогая то словом, то жестом. Но то, что способен был извлечь из него зять, сам Лефтерикэ извлечь из себя не мог. И стоял теперь в полной растерянности перед готовым выслушать его, погруженным в недоумение бароном. Единственное, что он помнил, да и то только потому, что совсем недавно повторял про себя, была история с убийством и письмом Иванчиу. Ее-то он и принялся излагать барону. Рассказывая, Лефтерикэ безнадежно увяз в бесконечных и бессмысленных мелочах, перепутал, кто что говорил, и совсем сбился, повторяя: «я сказал», «он сказал», так что барон уразумел только одно, что Янку из благородства, чувства дружбы и великодушия спас своего приятеля при весьма запутанных обстоятельствах. Что же касается извлеченного из тьмы забвения письма, то и в этом барон усмотрел лишь из ряда вон выходящее хитроумие своего поверенного и лишний раз отдал ему должное. Против Иванчиу у барона давно накопилось раздражение: хитрый торговец вечно приставал к нему со сделками, после которых барон Барбу всегда оставался внакладе. Так что он только обрадовался, узнав, что Урматеку обвел Иванчиу вокруг пальца. Барону Барбу стало ясно, что большого ущерба никто ему не причинил, а ему ничего другого и не нужно было. Поначалу он испугался, что на свет божий полезут такие темные дела, что и деваться будет некуда, что они спутают ему всю жизнь и вообще греха с ними не оберешься. Чувствовал он и беспокойство и раздражение: как-никак участником всех этих махинаций был и он. Но потом успокоился, обрел вновь душевное равновесие и наслаждался полнотой доверия к Янку, в котором если и сомневался изредка, то потому лишь, что не хотел самому себе казаться жалким слепцом. Все опять водворилось на свои места, и барон Барбу, как добрый хозяин, поздравил себя с этим. Лефтерикэ же чувствовал, что летит в пустоту. Все, что мог, он сказал и замолк, не зная, как быть дальше. Снова наступила тишина, но теперь барон улыбался. Ему было любопытно, что же все-таки понадобилось от него Лефтерикэ. Молодой человек от растерянности не мог вымолвить ни слова. Он только чувствовал, как вновь вздымаются и смыкаются вокруг него стены, что он навечно замурован в них наедине с безысходной ненавистью.

«Деньги, конечно, деньги», — уверил себя барон и прибавил к лежащим на столе еще два золотых. Только он собрался вручить их Лефтерикэ с добродушным увещеванием на будущее, как в комнату вошел Урматеку.

— Желаю здравствовать, господин Барбу! — воскликнул он и вытаращил глаза, увидев Лефтерикэ. — А ты что тут делаешь?

Было похоже на то, что он замахнулся топором, готовый все разрушить. Лефтерикэ с бароном перепугались. Им стало страшно, как бы Янку не проник в их сокровенные мысли и не сокрушил и их заодно.

— Я вам нужен, или у вас с ним особый разговор? — громко и непочтительно обратился Урматеку к барону.

Не дожидаясь приглашения, он уселся на стул и закурил сигару. Барон чувствовал себя виноватым, забубнил про какое-то письмо, которое необходимо куда-то послать с верным человеком. Взглянув исподтишка на Лефтерикэ, он заговорил о том, какой он хилый, худосочный. Янку, не поверив ни единому слову, молчал, нервно покачивая ногой в светлом штиблете. Время от времени он покашливал и стряхивал пепел. Провинившихся уже готово было задавить его тяжкое молчание, и тут вдруг взволнованного и стремившегося оправдаться барона осенила великолепная мысль.

— Готовься к отъезду, Янку, — заявил он. — Приезжает Буби, и ты его встретишь.

И замолчал с робостью и беспокойством, ожидая результата своей уловки. Урматеку поднял голову и поглядел на него пустыми стеклянными глазами.

— Он приезжает пароходом из Вены в Джурджу, — продолжал барон Барбу, сразу повеселев оттого, что нашел выход из положения. — Послезавтра ты отправишься в Джурджу. Встретишь его, привезешь и сдашь мне с рук на руки.

Урматеку просветлел, поднялся и подошел к барону.

— Хорошо, барон Барбу! — сказал он. — Увидите, все будет в полном порядке.

Поглядев на Лефтерикэ, он улыбнулся и ему.

— Угостись, горюшко ты мое! — сказал он и протянул ему портсигар.

— Премного благодарен, Янку! — торопливо отозвался молодой человек, осчастливленный тем, что с ним заговорили.

— Иди, выспись! И не делай больше глупостей! — распорядился Урматеку.

И Лефтерикэ удалился, счастливый, успокоенный, обогащенный житейским опытом.

У Янку были свои соображения, в силу которых он и принял поручение барона благосклонно. Он всегда любил погулять, покутить где-нибудь подальше от дома. Он сразу же, конечно, подумал о Катушке. Поручив Иванчиу поить Тудорикэ день и ночь без передышки, что не так уж и трудно было выполнить, он собрался в дорогу. И вот весенним утром в экипаже, медленно катящем по холму Филарета между кустов сирени, тянувшей к путешественникам пушистые грозди, и тополей, осыпающих их серебристым пухом, они отправились на вокзал к поезду, который должен был доставить их в Джурджу.

Маленькие, похожие на коробочки вагоны скрипели и звякали буферами. Пассажиров в них еще не было. Урматеку поспешил войти в вагон, где долго и тщательно выбирал место. Из одного конца вагона в другой звал он Катушку, и голос его гремел среди колыхающихся занавесок, пахнущих пылью и кислой угольной гарью. Наконец он нашел себе место по вкусу и усадил напротив себя Журубицу, чтобы любоваться ею всю дорогу.

Если женская красота небезупречна, привычка к ней лишает ее всякой прелести. Но наступает день, и, высвободившись из-под пагубной власти привычки, несовершенство вновь обретает всю полноту обаяния и притягательности, словно возвращается первый миг знакомства. Обновленными глазами смотрел Урматеку на Журубицу. Радость, весна и свобода будто заново рисовали простенькое, незначительное личико женщины, одухотворив его подлинной красотой. Как хороши, как необычайно хороши были сегодня ее глаза! Затененные длинными загнутыми ресницами-лепестками, они мерцали, будто сердцевина цветов. Сияние их оберегали и выгнутые дугой соболиные брови и глубокие глазницы, чтобы сияние это не дай бог не расплескалось, а, лучась, сверкая и играя, притягивало к себе весь свет. Соблазнителен был и пухлый ротик, чье теплое, свежее и юное дыхание трепетало при разговоре, словно соединяя в себе и шепот и поцелуй. Все лицо, будто только что сотворенное, светилось поразительной и неожиданной новизной. Внимание Урматеку и желание, не таимое им, окутывали ее теплом спокойной уверенности. Черная бархотка на шее оттеняла белизну ее нежной кожи, подчеркивая женственную округлость подбородка. Ажурные летние перчатки оберегали ее руки, голубое шуршащее платье с узким облегающим корсажем делало еще соблазнительней изящную фигурку этой хрупкой, отлично сложенной маленькой женщины.

Все, что только можно было купить на станциях, покупалось, особенно лакомства и сладости. В лад с поворотами железной дороги солнце падало то на одного, то на другого, радуя юным весенним теплом и светом. Журубица пересела к Урматеку и положила голову ему на плечо. Руки их соединились, тихо звякнув обручальными кольцами, связавшими их с сестрой и братом, обманутыми и брошенными. Счастливая женщина в глубине безмятежной души ощутила укол совести, который, словно слабое эхо, тут же заглох. Девушка из бедной семьи, она вышла замуж за Тудорикэ, чтобы хоть как-нибудь выбиться из нищеты. Она чувствовала, сколь враждебно относится к ней новая родня. Когда Урматеку как-то за ужином обратился вдруг к ней: «Катушка!» — потому что так взбрело ему в голову, и поцеловал ее в шею, жизнь, никак не прожитая и плохо начатая с мужем, который не мог и не умел любить ее, еще ничем не отягощала ее совести. Но соблазн был слишком велик, и она поддалась ему. И вот уже несколько лет она черпала и душевные силы, и веселость в своей связи с зятем. С ним она, живая и от природы, становилась еще раскованней и непосредственней. И если поначалу Урматеку соблазняли лишь ее женские чары, то мало-помалу он оценил и ее цепкий ум. Это ему тоже пришлось по нраву. Но сама Журубица порою ощущала, что жизнь куда значительней и счастливей, чем то, что выпало ей на долю. Но испытывать судьбу она опасалась. Теперь она следила из-под полуприкрытых ресниц, отягощенных нестерпимым сиянием солнца, за нитями телеграфных проводов, то мерцающих над зеленой полосой горизонта, то исчезающих. Мысли в голове кружились, ни одна из них не задерживалась, но ни одна и не ускользала окончательно. А что там, про что она ничего еще не знает? Что там может быть? И как там могло бы быть, если б все было как теперь, но с кем-то другим? Лица она не видела, только фигуру, совсем не похожую на Урматеку: стройную, ловкую, молодую, и, главное, этот кто-то другой с юношеской безоглядностью готов был выполнить любую из ее женских причуд.

Под равномерное покачивание вагона оба они погрузились в приятное оцепенение. Первые восторги заглохли, радости отъезда миновали, а желания, согласно обычаю и обстоятельствам, могли и повременить. И вдруг, когда они вновь заговорили между собой, Журубица спросила Урматеку о человеке, о котором несколько минут назад даже и не думала.

— А ты его знаешь, Янку?

— Кого?

— Молодого барона.

Урматеку начисто позабыл о нем, как забыл и о цели их путешествия.

— Буби? Конечно знаю, — ответил он и тут же поправился: — Господина Буби, — чтобы, избави боже, не дать промашки при встрече.

И, ощутив некую пустоту, Янку почел за лучшее заполнить ее рассказом о доверии, которое питает к нему молодой барон, больше того, об их дружбе, связав таким образом воедино обрывки воспоминаний о юноше, которого они ехали встречать. Журубица почувствовала вдруг, что все в ней как-то странно просветлело, точно она пробудилась ото сна.

Молодого барона Барбу Б. Барбу, или Буби, как его звали по-домашнему, Урматеку знал с детских лет. Не раз он присутствовал при его отъездах в Вену, город его матери, где он рос взаперти в стенах закрытой школы. Сделавшись взрослым, за немногие годы он сумел объездить чуть не весь белый свет, так и не уразумев, чем же он все-таки будет заниматься. Единственно, что он действительно умел, так это непрестанно требовать денег, которые Урматеку по распоряжению барона и посылал ему. Однако на родине он уже давненько не бывал. Когда Урматеку видел его в последний раз, это был высокий, стройный белокурый молодой человек с пышными волосами и голубыми, чуть навыкате, глазами. Что в нем всегда поражало Янку, так это его чересчур тонкие и длинные руки. Пальцы у него были похожи на тростинки, что с самых детских лет и предопределило его пристрастие к игре на пианино. Говорил он чуть заикаясь, был весел и благоразумен. Видя, какое доверие отец оказывает Урматеку, Буби тоже хотел с ним подружиться. Был он молод и восторженно восхищался людьми. С юным простосердечием и благородством он непоколебимо верил в то, что красивая женщина обязательно добра, а человек, ежедневно бывающий в доме, — преданный друг. Поэтому Буби говорил с Янку доверчиво и откровенно. Как-то целый вечер под старым орехом в Филипешть он рассказывал о белокурой девушке-скрипачке, в которую влюбился в Вене. Она руководила женской капеллой, которая, расположившись среди боскетов, играла летом на Пратере. Буби поведал ему, что часто приглашал ее вместе с родителями кататься в экипаже, что они устраивали пикники на пуховых одуванчиковых лужайках, что под сенью деревьев в золотистой солнечной сетке он просил ее распустить волосы. В силу воспитания уделом Буби сделалась лелеемая всем дворянским сословием привычка превыше всего в жизни ценить красоту. И юный барон с упоением рассказывал о несказанном блаженстве касаться губами, ласкать и гладить струящийся поток золотых волос. От его рассказа, как и от него самого, веяло свежим дыханием душевной чистоты и невинности, что и очаровало пожилых доброжелательных венцев, но, возможно, не мешало этом небогатой поседевшей среди житейских забот паре заглядывать и в далекое будущее, провидя для своей Мицы счастье с этим простодушным и чувствительным барчонком с берегов Дуная. Буби рассказывал, торопясь, захлебываясь, с придыханием, грассируя, как истинный аристократ, как они играли в догонялки в лесу, про звонкий смех, мимолетно сорванные поцелуи и блуждания в чаще… Урматеку слушал и ждал. Ждал рассказа о прегрешении, ждал и никак не мог дождаться. В этом возрасте сам он грешил с девушками где-нибудь под лестницей или на чердаке, гордясь славой отчаянного повесы, которая гремела по всему околотку. Но о чем бы ни рассказывал Буби, он все оставался чистым, как слеза! Как это могло быть? Янку никак не мог взять в толк. По его мнению, юноше не хватало главного, основного, сути и сока жизни: понятия о мужском достоинстве. Кровь Буби представлялась ему жиденькой розоватой водицей. Но, зная, что Буби вовсе не круглый идиот и не растяпа, Урматеку выводил, что уж больно живут они по-разному, будто на разных планетах. И пытался сравнить, какая все-таки лучше? А когда Буби вновь принялся расписывать на все лады красоту девушки, Урматеку не утерпел и спросил:

— Ну а потом-то что, господин Барбу?

— Потом? Потом мы вернулись в Вену…

— Тьфу! — плюнул с досады Урматеку.

Так вот Янку довелось узнать еще кое-что о непонятном для него таинственном мире. И из рассказов Буби он ничего не забыл, памятуя, что и это ему может когда-нибудь пригодиться. Помнил он и вечер, когда привезли рояль для Амелики. Буби в то время тянулся к Урматеку, всячески старался подружиться с ним. По молодости лет и согласно полученному воспитанию, ему и в голову не приходило, что люди могут быть в близких отношениях и даже в дружбе и не нуждаться, чтобы душа друга раскрылась во всей полноте, пренебрегая даже лучшим, что может таиться в ней. Он ощущал в Янку ту спокойную, уверенную силу, возле которой ему самому становилось хорошо. Как бы в благодарность он старался поделиться с Янку всем, что было хорошего и в нем самом. Испытав блаженство поверять другу свои любовные тайны, Буби стал приобщать его к тайнам музыки. Как-то вечером он рассказал Урматеку о гениальном и несчастном музыканте. Этот музыкант сочинял удивительные мелодии, но мрачная жизнь его от них ничуть не светлела, больше того, его постигло самое страшное несчастье, какое только может выпасть на долю музыканта, — он оглох. Жил он и умер когда-то давным-давно в Вене. Урматеку позабыл его имя. Однако запомнил, что после его смерти, — так рассказывал Буби, — когда толпы людей двинулись к кладбищу, разразилась ужасная гроза, гремел гром, сверкали молнии и мчались разорванные в клочья тучи. Урматеку расчувствовался до глубины души, умиленно думая, до чего прекрасно все-таки знать, что в мире существуют подобные чудеса. Рассказ он не только не позабыл, но и черпал в нем утешение, когда чувствовал себя из рук вон плохо, и втайне гордился им, когда, сидя во главе стола, отрывисто наставлял на ум «энтих», слушавших его с восхищением, выпуча глаза. Амелике же он рассказывал эту историю как укор, замечая, что она чурается занятий музыкой. И с деликатностью ставил ей в пример самого себя, упоминая и о своей невеликой образованности, и о плодотворной любознательности, благодаря которой сумел постичь много полезного на протяжении своего тяжелого жизненного пути. А Буби, рассказав эту трогательную историю, заиграл на рояле, надо думать, сочинения этого музыканта. Урматеку сидел, как сидел, бывало, в доме домницы Наталии, полном чечеток и соловьев, и терпеливо ждал, когда кончится музыка. Что он мог поделать, если не брала его за душу эта музыка! Ожидание было для него почти таким же долгим и мучительным, как жизнь музыканта в печальной истории Буби. Вот на пальцы Буби ему и впрямь было интересно смотреть, он и смотрел… А теперь посмотрит, каким стал этот путешественник…

Ниточка воспоминаний Урматеку отозвалась в Журубице едва ощутимой дрожью и каким-то смутным томлением. Все, о чем не рассказывал Янку, все, что так и осталось в тени, засветилось для нее надеждой, суля ответ на те порывы, что мучили ее в часы тревог и волнений.

Приехав в Джурджу незадолго до прибытия парохода, они, согласно тщательно продуманному Урматеку плану, разлучились, хотя и не без легкого неудовольствия Журубицы. Не зная в точности, чего ему ждать, Янку почел за лучшее отправиться одному встречать молодого барона. Журубицу он оставил на террасе захудалого кафе неподалеку от пристани, откуда сквозь ветви ветел виднелся болгарский берег. Журубице до сих пор еще не доводилось сидеть в одиночестве на террасе кофейни и видеть вдобавок перед собой чужую страну. При одной мысли об этом у нее кружилась голова. Душа ее будто распахнулась, расширилась, смутную тоску потеснила тревога. Тесная оболочка смирения и благоразумия, в которой она, как в тюрьме, жила много лет, неожиданно расползлась. При виде каменистой полоски противоположного берега воображение ее вдруг вспыхнуло, подстрекая на безрассудства ради любви и богатства. Дерзко воспарив на безудержных крыльях мечты, она приостановилась на миг, оглянувшись назад, на землю, на свою повседневную жизнь, к которой ей придется вернуться уже сегодня вечером. Увидела кривой домишко, полупьяного скотину-мужа и снование челноком туда и обратно по одной и той же дорожке от дома к Янку, от Янку к дому в дождь, в снег, в зной. И тут она почувствовала такую нестерпимую ненависть, что готова была убежать куда глаза глядят! В таком состоянии женщина готова на все, лишь бы убежать от самой себя и опостылевшей ей жизни. Частью этой бесцветной, известной ей до мельчайших мелочей и донельзя наскучившей жизни был и Урматеку, стареющий, властный, неуравновешенный. Она поняла, что утренняя ее радость при отъезде была всего лишь каплей того ливня, который она на себя призывала. И вновь она полетела на крыльях своих мечтаний, лаская взором даль, словно отыскивая в ней кого-то.

За это время Урматеку успел дойти до пристани. Он стоял теперь у сходней, ожидая парохода. Дунай после снежной зимы был полноводный, мутный. Посреди реки то и дело вздымался могучий водяной гребень и яростно устремлялся к берегу. От стремнины реки до берега добегали только мелкие слабенькие волны, которые и умирали, выползая на песок. Тихо покачивался понтон. И глаза, привыкшие к каменной неподвижности холмов и полей, хотя и уставали от беспокойных волн, все-таки не могли от них оторваться. На этих прыгающих волнах Янку вдруг приметил что-то непонятное, отдаленно похожее на разломанную бочку с торчащими обручами. Он никак не мог толком рассмотреть, что же это такое, белесое и как будто рваное. Когда загадочная бочка подплыла поближе, Урматеку разглядел, что это дохлая корова, вокруг которой пенились бурунчики. Грудь у нее сгнила и прорвалась, торчали одни только ребра. Славный своею вкусной водой, любовно воспетый в песнях, могучий седой Дунай вызвал у Янку отвращение, как только превратился в мутную быстро бегущую воду, волокущую на себе всякую дрянь. Но Янку тут же понял, что можно им и любоваться, но смотреть тогда нужно по-иному, смотреть надо вдаль, туда, где серебро струй играет в ослепительном блеске солнца и, словно старинный почернелый корабль, виднеется неподвижный остров. Разглядывая уже эту картину, он и заметил пароход, появившийся из-за зарослей ветел. Верхняя палуба, запруженная людьми, сияла начищенной медью, и ветерок, который всегда веет над водой не сильно, но непрерывно, развевал австрийский флаг. Рассекая носом желтые волны, взбивая вокруг себя пену, пароход со сдвинутой на корму трубой проплыл мимо пристани, будто намеревался следовать дальше. Потом развернулся и, сбавив ход, остановился возле сходен, слегка покачиваясь на плещущих дунайских волнах. Сначала сошли на берег те, кто садился на ближайших пристанях: мелкие торговцы, крестьяне, тащившие с собой всякую снедь на продажу. Налетевшие грузчики стали растаскивать с прогретой паровыми котлами палубы корзины с черешней, овощами, яйцами, брынзой. В воздухе поплыл тяжелый запах перегоревшего машинного масла. Сошедшая на берег толпа бросилась к крестьянским подводам и нескольким обшарпанным пролеткам, которые рады были отвезти вновь прибывших в город. На пароходе уже почти никого не оставалось из тех, кто должен был сойти в Джурджу, когда Урматеку узнал Буби, стоявшего возле капитанского мостика. Он пополнел, отпустил длинные рыжеватые усы, стал носить золотые очки. Держа в руках пелерину серого цвета, он указывал парню-носильщику на несколько сундуков и кожаных чемоданов, которые нужно было снести на берег. Янку поспешил приветствовать его. Молодой человек ответил радостно, хотя и несколько рассеянно, как это бывает с путешественниками, вернувшимися наконец домой, но все еще продолжающими жить дорожной жизнью, нить которой порвать не так-то легко. Как только все, кто плыл до Джурджу, оказались на берегу, пароход поплыл дальше. Среди внезапно наступившей тишины под палящими лучами солнца на пристани среди багажа молча стояли два человека. Янку исподтишка присматривался с любопытством к молодому барону. Ему хотелось знать, каким он стал с возрастом. Перед ним стоял вполне взрослый человек, а это имело весьма важное значение для Янку, думавшего о том, как поведет себя молодой барон, какие у него замыслы и не изменится ли коренным образом вся жизнь старого барона. Одним словом, он хотел бы знать, теряет или выигрывает он с приездом Буби. Неожиданный облик новоприбывшего несколько обеспокоил его. Уже не было былой неловкой суетливости, смущенных вопросительных взглядов, когда мальчик как бы испрашивал одобрения или помощи. Плавные, округлые жесты говорили о том, что молодой человек вполне уверен в себе, и, возможно, свидетельствовали о воле, пока еще неведомой Янку.

Предложение пойти пообедать прервало затянувшееся молчание. По дороге к маленькому ресторанчику, расположенному на окраине города под развесистыми ветлами, Буби расспрашивал об отце, дяде Штефане, домнице Наталии, всегда вызывавшей его восхищение и почти сыновнюю любовь. Перед тем как сесть за стол, Янку решил осторожно выяснить отношения. Все еще стоя, он весьма вежливо спросил:

— Со мною, господин барон, невестка! У нее тут в городе родственник, вот я и взял ее с собой. Можно и ей пообедать вместе с нами?

— Да, конечно, да! Пригласи ее!

Урматеку показалось, что быстрая и весьма живая реакция Буби о чем-то говорит.

Когда Буби и Журубица оказались друг перед другом, оба некоторое время смотрели куда-то вдаль, через плечо. Но Янку все оценил с первого взгляда. Сели за стол. На обед заказали все самое свежее: рыбу и фрукты. Подали подрумянившуюся мамалыгу, аппетитная корочка на которой, казалось, запекалась прямо на глазах у гостей. Яичница плавала в масле, желтки прямо-таки сияли среди свернувшегося белка. У серебристых судаков мясо само отделялось от костей. Сдобренное лимонным соком, оно хранило еще прохладу речных заводей. Охлажденные бокалы запотели, а сочные, блестящие вишни, связанные за черешки в небольшие букетики, лежали на крупных кусках льда. Буби, снявший очки, время от времени останавливал близорукий взгляд на молодой женщине и что-то говорил о великолепной кухне, о том, как он соскучился по подобной еде, и выражал надежду, что приготовленные руками Журубицы все эти яства окажутся еще вкуснее. Журубица улыбалась, краснела и молчала. С самого начала обеда ждала она подходящего момента, чтобы сказать что-то значительное. Но она стеснялась мужчин, не доверяла и сама себе, опасаясь, что не сможет сказать чего-либо умного и значительного; Урматеку, все время державший ухо востро, не спускал с нее глаз. Говорил он мало, зато был весь внимание. Вдруг Буби попросил себе «теллер»[8]. Слово это взволновало Урматеку, он будто напал на след того, кого все время искал. Когда-то он то и дело слышал это слово, кто-то постоянно употреблял его, но вот кто именно — Урматеку забыл. Полагая, что вспомнить необходимо именно сейчас, он несколько раз повторил про себя «теллер, теллер», пытаясь разглядеть мерещившийся ему словно сквозь туманную завесу образ. Ненужное отсеется, нужное проявится, — следуя этому правилу, он перебирал в памяти различные лица, как вдруг перед его мысленным взором возник «Индюк». Действительно, Иоаким Дородан так и дожил до старости, ни разу не сказав по человечески «тарелка», только «теллер» да «теллер». Урматеку мысленно поставил Буби и Дородана рядом и сумрачная тень набежала на его лицо. Старинная ненависть, вновь возникшая настороженность, а главное — неизвестность лишили его покоя. На деле изощренные его подозрения были вовсе неосновательны. Янку забыл, что в Вене жил — умер он совсем недавно — старик Думитраке Барбу, дядюшка Буби. От этого-то Думитраке, человека образованного, который в молодости увлекался политикой, а в Австрию попал, убегая от холеры, и воспринял Буби не только любовь к сочному разговорному языку, на котором сам Думитраке, стремясь на чужбине к чистоте и правильности речи, уже не разговаривал, но и сердечное влечение к простым людям и родной стране. Вернувшись на родину, Буби с особым трепетом воспринимал каждую самую ничтожную мелочь. Умиление, завладевшее им с того самого мига, как только он ступил на родную землю, переполняло его восторженным любопытством ко всему, что бы только он не увидел, а это, в свою очередь, вызывало только недоумение Урматеку и Журубицы, не видевших никаких оснований для такой пламенной любви к окружающей их привычной румынской скудости. Но сколь ни был уныл пейзаж и какой ветхой ни выглядела корчма, восторженность Буби все возрастала. Подогревалась она не только тем, что он видел вокруг себя, но и воспоминаниями детства и рассказами дядюшки Думитраке, которые тот бережно пронес сквозь всю свою жизнь. Легкая завеса временного отчуждения от родины готова была вот-вот раздвинуться. Вновь оказавшись словно в кругу старинных друзей, Буби тепло говорил о людях и разных вещах. Был он православным и, ступив на родную землю, почувствовал, как им овладело благочестие. Среди вопросов, которыми он так и сыпал, — о старых слугах и о доме, — был вопрос и о старинной фамильной иконе, которая так ему правилась, висевшей в церкви Оларь.

Урматеку не знал, что ему и ответить. Церкви его никогда не занимали. Мысленно он отождествлял их с кладбищем. А все, что напоминало ему о смерти, пугало его, начиная от страстного четверга и кончая самым обычным колокольным звоном, который тремя медленными ударами возвещал о том, что кто-то в околотке умер, омрачая этим послеобеденный отдых. Его стремление во что бы то ни стало отстраняться от всего печального и грустного заставляло его порой вести себя чрезвычайно странно. Например, он уверял, что завещает похоронить себя со стаканом вина в изголовье, повелит, чтобы на похоронах у него лэутары играли непотребные песни. Когда случалось, что обстоятельства вынуждали его зайти в дом, где находился покойник, он отказывался проститься с умершим, непрерывно смеялся и отпускал непристойные шутки.

На этот раз от ответа на вопрос Буби избавила его Журубица. Как всякая многогрешная женщина, знающая, что признаваться в прегрешениях можно только богу, который «всем внимает и ни о чем не болтает», как она сама говорила, Катушка часто преклоняла колени в бухарестских церквах, предпочитая особенно чтимые среди верующих. Церковь Оларь была из тех, куда она наведывалась регулярно. Хорошо представляя саму церковь, Журубица не знала, о какой именно иконе идет речь, и заговорила наугад, стараясь сделать приятное молодому барону. Говорила она тепло, с чувством, хотя и не упоминала ничего конкретного. Она двигалась на ощупь, лавируя с деликатной осмотрительностью. Пыл, который она давно уже сдерживала, нашел-таки себе выход. Бросая на Буби настойчивые взгляды, вспыхивающие блестками бессознательной радости от их встречи и ее тайных чаяний, Журубица вкладывала весь свой пыл в торопливо бегущие слова, описывая опасения, надежды и упования своих молений перед этой иконой. Урматеку слушал, не узнавал ее и изумлялся, а молодой человек ощущал ответный жар и волнение. Откровения Журубицы будили в молодом бароне, воспринимавшем ее слова как откровения, сердечный трепет и радость, он чувствовал: вместе со светлым воздухом, трепещущим вокруг ее разгоряченного полуденным солнцем лица, наплывает на него и иное чувство. Лукавая подмена женского духовным не была замечена Буби. Доверившись искренности Журубицы, он ощущал редкостное и утонченное блаженство. И хотя было совершенно ясно, что она не знает их семейной иконы, Буби чувствовал в этой женщине родственную трепетную душу. Фамильной иконой рода Барбу был Спас, и перед последним отъездом за границу Буби собственноручно отдал ее на сохранение в церковь Оларь.

Однако неуверенность Журубицы, ее обтекаемые слова, ее взгляды в какой-то миг все-таки смутили недоверием сердце Буби. Он заподозрил, что эта женщина, не представляя их фамильной иконы, просто затеяла игру, и эта догадка омрачила его восторженность. Дружба Буби с Урматеку возобновилась, хотя теперь Буби видел Янку гораздо яснее и отчетливее, впрочем не до конца, как в силу своего характера, так и в силу восторженного состояния, в котором находился. В поезде он жадно смотрел в окно, и проплывающие мимо картины отвлекали Буби от того, чем настоятельно хотели занять его спутник и спутница. Урматеку во что бы то ни стало хотелось узнать, что думает Буби об имении и хозяйстве, а Журубица ждала от него знаков внимания, подтверждающих, что она пленила его. Когда к вечеру они прибыли в Бухарест, ни для кого из них не наступило никакой ясности. Проводив Буби с вокзала и возвращаясь домой, Урматеку с Журубицей сидели в коляске, отодвинувшись друг от друга. Оба молчали всю дорогу, чувствуя, что, если один из них произнесет хоть слово, они поссорятся.

VII

Когда Урматеку, высадив Журубицу, добрался наконец до дому, уже стемнело. Его чрезвычайно удивило, что железные ворота были распахнуты, а посреди двора чернела огромная лужа, свидетельствуя вовсе не о прошедшем дожде, а о возмутительном беспорядке. Дом стоял темный, будто вымерший, хотя было не так уж и поздно. Только в глубине, там, где была комната Лефтерикэ, светился слабый огонек. Несколько соседок жалось возле ворот, перешептываясь между собой. Одна из них, узнав в потемках Урматеку, осторожно подошла к нему:

— Вы это будете господин Янку? Уж такое вам счастье, такое счастье, — начала она, желая завязать разговор.

Урматеку был в полном недоумении, он молчал, ничего не понимая. Старуха, узнав, что его не было целый день дома, с удовольствием принялась докладывать, что произошло в его отсутствие.

Рассказала, что утром, часов этак в десять, домнишоара Амелика зачем-то полезла на чердак. А чердак возьми да и загорись, только — вот беда — запамятовала соседка: то ли от фонаря, то ли от свечки. А за ним заполыхал и весь дом. Не дослушав рассказа, Урматеку ринулся во двор. Ветерок принес из темноты кислый запах пожарища.

— Мица! Мица! Лефтерикэ! — закричал он оглушительно. — Что у вас такое? Вы что, вымерли все?

На крик отдаленным приглушенным лаем отозвались одни собаки, видно, запертые в сарай. Янку звал, кричал и никак не мог проникнуть в дом, потому что крыльцо было чем-то завалено, а чем — разглядеть в темноте было невозможно. Вдруг на шумные его призывы отозвался тихий шепот: «Тсс, не кричи ты так, ради бога!» Рядом с ним стояла кукоана Мица.

— Пойдем, а то еще соседей всех перебудишь. — Скорбный голос ее был тверд и ровен. Повелительный тон жены еще больше раздражил и напугал Янку. В наступившей тишине жена взяла его за руку и отвела в дом.

Когда при свете лампы Урматеку разглядел, что делается у него в доме, он чуть было не завыл от горя.

— Да, мы горели, — отчетливо и ровно сказала Мица, — Провалился чердак… Не весь, и то хорошо. Погоди сходить с ума. Это еще не самое страшное.

— А что еще? — боязливо спросил он.

— Амелика сломала ногу, а Лефтерикэ погиб.

Суровое лицо кукоаны Мицы исказила гримаса: было непонятно, плачет она или смеется. Из глаз ее хлынули слезы, из груди вырвался глубокий стон, и суровая стойкая женщина стала от горя беспомощней ребенка.

Урматеку показалось, что враги сомкнулись вокруг него плотным кольцом. Ему хотелось заорать, напугать всех до смерти, как обычно он поступал, но пугать было некого. Он был один, он сам должен был все принять на себя, смириться и подчиниться. Все сказанное ему кукоаной Мицей тяжелыми жерновами ворочалось у него в мозгу. Нет, ни к чему подобному он готов не был. Вдруг он вспомнил про Амелику и завопил, словно пытался отомстить хотя бы тишине:

— Доченька моя! Где она? Что с ней?!

Кукоана Мица молча кивнула головой на дверь.

В комнате возле Амелики собрались все родственники, шепотом обсуждая случившееся. Увидев Урматеку, все замолчали, а Амелика закрыла глаза.

— Что с тобой, родная моя? — спросил Урматеку, тяжелыми шагами подходя к постели.

При виде бледной молчаливой дочери, обложенной подушками и неподвижно лежащей под одеялом, на глаза у него навернулись слезы. Он протянул руку, чтобы погладить ее по голове, но Амелика отвернулась лицом к стене и застонала. Урматеку застыл с протянутой рукой. Несчастья прибывали, как вода в половодье. Обведя глазами всех «энтих», заполнивших его дом, он чуть было не завопил и не набросился на них с кулаками. Но совладал с собой. Так же тяжело ступая, прошел он следом за женой в соседнюю комнату. Кукоана Мица поведала ему, что приезжал доктор, сделал все, что нужно, придет завтра, посмотрит, как идут дела, и если плохо, сказал он, то уж никак не по его вине. И еще пожал плечами, — добавила кукоана Мица. Слова эти для Урматеку были последней каплей. В голове у него помутилось, и вся его ярость, горе и гнев вылились наружу. Воздев руки к небу, он жаловался, негодовал, проклинал. Жаловался, что дочь его страдает, негодовал, что она холодна к нему, проклинал врача, не обнадежившего их полным выздоровлением.

— Если не вылечит, застрелю, как собаку! И сам застрелюсь! — рычал Янку в отчаянии.

Кукоана Мица никогда не одобряла ни угроз, ни брани и теперь пристально смотрела на мужа, будто видела его впервые. А Урматеку исходил проклятиями, давился бранью и пустыми, бесполезными угрозами, привыкнув так избывать свое горе. Кукоана кротко ждала, когда он успокоится и образумится. Мало-помалу Янку утих и догадался, что жена чего-то ждет от него. Еще миг — и удивление окончательно вытеснило негодование. Он был поражен, что кто-то, помимо него, нуждается в утешении и утешителем, оказывается, должен быть он, Янку, хотя он-то непоколебимо был уверен, что страдает и горюет на этом белом свете только он один. Все-таки, трезво взглянув на вещи, он рассудил, что не совсем прав, сел рядом с женой и вздохнул:

— Все обрушилось на нас, Мица, разом! Как же это произошло?

Жена рассказала, что чердак загорелся и впрямь по неосторожности Амелики, что на ее крики даже с места никто не двинулся, один Лефтерикэ отважился броситься ей на помощь. Он кинулся в огонь, вытащил девушку, столкнул вниз по лестнице — и так ее спас. Падая, Амелика сломала бедро. А Лефтерикэ замешкался. Он искал одну вещицу, ему дали ее когда-то на сохранение, и он окрестил ее, сам не зная почему — «колыбелькой Наполеона». Это была половинка большого фарфорового яйца, на краю которого прилепились два ангелочка. Ее выкинула домница Наталия вместе с цветами, которые прислал ей неведомый поклонник, но Урматеку подобрал ее. Потом и Янку избавился от безделушки, отдав ее Лефтерикэ, потому что ее стала клянчить Журубица. Чем украсило воображение Лефтерикэ это яйцо с ангелочками и что он думал про французского императора — этого никто не знал. Ведомо было лишь одно, что он очень дорожил этим яйцом и, боясь, как бы Журубица не отняла его, спрятал на чердаке. Лефтерикэ лихорадочно искал это фарфоровое яйцо до тех пор, пока обгоревшая с одного конца толстая балка не рухнула на него. Когда наверх забрались пожарники и потушили пожар, они нашли Лефтерикэ. Он еще дышал, но был без сознания. Перед заходом солнца он скончался, никого не узнавая и не вымолвив ни слова. Хотя он не приходил в сознание, было видно, что страдал он жестоко. Тут кукоана Мица встала и, снова взяв Янку за руку, молча пошла к дверям. Урматеку не осмелился противиться ей. Они прошли по застекленной галерее, поднялись на несколько ступенек и оказались в комнате Лефтерикэ, куда раньше Янку ни разу не заходил. Это была маленькая каморка, и чувствовалось в ней как бы женское присутствие. Расшатанные стулья были обиты пестрой тканью, комод уставлен множеством безделушек, оба зеркала украшены шелковыми бантами, на кровати широкий крахмальный подзор. Безделушки на комоде — грошовые, бросовые: старые крашеные яйца, стаканчик из каменной соли — память о местечке Окнеле-де-ла-Слэник, жестяной поднос с картинками, какими торгуют на самом захудалом базаре. Горела свеча, и слегка колыхалась перед распахнутым окном белая, чистая, хотя и дешевая занавеска.

Урматеку остановился на пороге. Кукоана Мица преклонила колени возле кровати. Лефтерикэ, который всю свою жизнь прожил тише воды ниже травы, лежал на кровати и улыбался. Рот и глаза его были приоткрыты, а от сгоревшей бороды осталась только черная тень; лицо как бы уменьшилось, и в нем появилось что-то кроличье. Весь он будто усох, и черный костюм его стал ему несказанно велик — руки тонули в широких рукавах, скрывших ожоги. Беспорядок в комнате говорил о несчастье: открытые аптечные пузырьки, упавшие на пол ножницы, чайная ложка… Вещи, стронутые со своих мест дуновением смерти. Цветущая ветка сирени скрывала огромный ожог на щеке. Тяжелая синяя муха, с гуденьем летавшая по комнате, все время садилась на лоб покойника и ползла потом по носу к губам. Глядя на нее, Урматеку всякий раз невольно подносил к лицу руку и чесал нос, словно его щекотали. Кукоана Мица относилась ко многому, что случалось в жизни, просто и покорно. Эти трагические обстоятельства она тоже склонна была принять и с ними примириться. Однако смерть брата так подействовала на нее и настолько заставила проникнуться его несчастной участью, что, сама того не желая, она прошептала сухим шелестящим голосом, глядя на мужа красными от слез глазами:

— Сколько ты обижал его, Янку, пока он был жив!..

Урматеку молча удалился: именно это сейчас и мучило его самого. Собственные его слова, только сказанные Мицей возле покойника, его напутали. Он вышел во двор, в темноту и принялся ходить, глубоко дыша. Часу не прошло, как он вернулся домой, а сколько на него обрушилось бед, о которых он и думать не думал. Справа и слева чернели, как тени, низкие соседские домишки, и Урматеку желал их обитателям тех же несчастий, которые свалились на его голову. Не из личной неприязни — он и не знал никого из них, — просто ему досаждал их спокойный сон. Сам он чувствовал, что в эту ночь ему не заснуть. Тихонько поднявшись на крыльцо, он позвал жену, дал ей денег на завтрашние расходы и умолк. Ему было стыдно.

— Хочешь уйти? Иди, все равно ты мне не в помощь, — проговорила Мица, — я и одна справлюсь.

Урматеку обрадовался, словно ему отпустили грех.

Не успел он выйти за ворота, как на душе у него сразу стало легче. Улица отходила ко сну. Прохожие были редки. На стульях перед калитками еще сидели старухи и о чем-то судачили. Набегал легкий ветерок и заставлял шелестеть тополя. Сладкий цветочный запах поднимался к небу, прямо к мерцающим в синеве звездам. Урматеку шел медленно, чувствуя, как с каждым шагом спадает с его плеч гнетущая тяжесть. Стоило ему отвлечься, рассеяться — и он забывал обо всем. Так было всю жизнь. И теперь, когда он шагал по улице, мысли его потекли совсем по другому руслу. Денег на похороны Лефтерикэ даст он не жалея, пусть похоронят как следует. Дом он отремонтирует, да еще и расширит, слава богу, не обеднеют, потому как, того гляди, еще несколько комнат понадобится, а вот нога Амелики… Здесь, как говорится, дело ясное, что дело темное. Но и тут Урматеку быстро утешился: Мица не волнуется, а ведь это она говорила с доктором, к тому же еще целый день впереди до того, как все выяснится. А за день мало ли что случится? Одно он решил твердо: в пансион она больше не пойдет. Хватит ей мучиться. А обучить он ее и дома обучит. Не сегодня-завтра о замужестве надо думать. Мало-помалу Урматеку вновь почувствовал себя уверенным и сильным. И по мере того, как росла в нем уверенность, Урматеку посреди пустынной и темной улицы стал потихоньку пробовать голос, будто собираясь обругать кого или отдать приказание. Все, что еще несколько минут назад казалось тяжким и невыносимым, сделалось вдруг легким и обыденным. Уверенности своей он обрадовался, а когда все представилось ему ясным и понятным, он даже возгордился собой и своим умом. «Вот что значит голова на плечах!» — произнес он вполголоса. Ему необходимо было услышать голос, будто похвалил его какой-нибудь сторонний человек.

Стучась в двери Журубицы, он и думать забыл обо всех несчастьях, что обрушились на него с тех пор, как он успел вернуться из своего путешествия, словно произошли они давным-давно. Новой ему казалась только его любовь, которая, на удивление, длилась уже столько времени. Урматеку постучал, и не раз, прежде чем Журубица ему открыла.

— Я чувствовала, что ты придешь, — покорно проговорила она.

Журубица обо всем уже знала от служанки. Тудорикэ ее, уже сильно накачавшись, отправился на дежурство.

Урматеку с порога заключил свою возлюбленную в объятия и принялся жадно целовать. Потом они перешли в гостиную. Журубица еще не ложилась. На столе квадратом лежали карты, она раскладывала пасьянс. Сласти, недокуренные сигареты говорили, что она скучала. При мысли, что Журубица ждала его, Урматеку и вовсе растаял, Он снова обнял ее, целуя затылок и пахнущие лавандой волосы. Она, как всегда, не противилась. Но если бы Янку мог перехватить ее взгляд, блуждавший по комнате в поисках того, кого здесь не было, Янку удивился бы. Его бы явно задело и то тоскливое равнодушие, которое застыло в ее черных глазах.

Урматеку решил устроить Лефтерикэ пышные похороны, возможно, в знак признательности, что самую страшную беду тот принял на себя. На следующий день, уверившись, что Амелика поправится и даже не будет хромать, он с новым приливом самодовольства, воздавая хвалы собственной дальновидности, отправился выполнять данное себе обещание. Поутру, вернувшись домой, он сперва, как обычно, долго занимался туалетом. При свете дня следы пожара не так раздражали его. Даже покойник, лежавший в задней комнате, его не тревожил. Не спеша совершал он обряд одевания, покрикивая на слуг, посылая за кукоаной Мицей, чтобы нашла ему запонку, бранясь во все горло, баламутя всех вокруг себя и отпуская шуточки, будто ничего и не произошло. Около полудня он вышел из дома. Решив ехать, он окликнул первого извозчика, который появился на улице. Извозчик с ним поздоровался: «Целую ручку, господин Янку!» — «Здорово, парень!» — отозвался Урматеку. Это маленькое событие доставило ему громадное удовольствие. Он был горд и не упускал случая упомянуть об этом: мол, в Бухаресте его знают поголовно все извозчики, музыканты и кельнеры! Урматеку постоял немного, разглядывая лошадей. Указал извозчику, что одна лошадь у него засекается, но похвалил за то, что вычищены обе до блеска. Садясь в пролетку, он задержался на подножке, накренив весь экипаж своей тяжестью. Усевшись посередине мягкого сиденья, он широко расставил ноги и положил на колени трость, которой давал указания кучеру, касаясь набалдашником его плеча. Пролетка покачивалась, Янку с удовольствием поглядывал на прохожих. Солнце уже припекло. Поворачивая с одной улицы на другую, Янку радовался знакомому, привычному Бухаресту, будто видел его после долгого отсутствия. Да и не мудрено, — сперва широкие дунайские раздолья, заросли ивняка, желтые пенистые волны, потом неожиданно страшная ночь, лужи, грязь, опрокинутая мебель, кислый запах горелого, да еще покойник — все это, вторгнувшись в его жизнь, показалось долгим-предолгим странствием, из которого он теперь как бы возвращался. Как у всякого человека, привязанного к родному городу, у Урматеку были в Бухаресте свои излюбленные уголки и улицы. Больше всего он любил окраину, понемногу обраставшую новенькими домами, вроде тех, что встречались у Извора, вдоль Подул Гырлей вплоть до Пьяца Маре. Дома эти были в один, много в два этажа, с островерхими крылечками, без всяких палисадников. На углу окраинной улочки чаще всего торчала какая-нибудь бакалейная лавка, на которой Урматеку непременно задерживал любовный взор. Вспоминая о прошлом, вдыхал он запах дешевого вина, мыла и подсолнечного масла. Ему нравились выстроившиеся возле дверей бочки. Одобрительно поглядывал он и на витрины, украшенные, как положено на окраинах Бухареста, плотным строем бутылок в красных, синих и желтых обертках, среди которых для освещения пристраивали карбидную лампу. У дверей новых домов часто поблескивали таблички: адвокат, врач, дантист. Строили их чаще всего евреи, которые, разбогатев, охотно расставались с огороженными дворами и ведущей к дому аллейкой из виноградных лоз и переезжали в дома, построенные на европейский лад. Урматеку ни за что на свете не поселился бы в таком доме, но его практическая сметка подсказывала, что благодаря этим домам разрастается не только город, но и зарождается новая жизнь — сложных торговых сделок и крупных финансовых операций. А это ему было по нраву. Он, как и Амелика, любил городские улицы, особенно торговые, мощенные камнем, со множеством лавок, пестрых витрин и вывесок. Лично для себя им обоим хватало пространства собственного двора да пустыря по соседству, а чтобы полюбоваться — садов за чертой города, с липами и ореховыми деревьями, где галдели обычно какие-то бродяги и спали мертвецким сном пьяницы, и еще волнистых полей, которые простирались за этими садами, спускаясь в лощину с продолговатым прудом, заросшим камышом и кувшинками.

Но кроме этого мира — мира родного города с излюбленными улицами и переулками, вмещавшего всю его жизнь целиком, был у Урматеку и другой, домашний мирок с немногочисленными вещицами, которые он ценил. В столовой, например, это были развешанные по стенам старинные фаянсовые тарелки с рыбами, куропатками и ланями, в гостиной — вазы для цветов и дубовые угольные этажерки с фарфоровыми вставочками, на которых были изображены немецкие готические башни. К таким вещам принадлежали и оловянные кружки с крышками, неисправные часы, поддерживаемые двумя мраморными конями, турецкий столик черного дерева, инкрустированный слоновой костью. Все это были подарки старого барона или вещи, обреченные на выброс, которые Урматеку подобрал, чтобы зря не пропадали. Из тех, кто жил или бывал в доме Урматеку, никто этих вещей даже не замечал, потому как не умел их ценить. Жизнь дома, да и самого Урматеку, по сути дела, в этих вещах не нуждалась. По-настоящему его вещами, его настоящей собственностью была в первую очередь одежда, потом деньги, в особенности золотые монеты, часы и кольцо. Пределом мечтании Янку была трость с серебряным набалдашником и монограммой, плетка-четыреххвостка и гитара, из которой он умел извлекать один-единственный аккорд. В своей привязанности к немногому в этом набитом всяческими вещами доме Янку сходился со своей женой и дочерью, которые банкам с маринадами и соленьями отдавали души и забот куда больше, чем рюмкам и коврам. Всех их привлекала жизнь деятельная, непосредственная, приносящая радость сегодня. Потому-то у них в доме и находила себе приют всякого рода живность. Вдоль застекленной галереи висели клетки с перепелами, щеглами и чечетками, по двору расхаживала всевозможная домашняя птица — вплоть до польских уток и хохлатых кур. Словом, это было царство пернатых, но еще и собак и кошек. Но Урматеку в своих тайных помыслах мечтал о расширении двора. Его заветнейшим желанием была конюшня для еще одной пары лошадей, отсутствие которой заставляло его жестоко страдать.

Книг в доме Урматеку не водилось, в кабинете хозяина стояли лишь папки с делами. Все в доме, а кукоана Мица и Амелика в особенности, знали, что в этих папках прячутся всякого рода бумаги, которые Янку своим искусством превращает в богатство. В чем состоит это искусство, они толком не понимали, но чувствовали, что оно невероятно сложное, могучее и таинственное. Поэтому к деловым папкам все в доме относились с величайшим почтением. Их аккуратно расставляли по местам, стирали с них пыль — в общем, хранили не так, как в архиве, а как в жилом доме. Амелика, заботившаяся о них вместе с Лефтерикэ, привыкла считать, что папки эти как бы юридическое лицо всех людей, какие бывали у них в доме. Все их друзья являлись вместе с тем и тяжущимися сторонами и рано или поздно становились клиентами Урматеку. При виде знакомого человека у Амелики перед глазами возникала папка заведенного на него дела. Она видела ее цвет, почерк, каким написана фамилия, слышала шелест продолговатых листов, испещренных фиолетовыми строчками, толкующими всегда только о погонах земли, соседних владениях, под которыми внизу стояла неразборчивая писарская закорючка. Все искусство Урматеку состояло в том, что он, работавший архивариусом, а потом судебным исполнителем, умел следить за проходящими бумагами и не терять из виду ни одну бумажонку среди чудовищного нагромождения документов. Самое малое упущение противника становилось его победой. Этой въедливостью он привлек внимание барона, ею привязал его к себе, с ее помощью составил свое счастье. Всем удачам на жизненном своем пути он обязан был своему таланту. Не мудрено, что он и впрямь чувствовал себя творцом собственного счастья, гордо сознавая, что обязан всем только самому себе. Успех следовал за успехом, жизнь текла размеренно и плавно и казалась ему неуклонным подъемом в гору, куда он уверенно шел сам, увлекая за собой еще и родственников. Покуда Урматеку чувствовал себя хозяином судьбы, он не боялся ничего! Что бы ни случилось — пожар, смерть, несчастный случай, — все можно было одолеть: немножко удачи, немножко денег — и все! А удача ему улыбалась! Несчастье с дочерью, можно сказать, миновало. Смерть лично его вообще никак не затронула!

Теперь он катил по Подул Могошоайей. Дрожки плавно покачивались, лошади бежали ровно — по всему ощущалось, как прекрасно вымощена эта неширокая, если не сказать узкая, улица, на которой люди, идущие по противоположным тротуарам, узнавали друг друга в лицо. Урматеку внимательно разглядывал прохожих. Глубоким поклоном он приветствовал солидных знакомых и прикладывал палец к полям шляпы, здороваясь с остальными. Дрожки двигались не торопясь. Мимо плыли пестрые витрины. Янку любил яркую пестроту и, как только замечал магазин готового платья или галантерею, прищуривался. Если что-то ему нравилось, он запоминал вывеску и на другой день посылал в лавочку кукоану Мицу, потому как она разбиралась в качестве товара и умела поторговаться!

Перед колокольней церкви Крецулеску, где, еще больше сузившись, улица изобиловала лавками и вывесками с иностранными именами, Урматеку вылез из дрожек и вошел в магазинчик, скользнув любопытным взглядом по витрине. Похоже было, что это лавка древностей, столько было в витрине статуэток, фигурок, табакерок, шпор, бронзовых ножей, металлических сосудов, среди которых красовалось несколько венков из бисера. Статуэтки украшали и вывеску, на которой черными буквами было выведено: «Алоиз Швайкерт. Бронзовые изделия и венки».

Урматеку толкнул дверь, звонок брякнул, возвестив о приходе покупателя. Из глубины набитой всевозможными диковинками лавки, соединенной небольшой дверью с жилыми комнатами, появился хозяин. С длинным носом, почти упирающимся ему в подбородок, он, казалось, при разговоре выписывал слова в воздухе своими энергично двигавшимися скулами. Был он сухопар и высок, с голубыми добрыми глазами. Седые волосы, прикрывая уши, подчеркивали округлость красиво очерченной головы, гордо посаженной на стройную шею, которую облегал низенький стоячий воротник, стянутый черным галстуком. Венский ремесленник Швайкерт по виду был истинный художник.

— Послушай, Ликэ, — заговорил Янку, — сегодня я к тебе как покупатель.

Тесная дружба с великодушным и сентиментальным австрийцем связывала их уже не один год. И Урматеку, подчеркивая их близость, соблюдая при этом такт и деликатность, как бы сохраняющие между ними дистанцию, перекрестил его из Алоиза в Ликэ, переделав его имя на румынский лад. Швайкерт был в молодости типографом. Потом овладел ремеслом бронзового литья. В Бухарест его привез барон Барбу, чтобы отремонтировать статуэтку, купленную в Вене и предназначенную для салона в одном из его особняков, которая прибыла с обломанными руками. Расстроенный барон затребовал кого-нибудь из мастеров, отливавших эту фигуру. Прибыл Швайкерт и припаял руки так, что даже и следов не было заметно. Потом он остался в Бухаресте. Старый постоялый двор на Подул Могошоайей, принадлежавший барону, бронзовых дел мастер превратил в лавку с квартирой. Перевез своих сестер, старых дев-близнецов, Мили и Мали, и стал заниматься торговлей. Торговал он всем, но прежде всего венками из бисера. Венки эти были его страстью, их он всегда подбирал сам, расхваливал и всем рекомендовал.

Швайкерт был человеком скромным и весьма сдержанным. Лишь за стаканом доброго вина у него развязывался язык. Тогда вовсе не нахально, но настойчиво он начинал дергать собеседника за пуговицу, чтобы привлечь его внимание. Швайкерт доказывал, какую большую роль играет он в жизни Бухареста. В этом он был глубоко убежден и гордился этим. Он утверждал, что до его приезда в Румынию столичные кладбища были похожи на сельские, и только он, Швайкерт, своими бисерными венками сделал их соответствующими уровню современного города.

— Деревья и чертополох заносятся на кладбище с поля! А покойник что приносит с собой? — патетически вопрошал он, ощущая душевный подъем. И сам же отвечал на этот вопрос. У него была целая теория о необходимости вещественного воплощения человека, его труда, стремлений и мыслей. Этим вещественным воплощением, изготовлению которого и посвятил себя бывший бронзовых дел мастер, могли быть, конечно, только венки из бисера.

— Да, Ликэ, я пришел к тебе как покупатель, проще сказать — мне нужен венок! — повторил Урматеку и спокойно уселся, будто явился с визитом.

— Кто умер, Янку? — встревожился Швайкерт.

— Лефтерикэ, бедняжка! Обгорел совсем!

— Иисус, Мария и Иосиф! — воскликнул пораженный Швайкерт по-немецки и перекрестился. — Мили и Мали! — позвал он, повернувшись к двери, ведущей в комнаты.

На пороге полутемной гостиной, где под грустной тяжестью никогда не снимавшихся серых чехлов стояла мебель в ожидании гостей, которых угощали кофе с молоком, появились сестры-близнецы. Мили и Мали перевалило уже за пятьдесят. В отличие от брата они были небольшого роста, суетливые и постоянно размахивали руками. В манерах их достоинство мешалось с запоздалой детскостью и простодушием. Выражение лица у них было почти одинаковое и на первый взгляд, когда они не суетились и не болтали, могло обмануть своим спокойствием. Локоны, выбивающиеся из-под кружевных чепчиков, множество воланов на широких черных платьях, целая россыпь украшений из черного агата: бус, браслетов, колец — придавали им романтическое изящество.

Известие о смерти Лефтерикэ поразило их. Обе семьи были в наилучших отношениях. Мили и Мали, добрые и наивные старые девы, питали наилучшие чувства как к кукоане Мице, входя в ее обширные хозяйские заботы, так и к Журубице, разделяя ее веселье. Неожиданное известие сразу нарушило монотонность их жизни. Обе забегали по лавке и с присущим всем женщинам любопытством засыпали Урматеку всевозможными вопросами на своем ломаном румынском языке. Янку отвечал, про себя гордясь тем, что так переполошил все семейство. Это как раз соответствовало тому, что он задумал. Среди ахов и охов Швайкертов его жест должен произвести особое впечатление. Австриец никогда не забудет, что именно к нему обратился Урматеку в этот душераздирающий момент, и конечно же, все они наперебой будут рассказывать кукоане Мице, как благородно вел себя ее муж. И вот, когда мгновение показалось ему наиболее подходящим, Урматеку провозгласил:

— А теперь, Ликэ, подбери бисерный венок для бедного мальчика. Он этого достоин, бедняга. Плачу, сколько бы ни стоило!

Постное лицо Швайкерта, сурово вытянутое с тех пор, как было упомянуто о смерти, вдруг осветилось улыбкой. Он одержал одну из самых блестящих побед. В своих купеческих, но чрезвычайно искренних мечтах он видел, как изысканные обычаи дворянского мирка нисходят и распространяются среди самых широких кругов румынской буржуазии, которую он благодарно любил, как любил и Урматеку со всеми его грехами. Когда они познакомились и подружились, австриец из чувства признательности и чистосердечного желания сделать доброе дело дал себе слово приложить все усилия и обтесать нового приятеля. В Янку его привлекали ум, сила воли и настойчивое стремление преуспеть, несовместимые, по мнению Швайкерта, с грубостью и разнузданными попойками, к которым был так привержен Янку. Поэтому Швайкерт и старался исподволь прививать Урматеку приличные манеры, собственные вкусы и понятия. Приобретение венка Швайкерт счел посвящением облагороженного горем Янку в дворянство и видимым результатом своих долговременных усилии.

Исполненный достоинства, мастер принес и поставил перед своим приятелем огромный венок. Тихо звякнули бисерные цветы. Это были анютины глазки, точь-в-точь как живые, темно-фиолетового цвета, который, как считал Швайкерт, лучше всего выражает печаль. Окруженное цветами, блестело выпуклое, точно лупа, стекло, под которое следовало поместить фотографию покойника. Швайкерт долго с умилением любовался венком, потом решительно передал его в руки Янку. Урматеку пощелкал пальцем по бисерным цветам, словно пробуя их на прочность, и медленно проговорил:

— Скажи мне, Ликэ, ну чем я не барин?

Швайкерт самодовольно усмехнулся. А Мали и Мили радостно замахали руками.

Поздние весенние сумерки, спускаясь с холма Филарета, застывали на берегах озера и превращались в прекрасную бухарестскую ночь. Солнце угасало, не чувствовалось даже дуновения ветерка, листья висели неподвижно, ровные линии домов постепенно превращались из ярко-огненных в угольно-черные, на город нисходил тот покой, каким отличается летний Бухарест вечером и который станет еще глубже с приходом тихой прозрачной ночи. Покоем дышало и кладбище. Погребение Лефтерикэ запоздало из-за длинной дороги, и теперь, уже в сумерках, когда закончилась церемония, присутствующие на похоронах разбрелись среди могил. Янку Урматеку стоял у ворот кладбища, опершись на трость, и курил. Из дома он отправился пешком вслед за катафалком, потом сел в пролетку, а перед самым кладбищем вылез из экипажа и опять зашагал пешком, в первом ряду, среди близких родственников. На отпевании он не присутствовал. Он беседовал со смотрителем кладбища, расспрашивая, сколько доходу приносит ему огород, который тот держал за кладбищенской оградой. Потом он осмотрел гипсовых ангелов при входе, пересчитал все арки в большой стене, вышел на дорогу к Джурджу, но из-за пыли вернулся обратно. Никогда еще похороны не казались ему такими длинными. Он бы с радостью отправился домой, да боялся кукоаны Мицы, Амелики и шушуканья за его спиной женщин. К тому же ему не хотелось портить того впечатления, какое произвел венок, возложенный от его имени. Никто, даже кукоана Мица, не ожидал, что бедный Лефтерикэ удостоится такой поистине боярской почести.

— Каков Янку! — воскликнула даже его свояченица Лина, которую за жеманство и писклявый голосок Янку прозвал «Мяу». — Что бы там ни говорили, а человек он душевный!

Слышать это Урматеку было тем более приятно, что Лина отличалась крайним прямодушием и никогда не шутила.

Наступал тихий летний вечер, и на душе у Янку воцарялись мир и покой. Свой долг он выполнил, и смерть, требовавшая соблюдения всяческих обрядов, миновала. Чувствовал он себя прекрасно! Глядя на прозрачное, как стекло, предзакатное небо, Урматеку ощущал, что завладевает им непреодолимое желание куда-то мчаться. И ему необходимо было поддаться этому желанию, дать ему выход, утомить себя до изнеможения. Все в нем бродило, словно молодое вино. Он был как муравейник, кишащий жизнью. Горели щеки, скулы покалывало, шевелились пальцы. Голову ему туманило то самое отчаянное желание махнуть на все рукой, какое охватывало его обычно по весне и утолялось попойкой.

Большая линейка, запряженная откормленными лошадьми, ожидала у ворот кладбища. На ней каретник Фриц, служащий при королевском дворце, добрый приятель Швайкерта и Урматеку, привез свое семейство на похороны Лефтерикэ.

Фрица и Ликэ Урматеку звал «добрые немцы» и, привязываясь к ним все больше и больше, охотно приглашал на обеды и ужины. Фриц был родом из Берлина. Прибыл он в Бухарест в самом начале правления Кароля I[9] в легком, высоком фургоне, до верху набитом моделями пролеток, дрожек, санок, конской упряжью и седлами. Прошло несколько лет, и по улицам Бухареста покатили всевозможные экипажи его работы, на облучках которых восседали кучера и слуги в парадных ливреях. Штефан Барбу, страстный лошадник, был с Фрицем в большой дружбе. Каких только экипажей не наизобретал для него Фриц! К примеру, для охоты он изготовил экипаж со стулом на колесиках, вращавшимся во все стороны; для долгих путешествий по имению — возок на мягких рессорах, в виде домика, надежно защищенного от пыли; а так называемая «капелла», как прозвал Штефан низкую бричку, бесшумную и удобную, в одну лошадь, с сиденьем на двоих: для барина, правившего лошадью, и цыгана-музыканта, предназначалась для путешествий при лунном свете к какой-нибудь возлюбленной. Фриц на лету схватывал боярские причуды и капризы и умел угодить им. Невысокого роста, подвижный, с чубом седых волос, нависающих надо лбом, и пышными бакенбардами на толстых румяных щеках, он легко вскакивал на облучок, несмотря на солидный живот, начинавшийся чуть ли не от подбородка. Не дурак выпить, он незаменим был на вечеринках, потому что хорошо пел. И вот линейка Фрица стояла у ворот, словно по заказу!

Первой с кладбища вышла Катушка. Черное платье делало ее еще стройнее, ручки под вуалью казались еще белее. От нее пряно и сладко пахло духами, и при жаре этот запах был тяжелым и душным. Увидев Янку, она сбилась с шага, словно испугалась чего-то. Янку это заметил. Значит, он не ошибся: Журубица его избегает. Дважды улавливал он ее недоброжелательство: один раз — в быстром взгляде, брошенном сквозь прищуренные ресницы, второй — в словах, которые едва мог разобрать, потому что они замерли у нее на губах. Но все это было так мимолетно. Урматеку и заподозрил бы что-то, но стоило ему только подойти к Журубице и приласкать ее, как все подозрения исчезали. Вот и сейчас Урматеку обнял ее за талию. А Журубица, хоть и не ожидала этого, закрыла глаза и прильнула к нему. Янку почувствовал, как пылает ее гибкое податливое тело, влажное под тонким, пряно пахнущим шелком. Желание Урматеку броситься невесть куда безоглядно сделалось нестерпимым. Он приподнял Катушку и почти бросил на линейку, приговаривая бодро и громко:

— Усаживайся! Усаживайся!

Отчаянность так и подзуживала Янку: эх, будь что будет! Подошли Тудорикэ, Швайкерт с Мили и Мали, каретник Фриц, Паулина Цехи, Иванчиу, господин Лефтер. Урматеку всех приглашал на линейку, нетерпеливо приговаривая: «Усаживайтесь!» Взгромоздившись на козлы, он взял в руки вожжи. Когда подошла Мица с Жаном, Мяу и кукоаной Тинкой, Янку весело крикнул:

— Мы поедем вперед! — и хлестнул кнутом по лошадям. Те взяли в галоп с места, и догнать их было уже невозможно.

Урматеку было стыдно перед женой, но еще противнее и тошнее было слушать жеманницу Мяу и дурацкие разглагольствования свояка. Он бежал от них. И погонял, погонял лошадей, желая утомиться, измучиться.

Линейка мчалась по пыльной, ухабистой дороге через холм Филарета. На полном ходу миновали они корчму «Серебряный нож», оставили слева здание вокзала, где перед входом зажигали тусклые фонари. Янку натягивал вожжи, удила раздирали рты лошадям, и они задирали головы и клали их друг другу на шеи. И вдруг, словно на краю пропасти, лошади как вкопанные остановились перед рестораном «Сузанна».

Под огромным сиреневым кустом, над которым сквозь трепещущую тополиную листву проглядывали звезды, молча, с печальным смирением, как и следует на поминках, накрывали стол. Все вымыли руки, словно касались покойника. Первый стакан вина был вылит на сухую землю, в честь всех усопших. Оказавшись между Катушкой, не желавшей этого, и Паулиной, Янку быстро пришел в хорошее расположение духа. Слушая, как на все лады, особенно Швайкертом, повторялось: «Посмотри, ну, что за человек!», Янку менялся на глазах: голос обрел уверенность, глаза заблестели. Паулина Цехи была от него просто в восторге. Несколько слезинок, пролитых в память о Лефтерикэ, были ею забыты, как и весь его облик, который по сравнению с тем, что она видела перед собой в образе Янку, представлялся случайным отражением на воде. Янку она не видела с того самого вечера, когда все вместе играли в лото, но не забыла его. Наоборот! Воспоминание о нем преследовало Паулину, заставляло страдать. Ее романтическая натура и запоздалые стародевические страсти превратили ее чувство в исступленный бред. Это чувство заставляло ее постоянно вспоминать о Янку, куда-то звало. Облупленные, побеленные известкой стены пансиона, деревянные, занозистые перила, мощенный булыжником двор, по которому так неприятно ходить, — все эти неудобства, от которых страдало ее слабое тело, возвращали ее к мысли о сильном мужчине. Воспоминание о вечере, проведенном в обществе Янку, было столь болезненным, что воспринималось Паулиной Цехи наравне с ее телесными страданиями, отчего Урматеку представал в почти героическом образе спасителя, с которым она уже не могла расстаться. Ее маленькие косые глазки, излучавшие доброту, и безграничную наивность, смотрели теперь пылко и бесстрашно. И все-таки тень греховности, которой так боялась Паулина, витала над этими поминками. То тут, то там вспыхивало пенье, заставляя забывать о только что погребенном Лефтерикэ. Время от времени Янку чокался с ней и шептал на ухо:

— Ведь так лучше, не правда ли, барышня? Правильно, лучше! Ну и пей на здоровье.

Потом, словно желая обнять, он брал ее руку, забытую на столе, крепко стискивал и держал так некоторое время.

Паулина с ужасом ощущала впервые в жизни несказанное счастье. Свет, который отражается на лице любой женщины в подобные минуты, скрашивал даже ее некрасивое лицо. Урматеку чувствовал, что путь к ее сердцу открыт и он может им завладеть в любое время. На Катушку, наоборот, он лишь изредка бросал косые взгляды. А та решительно не желала замечать, что творится рядом с ней. У нее вдруг нашлось много такого, что непременно нужно было рассказать уткнувшемуся в тарелку Тудорикэ. Однако Янку не желал, чтобы она так легко от него ускользнула. Когда ему начинало казаться, что Журубица и на самом деле забыла про него, он затевал громкий разговор с Паулиной. Потом вдруг задавал вопрос, обращенный к Журубице, и брал ее за руку. Катушка вздрагивала, и, высвобождая руку, вопросительно глядела на него. Поскольку такая игра продолжалась довольно долго, Журубица вместе со стулом отодвинулась от Урматеку и устало склонилась на плечо мужа.

— Не сердись! Не сердись! — зашептал, приблизившись к ней, Урматеку так, чтобы никто больше не слышал.

За столом каждый вел себя как ему заблагорассудится. Мали и Мили, не переставая жевать, перемалывали события дня. Фриц с Ликэ Швайкертом пытались затянуть песню. Тудорикэ, насытившись, дремал, не понимая, чего хочет от него жена, а Иванчиу молча продолжал закусывать. Старый Лефтер наконец открыл рот. Высказав соболезнование по поводу смерти племянника и крестника и выпив стакан вина за упокой его души, он проговорил, обводя всех остекленевшим и мутным взглядом:

— Человек как яйцо! Упадет и разобьется! Вот так!

Все сидящие за столом устали и чувствовали себя неловко. Одни не хотели, другие не решались приступать к настоящей попойке. И Фриц стеснялся затянуть песню во весь голос. Даже Урматеку чувствовал себя не в своей тарелке. Непрерывное стрекотанье двух женщин, их всплескиванье руками вывели наконец его из себя. Не сознавая, что делает, он вдруг стукнул по столу кулаком так, что тарелки подскочили и вино выплеснулось из бокалов.

— Молчать! Не спать! — крикнул он.

Все вздрогнули. После минутного замешательства гости расхохотались. Цимбалист, ожидавший за ближайшим кустом подходящего момента, заиграл старинную песню. Тяжелая полная луна поднималась из-за дома. Листья и дорожки в саду при лунном свете казались белыми.

— Вина и музыкантов! — распорядился оживившийся Янку.

Фриц решил попробовать свой голос в полную силу. Музыканты, понимая, что теперь все и начнется, столпились вокруг него и, прислушиваясь к старинной немецкой песне про лес и про любовь, подыгрывали ему на слух.

— Браво, немец! — воскликнул Урматеку, радуясь, что лед тронулся. — Иди сюда, я тебя поцелую!

Двое мужчин, держа запотевшие от холодного вина полные бокалы, долго обнимались, как бы переходя к настоящему делу.

VIII

В доме домницы Наталии кофе обыкновенно подавали в маленькую гостиную. Оттуда через распахнутые настежь двери можно было видеть все комнаты одноэтажного дома, вытянувшегося в глубь сада. Первое, что удивляло в доме, так это ощущение, будто люди не ходят, а плавают. Благодаря разостланным повсюду толстым и мягким коврам в доме стояла такая тишина, что голоса слышались совершенно отчетливо, а если закрыть глаза, то казалось, будто звучат они независимо от людей. Так же отчетливо были слышны чириканье и переговоры разных птичек, сидевших в клетках.

В гостиной висели тяжелые плюшевые занавеси. Почти под каждым креслом с золочеными изогнутыми ножками, гармонировавшими с овальными рамами, из которых смотрели портреты, лежали шкуры. По углам стояли высокие хрупкие горки деревянные и бронзовые, еле державшиеся под тяжестью всевозможных безделушек, напоминающих хозяйке либо о ком-то, либо о чем-то. Огромный, никогда не закрывавшийся рояль, заваленный нотами, стоял у стены. Тут же находилась софа с грудой шелковых подушек. Видно было, что это любимое место для чтения, потому что рядом был столик, а на нем высокая лампа с абажуром в виде матового шара, отбрасывающего по вечерам круг молочного света. Осенью, когда входные двери были распахнуты, порывы ветра приносили к порогу гостиной сухие листья, а летом с софы были видны чайные розы, что росли у крыльца.

Домница Наталия пригласила Буби на обед. Разговор складывался из рассказов и воспоминаний, как это бывает, когда после длительного отсутствия человек возвращается из тех мест, которые и остальным душевно близки. Не прерывая разговора, хозяйка и гости перешли из столовой в гостиную, где продолжалось угощение. Слуги, которых было больше, чем нужно, сменяли чашки, подносили сигары. Изобилие слуг, равно как и изобилие вещей, свидетельствовало, что кукоана Наталия вела очень сложную жизнь, блюдя множество мелких обрядов и ритуалов, придуманных, чтобы как-то скоротать долгие скучные часы одиночества.

Барон Барбу с Фантоке на руках устроился в кресле. Домница вытянулась на софе, разглядывая себя в зеркало с серебряной ручкой, в котором отражалась стареющая женщина. Буби остался стоять, оглядываясь вокруг. Наступило молчание. Только из сада доносился порой шелест летнего ветерка.

— Ну, а теперь, — обратился к сыну старый барон, продолжая играть с Фантоке, и голос его прозвучал добродушно, но и печально, — когда ты все нам рассказал про Вену, оставь меня с Наталией. Как видно, ты только этого и ждешь!

Удивленная домница отложила зеркало и вопросительно взглянула на юношу:

— Что? Вы поссорились? Так быстро? И виной тому женщина, Буби?

— У него есть мысль, домница! — ответил вместо юноши старый барон, не поднимая глаз.

— Папа преувеличивает, Таница! (Это было прозвище, оставшееся еще с раннего детства, когда Буби, желая обратиться к ней: танти Наталья, произносил Таница.) Речь идет не о мысли, а, возможно, о… совете!

— В мои-то годы, — пробормотал барон, желая прервать этот разговор, — до чего я докатился!

Домница поняла, что речь действительно идет о чем-то серьезном, поскольку во время обеда оба мужчины хранили об этом молчание, а теперь в голосе одного звучало явное раздражение, второй же держался спокойно и уверенно.

— Узнай, Натали, что я не только глупый и никчемный хозяин, но к тому же бесчеловечный и алчный! — проговорил барон скорее с детским нетерпением, чем с досадой.

— Я ничего не понимаю, Барбу! — воскликнула она. — Кто из вас будет говорить в конце концов?

— Он, будьте любезны, только он! Я буду слушать! — и барон Барбу поудобнее устроился в кресле.

Буби усмехнулся.

— Речь идет о наших владениях, Таница, то есть о папиных. Владения все еще достаточные и могли, бы приносить гораздо больше дохода, чем приносят. Я не хочу сказать, что хозяйство нужно вести на другой основе, пусть хоть управление будет упорядочено. Вот и все!

— А ты знаешь, каковы они, эти владения? — спросила Наталия.

— Да.

— Когда же ты успел узнать?

— Как только вернулся.

— Положим! А кто же тебе рассказал?

— Неня Дородан!

— Об этом я впервые слышу! — подскочил барон Барбу, спихивая с колен Фантоке. — Да как ты смел!

— Смел? — В голосе Буби проскользнула холодная нотка раздражения. — Разве я не твой сын, а Дородан разве не у нас на службе? Я его знаю с той поры, как начал себя помнить. Что тут плохого, если после столь долгого отсутствия я захотел узнать, а он мне рассказал, чем владеет мой отец?

Домница, чувствуя, чем это может кончиться, решила переменить тему разговора, полагая, что иначе ситуация может обостриться.

— А кто тебя встретил в Джурджу, Буби, когда ты приехал? Разве не Урматеку ездил тебя встречать? — спросила она, глядя на старого барона.

Барбу утвердительно кивнул головой и взглянул на сына. Юноша промолчал, словно вопрос был обращен не к нему. Подозрения Наталии усилились: Буби избегал говорить о Янку. Это ей показалось странным. Ей было известно, что несколько лет назад, когда Буби был последний раз на родине, они были в наилучших отношениях. Янку она знала за человека ловкого, который разбирается в людях и может на них влиять. Она подумала также: слишком мало времени прошло после приезда мальчика, чтобы произошло что-то и впрямь серьезное. Упорное и непонятное молчание Буби раздражило ее, Янку Урматеку ей нравился. С тех пор, как все дела барона он взял в свои руки, она тоже чувствовала себя как за каменной стеной. Содержание, назначенное ей бароном, она получала исправно, а ко всем ее просьбам и капризам Барбу стал даже снисходительнее и легко удовлетворял их. Этот Янку умел вести себя почтительно и с полуслова понимать желания женщины, совершенно чуждой ему по воспитанию. У него был дар улавливать как тонкость мгновения, так и интонации, что удивляло домницу и располагало ее к Урматеку, и вообще ей нравилось его обходительное поведение, его любовь к Амелике, которую он наивно, но страстно желал сделать благородной барышней. Все эти устоявшиеся отношения мог поломать упрямый и решительный Буби, каким его видела сейчас Наталия. Ее, естественно, удивила и сама идея, и неожиданный поступок: взять да обратиться за сведениями об отцовских владениях к Дородану, когда уже давно всем управляет Янку Урматеку. Но Буби мог и не знать, что бедный старик давно уже не у дел, получает только пенсию и даже не просит никакой другой работы. Неважно, почему Буби так поступил, но домница тонким женским чутьем угадывала, что непонимание между отцом и сыном — не просто размолвка, раздражившая барона, который еще не оценил всей серьезности того, что происходит. Домница не могла знать, что предлагал Буби, однако эти идеи, внушенные ему кем-то или выношенные им самим, знаменовали пролог к новым событиям, на пороге которых все они уже находятся. И на этот раз домница не ошиблась!

Действительно, произошло одно событие, о котором пока еще никто не знал. На следующий день после приезда теплым летним утром Буби отправился посмотреть Бухарест, по которому он соскучился. От своего дома, где ручей пересекает Подул Могошоайей, он свернул к Дымбовице, на берегу которой останавливались возы, еще с ночи прибывшие в город. Вдоль улицы на рассыпанной под ногами соломе раскинулся базар, расточавший все деревенские запахи. Корзины с легкими, прозрачными яйцами, деревянные ведра с можжевеловой настойкой, цветные, бьющие в глаза красками грубые шерстяные половики — все, что не вместилось на Большой площади, куда направлялся Буби, теперь мешало пешеходам. Справа и слева вдоль улицы высились груды всякой снеди. Тут было все: тыквы с желтыми свежими и необорванными цветками; крепкая, кирпичного цвета морковь; туго закрученные кочны капусты с росою на листьях; словно стеклянная вишня; карпы, набитые икрой, в медной чешуе и с красными кругами вокруг глаз; землистого цвета раки, пахнувшие тиной; пескари для ухи; множество корзин, затянутых сетками, в которых трепыхались и кудахтали куры, распространяя удушливый запах перьев и пыли. Из этих груд разносчики доверху наполняли свои корзины, чтобы с громкими криками, шлепая босыми ногами по мостовой, разнести товар по городу.

Буби медленно шагал среди этого изобилия, которое свидетельствовало о необычайной щедрости земли, чего в Вене, столь недавно покинутой им, нельзя было увидеть ни за какие деньги. Там вся эта красота тщательно пряталась, куда-то укрывалась.

В Вене Буби полагал, что он нашел свой путь среди извилистых тропинок сухих идей и догм, воспринятых им от коллег-иностранцев, с которыми встречался по кафе и маленькими ресторанчикам в венских народных кварталах, но теперь его живой и пылкий ум, возбужденный летней, запруженной земными плодами улицей и смутным гулом, стал, как показалось ему, набирать силу и улавливать какие-то новые жизненные связи.

Чувства, которые переполняли Буби, были совсем не те, какие обычно испытывают юноши, вернувшиеся в родные края. Родина, куда он вернулся вновь, казалась ему прекраснее, чем покинутая чужбина! Поэтому и торговое сердце Бухареста, куда он направлялся теперь мимо церкви святого Георге, радовало его не меньше, чем все остальное. Витрины маленьких, темных лавчонок, внутри которых и днем горел газовый рожок, с безвкусно нагроможденной галантереей, вызвали у него улыбку, когда он сравнивал их с венскими магазинами, и все-таки они были милы его сердцу. Буби шел по улице, жадно вглядываясь во все, что только не попадалось на глаза, и думал о своей будущности. Он не сомневался, что ожидает его великое поприще и гигантский труд, и готов был за него немедля приняться. Воображение будоражило, взбадривало его. Мечты, вывезенные из-за границы, мешались с впечатлениями от родной земли, не столь нарядной, но зато бодрой и здоровой. С радостью Буби видел простые открытые лица людей, шагавших по узкой улочке. Они охотно вступали в разговор с незнакомцем, нисколько не чинясь и не жалея о потерянном времени. В это солнечное, щедрое утро, когда Буби только обдумывал свою новую жизнь, все люди казались ему довольными и счастливыми, и все-таки он жаждал принести им себя в жертву. Племянник Думитраке Барбу, одного из благороднейших людей своего времени, человека утонченного и возвышенного образа мыслей, Буби вдобавок жил в студенческой среде, бывал в мастерских художников, дружил с молодыми музыкантами, и все эти молодые люди, согласно веяниям времени, связывали идеалы высокого искусства с благом всего человечества. Не испытав ни разу тягот трудовой жизни, Буби мечтал о бедности и всяческих невзгодах. Конечно, это была лишь фантазия избалованного барчука, однако он воображал себя именно бедняком, когда вместе с приятелями, устав от дневной суеты, сидел по вечерам в нетопленной комнате и, жуя колбасу, до поздней ночи горячо обсуждал свое прекрасное трудовое будущее. Буби казалось, что эти разговоры сами по себе уже что-то чрезвычайно важное и значительное. Но его мечта о счастье, которую он вынашивал в душе, стала обретать хоть и туманную, но все-таки реальность только теперь, когда он вышел на улицу и перед ним оказались люди, которых он мог осчастливить своими идеями.

Каля Мошилор становилась все уже и извилистей. После перекрестка, там, где ее пересекал бульвар, улица сделалась светлее, лавчонки исчезли. Начались особняки, хотя и не боярские, но спокойные, вместительные, похожие на дом Урматеку, приподнятые над землей полуподвальным этажом с лепными звериными мордами над окнами и облицованным камнем входом. Когда в Бухаресте появились нувориши, подобные дома стали строить в разных концах города от Каля Мошилор до Котрочень, от улицы Раду Водэ до Шосяуа Киселефф. Они были менее просторными, чем дворянские особняки, и узнать их можно было по садам: яблони и груши были в них тоненькие, их не украшали ни старые липы, ни тополя, возвышающиеся у ворот около сотни лет. Помимо этих особняков улицу составляли более скромные дома, вытянутые вглубь узких дворов, с двумя окошками на дорогу, до которых зимою можно было достать с сугроба рукой. Подоконники, обитые с внешней стороны железом, по ночам при лунном свете сияли, будто днем, а осенью на них высились груды медной листвы. Появляясь одни вслед за другими, дома и особняки раздвинули город во все стороны.

Неожиданно на пути Буби возникла церковь Оларь. Она стояла на перекрестке посреди просторного двора, где в день святой Пятницы всегда бывал крестный ход. Несмотря на яркое летнее солнце, внутри церкви была полутьма. Множество зажженных при входе свечей свидетельствовали скорое о богатстве прихода, чем о твердой вере прихожан. Буби вошел в церковь и смиренно встал у порога. Ни долгое отсутствие, ни сухие науки, ни новые взгляды не изменили его чувствительной души. Он стоял и благоговейно смотрел на семейную икону, сиявшую вдали, возле алтаря, в желтоватом свете свечей.

Трудно сказать, точностью расчета или тонкостью интуиции предугадала Журубица столь скорую встречу с Буби, и не где-нибудь, а в церкви. Несомненно, это была засада, но устроила ее Катушка бессознательно, обуреваемая душевной смутой и житейскими неурядицами. Укрывшись в темном уголке возле клироса, она была единственным живым существом во всей церкви. Буби, не успев заметить ее, ощутил, что радужные переливы его воспоминаний вдруг потускнели. В висках застучало. Игра мыслей рассеялась взрывом чувств. Нерешительно кося глазами в темный угол, властно притягивавший его, он повел головой. Женщина вольна была понять это как приглашение. Мелкой, семенящей походкой прошла она мимо Буби, вышла из церкви и, моргая от яркого солнца, стала ждать, что же будет дальше.

Внутренне приготовившись к этой встрече, Журубица была во всеоружии тогдашней моды. С полей ее шляпки готова была взмыть в воздух зеленая птичка, сборчатый пышный волан подметал мостовую, позволяя лишь изредка любоваться узким носком маленького ботинка, от которого страдала женская ножка, но ничуть не меньше и мужское сердце. Однако Катушка постаралась шагать чуть-чуть пошире, чтобы иной раз приоткрывалась и щиколотка, привлекая взор и побуждая смелость. Все в Катушке было плавно, округло: завитки, спускающиеся на лоб, но оставлявшие открытыми маленькие ушки, едва прикрытые кружевами плечи, груди, приподнятые тесным корсетом, крутые бедра, волнующие турнюр и пробуждающие игру воображения. Даже зонтик был весь обшит полукруглыми фестончиками и то открывался, то закрывался, бросая на лицо Катушки цветные тени, оживляя его и делая таинственным.

Буби услышал звонкое «доброе утро» и почувствовал крепкое пожатие маленькой ручки, которая будто тоже что-то сказала, и не менее отчетливо. Буби с Катушкой медленно пошли рядом, изредка перебрасываясь словами, ища, о чем бы им поговорить. В одной руке юноша держал шляпу, слегка помахивая ею, другой поддерживал Катушку, когда та переступала или перепрыгивала через колдобины. Сначала он поддерживал ее за локоток, потом под руку, которая плотно-плотно прижала его кисть к теплому боку, словно бы потому, что дорога была такой неровной.

Когда мужчина и женщина идут рядом, потому что их влечет друг к другу, а говорить о чувствах еще трудно, потому что они почти что незнакомы, и каждый, робея, ждет, что объяснение начнет другой, сближение обычно начинается с болтовни обо всем, что ни попадается на глаза. Мало-помалу восклицания и замечания превращаются в полувопросы, потом в полупризнания. Каждое слово произносится со смыслом, и говорящий следит, как отзовется оно в собеседнике.

Буби хвалил Бухарест и лето. Журубица ему не противоречила, однако улыбалась снисходительно, словно сама повидала множество других мест и иных стран. Инстинктивно она сразу же почувствовала, что то, чего бы ей хотелось больше всего на свете — желание стать богатой, жить весело и радостно, избавившись от своей нищенской и скудной жизни, — нужно скрывать как можно тщательнее! И она слушала Буби, выжидая, куда будет клониться разговор, досадуя и недоумевая, почему Буби не спешит оказать внимание, пусть хоть самое скромное, ее красоте. Такого стеснительного молодого человека она еще в жизни не встречала! А Буби мягко и доброжелательно говорил о том, что видел вокруг. С восторгом вспомнил их совместное путешествие из Джурджу и чуть покраснел, сказавши несколько слов о Журубице. Но этого ли ждала Катушка! Ей хотелось пылкости, юношеской дерзости! Трудно приходилось и Буби. Он был настолько растерян, что ему и в голову не пришла преднамеренность этой встречи. Его влекло к этой женщине, но он боялся оскорбить ее, обнаружив свое влечение нечаянным словом или жестом. Путь признаний был под запретом, и ему оставалось лишь шутить, полагаясь на то, что в каждой шутке есть доля истины.

И Буби вновь заговорил об их путешествии, шутливо упрекнув Урматеку в попытке ухаживать за Журубицей. Потом заявил, что ни в каких родственников в Джурджу он не поверил, но то внимание, каким была она окружена, заставляют его думать, что она счастлива. Лишь только прозвучало это слово, Катушка решила, что наконец-то настало время вступить в игру и ей. Она чувствовала, что не должна возмущаться и даже говорить много ей тоже не к лицу. Ей следует принять печальный вид и положиться на любопытство Буби, который непременно захочет выслушать ее исповедь.

Так и было произнесено ее полупризнание о связи с Урматеку, разукрашенное всяческими смягчающими вину обстоятельствами, каких любая женщина имеет в своем распоряжении предостаточно. Неудачная жизнь, столь несчастливо начатая с мужем (первые годы своей юности, оставшиеся тайной и для родственников, Журубица превратила в сказку о трогательным житье-бытье в доме родителей — честных купцов), жажда развлечений и увеселений бросили ее, наивную и неискушенную, в объятия Урматеку, — так повествовала Катушка. И вот теперь она во власти его деспотизма, терпит его грубость, жертвует лучшими днями своей жизни! Глубокий вздох перехватил ей горло и брови сошлись на переносице, когда Катушка заговорила о том, как ее тронуло неожиданное участие Буби, насколько ей стало легче, когда она признанием облегчила душу. Она знает, добавила Журубица, что жизнь ее кончена, однако надеется, что ей дано будет найти утешение в новой дружбе, которую она так ценит.

Молодые люди не заметили, как обратный путь вдоль бульвара вывел их прямо к воротам парка Чишмиджиу. Здесь Журубица пожелала расстаться с Буби. Ей нужно было пройти через парк и подняться прямо к дому, затерявшемуся среди кривых и плохо мощенных улочек, расползавшихся с холма Попа Тату. Буби взял Журубицу за руку и, пристально глядя ей в глаза, удержал ее, прося разрешения еще немного проводить. Вновь они пошли рядом, и опять потянулось тяжелое молчание, нить только что завязавшегося разговора оказалась вдруг порванной.

Выслушав признание Журубицы, Буби пытался представить себе Урматеку. Вдруг оказалось, что этот человек, будто совсем забытый, играет весьма важную роль во всем, что творится с Буби после его возвращения на родину. Пока Буби жил за границей, он даже имени его не вспоминал. Раза два в Вене после жарких споров в кафе, когда воображение начинало рисовать нового человека, исполненного бескорыстия и самопожертвования, Буби почему-то представлял себе Урматеку. Конечно, Янку ни в коем случае не годился для такого уподобления, но Буби, сам не понимая толком почему, возможно, из-за разительной противоречивости характера Янку, именно его и видел, его длинные усы, подпертые воротничком щеки, красные, неизменно влажные губы, расчесанные на прямой ряд волосы и внимательные черные глаза. Буби представлялось, что этот человек будет идти до конца, невзирая ни на что. Вспомнив о воле и силе Урматеку, Буби вдруг почти явственно ощутил, что Янку стоит рядом с ним. Он не забыл, что в свое время чувствовал себя гораздо увереннее под его покровительством.

Сам того не желая, Буби, отдавшись своим мыслям и глядя под ноги, вдруг произнес:

— Да, да, Урматеку сильный человек! В своем роде человек необыкновенный!

Журубица, заметив, что Буби о чем-то замечтался, не мешала ему, полагая, что предмет его мечтаний — она сама. Чего она никак не могла предположить, так это его восхищения Урматеку. И вознегодовала. Сердиться на Буби она не могла, он не был ни в чем виноват. Она ненавидела Урматеку: это он стоял между ней и Буби, он преграждал ей путь, он, все он, которого даже исповедь о ее страданиях и муках не сделала отвратительным в глазах Буби. Катушка почувствовала, что должна рассеять заблуждение Буби и восстановить справедливость.

— Каков он, один боярин знает! Правда, и еще кое-кто, — произнесла она, откидывая голову назад и глубоко вздыхая.

Буби в полном недоумении даже остановился. Потом раздельно и твердо спросил:

— И ты… тоже знаешь?

— Если бы я что и знала, все равно б не сказала! Не мое это дело из избы сор выносить!

— А боярин — кто? Мой отец?

— А кто может еще быть? У нас один боярин!

Журубица вложила особый смысл в слова «у нас один боярин». Катушка хотела дать понять молодому человеку, что хоть она и далека от баронского дома, однако привычка и уважение, которое она к нему питает, заставляют и ее смотреть на барона как на хозяина. Этому она научилась тоже от Урматеку, постоянно слыша, как он твердит своим ближним и дальним родственникам, что весьма выгодно тереться возле боярского двора, а связать свою судьбу с боярином и того лучше. А коли ты так себя ведешь, то и говори об этом прямо — худа не будет. Журубица не ошиблась.

Слова ее не пропали даром. Неясное приятное чувство охватило Буби: и на него как бы распространилось могущество его отца, признанное даже любимой женщиной. Ему стало радостно оттого, что в его власти завоевать ее! Но сомнения, мучившие его, вспыхнули вновь, стоило ему подумать об Урматеку. Теперь он видел его совсем иным, чем когда представлял себе в Вене по воспоминаниям детства. «Эта женщина многое знает и многое пережила», — подумал Буби, окидывая Журубицу потеплевшим взглядом.

Все смешалось: старая симпатия к Янку и новое раздражение против него. Буби мучили всяческие подозрения, и любопытство, которое он едва сдерживал, все росло и росло.

— И ты не хочешь сказать мне хоть что-нибудь? — спросил он, и в голосе его прозвучали ласковые нотки.

Женщина молчала.

— Значит, никаких дружеских чувств ко мне ты не питаешь! — заключил Буби, выждав некоторое время.

— А о старом Дородане ты еще помнишь? Он к тебе очень привязан! Ведь он еще жив! Почему бы тебе не сходить к нему, не повидать старика?

И Журубица, быстро и крепко пожав руку своему спутнику, упорхнула. Жила она в небольшом домике, укрытом среди лип и акаций. За двумя окошками, выходившими на улицу и задернутыми белыми накрахмаленными занавесками, можно было угадать ее упорядоченный и чистенький домашний мирок. Буби едва успел бросить ей вслед первое, что пришло в голову:

— Могу ли я придти повидаться с тобой?

Женщина, уже скрывшаяся за кустами олеандра и тарелками подсолнуха, радостно откликнулась:

— Когда угодно!

Потом дверь хлопнула, и занавеска на окне чуть-чуть отодвинулась в сторону. Журубица из дома взглянула на Буби. Она понимала, что он сказал именно то, что и должен был сказать. Она подумала об Урматеку: что бы он сделал, если бы узнал, что она произнесла имя старого Дородана? Представив ярость Янку, она развеселилась. Не все было гладко в их разговоре с Буби, но свою роль она выдержала прекрасно и была чрезвычайно довольна этим. Она посмотрела из-за занавески, как он медленно и задумчиво уходит прочь. Потом стала раздеваться. Каждую вещь Катушка встряхивала и аккуратно помещала на свое место в большом гардеробе орехового дерева. Шляпку — возле зонтика, ботинки — в самый низ, а на два деревянных гвоздя повесила, расправив и ласково погладив все его воланчики, платье. Она развязала широкую красную ленту, стягивающую самое роскошное, будто кто-то мог его его увидеть, белье, и, сложив ее вчетверо, положила рядом с носовыми платками. Оставшись в одной рубашке, женщина вступила в огромный гардероб, словно в комнату. Она ласково провела рукой по цветному ряду всяческой одежды, собранной в одном месте. Тяжелый запах гвоздики и пачулей шел изо всех уголков старинного шкафа. Журубица, лаская то, что имела, с улыбкой подумала о том, что еще будет иметь, и запела глубоким, чуть вибрирующим голосом любовную песню…

Совсем недалеко, на берегу ручья, в доме, тоже принадлежавшем барону Барбу, где в полуподвале помещалась кузница, проживал Иоаким Дородан. Там его забыли и люди и время. Только непроходящий раздражающий страх, который испытывал Урматеку перед этим слабым и добрым человеком, напоминал еще о нем. Дородан Умфлату жил вместе с племянницей, которая ухаживала за ним как могла, поддерживая свое маленькое хозяйство на дядюшкину пенсию, назначенную ему бароном. Старый Дородан не желал больше выходить из дома. Он, который всю свою жизнь только и знал, что мотался в бричке из одного боярского поместья в другое, теперь довольствовался тем, что часами, сидя на диване, рассматривал старинные фотографии, сделанные самим бароном и прибитые гвоздиками по всем стенам. Многие были с подписями. На всех фотографиях были проставлены даты. Особенно тщательно они были выведены на фотографиях Буби, запечатленного на них в разных возрастах. Дородан курил одну папиросу за другой, и его отяжелевший взгляд перемещался с одной фотографии на другую, словно ленивая летняя муха. В доме неизменно пахло свежим кофе, до которого Умфлату был страстный охотник. Это была его единственная страсть. Только кофе заставлял его очнуться от дремоты, которая пришла к нему как болезнь после того, как Урматеку отстранил его от деятельной жизни.

Дородан обомлел, увидев, как, распахнув заклеенную цветной бумагой стеклянную дверь, которая сразу же после узкой и прямой лестницы вела в комнату, чуть согнувшись, входит Буби. Горло у него перехватило от радости. Помешкав, он произнес:

— Святой Георгий вернулся!

В своей скромной и честной жизни все дела он вершил спокойно, сопровождая речениями из «Жития святых», своего постоянного чтения. Его плавная речь, неожиданная по интонации и выражениям, всегда была речью человека ученого и доброго христианина, с кем бы он ни говорил, с «румынами» (так он называл крестьян), купцами или боярами. В торжественные минуты даже у себя дома он говорил, будто читал проповедь. Теми немногими вещами, которые он считал своей личной собственностью, дорожил он только потому, что они были сродни тем чувствам, которыми он жил. Серебряный стакан для причастия, к примеру, стоял рядом с табакеркой, подаренной бароном, потому что Дородан равно любил бога и хозяина. Нужда, забвение, тяжкое унижение, какое он постоянно чувствовал с той поры, как бразды правления всем боярским хозяйством Урматеку прибрал к своим рукам, сделали его совсем уж странным.

Каждый день он спрашивал племянницу о Буби, и та неизменно отвечала, что он еще не вернулся, а когда приедет — неизвестно. Старик ждал молодого барона как спасителя! Его бесцельное существование должно было обрести смысл со дня возвращения Буби. И вот — Буби перед ним! Надежда, надежда старого слабого человека, отягощенного страхами и горькими воспоминаниями, все еще жила в Дородане.

Старик поднялся, сделал два шага навстречу молодому человеку и, взяв его руку, чтобы поцеловать, рухнул на колени, разразившись плачем. Буби никак не ожидал такого. И пожалел про себя немощного, окончательно впавшего в детство старика, ни на что уже больше не пригодного. Когда Буби огляделся вокруг, ему стало не по себе, оттого что Дородана принудили ютиться в этом латаном-перелатанном домишке, более ужасном, чем сама нищета. От ветхой рухляди — салфеточек, рюмочек, спичечниц, ящичков, сохранявшихся до сих пор каждое на своем месте, — веяло мелочностью, слепой преданностью и верой, вызывавшей умиление и безнадежность. Буби попытался утешить себя, предположив, что старик давно выжил из ума и ничего этого не чувствует. Он уже начал было сожалеть, что послушался Журубицу и пришел навестить старика. И все же молча опустился на стул. Угасло эхо тех слов, какими его встретил Дородан. Старик продолжал стоять на коленях, в глубоком поклоне касаясь пола лбом. Судя по тяжкому молчанию, можно было предположить, что два этих человека никогда не знали друг друга. Старик вздохнул и поднял голову. Его взгляд с надеждой обнял комнату, а сердце с любовью обнимало Буби. И все же ему казалось, будто подвели его к пропасти, в черноте которой ничего не видно. Старик застонал, сжал лицо в ладонях, словно пытаясь все же увидеть в ней хоть какой-то проблеск. Буби скорее услышал, что старик пытается встать. Дородан, с трудом поднявшись на хилые ноги, медленно подошел к фотографиям, развешанным по стенам, и, обведя их рукой, произнес:

— Все у меня есть! Тебя, господин Буби, имею с тех пор, как ты под стол пешком пошел!

Буби стало любопытно, и он подошел поближе к фотографиям, чтобы рассмотреть самое полное собрание собственных изображений, многие из которых ему вовсе не понравились. Он смотрел на свою прошлую жизнь с отчуждением молодости, которая рада отбросить скудное и неинтересное детство, зная, что впереди ее ждет множество совершенно иных лет.

Они стояли рядом. Ветхий старец протягивал дрожащую руку.

— Посмотри, вон ты какой был, когда приехал к нам, шалунишка! — прошептал он. — С той поры меня и на порог перестали пускать, и тебя я уже больше не видел!

Буби удивленно взглянул на него. Старик понял и, обрадовавшись, что между ними протянулась живая ниточка, стал рассказывать:

— Да, да! Было это во время тяжбы с неким Бухором. И чего только не делал господин Барбу, а я так просто с ног сбивался. Ведь речь-то шла о двух тысячах погонов земли у Байяде-Арамэ с мельницей и прудом. Откупили мы тогда их у одного «румына» вдоль реки по самый ее стрежень и два года трудились, все возили булыжник, чтобы садок для форели сделать. Боярин в то время все больше в Вене пребывал, потому как ты еще маленьким был. Шлет он мне как-то депешу — высылай деньги. Нашел я Бухора. Большую торговлю держал он у самого Обора. Дал он мне денег, да только за право рубить лес. Я запросил боярина тоже телеграммой, он мне ответ шлет: дескать, согласен. С той поры и присосался чертов человек к поместью. Подчистую никак не могли с ним рассчитаться! Сколько раз я говорил боярину: отдадим долг — избавимся от беды, а он не хочет, потому как деньги брал постоянно, а на расчеты времени не хватало. До тех пор так шло, пока в один прекрасный день боярин просит денег, а Бухор больше не дает. Тогда-то и началась тяжба! Судились мы в Северине, в Кракове и здесь, в Бухаресте! Процесс мы выиграли, да второй мошенник похлеще первого оказался. Стоило ли и выручать господина Барбу из когтей злодея? Недаром говорят: не ссорься из-за рубахи с тем, кто снял с тебя шубу!

И старик опустил голову, погрузившись в нахлынувшие воспоминания.

Буби сделалось стыдно, он понял, насколько несправедливым было его первое, начальное впечатление. Стыдно стало за те минуты, когда, удивившись странным словам, какими Дородан его встретил, он вел себя со стариком словно с ребенком или выжившим из ума. Каморка, куда он попал, свидетельствовала не только о нищете, в какую он, Буби, ни за что не хотел бы быть ввергнутым, но и о несчастье человека, который становился ему все ближе и ближе! Буби протянул Дородану обе руки, и они сели на диван, словно добрые друзья, соединенные давнишней взаимной любовью.

Память старика, оживленная великим для него событием, явственно видела перед собой прошлое.

— Теперь я точно знаю, он сын мясника Герасие! Это я уж потом установил, — произнес Дородан таким тоном, словно просил за опоздание прощения. — Сначала он меня обвел вокруг пальца. Потом господина барона, и я оказался не у дел. Ну а дальше все и пошло!

Дородан принялся рассказывать. Жизнь Урматеку была ему ведома во всех подробностях. По мнению старика, все, что ни приобретал Янку, наносило урон имуществу барона: и дом, которым тот так гордился, и конюшня, и обстановка, и пансион для дочери, и ее приданое, которое Янку начал уже собирать, и его вечеринки, и, наконец, его любовница, жена шурина.

Катушку Дородан ненавидел люто. И какими только словами не говорил о ее бесстыдстве и лживости. Буби думал, что Журубица, видимо, совсем не знает старика, раз так простодушно направила его к нему. Вместе с тем он чувствовал, что обвинения против нее кажутся ему не столь страшными, как, например, обвинения против Урматеку. Что-то в нем противилось им, убеждало в неправоте старика. Противились, защищая перед Буби Журубицу, его же собственные воспоминания, запах ее тела в жаркий летний полдень, крепкое пожатие пальцев, все ее существо, столь настойчивое в своем стремлении понравиться. Все остальное, о чем рассказывал Дородан, возмущало Буби. Буби был наделен чувством справедливости и чести. Уловки, к которым так или иначе прибегали все, кто его окружал, ему претили. В отношениях с людьми Буби требовал полной честности. Ничего не тая сам, он ценил простодушие и прямоту в других. Давным-давно, после первых своих юношеских признаний, он ощутил, что с Урматеку никакая откровенность невозможна. И не забыл этого. Слушая Дородана, он понял, что еще с той поры, когда он рассказывал о белокурой Мици, а Урматеку ухмылялся, в нем затаились отчуждение и раздражение против Янку. Охватившее Буби нетерпение начать борьбу, прийти на помощь людям и сделать их во что бы то ни стало счастливыми, казалось, вот-вот осуществится. Буби ощущал, что он мужает, что жизнь его полна, как никогда раньше. И, понимая, насколько чужды и несовместимы Дородан и Катушка, все-таки связывал их, потому что они-то и были теми силами, которые питали его теперешнюю полноту и жизненность. И они и Урматеку укрепляли его, но сегодня он окончательно убедился, что Урматеку непримиримый враг.

Высокий молодой человек с сияющими глазами крепко обнял старика, словно хотел заслонить его от всех бед. Старик послушно сжался, словно робкий ребенок. Буби чувствовал себя сильным, счастливым. Сам того не ведая, он давно уже испытывал неосознанную ревность к Урматеку, человеку деятельному, деловому, самоуверенному, заправлявшему всеми делами его отца, — ревность, возможно, особенно острую из-за того, что когда-то сам искал покровительства Янку, чувствуя себя с ним хорошо и покойно. Но времена изменились, и теперь наступил черед Буби быть покровителем. И ему не терпелось помериться силами с противником.

Дородан говорил без умолку. Ему было просто необходимо поведать о долгих годах своей жизни. Его рассказ звучал для Буби неким лепетом, в смысл которого он даже и не пытался вникнуть. Зачем ему это, когда он и так все понимает, когда душа его полна сил и нетерпения? Время от времени Буби слышал одну-единственную фразу, без конца повторяемую стариком: «А сделал он это, потому что боялся бедности!» Слова эти произносились Дороданом на все лады. Говорил он их громко и шепотом, таинственно и отчетливо, со страхом и злорадством, с сомнением и уверенностью.

Назойливо повторяющаяся фраза развеяла упоительные мечтания Буби, вернув его на землю и заставив прислушаться. Мягкий, вечно колеблющийся, он опять был во власти сомнений, и только что ощущавшаяся им внутренняя сила съежилась и исчезла. В присловье Дородана ему почудился таинственный пророческий смысл. Буби ощутил, как неведомое обступает его со всех сторон. Секунду назад он парил в вышине — могущественный и недосягаемый, и вдруг мутное половодье сомнений и беспокойства захлестнуло и одолело его. Опустив руки, Буби тревожно озирался вокруг, чувствуя будто удушье, нуждаясь в глотке свежего воздуха, ища опоры.

Взглянув на старика, Буби увидел неподвижное испуганное лицо Дородана, который словно бы укорял его в бесхарактерности и слабости. Буби сделалось стыдно, и опять в душе его что-то повернулось, и опять в ней ожили надежда и сила. Буби узнал от Дородана все, что хотел узнать. Но произошло и нечто большее: сердце его было глубоко уязвлено несправедливостью, теперь он должен был устранить ее, этого требовала древняя благородная кровь, текущая в его жилах!

Было уже поздно, когда Буби простился со стариком. Спускаясь в потемках по лестнице, он, улыбаясь, ощутил, как к нему возвращаются и дерзость и отвага. Буби понял, что будет приходить сюда и за советом и за поддержкой. Но пока ему следовало все обдумать самому!

Буби не анализировал движений своей души, ее борений и смятения. Он чувствовал, стоит ему подключить разум, он, словно мощные клещи, раздавит множество хрупких деталей, которые, собственно, и составляют мир его волнений и сложностей.

Поэтому он всегда выжидал, пока уляжется смута чувств, мыслей и впечатлений, не пытаясь привести их в порядок усилием воли. Буби чувствовал: только так он сладит с живущим в нем хаосом.

Из своей просторной спальни, заставленной тяжелой мебелью, устланной коврами, завешанной длинными бархатными шторами, Буби сквозь распахнутые окна слышал в ночной тишине веселые крики, раздававшиеся с берега реки, и думал, что происходит в этот ночной час у Журубицы, что творится в каморке над кузницей у Дородана, что делается в доме Янку Урматеку, где он еще не успел побывать. Все эти люди прочно вошли в его жизнь. От Вены, где он прожил столько времени, не осталось ничего, кроме странной коллекции идей, сухих и бесполезных, потому что как только он пытался пересадить хоть одну из них на родную почву, она немедленно увядала. Чтобы найти здесь себе место, отыскать пока еще неведомый жизненный путь, нужны были иные мысли, иная мера вещей… Так он и заснул поздней ночью, ничего не распутав, громоздя перед собой обломки всяческих систем и умонастроений. Однако поутру, проснувшись под громкое чириканье воробьев за распахнутыми окнами, Буби ощутил, что все прояснилось. Он твердо знал, что управление их имуществом должно иметь совсем другую основу. Недвижимое имущество должно приносить доход. А самое главное, в их дела не должен вмешиваться Урматеку, поскольку он в них ничего не смыслит.

Поместья нужно превратить в предприятия, в основе их дохода будет труд, а не интриги и не сделки, как у Урматеку, «этого верного человека». И предприятия эти должны быть промышленными — не иначе!

Буби уже виделись где-то вдали дымящие корпуса фабрик и суета рабочих. Он даже слышал, как они приветствуют его, встречаясь с ним на дороге. Нарисовав грандиозную картину прогресса, вольная его мысль устремилась к Журубице, которую любовный пыл и томление сделали существом необычайным. Она такой не была. Но что было за дело до этого воображению и страстному желанию Буби? Очарованный собственным воображением и явился молодой человек несколько минут спустя в кабинет к барону Барбу, чтобы доказывать необходимость хозяйственных перемен. И тут выяснилось, что отец и сын совершенна же понимают друг друга. Целое утро потом Буби бродил по городу, обдумывая свою идею, а к полудню явился на обед к домнице Наталии. Расхаживая по гостиной, он опять заговорил о необходимости хозяйствовать на новый буржуазный лад. Высчитал, сколько можно получать дохода, но больше рассуждал о признательности, какую заслужит весь их древний род, вступив одним из первых в стране на путь прогресса. Однако глубоко личную заинтересованность, породившую этот план, он не обнаруживал. Прекрасно зная, как ценит отец Янку Урматеку, ругать его даже за отсталость Буби счел крайне недальновидным.

Барон Барбу, слушая пылкие рассуждения своего сына, не проронил ни слова. Наталия задумалась. Дело представлялось ей необычным и чрезвычайно дерзким. То и дело слыша от молодого человека слово «предприятие», она робко спросила:

— А что это будет за промышленность, Буби?

Если бы старый барон знал, что вопрос этот застанет Буби врасплох, немедленно обнаружив, что пыл его сына основан на беспочвенных фантазиях, он задал бы его давным-давно. Ничего подобного Буби не ожидал. Он умолк, удивляясь, куда занес его полет воображения, в то время как самого простого, но насущного вопроса он не решил. Совершенно растерявшись, он чувствовал, что, если не ответить сейчас же, все потеряно. Отец и домница Наталия заметят его смущение и не поверят, что его предложение основательно продумано.

Он увидел самого себя в высоком и чистом венецианском зеркале. Свет в этом зеркале, казалось, убегал куда-то вглубь, и отражение возникало на фоне прозрачного зеленоватого тумана. Рама искрилась хрустальными цветами.

И, улыбаясь самому себе, Буби ответил:

— Фабрика зеркал, Таница! Это и полезно и прекрасно!

Домница, которая не могла предполагать такого ответа, вскинула голову, словно ее окликнули. Она была так поражена, что, казалось, совсем забыла, как выглядят зеркала. Поэтому она медленно обвела взглядом все зеркала, находившиеся в комнате, большие и маленькие, остановившись наконец на своем круглом, с серебряной ручкой. Домница пристально и как бы испуганно посмотрела на него. Услышав, что Буби желает на деньги старого барона завести фабрику зеркал и эти зеркала, всегда представлявшиеся ей несколько таинственными, начнут появляться из их поместий в огромном количестве, она удивилась — все это представилось ей совершенно абсурдным. Старому барону такое предложение также показалось странным. По удивлению, которое изобразилось на лицах молчащих Наталии и барона, Буби понял, что произвел желаемое впечатление. Он еще раз убедился, что принадлежит к той породе людей, для которых совершенно не обязательно все продумывать заранее и до конца, поскольку лучшие идеи являются сами собой, притом непосредственно из жизни. Ему было приятно убедиться, какой у него оригинальный и изобретательный ум. Это придало ему уверенности и обрадовало, что он находится на правильном пути.

Пока не рассеялось произведенное им впечатление, он принялся поспешно говорить, мешая все, что только смог припомнить из книг о стекольной промышленности и о производстве зеркал, рисуя деятельность будущей фабрики. Он рассуждал о сортах песка, о минералах, о расположении фабрики в одном из горных поместий барона, о выгодах перепада рек, о пригодности долин для транспорта. С легкостью, удивившей отца, Буби, не употребляя блестящих слов, обрисовывал будущее предприятие, исходя из его внутренней производственной логики, доказывая таким образом, что в таком деле более несостоятельного и несведущего человека, чем Урматеку, и быть не может. И под конец, дабы очаровать домницу Наталию, он пустился в описание ваз и других тонких и изящных вещиц.

Барон упорно молчал, чтобы не показать, что эти планы пробудили у него некоторый интерес. Он жил слишком долго среди прекрасных вещей, чтобы не соблазниться мыслью о их производстве. К тому же фабрика могла иметь большое значение и как будущий политический аргумент против либералов. Ее можно было бы подать как подвиг родовитого боярина и вообще как национальный подвиг.

И опять-таки домница была первой, кто подумал об осуществлении этого плана, и в первую очередь о деньгах, необходимых для постройки фабрики. В ее голосе прозвучало сожаление и сочувствие, когда она обратилась к Буби:

— А о деньгах ты подумал? Сколько их понадобится и откуда их возьмет Барбу?

Хотя точного ответа у Буби не было. Если он и думал о чем-то, то только о продаже земельных участков, а не о конкретных суммах, однако он тут же назвал первую пришедшую ему в голову цифру — четыреста тысяч леев. Буби сам не знал, много это или мало, но и остальные не знали этого; ничего не смог бы сказать и Урматеку, будь он здесь. Необходим был быстрый ответ и точная сумма. Молодой человек почувствовал, что это будет решающим доводом. И он не ошибся. Назвав сумму, он позволил себе сообщить и способ, как их добыть.

— Нужно продать часть земли. У папы много разбросанных в разных местах наделов, — заявил он. — Богатые доходы с фабрики принесут денег в пять раз больше.

Барон Барбу, следя за мыслью сына, уже давно пришел к такому же выводу и, возможно, впервые в жизни без особого раздражения согласился про себя на продажу, надеясь вместо земли приобрести что-то иное. Поэтому он, вступая в разговор, только спросил:

— Какие?

Буби ликовал. Половина дела была сделана. Из списка земельных владений, который накануне он изучал у Дородана, Буби выбрал два. Дородан сказал ему, что это давно уже залежные земли, где ни сеялками, ни жнейками, предназначенными для больших поместий, пользоваться нельзя. Поэтому молодой человек ответил несколько свысока, не думая, огорчит он этим отца или обрадует:

— Зидуриле и Глиганул! Папа прекрасно знает, что в нашем хозяйстве руки до них никогда не доходят! К тому же там не степная земля, да и горными угодьями их тоже не назовешь. А фабрику мы поставим где-нибудь повыше, по Дымбовице или в Вылче.

Барон ничего не ответил, как будто одобряя предложение сына. Наступило длительное молчание. В доме стояла тишина, пронизанная лучами послеполуденного солнца. Канарейки домницы звонко пели, раздувая горлышки. Их полураскрытые клювики вздрагивали. Иногда эти нежные, лишенные всякой надежды на свободу птички взмахивали неведомо зачем оставленными им крылышками. Пчелы, роившиеся вокруг роз у крыльца, залетали порой в гостиную, где угрожающе гудели. Фантоке, бегавший по всему дому, гонялся за ними, хватая воздух и отрывисто лая старческим басом.

Домница мечтала, Буби ждал, отец его клевал носом, отяжелев после обеда, устав от напряженного внимания и разомлев от жары.

Спустя некоторое время явилась горничная и объявила, что экипаж господина барона подан. Хотя все привыкли, что толстые ковры, устилавшие дом, глушили звук шагов, появление служанки было совершенно неожиданным для Буби и для Наталии. Она явилась внезапно, словно из-под земли!

Барон очнулся, еле поднимая сонные веки. Пока он собирался уезжать, Наталия спросила, какой ответ намеревается он дать на предложение сына. Старик Барбу не спеша припомнил весь разговор и тихо ответил:

— Хорошо. Я поговорю с Янку.

Буби резко обернулся. Кровь бросилась ему в лицо, но он сдержал себя. Домница заметила это и, быстро подойдя к барону, заговорила:

— Барбу, а не лучше ли будет, если с ним поговорит сам Буби? Буби знает суть дела и сможет ему объяснить.

Барон немного подумал, потом затрясся от мелкого смешка.

— Хотел бы я это видеть! — произнес он. — Посмотрим, как он соображает. — И, погрозив Буби пальцем, барон направился к двери.

Явное недоверие отца оскорбило Буби, сделав его еще более упрямым. И все же он был доволен! Наконец-то он окажется с Янку лицом к лицу. Он готов был отправиться к нему хоть сейчас. Но отложил встречу на следующий день. Так будет лучше: и мысли придут в порядок, и, самое главное, хоть какое-то время можно будет насладиться чувством полной победы. Молодому человеку хотелось ощущать ее во всей полноте, потому что он знал: как только начнется борьба, победа, возможно, уменьшится наполовину.

* * *

Рано утром в доме Урматеку появилась посетительница, часто навещавшая хозяина. Она вошла через кухню — «таков уж у нее был обычай», как говорила кукоана Мица. Здесь она застала хозяйку, хлопочущую над приготовлением обеда. Вокруг было разложено красное мясо, нашпигованное желтыми кусочками сала, очищенная рыба, овощи, промытые во многих водах, битая птица, брошенная в таз и распространявшая тяжелый запах перьев, обданных кипятком, рядом лежало тонко раскатанное тесто для пирога, слегка присыпанное мукой. Все это прошло через умелые руки кукоаны Мицы, которые чистили, варили, жарили. В углу Амелика, допускавшаяся только к чистым продуктам, развешивала фрукты и сахар. Кукоана Мица в большом голубом фартуке, укутавшем ее почти до подбородка, шутливо торговалась с разносчиками, толпившимися во дворе с корзинами и весами и готовыми отвесить тут же любого товару. Уважительные и фамильярные одновременно, разносчики рыбы, овощей и фруктов теряли время на шуточки с барыней, зная, что внакладе они не останутся, поскольку со двора Урматеку каждый уходит с полным кошельком и пустой корзиной. Гостья поцеловала мокрую руку кукоаны Мицы возле локтя и, осмотревшись вокруг, зашептала, чтобы не услышала Амелика:

— Целую ручки! Если возможно, то прямо сейчас! Ужасные новости!

Кукоана Мица все поняла. Она прошла через застекленную галерею, вытирая на ходу руки, в спальню, где Янку, едва проснувшись, прихлебывал кофе и курил свою первую сигару.

— Пришла Пэуна, Янку. Говорит — важные известия, — сообщила Мица.

— Пусть войдет, пусть войдет, прошу! — громким голосом и со значением повторил Янку так, чтобы повсюду было слышно, что в дом явилась Пэуна.

— Иди! — бросила Мица гостье и спокойно вернулась на кухню, уверенная в том, что сложные дела ее мужа скрывают и тайны, которые ведомы только ему, другим же в них совать носа не следует.

Благоразумие кукоаны Мицы граничило с безразличием, и объяснялось это не только уважением к делам, но прекрасным знанием нравов ее супруга.

После последнего примирения барона с домницей Наталией, которое произошло в доме Янку, Урматеку сказал своей жене: «Старика я теперь крепко держу в руках и глаз с него не спускаю, но мне нужен доверенный человек и у домницы». Для этого Мица и нашла Пэуну.

Пэуна была ее крестницей. Оставшись вдовой, она работала белошвейкой и снимала комнату на Апеле Минерале. Лет тридцати от роду, аккуратная, хорошо сложенная, чуть рыжеватая, с немного выдающимися скулами, она с первого же взгляда прекрасно поняла Урматеку и стала встречаться с ним и в доме и вне дома.

Кукоана Мица знала только одно: все, что ни делает Янку, делается для их общего блага. Поэтому, когда она вызвала Пэуну, то, прежде чем отправить ее договариваться с Янку, предупредила: «Я не знаю, куда захочет послать тебя хозяин! Смотри, слушайся его, не пожалеешь!»

С той поры она о Пэуне и не думала.

Гостья с притворной робостью сделала несколько шагов к двери. Потом, усмехнувшись вслед кукоане Мице, вошла в спальню.

— Что у тебя за новости, Пэуница? — весело встретил ее Урматеку.

Женщина, еще раз оглянувшись, подошла к Янку и поцеловала его, позволяя его нетерпеливым рукам, притянувшим ее, касаться груди и крутых бедер.

— Это неплохо — свеженькая женщина с утра на голодную душу, — проговорил Янку, целуя шею и плечи Пэуны.

Пэуна была одной из тех редких женщин, связь с которой Урматеку не столько по необходимости, сколько по собственной прихоти почитал нужным скрывать. Обычно свою близость с женщиной он любил выставлять напоказ, ровно настолько, чтобы это не задевало кукоану Мицу и вместе с тем тешило его мужское самолюбие. Пэуна нравилась ему чрезвычайно. И гордость, которую Янку испытывал от тайной, молчаливой близости с ней, превосходила даже королевскую гордость. Да, с женщинами у него были особые отношения! Он все время искал какого-то особого равновесия, от каждой беря что-то свое и стараясь не упустить ни одну. К примеру, почувствовав, что Журубица охладела к нему, будто покрылась инеем, он всячески заигрывал с Паулиной Цехи, которую еще не соблазнил, но разжигал, добиваясь, чтобы та вздыхала по нему. При этом на кукоану Мицу он и внимания не обращал, во-первых, потому что она не поверила бы в эти заигрывания, а во-вторых — все-таки между ним и Паулиной ничего не было. Его страсть принадлежала Пэуне. Янку ходил к ней в светелку, позади церкви Куцит де Арджинт, где летом было прохладно и подавалось в больших чашках кофе и холодная вода с вареньем, а зимою было тепло и пахло айвой и печеными яблоками.

Когда решено было устроить Пэуну к домнице, Янку представил ее как обедневшую родственницу. И среди многочисленных слуг, безликих для своей хозяйки, Пэуна, по совету Урматеку, вела себя тише воды ниже травы, не привлекая внимания ни других слуг, ни самой домницы.

«Чем реже будут о тебе вспоминать, тем больше ты сможешь услышать!» — таков был последний совет Янку перед тем, как Пэуна стала служанкой.

Новая горничная служила не за страх, а за совесть. И в доме на Подул Могошоайей, полном птиц, картин и цветов, куда приезжало множество всякого народа, где мысли щедрой хозяйки витали где угодно, только не вокруг хозяйства, не происходило ни одного движения, о котором бы доверенный человек барона не знал. В первую очередь стало известно, как ведет себя сам барон, что он говорит и, особенно, что обещает домнице. Обычно Пэуна не спешила со своими рассказами. К нему в дом без особых причин она заглядывала редко, больше чтобы показаться на глаза кукоане Мице. Но на этот раз бежала со всех ног, потому что накануне, прежде чем доложить, что экипаж подан, она выслушала все, что говорилось в гостиной. И теперь пересказывала второпях, глотая слова, придавая этим еще большее значение и вес тому известию, какое принесла с собой.

Вполне понятно, что для Янку это была важная новость. Но, слушая Пэуну, он решил, что ее торопливость весьма подозрительна. Женщиной она была умной. За несколько месяцев подслушивания научилась не только запоминать слова, но и истолковывать их. А это Янку уже не нравилось, особенно когда создавалась такая серьезная ситуация, как теперь. Что касается своих давних подозрений, возникших еще в Джурджу, и догадок Пэуны, он лишь улыбался самодовольной понимающей улыбкой, какие бы трудности в отношениях с Буби и Катушкой ни предвидел. Рассказ Пэуны не нравился ему не поэтому, а потому что ему не хотелось, чтобы хоть кто-нибудь заподозрил, будто его положение пошатнулось. Янку не нравилось и то, что женщина понимала, какое опасное оружие у нее в руках. Несмотря на всю его страсть, рано или поздно зайдет речь о разлуке, и тогда-то ее сообразительность и знания могут усложнить дело. Поэтому Урматеку, выслушав все совершенно спокойно и прикинув что к чему, начал задавать вопросы о всяческих пустяках, чтобы отвлечь внимание от особо важных моментов, а потом насмешливым тоном самоуверенного человека попытаться и вовсе рассеять то впечатление о положении дел, какое создалось у Пэуны.

— Ты говоришь, что Буби упоминал этого… Пузана? То есть Дородана, я хотел сказать, — спросил Янку, глядя куда-то в сторону.

— Сначала — да! — ответила женщина.

— Он его видел?

— Об этом он не говорил, но получается вроде бы так!

— Подумать только! Ну, теперь мы совсем пропали! — Янку расхохотался. Смех, хоть и фальшивый, поначалу сбил Пэуну с толку.

— Ну, а как ты там говоришь — что он хочет построить? Фабрику? Что за фабрику?

— Зеркальную!

— Ой-ей-ей! Этого только нам и не хватало!

Зацепив ложечкой абрикосового варенья вместе с горьковатыми зернышками, Янку прошептал: «Открой ротик!», помешав этим игривым жестом женщине ответить.

— Так… значит, так! Продадут Зидуриле и Глиганул… и построят фабрику! (Этот повтор выдавал тревогу Янку.) А меня они спросили?

Последние слова он бросил быстро, словно по ошибке, о которой якобы тут же пожалел. Пэуна жевала варенье и ответить не могла, поэтому он продолжал сам:

— Хорошо! Если они хотят, это их дело! Разве это мои деньги? — Янку закурил сигару. — Молодец, девочка! Но с чего ты так торопилась? — неожиданно спросил он, глядя Пэуне прямо в глаза.

Пэуна почувствовала, что вся важность принесенного ею известия куда-то исчезла. А она-то думала! Думала, что Урматеку станет рвать на себе волосы, бегать по комнате, примется допытываться, а не показалось ли ей все это, а ей, Пэуне, придется ласкать и утешать его. А теперь Пэуне казалось, что она все преувеличила. Чтобы устранить последнее сомнение, которое еще оставалось у нее, Пэуна, внимательно глядя на Янку, сказала:

— Молодой боярин скоро придет повидаться с тобой и поговорить. У него на это есть одобрение старика!

— Милости просим! Милости просим! — заулыбался Янку. — Хорошо, что Буби вернулся и намеревается нам помогать. А то у меня дел невпроворот!

Этой спокойной фразой Урматеку достиг того, чего хотел. Пэуна потеряла всякий интерес к этому делу, поскольку и ее женское любопытство, и ее практический дух были равно удовлетворены. И быстро перешла к поцелуям, на которые Янку охотно отвечал, добавив к тому же некоторую сумму денег и назначив день свидания, чтобы радость была полной.

На самом же деле беспокойство Янку росло, и желательнее всего ему было остаться в одиночестве. В соседней комнате послышался приглушенный голос его супруги. Он окликнул ее и, приложив палец к губам, сделал знак Пэуне, чтобы та помалкивала. Появилась кукоана Мица. Янку в расплывчатых словах похвалил Пэуну за усердие. Кукоана Мица была рада, ведь в конечном счете это было дело ее рук, и она пригласила Пэуну к себе, чтобы отблагодарить ее по-женски — платком или кружевами. Лазутчице так не хотелось покидать Янку, такие отчаянные взгляды бросала она на него! Однако остаться она не могла, а он к ее уходу был совершенно безразличен. Наконец женщины ушли, и Янку, избавившись от них, остался наедине со своими мыслями.

Старая желчь и предчувствие новой опасности мешали ему сосредоточиться. При имени Дородана у него от ненависти темнело в глазах. С тех пор, как Урматеку раскусил, что за птица этот Дородан, ненависть его не только не уменьшилась, но, наоборот, еще и увеличилась, потому что с годами Янку многого достиг, и все могло пойти прахом только из-за того, что Дородан еще жив. Янку был готов на все: поколотить его, изругать. Дородан прямо-таки толкал его на безрассудства. Но был еще и Буби. Чтобы противостоять его замыслу, нужно было напрячь всю свою ловкость и изворотливость. Колеблясь между ненавистью и возмущением, Янку искал средств защиты, потому что положение изменилось, и не он, как обычно бывало, шел к кому-то, имея возможность и помедлить и поиздеваться, а шли к нему, чтобы спихнуть его вместе со всеми близкими с того места, занять которое стоило ему многих трудов. Несомненно, Буби действует по-чьему-то наущению. Но от кого он мог получить совет, да еще так быстро? Урматеку что-то подозревал, однако ясного ответа еще не было. И все-таки, несмотря на волнение, Янку не покидала надежда. В каких только переделках ему не приходилось бывать, из каких жизненных ситуаций выпутываться! Опыта у него было хоть отбавляй. Он твердо знал, что из любого тупика можно найти выход, стоит только поискать. Знал он также, что и цена ему, Янку, будет тем выше, чем больше придется попрыгать и поволноваться, забыв о прежнем покое и самодовольстве. Так отчего же ему не найти выход, хоть опасность и нависает с двух сторон?!

Такие мысли обуревали Урматеку в ожидании самого решительного часа в его жизни. Янку нервно закурил еще одну сигару и распахнул окно. С верхушки акации вспорхнула стайка тяжелых воробьев, словно кто-то бросил пригоршню камешков. Хотя было утро, летнее солнце уже припекало, стоило только протянуть ему навстречу руку. Над крышами и заборами высилось голубое неподвижное небо. В томительном ожидании непредвиденных обстоятельств, которые грозили на него обрушиться, нетерпеливому Урматеку хотелось быть на улице, в толпе, в толчее, суетиться, спешить. Но на все волнения, тревоги, душевную смуту его родной дом отзывался покоем повседневной жизни.

В прекрасном расположении духа, исполненный уверенности в себе, Буби вышел из дома, отправляясь на встречу с Урматеку. По дороге он попытался представить себе их беседу. На многое у него не было ответа, многое вызывало тревогу, тем более что он знал, с каким опасным человеком ему придется иметь дело. Руки его холодели, щеки пылали, сердце колотилось часто-часто. И Буби с брезгливостью подумал о переменчивости людей, — до чего же резко они меняются, стоит затронуть их насущные интересы. Он вспомнил кое-кого из своих друзей, жертвовавших собой ради благородного дела, но менявшихся неузнаваемо, лишь только речь заходила об их доходах. И, понимая, сколь нежелательны Урматеку любые новшества, мешающие его делам и планам, Буби нисколько не надеялся на его помощь, готовясь к упорной борьбе, и, не зная, как он поступит и насколько далеко зайдет, волновался.

Конечно, в доме Урматеку его ждали. Ему не пришлось стоять возле запертых зверей. Двери распахнулись сразу, и служанка вежливо пригласила его пройти в уединенный покойный кабинет, куда почти следом за гостем вошел и хозяин. Все было так, как обычно бывает в благородных домах, оттого Буби и не обратил на это никакого внимания, полагая, что все в порядке вещей. Урматеку же продумал все это заранее и распорядился строжайшим образом исполнять. Обходясь зачастую вообще без всяких правил, а тем более приличий, Янку желал соблюсти на сей раз ритуал, свидетельствующий, что и ему ведомы боярские обычаи и что он их вовсе не чужд, дав тем самым почувствовать Буби, что дистанция, их разделяющая, не так уж и велика.

Урматеку стремительно вошел в кабинет и затворил за собою дверь. Он был сама решительность, вежливость и серьезность. От дружеской фамильярности их встречи в Джурджу не осталось и следа. От него веяло строгой деловитостью, какой дышал и весь кабинет своей упорядоченностью, полками, папками и развешанными по стенам планами.

Урматеку, будучи и в самом деле деловым человеком, зная стеснительность семейства Барбу и их слабость к красивым вещам, не поскупился на подготовку, которая должна была помочь ему расположить к себе Буби. Позаботился Урматеку и о своем внешнем виде. В черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, Янку выглядел выше, стройнее. Благодаря шелковому пышному галстуку коричневого цвета, крахмальному стоячему воротничку с отогнутыми уголками, закругленным манжетам и тяжелым золотым запонкам он выглядел настоящим барином.

Янку поспешил к Буби и сжал его ладонь обеими руками.

— Какая радость и какая честь, господин Буби, видеть тебя в моем доме! — воскликнул Урматеку, вежливо кланяясь. — Не случилось ли чего с господином Барбу? Что могло заставить тебя прибыть сюда?

— Нет. Я пришел специально… — Буби, потеряв первоначальную нить, замолк, соображая, как же ему обратиться к Янку Урматеку.

Этого замешательства было достаточно, чтобы Урматеку уловил робость и неуверенность молодого барона. Ими он и воспользовался, чтобы вывести Буби из затруднения. Доля фамильярности, которую внес в разговор сам Урматеку, а вовсе не Буби, слуга, а не хозяин, была и необходима и уместна.

— Да называй меня Урматеку, а лучше — Янку, ведь я же тебя знавал еще вот таким! — подхватил Урматеку и подвинул гостю стул.

Хотя на улице светило солнце, в комнате царил полумрак. Только портрет Григоре выделялся белым пятном на стене. Урматеку постарался усадить молодого барона под этот портрет. Получилось так, что Урматеку для большей уверенности поместил Буби в круг воздействия этого тайного талисмана, который, как твердо верил Янку, помогал ему в делах и во всей жизни, посвященной расчетам и наживе. Сам Янку сел в тени, чтобы удобнее было смотреть на собеседника. Как всякий скромный человек, оказавшийся в щекотливом положении, Буби напустил на себя поначалу строгий и холодный вид. Говорил он медленно, цедил слова. Урматеку выжидал. Он не прерывал Буби, но и не помогал ему. Он чувствовал, что постепенно воодушевление самого говорящего растопит напускной ледок. И действительно, Буби, желая убедить Урматеку, незаметно вошел в раж, хотя и давал себе зарок никак не обнаруживать ни своих чувств, ни убеждений, ни энтузиазма, ни пристрастий. Спустя некоторое время Урматеку больше его не слушал. В этом не было необходимости. Он следил только, как звучит речь, за ее падениями и подъемами. Это была верная путеводная нить! Он покачивал головой и, глядя Буби в глаза, знал, где поддержать говорившего, где проявить внимание и одобрение. Когда же Урматеку понял, что молодой человек, желая убедить его, никак не может выпутаться из своей пламенной речи, он, разумно и тонко выбрав интонацию, чтобы в ней звучали и восхищение, и одобрение, и суровость, воскликнул:

— Прекрасно! Просто замечательно!

Янку принялся расхваливать свежую идею построить фабрику, говоря, что тут же уловил остроту молодого ума и воздействие заграницы. Ни ему, ни старому барону и в голову бы не пришло ничего подобного! Но самую большую радость в теплых, проникновенных словах Урматеку выразил по поводу того, что Буби, почувствовав свое призвание и свой долг, взял на себя труд и ответственность за усовершенствование управления имениями. Янку говорил это с такой убежденностью, что в душе Буби растаяли напряженность и предубеждение, которые он испытывал с самого начала. Молодой человек был просто сражен подобным пониманием. Продолжая разговор, который становился все оживленнее. Буби постарался избавиться и от своих ошибочных впечатлений, и от предвзятых суждений других. И вновь он ощутил несовершенство и странность человеческой природы, но теперь уже думая не только об Урматеку, но и о самом себе.

Первым, кто вернулся к сути дела после длительного плавания в море общих слов, где так привычно чувствовал себя Буби, был, конечно, Урматеку.

— Значит, — заявил он, — нам нужно четыреста тысяч леев! Для нас это очень много, но барон Барбу выложит, не почувствует! И все-таки денег у нас нет. Ты, господин Буби, советуешь продать Зидуриле и Глиганул! Это неплохо — хозяйствовать там действительно трудно. — Тут он остановился и, восторженно хлопнув молодого человека по колену, воскликнул: — И все-то ты знаешь! Про земли ты, конечно, от барона Барбу узнал. Он, наверно, сам того не желая, обронил словцо, а ты, прыткий, тут же и подхватил!

Буби так упивался пониманием со стороны Урматеку, что не замечал ни испытующего взгляда, ни насмешки в голосе. Молодой барон только слушал, ожидая, что еще скажет деловой человек, который, как он с радостью отмечал, начинает поддерживать его планы. Если это так, дело сделано, и он выйдет победителем! Чего не ощущал Буби, так это сопротивления. Он не только не боролся с Урматеку, но все шло так, словно замысел принадлежал не ему, Буби, а Янку. А самое главное, Буби не чувствовал (ибо это было сделано с подлинным знанием человеческой природы), как ловко его обвели вокруг пальца, после чего недоверие его к Урматеку напрочь исчезло, чего нельзя было сказать о настороженности хитроумного Урматеку.

— И все-таки, — заговорил Урматеку вновь, — продавать жалко! Ты еще молод и не знаешь, как трудно отвыкать от того, чего вернуть уже нельзя. Ведь если что уходит, то уходит навсегда! Я знаю, что вместо двух захудалых имений будем иметь фабрику. А если будем иметь и то и другое, разве не лучше? Если как следует пораскинуть мозгами, не такое это несбыточное дело!

Такая приятная неожиданность заставила Буби восхититься Урматеку. Ему довелось выслушать мнение всех (за исключением отца) об Урматеку, и вот наконец-то он понял, насколько прав старый барон, полностью доверившийся уму этого человека.

Полагая, что Буби не до конца все понимает, Янку продолжал:

— Само собой, я думаю, как же быть с этими имениями. Продавать или не продавать. А что, если взять какое-нибудь из больших боярских имений со степным черноземом да заложить за кругленькую сумму. Земля-то все равно нашей останется. Она только денежки принесет, которые нам нужны. Бобешть, Бэлэшоень, Попешть, Виделе… сколько их там? Можно любое! Только пусть барон Барбу сам укажет.

Такое блестящее практическое решение вопроса, к тому же трогательная забота об их имуществе наполнили сердце Буби глубокой признательностью. Только сейчас Буби заметил, насколько изменился Урматеку с тех пор, как он в последний раз был на родине. Встреча в Джурджу, столь краткая, была не в счет, к тому же там мешала Журубица. Буби по натуре был таков, любая радость могла заставить его забыть обо всем. На этот раз даже внешний вид Урматеку ему понравился. Перед ним был прекрасно одетый господин, говоривший сдержанно, ясно и, самое главное, дельно.

Все прежние предубеждения против Урматеку казались теперь Буби детскими и беспочвенными.

Заметил и Янку, какое впечатление он произвел на молодого человека. И, чтобы подкрепить его, торжественно произнес:

— Деньги мы дадим! Для того мы, старики, и существуем на свете, господин Буби! Дадим непременно. Ты всех поднимешь на ноги и дело пойдет!

Янку замолк, словно давая понять, что вопрос этот ясен и говорить больше не о чем. Если бы Буби потребовал уточнений, стал входить во всяческие подробности, он показал бы себя человеком деловым, опытным и умным, а вовсе не тем птенцом, каким был на самом деле. Но все развертывалось так, как хотел того Урматеку, и закончилось тогда, когда он поставил точку. Вконец очарованный, Буби даже не подозревал, какую опасность таило для него это согласие. И доверительно, по-дружески попросил:

— Так ты скажи тогда папе, о чем мы с тобой договорились.

Была в этой просьбе и радость, что дело кончилось добром, и гордость, что он все-таки взял верх, и вместе с тем опасение, что, если он будет говорить с отцом о сдаче земли в аренду, разговор может кончиться неудачно. Буби устал от напряжения и размышлений. Урматеку уловил это и усмехнулся. Что, однако, осталось неведомым опытному дельцу, так это душевное влечение молодого человека к Катушке, которое он хранил про себя в глубокой тайне. К ней-то Буби и отправился. Он был уверен, что именно ей и следует поведать обо всем, поскольку он испытывал необходимость в откровенных признаниях, а она, как он чувствовал, становилась ему все ближе и ближе.

Проводив гостя с почетом до ворот, Урматеку вернулся в кабинет. Осмотрев его хозяйским, взыскательным взглядом, он еще раз убедился, что все тут служит ему верой и правдой. Потом хлопнул в ладоши и уселся в кресло. Когда появился нерешительный слуга, который не знал, можно ему войти или нет, Урматеку потребовал шляпу и трость и, фальшиво насвистывая понравившуюся ему любовную песенку, вышел из дома.

Битый час Янку Урматеку доказывал старому барону Барбу, что затея с фабрикой может иметь успех.

— Но, Янку, откуда ты возьмешь четыреста тысяч? — озабоченно спрашивал боярин.

— Это уж моя забота! Все возможно, когда у меня за спиной ваше имя и ваша земля! И какая земля! Чистое золото! Любой кусок можно заложить по первому разряду. Что, разве плохо!

— Значит, продавать ничего не надо?

— Нет!

— И фабрику заведем?

— Стоит только захотеть! Это будет наше дело, потому что никаких компаньонов я и видеть не хочу. Цены будем назначать какие в голову придут, какие кошелек у покупателя выдержит.

— Ты действительно думаешь, что это дело прибыльное?

— Конечно! Земли заложим на короткое время, так чтобы осенью, сняв урожай, расплатиться.

Глаза у барона смеялись. Когда свои планы излагал сын, все ему казалось бредом. А сегодня то же самое, но изложенное Урматеку, представлялось блестящим делом. Однако, поразмыслив, барон заметил, что и Буби внес свой достойный вклад. Как-никак идея принадлежала ему, этого никто оспорить не мог! Удивившись этому откровению, растроганный, а возможно, и пристыженный, барон едва слышно прошептал:

— Мой сын умнее меня, Янку!

— Он далеко пойдет, ваша светлость! — ответил испытанный льстец, довольный признанием барона.

Для осуществления замысла, который уже бродил у него в голове, Урматеку нужны были сообщники в виде неведения, нужды в деньгах и лености барона. Должны были сыграть свою роль и отцовские чувства, которые наконец-то проявились. Довольный барон поглаживал бакенбарды. Долгое время он жил в разлуке со своим мальчиком. Буби был плодом юношеской связи барона, связи без любви, без страсти, но с налетом сентиментальности, что барон и посчитал, в конце концов, опасным. Поскольку на свет появился ребенок, ему дали имя и, отобрав у матери, передали на попечение старшего брата барона, Думитраке, который жил там же, в Вене. Лет десять спустя и позднее, когда Буби подрос, его привозили в Румынию. Наталия и мальчик сразу же почувствовали расположение друг к другу, и домница с годами все больше привязывалась к нему. За последнее время занятия политикой и недуги удерживали барона Барбу в Бухаресте. Про Буби он знать не знал, чему тот учится, с кем дружит, о чем думает. Отец посылал сыну деньги — и все. Когда барон узнал, что сын после смерти Думитраке навсегда возвращается в Румынию, он вовсе не обрадовался. Когда же Буби впервые заговорил о своих хозяйственных планах, барон сначала попытался защищаться, потом решил пожертвовать частью имущества, только чтобы обрести покой. И вот теперь его сын, подружившись с Урматеку (чего так хотел барон), возможно, приумножит богатство. Барон Барбу был и доволен и горд своим сыном. Склонный по природе избегать реальности, пусть даже радостной, барон, как и всегда, погрузился в мечтания, где, пользуясь двумя-тремя нитями, выдернутыми из жизни, он умел выткать для себя целый мир вожделенного покоя и удовольствий.

Урматеку прекрасно знал это пристрастие барона к мысленным путешествиям. Вообще он остерегался прерывать их, но на этот раз просто необходимо было вернуть барона на землю.

— И все же вы не сказали какое? — громко произнес Урматеку, разбудив и почти испугав боярина.

— Что какое? — в полном недоумении спросил старик.

— Какое имение отдадим под залог?

— Ты сам, Янку, реши, какое будет лучше! Получи деньги и отдай мальчику, пусть приступает к делу! — ответил барон и, подумав немного, спросил: — Хорош мальчик, что скажешь?

— Хорош, ваша светлость.

Обращение это — «ваша светлость» — Урматеку употребил, глубоко все продумав. Уверенный в бароне, пользуясь любовью и благоволением старика, Янку чувствовал себя вполне свободно. И обратился к нему, будто неожиданно вдруг вспомнил не слишком что-то важное:

— Я бы попросил вашего соизволения навести порядок среди ваших домов. На берегу реки стоит развалюха, толку от нее никакого. Почему бы ее не сломать и не построить с парадным входом и балконом солидный дом, чтобы сдать доктору или адвокату? Сразу и квартирная плата поднимется. Так что, будем строить?

— Разве в старом доме никто не живет? — спросил барон, давая понять, что и он знает о постояльцах.

— Живут, — подтвердил Урматеку. — Внизу — кузнец. Ему взамен я предложу дом в Оборе. А наверху — Дородан, — последнее имя Янку произнес отчетливо, подчеркивая, что и о нем он успел подумать.

— Старый Дородан! — произнес барон, потупив глаза, словно ему было и больно и радостно вновь встретить давнишнего знакомого.

— Нам дороже ремонт и починка стоят, ведь платит один кузнец! — торопливо прибавил Янку.

— Куда же денется старик? — спросил хозяин так же задумчиво.

— Я все продумал! Чего ему делать в городе? Ему нужна добрая пища да уход. В горах ему будет хорошо! Возле ливады в Пьетрошице, которую мы продали, осталось еще одно местечко с домиком. Строение там порядочное, на дубовых столбах. Прикажу там навести порядок, укрепить кое-что. Две сажени дров, корова, в подполе капуста, и картошка — он и не заметит, как зима пройдет. А все это я ему предоставлю! К тому же у него и пенсия есть. Ему с племянницей, которая за ним присматривает, большего и не нужно!

Урматеку умолк, ожидая, каков будет ответ, чтобы сообразить, как вести себя дальше. На этот раз была его очередь чувствовать всю тяжесть молчания. Видя, что никакого ответа не следует, он спустя некоторое время проговорил:

— Ладно! Оставим этот дом! (В голосе слышался холодок.) Если он, прогнив, обвалится и случится несчастье…

— Еще одно несчастье, Янку? — прервал его барон голосом мягким и печальным.

Урматеку не все сумел предусмотреть. Сердце боярина не совсем зачерствело, оно помнило, какие несчастья были в прошлом, и способно было почувствовать, какие беды может принести будущее. Забвение и безразличие были смыты приливом любви к Буби, но и не только к нему. Барон Барбу давно не видел Дородана. Но порой вспоминал о нем, особенно когда ощущал жестокость и волю своего нового управляющего. Теперь же, пребывая в благорастворении души, барону трудно было отмести от себя эту верную тень, с которой было связано прошлое и его самого, и всей семьи. Вместо обычной сонливости он был даже в некотором возбуждении. Доброта, которую питало его великодушие, казалось, заговорила в нем. Урматеку, заметив, как оживился взгляд барона, уловил его состояние и поспешил предложить:

— А что, господин Барбу, если снова призвать на службу Дородана? Я с радостью уступлю ему место, — что делать — устал. Пусть похлопочет о закладной, о фабрике. Он еще в здравом уме и силы у него есть!

Барон испугался. Он представил себе, что все его имение, в управлении которым он ничего не смыслил, пущено на ветер, новый план загублен. Представил, каким несчастьем это будет для Буби, представил всяческие сложности, какие могут свалиться на его голову, и с раздражением и упреком воскликнул:

— Ты с ума сошел, Янку?

— Но если вы не позволяете делать так, как нужно!

— А кто тебе не позволяет?

— Значит, сломаем кузницу и построим новый дом? Ведь я же, видит бог, только ради вас и стараюсь. И знаю одно: в торговом деле доход сердца не имеет! Ведь вроде бы только что вы радовались доходу! Мести со всех сторон в одну кучу, какая бы крошка ни была!

— Пусть будет по-твоему! — быстро согласился барон.

Янку ушел, и старый Барбу поник, сидя в своем кресле. На душе у него скребли кошки.

— Знаешь, Мица, сегодня вечером у нас для «энтих» не будет ни времени, ни места. Предстоит нешуточное дело! Накрой стол в саду — погода хорошая!

Так распорядился Янку, как только вернулся домой. Уже смеркалось. Об обычном отдыхе за бутылкой вина из Дрэгэшень не было и речи! Янку был взвинчен, озабочен. Он выдвигал ящики стола, перекладывал папки, рассматривал планы. После смерти Лефтерикэ он сам наводил порядок у себя в кабинете. Амелика не могла этого делать или не хотела, хотя отец несколько раз убедительно просил ее об этом. Поэтому и приходилось Янку самому вставлять в ручки новые перья, раскладывать стопками бумаги, менять в чернильнице загустевшие от пыли чернила. Он делал все это небрежно, абы как, тяжелый и неловкий, потому как никогда в жизни не занимался никакой ручной работой. Он был человеком острого ума, но руки у него были ленивы и неуклюжи. Хотя ему не перед кем было стыдиться, Янку чувствовал, что все эти мелкие заботы принижают его умственные способности. Не находя себе места в доме, Янку вышел в сад.

Сад Урматеку располагался сразу же за двором среди сараев и конюшен, где, согласно вкусу и пониманию Швайкерта, были проложены среди клумб с анютиными глазками и маргаритками несколько дорожек в четыре-пять шагов, присыпанных коричневой галькой. Посредине был сделан бассейн, в котором возвышался чугунный аист, раскрашенный масляными красками, выбрасывая из поднятого вверх клюва струйку воды. После бисерных венков бассейн с фигурами был второй страстью Швайкерта. Он гордился, что и этим нововведением Бухарест обязан ему. Хороший механик, серьезно относящийся к своему делу, Швайкерт в соответствии с кошельком и запросами заказчиков усложнял свою продукцию, украшая ее мифологическими и историческими фигурами. Например, весь город говорил о бассейне с всадником в одном из дворов на Каля Плевней, где рыцарь в латах восседал на чугунном коне. Хвост лошади представлял собой насос, и стоило привести его в движение, как из лошадиных ноздрей вырывалась вода. Во время увеселительных вечеров эта фигура служила гостям для шуток и развлечений.

Урматеку посадил в своем саду три куста роз. Огражденные зелеными столбиками с цветными стеклянными шарами наверху, эти кусты протягивали красные душистые цветы. Урматеку осторожно потрогал бархатистые лепестки. Потом взгляд его скользнул от цветов вниз, к земле. Янку подумал: вот, он видит собственную землю, которая, хоть ее и мало, здесь, среди кирпича, питает разные растения. Урматеку, кажется, впервые в жизни обратил внимание на эту животворную силу. Горожанин, выросший на улицах среди домов, Урматеку привык богатство видеть во множестве нагроможденных стен. Взгляд его скользнул от крыши до фундамента. Дом он еще видел, но вот, например, границу между двумя поместьями мог представить себе только на плане и по описанию в соответствующих актах. А тут вдруг Янку почувствовал, что от этой вот земли может закружиться голова, что она может подарить радость.

А что тогда можно почувствовать, владея землей, которую не можешь окинуть взглядом? Вот ему все барские поместья, которыми он управлял, не приносили никакой радости, никакого удовлетворения. Пахота и сев, их таинство и время было делом сельских старост. Все чудеса, которые порождала земля, Янку измерял только погонами и деньгами. И вот, совершенно неожиданно, он попытался приблизиться к тайнам и радостям земли, не ради других, а ради самого себя.

От этих мыслей его отвлекли гости. Пришли все, кто был приглашен: старый Лефтер, Иванчиу, Швайкерт и каретник Фриц. Стол был накрыт между розовых кустов. Среди опустившихся сумерек несколько свечей, заключенных в стеклянные шары, освещали руки, отбрасывая тени на лица и плечи. А чуть в сторону — и ничего уже нельзя было разглядеть. Наступала ночь. Кукоана Мица торопилась поставить на стол закуски, чувствуя себя неловко среди мужчин, собравшихся ради делового разговора. Принеся еще пышущий жаром толстый духовитый пирог, из которого под ножом вываливались исходящие соком вишни, и поставив на траву ведерко с винными бутылками во льду, она, счастливая тем, что стол накрыт по всем правилам, больше уже не появлялась. Из глубины ночи подуло наконец прохладным ветерком. Старый Лефтер, испугавшись, потребовал себе шаль. Фриц, наоборот, расстегнул сюртук. С улицы веяло тишиной — перестали ездить экипажи. Дом с широко распахнутыми темными окнами, казалось, заснул.

Урматеку, считая, что можно приступить к делу, заговорил:

— Вы знаете, друзья, как я привязан к барону, как предал ему телом и душой! Уж сколько лет веду я его дела, суечусь и гну спину. И он платит мне за это, прямо должен сказать, по-барски. Все, что вы видите вокруг, все это я имею только благодаря ему. Но он, бедняга, попал в безвыходное положение! И один я ничего не могу поделать. Помогите мне!

Ничего подобного никто из собравшихся не ожидал. Все с интересом уставились на Урматеку, но каждый смотрел на свой манер. Сбычив голову, из-под густых ресниц взирал меняла Лефтер. Иванчиу своими белесоватыми мягкими глазами хлопал так, будто ничего не видел; Швайкерт выпучил круглые глаза, а Фриц склонил голову на плечо, и глаза его, как два беспокойных огонька, поблескивали сквозь ресницы.

— Бывают в жизни несчастья, от которых нет никакого спасения! — задумчиво произнес Янку. — Как вы хотите, чтобы чувствовал себя больной старик, если на него сваливается здоровенный парень без всякой профессии, но с безумными идеями? Вот приехал Буби и хочет построить фабрику!

Швайкерт вздрогнул.

— Нет, Ликэ, не такую, как ты думаешь! — тут же отозвался Янку. — Так-то было бы неплохо, твои аисты приносят много денег! Фабрику зеркал — пусть глядится вся страна, — вот чего он хочет!

Все окаменели.

— Я бы мог посоветовать барону не давать ему ни гроша, и он бы меня послушал! Но какой в этом толк? И мальчик и домница, которая взяла его сторону, страдали бы день и ночь, вот и все. Если у тебя нет профессии, все равно нужно чем-то заниматься. И лучше заниматься тем, чем хочется, а не совать нос в чужие дела! — Тут Урматеку налил всем бокалы. — Поэтому, — продолжал он, — я и сказал боярину: «Дайте, сколько просит! Пусть пропадут денежки. Ничего не случится, у вас есть откуда взять, и вы сможете сказать, что так и было. Зато сынок навсегда окажется у вас в руках! Уж потом-то ему придется слушаться, как только ему припомнят фабрику и всяческие его идеи, ведь парень он неплохой. Только вот как, ни с того ни с сего, можно откромсать такой кус от владений? Вы поняли?

— Денег нет! — тихо произнес Лефтер.

— Ни больших, ни малых! А нам нужно сразу много и к тому же быстро. Зато у нас есть земля, чистенькая, покойная, не заложенная, не перезаложенная!

— Имения большие, это правда, и доходные, — заговорил с присущим ему акцентом Иванчиу. — Но зачем, спрашиваю я, столько народу из-за этого беспокоить?

Жадность, которую подозревал Урматеку, все-таки дала себя знать. Ухмыльнувшись, Янку ответил:

— Потому что я не хочу ни землю продавать, ни деньги под проценты брать. В первую очередь я подумал о друзьях. Они меня выручат, и я им должен помочь. Всем — и тем, у которых беру, и тем, которым даю! Чтобы доказать тебе, Иванчиу, что я все основательно продумал, смотри — вот кого я не приглашаю в компанию — Ликэ! — Урматеку взглянул на Швайкерта, лицо которого выразило и недоумение и сожаление, и пояснил: — Он барону с потрохами принадлежит! Барон привез его сюда, живет он бесплатно в его доме, и вмешивать его в этот заем было бы некрасиво…

Неделикатность Урматеку заставила австрийца потупить глаза и молча согласиться на исключение из компании. Оставались еще трое. Теперь они чувствовали себя связанными между собой общим делом, о котором несколько минут назад даже и представления не имели. Общий интерес заставил их обменяться понимающими взглядами, как бы устанавливая единый общий интерес в предвкушении выгодной сделки. Они будто совсем забыли, что оказались рядом друг с другом только по воле Янку, по очереди поглядывающего на них.

— Так сколько же нужно денег и какое имение продается? — вновь выступил Иванчиу, на этот раз с молчаливого согласия других.

— Продается?! Да я ни о чем таком и не думал! Отдаем под денежный залог. И долг и проценты. Будем выплачивать вовремя — земли у нас, слава богу, достаточно, да и в долг берем всего до осени. Что, разве вам плохо ущипнуть лишнюю денежку, не мороча себе голову? Ведь мы на доходы построим фабрику Буби, не затрагивая основного капитала!

— Сначала все так думают! — насмешливо пробурчал Лефтер, желая, чтобы это было воспринято как пророчество.

— Не повезет нам — значит, повезет вам! — отозвался Урматеку.

— Да услышит тебя бог! — оживился Лефтер и пригубил из бокала с вином.

— Итак, господа, за четыреста тысяч леев мы отдаем в залог до осени имение Бэлэшоень — тысячу двести погонов пахотной земли, большое озеро, пруды, постройки. Ну, что скажете?

— Ничего не скажешь — одно из лучших баронских поместий! — подтвердил Иванчиу.

— Значит, Янку вас не обманывает! — живо подхватил Урматеку. — Залог, по моему пониманию, поделим так: сто тысяч леев даст Лефтер, на его имя и соглашение составим, поскольку он человек уважаемый и известный: сто тысяч леев — Иванчиу; сто тысяч леев — австрияк, — Янку указал на Фрица, — и еще сто тысяч леев… я!

— А разве ты не с потрохами принадлежишь барону? — засмеялся Иванчиу, приглядываясь, поймут ли его шутку.

— Скорее это он принадлежит мне! — отпарировал Урматеку. — Сколько он мне стоит, только я один и знаю! Все вот отсюда заплачено! — И он постучал пальцем по виску. — К тому же не забывайте, что я тоже в деле участвую! Само собой понятно, что дорогой Лефтер даст нам расписки, что получил от нас деньги, укажет сроки выплаты и установит проценты. Вот и вся сделка! Хорошо?

— Обдумано неплохо! — подтвердил Лефтер.

— И точно! — вставил свое слово Фриц.

— Лефтер получает в залог землю, а мы получаем только расписки, — недоверчиво пробурчал старый пройдоха Иванчиу.

— Я тоже получу одну только расписку, но у меня есть еще и доверие! — отрезал Янку.

— А как будет дело делаться, храни нас господь? — продолжая сомневаться, пробубнил под нос Иванчиу.

— По закону для всех и по совести между нами! — пояснил Урматеку. — Никто своих денег не потеряет. Если что случится, то в критический момент мы все покроем убытки, осторожно, по-доброму, ну, в чем же барон, бедняга, виноват! Потом мы свое возьмем! Согласен, Иванчиу?

— Конечно согласен! — не удержался Фриц, охваченный доброжелательством. — Когда будем подписывать?

— Браво, немец! Так я о тебе и думал! Но до подписи нужно еще кое-что сделать. Сейчас пойдем составим соглашение, а остальное — завтра, у нотариуса!

Гости один за другим потянулись в кабинет. Фриц и Швайкерт освещали себе дорогу свечами, взятыми со стола. Урматеку захватил с собой два ведерка со льдом и бутылками, старик Лефтер и Иванчиу, держась друг за друга, неверными ногами нащупывали дорогу в темноте.

При зажженной лампе совет продолжался почти до полуночи. Обсудили черновик соглашения, проверили документы на владение, поводили по плану, извлеченному из бумаг, пальцами, потом договорились о процентах и сроках платежей. Когда покончили со всеми делами, у каждого было ощущение, что он что-то приобрел. Перед тем как расстаться, Урматеку, их общий добрый гений, препоручил у ворот каждого заботе другого, подсаживая в коляску Фрица и определяя очередность: где кого высадить возле дома, согласно возрасту и расстоянию. А для того, чтобы Швайкерт не уехал с тяжелым сердцем, он, хлопнув его по плечу, прошептал:

— Ничего, Ликэ! У нас с тобой вдвоем особые счеты!

Урматеку не спалось. Он все еще переживал минувшее событие. Медленно он возвратился в кабинет, где, словно чудо, появилась кукоана Мица. Она смахнула пепел от папирос, расставила по местам стулья, навела порядок и теперь спокойно с завидной ловкостью, приобретенной многолетними упражнениями, набивала ему папиросы. Хотя Янку и был заядлым курильщиком, однако, неловкий во всем, он и цигарки никогда себе свернуть не мог. Поэтому в их доме вечером перед молитвой это была последняя обязанность кукоаны Мицы. Вечер был теплый. Казалось, что во всем доме только широко распахнутые окна и имеют какой-то смысл: ночь и ее простор были куда более необходимы, чем кирпичные преграды стен. По дому блуждали ленивые сквозняки, приносившие из других комнат аромат гиацинтов, смешанный с застоявшимся запахом табака. Урматеку испытывал те же чувства, с какими все остальные отправились по домам, — радость и озабоченность. Он дерзал вторгнуться в предел, совершенно ему неведомый. Он чувствовал: вся жизнь его — непрерывный подъем, дерзкие вторжения в новые, поначалу неведомые области, в которых он постепенно осматривается и укрепляется. Однако ему казалось, что на этот раз он шагнул слишком далеко. Он ощущал себя одиноким среди пустыни, где каждый миг ему может грозить опасность. Ему было не совсем по себе. Его тревожило грядущее. Все, что происходило с ним до сих пор, вытекало из того, что он делал повседневно. Потому-то он и был так уверен в себе. Но теперь и его мысль, и затеянное дело представлялись уходящими куда-то вдаль, за горизонт. И касалось это не только его самого, но и всего семейства, особенно его дочери, ее жизни. Порожденные страхом сомнения и неуверенность не позволяли ему вкусить радость полностью. Ему бы хотелось сразу увидеть все вплоть до мельчайших подробностей, не только то, что будет завтра в нотариальной конторе, а все, что произойдет много месяцев спустя, все, что, как предполагал он, должно случиться. Но возможные и непредвиденные события тревожили его.

Хотя кукоана Мица и догадывалась, что у Янку произошло что-то серьезное, она не обмолвилась ни словом, когда супруг вернулся в кабинет. Она питала к нему полное доверие и твердо знала, что он глава семьи. Если Янку чувствовал необходимость что-то ей сказать, он говорил, а она всегда была готова помочь ему, насколько была в силах.

Урматеку, задумавшись, сел на диван. Оказавшись рядом с кукоаной Мицей, он провел ладонью по ее лбу и погладил по волосам. Жена, не привыкшая к таким ласкам, втянула голову в плечи, словно ожидая удара, однако улыбнулась и признательно посмотрела на мужа.

— Как думаешь, Мица, выгорит у меня или не выгорит? Уж очень путаное дело-то, — спросил муж немного погодя.

— Если за него взялся ты, Янку, то выгорит! — просто ответила жена.

Помолчали. В ночи, казалось, прозвучал чей-то голос. Кукоана прислушалась, но решила, что ей померещилось.

— Видишь ли, — начал ей объяснять Урматеку, — в жизни бывают такие обстоятельства, когда на карту ставишь все ради единственного выигрыша, но уж зато большого. В таком положении и я теперь. Что ты скажешь, если я проиграю?

Мица немного выждала, как будто пытаясь лучше вникнуть в смысл сказанного. Потом спокойно ответила:

— Ты не можешь проиграть! До сих пор ты все время выигрывал!

— Откуда ты знаешь, Мица? Почему ты так уверена?

— Потому что так оно и есть! — ответила она, ничего больше не пояснив и продолжая набивать папиросы.

Урматеку взглянул на нее. На ее лице, бывшем таким красивым в молодости, отражались покой и доброта. За исключением кратких ссор, когда она ревновала мужа, подтрунивавшего над ней, заканчивающихся разбитой чашкой и шутливым покаянием Янку, тут же принимаемого кукоаной Мицей, женщина эта была исполнена спокойствия, основой которому был ее недалекий ум и безусловное исполнение обязанностей жены и матери. Лишенная каких-либо страстей, она не имела времени ни развлекаться, ни скучать, напоминая пчелу-работницу, которой одни и те же повседневные хлопоты не доставляют ни радости, ни утомления, поскольку в следующий трудовой день она не заглядывает. Мица следовала шаг за шагом за временем, отведенным для стирки, глаженья, готовки, уборки. Обычные прогулки были для нее праздником, но и их она не ждала и не требовала. Когда они выпадали на ее долю, тогда она и радовалась. Имея в распоряжении много денег, она считала, сколько идет на еду, хотя много помогала бедным родственникам. Вступая хозяйкой в дом, она с самого начала решила посвятить себя домашнему хозяйству и Янку.

Страстно она его никогда не любила, таков уж был у нее характер. Когда зашла речь о замужестве, он привлек ее своим пристрастием к щегольству и склонностью к шуткам. Мало-помалу ее симпатия перешла в восхищение. Кукоана Мица сознавала, насколько она ниже своего мужа по умственным способностям. Поэтому она его слушалась, не стесняла его и, чтобы мужу не приходилось за нее краснеть, время от времени осторожно расспрашивала, как поступает домница Наталия в тех или иных обстоятельствах. В том, что касалось манер и поведения, она всегда внимательно следила за домницей. Поскольку старый барон часто ссорился с домницей Наталией, а все примирения происходили в доме Урматеку, в конце концов домница подружилась и с его женой.

Самая старшая из пяти сестер и братьев, кукоана Мица приняла на свои плечи осиротевшую семью в том возрасте, когда все уже понимала.

Ради младших ей пришлось во многом отказывать себе… Поэтому и писала она с трудом, выводя кривые буквы, а читала медленно, подолгу останавливаясь на каждом слове, пытаясь ухватить смысл, ускользавший из-за того, что она неправильно ставила ударения. Бедность, наступившая после смерти матери, научила ее жертвовать собой ради близких. Поэтому и в позднем браке с Урматеку, и особенно в достатке, постепенно воцарявшемся в доме, она видела вознаграждение за свое самопожертвование. Достатком она пользовалась разумно, поддерживая близких родственников, испытывая признательность к мужу и целиком доверяя ему.

Близких подруг у нее не было. Молчаливая по природе, она предпочитала во время медленно длящихся домашних работ подыскивать объяснения ходу разнообразных событий, тайная связь между которыми неизменно ее занимала. Она проделывала умозрительные путешествия из минувшего в грядущее, потому что Янку, как она чувствовала, не в состоянии был что-либо понимать помимо своих «мужских дел», как говорила она. Именно из чувства ответственности за всю семью и пускалась кукоана Мица в эти умственные экскурсы. Кроме того, они соблазняли ее и нравились ей.

По ту сторону вещей и людей для кукоаны Мицы находился таинственный мир, где блуждало счастье и роились дурные предзнаменования, о которых она по своему разумению и ощущению создала целое учение со своими градациями и взаимозависимостями. Самой низшей и самой обычной ступенью были приметы, которые сбывались. По тому, как подергивался левый глаз или звенело в правом ухе, она угадывала за несколько дней вперед какую-либо неприятность. С подобными приметами, по мнению Мицы, были связаны дурные или добрые события, даже значительные, вплоть до большой радости или настоящего горя, но события отдельные и преходящие. («Теперь понятно, почему дергалось левое веко и я себе места не находила!») Следующей, более высокой ступенью тайной зависимости было для Мицы равновесие между добром и злом, но уже на широком пространстве, в судьбе. Она знала, что ни удача, ни неприятность бесконечно длиться не могут! Она видела, как они сменяют друг друга, и вместе с тем понимала, что для каждого человека большое значение имеет время, которое отделяет счастье от несчастья. Она привыкла верить, что для одних людей это всего несколько дней, для других же — целая жизнь. Все это кукоана Мица толковала для себя, наблюдая за окружающими ее людьми. Поэтому она была убеждена, что счастье-несчастье — это не только уличная игра детей, но и состязание между поколениями и семьями. За счастьем Янку Урматеку она ревностно следила с самых первых дней, потому что это было не просто его личным счастьем, но и счастьем всей семьи. Она видела, как он борется с неудачами, которые то обступали его со всех сторон, то отступали. Наблюдала она, как он стойко отражает противников, которые норовили поразить его прямо в сердце. Счастье Янку было испытано временем, и Мица верила в него, как верила в ум своего супруга и благополучный исход всех его предприятий, в которых ничего не понимала. Прочность этого счастья, удачливости, везенья была настолько несомненна и привычна, что превращалась как бы в ее домашнюю обязанность, которую следовало непременно выполнять. Со счастьем, когда оно, казалось, начинало ускользать, кукоана Мица поступала точно так же, как, например, со шербетом, который у любой другой хозяйки непременно бы пригорел, а она с полным знанием дела спасала в самый последний миг. Вера в то, что Янку не покинет удача, пребывала в ней непоколебимо. Печалилась она и тревожилась о далеком будущем, для нее непостижимом! В нем жила Амелика, ее семья, дети. Благоволение судьбы, которая сейчас щадит и помогает Янку, кто знает, может и не будет сопутствовать Амелике… И тогда… От этих мыслей у кукоаны Мицы замирало сердце, и она уже ничего не хотела знать.

Из всех законов, которые, как верила эта женщина, управляли вселенной, наивысшим и больше всего заставлявшим ее страдать был тот, который словами старинной пословицы гласил: «Как написано на роду, прими и счастье и беду!» Но кукоана Мица знала, что от предначертанного можно что-то выгадать, предусмотреть, обойти, исправить. А большего она и не желала. Ужасалась она по-настоящему только глядя в минувшее. Оглядываясь назад, она видела, как жизнь проходит перед ней в обратном порядке: дочка, муж, свадьба, сумасшествие отца, разорение семьи, детство. Это был путь, усеянный могилами, в которые кто-то обязательно падал. Таким должен быть и другой путь, пролегающий вперед, он тоже обставлен могилами, в которых рано или поздно обязательно окажется каждый из живущих. И кукоана Мица пыталась предугадать путь каждого из близких ей людей, но от этого начинала болеть голова, и она вновь возвращалась мыслями в то затишье, где была занята штопкой белья или разборкой комода, и, преклонив колени, тихо шептала: «Велик господи!», полагая, что чуть было не преступила мыслями предел дозволенного.

Предела этого ни мыслями, ни чувствами кукоана Мица преступить не хотела!

Урматеку давно понял, что жене его ведомо иной раз то, до чего никаким умом не докопаешься. А поскольку предчувствия ее вдобавок сбывались, он стал слепо доверять им. Но это вовсе не означало, что он считал кукоану Мицу умной! Избави бог! Она была чем-то вроде подсобной силы. И сила эта была тоже в его власти и служила ему верой и правдой, поддерживая и укрепляя его. Вот как, например, теперь ее наивное, но исполненное веры утверждение, что он победит, успокоило его и облегчило ему бремя забот.

В тишине со двора послышались чьи-то шаги. Идущих было двое: одни шаги были мелкие, торопливые, все время спешившие вслед за другими, более размеренными и тяжелыми, которые, однако, продвигались к дому неохотно, то приостанавливаясь, то снова устремляясь вперед. Урматеку и кукоана Мица вопросительно переглянулись. Не успели они перемолвиться словом, как увидели на пороге Катушку, — не стучась, вбежала она в стоящий нараспашку дом и торопливо пробежала по знакомым комнатам. Лицо ее осунулось, потемнело, взгляд застыл, глаза потускнели, — сомнений не было, случилось что-то ужасное. Очутившись в комнате, она вздохнула и, обернувшись назад, сказала в темноту, откуда только что появилась сама:

— Проходите, пожалуйста! Вот мы и пришли. Это здесь.

В круге света возник худой, низкорослый, неопрятно одетый человечек. Лицо его, от скул и до подбородка, было как бы стесано. Был он небрит, смущенно смотрел в пол, и благоухало от него кислым запахом винного погреба. По тому, как он моргал, тянул и заикался, сразу было ясно, что он едва-едва приходит в себя.

Катушка прерывающимся голосом произнесла несколько слов, как гром небесный поразивших Урматеку с Мицей:

— С Тудорикэ… несчастье!.. Он все видел! — и упала на стул.

Поначалу кукоана Мица смотрела на все происходящее с недоверчивым неодобрением. Из-под полуопущенных ее ресниц поблескивал острый недоброжелательный взгляд, в котором легко было прочесть пренебрежение к такой безрассудной и легкомысленной женщине, как Катушка. Урматеку же решил, что хотя о разрыве их еще не было сказано ни слова, Катушка, воспользовавшись запоем Тудорикэ, намеревается затеять грандиозный скандал. В любое другое время это бы только польстило его мужскому самолюбию, но теперь, когда они вместе с кукоаной Мицей были поглощены обдумыванием их семейного будущего, эта выходка его чрезвычайно разгневала.

— А ты кто такой? — негодующе набросился он на незнакомца.

— Геня Тонку.

— Ну, а дальше?

— Приятель покойника.

— Какого покойника?

— Господина капитана!

— Что? Тудорикэ! Что с ним? А ты не врешь? — громко заговорила Мица, не в силах поверить страшной вести.

— Помер, кукоана! — простодушно подтвердил Тонку.

— Ты его сам видел? — спросил Урматеку.

— Видел! — ответил тот.

— Что же случилось? Как это произошло! — дрожа, стала расспрашивать кукоана Мица.

— Да вот, — начал рассказывать Тонку, — я, господин капитан да еще двое приятелей собрались сегодня с утра пораньше. Сидели мы в одной корчме, где часто бываем, возле Пантелимона. Господин капитан пил, столько пил, сколько никогда в жизни не пил!

— Короче! — прикрикнул Янку.

— Сидели мы так, чокались да разговаривали и опять чокались, вы, сударь, и сами знаете, как оно все бывает, покуда господин капитан не вспомнил про своего отца. Тут он заплакал.

— Ну что же дальше? — нетерпеливо понукала его кукоана Мица.

— Заплакал и говорит, что отец у него больной, что не видел он его несколько лет и что он, господин капитан то есть, подлец, но он немедленно пойдет и навестит отца… Встал, значит, и пошел. Другие-то уже на ногах не стояли, а я, я его друг, я за ним следом! Шли, мы шли и дошли до Маркуцы.

— А потом?.. Потом что? — испуганно и нетерпеливо твердила Мица.

— Меня он у ворот ждать оставил. А сам в больницу вошел, потому как в военной форме. Ждал я его, ждал, да и заснул… Разбудили меня тычками фельдшера какие-то и орут во всю глотку: «Этот вот знает, потому как с ним вместе пришел!» Только я тогда ничего не понял.

— При чем тут смерть Тудорикэ? — закричала, выходя из себя, кукоана Мица.

— А вот при чем! — убежденно произнес Тонку. — Ведь отец у господина капитана, оказывается, того-с, сумасшедший! А нам откуда было знать об этом, никто нам ничего не говорил. А помешанные они и есть помешанные, чудится им всякое, ну и бесчинства разные творят.

Урматеку невольно поднял глаза на портрет Григоре. С пышными, тщательно расчесанными бакенбардами и веселой улыбкой на лице смотрел он, нарисованный углем, из угольной темноты на Янку.

Янку почудилось, что надвигается на всех них густая опасная мгла. А Геня Тонку под впечатлением увиденного в больнице рассказывал, будто все, что произошло, было еще у него перед глазами:

— Схватили они меня и повели, чтобы опознал я, значит, господина капитана! А сумасшедший-то веревками связан, воет, слюной брызгает. Про воров кричит, про грабежи, про золото, про подлость. А у господина капитана голова проломлена и кровь хлещет, это его помешанный об стенку треснул. И с мундира блестящие нашивки и медные пуговки сорвал.

Кукоана Мица, закрыв руками лицо, застонала:

— Замолчи, нечестивец, ты все выдумал!

Урматеку пристально смотрел на улыбающегося в раме Григоре, будто спрашивал: «Что же это делается, а?» Ему было не по себе от всего, что произошло, от того, что и сам он, и его семья лишились доброго покровителя, сделавшегося вдруг злым гением. Катушка, во второй раз выслушав эту историю, звучавшую теперь более связно, попривыкла к своему несчастью и несколько успокоилась.

— В больнице говорили, — продолжал Геня, — что господина капитана пропустила тайком к сумасшедшему старуха сиделка. Безумец вроде бы все про кучу золота твердил! А как увидел на капитане нашивки да галуны, набросился на него и завопил, что тот украл его золото. Капитан стал защищаться, да разве сумасшедшего одолеешь, к тому же капитан был сильно выпивши. И откуда у безумцев берется этакая сила?! Пока не прибежали служители, он загнал капитана в угол, изорвал на нем мундир и так треснул головой об стену, что все мозги вышиб! А я ведь господину капитану друг, вот и пришел рассказать жене, я же знаю, где она живет.

Геня Тонку, обессилев, опустился на стул. Урматеку точно окаменел. Кукоана Мица горько и безудержно плакала.

Большие часы в спальне пробили три часа ночи. Со двора донесся звонкий крик петуха и хлопанье крыльев. Кончилась короткая летняя ночь, темнота уже мешалась с утренним светом.

Кукоана Мица первой нашла в себе силы вернуться к горькой действительности. Она будто очнулась после тяжкого сна, вытерла слезы с припухших глаз и, встряхнув Тонку, задремавшего на стуле, тихо проговорила:

— Пойди отдохни, устал ведь! — и как хозяйка, знающая, что делать в любых, даже самых необычных обстоятельствах, распорядилась: — Янку, ты пойди приляг! А я прикажу запрячь лошадей. Поеду посмотрю, что там произошло.

Катушки она словно и не замечала. Когда Журубица поднялась со словами: «И я с вами, тетенька!» — кукоана Мица отрезала:

— Теперь ты нам больше не нужна! — и вышла, уводя с собой Геню Тонку.

В Урматеку все будто перевернулось. Он растерянно смотрел вокруг, словно ища спасения. Встав, Янку закурил, прошелся по комнате. Присев рядом с Журубицей, он взял ее за руку и притянул к себе. Катушка вырвала руку и отодвинулась подальше. Она толком не поняла, чего хочет Урматеку. Ей показалось, что, не считаясь ни с чем, он, как обычно, решил развлечься сам или оскорбить ее. Но, обернувшись, она увидела Янку, который так и застыл, склонившись набок, словно все еще пытался обнять ее. Неподвижные глаза были устремлены на ковер, рот полуоткрыт. Катушка поняла, что он душевно разбит и страдает. Сначала ей стало его жалко. Но, вспомнив, как он помыкал ею, как заигрывал с Паулиной, вся подобравшись, спросила со злой усмешкой:

— Ведь тебе страшно среди этого сумасшедшего семейства?

Урматеку не ответил. Прикрыв глаза, он не шевелился, впившись пальцами в шерстяное покрывало. Катушка почувствовала, что настала подходящая минута, когда и она может унизить его высокомерие. Взглянув еще раз на него, Журубица звонко и почти радостно проговорила:

— А я, как видишь, от него избавилась!

И она взмахнула руками, словно хотела захватить своими широкими рукавами как можно больше воздуха. Урматеку, совершенно разбитый, изнемогший от страхов и бессонницы, никак не мог прийти в себя. Не раз бывало, что силы покидали его во время борьбы. Но всегда перед ним стоял человек, которого необходимо было убрать с дороги, и Урматеку, собравшись с духом, одолевал его. А сейчас не было ни людей, ни дел, только неожиданные ужасные события, которые плотно обступали его. «Только женщины и умеют выпутываться из таких переделок!» — думал он. Поняв, что Журубица ни в чем ему не посочувствует и он останется один среди всех этих напастей, Янку неожиданно сам для себя сделал то, что, по слухам, делают все добрые люди: мысленно он попросил прощения у Дородана, у Мицы — за Катушку, у Катушки — за Паулину и Пэуну, и поскольку всех остальных, у кого следовало бы попросить прощения, он не помнил, то поднял глаза вверх, где должны были находиться все, кто прощал его. Пытаясь молиться, чего он совершенно не умел делать, Янку молил сразу о многом. Привычный деловой размах давал себя знать и тут: все напасти, все несчастья громоздил он в одной молитве. Не успел он заложить землю, как тут же это страшное несчастье с шурином. Урматеку не чаял, чтобы оба дела сошли гладко. Но если не заладится хоть одно, все равно ему будет плохо. Чувствуя себя бесконечно одиноким, он бы очень хотел, чтобы Катушка приласкала его. Желая найти у нее укрытие, он вместе с тем жаждал мести, особенно за ее последние слова. Он хотел, чтобы она была рядом с ним, как бы взяв на свои плечи часть его напастей. Поэтому он принялся блуждать по дому, преследуя Журубицу, которая все время ускользала от него. В конце концов он настиг ее в каком-то темном углу и крепко прижал к себе. Журубица, не зная, что и подумать, забилась в объятьях и зашипела в лицо Урматеку:

— Чего ты хочешь? Нашел время! В вашем доме я теперь не нужна, значит, и ты мне больше не нужен!

Урматеку заскрипел зубами. Эта бабенка, которая впервые отважилась сказать ему правду в глаза, оскорбила его. Он как бы очнулся. Страх окончательно еще не прошел, но ярость уже превозмогала страх. Гнев овладел Урматеку. Журубица знала, каким он бывает во гневе, и почитала за лучшее его успокоить. В приступе ярости Янку мог припомнить ей все их прошлое. Но именно теперь, когда Тудорикэ умер, ей было удобнее всего расстаться с этим прошлым. Поскольку ей было бы приятнее видеть Янку в страхе, чем в ярости, Катушка вновь вернула разговор к трагическому событию. С облегчением и торжеством она заявила:

— И меня и тебя вон кто избавил! — и, ткнув пальцем в портрет Григоре, перебежала на другой конец комнаты.

Урматеку застыл, пытаясь вникнуть в смысл столь неожиданно и дерзко прозвучавших слов.

— Подлая! — рявкнул он в конце концов.

Но тут же умолк, словно пытаясь что-то уловить в наступившей тишине. Он почувствовал, что слова Журубицы помимо его воли вызывают какой-то отклик, несут в себе утешение. Урматеку никак не думал, что оно придет к нему в таком виде. Катушка, заметив, что он успокаивается, поспешила добавить:

— Если немножко рассудить, все покажется не таким уж страшным!

Урматеку не ответил. Тогда Журубица пояснила:

— Все, что случилось, тебя не касается, значит, и бояться нечего. Вот Мице куда хуже, ведь оба они ее единокровные. А для тебя и для меня это только облегчение!

Журубица выждала, как отзовется на это Янку. Тот стоял молча и слушал.

Катушка продолжала, стараясь быть как можно убедительней:

— Нужны тебе были эти кандалы именно теперь, когда все плывет тебе в руки и ты богатеешь с каждым днем? Не завтра-послезавтра станешь большим человеком! Так оно и лучше, что ты избавился от них. И надо же, все сотворила сама судьба и этот безумец. А мы в чем виноваты? Ты тут при чем? Скажи «аминь» и радуйся, ведь ты же умный человек! Оба погибли: Лефтерикэ от огня, а муж мой, — прости его господи, такого мужа! — от руки своего же отца. Теперь мы оба можем вздохнуть свободно и каждый идти своей дорогой!

Такое Янку даже в голову не приходило. Но ему показалось, что Журубица права. Какое-то тоскливое чувство заставило его ухватиться за эти слова. Ведь и вправду, произошло нечто ужасное! Но для кого? Для «энтих», для родственников его жены! Возможно, что самое большое горе — для кукоаны Мицы. А с ним самим стряслось что-нибудь? Покусились на его здоровье или имущество? Случилось что-то непоправимое, чему и деньгами не помочь? Нет! Денежки на пышные похороны он выложит, как бывало и раньше! Закажет для всех траурные платья, заплатит за все, до последней мелочи — и конец всему этому делу! Дочь у него здорова, дом полная чаша; заклад земли уже на мази, барон Барбу доверяет ему по-прежнему, даже Буби смотрит ему в рот, завтра вечером возле Куцит де Арджинт ждет его Пэуна, а кукоана Мица и Катушка верят в его счастливую звезду. Так где же оно, это несчастье? Нет у него никакого несчастья! Янку Урматеку сидел опустив голову. И думал, что Катушка вовсе не глупа. Успокоившись и вновь обретя уверенность, он решительно встал. Все, что он пережил, помогло ему понять, что если и грозит ему опасность, то совсем другая. Он получил хороший урок на будущее, поняв, что впредь не должен раскрываться ни перед кем. Ему было даже неприятно вспоминать, как он молился и просил прощения, словно был на краю гибели, хотя был здоров и отменно силен. Теперь его заботило лишь одно: не уловила ли Журубица, какие у него слабости. Окончательно они еще не расстались, и ему не хотелось, чтобы она знала что-то лишнее. Желая усыпить ее подозрения, он неожиданно заключил ее в свои крепкие объятия и с притворной жадностью стал целовать в затылок. Журубица вздрогнула.

— Терпения нет? — спросила она. — Чего тебе от меня надо? Разве не сказала твоя жена, что я вам больше не нужна? Значит, и мне нечего делать в этом доме. А кто завтра утром займет мое место, один только бог знает! Таких, как я, — что волос на голове! Будь умником!

Не ощутив в ее словах твердой решимости, Янку продолжал ласкать Журубицу. Нельзя сказать, что она по-прежнему привлекала его. Нет. Однако и без особого влечения, ласкать и целовать Журубицу было приятно. Эти ласки были как распахнутое окно и свежий воздух после жары. Это была сама жизнь, это была женщина!

Возможно, что и Журубица нуждалась в чем-то подобном в это прохладное голубое утро. Ей тоже было приятно, что вялая усталость сменяется возбуждением, которое будили объятия сильных мужских рук. Так они оба обманывали друг друга: тела их, казалось, были близки, но мысли далеко-далеко. На настойчивые поцелуи Янку Катушка отвечала нервным дробным смешком, словно у нее шла кругом голова, подкашивались ноги. Но глаза, которые она обычно томно прикрывала, когда покорялась Урматеку, были широко открыты. В конце концов она нехотя ответила ему поцелуем, но мысли ее витали вдали, ища нового смысла жизни. Вдруг, положив руки Янку на плечи, она откинулась назад и, глядя прямо ему в лицо, проговорила:

— Из всего этого семейства только мы с тобой и не увидимся больше.

— Похоже, что так, Катушка! — отвечал Урматеку.

— Не зови меня так, не надо! — ласково попросила она, прижимаясь к его плечу. — Я больше не хочу, чтобы ты называл меня Катушкой, ты же знаешь, что зовут меня Екатериной!

Мужчина весело рассмеялся. День начинался на славу.

IX

В особняке барона Барбу на Подул Могошоайей парадную лестницу охраняли два бронзовых арапа, поддерживающие большие хрустальные шары светильников. Лестница вела наверх, в покои барона, а под лестницей узкая дверь вела в контору Урматеку, занимавшую весь первый этаж. Холодные, мрачные комнаты были уставлены длинными столами, на которых громоздились кипы конторских книг всех размеров. На полках тянулись ряды стеклянных банок с зернами кукурузы, рапса, ячменя и овса. По углам были навалены тяжелые чурбаки наглядно демонстрируя разные породы деревьев, произрастающие в лесах барона. По годовым кольцам на срезах можно было определить возраст буков и дубов. Стояли здесь и образцы ульев, а стены украшали фотографии, снятые и напечатанные самим бароном Барбу. Конный завод в Хергелие был представлен нервными длинноногими скакунами. Они высоко задирали головы со звездочками на лбу и испуганно косили глазом. На всех фотографиях конного завода красовался Штефан Барбу, восседавший в седле, положив одну руку на холку, а другой лихо подбоченившись. Были и фотографии племенных быков с мощными шеями и длинными рогами, и породистых свиней, лежащих на боку и кормящих разом по девять поросят, и тяжелых баранов, которым густое руно плотно закрывало глаза. С фотографий смотрели разные собаки, от овчаров до борзых; и всевозможные птицы: распустившие хвосты индюки и жирные гусыни, волочащие брюхо по земле. Фотографировал барон и огромные гроздья винограда, покрытые каплями росы — и все это свидетельствовало о богатстве барона. Запах зерна, сухого дерева и подсохшей плесени витал в конторе. Три тяжелых денежных сейфа легко открывались костлявой рукой долговязого человека с приплюснутой головой, глазами навыкате и серыми густыми усами, лихо закрученными вверх, что придавало ему грозный вид. На самом деле кассир Сериан был человеком добрым и очень стеснительным. Он был поставлен Урматеку, чтобы никому не давать денег, даже самому барону, без записи, без занесения в расходную книгу, а стало быть, и без того, чтобы это прошло мимо Урматеку. И сколько бы раз ни открывал кассир сейфы, чтобы взять или положить деньги, он никогда не забывал провести ногтем большого пальца по столбикам монет, чтобы ощутить шероховатые от зубчиков края и проверить, ровно ли монеты сложены. В распоряжении Сериана было серебро и медь. Золото Урматеку держал под своим замком. О честности Сериана ходила молва. Честность не была для него лишь невидимым украшением его человеческого характера, она была его принципом, основой убеждений, которым он повиновался. Честность и гордость своей профессией составляли для него единое целое. Поэтому не было для него по утрам приятнее аромата, чем тяжелый запах краски, стали и масла от его денежных сейфов. Вдохнув его, Сериан окончательно освобождался от всего, что могло занимать его с вечера, и целиком и полностью отдавался служению неизменному и незабвенному богу — деньгам, в монетах и ценных бумагах, заключенным в сейфах барона.

Этому спокойному человеку, по-холостяцки жившему в сумрачных комнатах первого этажа и привыкшему чувствовать себя в них полновластным хозяином, с некоторых пор стал до крайности досаждать новый работник. Среди бела дня он позволял себе зажигать лампу, что для Сериана было почти святотатством. С тех пор, как начались хлопоты по устройству фабрики, в помещении конторы несколько столов и шкафов было выделено для этого предприятия. Урматеку — хоть режь его на куски! — ни за что не соглашался выделить комнату целиком. Поэтому фабрика, а точнее, ее дела расползлись по всей конторе. Этими делами занимался Марко Беллини, рыжий веснушчатый итальянец, толстый, разговорчивый, очень подвижный, с черными ногтями, всегда пахнущий крепким табаком, которого Буби вывез, как главного специалиста, из Мурано, когда все еще только задумывалось. Вот этот-то человек и досаждал Сериану. Мучился он до конца лета, пока итальянец не уехал наконец на закладку фабрики. По совету Беллини для строительства выбрали поместье в Вылче. Фундамент был заложен в Неговяну, неподалеку от барского дома, среди белесоватых, вымытых дождями холмов и прорытых стремительными водами оврагов. Фабричные рабочие, среди которых было даже несколько венецианцев, жили в легких деревянных бараках, ожидая, пока будет выстроена мастерская и прибудет оборудование, что намечали сделать к осени. Два брата Беллини, один строитель, другой механик, наблюдали за строительством. Буби, со времени заклада земли, приезда Марко и выбора места для мастерских, жил трудовой, полной забот жизнью, чего никогда раньше не знал. Отец, глядя на него, радовался. А Урматеку, держась в стороне и не спуская с молодого барона глаз, не знал, что ему и думать. Усердие молодого барона поколебало его первоначальное мнение. К делу Буби относился не поверхностно, не скакал по верхам, а вникал в сущность каждого вопроса. Он не играл в дело, а по-настоящему трудился, опаздывая на обед или вовсе не обедая, целые дни напролет пропадая с братьями Беллини или одним только Марко. Он бегал по городу, ездил на место строительства, вел нелегкие переговоры с подрядчиками, хлопотал и волновался. А Урматеку говорил себе, что если Буби так поведет дело дальше, то весьма сомнительный замысел может превратиться и впрямь в стоящее дело.

Последние летние дни, когда завершились наконец работы, за которыми столь ревниво следил Урматеку, самому ему принесли неудачу. Он пытался вернуть себе уверенность, но казалось, что и земля уходит у него из-под ног. После смерти Тудорикэ кукоану Тинку разбил паралич, и это тяжким бременем легло на плечи Янку. Случился паралич не сразу, а несколько недель спустя, и казалось, что ниточка ее жизни надорвалась сама собой, однако кому от этого было легче? Может быть, причиной была жадность, может быть, слабое сердце, только кукоана Мица нашла ее однажды утром лежащей возле миски с вишнями, половину которых она успела съесть. Когда ее подняли, оказалось, что ее разбил паралич — отнялась вся правая сторона: рука, рот, глаз. Доктор, внимательно осмотрев ее и выслушав сердце, сказал, что она, возможно, протянет еще года два или три. Кукоана Мица привела в порядок комнату, где прежде жил Лефтерикэ, и усадила в ней у окна кукоану Тинку, чтобы не было ей скучно, чтобы могла она смотреть на двор и видеть всех, кто приходит в дом, наблюдая, как лето сменяется осенью, осень зимой, и так все годы, которые суждено ей было еще прожить. С той поры Урматеку, возвращаясь домой, всякий раз смотрел вверх на окно, где сидела «мадама», как называл он свою свекровь, желтая, сгорбленная, с жидкими, тонкими волосами, свисавшими ей на лоб. Катушка, к которой он успел привыкнуть, в доме у них больше не появлялась, исполняя обещанное. После панихиды, отслуженной на девятый день после смерти Тудорикэ, он ее не видел. Говорили, будто она заболела, а потом — что она уехала куда-то к родне в провинцию. С Журубицей ушло и веселье. Не радовали уже и застолья. Урматеку стал замечать, что и «энтих» за столом поубавилось, там и здесь зияли пустые места. Всю свою жизнь он мечтал избавиться от родственников. То, о чем ему говорила Катушка, он знал и без нее: на пути, который он для себя выбрал, ему лучше обойтись без них. Но хоть он и не признавался себе в этом, ему без них было скучно. Янку замечал, что жизнь в его доме совершенно переменилась, сделалась унылой и даже мрачной. Шуточки, на которые он время от времени отваживался, и послеобеденное сидение за бутылкой вина с Иванчиу и Швайкертами вызывали неудовольствие у кукоаны Мицы и Амелики, все еще носивших траур и не выплакавших своего горя. И все же Янку не унывал. Чем мрачней и безрадостней становилось все вокруг, тем тверже противился он унынию. Единственное, что по-настоящему его заботило, было усердие Буби. И еще ему казалось, что обилие тягот, которые он принял на свои плечи, и унылая скучная жизнь в доме дают ему право ожидать больших о себе забот и доброжелательности. Но, как видно, иные обязанности вторглись в жизнь, изменили и омрачили ее. Мица теперь частенько и не отвечала на его вопросы, и смотрела на него разве что обернувшись на ходу. А он разве что только на слуг решался покрикивать.

Иванчиу тоже одолевали страхи и тревоги после того, как он вложил в дело свои деньги и подписал бумаги. Что ни день приходил он к Янку и твердил, когда по-доброму, а когда и со злостью, что как можно скорее хочет видеть соглашение расторгнутым. И когда Янку в середине сентября вынужден был продлить это соглашение еще на два месяца, потому что не собрал еще всех денег после продажи урожая, настырный болгарин учинил громкий скандал. В конце концов участники получили свои проценты, и соглашение было продлено.

В эти тревожные дни Янку жил, обуреваемый сомнениями и опасениями, лишенный даже поддержки жены, которая своей слепой верой в него придавала ему силы. До поздней ночи шатался он с Пэуной по разным увеселениям, шутил с ней, заигрывал и все-таки замечал, как падают на скатерть преждевременно пожелтевшие листья.

Но все же Урматеку дождался: Буби почти перестал появляться в конторе, и Янку заключил, что молодой человек притомился. Он видел, что итальянец все чаще и чаще сидит в одиночестве, что он запутался, не умеет договориться с людьми и от досады грызет ногти. На столе фабричного управления копились нераспечатанные письма, неоплаченные счета, вырастали груды образцов зеркал и ламп, заказанные художникам домницей Наталией, которая нашла себе занятие, придумывая разные вещи, которые могла бы выпускать фабрика. Молодой барон отсутствовал по целым дням, а когда появлялся, то мысли его блуждали неведомо где, он не понимал, что ему говорят, и торопился быстрее исчезнуть. Янку отнесся к этому спокойно, дожидаясь, когда все встанет на свои места. Старику барону он говорил что-то невнятное о ходе дел на новом предприятии и, чтобы никого не раздражать, занимался, как обычно, делами по имениям, никак не вмешиваясь в управление зеркальной фабрики, поглядывая со стороны, как люди, занимавшиеся строительством, постепенно выдыхаются и ко всему охладевают.

Как всякому влюбленному, Буби хотелось с толком и без толку говорить о Катушке. И выслушивать его приходилось чаще всего домнице Наталии. О чем бы они ни заговорили, ну хоть о любовных похождениях в светском обществе, Буби ни с того ни с сего заявлял:

— Конечно, Таница, у дамы, с которой я вчера у тебя познакомился, нет сердца! Знала бы ты, какие есть прекрасные женщины, красивые, умные, достойные совершенно иной судьбы и другого мужа! Посмотрела бы ты, какую скромную жизнь ведет она, жертвуя всем, ради покоя в доме!

Или в другой раз он неожиданно спрашивал:

— Таница, а ты знаешь невестку Урматеку? До чего благородная женщина!

Буби настолько был переполнен чувствами, что ему трудно было не поведать, что таится у него в душе и на сердце.

В тревожные дни суровых испытаний и деловых переговоров в доме Урматеку Буби с Катушкой нисколько не сблизились. Буби медлил с признанием, питая искреннее уважение к женщинам, к тому же замужним. Его стеснительность и сделавшаяся привычкой деликатность по отношению к слабому полу не позволяли осуществиться его желанию. Открыться в своих чувствах мешал ему и тот облик, в котором существовала в его воображении Катушка, хотя никто из мало-мальски ее знающих не признал бы в этой идеальной женщине веселой и разбитной Журубицы. Обилие самых невероятных, но таких естественных для влюбленного открытий тоже занимали его, отодвигая признание. Так, например, он открыл, что самое приятное место в Бухаресте, где душа отдыхает, а сердце радуется, оказывается, кривая окраинная улочка Попа Тату, плохо замощенная крупным, скользким булыжником и с наполовину поваленными заборами. Самым лучшим месяцем в году, о чем никогда раньше он не подозревал, оказался февраль, потому что как-то раз, заговорив о карнавале, Катушка обмолвилась, что она родилась в феврале. А самым счастливым человеком оказался Аргир, щупленький, болтливый парикмахер, по целым дням сидевший с ленивым грязным котом на руках на лавочке перед своей лачужкой, как раз напротив Катушкиного дома. Этот парикмахер завел разговор с Буби, когда тот, глубоко задумавшись, медленно возвращался домой, проводив до ворот Катушку после длительной прогулки, которые стали повторяться все чаще и чаще. Аргир сидел целый день на лавочке, постоянно видел Катушку, но — подумать только! — не казался от этого ни довольнее, ни счастливее. И еще молодого барона мучило прошлое. Ему казалось, что все время до знакомства с Катушкой было потерянным временем, и он не мог себе простить, что спокойно жил в Вене, даже не подозревая о ее существовании. Как она жила без него? Ведь он ничего, совсем ничего не знает о ней! Где она гуляла, с кем встречалась, кто за ней ухаживал, кому она улыбалась? И почему он тогда не бросился к ней, чтобы познакомиться, защитить, а возможно, и спасти? Впервые в жизни Буби решал эти вопросы и понял, что самые великие наши несчастья происходят из-за глупостей, творящихся помимо нашей воли. Мы и понятия не имеем о тех решительных поворотах судьбы, которые подстерегают нас на каждом шагу. Его изощренный ум, привыкший к философствованию, впервые уловил, что любовь и смерть приуготавливаются нам без нашего ведома и когда их на нас обрушивают, безумие желать быть хозяином первой и пытаться избежать второй.

Средством, которое избрала Катушка, чтобы отвлечь Буби от любовных мечтаний и обратить к реальности, чего сам бы он никогда не сделал, было страдание, притворное страдание молодой и беспомощной вдовы. Каждый день ранним утром и вечером перед закатом она водила его по отдаленным аллеям вдоль Шосяуа Киселефф, чтобы их никто не увидел, и жаловалась на свою судьбу. Часами просиживали они на какой-нибудь скамейке или под навесом корчмы один подле другого и молчали: Катушка ждала, чертя что-то кончиком зонтика на песке и рассматривая пучеглазого кузнечика, прыгнувшего к ней на колени, Буби, придвинувшись к ней поближе, витал в неизменных высоких мечтаниях. Если они и касались друг друга, то чрезвычайно редко и робко. Ее рука неподвижно лежала в его руке, иногда он сжимал ее, прикрывал другой ладонью и, поднося к губам, целовал. И Журубица вспоминала Урматеку, который до боли сжимал ей пальцы и выворачивал руки где-нибудь в углу комнаты, принуждая к поцелуям. Постепенно Журубица смекнула, что голубиная их любовь с молодым бароном расправит крылышки только под аккомпанемент жалобных вздохов, как требует этого характер Буби, но ни в коем случае не под сенью ветвей. Во время прогулок не могло быть ни всхлипов, ни порывистых объятий, которые были просто необходимы этому молодому человеку. Поэтому однажды вечером, когда они дошли до ворот ее дома, Катушка пригласила его к себе. Сидя в уголке дивана, она расплакалась и с притворной стыдливостью прильнула к нему. Робкие ласки Буби она не отвергала, приняла и вернула сторицей. Буби был до того робок, нежен и бережен с ней — для Катушки это было совершенной новостью, — что она, несмотря на пылкое желание, после первой любовной ночи почувствовала скорее разочарование, чего не случалось с Урматеку и другими мужчинами, более опытными и грубыми. Но ее искушенность подсказывала ей, что следует подождать, наслаждаясь пока свежестью юной любви, которая, как ей было известно, созревает и входит в силу. Ей нравилась белая, бархатистая кожа Буби, и аромат чистоты, который, казалось, пронизывал все его тело, чего до сих пор она еще не знала. Если раньше она с радостью покорялась силе, то теперь ее окутывала воздушная нежность изощренных ласк, которые Буби мог разнообразить до бесконечности. Никогда еще она не чувствовала себя любимой так, как теперь!

Влюбившись, молодой барон забыл обо всем на свете, кроме восторга и щедрости. В несколько дней скромное жилище покойного капитана пожарной команды стало неузнаваемым. Расшатанные стулья были выброшены вон, вместе со шкафом с незакрывающимися дверцами и рамками с картинками, где, восседая на испуганных слонах, охотились на медведей и тигров. Низенькие комнаты постепенно украсились бархатными тяжелыми занавесями, коврами, высокими бронзовыми лампами. В простенок между окнами для Катушки поставили зеркало с подзеркальником из черного дерева, на котором сверкали хрусталем флаконы. Тончайшая, пьяняще пахнущая цветами пудра сменила мучнистую и комковатую, какой Катушка пудрилась раньше. В углу водворилось пианино во исполнение последней мечты Буби.

Но и в первые дни их любви Катушка не в силах была заставить Буби занять этой роскошью более просторный и внушительный дом, о котором давно мечтала. Стеснительность Буби побуждала его укрывать свое счастье, словно в гнезде. И одинокий домик, прячущийся за деревьями и виноградными лозами на тихой, отдаленной улочке, был именно этим гнездышком. Полюбив, юноша ощутил необходимость бежать от людей, он жаждал только любви. И с каждым днем эта жажда все возрастала. Охваченная той же лихорадкой страсти, вытеснившей все другие помыслы, Катушка впервые в жизни почувствовала себя безмерно счастливой. Теперь она понимала, как разнятся между собой несколько краденых, вырванных из гущи повседневной жизни часов и жизнь, посвященная одной нескончаемой любви, захватившей всю душу. И когда порой, замерев на мгновенье, она пыталась измерить пропасть между прошлым и настоящим, то чувствовала, что вечно так продолжаться не может, и, закрыв глаза, стараясь ни о чем не думать, бросалась в объятия Буби, лишь бы не видеть блеснувшего перед ней беспощадного света правды.

За несколько недель Буби израсходовал все любовные слова, какие знал или придумал сам. За словами последовал лепет из мягких звуков и полуслов. Было обласкано всевозможными смешными и нежными прозвищами все, что окружало любимую, чтобы и вещи перестали отчуждаться и не беспокоили своим соседством. Потом и с домашними вещами было покончено, и Буби принялся призывать видимый через окно божий мир, чтобы воспеть свою любовь к Катушке. Как младенец, постигающий речь, он искал подходящего словесного обличья для ветки олеандра или яблони вместе со всеми тенями и бликами, чтобы потом подарить любимой. Искал созвучий и слов, чтобы зазвенели тонкие, сверкающие лучи, и рука зачерпнула пригоршню света и вылила его, словно воду, на тело вытянувшейся на кровати женщины, которая спокойным удовлетворением или нервной дрожью отзывалась на это изобилие любви. Так Буби впустил к ним в комнату облака, звезды, ветер, дождь. Но мало-помалу он опустошил и небо. И тогда, вытянувшись рядом с Катушкой, сжимая ее голову руками и приблизив губы к ее губам, он чувствовал, что спасение его в безумии. Когда-то он видел одного безумца и вспоминал о нем без чувства жалости и без страха, с утра до вечера тот твердил только: мама, мама, мама… Истощив свое воображение, опустошив окружающий мир, подавленный и онемевший, Буби все-таки нуждался в слове, повторяя которое облегчал бы себе сжигающую его лихорадку. И вот, лежа на кровати, он начинал неумолчно шептать то медленно, то быстро, глядя в глаза, целуя уголок рта, раздувая завитки волос на висках: «Люблю тебя! Люблю тебя! Люблю! Люблю! Люблю!..» И от каждого «люблю» Катушка вздрагивала и трепетала. И так проходили ночи, ночи, после которых Буби просыпался с синими кругами под глазами, потрескавшимися губами, охрипшим голосом и трясущимися руками. И вновь, словно впадая в беспамятство, он засыпал возле крепко уснувшей женщины, прошептав: «Люблю!»

Вокруг них витали покой и тайна, разжигая любопытство соседей. Когда они вечером выходили из дома, за ними пристально следили до самого конца улицы. Они ничего не замечали. Насмешки и пересуды колесом кружились вокруг их домика. Аргир, каждый день подмечая что-то новое, доводил это до сведения остальных. Но замкнутая жизнь влюбленных давала так мало пищи для сплетен, что просто зло брало. Только и было известно, что большой боярин свихнулся из-за вдовы господина капитана. Однако то, чего нельзя было разузнать, тут же выдумывалось, хотя куда было этим куцым выдумкам до той реальности, которой жили молодые люди.

Буби забыл обо всем, кроме себя и своей возлюбленной. Из дома отца он уходил, не давая никому никаких объяснений. Только время от времени просил денег. Чтобы никто из тех, кто мог бы помешать его счастью, его не увидел, он встречался в парке Чишмиджиу лишь с Марко Беллини, который хоть и огорчался делами с фабрикой, застопорившимися из-за интриг Урматеку и гнева старого барона, однако, хорошо понимая своего молодого хозяина, покрывал недостачи, просроченные платежи и прочие неурядицы, отвечая на все попытки выведать, что за женщина завлекла Буби, неизменной формулой: «Уна донна беллиссима» («Красавица дама»). Он чувствовал, что все считают его тем, кем он на самом деле не был, — поверенным в сердечных делах молодого барона. Это льстило ему, и он ни с кем не желал делиться тайной, которой и сам толком не знал.

Прошло время, и Буби вспомнил об окружающем мире. Вспомнил милых, приятных людей, которые обрадовались бы ему, стали восхищаться. И ему захотелось, чтобы все видели, как он счастлив, восхитились красотой и умом Катушки, а он бы при этом сознавал, что все это принадлежит ему. Он не сомневался, что нет человека, которому чужда была бы радость любоваться женщиной, в чьих глазах светится столько нежности и души, а сам бы он радовался тому, что наконец обрел то, чего всегда при всей своей застенчивости желал для себя в глубине души и верил, что в один прекрасный день обретет. Еще в ранней своей юности Буби понял, что мир на три четверти создан и украшен для женщин. Выросший без матери, которая бы о нем заботилась, ласкала, утешала, ухаживала во время болезней и из любви глубокой и поистине человеческой брала на себя все тяготы и треволнения его жизни, Буби только такими и представлял себе женщин — возвышенными и прекрасными. Защищенные броней всяческих условностей, на которые не посягала вежливость венского студента-аристократа, женщины оставались для Буби существами неведомыми, так как ни одна из них не завладела им — как сделала это Катушка, — прибегнув к помощи страсти, в которой только и обнажается истинное женское естество. И вот теперь он постигал это естество. Раскрывающаяся перед Буби новизна подлинной жизни потрясла его и захватила. Потому-то ему и хотелось, чтобы все узнали Катушку, чтобы все любовались ею, а он во славу ее щедрой рукой рассыпал направо и налево все, что имеет…

Когда им случилось впервые отправиться вместе в город, Катушка оробела. Испытав на себе, что значат людские сплетни, и более сведущая во всяких злокозненностях, чем Буби, она боялась того, что может навлечь на их головы молва, положив рано или поздно конец их любви. Больше всего она боялась, как бы не увидел их кто-нибудь из семьи умершего мужа, а особенно Урматеку. Она до сих пор не знала, известно ли ему, что это она послала Буби к Дородану. К тому же, несмотря на то что Янку проявил слабость в ту страшную ночь, а она своим хитроумием вывела его из удрученного состояния, Катушка, зная характер Урматеку, не была уверена, что он простил ее и не вздумает мстить за то, что она без всякого сожаления его оставила. Поэтому она, как могла, оттягивала их прогулки по городу, хотя только о них и мечтала с тех самых пор, как познакомилась с Буби. Эти прогулки с новым любовником, молодым и богатым, не знавшим до нее другой любви, льстили ее женскому тщеславию, обещая наряды, желанные драгоценности и развлечения, возвращающие ей юность, от которой она в свое время не успела вкусить ничего. Эти прогулки должны были стереть в ее памяти все уродливое, тоскливое, оскорбительное, что было в прошлом, особенно ту тоскливую бесконечность мечтаний и сомнений, которую она делила между мужем и Урматеку, грубым, лишенным всякой нежности, думающим больше о себе, чем о ней, во время их кратких любовных встреч, от которых она только уставала. Еще неделю, ну, дней десять Катушка могла повременить. Но не больше, она это чувствовала.

И снова наступила осень, на этот раз вовсе не опечалив Катушку. Чем дольше в Бухаресте простоит хорошая погода, тем больше ждет ее радостей: магазины наполнятся прекрасными зимними вещами, а ясными и теплыми вечерами можно будет ужинать за столиком где-нибудь в саду. Она слышала, что в Бухаресте есть места, где в поздние часы, когда озябшие плечи хочется укутать бархатной пелериной с кружевами и лентами, гремит музыка и красиво одетые женщины и мужчины выходят на сцену и поют. Она уже видела себя в зале, как она аплодирует, сидя за столом вместе с приятелями Буби, и воображала, как они с Буби возвращаются чуть под хмельком, целуются в темноте на пороге поджидающего их дома.

Начав обедать и ужинать по ресторанам, находясь постоянно на глазах у знакомых, которым Буби гордо кивал направо и налево, он невольно стал подмечать дурные манеры Катушки. К примеру, ее привычку есть с ножа, чего раньше он не замечал, потому что наедине, упоенные любовью, они жили словно с завязанными глазами. Бросив быстрый взгляд вокруг, Буби умоляюще посмотрел на нее и, протянув через стол руку, словно желая приласкать, остановил ее. Катушка, сразу сообразив, в чем дело, покраснела. Буби признательно улыбнулся ей и поблагодарил, послав воздушный поцелуй. Понимая, что при подобных обстоятельствах ей никак не избежать промахов, Катушка избрала единственный разумный путь и, стараясь говорить спокойно и даже доверительно, сказала:

— Благодарю тебя, мой дорогой! И очень прошу, следи за мной, пожалуйста! Ты же понимаешь, что мне неоткуда было многому научиться.

Эти слова были для Буби словно мед. В них сияли все достоинства любимой женщины: ее скромность, миролюбие, стремление все понимать и желание учиться. Он был счастлив. Получив этот маленький урок, Катушка усвоила его навсегда, но вместе с тем она навсегда запомнила и то, что Буби заметил, как некрасиво она ест. Пока она любила его до безумия, все, что бы он ни говорил и на что бы ей ни указывал, было справедливо и выказывало его заботу о ней и любовь. Но освоившись понемногу с новыми манерами и чувствуя себя более независимой, она, сама того не замечая, затаила в душе тень недовольства человеком, дерзнувшим поправлять ее. Поначалу, видя свои промахи и испытывая неловкость, она винила во всем Урматеку, который не умел ее ничему научить. Но спустя некоторое время, когда очарованье ее новой жизни несколько потускнеет, она будет винить Буби за недостаток доброжелательства и любви, позволившие ему унижать ее из желания выместить на ней свое недовольство.

Но знакомство с иной, незнакомой жизнью, со вкусами более утонченными и сложными, превращающими Катушку в женщину другого круга, нежели тот, в котором она так долго пребывала, скоро перестало быть для нее болезненным выставлением напоказ своих недостатков перед любовником. Она быстро привыкла всегда быть начеку, не слишком удивляться и не слишком радоваться, тая про себя ощущение неловкости из-за своих манер, неправильностей речи, духов, цветов, и еды, сочетаемых совершенно иначе, согласно другому вкусу, с которым она только-только начала осваиваться, и еще из-за множества совершенно неведомых ей условностей. Сначала, особенно за столом, многое для нее казалось странным и непривычным, твердые правила в сочетании блюд ее вовсе не радовали. Так, например, обязательное сочетание черной икры и сливочного масла, фруктов и замороженного шампанского, горький вкус шоколада высшего сорта, было теми пустяками, которым прежде она никогда не придавала значения! Но, размышляя о своей жизни, каждом своем шаге и каждом мгновении, Катушка начала понимать, что на всех этих условностях и держится эта иная жизнь и что люди разнятся между собой не столько душами, сколько своими привычками и обычаями.

В один прекрасный день Буби и Катушка были потревожены в их покойном гнездышке племянницей Дородана, которая давно уже разыскивала Буби. Ему пришлось принять ее и поговорить с ней в маленькой гостиной. Катушка стояла в соседней комнате, прильнув ухом к двери. Племянница старика была простой женщиной. Монотонно и неуклюже рассказывала она о своих бедах. От ее одежды, теплой не по погоде, густо и неприятно пахло кухней. Буби отодвигался от нее все дальше и дальше. За последнее время, живя со своей возлюбленной в сладостно благоухающей роскоши, он привык, что все окружающее будит в нем лишь приятные мысли. Жизнь эта была далека и от беспристрастности и от трезвости. Далека была и Вена, где мыслил он высоко и благородно и желал даже жить в бедности. Теперь, не зная еще, чего этой женщине нужно, только по некрасивому платью и тяжелому запаху от нее, Буби, хотя и смущаясь, решил про себя, что правой она быть не может! И тут же, ощутив это свое падение, Буби сперва удивился, а потом опечалился и решил быть с ней как можно добрее и как можно внимательнее, вникнув в то, чего же ей все-таки нужно. Племянница Дородана знала, что Буби приходил к ним. С той поры старик каждый день рассказывал ей об этом, возлагая все надежды на Буби и присовокупляя к ним иногда брань по адресу Урматеку и всего его окружения, к которому принадлежала и Катушка. О связи Буби эта женщина ведать не ведала и, стараясь говорить как можно убедительнее, слово в слово повторяла то, что говорил ей старик. А молодой барон, слушая ее, то и дело громким голосом, чтобы заглушить ее слова, повторял:

— Так, так! Продолжай, и что же дальше?

А рассказывала она о том, что Урматеку их известил и должны они покинуть свое жилище на берегу реки и перебраться в деревню. В отчаянии не знает она, кому ей кланяться, потому что Дородан сказал, что только мертвым вынесут его из собственного дома. Спасти их может один только Буби! Ходила она к старому барону, и не раз, но он не принял ее. Дядюшка писал, но письма не доходили. Хорошо бы Буби навестил старика, который теперь и из дома не выходит, успокоил его, — так закончила женщина свой рассказ, вытирая слезы.

Первое, что ощутил Буби, были угрызения совести. И следом — что дело это вовсе не такое простое. Не признаваясь сам себе, Буби с некоторых пор стал чувствовать неудовлетворенность той жизнью, какую вел. Он принадлежал к той породе людей, для которых счастье быть рядом с любимой женщиной после первых недель опьянения уже не застилает мира. Каждый день он ловил себя на мыслях о фабрике, строительство которой было начато и брошено. Но у него недоставало решимости вновь приняться за работу и попытаться как-то примирить свое дело со своим чувством. И вот мало ему своих собственных переживаний и угрызений совести, так является эта старуха в вонючем платье и напоминает ему о забытых им обязательствах, а с ними хоть и тонкой, но крепкой нитью связана жизнь несчастного старика, который так любил его и, наверное, не обманул. Охваченный мыслями, в которых Катушке он никогда даже не признавался, Буби почувствовал, до чего тяжкий груз на будущее принесла для него эта женщина. Потому ему и были так непереносимы и вид ее и настойчивость. Он заранее предвидел все переживания и ничего не хотел обещать. Но трудно сопротивляться упорству отчаяния. Женщина умоляюще хватала его за полу сюртука, касаясь его своим платьем, настойчиво повторяя одно и то же: пусть Буби придет повидаться с Дороданом. В конце концов он уступил: в растерянности пообещал, что придет. С тем она и ушла.

Когда Буби вернулся в комнату, Катушка расчесывала не торопясь волосы и, делая вид, что просительница ничуть ее не интересует, равнодушно спросила, чего ей было нужно.

Буби взял шелковую, пахнущую гвоздикой подушку, уткнулся в нее лицом и, глубоко вздохнув, ответил:

— Чего она хотела? Денег!

Ложь заставила его покраснеть. Он стыдился охватившей его душу лени.

— Какими бы ни были люди порядочными и в каком бы ни были возрасте, все равно они гоняются за деньгами! — заметила Катушка, словно не сомневалась в правдивости своего возлюбленного.

Больше они не говорили ни о Дородане, ни о его племяннице. Буби успокоился, решив, что Катушка ничего не слыхала, а та была рада тому, что возлюбленный забыл об этом неожиданном происшествии.

О Буби начали поговаривать в городе, но не очень уверенно. Многим хотелось бы с ним повидаться. Старый барон, услышав, что Буби больше не занимается фабрикой, сначала рассердился и заявил домнице Наталии, что во всем виновата она, отправившись ругаться с ней, как всегда, к Урматеку. В конце концов он смирился, пожал плечами и утешился своей давней привычной мыслью, что урона все равно не избежать. Урматеку, присутствовавший при их разговоре, смотрел в пол и с притворной печалью и скромностью проговорил:

— Так уж, видно, на роду написано, ваша милость, что несчастье — оно откуда-нибудь да явится. Ведь поначалу-то все было хорошо!

— А кто она такая, эта женщина, Янку? Ты не слышал?

— Базар велик, ваша милость, а я уже старик! — ответил поверенный.

Домница Наталия усмехнулась, пристально и понимающе поглядев на Урматеку.

В конце концов влюбленные перестали прятаться. Тени, возникавшие от неожиданных мыслей или мелких размолвок, мгновенно рассеивались от неизменно свежей радости отправиться в город прогуляться и особенно — что-нибудь купить. Наконец-то Катушка получила возможность на деле понять, чем отличаются друг от друга мужчины, которых она знала: отличались они и по характеру и по щедрости. Но все свои мысли она хранила в тайне, потому что ничего, кроме худа, от них произойти не могло. Перед глазами ее постоянно возникали два расплачивающихся человека, Буби и Урматеку. Вспоминая, как Янку вел себя в магазинах, она, между прочим, поняла еще и то, почему усталость и безнадежность начали подтачивать ее любовь к нему. Чаще всего Урматеку покупал еду, и то всегда по своему вкусу. Для ее мелких женских нужд вроде мыла, пудры, румян, изредка флакона туалетной воды, он молча давал деньги. Не имея других советчиков, кроме самой себя, располагая к тому же крайне ограниченными деньгами, откуда было Катушке приобрести утонченный вкус? Что касается платьев, то Урматеку покупал ей их чрезвычайно редко и всегда дешевые. Журубица всегда чувствовала его скупость, которой у него не было по отношению к жене и дочери. Он даже любил похвастаться, сколько денег тратит на их наряды. Катушка острее, чем кто бы то ни было, ощущала, как высоко ценит Урматеку свой дом, свою семью и с каким равнодушием, а возможно, и пренебрежением относится ко всем женщинам легкого поведения, из которых, конечно, не выделяет и ее. Его отношение, шуточки, грубость, скупость, которая на деле была вовсе не скупостью, давали ей это понять. И она, мучаясь от обиды, все же боялась пуститься на поиски чего-либо нового, довольствуясь тем малым, но прочным, что у нее было. Женщина бедная, получающая редкие подарки от любовника и ничего от мужа, Катушка научилась ценить и беречь вещи, но ценить их так высоко, что готова была отдать за них все, забыв, если понадобится, и стыд и совесть.

Само собой разумеется, что теперь, перед Буби, ничего подобного она не выказывала. Счастье ее было огромным и полным. Она даже себе не призналась бы, что поначалу толкало ее к Буби стремление к роскоши, желание иметь как можно больше красивых вещей. Потом все изменилось. И она закружилась в вихре чувств, пришло головокружительное время безумств молодости и любви. А поскольку щедрости сопутствовали удовольствие и утонченный вкус, с какими ее возлюбленный приобретал для нее множество дорогих и красивых вещей, Катушка почувствовала, что везенье превращается в счастье, о котором она никогда не смела даже мечтать. Сопровождать свою возлюбленную по магазинам, помогать и руководить ею было для Буби огромным удовольствием. Этому удовольствию посвящалось чаще всего все послеобеденное время. Извозчик, которого нанимали сразу на месяц, подъезжал к неказистому домику, который украшали богатство и любовь, каждый день в один и тот же час, и весь околоток высыпал за ворота поглазеть на просторную, блестящую пролетку и на благородных барских коней. Выходили влюбленные, тесно прижавшись друг к другу, и все женщины у ворот одновременно вытягивали шею и подпирали рукой подбородок. Ведь Катушка день ото дня становилась все красивее и элегантнее. И пролетка увозила их.

Буби доставляло удовольствие бродить по швейным, шляпным и прочим мастерским, дожидаясь целыми часами, пока Катушка примеряет или высматривает себе новый туалет, любоваться ею и ее нарядом. Разбросанные по комнате разноцветные лоскутки, рассыпанные булавки, маленькие испуганные ученицы с заколками в волосах, сгибающиеся под тяжестью платьев, словно тащат они рыцарские доспехи, не-смолкающий щебет хозяйки, расхваливающей элегантность силуэта и будто вовсе не занятой деньгами, — весь этот мирок мастерских и труда во имя украшения женщины убаюкивал Буби ласковыми, успокаивающими мыслями. Здесь его любовь обретала покой, улыбалась и тратила деньги. Иногда Буби и сам пленялся изящным цветком или страусовым пером и тогда, испытывая упоительное чувство бесполезного роскошества, покупал сверх вороха шелков, бархата, кружев, загромождавших его жизнь, редкую и дорогостоящую безделушку. В этом мире, прежде ему неведомом, у него появились даже знакомые. К примеру, он каждый день заезжал с Катушкой к мадам Бланш, модистке, известной среди светского Бухареста, чтобы насладиться ее прекрасным французским языком, обходительностью и изысканными манерами. Мадам Бланш жила среди зеркал и шляпок, которые дожидались улыбающихся головок с хитроумными прическами. Парижанка, приехавшая в Румынию лет тридцать назад с несколькими повозками, груженными круглыми картонками, париками, масками, домино и прочими маскарадными костюмами, предназначенными для столь модных в те времена балов, она сумела обосноваться на Подул Могошоайей, открыть магазин-мастерскую, о которой ни одна женщина не могла подумать без вздоха. Сама мадам Бланш, неизменно одетая в бархатное платье, с пышными седыми волосами, отливающими голубизной, и приветливой улыбкой на усталом лице, была полна понимания и доброжелательства к неопытной молодости, столь жадной до жизни. Дружески или почтительно, смотря по тому, какая перед ней была клиентка, она тактично улучшала вкус и, соглашаясь отпускать товар в долг, поселяла мысль об этой опасной возможности во множестве очаровательных головок. Как в любой мастерской, где занимаются украшением женщин, в шляпной мадам Бланш все мучительные переживания, связанные с выбором и примерками, прятались за ширмами. Как добропорядочный человек, Буби никогда туда не заглядывал, ловя происходящее лишь по отражению в зеркалах. Иногда очарованная собой Катушка, подбоченившись или патетически воздев руки к небу, если это было у портнихи, и откинув назад голову и задрав носик вверх, если у мадам Бланш, выплывала из-за ширмы, чтобы узнать мнение Буби.

Однажды, когда они явились к мадам Бланш, та оказалась занята с другими клиентками, пришедшими раньше них. С кем — ни Буби, ни Катушка не знали. Накануне Журубица выбрала себе шляпку, но оставила в мастерской, попросив кое-что исправить. Только они вошли, как услышали из-за ширмы раздраженный голос.

— Я ведь тоже заплачу, мадам, не меньше любой боярыни, раз девочке это по вкусу! — уверенно настаивала женщина.

— Реш ни о плати, ни о деньги! — ответствовал доброжелательный голос с французским акцептом. — Шляпа уже продан другой клиент! Вам дать не могу!

— Тогда сделайте для меня вторую! Я хочу иметь точно такую же! — послышался другой женский голос, более свежий и молодой, но еще более холодный и решительный.

Катушка, стоя возле дверей, внимательно прислушивалась к разговору. Вдруг она побледнела и, не сказав ни слова Буби, решительно и даже дерзко зашла за ширму. Она догадалась, чьи это голоса.

— Это моя шляпа! — заявила она хозяйским тоном.

— А, это ты? Живешь еще? — произнесла кукоана Мица, вставая при виде Катушки рядом с дочкой.

— Как видишь!

Журубица повела плечами, выставляя напоказ скорее свое платье, чем себя.

— Только с кем — не говоришь! — сквозь зубы процедила Амелика.

Глаза у Журубицы вспыхнули от гнева. Носок туфельки застучал под роскошным, до полу бархатным платьем, руки скомкали перчатки. Кукоана Мица, хоть и обрадовалась отваге дочери, однако укорила ее.

— Такие разговоры не для девушки… — прошептала она и споткнулась, потеряв слово, которое хотела сказать.

— Без стыда и без совести! — докончила Катушка, воспользовавшись паузой, побледнев от ярости и дрожи.

— Подлая! Если здесь нет папули, так ты можешь и дерзить? — взвизгнула Амелика, хватаясь за желанную шляпку.

— Зря твой папуля тратит на тебя деньги! — отрезала Катушка.

— Мерзавка!

В перепалку между Амеликой и Катушкой, успокаивая, вмешались кукоана Мица и испуганная мадам Бланш, послышались обрывки французских фраз:

— Как можно!.. У мени в доме!

— Помолчите, мадам! Сами во всем виноваты! Продали бы нам шляпку — мы бы давно ушли! — слышался в ответ голос кукоаны Мицы.

И снова зазвенел голос Катушки, дрожащий от слез и возмущения:

— Вы думаете, раз я одна, так вы можете издеваться надо мной? Янку здесь нету, но кто со мной, тот со мной! — Высунув голову из-за ширмы, она позвала: — Дорогой! Где ты? Ты слышишь, меня обижают! Прошу тебя, подойди сюда!

Буби знать не знал, что это за женщины, там, за ширмой, не хотелось ему и вмешиваться в ссору, поэтому он и шел еле-еле, приближаясь к ширме, которая начала уже раскачиваться.

Когда он появился, женщины, стоя вплотную друг перед другом, смотрели с нескрываемой ненавистью и презрением.

— Спаси меня, дорогой! — Катушка бросилась в объятия Буби.

— А это еще кто такой? — фыркнула презрительно Амелика, ни разу не видавшая Буби.

Юноша, бережно держа в объятиях свою возлюбленную, представился раздельно и высокомерно:

— Барон Барбу Б. Барбу!

Врожденная почтительность к вышестоящим, робость перед боярскими титулами и трепет перед семейством, от которого зависела вся их жизнь, чуть не довели кукоану Мицу до обморока. Кое-как оправившись от потрясения, она, чтобы что-то сказать и успокоиться, прошептала с вымученной фамильярностью:

— Куконул Буби, так ведь вас зовут?

— Так меня зовут дома и среди моих друзей! — уточнил барон.

Жена Урматеку не способна была уловить всей тонкости этого уточнения, но, желая примириться во что бы то ни стало, решила опереться на родственную близость.

— Она нам родня, — указала она на Катушку и, немного помолчав, пояснила: — Невестка наша! — И тут же прикрикнула на Амелику, которая стояла, вцепившись руками в шляпку: — Сделает мадам Бланш и тебе такую же!

Подхватив дочь, которая наконец-таки поняла, что попала впросак, и очень неохотно рассталась со шляпкой, кукоана Мица вышла из мастерской.

Немного погодя вышли из нее и влюбленные и уселись в пролетку, поставив в ноги щегольскую, словно из Парижа, голубую коробку с вожделенной шляпкой. Катушка хотя и успокоилась, но строго шепнула Буби:

— Так и знай, дорогой, если не поговоришь со стариком, чтобы он отомстил за меня, значит, меня не любишь!

Буби взял ее руки и поцеловал их, не произнося ни слова; целуя, он наклонился низко-низко, словно под тяжким бременем. Катушка, улыбаясь, смотрела на него сверху вниз, трепетно предвкушая, какой скандал придется вынести Урматеку. А Буби, склонившись к ее руке, закрыл глаза, чувствуя с болью, как покидает его то великое счастье, каким он жил до сих пор. Все это время Катушка была для него сладким облачком, теперь же он вкусил истинную ее плоть. И чувство исчезло, как съеденный плод, как увядший цветок. Стоило разразиться короткой буре, возникнуть легчайшему отвращению, как Буби уже казалось, что все потеряно, и навек. Но он ошибался. Когда ее губы будут касаться его губ, горячее желание этой женщины вернется к нему и будет возвращаться еще много, много раз.

Наконец-то все узнали о связи между Катушкой и Буби. Вечером, когда кукоана Мица рассказала мужу о происшествии, Урматеку раскричался, обругав жену и дочь за то, что не умеют жить среди людей. Он так разошелся, что жена и слова не могла вымолвить в свое оправдание, рассказать, что не они во всем виноваты, не они начинали ссору. Янку и слушать не желал ни о каких оправданиях. Ему казалось, что все его будущее уже уничтожено этим несчастным случаем. Он не понимал своей жены, не чувствовал обиды за дочь, боясь только одного — что все его планы рухнут. И как же он гневался и досадовал!

Кричала и Амелика, потом разрыдалась, но Урматеку не сменил гнев на милость. Это была первая серьезная размолвка между отцом и дочерью, которую Янку долго помнил. Говоря по правде, Амелика не так уж была оскорблена и раздосадована словами Журубицы, как можно было подумать. Ссорились они в первый раз, но когда Амелика дружила с Катушкой, они иной раз обменивались словечками и похлеще. Дело было совсем в другом. Вспыльчивая от природы, Амелика сейчас чувствовала себя вправе выступить против отца. Право это давали ей разговоры о чести, плохо понятые и не прочувствованные ею, которых она наслушалась в пансионе от своих подружек из благородных семейств. Амелике казалось, что она таким образом защищает мать и мстит отцу за все, что он сделал и не сделал для матери и для нее самой на протяжении многих лет.

Выливая на отца свое недовольство, Амелика выпалила несколько слов, которые больно задели Урматеку. В первую очередь намеки на его связь с Катушкой. Дочь, хотя и с запозданием, защищала мать, но, сама того не желая, сослужила плохую службу. Сердца своего отца она не разбила и не отвратила от него сердца матери, ибо это ей было не по силам, но пропасть, которая и так была между ними, углубила. Урматеку не понимал, что свой вспыльчивый, решительный и упорный характер Амелика унаследовала от него, но без его широты, восторженности и любви к жизни. «Два крепких орешка», как часто говаривала про мужа и дочку кукоана Мица, столкнулись теперь, как предстояло им сталкиваться и впредь. И мало-помалу после подобных ссор, которые будут происходить все реже и реже, отец и дочь совсем разойдутся, оставив Урматеку чувство горечи оттого, что его таки не поняли, но и сам он не поймет, что дочь его входит в жизнь именно так, как он этого хотел.

По мере того как Амелика росла — а ей уже было почти девятнадцать, — все явственнее обнаруживался ее холодный характер и странный душевный склад, соединявший в себе что-то не по возрасту детское со старческим — незрелость с предрассудками. Она прекрасно усвоила все религиозные обряды и хозяйственные навыки, но никогда не чувствовала предела рвению в их исполнении. Ее тянуло куда-то за пределы обычной жизни, которую можно было бы расширить и с помощью новейших наук, но их-то Амелика и не воспринимала. Интересовалась она гаданиями и ворожбой. Для своих лет Амелика знала многое в этой области и еще больше этому верила. Часто кукоана Мица находила в ее комнате между оконными рамами стакан с водой, куда в полночь Амелика выливала разбитое яйцо. Выплескивая стакан, мать выговаривала дочери, но сердце девушки не томилось желаньями, и никакой мужской образ не смущал ее покоя. Она была одержима желанием знать заранее, что должно случиться. Но не потому, что ожидала перемен в жизни, будучи довольна и той, какую вела в родительском доме, и другой себе не желая, а потому, что хотела быть уверенной, что ничего не изменится.

Длинные нити белка, прилипавшие к стенкам стакана и колышущиеся при каждом движении, поддерживая плавающую в воде округлую упругость желтка, повергали по утрам застылую душу Амелики в дрожь, нуждаясь в истолковании. «Мост», как называла нити белка старая цыганка, обучавшая ее гадать по яйцу, и «солнышко», как именовался желток, осуществляли в представлении Амелики неоспоримую связь с будущим, предвещая счастье и удачу. Духовно ограниченная, любящая деньги, как и ее отец, но не умеющая, как он, наслаждаться жизнью, приверженная к дому и домашнему хозяйству, как мать, но лишенная женской интуиции, постоянно мешающая церковные обряды с ворожбой, Амелика не имела ни воли, ни страстных желаний. Неуверенная в себе, всегда соглашающаяся, что так оно и должно быть, не зная при этом толком, как же все-таки оно должно быть, она легко раздражалась, обижалась и надувалась.

Усугублялось это и тем, что слова в сознании Амелики не имели ни четкого смысла, ни правильной связи, и, воспринимая их смутно, а толкуя неправильно, обижалась она из-за всяких пустяков. При этом, будучи убеждена, что говорить в лицо каждому все, что ни придет в голову, это и есть «тонкое обращение», оскорбляла и отталкивала людей.

По мере того, как в ней просыпалось самосознание, а родители настойчиво ей твердили, что она должна вести себя как барышня из благородной семьи, Амелика становилась еще капризней, позволяла себе все, а другим ничего.

До этой ссоры Амелика мало разговаривала с отцом. В любви Урматеку к дочери была уже капля горечи, с которой он смирился, надеясь, что в один прекрасный день дочь поймет его, и она исчезнет. Пестовать Амелику, по его мнению, должны были мать и учительницы, а он — печься о ее будущем и деньгах. Однако то, что наговорила ему Амелика сегодня, заставило его как бы очнуться. Он понял, что дочь у него и не умная, и не добрая, и не почтительная. И это причинило ему боль, но заботило его больше, как человека, хорошо знающего людей, сумеет ли Амелика приспособиться к жизни. Однако до этого было еще далеко! И Урматеку, закрыв глаза на то, что будет, постарался как можно явственней представить себе то, что есть, размышляя над тем, в какую историю втянул его скандал у модистки. Что делать ему и как себя вести? Катушку он знал хорошо и по тому, что ему рассказали, мог представить, чего от нее ждать! Но вот Буби? Что он будет делать?

Урматеку было известно, что с тех пор, как Буби спутался и живет с Катушкой, в дом на Подул Могошоайей он и глаз не кажет. Урматеку не мог допустить, чтобы старый барон оставил это без внимания. Сам он, делая вид, что у него разрывается сердце от того, как идут дела на фабрике, притворялся, будто помогает, на самом деле еще больше все запутывая. Занимаясь, но недобросовестно, делами фабрики, Янку познакомился поближе и с Марко Беллини, который, почувствовав, что им руководят, перестал обижаться на Буби. Молодой барон сначала встревожился, заметив, что Марко больше к нему не обращается, но счастье заставило забыть его и об обязанностях, и об угрызениях совести.

Разбушевавшись и не скупясь на слова, Урматеку бранил жену и дочь, чтобы впредь они не делали глупостей, а сам прикидывал, что же ему делать дальше, и решил, что лучше всего ему будет начать первым. Когда он утихомирился, а кукоана Мица как ни в чем не бывало принялась советоваться с ним о куче всевозможных мелких домашних дел, будто прося у него прощения, Янку утвердился в мысли, что сделает так, как задумал. Мысленно он радовался, радовался сам за себя!

Дружеские отношения, связывающие на протяжении долгих лет Янку Урматеку и старого барона, превратились в некую близость, которой управляющий знал меру, а барон в силу добродушия, лености и привычки не противился. Благодаря ей существовал особый час, ведомый только Янку, который и был благоприятен для исполнения всех его намерений. И наступал он поутру, когда старый барон просыпался в полумраке своей заставленной разными безделушками опочивальни, но еще не приступал к одеванию. В это время барон всем своим существом предавался сладостной разнеживающей лени. Густой расческой касаясь бакенбардов, затягиваясь ароматной сигарой, прихлебывая из чашечки кофе, поглаживая большое желтое страусиное яйцо, старое и гладкое на ощупь, оправленное в серебро и превращенное в коробку для душистого мыльного порошка, барон, выбирая себе на сегодняшний день галстук, медленно прохаживался по комнате, ленивой рукой лаская то массивный хрустальный флакон с маслянистой розовой водой, то еще какую-нибудь безделушку. С давних пор приглашаемый присутствовать при этом утреннем ритуале удовлетворения барских прихотей, Урматеку выучил наизусть все предметы, которые непременно будут обласканы рукою барона. Посему он не столько предугадывал, сколько предупреждал желания хозяина. Занятый разговором, Барбу, сам не замечая того, брал из рук Урматеку очередную безделушку, извлеченную из утреннего полумрака.

Не теряя нити разговора, барон благодарил Янку за каждую вещицу взглядом или легким кивком головы. За долгие годы Янку тоже приобрел склонность ко всяческим безделушкам, украшающим жизнь. Приобретал он их, покупая, а чаще — получая после легкого намека в подарок на память от барона, наиболее ценными среди них были кабинетные часы с пружиной и громким боем, большим циферблатом и четко выведенными на нем цифрами. Когда раскрывался кожаный футляр, они стояли на столе словно в раме. За часами следовали настольные рамки для фотографий, каких Янку не видел нигде, кроме баронского дома. Среди людей его круга портреты ближайших родственников обычно вешались на стену и лишь со временем был перенят у господ трогательный обычай помещать эти портреты на ночном столике у изголовья кровати или среди книг и бумаг на письменном столе. Затем шли термометры и барометры, которые восхищали Янку своей аккуратностью и точностью. Он сообщал их показания небрежным тоном знатока, и в голосе его звучало чванство, которое нетрудно было уловить внимательному уху. За этим высокомерием Янку прятал тот трепет, который испытывал перед тайной механизма, так и не понятой после объяснений барона, а потом и вовсе забытой. Помимо очарования всех этих безусловно полезных вещей, существовало еще и очарование бесполезных, которое Янку понял позднее, вещей ненужных, но хранящих на себе печать благородства и старины. К ним относились кальяны, фонари от парадных выездных саней, бичи, шуба кучера, немецкие пистолеты, заряжающиеся с дула, но главное — шпаги с эфесами, стрелы, булавы и ятаганы, закрепленные гвоздями на огромных деревянных щитах, обитых шкурами или красным сукном. Янку чувствовал, что именно в этих вещах заключена и гордость, и невероятное богатство, но уже не исчисляемое деньгами. Шпаги у него в доме еще не было, но этот подарок он обещал сам себе, как только достигнет желаемого, потому что о шпаге он мечтал уже давно и еще более горячо, чем о кольце с гербом, какое носил когда-то Дородан.

Этот утренний час, когда управляющий чему-то научался, а боярин мелочно и пристрастно выспрашивал обо всем, проходил большей частью в разговорах, и Янку пересказывал все, что ему довелось услышать накануне. По большей части рассказывал он о купле-продаже имений и боярских домов, узнавал о которых в коридорах суда и которым по своему разумению и фантазии умел придать особый интерес, поскольку подоплекой каждой поспешной траты была женщина. И барон Барбу, слушая о том, как его друг детства, немолодой уже боярин, потерял часть имения ради девичьих глаз, посмеивался, не говоря ни слова, втайне радуясь своей воздержанности и добродетели. Но главным героем подробнейших рассказов Янку (а барон Барбу требовал все новых и новых историй и никак не мог ими наслушаться!) был не кто иной, как куконул Штефан. Барон всегда испытывал к брату что-то вроде зависти и раздражения, которые у него принимали вид самый невинный, — он собирал про него сплетни. Но ведь и в самом деле о жизни куконула Штефана стоило поговорить! Всегда в долгах, которыми время от времени занимался все тот же Урматеку, то продавая землю Штефана, то закладывая, то вновь беря взаймы, чтобы заткнуть старые дыры новым долгом, к удивлению всех, не беря себе за это ни гроша, в то время как куконул Штефан вел беспечную жизнь, увлекаясь женщинами, попойками и лошадьми. В разгар веселых пиршеств он тоже порой вспоминал о своем брате, которого называл не иначе как «старым индюком», возможно, в отместку за «непутевого», как окрестил его барон Барбу, но вероятнее всего, из-за напыщенности и императорских бакенбардов старика барона. Было это и небольшой местью, поскольку куконул Штефан не имел баронского титула. Бесконечные рассказы о сумасбродствах младшего брата возбуждали и подбадривали старого барона, часами пребывавшего в ленивом оцепенении. Он был так доволен, что люди сплетничают о Штефане, и к тому же зло, что терял свою обычную ленивую расслабленность. Именно в эти минуты Урматеку и направлял волю своего хозяина на путь новых решений. На этот раз Янку меньше занимался безделушками, тщательно подготавливая барона к надлежащему восприятию того, о чем намеревался ему поведать, опередив Буби. Разбередив душу барона Барбу очередным рассказом о выходках Штефана, совершенно невинных, но мастерски преподнесенных и приукрашенных всевозможными красочными деталями, которые ничего не стоили сами по себе, но зато возбуждали страсти ревнивого старца, Янку витиевато повел следующую речь.

— И пусть у боярина Штефана куча грехов, — начал он наугад, — не мое это дело и не мне об этом судить, ведь как бы там ни было, а от меня до него, до боярина, рукой не достать! (Барон Барбу как бы запротестовал, снисходительно пробурчав что-то. Однако сказанное он считал непреложной истиной и выслушал с удовольствием, преисполнившись еще большим доброжелательством и доверием к своему почтительному управляющему.) С одним я не могу примириться, — продолжал Урматеку, — и то только из-за того, что он боярин, — что теряет он голову, как только заговорит с женщиной!

Барон в это время поглаживал двух бронзовых коней, тяжело придавивших кучу распечатанных писем. Рука его повисла в воздухе, лицо побледнело, губы задрожали. Урматеку сообразил, что дал маху, поскольку барон тут же подумал о домнице Наталии, и попытался исправить дело:

— Ну, конечно, там не светские дамы были, а так, развлекательные дамочки! Но как ни верти, и они все же женщины!

Впервые в жизни Янку уважительно отозвался о женщине. Слова свои он услышал как бы со стороны, и они показались ему странными. Как будто и голос был не его, и губы, произносившие эти слова, не ему принадлежали. Янку мог допустить любые перемены в самом себе, но поверить, что в один прекрасный день он заговорит таким необычным образом, он бы никогда не поверил. Женщина в его глазах не заслуживала ни малейшего уважения, но по тем или иным причинам могла добиться доверия, как случалось это с Мицей, его женой, которая в затруднительных обстоятельствах разбиралась лучше него самого, и черт ее знает, что ей помогало — ворожба или святость, но она чувствовала, что нужно делать, тогда как он, Урматеку, не понимал ничего. Но испокон веков он слышит, как господа повторяют, что ничего, мол, не поделаешь — женщина есть женщина. А это значит, что ты должен вести себя с ней как с сумасшедшим или ребенком: улыбаться ей, утешать, когда плачет, молчать, когда визжит, и, самое главное, разговаривать по-хорошему даже тогда, когда она врет и тебя оскорбляет. Янку никогда — ни раньше, ни потом — не мог понять, зачем нужно вести себя именно таким образом, он даже не пытался вникнуть, в чем же тут дело, ибо твердо знал, что никакие доказательства его не убедят. Но это словесное выражение он усвоил твердо, хранил в памяти, как ключ, которым, при определенных обстоятельствах, мог воспользоваться. Среди множества сентенций, известных ему, эта, пожалуй, была самой действенной, ибо, произнеся ее, он мгновенно оказался на одном уровне с господином. Если ты разделяешь это верование, то никто больше тебя ни о чем не спрашивает! Достаточно знать эту формулу и вовремя, когда это тебе нужно, произносить ее! Слова эти оказали на барона прямо-таки магическое воздействие, куда более сильное, чем на любого другого. Янку в этом не сомневался. Сухонький барон, слегка возбужденный, но уже и успокоенный, проговорил:

— Подумай только, Янку, ведь он носит мою фамилию!

Точнее нельзя было попасть в цель! Барон был именно в том душевном состоянии, какое и нужно было Янку. Поэтому, не дожидаясь, когда возмущение барона остынет, хитроумный дипломат быстро заговорил:

— Есть и другие, куда моложе и куда ближе вашей милости, кто носит такую же фамилию!

Трогательная «ваша милость» была тем окончательным ударом, после которого барон уже не мог оправиться. Беспокойство и раздражение, владевшие им, пока речь шла о брате, превратились в мрачное уныние после того, как Урматеку заговорил о сыне. Вполне возможно, что барон по укоренившейся привычке спрятался бы и от этой напасти, отгородившись туманными и меланхолическими мечтами, как отгораживался ими даже от радостей, если бы его дворянская честь не была так сильно затронута беззастенчивой лестью Янку. Если уж Урматеку называл его «ваша милость», приходилось оставаться в реальном мире, слушать, что он говорит, и как-то отвечать.

Янку начал рассказывать о том, что произошло в мастерской мадам Бланш. Но, впервые говоря вслух о Буби и о Катушке, он представлял их не столько реальными людьми, сколько некими воображаемыми взаимоотношениями: Буби олицетворял фабричные деньги, Катушка — жадность к этим деньгам. Барону необходимо было втолковать, что деньги потеряны без возврата, залог весьма сомнителен, поскольку урожай в имениях плох, и что он, Урматеку, ни в чем не повинен, а, наоборот, преисполнен рвения и заботы. Неуважение к женщине вообще, проскользнувшее в словах Урматеку и уловленное бароном, неожиданно было воспринято так, как Янку даже и предположить не мог. В его рассказе все выглядело чуть-чуть иначе, чем было на самом деле. Так, он пожаловался, что над женой его и дочерью насмехалась женщина Буби, а Буби и пальцем не шевельнул, чтобы прекратить оскорбления, остановить ее. Почти шепотом Урматеку заключил:

— Ведь и Мица — женщина, уважаемая в доме, ваша милость, и Амелика — барышня, которая учится в пансионе!

Старый барон почувствовал себя так, словно его уличили в постыдном поступке. Если бы он мог спрятаться, он бы сделал это. Он чувствовал: униженный и оскорбленный Урматеку тихим голосом требует сатисфакции за оскорбление, нанесенное его семейству. Та жесткость, с которой Янку расправился с делами, заставляя барона болезненно морщиться, вдруг предстала перед ним в облагороженном и возвышенном виде. Если Янку скромен, почти робок, когда затронуто самое драгоценное, чем может обладать человек — семейная честь, — рассуждал про себя барон, — то, значит, в глубине души он сама почтительность, любовь и добросовестность!

Барон был готов искупить любой ценой то зло, какое нанес Урматеку его сын. Лицо его омрачилось, он помолчал, потом, справившись с собой, запахнул свой длинный шелковый халат, тщательно застегнул его до самого горла и неверными шагами, шаркая падающими с ног шлепанцами, приблизился к Янку. Взял его за руки и, чуть откинув назад голову, с необычайной силой в голосе раздельно произнес:

— Я прошу у тебя прощения от имени баронов Барбу! Проси у меня чего хочешь, только давай забудем, что произошло!

Урматеку тут же смекнул, до чего значительная для него настала минута. Он думал, что слова его вызовут ленивое снисхождение, что их терпеливо выслушают, и не больше. Но такого решительного, гордого и благородного жеста он никак не мог предугадать. Урматеку припомнил другие случаи, когда доводилось ему наблюдать привычки и замашки барона, например сцены ревности, и сравнивал с тем, как он сам переносил свалившиеся на него несчастья. И наконец-таки представил себе суть господского поведения, уловил нить, определяющую форму боярского бытия: внезапные вспышки воодушевления, неожиданное упрямство, благородные жесты и выспренние слова. Видимо, было когда-то во всем этом нечто такое, что придавало боярам силу, и все эти порывы при любых обстоятельствах, тягостных или приятных, были тесно связаны между собой и имели смысл. Тогда-то бояре и впрямь были хозяевами, и, ослушавшись их, ты попадал на плаху. Но теперь, после того, как на протяжении долгих лет их разъедала лень, нерешительность, бездеятельность, они только изредка вспоминают, что они господа, и, не действуя решительно в надлежащих обстоятельствах, не улыбаясь дерзко потери своего имущества, несмотря на все их вспышки, кажутся кратким и жалким пробуждением перед еще более глубоким сном.

Выспренность барона показалась Янку бессмыслицей, зато детская щедрость тронула и обрадовала его. Он сообразил, что, воспользовавшись этой счастливой минутой, он получит то, ради чего при других обстоятельствах ему пришлось бы упорно и тяжело трудиться. Поэтому, тяжело дыша, он преклонил колени и, готовый вот-вот поцеловать руку барона, которую продолжал держать в своей руке, с деланным волнением проговорил:

— Грех на моей душе, куконул Барбу! Знал бы, что так обернется, ничего бы не сказал! Не этого я хотел от вашей милости!

— Нет, нет, Янку, — взволнованно отвечал ему старик, — ты этого заслужил. И даже больше! Ведь сколько уже лет мое сердце тянется к тебе! Я все время хочу сделать для тебя больше, чем сделал. Только я не думал, что это случится, когда я буду просить у тебя прощения!

Барон с трудом проглотил комок, который подкатил к горлу от слабости и огорчения. Воспоминания стольких лет, доверие и искренняя горечь хозяина, человека пожилого и несчастного, вызвали у Янку прилив теплой человеческой нежности, которая чуть было не заставила его совершить глупость. Урматеку захотелось опуститься на колени и исповедаться — не во всем, потому что всего он не помнил, — и поклясться на будущее, что будет бороться, будет трудиться, будет управлять и фабрикой, и земельными угодьями, словно ради самого себя или словно ради Амелики. И его захлестнули чувства, душившие старого барона. Но тут Янку невольно обратился мыслями вспять. Нащупывая путь от поступка к его истоку, мысль его добралась до самого начала: унижен был барон из-за женщины и во имя женщины. Янку вздрогнул и усмехнулся. На своих весах взвесил он эту недостойную причину для расстройства, подвигнувшую барона на щедрость, и припомнил, что к серьезным поводам, когда на глазах, к примеру, уплывала часть имения, барон оставался совершенно равнодушен. А тут вдруг из-за того, что какая-то чужая женщина была обижена его сыном, еще не успевшим узнать, что такое на самом деле жизнь и какое это страшное зло — мотовство, барон себя не помнил. И, взглянув на барона, который молча стоял прислонившись лбом к стеклу, Янку решил, что сожаления он, конечно, достоин, но уж сочувствия — никак. Деловой человек, растревоженный на краткий миг сомнением и покаянием, воспрянул духом. Янку вновь видел и цель и смысл, оправдывающие жестокость, лукавство и изворотливость. Решив, что и теперь плутовство будет уместнее, он заговорил, пытаясь вернуть барона, который явно погрузился опять в свои мечтания, к его щедрым обещаниям:

— Чем еще можно одарить меня, ваша милость. Слава богу, все вы мне дали, и дом у меня полон вашими подарками.

Урматеку огляделся вокруг и с удовольствием погладил одну из утренних игрушек барона. Но он лукавил, ибо думал про себя, что по его великим достоинствам слишком мало соблазнительных вещиц перепало на его долю.

К удивлению Янку оказалось, что барон Барбу вовсе ничего не забыл: руководимый больше чувством, чем рассудком, он с горячностью возразил:

— Эх, Янку, есть вещи и вещи! Всяких пустяков у тебя достаточно, не отрицаю! Но мне бы хотелось оставить тебе и что-то другое!

Урматеку, почувствовавшему, о чем пойдет речь, показалось, что запертая дверь, к которой он прислонился плечом, неожиданно отворилась. Сердце у него заколотилось, и билось оно где-то чуть ли не в самом горле. Он не верил сам себе: неужели на свете случаются чудеса, на которые ты и надеяться не мог!

Барон Барбу просветлел лицом, успокоился и даже стал немного величественнее, впрочем, как всегда, когда совершал нечто достойное истинного аристократа.

— Я желаю, чтобы ты имел от меня, поскольку у тебя есть дочь и сам ты являешься родоначальником нового рода, не какие-нибудь там вещицы, которые переставляют из угла в угол и в конце концов теряют, а землю, ибо ты достоин и владеть ею, и пользоваться ею. Этого я желаю, и мы как-нибудь обдумаем это с тобой вместе. А теперь иди, оставь меня одного!

Никогда еще барон не отсылал так решительно от себя управляющего. А Янку весь горел нетерпением узнать, как боярин думает это сделать, что за землю он ему предназначил и, главное, когда же это произойдет. Но что тут поделаешь? Барбу повернулся к нему спиной и сел за письменный стол. Что он писал? О земле, или еще что-нибудь пришло ему в голову? Несмотря на всю свою бесцеремонность, Янку Урматеку не решился потревожить барона или спросить хоть слово. Он направился молча к выходу, обезумев от радости, которая кружила ему голову. Отступал он задом, обратившись лицом к боярину, нащупывая рукой сзади дверь, будто превратился в Иванчиу, купившего сад в Пьетрошице, над нелепой радостью которого Янку тогда так издевался.

Из всех молодых людей, окружавших молодого барона и Катушку во время прогулок, Буби выбрал себе в товарищи Гунэ Ликуряну, своего друга детства. Это был молодой человек, красивый, высокий, смуглый, с тонкими, словно нарисованными над красными и влажными губами усиками и густой гривой вьющихся волос. Миндалевидные глаза, темные и горячие, словно у турчанки, сильные руки с голубыми выпуклыми венами, покачивающаяся походка, мягкий, но глубокий звучный голос, прекрасно сшитые темные костюмы, свежие, туго накрахмаленные белые манишки и густой аромат табака делали Гунэ Ликуряну невероятно соблазнительным и привлекательным для женщин. Рядом с ним белокурый Буби с голубыми навыкате глазами, в очках выглядел невыразительно и казался старше, хотя были они одногодки. Гунэ Ликуряну — человек недалекий и без образования — был богатым наследником; родители его умерли давно, и у него было достаточно времени, чтобы спустить с молотка солидное поместье на реке Яломице и несколько виноградников возле Валя Кэлугэряскэ. Что у него еще оставалось, так это дом с просторным двором на одной из улиц неподалеку от Белой церкви. Там-то прохладными вечерами, когда компания не отправлялась в ресторан на Шосяуа Киселефф, частенько накрывался на свежем воздухе стол, освещенный цветными фонариками.

Буби нагружал по бакалейным лавкам коляску Ликуряну всякой всячиной, а потом разгружал ее, передавая покупки в руки старых, опытных слуг, которые умели красиво накрыть стол, пока гости выпивали по рюмке цуйки. Эта коляска и вместе с ней дом мало-помалу разжигали в Катушке зависть. О белых лошадях и золоченых спицах экипажа Ликуряну говорил весь Бухарест. Все узнавали коляску молодого боярина, останавливалась ли она на Подул Могошоайей у кафе Фредерика, когда стройный молодой человек, хвастаясь очередной возлюбленной, просил подать мороженого прямо в экипаж, или же стояла где-нибудь на окраине города или еще дальше, в Бэнясе, где начинался лес Могошоайей. В этот лес в первые солнечные дни марта Ликуряну приезжал в одиночестве собирать подснежники. Перевязав букетики золотым шнурком от бонбоньерок, он украшал ими свою коляску. Только куконула Штефана Барбу он встречал так далеко от города. Тот всегда был с новой женщиной, всегда сам правил высоким желтым кабриолетом, запряженным четверкой лошадей в сбруе под цвет лошадиных грив.

Коляска Гунэ Ликуряну как-то по-особому волновала Катушку. Дело дошло до того, что она не желала никуда выезжать в другом экипаже. В конце концов Буби решил завести для нее коляску, что было не так-то просто, потому что снимавшийся ею домик, с которым Буби не хотел расставаться, не имел при себе ни конюшни, ни навеса. Однажды с Катушкой уже было нечто подобное, но фаэтон был Урматеку и распоряжались им Мица, Амелика, все, кто угодно, но только не она! Поэтому теперь не только во время езды, но и на остановках, выходя из коляски и снова садясь в нее, задерживаясь на подножке, опираясь рукой с зонтиком на крыло и так обласкивая его, Катушка удовлетворяла свое страстное желание иметь экипаж, которое сжигало ее давным-давно. Во время долгих путешествий на остановках она подходила к лошадям, похлопывала их по шеям, гладила, кормила сахаром, осматривала ноги, потому что так делал Урматеку, и разговаривала о них с кучером Василе, словно была их хозяйкой. Адрес или место, куда собирались ехать, называла всегда Катушка, и это доставляло ей огромное удовольствие. Гунэ не только позволял все это, но и старался сделать так, чтобы она чувствовала себя настоящей дамой. Он любил доставлять удовольствия, именно доставлять и знать, что в глубине души Катушка отзывается на них чувством — признательности, любви и доверия? — это было уже не важно. Жадный до жизни, до людей, особенно до женщин, он стремился к тому, чтобы все к нему благоволили. Снисходительный Буби разрешал Катушке вести эту игру, наблюдая за тем, как, проявляясь, ее страсти и пристрастия складываются в новую жизнь, неведомую ему раньше.

Часто по вечерам они ходили в театр, где прежде Катушка почти не бывала. Больше всего ей нравилось собственное появление в театре, перед ней открывали двери, приглашали, усаживали, спрашивали, не нужно ли ей того или этого, пока она решительно не заявляла, что ей ничего не надо. Она прекрасно чувствовала себя, сидя между двумя молодыми людьми, привлекавшими к ней взгляды партера. По правде говоря, и в спектаклях Катушке нравились прежде всего антракты, новые знакомства, переход от одних знакомых к другим, с чем она освоилась очень быстро. Она спокойно и терпеливо дожидалась, когда на сцене закончится действие, которое обычно больше занимало Буби, чем Гунэ, чтобы потом угощаться вареньем и вдоволь посмеяться. Тогда она видела, что из множества красивых женщин, роившихся вокруг, взгляд Гунэ чаще всего останавливался на ней. Это был взгляд, в котором нельзя было прочесть ни желания, ни ожидания ответа, он был такой же мягкий и всеобъемлющий, как тепло и свет. Буби, сам того не желая, привлекал внимание лож. И когда завсегдатаи достаточно рассмотрели Катушку, а она привыкла к этим взглядам, то ощутила нечто вроде усталости, которая принесла ей ощущение полной свободы, а молодому человеку — уверенность. Единственный раз происходящее на сцене привлекло внимание Журубицы и чуть не заставило ее вскочить с места. В зале Атенеу выступал итальянский фокусник. Когда артист — долговязый старик с седыми бакенбардами, в помятом фраке с множеством звенящих на груди медалей и засученными по локоть рукавами — показывал, как уменьшается колода карт, положенная на вытянутую ладонь, как она становится все тоньше и тоньше, пока не исчезает последняя карта, Журубица сидела с вытаращенными круглыми глазами, пораженная, как ребенок. Когда после этого фокусник разбил над цилиндром сырое яйцо, чувство брезгливости и чистоплотности заставило ее недовольно и озабоченно поджать губы. Когда же артист стукнул по цилиндру тросточкой и оттуда вылетела пара белых голубков с трехцветными ленточками на шее, Журубица издала короткий крик «а», затопала ногами и вцепилась в руку Гунэ. Тот радостно рассмеялся, прикрыл ладонью ее руку, ласково сжал ее и медленно поднес к губам. Буби видел это. В первую их встречу душа Буби дрогнула, поверив, что эта женщина верит в бога и благоговеет перед иконами из-за зримой и незримой их красоты, теперь же ее восторг при виде вульгарного фокусника показался ему столь низменным и так далеко развел их, что и не стоило дальше настаивать на сродстве душ, оставив ее наслаждаться тем, что ей доступно. Так оно и должно было бы быть, если бы все происходило как должно. Но неведомая сила, таившаяся где-то в глубинах его существа, болезненно сжала сердце Буби. Ничего не объясняя, он объявил, что они уходят домой. Катушка сначала удивилась. Потом, поняв в чем дело, воспротивилась. Буби, уже стоя, настойчиво повторял одно и то же, словно позабыл все другие слова. Ликуряну молчал. Соседи стали оборачиваться, и Катушка все-таки решилась последовать за Буби. Гунэ остался в зале, предоставив в их распоряжение коляску. Была уже ночь, в слабом свете фонарей у входа гривы лошадей едва белели, но, несмотря на поздний час, Катушка сочла как нельзя более уместным поговорить с кучером о состоянии экипажа, просить его не гнать лошадей, поглаживать их и ласкать. Буби, сидя в коляске, ждал ее, кипя от ярости, которая, не имея выхода, возрастала с каждой секундой… Прежде чем ехать, Василе поднял у коляски верх, потому что поздний осенний дождь заморосил словно через сито. Катушка, напугавшись дождя, быстро уселась рядом с Буби, и коляска тронулась. Холодные капли добирались до них и стекали по разгоряченным лицам.

«Так должны стекать слезы!» — твердил про себя Буби, сам не зная почему. Вдруг перед его глазами возникло лицо, расплывчатое, безбровое, рябое, с посиневшими губами, кажется, знакомое.

Буби стал копаться в памяти. Гнев его утих, он успокоился. Пробираясь на ощупь сквозь тьму минувших лет, он наконец нашел, что искал: это был некто Тэнасе Гуштер, давно уже умерший управляющий их имениями. Этот Гуштер убил из-за ревности свою жену… Буби испуганно вздрогнул, но скорее от того, что в этот миг впотьмах рука Катушки коснулась его руки. Не шевелясь, Буби ощущал на своей спокойной руке трепещущие руки Журубицы, с помощью которых она объяснялась с ним. Никогда бы молодой человек не подумал, что так много можно выразить ими, что пальцы умеют просить прощения. Она медленно ласкала его руку от запястья до кончиков ногтей, крепко стискивала своей ладонью, нежно пожимала и вновь скользила вдоль каждого пальца, поглаживала ногти и сухо постукивала о них своими ноготками; сложив пальцы щепоткой, она пощипывала и клевала тыльную сторону его ладони, подражая поцелуям. Все эти мелкие, дробные, рассчитанные движения говорили лишь об одном — о страсти и нежности! Фокусник, Гунэ, а потом он! И Буби показалось, что в этот вечер, пока ее руки, лаская, по-разному прикасались к его руке, рассказывая необычайную сказку, он понял Катушку до конца, понял и умом и чувствами. Она не была близка ему, но и не была далека. Она была Катушка, и у нее было свое очарованье. И Буби почувствовал: что-то внутри него поднимается на ее защиту. Потом ему показалось, что все лучшее, что в ней было, она отдала ему в этот вечер. И он обнял ее рукой за талию и притянул к себе. Катушка прильнула к его груди, трепеща и вздрагивая. В темноте Буби не мог разобрать, плачет она или смеется. Потом Журубица затихла, но оба они не произнесли ни слова. Уже дома, в тихой комнате, оба они были относительно спокойными, и Катушка, зажигая лампу и мимоходом поцеловав Буби, сказала: «Глупенький!» Он не ответил. Потом мысли их разбрелись в разные стороны, хотя были они в одной комнате. Им нечего было сказать друг другу. Катушка, как и всегда, бережно сняла с себя дорогое платье и не торопясь занялась сложной подготовкой ко сну. Буби взялся за письма. Если раньше письма валялись грудами и он их даже не распечатывал, то теперь любая весточка из другого мира, пусть даже неприятная, привлекала его. На его письменном столе, заваленном расческами и пуховками, от которых он никак не мог избавиться, действительно лежали два письма: одно более тяжелое и большое, надписанное почерком Марко Беллини, было с фабрики, другое — на грубой оберточной бумаге, нацарапанное странными буквами из палочек и крючочков, было от Иоакима Дородана.

«Куконул Буби! Мальчик мой! — так начинал письмо старик. — С тех пор, как ты делишь стол и кровать с бабенкой мошенника, что же ты со мной делаешь?» Затем следовала известная уже история с несколькими новыми подробностями про Катушку.

С самого начала Буби не понравились ни тон старика, ни его выражения. Сколь бы ни был он виноват перед Дороданом (он и сам вспоминал каждый день об этом), никаких напоминаний не терпел и только раздражался. Он испытывал угрызения совести и хотел, сам не желая себе признаться, от них отделаться. Поэтому он с самого начала решил, что старик перешел все границы приличия, что он не проявляет должного уважения и признательности. Время от времени Буби поднимал глаза от письма, которое читал безо всякого интереса, словно желая увидеть что-то необыкновенное, но видел вокруг себя все то же. Продолжалась жизнь, с которой он давно уже согласился. Журубица спала, лежа посередине постели. Она дышала глубже, чем обычно, как это бывает в первые минуты сна. На губах у нее блуждала улыбка, и лицо было спокойным и светлым. Буби знал, что, когда ляжет и он, она, как всегда, тяжело повернется, потом, уловив сквозь сон, что он ложится рядом, неловко приласкает его рукой. Эта мирная, согласная жизнь нравилась ему и потому, что он любил Журубицу, и потому, что жил он так впервые. По временам он чувствовал свое счастье настолько остро, что одна только мысль о том, что и другой вкушал его в тех же стенах, была ему нестерпима. Но вместо того, чтобы отогнать от себя этот призрак, он начинал заигрывать с ним. Так было и сейчас. И натолкнуло Буби на это письмо. Полузакрыв глаза, он попытался усадить вокруг своей постели разных людей. Однако четко видел только двоих. Они ссорились между собой и знать не хотели про Катушку, но из комнаты не уходили, потому что были и жили здесь по-настоящему, были это: Урматеку и Тудорикэ. На первого Буби смотрел с ненавистью, второй был воображаемый, с фотографии, поскольку Буби никогда не видел его. Грубость и насмешки Урматеку — о них ему рассказывала Журубица — Буби представлял себе явственно, но страдал больше от того, чего не мог себе представить. Чего бы он только не дал, лишь бы представить себе все это! И желание росло и росло, превращаясь в невыносимую боль. Все это знала спящая рядом Журубица, и не раз он хотел разбудить ее и обо всем расспросить. Но всякий раз его удерживали стыд и гордость.

Вновь взявшись за письмо Дородана, Буби с удивлением заметил, что совершил одно из тех минутных поразительных путешествий, какие мы совершаем в глубине нашего существа, не ведая, когда отправимся и чего достигнем, но возвращаемся из которых изменившись больше, чем после долгих житейских трудов. И в ревности старика, и в повторении одного и того же Буби видел теперь его одиночество и проникся теплотой к тому, кто это писал. Поэтому и слова «Куконул Буби! Мальчик мой!», то и дело мелькавшие между строк, которых поначалу он и не заметил, словно ожили и согрели ему сердце. И еще Буби понял, что старик, искавший у него помощи, сам помог ему бесхитростными словами, с которыми обратился к нему.

В письме еще шла речь об Урматеку. «Он даже божьего суда недостоин, — писал Дородан. — Судьями ему быть только писарям да стряпчим, которые в святом писании и не упоминаются. Числятся в нем только большие злодеи. А он даже и к ним не принадлежит!»

И, отстранив Урматеку от святого писания, Иоаким Дородан не уставал повторять: «Будь что будет, но чтобы переезжать?! Никуда я не перееду! Мертвым меня вынесут из дому, а живым — нет!»

Перечитывая эту фразу, Буби, как живого, представил себе старика и его детское упрямство, впрочем ничем не отличающееся от отчаяния взрослого, который, цепляясь за что-то, круша все вокруг, упирается руками и ногами, когда его хотят вытолкать за дверь.

Но стиль письма становился все резче, жестче — упреки. Буби ставилось в вину, что он отрекся от веры, что забыл святых угодников, «которые все еще ждут и готовы принять тебя», писал старик. «Ведь живешь ты теперь, куконул Буби, мальчик мой, словно подхваченный вихрем! А вихри — это и в жизни всего только вихри. Знаешь ли ты, где находится спаситель наш в пустоте воздушной? Он над нами и по ту сторону бури! А за спиною спасителя-господа чего только нет! Там дуют ветры огненные, грохочет гром, словно камни катятся, и вода течет по небу так, что и птичке присесть некуда. И в круговерти этой кружатся все чувствия жизней и душ человеческих. Но никто не ведает, что он такое, где он и, паче всего, откуда. И перед ними невидимый, только слышимый, пребывает спаситель. Он все просветляет нам и дает вкушать по малой капле, а то будет нам непереносимо. От него исходят все тропы, ибо между им и нами пажить! И на пажити этой спокойствие, и церкви стоят, и алтари высятся, а пуще всего иконы, пред коими преклониться тебе следует!.. Но чтобы переезжать, никуда я не перееду! Мертвым меня вынесут из дому, а живым — нет!»

Письмо заканчивалось такими словами: «Если не хочешь прийти ко мне, не приходи! Но помоги мне и не покинь меня! Ведь и хорошее и плохое — все я тебе выложил, и случись что-нибудь, и я на что-то могу сгодиться».

Теперь сердце Буби прониклось настоящим теплом. Оно было похоже на радость и на прилив душевных сил. Буби готов был немедля совершить все, что угодно, ибо чем и как он должен помочь — сказано не было. Потому он и упивался благородством поступка, который, как он верил, он совершит. Это был честный, глубинный порыв, и, что самое главное, он примирял его с собой и защищал от непрестанных угрызений совести. Он даже был рад, что не было необходимости что-то делать именно в эту минуту. Все дело Дородана со временем разрешится. И разрешит его непременно он!

Другим письмом дела призывали его в горы, в Неговяну, где уже давно началось строительство фабрики. Он был бы даже рад на несколько дней избавиться от столичной суеты, от просьб старика и кокетства Катушки. Ведь время все проясняет. К тому же у него действительно были дела на стройке, им же и затеянной. Буби представил себе, что там он найдет все в полном порядке, а с добрыми вестями ему будет легче просить снисхождения к Иоакиму Дородану.

Мысль об отъезде явилась как нежданная радость. Не откладывая дела, Буби осторожно, чтобы не разбудить Катушку, снял со шкафа большой кожаный чемодан, поставил его на два стула и принялся укладываться в дорогу. Буби не заглядывал в него с тех пор, как приехал из Вены. Там лежали какие-то вещи, даже не распакованные. Он нашел рассыпанные сигареты и конфеты, записочки от друзей и театральные билеты. Буби улыбнулся им, словно это были антикварные безделушки. Уложив чемодан, он не мог решить, брать или не брать фотографию Катушки, стоявшую на письменном столе. В конце концов решил, что возьмет ее с собой, сунул фотографию поверх белья и запер чемодан. Потом лег в постель и осторожно и ласково обнял свою возлюбленную. Катушка почувствовала это и, не просыпаясь, повернулась и прильнула к его груди. На улице шел дождь, и слышно было, как падали тяжелые редкие капли. Зашумели водосточные трубы. Буби быстро заснул в этой низенькой и теплой комнате, где он чувствовал себя так хорошо, и во сне ему виделись картины то суда, то милосердия из письма старика.

X

На следующий день, когда барон Барбу Б. Барбу, отправляясь в путь на Пьятра-Олт через Питешть, сел в вагон первого класса, битком набитый помещиками и охотниками, повсюду развесившими свои волчьи шубы и разложившие ружья с патронташами, он даже не подозревал, как быстро могут развернуться в его отсутствие некоторые события, которые он захотел бы, если б, конечно, знал о них, предотвратить.

К примеру, утром того же дня в квартиру над кузницей в доме на берегу реки, где проживал Иоаким Дородан со своей племянницей, явились два плотника с инструментами, досками и ящиком гвоздей. Они пришли от конторы, управлявшей домами барона, и должны были тщательно упаковать все вещи, чтобы ничего не поломалось во время долгого пути до деревни, куда на подводах, по распоряжению Урматеку, должен был переехать Дородан. Когда старик узнал, зачем они пришли и кто их послал, он закричал на плотников, не желая покидать насиженного места. Потом, сообразив, что плотники ни в чем не виноваты, запретил им к чему-либо прикасаться, с отчаянием защищая свое добро. Плотники, много лет знавшие бывшего управляющего, не посмели ослушаться и молча застыли каждый в своем углу. Какое-то время они так и стояли, поглядывая друг на друга и дожидаясь, когда вернется племянница, посланная с письмом к Буби. Дородан даже не предложил плотникам сесть, когда же один из них, устав стоять, стал переминаться с ноги на ногу, хилый старик, тяжело шагавший от одной стены до другой, угрожающе зашипел:

— Не двигайся и не прикасайся! (Дородан все время поглаживал то одно, то другое, словно лаская и защищая свое добро.) Вы еще поплачете, негодяи, и негодяй, который вас послал, тоже! Сейчас, сейчас придет молодой барин! Придет и выставит вас вон, ведь он любит меня, потому что всегда любил! Не шевелись, а то получишь!

Плотники не знали, сколько все это может продолжаться, и тайком обменивались насмешливыми взглядами, будто заключив между собой молчаливое соглашение из жалости и уважения к старику не двигаться с места. Им не хотелось обижать старика из-за пустяков, которые казались им детскими игрушками, и они пользовались возможностью отдохнуть от тяжкого труда, который длился по целым дням.

Устав, Дородан наконец уселся на стул, стоявший в углу. Он тяжело дышал. Оперевшись рукой о колено, он сгорбился, склонив к плечу голову, помахивая время от времени прутом, который держал в другой руке. Задерживая дыхание, он прислушивался, ожидая, что вот-вот услышит, как Буби поднимается по лестнице. Когда ему казалось, что Буби уже близко, что он уже пришел, потому что не прийти он не мог, Дородан повторял, чтобы припугнуть плотников:

— Вы еще узнаете негодяи! Вы еще узнаете!

Так прошло довольно много времени. Наконец-то лестница заскрипела, раздались шаги. Дородан услышал их и не хотел верить, но дверь распахнулась, и вошла одна племянница с нераспечатанным письмом. Она была у Буби, но не застала его дома. Он уехал из Бухареста.

Плотники, услышав об этом, зашевелились. Старик поднялся и, встав посредине комнаты, вновь принялся кричать и угрожать им силой, которая их одолеет:

— Стойте! Не двигайтесь! Есть еще на этом свете человек, который меня помнит! Какой он ни на есть, все равно он сильнее всех! — И, повернувшись к племяннице, продолжал: — Сделай для меня последнее доброе дело, дочка! Сходи к старому барону. Плачь, стучи кулаками в дверь, кричи, подними весь дом, собери весь народ, только пусть он тебя выслушает. Спроси его, за что он выгоняет Иоакима вон после сорока лет верной службы?

Видя, что племянница стоит в нерешительности, помня, сколько раз ходила она к барону понапрасну, сколько раз стояла у запертых дверей, он строго добавил:

— Если боишься, что это дерзость, то знай, это не так! Ведь это я учил тебя с малолетства, как надо вести себя, чтобы соблюсти свою честь, почтению учил и уважительности. Иди и делай так, как я тебе говорю, потому как это мое отчаяние, а не твое. Ты одолжаешь мне только ноги и голос, а шаги и слова будут мои, как и горечь, и мольба, и участь…

Старик, обессилев, не мог закончить своей речи. Он упал на стул и, скорчившись, разрыдался. Племянница неподвижно стояла у двери, и у нее по лицу текли слезы. Плотники наклонили головы.

Чуть позже — время было уже около полудня — племянница подала рабочим знак, чтобы следовали за ней. Старик даже не почувствовал, как они, все трое, на цыпочках вышли из комнаты. На улице женщина принялась громко жаловаться, что спасенья для них никакого нету и потому она не решается идти к старому барону. Недели подряд каждый день обивала она порог, даже не говоря об этом Дородану. Она испробовала все, чтобы увидеться со старым барином, но все тщетно. Слуги толкали ее в грудь и указывали ей на дорогу, видно, все они были научены и знали, зачем она явилась. О старом бароне Барбу она много не говорила, потому как не знала его. Сквозь рыдания она время от времени поминала его каменное сердце, и только.

Усевшись на самую нижнюю ступеньку лестницы, женщина не знала, куда ей податься и что ей делать. Идти было уже некуда, а сказать об этом старику она не решалась. В конце концов она попросила плотников поговорить по-хорошему со стариком. Плотник помоложе, осанистый, с огромными кулаками и густыми волосами, падавшими на лицо, тряхнул головой, глянул на товарища и проговорил:

— Сказать мы скажем — не велико дело. А вот как нам быть? Ведь нам велено заколотить дом.

Женщина долго смотрела на них, потом молча пожала плечами. Другой плотник, без двух пальцев на левой руке, отрубленных нечаянно топором, с трудом свернул цигарку, запалил ее и спросил:

— А там, куда его посылают, дома нет?

— И дом есть, и хозяйство, и корова, и денег сверх того дают, как я слышал! — отозвался молодой, который хотя и знал все это, но как-то не связывал одно с другим.

— Коли так, чего он противится и нам голову морочит?

— А я откуда знаю! Видно, досадить нам хочет! Честное слово, спятил старик!

Племянница почувствовала, что и плотники начинают постепенно злиться. Поверив, что в деревне Дородану будет лучше, чем здесь, они перестали его понимать, и жалость их к старику мало-помалу улетучилась.

— Пожил бы он, как мы живем, когда то беда, то нехватка, поглядели бы мы, как он запел. Хоть ты сдохни, хоть в лепешку разбейся, а живешь собака собакой, и ни один черт тебе не поможет! — возмутился беспалый. — Пойдем, скажем ему, чего нужно, да примемся за дело!

Он собрался было идти, но женщина встала ему поперек дороги.

— Я знаю, — заговорила она, — вас он тоже допек, только я вас прошу, обойдитесь вы с ним по-хорошему.

Плотники, не говоря ни слова, стали подниматься по лестнице, а женщина, схватившись руками за голову, побежала по улице прятаться к соседке.

Когда плотники вошли в комнату, Дородан молился. Он снял висевшую на гвозде икону успения божьей матери, осторожно положил к себе на кровать и теперь стоял перед нею на коленях, положив руки на покрывало. Закрыв глаза, он горячо и страстно молился. Его помутившемуся от горя воображению чудилось, что икона увеличилась и заняла всю его комнату. Постель Дородана преобразилась в ложе божьей матери. Одеяло на нем приподнялось, будто под ним лежала пресвятая дева, как это было изображено на иконе. На высокой засаленной подушке Дородана покоилась голова пречистой, окруженная нимбом, словно мягким солнечным сиянием. В глубине и по бокам, как и на иконе, стояли святые, а вокруг пламенели разноцветные клубы пара, чуть колышимые неощутимым дуновением. Наверху на крупных и старых лицах святых сияли, словно звезды, глаза. А он, нечестивый Иоаким Дородан, стоял на коленях, ожидая наказания за неведомую вину после сорока лет праведных трудов ради старого барона. Он, как злодей, изображаемый на иконах, спокойно ждал теперь, что руки ли его отсечет меч архангела, или провалится он в преисподнюю, то ли унесут его куда-нибудь, то ли еще что-нибудь случится…

Плотники, взглянув на Дородана, не стали его тревожить и, не говоря ни слова, приступили к работе. Приказано им было сперва забить досками окна. При первых ударах молотка, загонявшего длинный гвоздь в сосновую доску и стену дома, Дородан очнулся от своих видений. Судорожно, до боли вцепился он пальцами в покрывало. Чудо возмездия не свершилось, молотки непрерывно стучали, он открыл глаза и окончательно пришел в себя. От досок, приколоченных словно навек, в комнате было темно. Плотники, увлеченные работой, не обращали на старика никакого внимания. Дородан, видя, что на божий суд его не призывают, поднялся и, собрав свои последние силы, решил сопротивляться. На этот раз плотник помоложе прикрикнул на него:

— Да будет вам! Не мешайте работать! Ни молодой барин не придет, ни старый, ни мать, ни отец! Сидите себе спокойно и не мучайте бедную женщину! А то и она забрала себе невесть что в голову и убежала!

Наступила тишина. Молотки замолкли, и голосов не было слышно. Рабочие ждали, что же произойдет. Дородан, казалось, ничего не понимал. Остекленелыми глазами смотрел он в одну точку и часто моргал. Наконец он проговорил прерывистым голосом:

— Тут недалеко! Вот-вот вернется! Вот уже идет!

— Не придет она! — зло и жестоко выкрикнул беспалый. И, желая положить конец этой истории, пояснил: — Ни к какому барину она не ходила. Наперед знала, что не примет он ее. Была она у него без вашего ведома, и не один раз, ничего не получилось! Собаки они бессердечные, а в особенности Урматеку этот. А вам, сударь, все равно ехать надо, так чего тянуть! Слыхали мы, что там, куда едете, не так уж и плохо! С жизнью вам повезло! Вот посмотрели б вы, как мы живем с женами да ребятишками, спины гнем от зари до зари, все жилы вытягиваем.

Плотник повернулся к Дородану спиной и размашисто, с силой, словно желая кому-то отомстить, приколотил последнюю доску, окончательно закрыв окна.

На этот раз Дородан понял. Подойдя к кровати, он снял с нее икону, откинул одеяло и улегся, словно наступила ночь. Закрыв глаза, чтобы стало еще темнее, он застыл, не желая слышать ударов молотка. Когда плотники забили все окна и в квартире стало совсем темно, они зажгли свечку и, растолкав Дородана, стали его торопить:

— Поспешайте, а то завтра придем и дверь заколотим. Нам ведь тоже бездельничать некогда! Подымайтесь! А в деревне-то сами увидите, до чего будет хорошо.

Они ушли, оставив инструмент, словно в доказательство, что непременно вернутся.

Дородан в полном одиночестве лежал, скорчившись, на постели. Потом встал и при свечке принялся одеваться. Облачился в сюртук, который не надевал уже несколько лет, повязал галстук, подарок барона, поверх надел короткое, черное пальто с каракулевым воротником и манжетами, на голову водрузил тоже каракулевую круглую шапочку. Взяв в руки трость с костяным набалдашником, изображавшим женщину, спящую в вытянутой раковине, спустился вниз по лестнице. Внизу он задул свечу и закрыл за собою дверь. Запирать он ее не стал — ни к чему было. Дородан двинулся по улице. В лицо ему дул ветер, сея частый дождичек, мелькали и редкие снежинки, предвещая ранние заморозки. Воздух был сырой, тяжелый, и у старика, столько времени не выходившего из дому, перехватило дыхание. С трудом, неуверенно шел он по скользким камням в этот печальный и холодный осенний день. Вскоре старик выбился из сил. Он окликнул первого попавшегося на пути извозчика и по боковому, мало знакомому ему переулку выехал на улицу, где жил Урматеку. Здесь, отпустив извозчика, он поплелся пешком к дому своего врага. В глубине длинного и пустого двора за железными воротами Дородан сразу же узнал дом, о котором много слышал, но ни разу не побывал. В стене под звериной мордой торчала ручка. Старик подергал ее. Где-то вдалеке зазвякал звонок. Сразу же отозвалась глухим озлобленным лаем большая, сильная собака. Но никто не вышел к воротам, потому что в доме никого не было. Был день пресвятой Параскевы, когда все домашние отмечали именины свекрови. Кукоана Мица с утра нагрузила коляску всякой провизией и вместе со всеми слугами отправилась к свекрови, чтобы приготовить обед. В доме оставалась только парализованная кукоана Тинка, сидевшая у окна в комнате, когда-то принадлежавшей Лефтерикэ, и девчонка, что ухаживала за ней. Только хозяева уехали, девчонка сунула кусок старухе поесть, усадила ее у окна, чтобы той не было так скучно, а сама улепетнула в корчму за углом, где парень в зеленом фартуке щипал ее через стойку, плетя что-то про любовь, а она, краснея и опустив глаза, лущила семечки, черпая их из стоявшего рядом мешка. Дородан подождал и снова подергал за ручку — тот же собачий лай, та же пустота. Потом он постучал тростью в решетку и толкнул ворота. Оказалось, они не заперты. Дородан вошел и двинулся вдоль двора. В глубине двор был перегорожен низеньким, в пояс, заборчиком, отделявшим его от небольшого сада. Не успел Дородан распахнуть калитку, как что-то тяжелое и сильное ударило его так, что старик еле устоял на ногах. Опираясь на палку, он подался в сторону. Это была собака Урматеку по кличке Боеру, огромный пес иностранной породы, величиной с теленка, на высоких ногах, с квадратной головой, маленькими острыми ушами, широкой грудью и желтыми клыками чудовищной величины. Маленьким щенком взяли его у барона, и вырос он здесь, во дворе. Ударив старика, собака прильнула к земле, готовясь к второму прыжку. Белая клейкая пена капала из уголков собачьей пасти, лапы напряглись, словно натянутый лук. Дородан, увидев прильнувшего к земле пса, протянул руку и, прищелкивая пальцами, поманил его: «На собачка, на!» Человек и животное смотрели в глаза друг другу, потом собака прыгнула. Челюсти лязгнули, словно клещи, и, когда собака метнулась в сторону, рукав Дородана был распорот до самого плеча, рука обагрилась кровью, пальцы свело судорогой. Старик закричал в голос. Перехватив трость в другую руку, он замахнулся на собаку. На этот раз собака прыгнула ему прямо на грудь. Дородан повалился навзничь, ударившись затылком о камни. Боеру набросился на старика и стал рвать лицо, шею, плечи. Человек выл и орал от боли. Кукоана Тинка все это видела из своего окна. Когда Дородан еще входил в ворота, она тщетно пыталась подать ему знак, чтобы он был осторожнее. Она дергалась на своем стуле, встать с которого не могла, пытаясь здоровой рукой дотянуться до окна. Перекошенный от паралича рот издавал невнятное мычанье. И чем яростней собака набрасывалась на человека, тем больше волновалась у окна кукоана Тинка, будто и ее рвали острые когти. С ужасом и страхом смотрела больная старуха на распростертого на земле окровавленного человека, и ужас этот искажал здоровую половину ее лица. Один глаз ее готов был выскочить из орбиты, в то время как второй безразлично и мертво смотрел вниз, так же как опущенный уголок рта.

Скорчившийся, окровавленный, старик затих. Пес несколько раз обошел вокруг него, ткнулся носом в одежду, понюхал, пофыркал, тронул лапой. Потом уселся рядом с Дороданом и завыл. Он весь вытянулся, поднял свою окровавленную морду к небу, и из его чудовищной полураскрытой пасти с отвислыми губами вырвался протяжный вой. В конюшне после отъезда хозяев оставался только молодой и норовистый жеребчик, по прозвищу Туртурел. Слыша человеческие вопли и собачий вой, лошадь забилась в стойле. Она гремела цепью, наброшенной ей на шею, била копытами в деревянную перегородку.

Мало-помалу свечерело. Неверный осенний свет затухал, удлиняя мокрые тени.

По улице изредка громыхали повозки, спешили люди. Никому и дела не было, что происходит в глубине этого длинного, пустынного и печального двора, где собачий лай, удары лошадиных копыт и испуганная старушечья голова, трясущаяся наверху, в окне, — все по-своему сообщали о конце старого Иоакима Дородана.

Осенние сумерки сгустились быстро, и, когда хозяева вернулись домой, уже ничего не было видно. Однако на середине двора лошади начали храпеть и рваться в разные стороны. Собака уже не выла. Как только распахнулись ворота, она почуяла своих и, урча, бросилась им навстречу.

— Чего-то есть во дворе, — лошади не желают идти, хозяин! — проговорил кучер, еще раз дернув вожжи и хлестнув кнутом по лошадям.

— Черт вас всех подери! — отозвался из коляски Урматеку. — Им вожжа под хвост попала, а ты, дурак, не можешь их приструнить. Ладно, уже приехали.

Все вылезли из коляски и принялись вынимать из нее корзины с тарелками и пустые бутылки из-под вина. Урматеку, отяжелевший от обильной еды, не чаял, как добраться до постели, как вдруг раздался чей-то отчаянный крик:

— Человека собака загрызла! Мертвый у нас во дворе!

Отослав Амелику в дом, чтобы та ни на что не смотрела, кукоана Мица бросилась на крик. За ней не торопясь двинулся и Янку. Привалившись плечом к стене, он устало спросил, кто это там. Поспешно принесли фонарь. Человек, мокрый от непрерывно моросящего дождя, лежал съежившись, в пятнах запекшейся и свежей крови. На шее и на лице кровоточили раны. Он был обмякший и в беспамятстве. Когда фонарем осветили лицо, жена Урматеку тут же узнала его и закричала:

— Янку, ведь это же Дородан!

— Не может быть! — протрезвев, отозвался муж. — Чего ему делать у нас!

— Это по-твоему нечего, а у него было что! Пойди, посмотри сам!

Все слуги, столпившись вокруг, слушали, смотрели и ждали. Урматеку почувствовал, что придется ему подойти. Он подошел и наклонился, чтобы рассмотреть человека. Лицо у Дородана в ранах и кровоподтеках, глаза закрыты. Воротник у пальто оторван, галстук расползся, кольцо из слоновой кости, подарок барона, едва держалось на нем. Янку все понял, протянул руку, которая едва ли не дрожала, и сдернул кольцо. Он крепко сжимал его, пока не почувствовал себя лучше, потом положил в карман. Выпрямившись, Урматеку проговорил:

— Он это! Как случилось, что он к нам забрел? Ко мне, что ли, приходил?

Последние слова прошептал он еле слышно. Кукоана Мица заметила, что несчастный еще дышит. Она принялась кричать:

— Чего стали? Не видите, что он жив? Поднимайте скорее, кладите в коляску. Я сама отвезу его в больницу!

Сев в коляску с поднятым верхом, кукоана Мица положила голову раненого, которого поместили у ее ног, себе на колени. Она гладила его по лицу и вытирала кровь носовым платком. Когда выехали на улицу, она распорядилась, обратись к кучеру:

— Не гони быстро, Тудор, дорога плохая, трясти будет. Когда выедешь на хорошую мостовую, тогда погоняй, а то на руках может скончаться!

Покачиваясь в коляске, кукоана Мица мысленно перенеслась в тот мир, где нет ни людей, ни вещей.

Урматеку отправился к себе в кабинет, торопливо зажег лампу, потому что чувствовал, что без света не может, и тяжело опустился в кресло. Он видел кровь, видел почти что мертвеца (чего он всегда боялся!), и все это у себя во дворе, и причиной всего была его собственная собака, однако он не волновался. Он сидел спокойно и чувствовал себя уверенно, и даже ему самому это казалось странным. Внутри него вздрагивал и бился смех! Нахмурив брови, Янку подавил в себе желание рассмеяться и откашлялся, чтобы не ляпнуть случайно какой-нибудь глупости. Он сидел и удивлялся сам себе. Откровенно говоря, случившееся с Дороданом его не слишком и огорчило. По-человечески жалко, конечно, и только! Но отделаться от того, что произошло как гром среди ясного неба, вторглось в его жизнь, он все же не мог. Он бы мог и теперь растеряться, как это случалось с ним раньше, но неожиданно Янку почувствовал, что урок, преподанный ему Катушкой вечером после смерти Тудорикэ, пошел ему впрок. Перебрав мысленно все события и сведя все счеты, он решил, что никому и ничего не должен. А сама мысль о несчастных случаях укрепила Янку в той вере, какую питала кукоана Мица в его счастье и его судьбу. Беда и на этот раз обошла их стороной, не затронув никого из домашних. А то, что выпало на их долю, взяла в свои руки Мица, а она мастерица и с больными обходиться, и с мертвыми, и даже с духами! Так думал про себя Урматеку. Сунув руку в карман сюртука, он обнаружил кольцо из слоновой кости, подарок барона, сквозь которое Дородан лет сорок пропускал свой галстук. Теперь он мог рассмотреть его поближе! От времени кость пожелтела, выгравированная на ней корона почти стерлась. Урматеку усмехнулся, подбрасывая на ладони эту безделушку, которая, однако, всколыхнула в нем давние воспоминания. Сколько разных вещиц с такой короной накопилось у него с тех пор в доме, и дарил ему их барон в тяжелые минуты как другу, а вовсе не как слуге!

«Таков уж человек! — сказал он про себя. — Знать не знает, что его подтолкнет!»

Пустившись в воспоминания, Урматеку дошел до самой ранней юности. Он ни о чем не сожалел и, как ему представлялось, ни в чем не ошибался. «Да это и так видно», — думал он. Если бы он ошибся, то не имел бы того, что имеет. Поэтому он твердо верил: с кем бы ему ни приходилось враждовать в жизни, кто бы ни был с ним несогласен, все они были не правы. Так он вновь вернулся к Дородану, к которому не питал никакой ненависти, но и жалости тоже не испытывал. Мысленно Янку снова представил себе ужасное происшествие. Как-никак найдутся свидетели, что и он, и все его домашние бросились на помощь несчастному. Кто усомнится, что так оно и было? Никто! Разве он науськивал собаку, чтобы она искусала старика? Разве он приглашал Дородана к себе, да еще тогда, когда никого не было дома? Все было так ясно, так очевидно, что даже самый заклятый враг ни в чем не смог бы его обвинить. И все же Урматеку чувствовал: было тут и нечто такое, что находилось за гранью прощения и наказания. Все знали, что Дородана он не любил, все знали, что старик с тех пор, как зашла речь о переселении, писал и жаловался на Урматеку кому только мог. Вспомнил Янку и жалость, и милосердие барона, когда сам он предложил выселить старика из Бухареста. Конечно, все это были мелочи по сравнению с тем, что произошло. Но все же собака принадлежала ему и, кажется, никогда еще не бывала такой свирепой и дикой. Спокойствие Урматеку, которое, казалось, столь прочно защищено его невиновностью, поколебалось. Он смутно, но в то же время и настоятельно ощутил необходимость пожертвовать чем-то. И мысль его, порожденная беспокойством, остановилась на собаке, несмотря на ее неизменную преданность хозяину.

Урматеку медленно поднялся и вышел на крыльцо. На улице задул ветер, ночь была неприятная, темная, осенняя. Урматеку свистнул разок, другой и прислушался. Из глубины двора послышался топот лап по мокрым камням. Из темноты прямо на него бросилась веселая, беспечная собака. Янку позвал пса войти в дом и повел его к себе в кабинет. Боеру, ослепленный светом и счастливый оттого, что попал туда, куда входить ему запрещалось, следовал за хозяином. В кабинете Боеру забегал от радости как безумный, затеребил ковер, чуть не опрокинул столик, так что Урматеку пришлось на него прикрикнуть. Утихомирившись, пес лег, вытянув лапы и тяжело дыша после беготни. Он внимательно смотрел на хозяина, словно ждал от него приказаний. Урматеку хотел было его приласкать, но тут же отдернул руку. Глубоко вздохнув, он направился в темную каморку.

С тех пор, как он взял на себя управление боярскими поместьями и вынужден был путешествовать по деревням, он хранил в этой комнатушке свои дорожные костюмы. Со свойственной ему аккуратностью и щегольством Янку сшил себе несколько серых костюмов, которые носил с красными сапогами и легкой шляпой, сплетенной из рисовой соломки. Во всех имениях и по всем деревням узнавали его по этому наряду, который всем казался куда более красивым, чем даже костюм барона Барбу, который в свои редкие поездки по имениям отправлялся в привычном городском платье, иначе говоря, в длинном черном сюртуке. Зная, что должен он побывать и в лесу и в поле, Янку перепоясывался патронташем и вешал на плечо охотничье ружье.

Ружье тоже было подарком старого барона — прекрасное английское ружье с выгравированным на бронзовой золоченой пластинке дворянским гербом — короной. Янку возил его с собой как талисман, но пользоваться не любил. Объезжая в коляске или на телеге поместья, он всегда держал на коленях ружье, как держал трость, когда ездил в пролетке по Бухаресту. Стрелял же он чрезвычайно редко, разве что по дереву на обочине дороги, где чирикали воробьи. А чтобы сопровождающий его староста не заметил, что он не умеет стрелять как следует, наставлял ружье, заряженное дробью, на середину дерева и спускал курок. Несколько птичек падало обязательно, и гордый Янку Урматеку посылал деревенских ребятишек подбирать дичь, а потом дарил ее им же. Вот и теперь он взял ружье, зарядил крупной дробью и вернулся в кабинет. Боеру лежал на ковре, вытянув морду. При виде хозяина он замахал хвостом. Раздумывая, Урматеку постоял несколько секунд неподвижно, положив ружье на сгиб левой руки. Потом, тяжело переступив с ноги на ногу, опустил его и зашагал через весь дом, в дальнюю комнату, где жили слуги. Разбудил старика-дворника и позвал его с собой. Он не стал звонить, чтобы никто не узнал, на что он решился. Вернувшись в кабинет, Урматеку почувствовал такую усталость, словно ходил несколько часов подряд.

— Послушай, Тома! Ты человек надежный или как? — спросил он полусонного, полуодетого дворника, который стоял в почтительной позе, но мало чего понимал.

— Воистину так, боярин!

— А если так, то возьми Боеру, найди извозчика и отвези его куда-нибудь, чем дальше, тем лучше. Увези за город, найди какой-нибудь пустырь и выпусти его. Не захочет уходить, бей ногами! А сам на извозчика и гони во всю мочь до дому! Договорились?!

Тома, с трудом сообразив, чего от него хотят, перепугался. Он сам растил пса и был к нему привязан. Он начал бормотать что-то, защищая собаку.

— Будто он знал чего, будто он хотел этого?

Урматеку было приятно, что Тома на стороне пса.

— Молодец! У тебя добрая душа! — воскликнул он и хлопнул дворника по плечу. — Ну, а теперь бери собаку и поезжай!

Выдав Томе деньги на извозчика, Урматеку поддал ногой под зад собаке и вздохнул:

— Будь ты неладна, псина злосчастная! — и вдруг закричал, испугав дворника: — Забирай ее и вон отсюда!

Собака съежилась и поджала хвост, не понимая, за что же бьет хозяин. Тома позвал ее, и она послушно пошла за ним. Напрягая слух, Урматеку прислушивался до тех пор, пока не лязгнула железная калитка. Он скрипнул зубами и долго еще вслушивался в тишину и, вслушиваясь, незаметно заснул, сидя в кресле.

На другой день из больницы известили, что Дородан умер. Урматеку, подумав немного, решил, что это к лучшему. Он решил также послать кого-нибудь к старому барону, чтобы сообщить на словах о случившемся и сказать, что когда он явится сам, то все объяснит. Но в этом не было никакой необходимости, потому что племянница Дородана, простоявшая целую ночь у дверей больницы, как только узнала о смерти дядюшки, тут же бросилась в дом к барону с плачем и причитаниями. Простоволосая, нечесаная, сидела она на кухне, плакала и проклинала Урматеку, а вокруг стояли слуги. Она действительно любила старика, единственную свою опору в жизни. И теперь она оплакивала и его и себя, не забывая при этом всячески поносить управляющего. Из дома Барбу злые языки донесли эту весть со всяческими прибавлениями и предположениями до дома домницы Наталии. И в том и в другом доме поднялся шум и переполох.

Когда около полудня Янку, как обычно, явился повидаться с хозяином, двери перед ним открывались неохотно, почтительности в приветствиях было меньше, потому как каждый лакей и горничная и без всякой подсказки видели совершенное Урматеку злодеяние настолько ясно, что и барон его не мог простить, И все по характеру своему и разумению припоминали страшные кары, постигавшие слуг.

Янку уже с порога все это почувствовал, и так ему захотелось обругать всех разом и надавать пощечин, но он сдержался, готовясь к встрече с бароном. Уверенным шагом подошел он к комнате, где его обычно принимали. Из-за тяжелой бархатной занавеси, загораживающей проем за дверью, слышалось монотонное бормотанье, словно кто-то читал вслух или учил наизусть стихи. Когда Урматеку отодвинул занавес, барон замолчал и прикрыл ладонью наполовину исписанный лист бумаги. Его глаза, по-прежнему добрые и ясные, искали что-то на столе, перебегая с предмета на предмет. Слабым, прерывистым голосом он ответил на приветствие управляющего. И Урматеку тут же приступил к рассказу злосчастной истории со стариком, но только того, что было ему доподлинно известно. А что было до этого и почему Дородан явился к нему, этого он не знал! Барон Барбу слушал его, опустив глаза, и время от времени вздыхал. Наконец он сказал:

— Все это так! Но почему он все-таки пришел к тебе, Янку?

И пристально посмотрел на своего поверенного в делах, который вынес этот вопрошающий взгляд, хотя не отвести глаза стоило ему больших усилий. В эту секунда барон был сильнее Янку. Урматеку почувствовал, что ему во что бы то ни стало нужно разорвать кольцо сомкнувшихся вокруг него подозрений. Пытаясь оградить себя от этой опасной, поднимающейся против него силы, он отступил в сторону и, не попросив разрешения, закурил сигару. Затянувшись несколько раз, он успокоился. И, вытащив из-под стула Фантоке, взял его на руки и спросил проникновенным голосом, словно собирался начать длинный рассказ:

— Как бы вы, ваша милость, — убили собаку, если бы потребовалось ее убить?

Барон в полном недоумении взглянул на него. Урматеку, щекоча собачке шею, продолжал:

— Я свою застрелил. Застрелил, потому что хотел рассчитаться за то несчастье, какое навлекла она на наши головы!

Урматеку стоял, глядя куда-то в пустоту, словно перед глазами его застыла эта ужасная картина.

— Как? Ты убил свою собаку? — спросил барон, — И у тебя хватило на это сил?

— Да, ваша милость!

— Представляю, что ты пережил! — Голос хозяина изменился, стал мягким, сочувствующим.

Услышав его, Урматеку понял, что победил. И поспешно принялся рассказывать все в подробностях. Он нарисовал ужасную сцену возвращения, рассказал, как жена его бросилась помогать Дородану, описал ту боль, которая охватила его, чувство ответственности перед людьми и тяжкие размышления, прежде чем он принял решение. Он рассказал про любовь, которую он питал к Боеру, не забыв вплести в этот рассказ и упоминание о том, что собака была подарком барона. Не забыл он поговорить и о том, какую радость доставляют ему домашние животные, о верности и преданности собак и о том, что все эти чувства внушили ему доброта и пример самого барона. Потом голос его задрожал, он добрался до кульминации: за гибель Дородана собака должна расплатиться! Куконул Барбу содрогнулся. А Урматеку видел себя уже с ружьем в руках, звал Боеру и спускался с ним в подвал.

— Собака словно предчувствовала конец, — повествовал Янку. — Металась, скулила. Ей было страшно, и она пыталась спрятаться. Ее нужно было ловить, словно она была лесной дичью. Я чувствовал, если это не совершится сейчас, силы меня покинут. Наконец я загнал ее между бочками. Поняв, что я задумал плохое, она попыталась защищаться: оскалила зубы и приготовилась к прыжку. Вот тогда я и представил себе бедного Дородана, как он упал, а его рвут и рвут эти клыки. Без сожаления и без боли, будто торопясь на помощь несчастному человеку, я шагнул вперед и выстрелил. Окровавленный Боеру ткнулся мордой в землю!

Разгоряченный собственным рассказом Урматеку и сам пристально поглядел на барона. Да, ему вновь удалось взять над ним верх. Барон, в смятении от рассказа Янку, уже и думать забыл о Дородане, восхищаясь и робея перед Урматеку. Не говоря ни слова, барон Барбу почти выхватил Фантоке из объятий рассказчика. Прижав собачонку к груди, он принялся целовать ее и ласкать, словно спас от рук человека, который способен был убить и ее. Янку молчал, будто после исповеди. Барон Барбу глубоко вздохнул. Доказательство невинности Янку было для него неоспоримым. Взяв со стола исписанный листок, он добавил еще несколько слов и протянул его Янку:

— Напечатай в широкой черной рамке и разошли по всему городу. Барон Барбу и его близкие (я и тебя туда вписал) извещают о смерти верного слуги и скорбят… — И, выражая то же доверие, что и прежде, барон хлопнул Янку по плечу и дружески шепнул: — Не забудь, Янку, приди пораньше, вместе пойдем на похороны!

Пэуна сновала по взбудораженному дому, прислушивалась к перешептываниям слуг. Янку уже уходил, когда она бросилась к нему в большой прихожей, где поджидала его в уголке, и прошептала:

— Берегись! Все против тебя!

Янку показал ей бумажку: в списке рядом с именем барона стояла его фамилия.

Женщина улыбнулась, сказав: «Вот и хорошо!», и исчезла.

На кухне стоял невероятный шум: каждый на свой лад рассказывал, чем кончится история с Янку.

Пэуна, молча все это выслушав, высказала свое мнение последней:

— Если на похоронах барон с господином Янку не будут стоять рядышком, не зовите меня больше Пэуной.

Все ошеломленно смолкли. Эта здравая мысль никак не могла поместиться в их скудных умишках.

Как и Лефтерикэ, Урматеку прислал Дородану венок из бисера, а в день похорон в назначенный час рядом с бароном прошел через кладбищенские ворота. Пораженные слуги и мелкие служащие почтительно расступились перед ними. Но и этого Урматеку было мало. Из всех тем, на какие он мог бы поговорить с бароном, он избрал новости, касающиеся Буби, чувствуя, что об этом можно говорить и на кладбище, не вызывая ни недовольства, ни подозрений. И он не ошибся. Старый хозяин слушал и смотрел на него так, что со стороны они казались двумя важными господами, занятыми делами и по-дружески обменивающимися мыслями, недоступными другим. Это и нужно было Урматеку! Пройдя мимо могильной ямы, они вошли в церковь, где уже началось отпевание. Янку смешался с толпой позади барона, чтобы не глядеть на покойника, и вдобавок он как бы подчеркивал свое почтительное отношение к хозяину. Того, что они рядом шли по кладбищу, ему было вполне достаточно.

На похоронах были почти все, с кем так или иначе связала его жизнь. На другой стороне, почти возле могилы, стоял Буби, которого вызвала депешей Катушка. Увидев отца, он почтительно поклонился. Еще дальше, под липой, стояла и сама Катушка, а рядом, прячась за дерево, Гунэ Ликуряну, который время от времени, когда никто не смотрел в их сторону, будто случайно касался ее талии. Еще дальше, чтобы не встречаться глазами и не здороваться, стояли кукоана Мица и Амелика. Перед собою, словно детей, они поставили Мили и Мали. Иванчиу стоял один, совсем в стороне, а Швайкерт смотрел в вырытую яму. Около могилы Дородана билась, причитая, его племянница. Заливаясь плачем, она кричала:

— Собаки тебя убили, дядюшка, собаки!

Старый барон при этом чувствовал что-то вроде смущения, но вызвано оно было скорее желанием покоя и благопристойности, нежели сочувствием или болью. Поэтому, поглядывая на причитающую в голос женщину и пожимая плечами, он отыскивал глазами Урматеку, словно беря его в свидетели, насколько причитания эти бессмысленны, а возможно, и неуместны. Янку, напустив на себя печальный вид, смотрел куда-то вдаль, поверх могил. Однако тайком он косился на всех остальных, пытаясь угадать, что они думают. Чаще всего он посматривал на Иванчиу, но тусклый взгляд его мутно-серых глаз ничего определенного не выражал. Ощутил он на себе и злобный взгляд Катушки и понял, что, хоть он и заткнул рты всей домашней шушере, мелкоте, самая злая клевета, не нуждающаяся ни в доказательствах, ни в основаниях, еще жива.

Когда они уходили с кладбища, Иванчиу поймал его на дорожке между двух могил.

— Послушай, Янку, подходит срок выплаты заклада. Делай как знаешь, но денежки мне верни. Я из компании хочу выйти!

Янку остановился и почти что рявкнул:

— Завтра тебе отдать?

Иванчиу растерялся. Неповоротливый ум его заподозрил какой-то подвох. И едва слышно он пробормотал:

— Завтра не надо, только в срок…

Урматеку, не говоря ни слова, повернулся к нему спиной, что не помешало Иванчиу через два дня вновь, как обычно, явиться к нему на обед.

Перед воротами кладбища стояла коляска домницы Наталии, которая хотя и не приехала сама, но прислала цветы. Только Янку помог барону сесть в нее и сам уже поставил ногу на подножку, как что-то бросилось на него и чуть не сшибло с ног. Это был Боеру. Голодный, грязный, он был в восторге, что наконец нашел хозяина, растрогав и барона и Янку своей тяжеловесной радостью. Янку, однако, похолодел, а барон, спрятав поскорее за пазуху дрожавшего Фантоке и поглаживая его, неопределенно улыбался и сказал своему спутнику:

— Видно, Янку, и про то, и про это наплел ты мне всяких небылиц! — и указал ему место рядом с собой.

Урматеку подумал, не будь предполагаемым мертвецом собака, при всей доброте старика барона так легко бы ему не отделаться.

Боеру свернулся у их ног, и коляска покатила под цоканье копыт черных рысаков, оставляя позади себя последний день пребывания на земле терзавшегося волнениями и исполненного веры Иоакима Дородана.

XI

Одним из бесчисленных крестников Урматеку и кукоаны Мицы был Манолаке Тыркэ. Женив его и кое-чему научив, Янку определил Манолаке в писари. Был он худой, маленький и на вид куда старше своих лет. Никто другой не сумел бы так быстро испачкать свой костюм и рубашку, как Манолаке, к полному отчаянию своей жены, Лизаветы, которая знала, что и в воскресенье, если одеть его по-праздничному, манжеты на рукавах у него будут черными, грудь рубашки в пятнах, а сам он ни дать ни взять будто побывал в выгребной яме. Однако человеком Тыркэ был трудолюбивым, а по характеру молчун. Дни напролет, не проронив ни слова, мог он терпеливо снимать копию за копией, кривя в улыбке уголок рта и прерывая работу лишь изредка, чтобы помахать в воздухе правой рукой, пошевелить пальцами и подуть на них. Это был единственный жест, на который он отваживался, и, сам того не замечая, махал рукой и дома, и за столом, и в гостях, где целый вечер сидел неподвижно в уголке, словно жук, сложив руки на впалом животе и опустив бороду на грудь.

Тыркэ слушался Янку, но на свой манер: все, что ни говорил ему управляющий, он делал, но не спеша и безо всякого рвения, и это не нравилось Урматеку. Ему казалось, что в молчаливости, с какой Тыркэ делает свое дело, кроется сомнение и недоверие. В свое время Тыркэ и Лефтерикэ были большими приятелями, и в них обоих Урматеку чувствовал эту едва ощутимую недоверчивость. В крупных делах он его никогда не испытывал, но для пущей в нем уверенности крестный отец имел от крестника несколько мелких векселей и предполагаемую признательность.

Как-то в субботу, после полудня, Янку вызвал к себе Манолаке Тыркэ. Долго пришлось тому просидеть в ожидании в столовой. Здесь он вел разговоры с женщинами, здесь его угощала кукоана Мица: принесла ему ножку холодной курицы, брынзы, яблок, поставила даже бутылку красного вина и угостила сигаретами. Тыркэ все принимал спокойно, ел, пил, курил, отвечал на вопросы и выслушивал советы кукоаны Мицы с набитым ртом, вытягивая между тарелок правую руку и шевеля пальцами, словно цепко за что-то хватаясь и говоря: «Целую руку, крестный, так я сделал или не так!»

Как только он замолкал, в уголке рта его тут же появлялась ухмылка. Только к вечеру Янку наконец позвал его к себе в кабинет.

— А ну давай посмотрим, Манолаке, как мы обставим продажу, ведь за этим я тебя и вызвал! Давай доставай все данные!

Тыркэ пошарил по карманам сюртука и извлек кусок грязной бумажки, исписанной карандашом.

— Что это такое? — спросил Урматеку.

— Данные, крестный! — отвечал простодушно Тыркэ.

— Это? Вместо того, чтобы принести мне папку с делом, ты суешь мне этот обрывок?!

— Дело не разрешается.

— Что не разрешается?

— Не разрешается выносить из архива.

— Даже ради меня?

— Даже ради вас.

— Дурак, вот ты кто! — выругался растерявшийся Урматеку.

Тыркэ, привыкший к крепким выражениям своего крестного отца, пожал плечами, словно хотел сказать: «Ну и что?», и замолчал. В ожидании, не произойдет ли чего-нибудь еще, он выковыривал языком застрявшее у него в гнилом зубе семечко от яблока, и всерьез занялся им. Сперва покатал во рту, потом раскусил. Во рту стало горько и душисто. Тыркэ это понравилось. Он разжевал семечко и улыбнулся. Урматеку, не желая терять времени даром, решил все-таки поработать. Он знал, что срок выплаты приближается, и знал, что Иванчиу больше не пожелает ждать. Он считал, что дело с фабрикой уже достаточно запуталось, что старому барону все это уже надоело, да и сам он хотел бы видеть конец пути, на который вступил давным-давно. Поэтому он решил тщательно проверить все цифры, чтобы Тыркэ чего-нибудь не напутал.

— Сколько погонов земли числится там, Манолаке? — спросил Янку. — Все сосчитал, до вершка?

— Одна тысяча пятьсот пахотной земли…

— Хорошо! Бери бумагу и пиши: восемьсот погонов.

— А почему? — переспросил Тыркэ с непонимающим видом.

— Потом узнаешь! Помалкивай и пиши! — цыкнул на него Янку.

Писарь согнул дугою правую руку над головой, пошевелил пальцами, потом взял ручку и записал то, что было ему сказано.

— Про выгоны что там говорится?

— Четыреста погонов!

— Хорошо. Пиши луга, а сколько погонов — не пиши. Пруды есть?

— Есть.

— Пропускай пруды. А что с именьем?

— Сам дом уже старый, а все надворные постройки совсем новые.

— Тогда оставь только дом, а постройки опусти. Ну, вроде бы все! Не так ли? Ну-ка, покажи.

Урматеку взял записи и перечитал их еще раз. Потом, довольный, бросил бумажку на Стол.

— Вот это и есть настоящее поместье Бэлэшоень, Манолаке, которое заложено за четыреста тысяч лей. Деньги не шуточные, парень! Такую вот опись ты мне и составь. Для этого я тебя и вызывал!

Видно было, что Манолаке смутился, что он хочет что-то сказать, но не решается. Он закашлялся и, вытянув правую руку, шевелил пальцами. Урматеку долго смотрел на него, словно пытаясь понять, о чем бы это он может думать. Тыркэ наконец прошептал:

— А как же осмотр, крестный? Осмотр имения на месте расположения.

— Какой еще осмотр? Место расположения — здесь и есть, чудак-человек! — решительно проговорил Урматеку.

Но Тыркэ не поверил. Заметив это, Урматеку раздражился:

— Ну, что еще? Чего тебе надо? Чем недоволен?

На это Тыркэ, с трудом шевеля губами, но очень решительно ответил:

— Не чистое это дело, крестный!

— Что, что? Что ты сказал? — заорал Урматеку. — Почитай за счастье, что ты мой крестник, да к тому же дурак, а то бы я тебя выплюнул, не жуя!

Но не знать, что подозрение Тыркэ всего в двух шагах от истины, Янку не мог, поэтому он изменил тон и спросил почти что с участием:

— Ну, чего же тут нечистого?

— Не сходится закладная с тем, что на месте расположения. Там больше!

Урматеку громко и натужно расхохотался.

— Будь ты неладен, Манолаке! — насмешливо воскликнул он. — Вот сейчас это дело самое что ни на есть чистое! Такое оно и есть, это поместье, и ничуть не больше! Тогда, в закладной, увеличили его, и были на то причины. Это там размеры неверные. А по закладной, ты что, в доле состоишь? Или составлял ее? Нет! Закладная уже дело прошлое, раз деньги по ней получены. А теперь все, что ты напишешь, будет по правде, как оно есть на земле. Уж если я этого не знаю, то кто тогда знает? Все имущество боярина я как свои пять пальцев знаю!

Манолаке все вроде понимал и все-таки не понимал. Урматеку почувствовал это и продолжал:

— Да пойми же, наконец! Барону Барбу нужны были деньги. А я у него доверенное лицо. И вот, чтобы ростовщик дал побольше денег (Тыркэ знать не знал, что четверть денег, выданных под залог, принадлежали Янку, только шли они под чужим именем), я и увеличил имение. А ростовщик — он что, будет ездить да смотреть? Он и не смотрел, дал деньги, и все. А это означает, что он полностью согласен с тем, что написано. Делал я это для барской пользы, а потому нечистого тут быть не может. Никто внакладе не остался. Понял? А теперь, раз ты тут замешался и все бумаги проходят через твои руки, я и хочу, чтобы все было оформлено честь по чести, недаром же ты мой крестник, и я тебя люблю!

До чего часто случайно брошенное слово звучит куда больше, чем обдуманное.

Манолаке Тыркэ еще никто и никогда не говорил, что любит его. Даже его собственная жена. А тут он вдруг почувствовал, как что-то шевельнулось у него в груди, ощутил, что ему следует радоваться, но не знал, как радоваться и, собственно говоря, чему. Но после того, как на какой-то миг душа его всколыхнулась, он понял, что теперь, когда его любят, жить можно в покое и безмятежности, потому что тот, кто любит тебя (вот хоть как сейчас с ним), говорит с тобой откровенно, без утайки, чтобы уладить все твои трудности. И эта нежданно выпавшая на его долю любовь дала ему то, чего у него не было никогда в жизни — надежное пристанище возле человека более умного и, самое главное, более снисходительного, чем даже жена.

Обычно, стоило приключиться чему-то, Манолаке Тыркэ оставался один на один и со своими желаниями, и со своими мыслями. И разбирался он со всем молчаливо и незаметно, между двумя папиросами, устремив невидящий взгляд на стопку копий. Теперь же ему казалось, что Урматеку не говорил, а шествовал и вел его за собой. Урматеку шел сквозь чащу опасных, запутанных дел, раздвигая ее руками и расчищая Тыркэ дорогу. Все перед Урматеку склонялось ниц, и открывался ровный и гладкий путь, по которому ступал Манолаке. Все было прекрасно, честно, ясно и точно. Впервые в жизни Манолаке, вдохновленный просьбой своего крестного отца, написал, а потом еще раз более четко и более тщательно переписал новые цифры. Они не пугали больше Тыркэ, он как бы сдружился с ними, и ему хотелось видеть их вокруг себя размноженными в огромном количестве копий. Урматеку смотрел на него и не говорил ни слова.

Когда Тыркэ ушел, улыбаясь все той же светлой кривоватой улыбкой, его крестный отец был полностью в нем уверен.

Для многих жизненных перипетий самым важным бывает время, когда вызревает нужная мысль или состояние души, которые и определяют решение, какое принимает человек. Все сложности, что досаждают тебе, нужно постараться позабыть, хотя бы ненадолго, чтобы в один прекрасный момент, когда ты о них вспомнишь, они показались тебе разрешимыми и несложными, словно кто-то потрудился над ними, прояснил и упростил. И последующие обстоятельства послушно и кротко подчинятся внезапно пришедшему к тебе решению. Но вовсе не потому, что эти обстоятельства будут мелкие и незначительные, а потому, что человек и его воля сильнее всяких обстоятельств!

Это Янку Урматеку познал на собственном жизненном опыте и чувствовал, как говорится, нутром. Задумавшись, как он это делает и почему, он не знал, что ответить. Но знал, что наступает время — и он сбрасывает со своих плеч любую тяжесть и вынуждает потесниться любые дела, любых людей и любые обстоятельства. Эту свою способность он почитал самой главной в жизни, смотрел как на особый «дар», гордился ею и твердо на нее полагался!..

Вот и теперь в несколько дней он должен был осуществить все, что задумал, но не просто так, а заручившись согласием всех остальных.

Начало было положено разговором с Манолаке Тыркэ. За ним на очереди был ростовщик Лефтер.

Никогда, даже в раннем детстве, не доводилось Амелике навещать меняльную лавку Лефтера сразу с матерью и отцом вместе. Однако Урматеку так пожелал и распорядился ехать не в собственном экипаже, а на извозчике, потом же идти пешком. Старый Лефтер, конечно, знал, что у них есть собственная коляска, но мозолить ею глаза сейчас не стоило. Меняла, как обычно, увел их всех за зеленую занавеску, уселся и приготовился слушать. Сначала говорила Мица. Потом говорил Янку.

Они явились занять денег, но не ради себя, а ради Амелики, «через это» они могли бы разом очутиться «там», где, по их понятиям, Амелике и должно быть. Старику для вящей убедительности, а дочке в назидание Янку рассказал, с каким трудом береглась каждая копейка и одна к другой складывалась, увеличивая состояние. Предназначая в приданое Амелике поместье Бэлэшоень (девушка вопросительно взглянула на мать, и та утвердительно кивнула головой), Янку просил всего-навсего двести тысяч леев, отдавая господину Лефтеру под залог свой дом. Расчеты Янку были не так уж сложны: сто тысяч леев принадлежали ему самому, другие же сто тысяч леев от ростовщика, за которые пришлось поручиться Янку, чтобы не волновать старика барона, дали Иванчиу и Фриц. Теперь же он брал у господина Лефтера двести тысяч, чтобы вернуть деньги Фрицу и Иванчиу. Объяснить эту нехитрую сделку Урматеку старался как можно туманнее и витиеватее.

Посему, мол, он и желает обеспечить свой долг двумя видами обязательств: залогом и векселем. И это, конечно же, произвело впечатление на старого Лефтера, которого так хорошо знал Янку. При том, что за свою жизнь господин Лефтер заключил множество хитроумнейших сделок, особое уважение он питал к переходу значительных денежных сумм совершенно неощутимо, только лишь с помощью счетов и бумаг. Сам он до сих пор не решался на что-либо подобное. Его богатство множилось на глазах. Вещи, отданные в заклад, сразу же попадали в его руки, хотя пока не истекал срок, указанный в расписке, и числились собственностью другого. Но наступал день, вещь для должника умирала и увеличивала собой груду сокровищ ростовщика. Дома, виноградники, землю он тоже всегда покупал за наличные деньги, без продленных сроков и оговоренных прав. Несколько минут он отсчитывал деньги и получал дом. И дом и деньги были зримы, конкретны и вещественны. Только так и никак иначе поступал господин Лефтер всю свою жизнь, но и ему хотелось попробовать, что такое эти новые банковские операции, когда мало что видно, но много что делается.

Он бы давно уже попробовал, да не питал доверия к партнерам. Впервые он решился на подобную сделку благодаря Янку: отдал деньги и получил расписку. Лефтеру казалось, что он выбросил деньги на ветер. И пошел он на это только ради семейной чести, не сомневаясь, что деньги все равно потеряны. И был несказанно удивлен, когда снова повстречался с этими и на этот раз снова невидимыми деньгами. Вдобавок ему предлагали еще одну, и куда более сложную, операцию. И ему не хотелось говорить нет! Мало-помалу у него стал обнаруживаться вкус к подобным сделкам. Однако во всей этой истории чувствовалось что-то опасное. Не было ничего твердого, верного. Лефтер задумался, пытаясь понять, что же его смущает? И сообразил, что в этой сделке не участвует имущество барона, самое надежное обеспечение всех прочих операций. И, не давая прямого ответа, Лефтер как бы нехотя произнес:

— Жаль, что барон Барбу с нами не участвует.

Урматеку ждал этого. И сразу понял, из-за чего беспокоится Лефтер.

— Так чего же вам не хватает? — спросил он. — Имущества его или баронства?

Старый Лефтер удивился, что его заботу о деньгах истолковали как-то иначе. Воспользовавшись минутой растерянности, Урматеку ринулся в наступление:

— А когда вы его поместье брали под заклад, тоже, помню, все раздумывали и опасались: так что дело не в имуществе, а…

Тут Янку остановился, закурил сигару, поудобней уселся на стуле и локтем оперся о стол, чтобы можно было стряхивать пепел, и все это с самым решительным выражением лица. Кукоана Мица, чувствуя, — сейчас произойдет что-то важное, — сложила руки на коленях и пристально разглядывала их. Амелика, никогда не ощущавшая важности момента, пусть даже речь шла о ее собственном будущем, по-прежнему блуждала взглядом по сторонам.

— Я, можно сказать, нахожусь, сударь, с вами в родстве, поскольку жена моя и моя дочь происходят из ваших кровей, — начал издалека Урматеку. — Это все мы прекрасно знаем. Хорошо! Случилось так, что на моем пути повстречался чрезвычайно порядочный человек, вдобавок богач и аристократ. Не мало он мне благодетельствовал, но и я трудился изо всех сил, так что теперь мы с ним стоим почти что вровень. Правильно я говорю?

Старый Лефтер, соглашаясь, молча кивнул.

— Состояние есть у меня и у него, слуги, и у меня и у него есть и хозяйство, только у меня лучше, потому как ведет его Мица, а она из достойной семьи и обучена вести дом строго и без транжирства.

Господин Лефтер, весьма чувствительный в вопросах родства, удовлетворенно усмехнулся. Амелика, которую эти слова удивили, взглянула на отца с недоумением. Кукоана Мица благодарно вздохнула.

— А если это так, — продолжал Янку, — и не колдовство, а труд и разумение помогают человеку чего-то достичь в жизни, то — вот вам доказательство, что я худо-бедно, но в люди выбился. Так почему бы теперь мне не заиметь землю, раз есть земля и у барона? Что? Земля не пожелает быть моей? Вот увидите, как еще пожелает! А будет у нас земля, и уважения у нас будет не меньше, чем у барона Барбу! Земля, как ее ни получи, всегда земля. Знаю, вы можете сказать, что нам все равно за ним не угнаться, только не по богатству, а по знаниям. Что ж, вы правы! Но на книги у него было время, потому что у отца его и деда была куча денег! Когда будет и у нас столько же, тогда и о книгах поговорим. Дайте мне деньги, а об остальном я и сам позабочусь!

Старик не мог взять в толк, о чем тут идет речь. А Урматеку, упоенный своей речью, продолжал:

— Я накопил добро и передаю его Амелике, пусть она умножит его и передаст своим детям! Потому что нажитое добро — это как-никак свобода от забот и тягот!

Растроганный Янку подошел к дочери, обнял и поцеловал в обе щеки. Амелика невольно утерлась.

— Посмотрите, сударь, вот кто будет с ними одной жизнью жить! Наша барышня! Все, что надобно знать, она знает и лицом не ударит в грязь!

Ростовщик покраснел от удовольствия, потупился и рассыпался дробным смешком.

— Амелика, доченька моя! — воскликнул Урматеку. — От моей и от твоей крови она! Ради процветания рода должен ты дать мне денег, боярин Лефтер!

Урматеку замолчал.

Молчал и Лефтер. Кукоана Мица чувствовала, как внутри у нее перекатываются ледяные камни. Даже Амелика, очнувшаяся от своего обычного безразличия, переводила взгляд с отца на Лефтера. Ростовщик, склонив голову, ни на кого не смотрел. Глаза его были прищурены, и смотрел он, казалось, внутрь себя. Сказать Урматеку было больше нечего. Он подождал минутку и, решительно, как всегда, когда хотел окончательно прояснить важную ситуацию, распорядился:

— Пошли! — и поднялся.

Женщины встали вслед за ним. Сидеть остался один старик Лефтер. Казалось, что он задремал на своем стуле. В тишине снова прозвучал громкий голос Янку:

— Так дашь или не дашь денег, боярин?

Старый Лефтер медленно поднимал голову. Взгляд его, обычно уклончивый и холодный, был сейчас добрым и искренним.

В глубине его теплился не то вопрос, не то мольба. Поднимаясь все выше, взгляд достиг лица Урматеку. Потом старик повернул голову и посмотрел на кукоану Мицу, на Амелику. И наконец улыбнулся.

Он был согласен, только не решался высказать это!

Теперь Янку нужно было знать, что же все-таки писал барон Барбу в то утро, когда заговорил о земле, помнит ли он еще о дарственной и, самое главное, по-прежнему ли к нему расположен. В том, что барон благоволит к нему, он до поры до времени не сомневался. Тому было много доказательств: и Лефтерикэ, и Дородан, и Буби. Но после злосчастной смерти старика и всей этой истории с собакой… И хотя барон был сама снисходительность, Урматеку точно не знал, к нему ли самому или только к собаке. После похорон они так ни разу и не виделись. У Янку не было особого желания предстать пред гневные очи барона. Он ждал, когда у барона появится в нем нужда. Но истекал срок закладной, и выходило, что у Урматеку у первого возникала нужда в бароне. Обстановка была не из благоприятных. И Пэуна ничем не могла ему помочь. В последнее время домница Наталия ни за чем не посылала к барону Барбу, и он, как это частенько случалось, совсем забыл про нее. Так что и Пэуна не знала, в каком он настроении.

Но два обстоятельства успокаивали Янку в эти тревожные дни: первое — барон так и не помирился с Буби, несмотря даже на смерть Дородана; и второе — что Урматеку считал себя единственным серьезным покупателем имения, избавителем барона от публичных торгов, а значит, его благодетелем, хочет этого старик или нет! Так что Янку добивался теперь лишь исполнения некоторых формальностей, связанных с покупкой имения, но необходимых ему не для того, чтобы войти во владение имуществом, а чтобы, обладая им, войти в другое общество.

При встрече барон был необыкновенно молчалив, предоставив говорить своему управляющему. Янку красочно обрисовал положение: кредитор, который для барона существовал в единственном лице — и был известен только по имени — господин Лефтер! — не желает больше ждать; деньги, вложенные в фабрику, потеряны навсегда (имя Буби Урматеку заменил словом «предприятие», мимоходом указав на его несостоятельность); всех доходов едва-едва хватит на то, чтобы расплатиться с долгами и покрыть нужды на содержание домов барона и домницы Наталии. Потом он поговорил немного и о себе, о своих неусыпных трудах и преданности барону; о своих отцовских чувствах и о мечте видеть Амелику выше и лучше себя самого; о своей признательности барону за неизменную доброту, под конец сказав и о недвижимости, владеть которой он достоин, не преминув напомнить барону о дарственной. После чего он выспренне заговорил о надежности землевладения, повторяя, что безделушки, сколь бы ни были они многочисленны и драгоценны, хрупки и неосновательны. Что же касается денег, необходимых для выкупа закладной, то Урматеку поклялся, что влез по горло в долги, по гроб жизни связав себя по рукам и ногам. Говорил он долго, то быстро, то медленно, то почтительно стоя перед бароном, то большими шагами меряя комнату; как свой человек в доме, брал в руки безделушки и переставлял их с места на место, закуривал сигару и пускал дым кольцами вверх или вниз, смотря по тому, чувствовал он надежду или неуверенность. Отстаивая свои кровные интересы, Урматеку чего только не делал: воздевал руки вверх и простирал их вперед, сплетал пальцы и сжимал кулаки. Он смотрел искоса и холодно сверкал глазами, слова его то тонули во вздохах, то звучали отрывисто и повелительно. Если бы было кому все это строго взвесить и оценить (а барон мог бы это сделать, но было ему не до строгости), сразу бы стало очевидно, что Урматеку мечется между неопределенностью и уверенностью, между желанием и опасениями. Единственное, чего не хватало Урматеку, так это плавности. Он был во власти то одного, то другого чувства. Но какие бы чувства его ни одолевали, нетерпение и жадность сквозили во всем, и как ни пытался он их скрыть, они обнаруживали себя в его восклицаниях: «И у меня будет земля!», «Вот я и помещик!».

Уравновешенность и спокойствие барона, не раз подвергавшиеся испытанию во время многочисленных продаж и потерь имущества, были похожи на мягкое, молчаливое облако, в котором тонули все треволнения Урматеку. Под конец, когда путаная речь Янку превратилась в короткие возгласы, которые лишь напоминали о том, что было уже сказано, барон Барбу тихим, обыденным голосом сказал:

— Я рад, Янку, что ты сам сподобился купить себе землю! Были обстоятельства, и я намеревался подарить тебе ее. Но теперь я вижу, что ты во мне не нуждаешься.

Как бы ни был уверен Урматеку в благоприятности обстоятельств, в этих словах ему почудилась угроза. И он заговорил так, как говорил много лет назад, когда в его уважительности еще не проглядывало неодолимое желание сделаться помещиком:

— До самой смерти будете вы мне нужны, ваше сиятельство!

Немного помолчав, чтобы тишиной сгладить напряженность, Янку добавил:

— Никак не полагал рассердить ваше сиятельство! Я или кто другой — разве не все равно, если поместье уже потеряно!

Урматеку, казалось, намеревается вновь приняться за то, с чем барон давным-давно уже покончил! Покончил сразу же, как только поменял поместье на фабрику, уже и тогда считая его потерянным. И смирился. Однако Урматеку, не понимая этого, заговорил опять. Пояснения, в которые он пустился, навели на барона скуку. А встревоженный Урматеку плел и плел витиеватые речи, ничего не прибавляя к тому, что было уже сказано. И хотя барон любил и ценил своего управляющего, он счел, что старается тот понапрасну, топчась на одном месте и без конца рассуждая о себе.

Сидя за своим огромным письменным столом, уставленным позолоченной бронзой, барон Барбу принялся катать стеклянный шар с паучками. Янку понял, что барону все наскучило. Но барон все еще думал о сказанном и проговорил не спеша:

— Все хорошо, Янку, только бы не стали говорить, что ты ограбил меня, потому как народ подлец.

Старый барон замолчал и уставился на стеклянный шар.

Барон так прямо высказал втайне мучившие Урматеку опасения, что тот даже не обратил внимания на тон, каким барон произнес эти слова, хотя редко с ним случалось, чтобы скрытый смысл поступков или слов ускользнул от него. Но сейчас, слишком для этого взволнованный, Урматеку, ловя удобный момент, поспешно подхватил:

— И об этом я тоже думал. Потому и просил бы ваше сиятельство лично присутствовать на торгах и при оформлении купчей. Во-первых, из-за того, что на этот раз я заинтересованное лицо, а во-вторых, таким образом мы заткнем всем рты. Не откажите мне в этой великой милости.

Барон улыбнулся и тут же ответил:

— Это самое малое, что я могу для тебя сделать, Янку, конечно, приду обязательно. Мне будет приятно быть с тобой рядом в столь знаменательный день.

Барон поднялся и протянул ему руку. Урматеку поспешил пожать ее и склонился в глубоком поклоне.

Когда он уже открывал дверь, довольный барон окликнул его:

— Знаешь, о чем я подумал, Янку А не подарить ли тебе землю в Зидуриле и Глиганул?

Урматеку улыбнулся, словно перед глазами его возникло вдалеке видение и стало подплывать к нему все ближе и ближе! А по дороге подумал, что лучше добрый кусок, купленный задешево, чем захудалый клочок, полученный задаром.

Несколько раз торги откладывались. Наконец двенадцатого ноября они были объявлены публично, и на представленное к продаже имение Бэлэшоень оказалось два претендента: Урматеку и никому не ведомый Соломон, которого не устрашила объявленная цена. Этот Соломон был тоже из крестников Урматеку, только из очень давних и даже почти забытых, и держал он лавочку на Оборе, где торговал метлами и веревками. По описи, представленной Тыркэ, поместье не стоило и половины назначенной цены. Из-за чего все серьезные покупатели, какие могли бы еще появиться, отсеялись.

В течение многих лет, с тех самых пор, как делами барона Барбу заправлял Урматеку, сам барон не бывал в суде. Появление его вызвало настоящий переполох. О нем шушукались не только писари и архивариусы, но и судьи, тем более что в свете последних политических событий барона прочили на министерский пост.

Дав слово, барон сдержал его: он явился в суд вместе с Урматеку, понимая, что обычный расчет с глазу на глаз не устроит Янку, Янку нужно было публичное признание. Ко всякого рода судебным процедурам барон привык, и общественные торги его ничуть не смущали. Он сидел в зале от начала и до конца аукциона, формальности которого были значительно упрощены. Судейские, почти что растроганные присутствием барона, очень быстро оформили купчую, которой сочувствовал сам бывший владелец. Когда имение перешло во владение другого лица, когда господин Лефтер заявил, что получил сполна деньги, барон Барбу публично подал руку Янку и громко, чтобы слышали все, произнес:

— Владей на здоровье, дорогой Янку! Хозяйствуй и преумножай!

Барон узнал и бывшего своего кредитора, ростовщика Лефтера. Тот, улыбаясь, спешил к нему, желая тоже удостоиться баронской милости. Однако барон, холодно взглянув, пресек эти несвоевременные желания и, не подавая руки ростовщику, произнес:

— Доброе дело сделал!

После того как барон удалился, все оставшиеся в зале сгрудились вокруг Янку Урматеку, кто с поздравлениями, кто с подобострастной лестью. Среди судейских давно уже поговаривали, что Урматеку далеко пойдет и многого достигнет. Имя его всегда связывали с именем барона. О нем ходили разные слухи, и они то разгорались, то затухали, в зависимости от того, что происходило. И вот теперь говори ни говори — Янку Урматеку стал помещиком, купил землю барона с его одобрения, совершил честную сделку, и барон при всем честном народе дружески обласкал его.

Единственно, кого тревожила сделка, был Манолаке Тыркэ. Да и как могло быть иначе, если крестный сам себя надул на целое состояние. Ведь при займе, рассуждал Тыркэ, цена имения была вздута, чтобы барон получил побольше денег, так почему же Урматеку дал ту же цену при покупке, когда имение, судя по последней описи, не стоило и половины?! Конечно — дело сделано, ничего не попишешь, а все-таки жаль! И он решил, что сейчас не стоит портить крестному радость, а вот потом он обязательно все объяснит Урматеку, откроет ему глаза, может быть, и удастся что-нибудь исправить…

После длительного, двенадцатилетнего, политического господства Янку Брэтиану все еще сильная, хотя и несколько распыленная либеральная оппозиция продолжала чинить всяческие препятствия правительству, которое из-за непрерывных волнений, борьбы и разногласий едва удерживалось у власти. Много консервативных кабинетов, то обновляемых частично, то полностью, сменило друг друга, когда осенью 1891 года вновь стали обсуждаться варианты укрепления кабинета министров. Барон Барбу отказывался участвовать в правительстве из-за свежеиспеченных или поспешно выскочивших политических деятелей. Они казались ему нечистыми и жадными. Не раз в клубе консерваторы поднимали вопрос о том, чтобы перейти к открытой борьбе, и открыто обвиняли барона в том, что он предает их дело, в то время как либералы, вменяя ему в вину чувство гордости и фамильной чести, говорил о нем как о фигуре устаревшей и несостоятельной. С некоторых пор либеральные листки печатали одну и ту же карикатуру под заголовком «Собачий угодник!», намекая на Урматеку и страсть к собакам. Барон Барбу изображался маленьким, хиленьким, с огромной лысеющей головой. На нем был сюртук, из-за отворота которого выглядывала тоже лысая, с выпученными глазами непомерно большая голова Фантоке. Вокруг барона кольцом располагались всевозможные собаки — от бездомных шавок до сторожевых псов, которых он кормил. А тень барона на стене, тоже головастая, усатая, с суровым взглядом, должна была изображать Урматеку. Но поскольку Янку если и был известен, то в очень узком кругу, и карикатура получилась непохожей. Нужно было знать, что за человек имелся в виду, и тогда намек становился понятным. Подобные выпады мало трогали старого барона, хотя насмешки либеральных газет особенно участились с тех пор, как семейство Барбу занялось фабрикой, — старому консерватору не могли простить столь передовых идей. Правда, фабрики еще не существовало, о ней было только заявлено и проведено несколько банковских операций фирмой сына за подписью отца. Но разве обязательно нужно иметь действующую фабрику, чтобы заслужить клевету врагов и похвалы друзей. Благодаря фабрике популярность барона настолько возросла, что на его долю, кроме неприятностей политической жизни, досталось и почетное предложение войти в правительство.

Ноябрь месяц был особенно несчастливым для консерваторов. Все их политические компании потерпели фиаско. И когда в конце месяца консервативную партию постиг сокрушительный кризис и кабинет министров был распущен, барон Барбу понял, что не имеет больше права оставаться в стороне. Конечно, руководило им высокое чувство долга принципиального консерватора, но вместе с тем и некое предложение, полученное через Урматеку, при утреннем одевании. Урматеку рассказал ему об удивительном, но если разобраться, вполне естественном событии: когда он обратился за деньгами в банк, субсидирующий либералов, ему шепнули, что если барон, заботясь о равновесии и взаимопонимании между партиями, войдет в правительство, то либералы окажут ему помощь в строительстве фабрики. Потому как, — тут Урматеку глубоко вздохнул, — если оставить дело на попечение Буби, все пойдет прахом, — и мудро призывал барона действовать. Барон принял предложение войти в новое правительство, выбрав для себя портфель министра юстиции. Утром он дал согласие, а к вечеру, после уточнения и утверждения списков кабинета, ждал присяги.

Ждал барон Барбу, сидя в своей опочивальне вместе с Урматеку, которого вызвал с самого утра. Не будь фельетонов и карикатур в либеральных газетах, а потом предложения со стороны либерального банка, старому барону и в голову бы не пришло вовлекать в политическую жизнь Урматеку. Ничего, кроме презрения и гадливости ко всей этой политической возне, барон не испытывал, но в нем взыграл дух противоречия. До этого он никогда и не думал ни о чем подобном — ни он, ни тем более его управляющий, который был сверх меры счастлив удачной торговой сделкой. Но в бароне Барбу было что-то и от капризной женщины, и от ребенка! Непосредственность, с какой он восторгался или негодовал, воспринималась его противниками либо как слабость, либо как некомпетентность. Постоянные попреки доверенным лицом его раздражили, и он заявил: «Ах, вам доверенное лицо понадобилось? Ну так будет вам доверенное лицо!» — и решил ввести Урматеку в политические сферы. «По существу, конечно, — думал про себя барон, — и по происхождению и по наклонностям Янку ближе к либералам, чем к консерваторам! Не случайно он их умаслил с фабрикой. Не случайно через него они передали свое предложение. Все это ясно с первого взгляда. Но все-таки люди вроде Урматеку нужны для укрепления партии, и, по правде говоря, таких, как он, в партии уже немало».

Это утро поставило Янку перед великим искушением. Из всего, что он повидал и испытал, политика могла оказаться для него опасной игрой, с которой лучше было бы ему накрепко не связываться.

С тех пор, как он служил барону Барбу, в его жизнь впервые вторгался водоворот политики (министерские посты барона обычно никак его не касались), и Урматеку дал себе слово все рассмотреть вблизи, познакомиться с разными людьми, по возможности устроить свои дела, а главное — усвоить разные обычаи, школы для которых нигде не имеется, но они, однако, и благородны и необходимы в жизни.

И вот, готовясь вместе со старым бароном к грядущему величию, Урматеку, хоть и был человеком с немалым житейским опытом, весьма рассудительным и многого достигшим, позавидовал наградам барона. А барон, как всякий, кто имеет награды, с удовольствием рассказывал о них, отвечая на расспросы Янку о пышном наборе подвешенных к муаровым лентам разной ширины, отливающим то пурпуром, то небесной голубизной, звезд, крестов и медалей из золота и серебра с цветными перегородчатыми эмалями и начертанными на них памятными изречениями королей. Все это были ордена, разные по величине и достоинству, выданные за услуги и за особые заслуги разными государями разных государств, и все они, отдаляя барона от Урматеку, как бы знаменовали тот путь, в конце которого находился первый и делал первые шаги — второй. Не имеющий ни одной награды Урматеку с завистью осознавал разницу между орденом и кольцом из слоновой кости, сдернутым с галстука Дородана, которое тот хотел унести с собой в могилу. Барон, окидывая взором панораму своих былых заслуг, хоть и не испытывал уже живой радости, зато ощущал гордость исторической значимостью каждой звезды или креста. И это придавало некую торжественность ожиданию величавого мига присяги, в могущество которой барон свято верил.

Сидя в одном жилете, барон Барбу оглядывал фрак, висевший на спинке стула. Перебирая свои ордена, он читал о них лекцию Урматеку. С левой стороны фрак был увешан румынскими, австрийскими, русскими и даже французскими и итальянскими орденами и медалями. На разноцветных скрещивающихся лентах висели золотые, серебряные и бронзовые кресты и звезды, сияя на черном сукне. Лента Большого креста с короной и голубая лента Креста командора, обвившая белоснежный стоячий воротник крахмальной манишки с двумя бриллиантовыми пуговками делали барона, несмотря на всю его тщедушность, настоящим вельможей, предназначенным самой судьбой носить эти пышные орденские ленты, хотя и выглядевшие несколько легкомысленно в сочетании с жилетом и рукавами рубашки.

— Значит, ты все понял, Янку! — пояснял барон. — От креста кавалера третьей степени (смотри вот сюда!) все ордена по рангам располагаются снизу вверх до Большого креста! Вот он, можешь взглянуть! — И барон Барбу постучал пальцем по пластрону, указывая на широкую ленту, наискось, от плеча до бедра, пересекающую накрахмаленную грудь.

Янку все понимал и был бы не прочь украсить всем этим и свою грудь. В разложенных вокруг коробочках, продолговатых и квадратных, отделанных внутри бархатом, оставалось еще немало орденов всяческих рангов, которые не умещались на бароне Барбу. Будь он вдвое крупней, и тогда бы все они не поместились. Урматеку так и подмывало прикрепить какой-нибудь орден к своему сюртуку и посмотреться в зеркало. Он уже брал в руки орден, но каждый раз останавливался, ловя себя на том, до чего же его соблазняют эти украшения. Случись все это раньше, Янку мог бы и не удержаться. Раньше он и впрямь верил, что человек, обладающий титулом, деньгами и к тому же еще и наградами, удостоен ими по заслугам, сам будучи по всем статьям незаурядным и необыкновенным. Он мог бы поверить, что человек этот с честью выдержит все житейские испытания. Ему представлялось бы, что рядом с таким человеком постоянно находится кто-то невидимый, готовый подтвердить любому и каждому: «Да, он достоин, достоин!» Раньше ордена были для него олицетворением доблестных поступков и смелости. Нравились они ему и теперь. Ему было чрезвычайно приятно рассматривать и касаться их, держать в руках, но он знал, что они вовсе не доказывают наличия тех качеств, которые должны были бы олицетворять. Так, зная много лет барона, каким он его только не видел: умирающим от ревности и нуждающимся в поддержке, беспомощным в делах и теряющим богатство, высокомерным и чувствующим себя виноватым из-за какой-то глупой бабенки, любящим старого управляющего Дородана и боящимся его защитить от нового. И, несмотря на все это, у барона был целый сундук орденов, так что и повесить их все разом было невозможно! Янку тоже хотелось бы получить награду, но он всячески окорачивал себя, стараясь не выдать своих желаний, хотя про себя и думал, что он более достоин этих наград, чем барон. Барону же мысль о соответствии и несоответствии и в голову не приходила. У него были ордена, и он показывал их, как мог показывать коллекцию перстней или булавок для галстука, полагая, что не каждый умеет их носить и знает, что они означают.

Долго тянулся этот осенний день. Рано опустился туман, и наступили сумерки. Томительным было ожидание. Обедали вдвоем. Отправляясь к столу, барон Барбу надел фрак, потому что в столовой было прохладно.

Теперь он был готов предстать перед королем. Во время этого печального обеда Урматеку, размягчившись при виде сияющих орденов, испытывал гораздо больше почтения к своему хозяину, чем обычно.

После обеда начали приходить политические друзья барона. Явился будущий министр государственных имуществ, будущий голова столицы и префект полиции. Потом пришли несколько депутатов и сенаторов. Большая гостиная наполнилась людьми. Зажгли свечи в старинных серебряных подсвечниках, расставленных вдоль длинного стола из розового мрамора на ножках черного дерева. Качающиеся тени оживили лица и руки предков барона, застывших на портретах в черных длинных кафтанах. Много курили, громко разговаривали, отпускали шуточки в адрес оппозиции и тех, кто не вошел в правительство. Принимая поздравления, барон Барбу заботливо знакомил Янку со всеми вновь прибывшими. Много раз пришлось повторять барону:

— Мой друг Пачуря: будущий депутат! — или: — Мой приятель Стинге, будущий сенатор! — и: — Мой добрый друг и давний сотрудник Янку Урматеку!

Одни обращались к Янку: «Господин Урматеку!» Другие, кто был уже с ним знаком и раньше, восклицали: «Как дела, Янку?» Первые говорили: «Очень приятно! Надеюсь видеться с вами как можно чаще!» Вторые шумно радовались: «Сто лет тебя не видел! Все такой же цветущий и здоровый!»

Поначалу Янку отвечал каждому пространно, выражая свое почтение, уважение и радость. Однако он вскоре заметил, что это не нужно, как не нужно крепко и долго пожимать руку. Если он слишком долго задерживал руку вновь прибывшего, то тут же чувствовал, как пальцы, проявляя нетерпение, стараются вырваться. Даже дружеские чувства и вежливость не должны быть чрезмерными. Говорить и делать все следует быстро, чтобы не показаться ни назойливым, ни неуклюжим! Только поздоровавшись с несколькими гостями, Янку понял и усвоил эту истину. Гости, поздоровавшись с Янку, проходили дальше и, разбившись на кучки по уголкам гостиной, принимались обмениваться мнениями о нем. Говорили о том, что знали сами или слышали, вспоминали мимолетные встречи в суде или министерских канцеляриях, пытаясь придать им какую-то особую значимость. Искоса поглядывая на Янку Урматеку, каждый старался создать себе о нем мнение и запомнить получше, чтобы не пропустить без внимания при новой встрече. Все почувствовали: на этот раз главным, что принесет с собой пребывание барона на министерском посту, будет Янку Урматеку.

К концу вечера явился курьер с приглашением новому министру юстиции срочно прибыть во дворец, где собираются все члены кабинета для принятия присяги. Барон Барбу пожал руки всем своим гостям и, накинув шубу на плечи, сел в карету. Уселся он в самый дальний угол, куда не достигал желтый свет высоких фонарей. И вдруг просто и непосредственно, как ребенок (так говорил он всегда, когда неожиданно приходила ему в голову приятная мысль), он предложил:

— А что, Янку, если и ты поедешь со мной? Одному мне очень неуютно. Там подождешь меня, я долго не задержусь!

Обрадованный Урматеку быстро сел в карету, оставив всех будущих депутатов и сенаторов на ступеньках крыльца, расположившихся так, словно они собирались фотографироваться.

Ехать было недалеко. Сквозь влажную мглу и хлопья снега были видны большие, ярко освещенные окна тронного зала. Часовые у ворот заглядывали в кареты. Остановилась и их карета, и кучер домницы Наталии (потому что это был ее экипаж) с гордостью произнес:

— Барон Барбу, министр юстиции!

Карету пропустили.

Когда они остановились у дворцового подъезда, лакей с длинной бородой, в белых чулках и голубой ливрее с галунами распахнул дверцы кареты. Барон сбросил с плеч шубу и, желая подшутить и заодно посмотреть, как чувствует себя Янку в столь необычной для него обстановке, спросил:

— Ну что, Янку? Хочешь, сделаю тебя префектом?

И деловой человек, видя своего хозяина насквозь, весело, но, может быть, чересчур поспешно, чтобы промедлением не создать впечатления колебания и слабости, ответил:

— Чем префектом, лучше с префектами, ваше сиятельство!

Урматеку был откровенен и, возможно, впервые горд и дерзок в полную меру своего характера. Барон откинулся, пристально взглянул на него и пробормотал:

— Ты умен, Янку! Этим-то ты мне и нравишься. Ну подожди меня!

Барон вышел из кареты, и она поехала дальше, в глубину двора, встав в ряд с другими экипажами.

Такого Янку не ожидал. В течение всего этого дня он чувствовал благорасположение и дружеское отношение барона, но вместе с тем и легкое подтрунивание. Барон представил его своим лучшим друзьям, на зависть всем взял с собой во дворец, и вот на тебе — оставил ждать вместе с кучером на дворе, и то, что это дворцовый двор, ничего не меняло. Что и говорить, Янку был тут новичком и этого мира совсем не знал. Барон вел его, и Янку покорно шел. Пока он не совершил глупости, так что смеяться у него за спиной не из-за чего. Напротив, все поглядывали на него с некоторой опаской, как на нового фаворита барона. Тогда почему барон так поступил с ним? Потому что он был новичком и его нужно было еще учить? Или потому что барон не надеялся его когда-нибудь обтесать? Или потому что, занимаясь делами барона и отстаивая его интересы, он набрал слишком большую силу и теперь барон безо всякого урона для себя ставил его на место?

Янку вдруг вспомнил Лефтерикэ, Тыркэ, Тудорикэ. В висках у него застучало. Он почувствовал, что его место среди «энтих», что он такой же, как все они, и барон вправе был над ним издеваться. Янку сжался в тесной карете, как от удара. Не хватало воздуха. Он открыл окно. У него на коленях заворчал разбуженный Фантоке, завернутый в шотландский плед. Разве так воображал себе все это Урматеку? Он предполагал, что его как секретаря оставят ждать в приемной, представят чиновникам, и он будет со всеми знакомиться, пожимать направо и налево руки, улыбаться и говорить. И вот что получилось! Утешался он только тем, что никто из будущих депутатов, оставшихся на крыльце, никогда не узнает, что с ним было.

Когда выкликнули карету министра юстиции, Урматеку, совсем подавленный, жался в своем углу. Барон сел, и карета медленно поехала сквозь толпу, собравшуюся на дворцовой площади. Министров приветствовали их сторонники. Ехать можно было только шагом. Немного погодя барон спросил:

— Что же ты не поздравляешь меня, Янку? Я-то думал, что ты будешь первым!

— Желаю здравствовать, ваше сиятельство! Всяческих вам благ! — проговорил Янку упавшим голосом.

Только сейчас новоиспеченный министр заметил, что его друг расстроен. Равнодушный, ненаблюдательный, барон не обратил внимания, насколько чувствительней стал самолюбивый Урматеку, сделавшись помещиком. Он и предположить не мог, что в этом давным-давно ставшем для него домашним человеке могут происходить какие-то перемены, что он может сделаться иным, нежели был в молодости, служа мелким чиновником в архиве. Теперь старый барон почувствовал свою ошибку. Говорить на эту тему было бы для него унизительно, поэтому, помолчав, он сказал совсем о другом:

— Как я понял, префектом ты быть не хочешь! А столоначальником — что ты на это скажешь?

Урматеку шевельнулся в своем углу. Барон почувствовал, слова его попали в цель, и продолжал:

— Подавай в суде в отставку. Будешь секретарем в министерстве. Утвердят тебя через несколько дней. Теперь ты человек с положением, богатый и к тому же мой друг!

Урматеку склонился к барону, отыскивая в темноте его руку. И взволнованным, проникновенным голосом, каким столько раз благодарил своего хозяина, произнес:

— Желаю здравствовать, господин барон Барбу, вы чрезвычайно добры!

Барону на мгновение показалось, что рядом с ним опять тот же самый Янку, каким он был много лет назад.

XII

Бывают времена, когда дни длятся невероятно долго, каждый шаг дается с трудом, каждое движение ранит, бывают и другие, когда все тебе легко, все улыбается. Такие добрые времена начались для Янку после приобретения им поместья и получения поста министра старым бароном. По возвращении барона с Урматеку из дворца их ожидал приятный сюрприз: в большой гостиной, прокуренной политическими единомышленниками барона, при свете догорающих свечей с улыбкой сидели Буби и домница Наталия. Они приехали поздравить барона. И Урматеку стал невольным свидетелем примирения отца с сыном.

Узнав о связи Буби с Катушкой, старый барон запретил сыну переступать порог своего дома. Мельком они виделись на похоронах Дородана, и о том, что отец его вошел в правительство, Буби узнал из газет. Старик, увидев сына, на мгновение остановился, потом направился к Наталии, взял ее руки в свои и по очереди поцеловал их. Буби молча подошел к ним поближе.

— И опять мы все вместе, Барбу, в такой знаменательный день! — проговорила Наталия, чуть отодвинувшись, чтобы не стоять между мужчинами.

— Поздравляю тебя, папа! Очень рад за тебя! — подхватил Буби и наклонился, чтобы поцеловать отца.

Старик отстранил его и холодно произнес:

— Благодарю!

Домница Наталия поняла, что без ее вмешательства не обойтись.

— Барбу! Барбу! Ты не прав! — защебетала она. — Не забывай, что своим положением в правительстве ты обязан Буби. Все об этом знают, и даже оппозиционные газеты пишут, что твоему избранию в новый кабинет очень помогло то, что ты, старый консерватор, осмелился на дело, какое и либералу в голову не придет: пожертвовать имением ради того, чтобы построить фабрику. И опять-таки всем известно, что мысль эта не наша, а Буби. А все остальное в такой день, как этот, можно и позабыть! Не правда ли, Янку? — Домница вдруг обратилась к Янку, в нерешительности застывшему в дверях, хотя ему очень хотелось принять участие в общем разговоре.

— Еще бы, ваша милость! Как говорится, чего не простишь, то потеряешь! — подхватил многозначительно Урматеку, явно радуясь всеобщему примирению.

Почтительно изогнувшись, он почти подбежал к домнице Наталии и поцеловал ей руку, потом широко, по-мужски, протянул руку Буби.

Поколебавшись, молодой барон ответил весьма сдержанно:

— Поздравляю с имением!

— Можно и со многим другим, господин Буби, потому как с помощью господина министра дело у меня пошло! — сияя улыбкой, подхватил Янку.

Урматеку так и лучился радостью и желанием всех примирить. Хотя они давно уже не виделись, Буби показалось, что изменился он мало, разве стал чуть более самоуверенным, шумным и предприимчивым. И опять, как было уже не раз, Буби спросил себя, что же за человек этот Урматеку и как все-таки к нему относиться? Многое из того, что Буби видел, а в особенности слышал, рисовало весьма мрачную фигуру. День за днем Журубица не уставала напоминать ему об Урматеку. Все свои разговоры она сворачивала на Янку, говорила много, злобно, приводила всяческие подробности. Когда все ужасные случаи были рассказаны, и не один раз, она не погнушалась коснуться и их любовных отношений, описывала их пространно, порой с меланхолической интонацией, которая всегда будила ревность Буби. К тому же не затихли еще слухи и пересуды, вызванные смертью Дородана. И вот судьба опять их свела лицом к лицу. Он снова видит Урматеку спокойного, уверенного, всегда готового помочь, полного неиссякающей силы и бьющей через край энергии.

Вот, например, сейчас старому барону пришло в голову, несмотря на поздний час, во что бы то ни стало повидать своего брата Штефана, который все последнее время вел себя тише воды ниже травы, за что и был прощен бароном Барбу. Все утомлены переживаниями, устали от радостного волнения, и в полной растерянности, всем кажется, что разыскать Штефана, который вечно куда-то пропадает, невозможно. Один Урматеку, всегда готовый действовать, трезво оценил ситуацию и в мгновение ока составил план поисков. Отчетливо и громко он предложил разослать несколько писем, которые барон тут же и написал. Позвал слуг. Раздал несколько адресов, где вероятнее всего можно было его отыскать. Урматеку подумал за всех, воодушевил нарочных, успокоил нетерпеливых. Благодаря этому маленькому происшествию Буби вновь увидел Урматеку прежним, только, может быть, еще более деловым. И этот живой Урматеку вытеснил своего двойника, созданного раздраженным воображением Буби. Так что Буби не пожалел, что явился с примирением. Янку же после унижения, пережитого им в карете, купался в теплом дружеском доброжелательстве, которым так и веяло от старого барона. С особой остротой Янку почувствовал, что теперешняя их близость зависит не от слов и не от его услужливости, а от чего-то другого, чего он давно уже ждал. Господское высокомерие по отношению ко всему миру значительно поубавилось по отношению к нему, Янку, и он как бы переступил порог и готов вступить в круг господ, что было так необходимо для успешного жизненного дебюта Амелики. Урматеку хотелось распространить эту радость и на свою семью, упомянуть жену, дочь, поговорить об их почтительной преданности. Желание это было так велико, что он чуть было ему не поддался. Однако осторожность и предусмотрительность уберегли его от этого промаха. Окинув взглядом присутствующих, он все взвесил, все припомнил. Перед глазами его встала ссора у модистки, в которую вольно или невольно был замешан и Буби, и он понял, что именно она и была единственной и самой серьезной причиной гнева старого барона. Его верное чутье тут же подсказало ему, что упоминать сейчас жену и дочь не только неуместно, но и опасно. Примирение было общим благом, и его следовало тщательно охранять. И тут же он отказался от своего намерения, решив, что для него найдется более благоприятный случай. Способность тонко чувствовать положение была одним из природных качеств Янку Урматеку. И шло оно от сложного внутреннего равновесия между опаской и дерзостью, которые, слившись воедино, и были тем, что одни называли подлостью, другие — умом, а Янку Урматеку — своей удачливостью и счастьем.

Но всю полноту произошедших с ним перемен Янку ощутил только дома, в покое и тишине, и воспринял их как глубинную тайну и возможность будущего своего торжества.

Когда он, еще весь взбудораженный, вошел к себе в кабинет, кукоана Мица, спокойная как всегда, скручивала для него папиросы. Тремя пальцами захватывала она щепотку табаку, быстро разравнивала ее на бумажке, склеивала и бросала в лежащую на столе кучу. Супруги поздоровались как обычно, и Урматеку в изнеможении опустился в кресло. Во всем теле он ощущал приятную усталость. С того самого дня, когда Янку вернулся с аукциона и, поцеловав жену в лоб, выпалил: «Именье наше!», им и поговорить было некогда. Нахлынули хлопоты в связи с назначением барона на пост министра, беготня, разъезды, поздние возвращения домой, и вот наконец супруги сидели в вечерней тишине вместе. Сначала оба они молчали, погруженные каждый в свои мысли.

Урматеку неведомо в который раз производил в уме разные подсчеты, оперируя доходами и капиталом, деньгами на расходы и отложенными про запас, приданым Амелики и суммами без определенного назначения, свободными, идущими на удовлетворение его старых пристрастий, а также и новых, которые стали появляться вместе с постепенно меняющимся ходом его жизни. Спустя некоторое время, так и не подняв глаз, следивших, как привычные пальцы ловко свертывают папиросы, кукоана Мица просто по-домашнему, словно продолжая давно начатый разговор, сказала:

— Ну, что, права я была, Янку?

Урматеку прекратил считать, потянулся и, откинув назад голову, словно хотел посмотреть на жену издали, подтвердил:

— Конечно права! Но откуда ты это знаешь? Страшная ты женщина, Мица!

Кукоана Мица ничего не ответила, только улыбнулась, будто зная, что в доме кроме них есть и еще кто-то, кого знает она одна и от кого получает невидимые, но верные знаки. Кукоана Мица и Урматеку оба чувствовали, что в их жизни произошел решительный поворот: она была довольна тем, что предчувствия ее сбылись, он радовался, что все рассчитал правильно. Это была значительная и важная для обоих минута, и оба они ощутили, что время увлекает их вперед, и опять кукоана Мица высказала главное, что определяло их будущее:

— Янку, а ты позаботился о приданом для дочки? Ведь это нужно сделать прежде всего!

На этот раз Янку ничего не ответил, но весьма многозначительно посмотрел на жену.

Кукоана Мица поняла и осталась довольна.

Так закончился разговор о самых важных вещах между Урматеку и его супругой. Несомненно, что лишь благодаря кукоане Мице разговор этот был сдержанным и немногословным. Будь все в руках Янку, все было бы шумно, длинно и высокопарно.

Обретя уверенность и спокойствие, муж и жена вернулись к повседневным заботам. Опять помолчав и подумав о мелких повседневных нуждах, таких как необходимость есть, пить, спать, Янку вновь принялся за расчеты, с аппетитом ужиная холодными закусками, аккуратно и красиво расставленными на подносе, который он обнаружил у себя на письменном столе.

— А знаешь, Мица, завтра я подаю в отставку, — сообщил вдруг муж.

Неожиданное известие, казалось, произвело на жену впечатление большее, нежели все другие перемены. Она прекратила работу и вопросительно посмотрела на него. Потом встала и, подойдя к столу, испуганно и умоляюще сказала мужу:

— Янку, ты знаешь, как лучше поступить! Правильно ты делаешь? Это обязательно делать завтра?

— Завтра.

Голос Янку звучал решительно. Не требуя иных разъяснений, кукоана Мица вернулась на свое место. Она привыкла молча переносить все житейские перипетии, но не могла скрыть ни своего огорчения, ни сожаления. Янку никак не мог понять, чем же она недовольна. Ведь и она знала не хуже него, что жизнь у них теперь вполне обеспечена, а значит, он свободен поступать, как ему вздумается. Тогда из-за чего же она огорчается?

— Что, Мица, ты не хочешь, чтобы я подавал в отставку? — спросил он. — Хочешь, чтобы я всю жизнь оставался чиновником?

— Да нет! — отвечала жена, краснея.

— Тогда когда же мне подавать в отставку?

— Попозднее.

— А почему? — настойчиво расспрашивал муж.

Кукоана Мица не решилась ответить сразу. Она всегда стеснялась выражать свой желания, а в том, о чем она хотела бы попросить, была и ее доля заинтересованности. Урматеку настаивал:

— Когда же ты хочешь, чтобы я подал в отставку?

Жена молчала.

— Когда? — снова спросил муж, и в голосе зазвучали жесткие нотки.

— После первого января, Янку. Амелика тоже была бы рада! — проговорила кукоана Мица и, покраснев еще больше, съежилась на своем стуле.

Наконец-то Урматеку понял. Растроганный, он подошел к жене и погладил ее по голове. Потом от души рассмеялся, растроганный простодушием и благоразумием жены. По сравнению с его притязаниями желания его жены были куда как скромны, и выполнить их не составляло большого труда.

Каждый год первого января король Кароль I давал во дворце большой бал. На него приглашались представители всех сословий, и чиновники, имеющие добропорядочное имя и выдвинувшиеся по службе, тоже питали надежду если не в этот, то на следующий год быть приглашенными на празднество, когда король желал увидеть своих подданных из самых разных и дальних углов страны. Урматеку, уверенный в протекции барона Барбу даже до того, как тот сделался министром, пообещал кукоане Мице, сославшись на свое право старого чиновника, что на бал в будущем году обязательно будут приглашены и они. Услышав сегодня об отставке, бедная женщина решила, что единственная возможность побывать во дворце для нее потеряна. Понадобилось немало времени, чтобы растолковать ей все и убедить, что муж ее будет иметь куда больше прав на приглашение, став секретарем министерства. Мало того, заняв новый пост, он станет куда свободнее в своих действиях, и люди будут смотреть и относиться к нему совсем по-иному. Перестав быть судейским, он, если правильно истолковывать неписаные, но практически действующие законы, сможет именовать себя адвокатом. Урматеку взял большой лист бумаги и большими буквами изобразил на нем будущую свою табличку:

ИОАН Г. УРМАТЕКУ, АДВОКАТ

Кукоана Мица молча смотрела на него и слушала. Потом, внимательно разглядев бумагу, спросила:

— А как она будет выглядеть?

— Золотом по черному! — гордо ответил Янку. — Прибью ее на ворота, с правой стороны.

— Красиво! — прошептала она.

Урматеку взял синий карандаш и еще раз обвел все буквы. Единственным человеком, который мог бы опротестовать эту затею, был Дородан, но он давно уже спал вечным сном.

— А можно это? — спохватилась вдруг испуганная кукоана Мица.

— Можно! Барон Барбу — очень сильный человек! — спокойно ответил Урматеку.

И действительно, после отставки, после назначения на должность секретаря министерства и выборов в председатели управления государственными служащими был и бал во дворце. Между делом Урматеку наградили орденом Румынской короны третьей степени в связи с продолжительной и плодотворной службой в министерстве юстиции. Как и следовало ожидать, каждое из этих событий было отпраздновано, но без излишней пышности. Так же скромно прошли и рождественские праздники, потому что дом Урматеку жил одним — приготовлением к королевскому балу, Председатель управления государственными служащими был приглашен во дворец вместе с супругой и дочерью. Все трое занялись своими туалетами. Урматеку заказал себе фрак. Женщины долго колебались, выбирая фасон и цвет платьев. Янку выразил желание видеть Амелику в национальном костюме. Он говорил, что он истинный румын, что он председатель государственных служащих и всем, что он имеет, он обязан родной стране, вдобавок он теперь еще и помещик. К тому же он слыхал, что многие знатные дамы из высшего света стали именно так одеваться на балы. Однако кукоана Мица отчаянно этому воспротивилась:

— Если не сейчас, то когда же и шить платье из розового креп-сатина с кружевами и воланами? — твердила она, и Амелика полностью соглашалась с ней, не выражая ни малейшего желания наряжаться в национальный костюм.

В конце концов Амелике было сшито розовое платье с тончайшими кружевами и бесчисленными воланами, а кукоане Мице — платье из черного шелка с пышными складками. Когда от портних в больших коробках прибывали на примерку туалеты, которые, сгибаясь от тяжести, приносили закоченевшие на морозе девочки, кукоана Мица и Амелика до позднего вечера не отпускали от себя Мили и Мали, прося их присутствовать при примерке и оставляя ужинать. Была на это и еще одна причина: барон сообщил Урматеку, что при появлении короля и королевы дамы должны делать реверанс. Среди всех их знакомых, за исключением домницы Натали, которую никто не решился бы потревожить, только Мили и Мали представляли себе, что это такое. Как добропорядочные австриячки из Вены, где полным-полно всяческих князей, они обучались всяким тонкостям обхождения дома. И вот Мали стала обучать кукоану Мицу, а Мили — Амелику. По вечерам, когда Янку возвращался домой в сопровождении Швайкерта с одним желанием — тихо распить бутылочку вина из Дрэгэшань, он заставал четырех женщин, стоящих друг напротив друга. Видя, как они приподнимают юбки и, приседая, кланяются, Урматеку, весьма довольный, не без насмешки громко говорил:

— Ну-ну-ну, кукоана Мица! Ну-ну-ну, дорогая дочка! Смотрите не вывихните ноги!

И всякий раз Амелика обижалась. Начинала плакать, бросалась вон из комнаты и хлопала дверью. Болезненно чувствительная, упрямая, не желавшая ничего спускать своему отцу, в один прекрасный день она заперлась у себя в комнате, не вышла к обеду и заявила, что вообще не поедет ни на какой бал. Несколько дней Амелика держала свое слово. И кукоана Мица под руководством Мали перед большим зеркалом шифоньера продолжала кланяться под шорох пышной юбки, говоря, что не может терять ни одного дня, потому что кости у нее не такие гибкие, как у молодых.

Утром в день нового года все поспешно облобызались и позавтракали наскоро. После короткой прогулки на санях все семейство отправилось поздравить барона Барбу и домницу Наталию. Вернувшись, все только и думали что о бале. Вполне понятно, что накануне Амелика отменила свое решение, заявив, что все-таки поедет на бал. По всем комнатам были разложены предметы туалетов, в которые через несколько часов облачится Урматеку со своим семейством. На стульях и диванах переливались шелком расправленные и отглаженные платья. Тонкие чулки, корсеты, нижние юбки, длинные перчатки, носовые платки словно из паутинки — все это лежало там и здесь, ожидая своего часа вместе с галстуком и новехонькими лаковыми туфлями Янку.

Блестящий орден Румынской короны на голубой ленте сиял, украшая фрак. Сам Швайкерт, славящийся отменным глазомером, прикреплял его, стараясь поместить точно посередине между отворотом фрака и плечом. Женские головки были причесаны на прямой пробор, белеющий тонкой ниточкой в темных волосах, туго закрученных на папильотки, чтобы потом стать буклями. Все семейство Швайкертов после краткого ужина в новогоднюю ночь осталось ночевать в доме Урматеку. Каждый немного поспал, где и как смог. Один Янку отдохнул как следует днем, открывавшим столь счастливо начинающийся год, чтобы быть бодрым ночью.

На улице медленно валил густой снег. Дорожки, расчищенные днем, к вечеру снова были завалены сугробами. Изредка слышался с улицы бубенчик — проезжали мимо чьи-то сани.

Колокола церкви святого Василе, что стояла у начала улицы, позвали к вечерне. Дом дышал довольством в радостью, и сказывалось это во всем — щедрее, чем обычно, вознаградили слуг, полный мешок баранок и яблок насыпали ребятишкам, пришедшим с сорковой[10], по целой пригоршне медной мелочи выдали парням с плужком, которые, не переступая порога, засыпали всю прихожую пшеничным зерном. Было обычное начало нового года со всеми его развлечениями и старинными обрядами, к которым Янку привык с детских лет, вместе с тем было оно и необычное, занимая всех хлопотами и волнениями из-за королевского бала. На этот раз день первого января не заканчивался как обычно — обильно накрытым столом с жарким и пирогами, вином, льющимся рекой, солеными шутками и поцелуями по углам со свояченицами помоложе — где и как встречает этот Новый год Катушка? Какие ей этот Новый год принес перемены? — неожиданно подумал Янку, — будет он и без кукольного представления про Вифлеем, дающегося без всякого занавеса, прямо в дверях, что ведут в столовую, и без бесчисленного количества чашек кофе. На этот раз Янку Урматеку вечером будет находиться в королевском дворце. И снова, как и тогда, когда восхищался он своим новым домом, только что освободившимся от лесов, Янку попытался, засыпая, представить весь пройденный им путь. Как-никак, Новый год самое подходящее время, чтобы не цифрами, а сердцем подвести итог тому, что тратилось и что получилось. Он опять представил себе, как суетился и хлопотал, как служил своим и чужим желаниям, как, становясь в тупик, готов был иной раз растеряться — и тут на помощь ему приходила Мица, — как упорно он боролся, убеждал, произносил пышные речи и в конце концов, победил. Осознал, что ему давно уже ясно, почему бедолаги вроде «энтих» никогда ничего не добьются в жизни (оттого-то он так их и дразнит, оттого и издевается над ними), где ж им понять, что к успеху в жизни идешь разом многими дорогами и мостишь их не камнем и не железом. Вот Урматеку каких только не торил путей, тут словом, там шуткой, здесь советом. Всем он всегда готов помочь словом и делом. Если бы потраченное не возвратилось к нему, он бы и об этом не пожалел, потому как посчитаешь тут разве, сколько и чего израсходовано. Но вот тебе на: все кучей валит обратно, хотя он об этом и не просил. Если бы всем и всегда так, Урматеку и сказать было бы нечего. Мица, к примеру, твердо верит, что существует связь между человеком и чудодейственными силами, а потому каково его сердце, такого счастья он и удостаивается. Янку ничего против этого не имеет, но ему куда приятнее находить во всех событиях ниточку последовательности, извлекая из любого успеха определенный урок. И сколько бы ни подтверждались слова Мицы, Урматеку все-таки верит, что все проистекает из-за любви и сердечного расположения людей к нему и к его дому. Как всякому нетвердому в вере человеку, Янку Урматеку неловко было думать, что его удачи и успехи зависят от молитвы. Хотя и он молился, и не раз! Вера у него была суетная, непостоянная: если он и молился, то лишь тогда, когда нетерпеливо ждал решения выгодного для себя дела или просил, чтобы побыстрее миновала какая-либо неприятность. Янку не знал, отчего это так и почему, но чувствовал, что в делах веры он не может следовать примеру барона Барбу, не пропускающему службы в церкви, соблюдавшему все обряды и всячески это подчеркивающему. Янку для этого, как видно, не хватало уверенности в себе. Безнаказанно быть смиренным и униженным, чего требует вера, — размышлял Янку, — может позволить себе только очень большой вельможа. Вознесенный надо всеми и чувствующий себя в мире хозяином, он и после земных поклонов останется гордым и уверенным. Тогда как мелкая сошка, в бога ничуть не верующая, вроде «энтих» и им подобных, пыхтит и толкает друг дружку локтем сразу же по выходе из церкви. Про себя же он знал, что стоит ему преклонить колени, как все его величие, основанное на зажатом в кулаке векселе и брани, тут же исчезнет. В этот вечер в размышления Урматеку о жизни вплелись все эти мысли от запаха ладана, вонявшего по всему дому: кукоана Мица, хоть и была выше головы занята предновогодними хлопотами, не забыла пригласить отца Тудора помолиться перед иконами за здоровье и счастье дома святому Василе Великому. И счастье это, как рождественский свет из пещеры, исходил, казалось, от бала во дворце.

Наконец пришло время одеваться. Первой готова была Амелика. В длинных перчатках, в венке из мелких розочек, она стояла перед большим зеркалом между двух зажженных свечей. В другие годы в рождественскую ночь она тоже, только тайком, смотрелась, распустив волосы, в зеркало, ожидая, что в глубине его появится лицо суженого. На этот раз она ничего не ждала. Таинственной глубины, откуда являлись предсказания, не было, и плоское зеркало отражало лишь ее, какой впервые в жизни она выходит в свет. И надо сказать, весьма привлекательной. Молодость скрывала и жесткость черт, и жесткость характера, которую можно было заметить, только глядя в ее синие, холодные, стеклянные глаза. Свежая улыбка украшала розовое, округлое личико, а гибкое, хорошо сложенное тело под пышными складками платья выглядело соблазнительно. Для полноты очарования Амелике нужно было бы обладать легкой походкой, но ступала она тяжело, женщина не торопилась просыпаться в ней.

Воля и резкость движений Урматеку сделались в Амелике упорством и неуклюжестью. Два этих человека, столь близких и так мало понимающих друг друга, были все-таки разительно похожи между собой!

Стоя на коленях с набитым булавками ртом, маленькая Мили в черном непраздничном платье, нервно позванивая всеми своими браслетами и цепочками, то там, то тут прихватывала ловкими пальцами складки и воланы на бальном платье Амелики. Тайком, так, чтобы не заметила девушка, она прикалывала среди складок лишний букетик искусственных цветов, словно тайную записочку, которую ее все еще молодая душа посылала освещенному нарядному залу, где, как она знала, самой ей не быть никогда, но где, как чувствовала она всем своим сердцем венки, любящей веселье и танцы, была бы гораздо счастливее Амелики, этой глупышки, не умеющей вкушать от прекрасных даров жизни.

Наконец все трое — отец, мать и дочка — осторожно уселись в санки, расправляя и бережно укладывая каждую складочку и каждый волан при свете фонарей, с которыми суетились вокруг, освещая заснеженный двор, слуги, Швайкерт, Мили и Мали. Лошади тронулись. Холодные снежинки кружили над ними, опускались на волосы, таяли на лице. Амелика неподвижно сидела между родителями, чувствуя, как сквозь морозный воздух на нее веет то запахом гвоздики, то туберозы от носового платка или от платья.

Не только двор, но и вся дворцовая площадь выглядели празднично. Огромные освещенные окна рассыпали золотистую пыль на снежные сугробы. Зажженные фонари вытягивались в длинные цепочки, словно четки, солдаты с дымными факелами в руках направляли сани и кареты. Толпа горожан топталась на тротуаре, с любопытством вытягивая шеи и стараясь рассмотреть приезжающих. Время от времени слышались громкие голоса полицейских, призванных поддерживать порядок. Когда сани остановились перед подъездом, два лакея в голубых, шитых золотом ливреях, в белых чулках и лаковых башмаках помогли дамам выйти. Озабоченная кукоана Мица пыталась разглядеть, где же будут ожидать их сани. Мешая плавному потоку спешащих людей, она задержалась на ступенях и слишком громко выкрикнула распоряжение кучеру. Но именно на нее дворец и произвел наибольшее впечатление. Последовательности, с какой развертывалась церемония, подчиняя себе людей, она так и не уловила и никак не могла успокоиться среди всего этого великолепия и многолюдия. Все ей внушало тревогу и беспокойство. Поэтому и в гардеробе она посмела нарушить торжественную тишину. Сдавая шубы, предварительно набив их карманы шалями и шапками, кукоана Мица достаточно громко, так что все стоящие рядом удивленно обернулись, сказала лакею:

— Смотри, братец, чтобы ничего не потерялось. Да повесь все в одно место!

Амелика, почувствовав неловкость, отстранилась от матери, сделав вид, что поправляет перед зеркалом розовый веночек. Два молодых офицера подали дамам руки и медленно повели их по парадной лестнице в зал. Тронный зал был превращен в зал для танцев, повсюду горела высокие канделябры и подсвечники, впившиеся медными лапами в стены. От хрустальных подвесков свет во все стороны сыпался стрелами и бриллиантовыми искрами. Фикусы, олеандры и пальмы украшали зал, и возле них небрежно, будто их только что покинули гости, расположились стулья и кресла на гнутых золотых ножках. Народу становилось все больше. И сразу было видно, что никто никого не знал. Входили медленно поодиночке, по двое, по трое, робко, испытующе, как и Урматеку со своими дамами, поглядывая по сторонам. Во всем блеске дефилировали все рода войск: артиллеристы в коричневых мундирах с пышными золотыми эполетами, гусары в колетах, украшенных черным шитьем и с кисточками на низких сапожках. Были и иностранцы, послы в необычных фраках, сплошь затканных золотом. Были и черные фраки, сиявшие орденами, а рядом с ними грациозные молодые дамы с тяжелыми браслетами поверх белоснежных перчаток и мягкими веерами из страусовых перьев, изящно обмахиваясь которыми они тайно переговаривались между собой. Два оркестра в противоположных концах зала скрывали за пышными драпировками свою пока еще молчащую медь. Стоявший в уголке Урматеку, желая незаметно взглянуть на часы, повернулся лицом к стене, а потом объявил жене и дочери, всем своим видом подчеркивая осведомленность:

— В десять появятся король и королева. Еще есть время.

Амелика, менее всех заинтересованная в этом событии, огорчилась, что музыка и веселье, которых она ждала от дворцового бала, задерживаются.

Кукоана Мица приглядывала хорошее и спокойное местечко, откуда все было бы видно. Янку увидел вдруг вдалеке сухонькую фигурку барона Барбу, блиставшего орденами. Обрадовавшись знакомому лицу, Урматеку облегченно вздохнул и бросился к министру. Жена потихоньку позвала его обратно, чувствуя себя в толпе этих чужих людей словно идущий ко дну утопающий. Сообразив, однако, что не в ее силах вернуть мужа, кукоана Мица удовольствовалась тем, что искоса оглядела сияющий паркет, словно море отделявший ее от островков других гостей, на котором свет то расплывался пятнами, то сверкал ослепительными стрелами. Вдруг от толпы людей возле входа отделились барон и Урматеку. Старый барон был величественно спокоен, Янку, наоборот, суетливо забегал то с левой, то с правой стороны и угодливо изгибался, изображая внимание. Барон проявил чрезвычайную галантность по отношению к кукоане Мице и Амелике, поцеловал им ручки, восхитившись их нарядами, и потом поздравил родителей с красавицей дочкой. В это время во внезапно наступившей тишине громкий голос провозгласил: «Их королевские величества!» Все гости поспешно выстроились в два ряда. Кукоана Мица испытывала сильнейшее желание куда-нибудь спрятаться. Амелика, подстрекаемая любопытством, сделала шаг вперед.

Появилась королевская чета. Кароль I в мундире инженерных войск с орденами и орденскими лентами остановился на середине зала. Лицо у него было морщинистое. Виски и борода, заменившая бакенбарды, которые он носил в молодости, поседели.

Он благосклонно улыбался. Но на деле питал глубочайшее презрение ко всем окружавшим его людям, не имевшим ничего общего с германофильством, в которое неколебимо верил Карл Зеферин фон Гогенцоллерн. В глазах под круто изогнутыми бровями светились живость и воля. Небольшого роста, легкий и гибкий, он двигался чуть подпрыгивая, словно воробей. Королеве Элизабете, стоявшей рядом с ним, казалось, недостает глубокого кресла или мягких подушек парадной коляски, для которых и было создано ее рыхлое, тучное тело, задрапированное пышными складками серого платья. Она тоже была седой. На ее круглом и красноватом от прилива крови лице плавала неизменная улыбка, а рассеянный взгляд не был столь самоуверен, как у ее мужа. С недавних пор в узком кружке румынских эстетов стал известен ее литературный псевдоним — Кармен Сильва. Все, кто питал надежду на какой-либо литературный заработок — гимназические учителя и ловкие газетчики, пустились восхвалять приторные сочинения королевы. Однако людям вроде кукоаны Мицы все это было непонятно. Им ничего не объяснял псевдоним, а само занятие и того меньше. Из всего, что кукоана Мица слышала о королеве, она усвоила только одно: та была несчастной матерью, потерявшей дочь. Ей казалось, что, не будь этого странного Кармена Сильвы, который каким-то образом загораживал от нее королеву, она могла бы полюбить ее и по-матерински ей посочувствовать. Но все чужое и непонятное оставляло ее холодной. Кукоана Мица никак не могла поверить, что Элизабета утешилась, пусть после смерти ребенка прошло уже много лет. Ей хотелось бы побольше узнать про королеву, послушать, что она говорит, о чем рассказывает, ведь весьма возможно, что королева и не утешилась, а это только так кажется на первый взгляд! Так примерно размышляла кукоана Мица. А Амелика смотрела вдаль и, казалось, вовсе ни о чем не думала. По природе своей завистливая, здесь она не знала, кому завидовать и почему. Ее просто раздражала мертвая тишина и пустота, которые торжественно окружали эту пару совсем обыкновенных людей. Она не видела ни величия, ни силы, ни красоты. Страха она не испытывала, чувствуя себя надежно защищенной в жизни родным отцом. А королевской власти в ее мирке мелочной зависти, суеверий и будничных домашних интересов пока еще не было отведено никакого места. Упрямство, каким отличается порой застенчивость, постоянно внушало ей, что не следует ничего бояться и ничем восхищаться, чтобы не уронить своего достоинства, правда, ложно понятого. С детских лет Амелика всячески подавляла в себе стремление восхищаться, безотчетно довериться, полюбить. Тем более не вызывали у нее никаких эмоций ни историческое прошлое, ни блеск величия. Возможно, что этот недостаток мог бы помочь Амелике здраво, без фальшивого преклонения судить о королевской власти, но воспользоваться этим она не умела. Что же касается Урматеку, который сталкивался в жизни с разными степенями великодушия и власти, который несмотря ни на что имел хотя и смутное, но все-таки представление о национальной гордости, приходя в восторг от золотых позументов и высоких титулов, то королевская чета и король, в первую очередь, вызвали у него особое любопытство в связи с тем, что сам он неожиданно пошел в гору. Урматеку невольно вспомнил, что в архиве над его грязным, изрезанным бритвой столом висели выцветшие на солнце портреты Кароля I, короля Румынии, и Элизабеты, румынской королевы. Для него эти портреты всегда были не более чем привычная казенная мебель вроде шкафа с папками или карты, прикрепленной к другой стене. Сегодня же у него было такое ощущение, что он повстречался с самой Румынией и всей ее государственностью. Король и его власть, заключенная и выраженная в позументах, нашитых снизу вверх по рукаву, помогали Урматеку воочию увидеть Государство, которое, по его глубокому убеждению, существовало для него и для таких, как он. По-иному он не мог бы представить себе Государство, понять его. Всем своим жизненным опытом, совсем иным, нежели у кукоаны Мицы и Амелики, Янку Урматеку был более подготовлен к встрече с королевской четой, но именно он и чувствовал себя глубоко взволнованным: тайный голос, руководивший всей его жизнью, подсказывал ему, что на теперешнем пути, который и вел его ближе к королю и государственности, ждут его великие милости и щедроты. Какой бы восторг ни испытывал Янку, трезвое чувство реальности не покидало его, твердя, что и король тоже человек, и попечение о богатстве ему не чуждо, и, по слухам, он не гнушается выгодных сделок, а значит, не оттолкнет и еще одного толкового делового человека.

Король и королева появились ненадолго. Они сделали круг, подав кое-кому руку. Потом толпа гостей заволновалась, и хозяева дворца исчезли в кругу, образованном министрами, куда уже ни Урматеку, ни его семейство даже в мыслях не дерзали проникнуть. Музыканты, исполнившие при появлении королевской четы традиционный гимн «Да здравствует король»[11], настроились на танцевальную музыку. Галантные офицеры раздали дамам и девицам бальные карточки. И зазвучал знаменитый вальс Иоганна Штрауса «На прекрасном голубом Дунае». Первые пары закружились посредине зала. Дамы расселись на стульях, обшитых вишневым бархатом, вдоль стен всего колоссального зала. Бал начался.

Кукоана Мица и Амелика сидели рядом, не сводя с танцующих глаз. Они чувствовали себя покинутыми и заброшенными, как вдруг к ним подошел офицер, провожавший Амелику в зал, и пригласил ее на вальс. Пожалуй, единственное, чему Амелика училась в пансионе с удовольствием, были танцы. Как ни странно, танцевала она легко и не без грациозности. Хотя до сих пор танцевать с мужчиной ей не доводилось, она не нашла в этом ничего необычного, ни особенно приятного. Танцуя свой первый вальс, она еще раз оглядела весь зал, всех, кто не танцевал, а был увлечен разговором. Вернувшись на свое место, она часто дышала, ротик у нее был полуоткрыт, по всему телу разливалась приятная усталость, Кукоана Мица, улыбаясь, с нежностью смотрела на нее. Ей казалось, что в девушке пробуждается радостное чувство молодости. Поправив дочери прическу и обмахнув ее платком, счастливая мать стала ожидать, что же произойдет дальше. В перерыве между танцами будто бы звучала еще умолкнувшая музыка, ощущалось тепло разгоравшегося веселья. Понемногу стал слышаться гул бесчисленных разговоров, завязывавшихся повсюду в этом огромном зале. Король и королева удалились, предоставив возможность собравшимся благопристойно развлекаться.

Еще не достигла своего разгара полька того же Иоганна Штрауса, под музыку которого танцевала вся Европа и на пышных дворцовых празднествах, и на народных гуляниях, как тот же самый офицер, столь быстро произнесший свое имя, что ни мать, ни дочь его не расслышали, вновь предстал перед ними, на этот раз в сопровождении молодого человека в прекрасно сшитом фраке — невысокого роста, полноватого брюнета с густой шевелюрой и живым испытующим взглядом. Галантно поклонившись, офицер произнес:

— Разрешите представить вам, мадам… мадемуазель… господин прокурор Ханджиу! — и тут же исчез.

Александру Ханджиу был гордостью городской магистратуры. В тридцать лет, сразу же после своего возвращения из Парижа, где он учился, Ханджиу был назначен прокурором. Его высоко ценили как за знания, так и за честность и неподкупность. Сын учителя из Фокшань, он унаследовал от своего отца не только небольшую сумму денег, которую положил в банк про черный день, но и особое чувство ответственности и скрупулезную исполнительность как в профессиональных делах, так и в жизни вообще. Будучи еще совсем молодым человеком, он вел весьма размеренную жизнь, возможно даже чересчур, не оставлявшую места ни фантазии, ни воодушевлению. Строго подчиненная режиму, своей упорядоченностью она напоминала скорее существование старика-пенсионера. Молодого прокурора можно было видеть в определенные часы в одних и тех же местах гуляющим в одиночку или с людьми старше его по возрасту, кому он был необходим. Дома он работал: читал, делал выписки, просматривал материалы. Трудолюбивый от природы, он был увлечен своей профессией. Юриспруденцию он обожал, верил в нее и на политическую и общественную жизнь распространял те суждения, которые складывались у него по определенному профессиональному образцу и в соответствии с собственным недоверчивым и честолюбивым характером. Посему он легко оказывался в плену предубеждений. Так, например, он питал отвращение к Бухаресту, унаследовав это чувство от своих предков, со свойственной провинциалам недоверчивостью пугавшихся столичной жизни. Он избегал новых знакомств и если бывал где-либо, то очень редко и у близких знакомых, которые — он был уверен — не явятся к нему на следующий день с какой-либо просьбой. Танцы он почитал общественной обязанностью и позволял себе лишь при определенных обстоятельствах и со знакомыми дамами. У него никогда не было ни любовной связи, ни интрижки. Украшенный всеми добродетелями и защищенный предусмотрительностью, прокурор Ханджиу не мог не быть человеком бережливым. Точно так же, как он упорядочил свою жизнь, он упорядочил и расходы по месяцам и дням. На сбереженные деньги он путешествовал. Это был обычай, заведенный им еще во время учения в Париже. Именно тогда, изучая европейские города, он побывал и в Вене, где в студенческом кафе познакомился с молодым бароном Буби Барбу, приобщавшимся там к высоким материям. Они подружились, хотя и были ничуть не похожи. Встречались они изредка и в Бухаресте, а за последнее время, когда у Буби появилось что-то вроде домашнего очага, куда он любил приглашать друзей, прокурор Ханджиу стал захаживать к нему, чаще держась, однако, на почтительном расстоянии и от Катушки, и от Гунэ Ликуряну, который раздражал его своим расточительством, страстью к развлечениям, легкомыслием, а больше всего — невежеством.

На балу во дворце Ханджиу долго стоял и размышлял, кого бы ему пригласить на танец. Амелика приглянулась ему сразу. Ему понравилась ее серьезность без тени восторженности, столь свойственной ее возрасту, понравилась и строгость, если не сказать суровость, ее матери, о которой свидетельствовали сдержанность и скупость жестов. Не прошло незамеченным для прокурора и то, что к ним подходил министр юстиции. Естественно, что молодой прокурор, при всей своей неподкупности, не пренебрегал прочными связями. Янку он не знал. Не сомневаясь, что он муж и отец, Ханджиу принимал его за человека совсем иного круга. Наконец, он решился пригласить Амелику на танец, который требовал и особого умения, и молодого задора. Ничего этого у Ханджиу не было. Танцевал он тяжело, сбивался с ритма, спотыкался. Любой другой молодой человек смутился бы, но не молодой прокурор. Оказывается, он плохо танцует польку! Ну, ничего! Раз не умеет, научится! Все усилия молодого человека сосредоточились на том, чтобы двигаться в такт музыке. Ханджиу с Амеликой были самой неуклюжей парой среди танцующих. Однако мало-помалу, благодаря стараниям Амелики, они вошли в ритм, и музыка понесла их. Говорили они мало. Молодой человек спросил девушку, не из Бухареста ли она? Та ответила — да. Потом он спросил: не бывала ли она в Париже? Амелика ответила — нет, но хотела бы побывать. Ханджиу признался, что, как только будет возможность, он обязательно еще раз съездит в этот замечательный город! Потом они замолчали, и тут кончилась полька. Как только заиграли кадриль, Ханджиу вновь стоял перед Амеликой. На этот раз дело пошло куда лучше. Молодой человек молчал, старательно исполняя все фигуры, и вид его красноречиво свидетельствовал, что главное — это не выбиться из цепочки, а вовсе не удовольствие. Когда музыка смолкла, он проводил Амелику на место и, не сказав ни слова, поклонился. На этом и закончился бал. Вскоре появился Урматеку, все это время просидевший в буфете. Когда они выходили из дворца, снегопад превратился в метель. С немалым трудом добрались они до дома и закончили вечер за семейным столом, рассказывая Мили, Мали и Швайкерту о том, чего насмотрелись. Расхвалив вина и закуски, на которые ему пришлось скорее насмотреться, чем напробоваться, Урматеку вдруг спросил:

— А с кем это ты танцевала, Амелика?

Девушка без тени меланхолического воздыхания тут же ответила:

— С прокурором.

— С каким прокурором? — удивился Янку. — Как зовут?

— Ханджиу, кажется, как я поняла! — отозвалась мать вместо дочки.

— Ханджиу!.. Ханджиу!.. — повторил несколько раз Янку. — Не знаком! Должно быть, из тех молодых людей, которых недавно назначили.

Урматеку продолжил свой рассказ о короле, о том, как он здоровался и, подходя, протягивал один палец. Швайкерт внимательно слушал, потом заметил:

— Наш император так делать бы не стал, ведь он всех нас знает!

Уязвленный Урматеку вспылил. Швайкерт твердил свое, Янку распалялся. Правда, верноподданнические чувства его были еще в младенческом состоянии, но уже проснувшийся патриотизм и национальная гордость вместе с мыслями о том, чего он может достичь в недалеком будущем, и всем, чего он насмотрелся за последние дни: дворец, министры, офицеры, ордена, власть, — подогревали самодовольство и запальчивость румына, который ни за что не потерпит никаких замечаний, тем более из уст иноземца!

Новое положение Янку Урматеку в обществе повело за собой перемены и в жизни домашней. Старые, привычные лица, пусть даже и родственники, появлялись в доме все реже. Столы накрывались ничуть не беднее, но за ними сидели уже другие гости. Старым гостям, если самим им это было невдомек, шепотом сообщали, что друзьям дома рады всегда, но только не сегодня. Новыми гостями были служащие магистрата, банков, адвокаты, а иногда и члены парламента. То же произошло и со слугами — новые заменили старых. Служанки уже не блуждали по комнатам в шлепанцах, обвязав платком голову, а спешили, постукивая каблучками, одетые в черные платья и белые наколки. Кукоана Мица больше не накладывала всем и каждому еду на тарелки собственноручно. И кофе уже пили не среди валяющихся по столу вилок и рассыпанных крошек, с удовольствием ковыряя в зубах, а в турецкой комнате, увешанной коврами, уставленной низкими диванами и столиками, инкрустированными слоновой костью, где по углам были расставлены высокие наргиле с обернутыми вокруг горлышка рукавами. Все эти перемены произошли всего за несколько недель, и произвела их мадемуазель Элен, сделавшаяся сразу же необходимой в доме, как только в нем появилась. Мадемуазель Элен была француженкой, которую занесло в Бухарест сердечной бурей. Один из многочисленных румын, которые учатся в Париже отличать одну картину от другой, слушать музыку, читать книги и любить женщин, чтобы, вернувшись на родину, забыть все это, сделавшись серьезными людьми и занявшись делом, которое вконец отяжелит и тело и ум, более дерзкий, чем его однокашники, решил продлить очаровательное и беспочвенное сновидение, прихватив с собой из-за границы мадемуазель Элен. Естественно, что, попав в Румынию, девушка не сумела убедить родителей молодого человека, что она лучше множества гектаров земли в Олтении, и победить в состязании дочку соседа по имению, полную решимости выйти замуж, потому что у нее полно денег и безупречная репутация. И мадемуазель Элен пришлось сделаться учительницей французского языка. Сначала в пансионе, а потом просто в частных домах. Урматеку узнал о ней от своих новых друзей из управления кредитами. И тут же подумал, что француженка, должно быть, лучше кукоаны Мицы разбирается во всяческих тонкостях ведения дома, да и Амелике не вредно попрактиковаться во французском перед замужеством, и решил взять ее в дом. Мадемуазель Элен было от силы лет двадцать, когда любовь вторглась в ее жизнь, сломала и начала эту жизнь как бы сызнова, так что теперь, когда ей не было еще и тридцати, она находилась, можно считать, в расцвете молодости. Была она из тех женщин, которые влекут к себе с первого взгляда, излучая мягкое, ясное, доброжелательное тепло. Высокая, хорошо сложенная блондинка с пухлым ртом, зелеными глазами, затененными густыми черными ресницами, с пышной грудью, белыми с тонкими пальцами руками и маленькими ножками, прекрасно и со вкусом одетая, она очаровывала и притягивала. По-румынски говорила достаточно бегло, но с сильным акцентом. По характеру была мягкой и застенчивой. С Амеликой они не подружились, однако и не ссорились. Если что-нибудь было не по ней, она отмалчивалась, в худшем случае раздраженно повторяла по нескольку раз фразу, неправильно произнесенную Амеликой, добиваясь безупречной интонации. Урматеку, стараясь не показать, до чего влечет его к этой умной, утонченной женщине, держал себя с нею вежливо и как бы равнодушно, что не мешало ему подолгу смотреть на нее и слишком часто обращаться с мелкими просьбами, которые она исполняла легко, радостно, кивнув головой: «Хорошо, месье», — и это очень нравилось Янку. В ту зиму многочисленные и важные дела все удерживали Урматеку в Бухаресте, никак не давая возможности съездить в благоприобретенное поместье Бэлэшоень. Наконец он все-таки туда собрался. Неожиданно потеплело, и дороги так развезло, что ни о каких санях не могло быть уже и речи. Но поскольку путь был не такой уж и длинный, решено было поездку не откладывать. На двух колясках должны были разместиться Янку с женой и дочерью, мадемуазель Элен и Пэуна, которую Мица с согласия Янку взяла к себе в дом от домницы Наталии. Ее Янку намеревался оставить в поместье экономкой до начала полевых работ.

Выехали из Бухареста. Придорожные канавы доверху забил грязный мокрый снег, на шоссе грязь была по ступицу. На белизне полей чернели вязкие земляные проталины. Несметное множество ворон каркало, требуя снега, перелетая через дорогу прямо перед мордами лошадей. Деревни, казалось, вымерли, людей попадалось мало. На берегу Арджеша остановились. В долине у реки дул резкий ветер, раскачивая безлистые ветлы. Кучера слезли с облучков и, взяв лошадей под уздцы, перевели их на другую сторону по шатучему мосту. Там дорога потянулась ровнее. Миновав долину, она свернула к селу, а оттуда стала взбираться на холм, на гребне которого и возвышалась усадьба. Перед воротами долго кричали, покуда наконец не вышел староста. Дворовые собаки встрепенулись раньше. То ли от крестьян, что все же встречались по дороге и неохотно снимали шапки, то ли от дворни, слух из дома в дом пополз по селу.

— Новый барин приехал! — выкрикнула во весь голос Султэника, худая, живая девчонка, врываясь в хату.

— Приехал… Черти его принесли! Как бы он нас не пересадил из тени да на солнышко! — отозвался густой, мрачный голос ее отца, Войку Страпаля. Целыми днями он не слезал с печи, маясь поясницей. Года три или четыре назад он не выдержал и возмутился управляющим, за что и был избит до полусмерти. Теперь вся надежда его была на сына. У Войку даже глаза загорались радостью, когда он смотрел на парня. А больным таким на селе был не он один.

Урматеку и прежде бывал несколько раз в Бэлэшоень, когда имение принадлежало еще барону. Крестьян он не знал да и знать не хотел. Усадьба со всяческим добром — вот что теперь его больше всего привлекало. А бывал он только в первой комнате слева, где размещалась контора. Дальше в дом он никогда не входил. Но то, чего он не мог сделать раньше, он сделает теперь, шествуя по дому важным хозяином в сопровождении всего семейства.

Поместье было старым, но построенным прочно. Стены в доме были такой толщины, что взрослый человек спокойно мог стоять на подоконнике. Просторные комнаты с застоявшимся запахом плесени и пыли открывались одна за другой. Вокруг дома был сливовый сад, сейчас замерзший и занесенный снегом. Сквозь пять забранных решеткой окон вместительной столовой виднелся склон и прикопанные лозы виноградника, тянувшиеся до самого озера, покрытого, как казалось в этот сумрачный январский день, свинцом. Прекрасные и дорогие вещи старились без дела в этом запертом и заброшенном доме. Когда-то давно-давно поместье Бэлэшоень приютило юную любовь барона и домницы Наталии, приехавших сюда после знакомства в Вене. Целое лето провели здесь влюбленные. По сю пору вспоминали старые слуги лодку домницы, которую соорудил для нее возлюбленный. Она казалась им чудом из чудес, и они о ней не забыли. Спустя тридцать лет новые хозяева могли полюбоваться ею на снимке, который сделал барон и повесил в спальне домницы Наталии. Лодка была большая, похожая на паром, с шелковым шатром, обещавшим отдых и негу. Вдоль ее бортов тянулись изящные ящики с розами и гвоздиками. Все, чтобы мирно прожить несколько дней посреди озера, было на этой лодке, от которой теперь ничего, кроме воспоминаний, не осталось. Брошенная, как и все поместье, она потихоньку гнила, потом утонула в озере. Было видно, особенно по комнатам домницы, что из поместья уехали не потому, что все наскучило, а второпях. Случилось что-то такое, что внезапно оборвало ровное течение жизни. Возможно, оглушительный скандал, возможно, первая сцена ревности барона…

В ящиках комодов из орехового дерева, которые теперь открывали нетерпеливые пальцы Амелики и мадемуазель Элен, валялись шпильки, флаконы из-под духов, коробочки, застежки, маленькие ножницы, баночки с выцветшими румянами, оставленные молодой женщиной, которая собиралась вскоре вернуться. Но она не вернулась. Другие молодые женщины с жадностью и любопытством копались в ее вещах. Даже Амелика была охвачена несвойственным ей волнением и интересом. Как только они вошли в дом и раздвинули тяжелые шторы, вернув зеркалам блеск, чуть тускловатый от пыли и времени, на них сразу же повеяло любовью, которая словно бы все еще пребывала здесь. Мадемуазель Элен находила все новые и новые приметы.

— Вот и еще! Посмотрите только! — любовалась она каждой из них.

Книги, больше всего стихов, французских, немецких. «Элегии» Ламартина во многих местах отчеркнуты, где ногтем, где иглой. Среди растрепанных страниц томика заложены два перевода «Озера» на румынский язык, оба написаны рукою домницы. Один Элиаде-Рэдулеску[12], другой — ее собственный. На пожелтелом листке, исписанном острым угловатым почерком, каким потом будут написаны записочки с просьбами и напоминаниями, в уголке было нечто вроде посвящения: «Ради тебя я старалась, Барбу! Наталия. Июль, 1864». Трогательная надпись и стихотворение, действительно самое любимое, вызывали обольстительный образ домницы Наталии, какой была она много лет тому назад да, собственно, осталась и теперь, и напоминали о том счастье, какое было тогда в этом отъединенном от всего мира доме.

И другие комнаты хранили самые разнообразные вещи. Бывший кабинет барона Барбу — ружья и сабли по стенам; буфеты в столовой — тарелки и бокалы, так что можно было хоть сейчас накрывать на стол; чердак — дубовые высокие сундуки, забытые уже тогда, когда барон Барбу еще не родился. В них лежали старинные боярские кафтаны, шапки-ишлаки, чувяки, сбруя, сафьяновые седла, столовые наборы, чернильницы, которые носили на поясе, когда чернила были из бузины, а писали гусиными перьями, сломанные кобзы с порванными струнами, шали и кацавейки. Конечно, ни один человек не мог бы упомнить обо всем об этом…

Синие зимние сумерки быстро опустились на барский дом, где впервые за много лет загорелись огни. Принесли корзины с кукурузными кочерыжками, затопили печи. Острее запахло плесенью, в печах заиграло пламя. Огромные комнаты, в которых так долго никто не жил, с трудом поддавались на тепло. Кукоана Мица до самого ужина все хлопотала, осматривая каждый уголок и закоулок, прежде чем передать хозяйство на руки Пэуны. Молчаливые батраки, птичницы и работницы с маслобойки, кто сложив руки на животе, кто подперев одной рукой щеку, а другой прикрыв рот, смотрели на все без удивления, без сожаления, но и без радости. Только время от времени какая-нибудь из женщин, припомнив кто знает какую домашнюю неурядицу, проклинала прошлое с его барами и будущее с новыми хозяевами, которые не были лучше прежних и интересовались людьми меньше, чем стульями и лавками.

Урматеку заперся вместе со старостой, чтобы посмотреть счета. Он был весел, выпив перед этим бутылочку вина.

Новые хозяева ужинали тем, что удалось найти на птичьем дворе и в конторе. Все сидели за большим круглым столом под большой висячей лампой. Ели молча, каждый по-своему очарованный и завороженный этим домом. Из вежливости, но и из необходимости хоть как-то объяснить внимание, с каким он глядел на белоснежные руки мадемуазель Элен, Урматеку спросил:

— А тебе, мадемуазель, понравилось у нас здесь?

Элен со смущенной улыбкой, прося извинения за невнимательность, так как мысли унесли ее куда-то далеко-далеко, торопливо ответила:

— Красиво, очень красиво… романтично!

— Вот видишь! То-то! — заключил Янку. — Если тебе тут нравится, придется бывать почаще!

Янку пристально и многозначительно посмотрел на нее и, налив золотистого ароматного вина, посоветовал пить как можно медленней, чтобы насладиться букетом.

Урматеку принялся рассказывать, что он сделает с имением, прежде чем оно отойдет в приданое Амелике. От этого рассказа мать с дочерью пришли в хорошее настроение, позабыв все свои подозрения и недовольства. Они больше не желали видеть ничего неприятного или странного, они хотели жить, полностью доверившись Янку. И Янку, пользуясь этим, продолжал рассуждать, обращаясь к одной мадемуазель Элен, поскольку кукоана Мица то и дело вставала, отлучаясь по хозяйственным делам, а Амелика, завороженная любопытством, которое разожгли в ней комоды и ящики, потихоньку удалилась. Плетя свою цветистую речь, Урматеку не постеснялся сообщить, что ему известна история любви мадемуазель. Не забыл он выразить и свое мнение о ее бывшем возлюбленном, которого он знал, после чего стал настойчиво ей предлагать, а вернее сказать, просить ее об одном: чтобы она подольше не покидала их дома! Он говорил, что с тех пор, как она появилась у них в доме, всем стало веселее, вещи заблестели ярче и время потекло приятней! И действительно, эта женщина, созданная, чтобы тревожить сердца и разжигать желания, привнесла с собой дух подлинной элегантности и светскости, о каком давно уже мечтал Янку Урматеку. И теперь он думал, что при его годах мадемуазель Элен как нельзя лучше соответствует его помыслам, вкусам и самолюбию. Его сердца, — и это было невероятно! — коснулось что-то вроде любви (во всяком случае, так это он для себя назвал), и он представлял себе не только удовольствия, развлечения с этой полненькой и красивой француженкой, но и дружеские беседы, тихие ласки и долгие, спокойные часы, проведенные вместе. Вместе с любовью вселилось в Янку и нетерпение, которое готово было толкнуть его на множество необдуманных поступков, в том числе и подарки, которых никогда раньше он не делал. Прервав свою пышную речь, он огляделся вокруг, ища в этом незнакомом ему еще доме что-нибудь такое, что можно было бы подарить мадемуазель Элен. Он чувствовал — это совершенно необходимо! Урматеку был в затруднении: вокруг он не видел ничего, что соответствовало бы его желанию и могло быть подарком. Сделав вид, что это деликатное извинение за то, что он прерывает на миг их дружескую беседу, Урматеку дерзнул погладить белевшую в ярком свете лампы женскую ручку. Мадемуазель Элен была занята своими мыслями, голова ее склонилась к плечу, а сама она прислушивалась то ли к словам Янку, то ли к чему-то далекому или давнему. Тяжело поднявшись, Янку подошел к вместительному буфету орехового дерева. Среди множества хрусталя Янку увидел дюжину старинных бокалов. Они были такие вместительные, что могли служить вазами для цветов. На хрустале белели виньетки, а ободок и массивная ножка были вызолочены. При свете лампы тяжелый граненый хрусталь отсвечивал то розовым, то персиковым. Янку достал бокал, вытер его, повертел в руке и, налив до половины вином, поклонившись, подал мадемуазель Элен.

— Ваше здоровье, мадемуазель! — Янку поднял и свой бокал. — Храните его, пусть он будет вам на счастье!

Элен улыбнулась, поблагодарила и отпила вина. Поглаживая хрусталь, она опять погрузилась в задумчивость.

Острая радость захлестнула Янку оттого, что они наедине с Элен. Но, не спуская с них глаз, следила за ними Пэуна.

Пэуна давно приметила настойчивые взгляды Урматеку и потому внимательно прислушивалась к его речам, угадывая то, что он усердно пытался скрыть. Прислуживая за столом, Пэуна то и дело задерживалась в столовой. Янку не обращал на нее никакого внимания. Потом и она незаметно исчезла. Урматеку и мадемуазель Элен как раз допивали вино. Они стояли с поднятыми бокалами, ощущая особое тепло и от вина, и от страстных взглядов, когда в столовую молча вошла кукоана Мица. Она направилась прямо к распахнутому буфету и принялась что-то искать в нем. Потом обернулась и ровно, не повышая голоса, сказала:

— Янку, один бокал пропал! Я только что их пересчитывала!

Мадемуазель Элен покраснела. Урматеку нахмурился и решительно произнес:

— Знаю! Я подарил его мадемуазель на память о поездке сюда!

Кукоана Мица смерила взглядом француженку, поджала губы и сказала:

— Хорошо, если это ты ей подарил! А то начнут пропадать вещи в доме, куда и въехать-то еще не успели, голыми останемся.

Она вышла. Вслед за ней скользнула с порога тенью Пэуна. Не иначе она и ввела в заблуждение хозяйку.

Не говоря ни слова, мадемуазель Элен протянула бокал Янку. Глаза у нее наполнились слезами. Урматеку побагровел от гнева и принялся ее упрашивать:

— Возьми бокал! Очень прошу — возьми! Ты меня еще не знаешь! В этом доме все делается так, как я захочу!

Насильно вложив бокал в руки мадемуазель Элен, Янку вышел, яростно хлопнув дверью.

На другой день утром кукоана Мица заявила: все, что нужно было сделать, сделано, и они возвращаются в Бухарест. С ночи валил снег, дул северный ветер. Выросли сугробы, дороги замело. У Янку были еще дела в поместье. А женщины уехали сразу же после обеда, взяв лучших лошадей. Снег все валил, под капюшоном коляски было свободное место, но кукоана Мица не позволила мадемуазель Элен сесть рядом с собой и Амеликой, заставив ее трястись на откидном сиденье, зажатой со всех сторон корзинами и бутылями. Они уехали, и хозяйкой в поместье осталась Пэуна. До самого ужина она не видела Янку да и не хотела его видеть. Ужинали вдвоем, сидя у печки в спальне, где было теплее всего. Янку ел молча, жадно. Пэуна к концу ужина подобрела. Подсев к нему поближе, она спросила шепотом:

— Ничего мне сказать не хочешь?

Урматеку промолчал. Она спросила еще раз и еще. Передернув плечами, он грубо сказал:

— Со стола убери и постели мне постель. Не бездельничать тебя привезли.

Пэуна, растерявшись, жалобно воскликнула:

— Янку!

Вместо ответа Урматеку положил ей поперек колен ногу:

— Снимай сапоги! Спать хочу!

Носок красного заляпанного грязью сапога покачивался в воздухе.

Пэуна с отвращением спихнула с колен эту ногу, и она стукнулась об пол, как деревянный чурбак. Вскочив, женщина яростно выпалила:

— Издеваешься надо мной, да? Постыдись! Я не такая дура, как твоя жена, заруби на носу!

Янку тяжело поднялся со стула, швырнул на стол салфетку и проговорил:

— Эй, баба! Думай, с кем говоришь!

— Со свиньей! — выпалила Пэуна и отскочила в сторону.

Урматеку поднял руку, чтобы ее ударить, но сдержался, скрипнул зубами и всю ярость вложил в ругательство. Перевел дыхание и закурил. Наступило молчание. Пэуна, видя, что ничего страшного не произошло, заговорила вновь:

— Важности на себя напустил, барином себя в имении почувствовал! Крестьяне и те поверить не могут, все утро спрашивали, неужто именье теперь твое. Невдомек им — вчера еще собачкой лебезил перед настоящим хозяином! И знаешь, что я им ответила? Я сказала им: «Господин Янку, мужики, умен как черт, и это дело его да старого барона, и именье его собственность». Раз уж ты меня привез сюда, я тебя и хвалю! Господи боже мой, чего только я не наслушалась, стоя под дверями! Как я у слуг выпытывала, из-за занавесок подглядывала, сколько подметок истерла, днем и ночью бегаючи, чтобы доносить тебе, что домнице вздумалось, что барону на ум пришло. Все я тебе собирала по крошечке и когда на ладошке преподносила, то видела, как ты все одно с другим связываешь и себе на пользу обращаешь. Как видишь, Пэуна не без изъянов, но дурой и ты ее не назовешь! Так что не изволь гневаться, хозяин, но имение это ты приобрел с моей помощью и еще много разных делишек обстряпал! Чистой эта сделка не была! А теперь хочешь сделать из дочки барышню и дать ей именье в приданое! Поздравляю с барышней, поздравляю с боярством!

Урматеку решил промолчать. Ловкость Пэуны его уже давно беспокоила. Порой он даже сожалел, что поставил ее на такое место, откуда она многое могла видеть и не так уж мало с этого иметь. Когда кукоане Мице пришло в голову отправить Пэуну в поместье приглядывать за делами, Янку обрадовался, что единым махом избавится и от опасной наушницы, и от любовницы, которая стала уже ему надоедать, забрав себе слишком много воли. Урматеку повалился на кровать, пахнущую лежалой шерстью и пылью. Подложил под голову руку, закрыл глаза, делая вид, что засыпает. Он хотел рассердить Пэуну, чтобы она покричала на него еще, и выяснить, что же все-таки она знает. Сам себе не признаваясь, Урматеку испытывал удовольствие, видя, как женщина волнуется, яростно бранит его и ничего не может поделать, потому как сила на его стороне. Пэуна чувствовала, что Урматеку не спит и ее слушает. Когда Янку замахнулся на нее, она испугалась. Но коль скоро он ее не ударил, она сочла, что не только может выложить все, что накипело у нее на душе, но и прибрать его к рукам, закатив ему грандиозный скандал. Чего она только не делала, чтобы его рассердить. Но все впустую. Он пропускал мимо ушей все ее обидные слова и касательно чести и барской спеси. Уж казалось бы, как Урматеку любит свою дочь, Пэуна уверена была, что он разъярится, стоит ей неуважительно отозваться об Амелике. Но Янку и это трын-трава, повалился на кровать и делает вид, что дрыхнет. Пэуна никак не могла понять, сумела ли она задеть его и обидеть или нет. Ее одолевала ревность, ей хотелось во что бы то ни стало отомстить Урматеку, унизить его. Поэтому она и припомнила ему все, припомнила и смерть Дородана. Она принялась пересказывать слухи, какие ходят по городу, уверяя, что Янку напрасно полагает, будто люди успокоились, увидев его на кладбище вместе с бароном, и поверили, что во всем виновата собака. Наоборот, тут-то все и поняли, что Янку есть что скрывать. Кое-кто уверяет, будто Урматеку знал, что Дородан придет к нему, вернулся с дороги и нарочно спустил собаку с цепи. Другие, — продолжала свой рассказ Пэуна, — повсюду болтают, что собственными глазами видели, как Янку обшаривал карманы порванного собакой Дородана, когда тот лежал без сознания, и вытаскивал у него деньги. Были и такие, что уверяли, будто, если допросить разбитую параличом старуху, кукоану Тинку, можно совершенно точно доказать вину Урматеку, привлечь его к суду и приговорить к каторжным работам! Все это Пэуна выкладывала скороговоркой, расхаживая по комнате. Закончив одну историю, она останавливалась, и поэтому казалось, будто она все на ходу придумывала сама, а не пересказывала то, что услышала. Урматеку лежал молча, не открывая глаз. Когда же Пэуна со злорадным ликованием в голосе упомянула про каторжные работы, носок сапога зашевелился и стал постукивать по деревянной спинке кровати. Услышав стук, Пэуна ухмыльнулась, предвкушая, что вот-вот она добьется своего. Но и упоминание о каторге не вывело Урматеку из притворного сна, тем более что он понял: именно этого и добивается Пэуна. По правде сказать, все эти подлые слова о воровстве, убийстве, все насмешки над ним и особенно над его дочерью злили его. Возможно, он пришел бы в ярость, возможно, даже напугался, если бы поверил Пэуне. Но он чувствовал, все это — пустая болтовня, бабьи сплетни. Настоящими были ее женская ревность и бессильная злоба, что как раз и доставляло Урматеку удовольствие. Какое-то время он продолжал лежать неподвижно, слушая, как женщина из кожи вон лезет, лишь бы ему досадить. А когда заметил, что Пэуна больше не знает, что сказать, Янку решил игру продолжить, но уже на свой манер. Он считал, что следует отомстить ей за то, что она поставила его в неудобное положение перед Элен из-за бокала. Гнева он уже не чувствовал, но ему хотелось поиздеваться над Пэуной, только изощренней и злее, чем она над ним. Урматеку притворился, что просыпается. Он потянулся, зевнул, открыл глаза и заговорил, словно вообще ничего не видел и не слышал.

— Вздремнул я немножко! Здорово притомился! — пробурчал он, поднимаясь со старой рваной перины. — А ты чего делала? Убиралась? А-а-а! Что, снег-то еще идет?

Пэуна внимательно и настороженно следила за Янку.

— Как там женщины наши до Бухареста доехали? — продолжал Урматеку, раскуривая сигару.

Пэуна в полной растерянности застыла возле стола и не отрывала глаз от Янку. Она чувствовала, что все это неспроста, но не могла понять, куда он клонит.

— Дороги — сплошное болото, а коляска перегружена, — продолжал он. — Чуть тряхнет — и окажешься в грязи!

Не чувствуя тут подвоха, Пэуна с жаром подхватила:

— Из такой коляски не вывалишься!

— Из самой коляски — нет, а вот с откидного сиденья слететь ничего не стоит! А? — Янку встал и подошел к окну, будто ничего и не говорил.

Этим хитрым обходным маневром Янку вновь вернул ее к тому, с чего все началось. Только игру теперь вел уверенный в себе Янку, а она, так и не добившись победы, опять оказалась лицом к лицу с той обидой, от которой хотела избавиться и убежать.

Помолчав, Урматеку поглядел в окно и заговорил словно про себя:

— Тонкая женщина эта мадемуазель! И ученая, и умная, и обходительная, а про красоту и говорить не приходится! Нравится мне она, ничего не скажешь! — Тут он быстро обернулся, чтобы взглянуть на Пэуну.

Та, делая вид, что занята делом, водила тряпкой по столу, избегая смотреть на Янку.

— Ей подмигнешь — она все понимает! — продолжал Янку, поглаживая усы. — Уж если я в этом деле не разбираюсь, то и сам черт ничего не смыслит! Я ее с первого взгляда раскусил! Только на уговоры плохо поддается, однако поддается. Глаза у нее так и горят, а губы, должно быть, сладкие, как малина…

— Это кому как! — равнодушно отозвалась Пэуна.

Она изо всех сил старалась держать себя так, будто шел обычный для мужчины разговор и будто в ней не клокотала ярость, которой — она это чувствовала — и добивался Янку.

— Тому, кто ее поцелует. А до этого уже недалеко! — потирая руки, заявил Янку.

— Ой ли! — воскликнула Пэуна, прыская от смеху.

Хотя Янку и приготовился ко всему, однако явной насмешки не ждал, и она его задела. Что-то слепое и темное шевельнулось в нем. Вместо того чтобы пропустить ее восклицание мимо ушей, он злобно спросил:

— Ты чего это?

— Ничего! — ответила женщина и продолжала вытирать стол, не поднимая глаз.

Рот ее кривила усмешка. После мига растерянности Пэуна вновь обрела уверенность.

Задетый за живое, Янку помедлил немного, как бы раздумывая, потом подошел, схватил Пэуну за руки и повернул к себе лицом.

Пэуна, отвернув голову, смотрела в сторону.

— Меня не проведешь! Говори, чего хотела сказать! — нетерпеливо потребовал Урматеку.

— Чуть было не вылетело словечко, да, слава богу, не вылетело! — Пэуна вырвалась из рук Янку и со смехом отбежала в противоположный конец комнаты.

— Какое такое словечко?

— Да уж не любовное! Скорее такие разлюбив говорят, — отозвалась Пэуна.

— Меня, что ли, разлюбив? — поспешил спросить Янку.

— Да нет, чужого дядю! Ведь с той поры, как мы встретились, я только и делала, что любовников меняла.

Слова Пэуны прозвучали мрачно и горько.

Янку заподозрил, что Пэуна не желает ему сказать что-то очень важное, а что — он не мог угадать. От этого подозрения ему сделалось как-то нехорошо и беспокойно. Но горечь, которой не таила женщина, была ему приятна и придала уверенности. И, желая успокоиться окончательно, он принялся хвастаться своими успехами у женщин:

— Ну-ну! Много таких, как эта мадемуазель, у меня перебывало! Теперь ее черед — такое уж наше мужское дело! — гордо говорил Урматеку, пряча за хвастливыми словами ту искреннюю нежность, какую будила в нем одна только мысль о мадемуазель Элен.

— Ах она бедняжка! А ведь и молодая и красивая! — с сочувствием произнесла Пэуна и замолчала, выжидая.

Янку не понял, на что намекает Пэуна, и, не зная, что ой ответить, тоже молчал. Молчание нарушила Пэуна:

— Противный ты и грубый, но это бы еще ничего! Да я-то тебя как никто знаю! Ведь ты и по другой части только бахвалишься!

Как девчонка-проказница, Пэуна показала ему язык и бросилась взбивать перины и подушки, поднимая густую пыль, шумной суетой избывая и злость и горечь! Смутная печаль охватила Янку. Он вдруг ощутил, что лучшая половина жизни уже миновала. Выходит, что вскоре он вообще лишится всех радостей в жизни. И узнает он это именно теперь, когда все бы отдал, лишь бы быть с мадемуазель Элен, такой соблазнительной, такой желанной. Нет, не может того быть. Неужто Пэуна права и его уже и мужчиной считать невозможно? Значит, она обманывала его, лгала бесстыдно, когда он спрашивал, хорошо ли ей с ним, а она, целуя его, отвечала, что только с ним и познала настоящий вкус любви. Сидя верхом на стуле и положив руки на спинку, удрученный Урматеку склонил голову и молчал. Пэуна, выместив зло на подушках, немного утихомирилась. Осторожно приблизившись к Янку, она на цыпочках обошла вокруг него, словно желая посмотреть, как он справился с нанесенным ему болезненным ударом. И так же легко, мелкими шажками отойдя подальше, усмехнувшись, проговорила:

— Так-то, дорогой. А уж каким сердцеедом ты передо мной выставлялся! Ну и что? Сам теперь не знаешь, чего можешь еще, а чего нет. Уже когда меня соблазнял, староват ты был. Катушка-то не зря тебя бросила ради молодого барина! Плохо ей было с тобой, ни в чем никакой уверенности, и на денежки ты скуп, вот она тебе рога и наставила! А теперь ты хочешь выставить меня вон? За то только, что я, слабая баба, все от тебя терпела? А подумать не хочешь, что из-за собственного позора меня гонишь?!

Янку показалось, что Пэуна разрядила в него многозарядный пистолет. Слова ее еще звучали у него в ушах. Он втянул в плечи голову и, схвативши стул, швырнул в Пэуну. Та едва успела отскочить. С оглушительным грохотом стул врезался в стену. Янку вне себя от ярости заревел:

— Вон!

Несколько мгновений Пэуна колебалась — бежать ей или не бежать. Ей как-то не верилось, что Янку всерьез рассвирепел. Но тот кинулся к ней, схватил и, обезумев, как голодный набрасывается на хлеб, а страждущий на воду, ничего не видя, принялся ее колотить. По глазам, по макушке, по затылку. Он бил ее по голове, задыхаясь от ярости, приговаривая одно и то же:

— Вон отсюда, потаскуха. Вон! Сука!

Борясь, они сломали стол, разбросали стулья. Очередной удар Урматеку не попал в цель. Янку с такой силой треснул по стене, что вывихнул себе палец. Боль его образумила, он остановился. Пэуна вылетела в соседнюю комнату и грохнулась на пол. Она заскулила, как собака, потом в голос завыла. Захлебываясь слезами, глотая слова, как заика, она сыпала отборными проклятиями и ругательствами.

Ее отчаянный вой и взвизги то затихали, то вновь набирали силу. Она рвала на себе волосы и готова была сокрушить все вокруг, царапала стены, кусала собственные руки. Проклятья ее были ужасны. На заплетающихся, как у пьяной, ногах дошла она до двери и, взявшись за ручку, будто опамятовалась. Она жаждала мести во что бы то ни стало. И вновь запричитала во весь голос, так чтобы слышал Янку:

— Уйду! Уйду! Пусть меня съедят волки! От меня так легко не отвертишься, как от бедного Дородана! Подлец!

Распахнув дверь, Пэуна шагнула в темноту навстречу метели. Ветер свистал под стрехой, час был поздний, весь двор уже спал, даже сторожевые собаки, свернувшись калачиком и уткнув носы в теплую шерсть, ничего не чувствовали из-за мороза, ничего не слышали из-за ветра. Пэуна едва брела по глубокому снегу. По натуре боязливая, сейчас она ничего не боялась. Рассудок ее словно затуманился, тело было ко всему безучастно. Ей хотелось гибели, смерти, и она шла ей навстречу. С трудом выйдя за ворота, она побрела куда глаза глядят. Дороги она не искала, а если бы и искала, все равно не нашла. Шла она наугад, и ей хотелось одного — умереть.

Тишина, наставшая в старом, пустом доме, испугала Янку. Не слыша больше воплей Пэуны, он встревожился. Ощущение беды, несчастья росло и обступало его со всех сторон. Выбежав в соседнюю комнату, он увидел, как ветер заносит в распахнутую дверь снег. Урматеку слышал страшные угрозы женщины, имя Дородана, и ему стало не по себе. Он стоял на пороге, вглядываясь в темноту сквозь снежные вихри. Несколько раз он крикнул: «Пэуна! Пэуна!» И ему показалось, что ветер загнал это имя обратно в глотку и оно душит его. Вокруг никого, некого позвать на помощь, и где-то тут, неподалеку, замерзает Пэуна! Наконец, он сообразил пойти в контору. Разбудив старосту, приказал запрячь в сани лошадь и отправить на поиски Пэуны.

Далеко уйти она не могла.

Примерно через полчаса, пока Янку мучился страхом и угрызениями совести, крестьяне с двумя фонарями, облепленными снегом, подгоняя окриками и кнутом лошадь, двинулись на поиски. Сани исчезли в темноте, и для Урматеку потянулось мучительное ожидание.

Когда Пэуну привезли — а нашли ее совсем неподалеку от поместья, — она побелела от холода. Глаза были полузакрыты, зубы выбивали мелкую дробь. Ее уложили в жарко натопленной комнате, растерли ракией и влили стакан цуйки в рот. Пока женщина дрожала под кучей перин и мягких ковров, староста не очень смело, но с любопытством спросил:

— Что же случилось? Убежать хотела? А почему?

Янку почувствовал, что новые слухи и наветы готовы расползтись во все стороны, умаляя его престиж и власть хозяина.

Чуть замешкавшись, он ответил:

— Мальчишка у нее, несмышленыш, в Бухаресте остался, едва оторвали от него. А тут опять затосковала! Я уж и так и этак ее уговаривал, а она словно ума решилась. Такое, брат, дело!

Староста недоверчиво хмыкнул.

— А мы слыхали, как она какого-то Дородана поминала, вас и наказание божие! Конечно, когда человек спятит, чего только не наболтает, — добавил староста, испугавшись, что наговорил лишнего.

Янку покраснел. Оставшись наедине с Пэуной, он дождался, когда она перестанет дрожать под перинами, и, не раздеваясь, улегся спать в столовой.

На следующий день на рассвете, даже не заглянув к Пэуне, Янку приказал запрячь лошадей в возок и поехал в город. Снег все валил. Сугробы намело в человеческий рост, так что едва-едва можно было проехать. Поля, покрытые свежим белым снегом, холодный воздух, бесшумная езда под звяканье бубенцов успокоили Урматеку. К полудню он был уже в Бухаресте. Мрачный, вошел в кабинет и приказал подать чаю. Кукоана Мица, как всегда молча, хлопотала по дому. Что-то напряженное, сложное чувствовалось между мужем и женой, и словами это выразить было совсем не просто. Перетирая в кабинете безделушки и по старой памяти отставляя их подальше от Янку, кукоана Мица просто, словно речь шла о сахаре или чае, сказала:

— Мадемуазель Элен ушла от нас… вчера вечером! Она сказала, что давно уже подыскала себе хорошее место в провинции!

Урматеку, помешивавший в стакане чай, окаменел, злобно глядя на жену. Кукоана Мица сделала вид, что ничего не заметила, и продолжала перетирать мелкие вещицы. Вдруг Янку ухватился за край бархатной скатерти, дернул ее, и все, что было на столе, с грохотом раскатилось по комнате. Кукоана Мица кинула на мужа пристальный взгляд, на лице ее было написано страдание и отвращение. Потом она наклонилась и принялась собирать осколки, вытирать разлившийся чай.

— Стыдись, Янку! Пожилой человек, дочь на выданье! — упрекнула она, сдерживая гнев.

Мица вышла. Янку казалось, что его преследует дурной сон. Уехав из деревни от Пэуны, он думал, что избавился от него. Оказалось — нет. Обе женщины, словно сговорившись, дружно ополчились против мадемуазель Элен. Конечно, Янку и мадемуазель слишком уж подходили друг к другу, чтобы это могло не броситься в глаза. Но неужто он и впрямь так постарел, что женщинам приятно говорить ему об этом? Но ведь кукоана Мица мстит ему за обман, а Пэуна за то, что он собирался ее обмануть. Подумав об этом, Урматеку немного повеселел.

«Значит, они от меня еще не отворачиваются! Значит, они еще любят меня! — думал он. — Я знаю, что мне делать. Я им еще покажу, чего стоит Янку!»

Утешая сам себя, Янку Урматеку никак не мог смириться с мыслью, что ему когда-нибудь придется оставить свои привычки повесы и жуира. Неожиданно ему вспомнилась жалконькая Паулина Цехи, которая никогда ему не нравилась.

Стараясь позабыть мадемуазель Элен, Янку презрительно хмыкнул: «Много ли мне нужно? И эта сойдет!»

Чувствуя себя усталым, он отправился в спальню.

XIII

Что только не привлекало к себе взгляд Буби, а все, что привлекало, он охотно покупал. Для обедов, которые давались в доме Гунэ Ликуряну около Белой церкви, молодой барон, взяв коляску и объезжая базар и бакалейные лавки, собственноручно закупал все. Скорее это была жадность к жизни, чем к еде, и наслаждение щедростью. Люди, у которых он покупал, нравились ему больше товаров, и он никогда с ними не торговался. Там и здесь узнавал он о чем-то изысканном, редкостном: устрицах из Остенде, омарах с Босфора, фруктах из Италии. И платил бешеные деньги за сирень и фиалки из Ниццы в январе месяце, чтобы они украшали до вечера или до поздней ночи длинный стол, за которым он любил собрать друзей, чтобы поболтать с ними.

Его связь с Катушкой, дружба с богатыми молодыми людьми, карманы, полные денег, в течение нескольких месяцев рассеяли его романтический идеал скромной, нищенской жизни во имя искусства, который он вывез из венских кафе. Человек не слишком уравновешенный, Буби, быстро охладев к скудности, не сделал для себя идеалом и умеренность. С прежней силой владели им только два пристрастия: музыка, от бродячих лэутаров и до вечного Бетховена, с которым он каждый день проводил долгие часы за фортепьяно, и размышления о потусторонней жизни, которыми он занимал часы одиночества. От лицезрения ясной звездной ночи Буби испытывал невыразимое удовольствие, не меньше, чем от зримых и ощутимых радостей, — плодов, мяса, духов. Душа его, чуждая борьбы и борений, утешалась мыслями о вечном покое и загробном мире. Осенью и весною бывали дни, когда он испытывал непреодолимое желание бродить по кладбищу. Больше всего ему нравился взгорок кладбища Белу, где под плакучими ивами и липами теснились кресты и множество всевозможных памятников. Это прибежище минувшей жизни, как он называл кладбище, трогало его душу, придавая размышлениям особую глубину. Часто стоял он у неведомо чьей могилы в самом конце Долины плача, глядя на видневшийся вдалеке Бухарест с его церквами и высокими домами, тонувшими в море зелени, и в нем с особой силой возгоралась жажда жизни, любви и господства! Перед семейной усыпальницей баронов Барбу он вспоминал о своих предках. Под сводами склепа покоились весьма древние кости, перенесенные сюда из разных церковных оград. Имена их владельцев, высеченные славянскими буквами на обратной стороне плит, где-то сторожили теперь более поздних покойников. Над усыпальницей высились два прекрасных мраморных бюста деда и бабки Буби, олицетворяя полвека достойной и тихой семейной жизни. От пыли и дождей камень слегка потемнел, словно тень новой жизни легла на застывшие лица. У деда Енаке Барбу были такие же, как и у Буби, глаза навыкате, он носил бороду и длинные волосы. У бабки Бэлаши Барбу — высокий светлый лоб, обрамленный двумя тщательно завитыми локонами. В уголках рта у нее застыла улыбка. За дедом и бабкой располагались дядья и тетки Буби. Последним из них был Думитраке, умерший в Вене, где он долгие годы занимался воспитанием племянника. В самом дальнем углу этого обширного семейного склепа скрывалась простая мраморная плита, на которой было высечено одно имя: Лотта. Это была забытая всеми мать Буби. При жизни никто ее не знал, кроме старого барона. К тому же она была католичка. Этим можно было объяснить ее отъединение, от которого всегда страдал ее сын.

Катушка никак не могла понять пристрастия Буби к кладбищам. Поначалу она сопровождала его, потому что ни в чем не хотела ему противоречить. Но мало-помалу кладбищенские прогулки ей прискучили и стали казаться нелепой причудой. «В конце концов, если ему нравится якшаться с покойниками, пусть себе ходит один, зачем же меня-то таскать?» — рассудила она про себя, не в состоянии понять, что же именно доставляет удовольствие Буби. А удовольствие было, и весьма утонченное, от неразрывного слияния двух великих сил — любви и смерти, навеянное молодому барону близкой ему по духу литературой того времени, и в первую очередь, конечно, Эминеску[13], придавая особую романтическую окраску всем его помыслам. Постепенно Журубица отстранилась от этой причуды своего возлюбленного. Она либо оставалась под каким-либо предлогом у ворот кладбища, поджидая Буби, либо вовсе не ходила с ним, сказавшись больной или усталой. Позднее, когда они подружились с Гунэ Ликуряну, которому тоже были чужды и плакучие ивы, и могилы, и их поэзия, она стала даже посмеиваться над Буби. Но кого действительно смешили увлечения Буби, так это Панайота, или, как он сам себя называл, Панайотаке, Потамиани, который был завсегдатаем в доме Ликуряну.

Род его принадлежал к фанариотам[14]. Прадед у него был надсмотрщиком над рабами при дворе Хангерли-водэ[15], а дед участвовал в восстании[16], чем Панайотаке весьма гордился, рассказывая об этом к месту и не к месту. Сам Панайотаке кормился интригами и слухами, которые переносил из одной партии в другую, от министра к его противнику и наоборот, от любовника к любовнице и наоборот, а при необходимости помогал одному накрыть другого с поличным. При этом он был начитан и остер умом.

Широкая публика знала его как бойкого газетчика. Свои бранчливые статейки он всегда надписывал «Ахиллевс». Прогрессист и либерал, он имел даже свою полосу, именовавшуюся «Стрелы Ахиллевса», в которой, согласно вкусу времени, проезжался по части лысин и животов министров, льстил политиканам, которые должны прийти к власти, расшаркивался перед великосветскими дамами и богатыми купцами. Для восхвалений он всегда пользовался мифологией. «Вчера по Шосяуа Киселефф прогуливалась сама Афродита», «Даже Гермес не мог бы заключить такой сделки» — таков был обычный стиль его статеек. Высокий, как бы сплюснутый по бокам, с костистой головой, получивший прозвище «Огурец», Панайот Потамиани никогда не обедал за собственный счет. Великий любитель хорошо поесть и выпить, он сам себя приглашал к чужому столу. В разговорах, как и в своих статейках, он был смел и весьма часто даже нахален. Когда же ему доводилось столкнуться с человеком, которого он оболгал, Панайот делал вид, что ничего подобного не было. Он забывал обо всем, чувствовал себя как ни в чем не бывало, угодливо понижал голос, если человек был могущественнее его, и ничем не гнушался, чтобы польстить «барину». Поначалу Буби вовсе не собирался заводить с ним знакомства, тем более что многие статьи в либеральных газетах, задевавшие его отца, принадлежали Панайоту. Познакомились они однажды вечером во время скандала в Национальном театре: иностранный импресарио оскорбил актера местной труппы, а студенчество поднялось на его защиту. После театра полупьяный Панайот сидел в ресторане «Косма» за столом с недавно избранными депутатами-либералами и разглагольствовал перед компанией человек в двадцать, которые слушали его разинув рты. Он говорил о Мольере и о детях Мольера, иностранных артистах, приехавших на гастроли, о румынском нахальстве и отсутствии культуры, в результате чего «был потрясен святой алтарь западного искусства, временно воздвигнутый на берегах Дымбовицы». Все слушающие, устыдившись, признали его правоту и удалились. Не удовлетворившись этим успехом, Панайот пустился странствовать от столика к столику и разглагольствовать. Благородная публика с радостью принимала его.

— Вот чертов грек! — слышалось у него за спиной.

Панайот Потамиани все слышал, ухмылялся и переходил к другой компании. Так он добрался и до столика, где сидел Буби. Поскольку подобные сцены часто происходили в разных кафе и ресторанах, способствуя славе газетчика, Гунэ Ликуряну давно знал его и, будучи сам ничтожеством, восхищался Панайотом как оратором.

Когда Огурец подошел к столу, Гунэ встал, предложил ему стул и представил сидящих.

Услышав имя Барбу, Потамиани потребовал уточнения:

— Сын министра, фабрикант, не так ли?

И когда Ликуряну подтвердил, Панайот через стол протянул руку Буби и воскликнул:

— Очень приятно, баронет!

Буби промолчал. Журубице грек очень понравился. Она слушала его как завороженная. Все, что он ни говорил, должно было быть замечательным, поскольку говорил это очень умный человек. А говорил он много, быстро, не переводя дыхания и не давая никому слова вставить. Время от времени он вспоминал, что сидит за столом, поднимал бокал и, глядя Катушке в глаза, гнусаво пел:

— Я б розами увил твои власы, сильфида!

Потом до дна опоражнивал бокал весьма оригинальным способом: не делая глотков, просто вливал в себя вино. Журубица не понимала, что за тост постоянно произносит Панайот, но была уверена, что это необычайно красиво и весьма лестно. Она краснела, улыбаясь, благодарила его легким наклоном головы и опускала глаза. Все это не нравилось Буби. Замкнувшись в себе, он сидел, не проронив ни слова. Потамиани, наоборот, очень понравилось за их столом, и он просидел с ними до самого утра. Гунэ тоже был в восторге и непрерывно заказывал вина и закуски, за которые расплачиваться должен был Буби. Все больше пьянея, газетчик витийствовал, мешая всемирную историю, мифологию и события последних выборов, когда либералы, хотя и были в оппозиции, получили в парламенте значительное большинство.

При расставании Ликуряну настоятельно приглашал Панайота к себе, а тот обещал не забыть приглашения. И не забыл. Теперь почти ни одного ужина не обходилось без него. Уже поутру протрезвевший Потамиани понял, что он не понравился Буби. Вечером он пытался вызвать Буби на разговор, но, не преуспев в этом, за ликером нагло объявил:

— А баронет-то меня не переваривает!

Буби промолчал и на этот раз. Как видно, эту природную деликатность Панайот принял за слабость. И хотя молодой барон умолял своих друзей не приглашать его так часто (Журубица заявила, что Панайот ей нравится, а к политическим делам старого барона она никакого отношения не имеет), газетчик, пользуясь тем, что у Ликуряну двери для него всегда открыты, являлся без всякого приглашения. Мало-помалу он так освоился в его доме, что стал позволять себе куда больше, чем может позволить гость. Как-то вечером Журубица пожаловалась, что устала: Буби взял ее с собой на могилу Дородана, и они задержались на кладбище. Потамиани принялся рассуждать о покойниках и о вере. Сам он не верил ни во что и издевался над загробной жизнью. С легкостью и бойкостью газетчика, развивая свои теории на доступном для Журубицы и Ликуряну уровне, он постарался выставить Буби в смешном виде. Начал он с того, что противопоставил мешок гнилья, каким становится человек после смерти, тщеславию человеческой личности, полагающей, что она обладает бессмертной душой, в то время как все остальные животные, чувствующие как люди, питающиеся и размножающиеся как люди, не имеют подобных претензий или скрывают их, не устраивают кладбищ и не воздвигают памятников. Он рассуждал о смехотворности религии, когда люди преклоняются перед крашеными и золочеными досками и никак не могут повторить старинных чудес, в то время как любой человек, пропустив через воду электрический ток, может получить водород и кислород, а потом снова — воду. Он рассказывал о яростных и бесплодных спорах, какие велись в Византии по поводу того, какого пола ангелы. Все это вперемешку вылетало из широкой глотки Панайота, который каждый аргумент подкреплял солидным глотком вина и вопросом: «Разве не так?» Речь Панайота сопровождалась комическими ужимками и торжественными жестами, копирующими баронета. Гунэ и Журубица хохотали. С живым интересом выслушали они доказательства отсутствия души у животных. Ничего подобного им даже в голову не приходило и потому так развеселило их. Они хлопали в ладоши, смеялись до колик, в конце концов принялись кричать:

— Браво, Панайот! Ты его прикончил!

Тут Буби не выдержал. Искривив презрительно губы, он спокойно и пристально посмотрел на Панайота Потамиани и проговорил раздельно и многозначительно:

— Как-то раз в свойственной тебе манере ты заявил, что я тебя не перевариваю! Ты прав!

Буби встал и вышел из-за стола. На какое-то мгновенье все застыли, не зная, что будет дальше. Вдруг газетчик расхохотался и бросился вслед за Буби.

— Ну, полно, полно, — стал он уговаривать Буби, хватая за руку. — Весьма возможно, что ты неправильно меня понял. Разве в этом обществе не мы с тобой единственные серьезные люди: ты — метафизик, я — позитивист! Остальные — болото! — Панайот пренебрежительно кивнул в сторону Журубицы и Гунэ.

Буби высвободил свою руку и отряхнул рукав, которого касался Панайот. Начиная с этого вечера Потамиани больше не называл Буби баронетом, а чтобы повеселить Гунэ и Журубицу, прохаживался только насчет женщин, избирателей и рогоносцев.

Был серый январский денек. В доме около Белой церкви уже зажигались высокие лампы с розовыми шелковыми абажурами; там, как всегда, готовился пышный ужин, для которого Буби закупил множество всякой всячины. Кроме ближайших друзей, был приглашен прокурор Ханджиу, ждали и непременного Панайота.

Суровая зима принесла с собой в Бухарест тишину, набросив на город волшебное покрывало. Тяжелые деревья стояли неподвижно, боясь потерять с ветвей пуховую оторочку. Дома украсились белыми шапками, дорогу можно было угадать лишь по убегающему вдаль следу саней. Тишина стояла такая, что каждый звук раздавался гулко и разносился далеко. Время от времени слышался звон бубенцов, предвещавших появление запряженных в легкие санки лошадей, покрытых попонами с кистями до земли. Лошадиные ноздри были окружены инеем, а от самих разгоряченных лошадей валил пар. Деревянные калитки вычерчивали в сугробах полукруг, а раскрасневшиеся пешеходы, опуская ногу в глубокий и мягкий снег, нащупывали под ним опору понадежнее. Валил снег, тихий обильный, бесконечный, будто чьи-то руки ласкали и успокаивали город…

Все послеобеденное время Буби бродил по улицам. Ему страшно нравился этот притихший город, жизнь которого затаилась под пухлыми сугробами, которые никто не решался ни загрязнить, ни раскидать. Журубицу он оставил в одном из бесчисленных магазинов, с Гунэ расстался у дверей клуба, куда сам ходить не любил. Он устроил себе маленькие каникулы, решив отдохнуть от всех обязанностей. В первую очередь он забросил все дела, связанные с фабрикой, стены которой к поздней осени едва-едва поднялись над землей. Любовь мешала Буби работать так, как ему бы хотелось. Те несколько дней, которые он время от времени отрывал от своего счастья, с тем чтобы с утра до вечера заниматься всевозможными вопросами строительства, не могли сильно продвинуть предприятие вперед. Зимой уже никак нельзя было доставить на место машины, а потому рабочих, которым и так несколько месяцев понапрасну платили жалованье, уволили. Из трех братьев Беллини Буби был вынужден оставить на службе только старшего, который зимой убивал время по корчмам Бухареста. Он да еще стены недостроенной фабрики в Неговяну являлись какой-то гарантией, что весною работы начнутся вновь, и они же служили ответом на все издевательства политических врагов старого барона, на обвинения его в том, что великая индустриальная и экономическая идея существует только на бумаге.

И в отношения с отцом Буби не мог внести ни ясности, ни теплоты. После того вечера, когда старый барон принимал присягу в качестве министра, они виделись всего лишь раз в доме домницы Наталии. Барон Барбу выглядел усталым и расстроенным, и Буби не решился затевать с ним серьезный разговор. Так что реальными людьми, с которыми Буби жил изо дня в день, были Катушка и Гунэ Ликуряну. Большого удовольствия от этой жизни он не получал, чувствуя себя как бы в доме, который оседает сразу и справа и слева.

Но разбираться в создавшейся ситуации ему было лень и к тому же неприятно. В Катушке он был уверен, считая, что слишком много для нее сделал. Буби надеялся, что если не любовь, то хоть чувство благодарности привязывает к нему эту женщину. У Буби не было никаких поводов подозревать в чем-то Журубицу, однако с ней происходило порой такое, чего он никак не мог понять.

Например, бывали дни, когда он ничем не мог ей угодить и она ни с того ни с сего на него набрасывалась. А если он пытался выяснить, что же все-таки происходит, то ничего не мог добиться, кроме передергиваний и несусветной чуши. Катушка обо всем судила вкривь и вкось, ни в чем не знала меры. Из-за пустяка она могла испортить целый день, а серьезную вещь не принять в расчет или вообще ее не замечать. Больше всего раздражала Буби в Катушке озлобленная агрессивность по отношению к старому барону, которого она, собственно, и не знала. Несколько раз Журубица делала попытки сблизиться с отцом Буби, но тот противился этому. Один раз, это было летом во время прогулки по Шосяуа Киселефф, коляска Буби и Журубицы оказались рядом с экипажем домницы Наталии. Буби, который в те времена был счастлив показываться везде со своей возлюбленной и со всеми знакомить ее, вышел из коляски с разодетой и надушенной Журубицей, подвел к коляске домницы Наталии и представил ее. Домница была чрезвычайно вежлива. Сказала, что у Журубицы очень красивые глаза. Чуть свысока протянула ей руку и без любопытства, как истая великосветская дама, но с улыбкой, как настоящая женщина, оглядела Катушку, извинившись за то, что вынуждена торопиться. Пригласив Буби на следующий день к обеду, она еще раз им улыбнулась, рассеянно посмотрела по сторонам и приказала кучеру трогать. В этот вечер Буби впервые почувствовал, что Журубица нервничает. Буби любил, и благородство его прощало возлюбленной любые ее выходки и капризы. Он понял, что Журубица не желает простить некоторой холодности и отстраненности домницы Наталии, и постарался предать этот случай забвению. Ему казалось даже, что он в этом преуспел, как вдруг однажды, ложась спать, Журубица ни с того ни с сего злобно проговорила:

— Нет, вы, бояре, от вежливости не умрете! Мы, маленькие люди, куда вежливее вас!

Потом она заговорила о чем-то другом и кончила похвалой Ликуряну и доброй его душе. Больше никто не был назван ни тогда, ни потом.

Счастливый и доброжелательный Буби полагал, что Журубица, пережив этот случай, поняла, что существуют вещи, каких касаться не следует, хотя бы из любви и уважения к нему. Но Буби ошибся. На похоронах Дородана, когда в сопровождении Урматеку появился старый барон, Журубица во время отпевания, прислушиваясь к неуместным шуточкам Гунэ Ликуряну, не переставала нашептывать Буби:

— Представь меня своему отцу!

Сначала молодой барон шипел на нее, потом перестал оборачиваться и только пожимал плечами.

Когда все стали расходиться, Катушка чуть было не выставила себя на посмешище. Следуя по аллеям кладбища вслед за старым бароном и Урматеку, она все время дергала Буби за рукав и не переставая клянчила:

— Ну вот теперь, когда мы одни! Ну вот теперь давай подойдем, представь меня!

В конце концов, чтобы Журубица оставила его в покое, Буби попытался объяснить ей, что похороны вовсе не подходящая обстановка для знакомства. В ответ на это Журубица подхватила Гунэ и вместе с ним затерялась в толпе. На улице Буби не нашел ни ее, ни коляски и был вынужден возвращаться в город пешком. С той поры Журубица возненавидела еще больше и Урматеку. Она не уставала всячески поносить его, задевая порой и старого барона, который в состоянии, как она говорила, держать при себе и выводить в свет такого подлеца. Она доходила до того, что во время нервических припадков кричала, обещая уйти от Буби, если его отец не выгонит Урматеку вон. Зная ее прошлое, Буби мог этим объяснить раздражение Журубицы, но мог и понять, какова она на самом деле. Однажды, когда Буби надоели все эти разговоры, он заявил, что и ему Урматеку не нравится, но вмешиваться в дела отца и нарушать его волю никому не дозволено. Журубица поняла, что ее может ожидать в будущем, и с того дня принялась тратить в три раза больше денег, швыряясь ими направо и налево. Она набивала шкафы и сундуки всяческой чепухой, которую скупала по магазинам, помимо платьев, шуб и шляп. Буби смотрел на это спокойно. Он давал ей деньги, радуясь, что она поумнела и не пристает больше с требованиями познакомить ее со старым бароном, не ругает постоянно Урматеку. В глубине души он признавал за Журубицей некоторую долю правоты: как-никак, но и он считал за оскорбление то, что любимую женщину нельзя ввести в круг близких людей. Потому он чувствовал себя виновным перед ней и пытался загладить свою вину. Для него эта связь продолжала держаться на страсти, от которой он не мог избавиться, и на мелких заботах о нем Журубицы. Все его вещи всегда находились под рукой, всегда в полном порядке. Книги, ноты, галстуки, кошельки, портсигары, сваленные в кучу и забытые молодым вертопрахом, теперь заботливо разложенные женской рукой, были снова возвращены к жизни. Всякий раз, когда Буби брал что-либо из своих старых вещей, а они представлялись почему-то новыми, ему казалось, что происходит это благодаря особому воздействию Журубицы.

Жизнь шла своим чередом. Медленно, но неотвратимо, как бы от отсутствия воздуха, приближался крах: дни проплывали, уплывали деньги. Когда все работы на фабрике были приостановлены, особенно стало заметно, как текут деньги. Уже давно были затронуты суммы, предназначавшиеся на расходы по предприятию будущей весной. Буби, довольный хотя бы тем, что не нужно платить ни поденно, ни помесячно никаким рабочим, имея в своем распоряжении значительную сумму, за которую он не отчитывался, непрерывно брал на расходы из этих денег. Брал скрепя сердце, но брал. Он знал, что когда-нибудь разразится великий скандал, но об этом он не желал и думать. Он надеялся, что все как-нибудь уладится само собой.

Уже смеркалось, когда Буби, устав бродить по городу и размышлять о своих делах, явился в дом возле Белой церкви. Он пришел первым. В передней излучала тепло топившаяся каменным углем чугунная печка. Буби, отогреваясь, стал возле нее, потирая руки. Он вдыхал приятный запах ванили, проникавший через дверь из кухни, где пеклись пирожные. Ему пришлось поднять несколько крышек на хрустальных вазочках и серебряных коробочках, прежде чем он нашел сигарету по вкусу. Потом он подошел к роялю, матово блестевшему при неверном сумеречном свете, проникавшем сквозь заснеженные окна. Опустив руки на клавиши, он заиграл. Это были вариации на бетховенские темы. Утратив в исполнении Буби свою первоначальную форму, они сохранили только выразительность и болезненную глубину. Казалось, что с их помощью Буби хотел излить что-то тайное, личное. Импровизируя, он как бы пытался отойти от своего идола, стать самим собой, но найти совершенно новые выражения ему не удавалось. Поэтому он расплетал и вновь сплетал те же анданте и аллегро, но по велению собственного сердца, которое, желая выразить себя в минуту одиночества, никак не могло освободиться от воздействия Бетховена.

Появился Гунэ. Он был весел, потому что выиграл в штосе весьма порядочную сумму. Не успел он войти, как спросил про Журубицу и поставил на рояль высокий футляр, отделанный вишневым бархатом. Открыв его золоченым ключом, он достал оттуда большой, вычурный флакон, наполненный сладковатыми духами, пахнувшими не то гиацинтом, не то кипарисом. На двойном банте была изображена марка известной французской фирмы и висела картонка с ценой. Гунэ оторвал картонку и, подняв флакон, с гордостью показал его Буби. Тот, пожав плечами, продолжал играть. Потом вдруг остановился и сказал:

— Знаешь, Гунэ, если бы я не верил, что ты истинный друг, я бы мог подумать о тебе самое нехорошее!

— Ты с ума сошел! — воскликнул Гунэ, пряча флакон в футляр и отступая в тень.

Буби продолжал мечтать, сидя за роялем. Вскоре пришла Журубица. Комната сразу же наполнилась пакетиками и сверточками, которые она сняла со всех своих пальчиков. Из муфты она достала пакетик с горячими каштанами. Тщательно очистив их, она принялась угощать друзей. Флакон духов был принят от Гунэ с шумным восторгом. Причем Катушка не преминула упрекнуть Буби:

— Тебе бы никогда не пришло в голову меня порадовать.

Сняв перед зеркалом шляпку, Журубица поправила спускавшийся на лоб локон.

Было уже темно, когда позвонил Александру Ханджиу. Как и всегда, он выглядел необыкновенно торжественно в длинном черном сюртуке, плотно облегавшем его небольшую, рано располневшую фигуру. Он вошел, преподнес Журубице коробку конфет и поздоровался с мужчинами за руку. Потом уселся рядом с роялем а дружески погладил Буби по плечу.

Завязался разговор. Минуя легкомысленную болтовню и шуточки, какими перебрасывались Гунэ с Журубицей, Ханджиу с Буби пытались вспомнить, как они встретились в Вене, заговорили о тех интересных кружках, в которых им пришлось некоторое время вращаться. Ханджиу часто произносил такие слова, как «либерализм», «парламентаризм», которые не вызывали никакого отклика у Буби и, казалось, только мешали веселиться Гунэ и Журубице.

Последним пришел продрогший Потамиани. Он запоздал, потому что искал цветок для Журубицы, которая радостно приняла его, поблагодарила и попеняла за хлопоты.

— Он будет скипетром, красавица, твоим! — попытался преподнести шутливый комплимент Панайот.

Он явился прямо из парламента. Заседание палаты депутатов было бурным. Панайот рассказывал захлебываясь. Вдруг он остановился и обратился к Буби:

— О! Хорошо, что я вспомнил! Твой отец чувствует себя очень плохо. Из-за него пришлось прервать заседание, пока не пришел другой министр. Он просто не мог сидеть в министерской ложе. Когда он садился в коляску с собачонкой под мышкой, чуть не упал.

От Буби не ускользнул ни снисходительный тон газетчика, с каким он преподнес ему запоздалое известие, ни его ирония. Это ничтожество хотело отомстить за то унижение, которое он вынес от Буби. Молодой барон мгновенно вскочил:

— Прошу меня извинить, я должен уйти!

— Что такое? — запротестовали все, кроме Ханджиу, который не отделял дружбу от соблюдения приличий.

— Ты хочешь испортить нам ужин, дорогой. Это нехорошо! — прощебетала Журубица.

Буби еще раз повторил: «Прошу меня извинить!» — и вышел. Когда Журубица опомнилась и по укоризненному взгляду Гунэ поняла, что ей следовало бы пойти вместе с Буби, тот уже скрылся за воротами и исчез среди сугробов.

— Странный человек этот Буби! — заявила Журубица, возвращаясь в столовую. — Когда ему взбредет в голову какая-нибудь идея, он ничего не хочет знать!

— Это скорее чувство, а не идея! — заметил Ханджиу.

— Или идея, но запоздавшая! — подхватил Потамиани.

Гунэ объявил, что пора ужинать, и все четверо сели за стол. Ели много, пили еще больше. Никто не ощущал отсутствия Буби. Только к концу ужина, когда Панайот насытился и вновь принялся рассуждать о политике (он и Ханджиу быстро и без всяких слов поняли друг друга в отношении некоторых либеральных идей), опять зашла речь о старом бароне Барбу и о его семье. На этот раз бояться было некого, и Потамиани совсем распустил язык. По его словам, старый барон — одержимый маньяк, растративший жизнь и богатство в погоне за титулами, — был полной бездарностью и только просиживал место в кабинете министров. Газетчик утверждал, что баронский титул он получил за то, что выручил эрцгерцога, оказавшегося в затруднительном положении в игорном доме. Потом он стал распространяться о безнравственном отношении барона к бедной женщине, матери Буби, которую он подцепил в Вене и бросил в Бухаресте, вступив в связь с боярышней, известной своими любовными похождениями (это был намек на домницу Наталию). Несчастная австриячка умерла от вторых родов в больнице и похоронена, как собака, неведомо где. К тому же и сын (тут он заговорил про Буби) вырос лентяем, мотом и зазнайкой. Он долго жил в Вене, где содержал разом трех любовниц: балерину, модистку и англичанку. (Панайот искоса посмотрел на Журубицу.) Ничему он не учился, занимал деньги у ростовщиков и просадил целое состояние в игорных домах Бадена. Потамиани рассказывал все это, не глядя ни на кого из присутствующих, катая своими длинными волосатыми пальцами с черными ногтями хлебные шарики.

— Для меня, сотрудника либеральных газет, — заключил он, — сами понимаете, все это сущий клад. Но вот характера не хватает!

Ни Гунэ, ни Журубица ни словом не обмолвились по поводу рассказа Потамиани. Только прокурор, выслушав все и заметив, как из поборника либеральных принципов, которых придерживался и он сам, Панайот превращается в алчного человека, счел необходимым сказать несколько слов в защиту справедливости и дружбы.

— Если предположить, господин Потамиани, что у вас нет характера, то вы счастливый человек, — проговорил он, разрезая желтую сочную грушу из тех, что Буби купил специально к столу. — Ведь даже для хорошо информированного человека, каким, несомненно, вы являетесь, этот сугубо интимный, трудно подвергающийся проверке материал, касающийся нескольких поколений и собранный в различных местах, чреват всяческими опасностями!

Панайоту, человеку достаточно тонкому, чтобы помимо смысла, содержащегося в словах, улавливать и интонацию, с какой они произносятся, стало скучно. Укор и предупреждение, прозвучавшие в словах прокурора, означали, что впредь Панайоту надлежало держать ухо востро и быть готовым к сражению. Сытый после обильного ужина, довольный при виде целого ряда бутылок, которые предстояло осушить, он решил, что согласие с власть предержащими только дополнит его счастье. Поэтому, сделав вид, что слова Ханджиу его развеселили, он воскликнул:

— Значит, вы полагаете, что мы с вами можем встретиться и в другом месте, господин прокурор!

— Возможно… — спокойно ответил тот и улыбнулся.

Потамиани воздел руки вверх, глубоко вздохнул и издал комический притворный стон. Погладив свой шишковатый череп, к которому прилипло несколько прядей засаленных волос, он воскликнул:

— О-хо-хо! Молодость, молодость! Какая ты пылкая, симпатичная и, — не обижайтесь, если я скажу, — несмышленая! Вы — абсолютно честный человек, о чем мы все здесь знаем, а особенно я! А себе вы задавали когда-нибудь вопрос: известно ли это тем, кому надлежало бы знать об этом? Например, вашему патрону, господину министру юстиции, и всем его приближенным?

И снова разговор зашел о бароне Барбу. Ханджиу почувствовал себя весьма неловко; можно было сомневаться в компетенции старого барона, пусть он был консерватором, но все-таки он оставался его министром. Элементарное чувство чести и осторожность не позволяли молодому человеку поддерживать этот скользкий разговор. Возможно, что на этом все бы и кончилось и прокурор мог думать, что он выполнил свой долг перед Буби, если бы Журубица, которая выжидала подходящий момент, чтобы вспомнить давние дела, не подлила масла в огонь.

— Откуда господину прокурору знать все мелочи и всех подлецов? — заговорила она так, словно только и делала, что страдала от всяческих несправедливостей.

— Должен знать! — подчеркнул Панайот. — Такова его профессия, для этого он и поставлен государством.

В отношении Журубицы Ханджиу с самого начала вел себя весьма осторожно. Она ему не нравилась, он считал, что она вовсе не достойна того внимания, какое оказывает ей Буби. Познакомившись с ней и получив приглашение бывать в ее доме, он переступил через свои социальные и профессиональные предрассудки, считая, что эта простушка, удовлетворяющая свои прихоти за счет Буби, никогда не решится чего-нибудь просить у него. И если он не ошибся в отношении ее характера, то в отношении ее ума ему пришлось изменить первоначальное свое мнение. Наблюдая Катушку в разных жизненных обстоятельствах, он понял, что ум у нее весьма живой и куда более ясный взгляд на жизнь и житейские нужды, чем у ее возлюбленного, которого она любила вовсе не так (в этом Ханджиу был уверен), как она это изображает.

Прокурор выразил на своем лице интерес, хотя и не проронил ни слова.

— А это и не трудно, потому что подлецов не так уж много! И одного хватает! — проговорила Журубица, разливая кофе.

— Один, но какой! Вот его-то господин прокурор и не знает! — воскликнул Гунэ. Ему тоже хотелось хоть чем-то досадить Урматеку, который, как говорили злые языки, однажды весьма нелестно отозвался о Гунэ.

Ханджиу молчал, замолчали и остальные.

Не желая упускать эффектно подготовленного момента, Потамиани выпалил:

— О некоем Урматеку вы слыхали?

— Нет! — ответил прокурор.

— Плохо! Потому что он правая рука вашего министра! Это вам не шуточки, с таким человеком следует быть в добрых отношениях.

Все трое залились смехом.

— Великий делец! — воскликнул Потамиани.

— Богатый человек, — подчеркнула Журубица.

— Буби для старого барона по сравнению с ним ничто, — подхватил Ликуряну.

Все начали наперебой пересказывать все, что знали и что слышали про Урматеку. Что забыл Потамиани, то дополнил Гунэ, — и о сделках, и о любовных похождениях Янку. Кое-что вставила и Журубица. Подробно разобраны и истолкованы были и самые последние события: отставка, выборы, награждение, покупка имения, а также все, что было связано с более давней историей — со смертью Дородана.

Пока длился рассказ, Ханджиу напрягал свою память. Под звуки непрерывно повторявшегося имени вдруг перед ним возникла Амелика в розовом платье на балу во дворце, ее серьезное, чуть нахмуренное лицо, очаровательное своей молодостью и привлекательное той уверенностью, которая обещала верную и рачительную жену. У Ханджиу неожиданно вырвался вопрос:

— А у этого Урматеку есть дочь? Правда?

— Есть, как не быть! — тут же отозвалась Журубица. — Наглая злючка!

— А вы не ошибаетесь? — спросил прокурор.

Не ожидавшая подобного вопроса, Катушка произнесла почти шепотом:

— Вы с ней знакомы? И давно?

— Еще месяца не прошло, начиная с бала во дворце!

— Господи боже мой! Они и на балу во дворце были? — не удержалась Журубица, а Ханджиу отметил про себя, какую зависть и досаду вызвало в ее душе это сообщение.

Желая хоть как-то досадить трем клеветникам и доставить себе удовольствие, воскресив хотя бы на словах торжественное и вместе с тем воздушное, благодаря Амелике, кружение бала, Ханджиу начал рассказывать. Описав для начала общий вид зала, он закончил мелкими подробностями туалета Амелики, к которой не переставал мысленно возвращаться все время.

Журубица с трудом вынесла этот рассказ. С тех пор, как она сошлась с Буби, ноги ее не было в доме Урматеку, и, кроме встречи у модистки и на кладбище, она нигде больше не встречала ни кукоану Мицу, ни ее дочь. Однако думала она о них часто: всякий раз, когда узнавала что-нибудь новенькое из правил хорошего тона, когда заказывала модное платье или шляпку, когда покупала изящную безделушку. Благодаря своей связи с Буби она отдалилась от близких ей людей, которые, в конечном счете, все были родственниками или знакомыми семейства Урматеку. Только сравнивая себя с ними, Катушка и могла определить, насколько она изменилась и разбогатела. В своей новой компании она всего этого как-то не замечала. «Какой толк заводить новые платья или тонкие материи, когда этим никому нельзя досадить?» — часто рассуждала про себя Катушка. Потребность чувствовать, что она стала жить по-иному, по-благородному, была так велика, что она частенько готова была даже помирится с кукоаной Мицей и Амеликой, лишь бы было кого чувствовать ниже себя и кому отравлять жизнь. Утешала себя Катушка твердой верой в то, что в доме Урматеку ничего измениться не может, а уж к лучшему тем более, и обе женщины навсегда останутся такими, какие есть. И вот совершенно неожиданно она узнает, каких высот они достигли, что они превзошли и ее, и ту роскошь, в которой она купалась. Что там ее прогулки, катанья, театры, застолья, когда Мица и Амелика были на балу во дворце!

Эта мысль не давала ей покоя, заставляла учащенно биться сердце. Катушка, желая немедленной расправы, тут же стала искать, кто повинен в ее несчастье. Естественно, что первым ей пришел на ум Буби. Уж если он не пожелал просто представить ее своему собственному отцу, то разве мог он повести ее на бал во дворец? Рассуждая таким образом, Журубица пришла в ярость, обещавшую невиданную доселе бурю. На нее нашла та слепота, какая обычно заменяет женщинам беспристрастие. Ее переполняла жалость к самой себе, она кляла свою несчастную жизнь. Совсем забыв о том, что связь с Буби дала ей возможность вести себя как богатая дама, кутить и транжирить деньги, она думала лишь об обидах и оскорблениях. Ее всегда обижали, с самого детства! Мысли ее перескочили от Буби к Урматеку, как он унижал ее, бранил, и до чего же был скуп, так что просто удивительно, как она только его терпела. Именно в нем, в Урматеку, и таился корень всех ее бед, в том числе и самого большого, сегодняшнего! Так, словно из семечка, постепенно выросла и окрепла ненависть Катушки к Янку!

Но сейчас никого из врагов перед нею не было, были люди или безразличные, или благожелательные. Журубица посмотрела на пухленького прокурора с округлой головой, гладкой юношеской кожей, который так и сиял, переполненный своими воспоминаниями, и ей стало противно. Ее мучила мысль, что этот накрахмаленный, известный своей честностью человек имеет возможность вместе с любовью и деньгами дать женщине имя и всеобщее уважение, и этой женщиной, вполне вероятно, может оказаться Амелика, по которой, как видно, вздыхает прокурор. Охваченная жаждой мести, Журубица принялась подтрунивать над Ханджиу.

— Вот вы и влюбились, господин прокурор! — воскликнула она, поглядывая исподтишка на Гунэ и Панайота.

— Заметно! — подхватил Гунэ, обрадованный тем, что Журубица повеселела.

— Видно даже издалека! — поддержал Потамиани, моргая глазами. — Только ничего хорошего в этом нет!

— Почему? — Журубица встала на защиту чувств прокурора. — Если я говорила, что она злюка, то это касалось ребенка! Ведь когда я видела Амелику в последний раз, она была еще ребенком. А теперь господин прокурор, возможно, и прав: красивой и умненькой она была всегда!

— Ценить — вовсе не значит любить, — возразил наконец прокурор.

— Я против нее ничего не имею! Возможно, она мила и умна! — стал оправдываться Потамиани. — Я ни о чем не думал…

— О ее отце думал… — неожиданно выпалила Журубица.

— Во всяком случае вы думали, глядя далеко вперед! — с серьезным видом заключил прокурор.

Вновь наступило молчание. Ханджиу держался своего мнения, он не верил всем этим разговорам, которые считал совершенно необоснованными. К тому же ему не нравился фамильярный тон и насмешки над его человеческой слабостью, какую он невольно обнаружил. Потамиани почувствовал, что нужны какие-то веские доказательства, чтобы переубедить его. Поэтому, словно по мановению жезла, он извлек на свет божий последнюю крупную аферу Урматеку — фальсификацию продажи имения Бэлэшоень, как он назвал ее. Сведения у него были самые точные. Историю эту ему рассказывал репортер, который вел коммерческую хронику в одной из либеральных газет и знал все это дело до мельчайших подробностей. И сама продажа, и разница в ценах, одна указанная в залоговом обязательстве, другая в акте оценки, говорили сами за себя. Сначала газетчик думал, что преподнесет своей партии одну из самых сенсационных бомб, взрыв которой навсегда уничтожит барона Барбу. Но вскоре понял, что старый барон никакой темной сделки не заключал, наоборот, он вполне сознательно и по доброй воле передал землю, сам присутствовал на торгах и в юридической конторе, где регистрировали сделку. Это было нечто вроде подарка, прикрытого торговым соглашением, и использовать такой материал в политических целях было невозможно. К тому же в момент продажи барон Барбу еще не был министром. Однако «фальсификация», как упорно продолжал называть сделку Потамиани, была явной.

Всю эту историю Журубица слышала впервые. Она сидела неподвижно, широко открыв глаза и вдруг стала улыбаться, словно увидела, как кто-то издалека к ней приближается. Журубицу осенила новая мысль, и на лице ее засветилась радость. Она стала выспрашивать разные подробности, интересуясь, что и как происходило потом. Она хотела знать, кто мог бы доказать аферу и учинить скандал. Ханджиу, для которого это запутанное дело стало постепенно ясным, заметил, что вопросы Журубицы касаются его профессиональной компетенции, чего он всегда не любил, и ответил коротко:

— Заинтересованные лица!

— Кто же заинтересован в справедливости? Вы — первый, не так ли, господин прокурор? — осклабился Потамиани.

Он чувствовал: то, чего хотелось бы ему и Журубице, не произойдет. Ханджиу не подскочил от возмущения, не проявил никакого профессионального интереса, вообще не обмолвился ни словом. О чем он думал, кто его знает! Поэтому газетчик решился сделать еще один шаг.

— О-хо-хо! Жизнь настолько прихотлива, господин прокурор, что иногда заставляет оправдывать минувшую трагедию. Вы чувствуете себя зажатым между любовью и долгом!

— Долг мой совершенно ясен! — отозвался Ханджиу и встал.

Было уже поздно. Буби не возвращался. Ханджиу поблагодарил и откланялся. Журубица проводила его до дверей. Все еще переживая услышанную историю, она не удержалась и спросила на прощание:

— А если все-таки найдется заинтересованное лицо? Что тогда будет?

— Что будет, то и будет! — буркнул прокурор и ушел.

Катушка задумалась. Перед ее мысленным взором мелькали всевозможные лица. Ей казалось, она пытается шпилькой пробуравить стену. Когда Гунэ отвозил ее на санках домой, она что-то бормотала, закрыв глаза и склонив голову ему на плечо. Несколько раз он спрашивал Журубицу: «Что ты говоришь?», но она не отвечала. Гунэ не настаивал, поскольку сам он не привык долго размышлять об одном и том же.

Уже давно барон Барбу ощущал покалывание в верхней части груди. Сначала у него только першило в горле, потом стало закладывать грудь, но мало-помалу боль усиливалась. Барон стал ощущать жжение, которое превратилось в острую боль. Он никому ничего не говорил, не любя посвящать посторонних в свои телесные недуги. Всю жизнь он был здоровым и питал недоверие к врачам. Хворал он редко, и то простудой. Но при недуге, как и при одевании, барон проявлял чрезмерную стыдливость, и никто, кроме Янку, никогда не видел его полуодетым. Барон уже не мог есть, стал худеть. Некоторое время он переносил болезнь на ногах. Ел он всегда мало, поэтому никого не встревожило то, что за столом он почти ни к чему не прикасается. Когда же он закрывал глаза, пережидая, когда пройдет боль, то на заботливые вопросы домницы тихо отвечал:

— Ничего, Наталия! Немножко колет! Видно, продуло.

С тех пор, как он стал во главе министерства, ему делалось все хуже и хуже. Он даже решил обратиться к своему старому приятелю, доктору Флоре Петре, чтобы тот посмотрел, что с ним такое. Но шел день за днем, а ему все было некогда. И вот на заседании парламента, на котором барон Барбу обязательно должен был присутствовать, он вдруг почувствовал такую резкую боль, словно в него вонзили и повернули нож. Зал заседаний начал медленно вращаться перед ним, и он, теряя сознание, опустил голову на пюпитр. Оратор из оппозиции делал запрос правительству. Он дошел до фразы, тщательно отрепетированной дома и многократно повторенной пор себя, перед тем как выйти на трибуну. На этой фразе Барон Барбу как раз и лишился сознания, но оратор решил, что министр таким образом демонстрирует свое нежелание его слушать. Поэтому он еще раз повторил свой вопрос, подчеркивая каждое слово. Министр молчал. Вся палата депутатов и ложи гостей напряженно смотрели на барона Барбу. Удивленный оратор повторил свой вопрос в третий раз. Только тогда, поняв, что никакого ответа последовать и не может, председатель прервал заседание. Депутаты, правящее большинство и оппозиция, столпились вокруг министерской скамьи. Несколько секретарей подхватили барона Барбу на руки и вынесли его в салон, где он мало-помалу пришел в себя. Председатель палаты, выступавший оратор, политические единомышленники и даже несколько либералов выразили ему свое сочувствие и надежду, что он скоро поправится. Чтобы министр юстиции меньше страдал, карета была вынуждена двигаться шагом. Дома старого барона уложили в постель, где он и пролежал три недели. Доктор, к которому никак не мог сходить барон, явился к нему сам. Профессор Флоря Петре был замечательным человеком! Высокий, плотный, лицом он был похож на русского великого князя с седой раздвоенной бородой, Ходил всегда в цилиндре, носил неизменный сюртук и широкий шелковый галстук с булавкой в виде бриллиантовой подковки. На указательном пальце правой руки он неизменно крутил привязанное к черному шнурку золотое пенсне. Когда шнурок обвивался вокруг пальца, он начинал раскручивать его в обратную сторону. Смотрел он на всех тепло и доброжелательно. Был он неизменно весел, и это не был наигранный профессиональный оптимизм, а здоровая жизнерадостность доброго деревенского парня, ибо блестящий специалист по внутренним болезням, любимый профессор всех студентов, ученый и, самое главное, талантливый врач Флоря Петре, великий диагност, был по происхождению крестьянином из Болинтинул-дин-Вале. Его братья еще и сейчас пахали свою землю возле поместья барона. Таким образом, министр-консерватор и декан медицинского факультета были знакомы между собой с детских лет, когда упорное стремление к занятиям, какое проявлял деревенский мальчонка Флоря, нашло горячую поддержку у старого Енаке Барбу, отца барона.

Несмотря на то что он возглавлял самую большую клинику в Бухаресте и имел на своем личном попечении огромную палату, читал лекции и много консультировал, во время работы парламента он неизменно присутствовал на всех заседаниях, так как профессор Флоря Петре был сенатором-либералом. Глубоко ответственный врач, он откликался на просьбу любого больного и одинаково тщательно лечил всех без всякого различия. Осмотрев больного, он скромно присаживался у стола и писал длинное заключение таким почерком, что и сам едва мог его разобрать, требуя, чтобы все вокруг хранили полное молчание, пока он обдумывает курс лечения. Возможно, эти минуты полной сосредоточенности (чего он требовал и от других) и были тайной его профессионального совершенства, ибо именно в это время, благодаря выработанному методу и особенностям таланта, и происходило слияние проанализированных наблюдений и интуиции. Вместе с тем в этом было что-то и от профессионального священнодействия, и от веры в науку, которую он олицетворял. В домах, куда он приносил исцеление и радость, доктор хотел утвердить и престиж науки, который зарождался в эти минуты молчания. Но до составления заключения он был весел и фамильярен, никак не проявляя ни озабоченности, ни тревоги, что бы ни нашел у больного. Пока больной по его указанию принимал разные позы, чтобы можно было лучше его осмотреть, доктор накручивал на палец шнурок своего пенсне и приговаривал:

— Ничего, все пройдет, дорогой! Ничего, ничего, пройдет!

Войдя в спальню, Флоря Петре приветствовал старого барона с дружеским радушием, на что барон попытался ответить тем же. Потом целых два часа осматривал больного. Если бы кто-то наблюдал за профессором во время осмотра, он заметил бы, как менялось выражение его прищуренных глаз, которые то пустели, когда все его внимание сосредоточивалось на кончиках пальцев, то становились необычайно живыми и пытливыми. Порой в глазах доктора вспыхивало удивление, и тогда он спешил обласкать своего друга теплым сочувственным взглядом, словно желая сообщить что-то серьезное и вместе с тем утешительное. Все эти резкие переходы от удивления и страха к жалости, боли и, наконец, к решимости без слов отражали душевное состояние доктора. Закончив осмотр, профессор глубоко вздохнул, слегка похлопал министра по спине и заявил:

— Кремень! Косточка от персика! Браво, Барбу! Прекрасно держишься! Я тебя починю и поставлю на ноги!

— Ты думаешь? — отозвался барон.

Та внутренняя сила, которая помогала ему скрывать болезнь, в первый же тяжелый день вдруг иссякла. Вместо нее появился страх.

— Поставлю, поставлю! Сам увидишь, что и мы на что-то годимся здесь, на земле. Нужно одно — чтобы ты меня слушался.

Барон Барбу, словно ребенок, готов был верить и делать все, что ему скажут. Страх превозмог его скептицизм. Барон мало что понимал в тайнах человеческого организма и еще меньше разбирался в медицине, которая никогда не привлекала его и необходимости в которой он не испытывал. Для него самой главной наукой была физика и особенно — оптика. Что касается человека, то он представлял себе, где располагаются благородные органы: мозг, сердце, легкие, которые он уважал. Обо всем остальном, что таилось в глубине его тела и ниже пояса, он имел самое туманное представление. Барон никогда не ощущал своего живота, а потому и не имел о нем ясного понятия. Его природная брезгливость и чистоплотность не позволяли ему углубляться в сложные функции внутренних органов, где все преобразовывалось в отвратительную массу или жидкость. Он отрицал все, что казалось ему нечистым, и дело доходило до того, что, запрещая унавоживать землю, он доводил ее до такого истощения, что у него в саду не росли цветы. Представив себе, что делается на кухне, он отказывался от многих блюд, особенно в ресторанах и чужих домах. Его отвращение не только ко всяческому разложению, но и к жизненным сокам уже давно заставляло его отдавать предпочтение людям пожилым, а не молодым, находящимся во власти жизненных инстинктов, а потому, по его мнению, нечистых. И в отношениях с женщинами он предпочитал дружбу, которой и дарила его домница Наталия, существо от природы весьма уравновешенное, так что тем более странными были вспышки его ревности.

И вот теперь, испытывая страх перед неизвестностью и отвращение к неизбежной грязи, барон Барбу вынужден был погрузиться в изучение собственного тела. Он чувствовал, с ним происходит что-то опасное и неприятное, и верил в доктора Петре, как в проводника, который поведет его через топкое болото.

Однако в большой гостиной, где доктор потребовал от домницы, Буби и Янку внимания к своему длинному заключению, он уже не скрывал своей озабоченности. Барон Барбу очень тяжело болен. Профессор желал бы, чтобы ему был обеспечен особый уход. Барон нуждается в специальном режиме, поэтому днем, говорил профессор, он будет посылать сюда своих студентов. А на ночь, когда состояние больных обычно ухудшается, рекомендует пригласить молодого врача, недавно окончившего университет, человека не богатого: он будет рад оказать любую помощь, какая только потребуется. И барон и домашние согласились. Но о своем протеже профессор проявил особую заботу.

— Знаешь, Барбу, очень важно, чтобы тебе понравился этот молодой человек, — расхваливал он новоиспеченного врача, аттестуя его как будущее светило. — Он много знает и сможет помочь, если тебе станет плохо. Но и ты помоги ему, в доме у тебя богатство, изобилие, вот пусть он и попользуется жизнью, пусть и у него будет мягкая постель, хороший стол, пусть и он увидит шелка и бархат после долгих лет пребывания в студенческом интернате и ночных бдений возле больных!

В этот же вечер сроком на три недели был приглашен молодой доктор. Звали его Матей Сынту. Было ему лет около тридцати. Невысокого роста, стройный, голубоглазый, он был смешлив и сам склонен пошутить. Доктор Сынту принадлежал к тому сорту людей, которые уже с юных лет умеют взвешивать свои слова и поступки. Он знал, что следует сказать, что можно спросить, не торопился и весьма часто доказывал свою правоту ходом событий, воспоследовавших за его словами. Это внушало к нему доверие. Он также весьма тщательно осмотрел барона, после чего долго беседовал со своим профессором. Старому Барбу он понравился с первого взгляда, и он стал нетерпеливо ожидать сумерек, когда появлялся молодой человек. Все остальные в эти тяжелые дни тоже чувствовали себя не слишком уверенно, если доктора Сынту не было в доме.

Мало-помалу опочивальня старого барона превратилась в больничную палату. Если в обычной комнате вещи располагаются так, что их удобно достать, проходя из одного конца в другой, то там, где лежит больной, все они собираются возле кровати. В обычной комнате двери свободно открываются для входящих и выходящих. Существует естественное соглашение о том, что каждый может их распахнуть и чувствовать себя в этой комнате так же легко и просто, будто всегда живет в ней. В комнате больного, напротив, все двери закрыты. Здесь отмеряют время и всем управляют таинственные часы, которые вместо пружины движет боль. Это они вызывают тех, кто призван проявлять любовь и заботу. Сюда входят лишь избранные, но никто здесь не чувствует себя уверенным. Здесь ощущается, что где-то существуют небесные врата, хотя ключом от них никто не владеет. И вообще ничто так плохо не заперто, как комната больного. Старый барон ощущал это все более и более явственно. Ни визиты близких друзей из правительства и из клуба, ни любимые вещицы, которые по его желанию были собраны возле него, ни вальсы Штрауса, которые в послеполуденное время наигрывала в соседней комнате домница Наталия, не могли закрыть ту невидимую дверь, сквозь которую дул ветер, заставлявший вздрагивать больного. Пока домница играла, исхудавший и ослабевший барон лежал, положив желтые, костлявые руки на одеяло. Всю свою жизнь отбивал он такт, не в силах сдержать ту радость, которая охватывала его при звуках вальса. Теперь даже если боль отступала, кружение веселого вальса уже не тревожило волнением душу больного. Любимую, знакомую музыку старый барон слышал будто издалека, и она казалась стертым, потускневшим дагерротипом. Чувствовал он только тяжесть во всем теле от затылка и до ступней. И свинец этот не мог растопить никакой вальс. Однако надежда была на доктора Флорю Петре. Ею и жил барон, с каждым днем все больше ценя доктора и восхищаясь им. Однако силы его убывали, и вместе с тем болезненно обострялись ум и чувства. Свет, озарявший его сознание, внушал ему терпение и облегчал боль, терзавшую и угнетавшую его тело. Вот уже сорок лет старый Барбу в темном углу спальни хранил киот своей матери — тяжелый, дубовый шкаф, искусно украшенный резьбой, снизу доверху увитый лавровыми листьями, гирлянда которых прерывалась маленькими фигурками, изображавшими всадников с копьями на вздыбившихся конях, попирающих драконов. При красноватом свете лампадки казалось, будто целая армия маленьких Георгиев Победоносцев поднимается к небу. В киоте помещались иконы. В самом центре висела Богородица в золоченом окладе, потом святой Николай, покровитель женихов, и святой Харалампий, оба с книгами премудростей в руках, потом благочестивая Параскева, изображенная, в соответствии с народным сказанием о ней, на фоне скита; святой Стелиан, защитник детей, рядом со святым Христофором, святая Варвара, покровительница семейства Барбу, в день которой мама Митана всех кропила святой водой, и множество других икон и иконок из слоновой кости, в золотых и серебряных окладах, на которых святые были вытянуты на греческий манер или разукрашены по-русски цветами. Мимо этого киота старый барон ходил каждый день, по утрам и вечером крестился, но никогда не останавливался, чтобы посмотреть на него. Но теперь, лежа в постели, он то и дело смотрел, как при свете лампады сияет позолота, и киот представлялся ему входом в таинственный мир. Это оттуда, так казалось старому барону, веяло холодом, от которого его бросало в дрожь, оттуда шло новое понимание мира, которое потихоньку завладевало им. Постепенно он начал верить, что из его спальни есть ход куда-то под землю и начало его скрывается за киотом. Мало-помалу, день за днем, страх его притупился, и он уже смотрел на киот совершенно спокойно. Меньше стали пугать его и боли, меньше отвращения вызывать всяческие выделения. Кислая и черная, словно кофейная гуща, рвота и сладковатый запах плохо вымытого тела, молочно-белые микстуры, выходившие из него в виде красноватой жидкости с длинными нитями свернувшейся крови, — все эти неприятные телесные отправления происходили перед строгими и чистыми иконам согласно закону, сущность которого барон теперь понимал, а потому и мирился с ним. Живой и явственной осталась одна-единственная мысль, похожая на птичку, порхающую перед киотом, то там, то здесь склевывающую искры, исчезающую в тени, вылетающую на свет. И барон, лежавший в постели, незаметно для посторонних глаз полностью покорился ей…

Помимо разносторонних знаний и способностей доктор Матей Сынту обладал даром облегчать страдания больных. Он не был верующим, но с детских лет привык относиться с уважением к вере других.

Сын крестьянина из Должа, родившийся в селе на берегу Дуная, что, возможно, и объясняло в какой-то мере ту привязанность, какую питал к нему профессор Флоря Петре, доктор Сынту с раннего детства имел дело с церковью. Двое его братьев и родной дядя были священниками. По месту жительства вся семья его считалась олтенской, но изначально род их происходил из Трансильвании. Отец его умер давно, и в памяти доктора сохранилось туманное воспоминание о нем как о ладно сложенном человеке с седой курчавой бородой, который идет, тяжело прихрамывая, по селу, и крестьяне, снимая шапки, низко ему кланяются. В 1848 году он примкнул к восставшим и был вынужден бежать из села. Три недели он с двумя товарищами плавал на лодке между островами на Дунае. Перебивались они чем бог послал, пока их не выследили жандармы. Когда они высадились напротив Северина, жандармы навалились на них, и отцу Матея перебили железной палкой левую ногу. Много позже он был прощен, вернулся в село и умер, когда Матею было всего пять лет. Матей остался на попечении старшего брата, который отдал его в семинарию. Он зубрил латынь и греческий, пел в хоре, даже и сейчас в редкие тихие минуты напевал псалмы. В семнадцать лет он сбежал из семинарии и отправился пешком из Крайовы в Бухарест, хотя и не знал, зачем и к кому идет. Нанялся в работники — за постель и еду справлять всю работу во дворе и по дому. У хозяина он прожил недолго и перешел в мужской пансион, который содержал один учитель, человек суровый, но умный и доброжелательный. Здесь Матей и устроился репетитором с правом самому закончить школу. На его долю выпало готовить отстающих по истории. Так доктор Сынту изучил всемирную историю, прежде чем определил свое настоящее призвание, к которому направлял его и учитель.

В истории Матея Сынту больше всего привлекали великие полководцы: Цезарь, Александр Македонский и Наполеон. Он знал их жизнеописания наизусть, и даже теперь, когда давно уже стал взрослым человеком, они продолжали для него быть живыми иконами, раскрашенными яркими красками, перед которыми обмирала его непосредственная душа.

Как только наступал вечер, доктор Сынту входил, улыбаясь, в спальню барона Барбу, откуда после дневного дежурства удалялись домница Наталия или Буби. Единственным человеком, кто задерживался после появления доктора, был Урматеку, который довольно часто вообще оставался ночевать в особняке на Подул Могошоайей. Февральские ночи длинные, ветер завывает за окном, и сухие крупинки снега бьют в стекла. В спальне барона тихо, свет приглушен, пахнет лекарствами и крепкими женскими духами, какими душит волосы и носовые платки домница Наталия. Комната проветривается редко, так же редко перестилается и постель, потому что больной, ослабевший от страданий, неделями не позволяет сдвинуть себя с места. Скорчившись под одеялом, он говорит очень мало, если находится в сознании, и, наоборот, болтает без умолку, впав в беспамятство, которое наступает так незаметно, что можно подумать, будто и ясность ума, и беспамятство — одно и то же. Его сухая кожа горяча от непрекращающейся лихорадки, глаза мутные, но по временам маленький высохший человек покрывается холодным потом.

Бред сопровождался всегда одним и том же видением: барону представлялось, что он на охоте и поднимается по крутому склону на вершину горы. По краю пропасти ведет едва заметная тропа, а перед ним всегда одна и та же черная серна, которую он никак не может догнать. Время от времени она останавливается, глядит на него красными глазами, которые то увеличиваются, то уменьшаются, издеваясь над бароном. На этом месте больной начинал хрипеть и открывал глаза.

Янку Урматеку и доктор Сынту, сидя по обе стороны кровати, спокойно ждали, когда больной очнется. Сначала барон испуганно оглядывал их, потом начинал икать: «И? И? И?», как будто хотел что-то спросить, и постепенно приходил в сознание. Тогда, дав старику лекарство и оправив постель, доктор приступал к своим рассказам. Чаще всего он говорил о растениях и животных, которых наблюдал в детстве, разукрашивая их своим богатым воображением и тоской по минувшему. Он знал, каким жгучим бывает мокрый снег, когда наступает весна; ему был ведом час, когда медленно раскрываются на пруду кувшинки. Он помнил круглую тень, которую отбрасывает на борозду голова подсолнуха. Ему еще до сих пор пощипывал ноздри запах мальвы, а во рту он ощущал горький вкус ореховых листьев. Он рассказывал про пчел, которые висят в воздухе, словно в светлом коконе, с такой быстротой трепещут их крылья. Он выковыривал светлячков, которых засасывали улитки, прятавшиеся днем в щели глинобитного дома. Он знал, как бьется сердце воробья, зажатого в горсти. Он смотрел в желтые глаза совы, пойманной на рассвете, и прислушивался к протяжному ропоту, пробегавшему по лесу, перескакивающему через шоссе, чтобы замереть во дворе среди густых и спокойных ветел. Но занимательнее всего доктор рассказывал о животных. Барон улыбался печальной отстраненной улыбкой, занятый уже иным, мало-помалу приоткрывающимся перед ним миром, а жадно, не сводя с него глаз, слушал его Урматеку. Янку ощущал, что это человек совершенно иных знаний, что его ум и глубина непостижимы для него, что мир он видит совершенно иначе, чем сам Янку. В те ночи, которые они вместе провели у постели больного, Янку сдружился и полюбил доктора Матея Сынту, от которого многому научился, хотя тот был гораздо моложе его. Все, что находилось за пределами города и было для Янку как бы мертвым, вдруг стало оживать, вызывая в нем и радость и интерес, за что Урматеку испытывал признательность. Истинный горожанин, он хоть и поздно, но стал приобщаться к деревенской жизни. И опять обрадовался тому, что приобрел поместье, ведь помимо уважения и доходов, которые будет приносить ему земля, он еще сможет увидеть воочию все, о чем рассказывал доктор. Всякий раз, когда они встречались у постели больного, Урматеку старался натолкнуть доктора на мысль рассказать о том, как любят животные. Тот с удовольствием рассказывал. Воспоминания его разрастались, цеплялись одно за другое, и он их всячески украшал своими знаниями и представлениями. Вполне естественно, что Матей Сынту верил в величие жизненной силы, которую глубокая и щедрая природа проявляет и в благородной борьбе, и в тонких уловках. В зависимости от рода животных, от их образа жизни любовь между ними бывает тихой или пылкой среди лугов и полей, как и на дворах и в загонах. От описания жестоких или прекрасных зверей доктор переходил к мелким домашним тварям и птице, изображая, как она пыжится и надувается, клохчет, воркует и курлычет. Янку Урматеку вскоре понял, что не будь доктора Сынту с его жизнелюбием и добросердечием, переносить томительные ночи в спальне барона, где время двигалось тяжело и необычайно медленно, было бы совершенно невозможно.

С февралем в Бухаресте, столь падком до развлечений, наступило время карнавалов. Только большой дом на Подул Могошоайей стоял мрачный. Слабый свет был виден из одной только комнаты, где лежал старый барон, и часы, упорно борясь с ночью, отсчитывали минуту за минутой. Вокруг же почти до полуночи все было в движении, люди лихорадочно готовились к карнавалу. В зависимости от кошелька и фантазии изготовлялись костюмы, изображавшие жителей заморских стран, бабочек, цветы, монахов или военных. Ни метели, ни мокрый снег не могли охладить пыла, охватившего всех. До самого позднего вечера, прикрывая лица масками, по улицам сновали взад-вперед, ездили на санях и в каретах при неверном свете фонарей красные, зеленые и желтые люди, закутанные в шелка, в масках, с саблями, луками, крылышками, с венками на головах, громко хохоча, перебрасываясь шутками и целуясь.

Как-то вечером Буби, задумавшись, брел мимо ярко освещенных магазинов к дому возле Белой церкви, где он обычно ужинал. Озабоченный и взволнованный шел он от отца, у постели которого провел целый день. На сердце у него было тревожно; наконец-то доктор Флоря пригласил в большую гостиную его, домницу Наталию и Урматеку и объявил, что у старого барона рак. Начавшись с желудка, как полагал профессор, он распространился на все органы. Остается ждать скорого конца! Когда профессор удалился, доктор Сынту объяснил им положение в подробностях. Он доходчиво рассказал о болезни и о ее течении. Доктор предвидел бурный кризис, потом успокоение, когда, возможно, исчезнут даже боли. Так постепенно, незаметно и скончается старый барон. Сколько времени продлится все это, сказать трудно, но и, по его мнению, долго больной не протянет. Предупреждая прямо и попросту о столь страшном для всех домашних событии, доктор Сынту с особой теплотой в голосе говорил о своем профессоре и восхищался точностью диагноза. «С первого дня, — говорил он, — Флоря Петре предупреждал его о болезни, указал на ее фазы, что и сбылось совершенно точно. Его необыкновенный дар проявлялся и в более сложных ситуациях». Доктора Сынту никто не слушал, каждый, кто умом, кто сердцем, пытался представить, как отразится на нем смерть барона. «Однажды, — продолжал доктор, — пришла женщина, признаки ее болезни были тревожные, хотя и неясные. Профессор определил, что это рак. Через некоторое время женщина умерла от отравления. Однако при вскрытии была обнаружена злокачественная опухоль величиной с грецкий орех, которая, останься женщина в живых, непременно бы разрослась. Это воистину чудесно, сами можете судить, и дело тут, конечно, не только в науке, но и в поразительной интуиции, в способности распознать зло и назвать его!» Энтузиазм доктора Сынту был встречен молчанием, из чего он понял, что ни красота медицинской истории, ни победа врача не заинтересовали слушателей. Устыдившись своей страсти к медицине, доктор Сынту потихоньку удалился, оставив всех троих, занятых совсем иными мыслями. Буби захотелось еще раз посмотреть на отца. Узнав про его состояние, он почувствовал, что совсем по-другому будет к нему относиться. Дойдя до спальни больного, Буби остановился на пороге: старый барон спал.

Он невероятно исхудал. Лицо его сморщилось, кожа стала землистой, утратив живую лоснистость. Из темноты возникла сиделка в белом переднике, делая предостерегающий знак, чтобы Буби не беспокоил больного. Буби бесшумно закрыл за собой дверь и удалился.

На освещенной улице среди пешеходов и экипажей его неотлучно преследовала картина, которую он видел в доме, картина страданий и безнадежности.

Буби не привык к подобным переживаниям и уже вовсе не ожидал, что его захватит безысходная печаль. Долгое время он жил вдалеке от отца и, вернувшись на родину, ощутил его настолько чужим, что в первое время даже удивлялся собственному бесчувствию. И вот теперь, охваченный печалью, он сначала подумал, что ему его просто по-человечески жаль, потом — что он боится ответственности, боится жизни. Он даже попытался найти в себе радость от предвкушения наследства, бессчетных денег, полной свободы. Но не смог. В этот вечер он чувствовал одну только боль, которая все росла и росла. Слезы и рыданья подкатывали к горлу, и Буби так хотелось излить кому-нибудь свою душу. Он бы пошел куда угодно, к кому угодно, если бы знал, что там его утешат. Он чувствовал, что готов отдать все, лишиться всего богатства, лишь бы спасти отца. В таком настроении он дошел до дома Гунэ Ликуряну, где, как и всегда, должен был встретиться с Катушкой.

Дом был освещен, и сквозь цветные стекла входной двери мелькали тени суетящихся людей. Катушка, услышав, что пришел Буби, бросилась ему навстречу, обняла за шею и принялась целовать, едва касаясь губами его лица. Видно было, что она не хочет более близких ласк, чтобы не стереть помаду и, самое главное, не испортить прическу, многочисленные завитки которой должны были оставаться неподвижными.

— Как хорошо, что ты пришел, дорогой! Я давно тебя жду! — лепетала Журубица и, взяв Буби под руку, вместе с ним поднялась по лестнице.

— Я сегодня задержался. Отцу очень плохо! — медленно проговорил Буби.

— Пустяки! Все пройдет! У стариков всегда так! — равнодушно отозвалась Катушка, занятая совсем другим. — Сегодня с самого утра я только о тебе и думала! У меня для тебя есть сюрприз. Замечательный! Вот увидишь!

Подпрыгивая, напевая и улыбаясь, она повлекла Буби через все комнаты в гостиную, где на стульях были разложены три карнавальных костюма. Один костюм — паяца, белый, с огромными цветными пуговицами — предназначался для Журубицы. Второй — из тяжелого желтого и голубого шелка костюм мандарина с островерхой шапочкой — был для Буби. Третий — из красного сукна с черной пелериной, вместе с высокими ботфортами и зеленой маской, увенчанной золочеными рожками, — ожидал Гунэ.

— Едем на бал! Едем на бал! — запела Журубица, хлопая в ладоши и кружась между стульями.

Буби стоял посреди комнаты. Как бы с сожалением он осмотрел костюмы и тихо сказал:

— Я не поеду! Не могу!

— Почему? — удивилась Журубица.

— Если ты немножко подумаешь, то не будешь задавать таких вопросов.

— Но ведь под маской тебя никто не увидит! — возразила Катушка. — Я же нарочно приготовила для тебя костюм мандарина, чтобы тебя никто не узнал! — Немного погодя сделав серьезное лицо, она заявила: — Знаешь что, дорогой, не порть нам удовольствие, иначе мы поссоримся. Сегодня мне очень весело. Не хватало только терпеть твою меланхолию!

Буби спокойно посмотрел на нее, однако удивление его все росло.

«Неужели она такая бесчувственная или не желает ничего чувствовать?» — спрашивал он сам себя, ощущая, как в висках начинает биться кровь.

Подумав, что, если он еще задержится перед этими костюмами, глядя на вызывающе радостную Журубицу, неслыханный скандал неминуем, Буби молча направился к двери.

Катушка вспыхнула. Она была оскорблена до глубины души. Как и Буби, она предчувствовала скандал, но не боялась его, а желала. Поэтому бросившись за ним следом, она цепко схватила его за руку и, глядя в глаза, спросила:

— Так ты не хочешь? Это твое последнее слово?

— Не хочу! — сдерживая себя, ответил Буби.

— Хорошо! Тогда не жалей, что бы ни случилось! Я все равно поеду! — Журубица повернулась на одной ноге и запела.

Угроза глубоко задела Буби, всколыхнув давние подозрения. В одно мгновение ревность взяла верх над болью. Губы его задрожали, и совершенно неожиданно для себя он повелительно крикнул, чего с ним никогда не бывало:

— Никуда ты не поедешь!

Буби было необходимо выкрикнуть этот приказ, чтобы вновь обрести себя, почувствовать, что у него есть воля, утвердиться в жизни.

Журубица застыла. Лицо у нее потемнело, и она прошипела:

— Что ты сказал? — Потом развязно и грубо бросила ему: — А ну, повтори еще раз!

Буби ничего не ответил. Он опомнился, ему было противно, он чувствовал себя разбитым. И тут Катушка выплеснула ему в лицо всю свою ненависть, все свои подлинные мысли.

— Значит, ты, — начала она высоким, пронзительным голосом, каким женщины выражают свое недовольство, — не разрешаешь мне ехать на бал? А по какому такому праву? И почему? Потому что больны его сиятельство барон Барбу? А мне какое до этого дело? Я что, его невестка или дочь? Он даже познакомиться не пожелал со мной! Повернулся спиной, когда мы повстречались! А я должна сидеть дома, посыпать пеплом голову и рыдать? Не будет этого! Не на такую дуру напали!

Схватив костюм паяца, Катушка накинула его на себя. Застегнув обвившийся вокруг шеи пышный воротник, она посмотрела на себя в зеркало: костюм был ей очень к лицу. И, словно обращаясь к кому-то третьему, кто находился в другой комнате, она бросила:

— Сначала сделай меня баронессой Барбу, а потом проси, чтобы я не ездила на бал!

Высказаться более ясно было уже просто невозможно. Буби вздрогнул, как от удара. Ведь Катушка никогда не заводила разговора, ну, хотя бы о прочности дружеских отношений, на что могла питать надежду с самого начала их связи. Но все-таки он полагал, что Журубица предана ему, и вдруг увидел, с какой ненавистью она восстала против него. Гнев его прошел. Он почувствовал, что одинок и смешон в этом совершенно чужом ему доме. Повернулся и молча взял свою шубу. Катушка надеялась, что ссора будет длинной и шумной. Ей хотелось много чего высказать Буби, возможно, она все это уже высказала, но она повторила бы и еще, и совсем по-другому. Ей не нравилось его самообладание. Оно свидетельствовало, что Буби все прочувствовал глубоко и решение его серьезно, а этого как раз и боялась Журубица. Ей хотелось просто покричать, разрядиться, но, кажется, она слишком много себе позволила. Потеряв самонадеянность, не зная, что же делать, она все-таки решила довести игру до конца. Поэтому с верха лестницы она крикнула ему вслед:

— А на бал я все-таки поеду! Так и знай!

Дверь хлопнула, и цветные стекла витража в свинцовой оправе зазвенели.

Буби ощущал усталость и глубокую печаль. Не желая даже приближаться к домам, где он бывал с Катушкой, он направился к отцовскому особняку. Была ясная, морозная ночь. Он радовался, что неожиданный скандал помогает ему выполнить сыновний долг, от которого, сам того не желая, он чуть было не уклонился. Теперь он и сам не понимал, как такое могло случиться с ним.

Большие железные ворота были заперты. Буби пришлось долго стучаться, пока в глубине двора появился сторож, узнал его и отпер ворота. В доме все огни были потушены, двери закрыты. Прибежала заспанная служанка и зажгла газовый рожок в большой гостиной. Заплясал слабый язычок голубого пламени, по стенам и по потолку заметались огромные тени вещей, статуэток, возвышавшихся на подставках. Буби осторожно прошел в маленькую комнату, что вела в спальню старого барона. В темноте он увидел полосу света, пробивавшуюся под дверью его спальни. Буби прислушался. Из-за двери доносился какой-то неразборчивый шепот. Он открыл дверь. Старый барон спал в том же положении, в каком он оставил его. Сиделка около кровати тоже дремала, уронив голову на грудь. В углу на низком диване сидели доктор Сынту и Урматеку, разговаривая между собой. Увидев Буби, они не удивились, подвинулись и пригласили его присесть рядом с ними.

Урматеку все-таки поинтересовался шепотом:

— Что случилось, господин Буби, почему пришли?

И Буби вдруг захотелось все ему рассказать. Начав словами «возможно, вы больше, чем кто-либо другой, сможете меня понять», он принялся рассказывать Урматеку обо всем, что пришлось ему вытерпеть от Журубицы: жадность, неделикатность и теперь вдруг непонятную ненависть и желание отомстить больному старику, ему, Буби, и вообще всем на свете. Янку слушал его чрезвычайно серьезно. Лишь время от времени он прикладывал палец к губам (Урматеку перенял и жесты старого барона), давая понять, что тот, увлекшись, повысил голос. Все трое сидели возле столика черного дерева, заставленного всякими безделушками, и, словно играя, Янку выбирал в темноте то одну, то другую. Взяв безделушку в руки, он взвешивал ее на ладони и поглаживал, словно от нее зависело течение рассказа и весь ход событий. Время от времени Урматеку подбрасывал ее в знак того, что глубоко сочувствует всему, что рассказывает Буби.

Буби и Янку впервые говорили о Катушке. Молодому барону казалось, что он вернулся в те давние времена, когда делился с Янку своими мечтами о любви под ореховым деревом в Филипешть. Доктор Сынту хотел встать и уйти, но Янку решительно удержал его, в нескольких словах объяснив положение. Он не постеснялся дать понять, что Катушка была его любовницей, не уклонился и от того, чтобы поговорить о поведении Буби и его ошибках. Он не побоялся высказать ему по-отечески, прямо в лицо, многое из того, что ему давно уже хотелось сказать. Буби все покорно выслушивал, склонив голову. Крики, неистовство, перебранка с Журубицей, столь ему несвойственные, утомили его. Оглядываясь назад, он приходил в ужас от того, что натворил, но еще больше от того, что мог натворить. И словно в детстве, возле этого сильного человека, возле своего покровителя, Урматеку, он ощущал, как вновь становится самим собой. Но, вернув себе привычную уравновешенность, Буби опять ощутил необходимость в Катушке и ее любви, но только без шума, без ссор. Он бы многое отдал, чтобы они больше не ссорились. Даже Янку, перед которым только что раскрыл свою душу, он мог бы умолять о примирении с Катушкой, не будь ему так стыдно! Желания эти мгновенно сменяли одно другое! Когда он окончательно овладел собой, Янку, человек более основательный и примитивный, даже не подозревавший, что творится в душе молодого барона, все еще ронял крепкие слова, выражая свою неприязнь и отвращение к Катушке, которые доктор Сынту воспринимал как здравые суждения жизненного опыта. В заключение Янку пробормотал весьма решительно, но как бы предаваясь воспоминаниям:

— Подлая баба эта Журубица! И опасная — страсть, потому как вовсе не проста!

Буби неприятно задели эти слова. Ему показалось неприличным так отзываться о женщине, с которой Урматеку жил. Вновь столкнулись противостоящие и не связанные друг с другом половины его существа!

Буби встал и подошел к окну.

В спальне старого барона воцарилась тишина. Только многочисленные часы разнообразно тикали по всем углам комнаты. Барон распорядился оставить их на своих местах, потому что никак не мог привыкнуть к ночной тишине, которая всегда его пугала. Из гостиной сквозь закрытую дверь донеслись едва слышные удары — это большие стоячие часы отбивали полночь. Ущербная луна, казавшаяся в морозном воздухе стеклянной, лила свой белый свет на крыши низких построек, окружавших двор. А совсем недавно замерзшая Дымбовица среди снежных сугробов казалась длинной блестящей дорогой. В дом тоже проникали лунные лучи, тянулись по полу, достигали кровати, ложились на одеяло. Все молчали. Вдруг больной застонал и пробормотал что-то невнятное. Мигом все оказались возле него. Недоумение отразилось на лице барона. С трудом приоткрылись тяжелые веки. Задвигались руки, пальцы стали перебирать одеяло, словно что-то отыскивая. Губы плотно сжались, жилы на шее напряглись, голова заметалась по подушке, будто барон, отвечая на какой-то вопрос, хотел сказать решительно: «Нет!» Перестав мотать головой, больной попытался приподняться. Стоящие вокруг привыкли, что малейшее движение или прикосновение доставляет барону боль, и были удивлены. Буби и Урматеку оживились надеждой, а доктор Сынту стал в изголовье, внимательно следя за старым бароном.

В конце концов глаза больного широко раскрылись, и он огляделся. Барон старался узнать, кто же стоит возле него, и улыбался. Его взгляд остановился на Буби. Брови сошлись у переносицы, больной попытался приподняться, чтобы приблизиться к нему, потом улыбнулся и шепнул:

— Буби!

Старый барон вовсе не привык видеть сына по ночам возле себя. Глаза его закрылись, лицо помрачнело. Он был чем-то недоволен. Потом он заговорил. Монотонно, все громче и громче принялся он повторять:

— Буби! Буби! Буби! Буби!

По мере того как барон все громче и громче выкрикивал это имя, он стал подниматься и сел на постели. Ему стало жарко, и он сдвинул одеяло в сторону. Теперь барон Барбу смотрел прямо на сына. Подскочила сиделка и протянула руку, чтобы поддержать барона, но тот ударил ее по руке кулаком. Ей на помощь хотел прийти Янку, но больной схватил его за воротничок манишки и потянул вниз. Воротничок оторвался и вместе с галстуком оказался в руке старого барона. Рука у него была лихорадочно горячей, глаза остекленели, как у сумасшедшего. Перепуганный Буби потихоньку отступил назад, в тень киота. Старик попытался встать, но лишь сел на край кровати, однако тут же поднялся и пошел по комнате. Доктор Сынту преградил ему путь. Он обнял больного за плечи, пытаясь его остановить. Немощный старик забился с такой силой, какой никто даже и подозревать не мог в таком тщедушном теле. Доктор поднял старика и вновь уложил в постель. Больной начал корчиться. Он больше ничего не говорил и не пытался встать, но то сгибался, то вытягивался, то бился в судорогах, словно никак не мог найти удобную для себя позу. Он поворачивался головой к изножью постели, пихал ногами подушки, сбрасывал их на пол и глухо стонал. Мало-помалу он успокоился, как вдруг подскочил вверх, словно его что-то подбросило, и снова упал… Доктор попытался дать ему лекарство, но это ему не удалось. Пришлось удовольствоваться только холодным компрессом на лоб… В таком состоянии старый барон пребывал почти до самого рассвета. Никто ничего не говорил. Только кровать, в которой метался больной, скрежетала всеми своими бронзовыми суставами, раскачиваясь из стороны в сторону, да сквозь закрытые двери доносился бой часов: час, два, три… Было совсем уже поздно, когда барон съежился и застыл совсем неподвижно. Прошло несколько тихих минут, Буби с Урматеку испуганно переглянулись. Тогда заговорил доктор Сынту:

— Нет, он не умер! Был тот кризис, какого мы ждали! Теперь он успокоился!

Доктор взял больного на руки, сиделка перестелила постель, взбила подушки, и старого барона уложили на свежие простыни.

Когда барон Барбу вновь открыл глаза, лицо у него было спокойным и просветленным.

— Страдать он больше не будет! Только сердце работает, настоящая жизнь уже угасла, — пояснил доктор и сел на свое место, на диван в углу комнаты.

Все трое чувствовали себя разбитыми. Сидя по углам, в темноте, никто не мог заснуть. Лунный свет через окно квадратом падал на постель. В этом белом свете кровать выглядела как катафалк, и казалось, что только барон Барбу, возлежащий на нем, и находится в комнате. Наверно, так чувствовал и он сам, потому что начал вдруг говорить шепотом, медленно, но отчетливо:

— Великого дела в жизни я не совершил!.. Но умираю спокойно! Ведь и зла я никому не сделал. Долг свой перед всеми я выполнил, а Буби, которого долго держал вдали от себя, я любил… И брата моего Штефана… и Наталию… и Янку… Досаждал я им, но любил всех как мог… Да простят меня они… и все остальные… Я так понимаю… Пусть Буби сделает больше, чем я…

Старик Барбу, белый от лунного света, падавшего вниз, словно полог, покаялся и, с трудом перекрестившись, закрыл глаза и заснул.

Начало дня застало всех спящими, каждый, скорчившись, сидя спал в своем углу. Первым проснулся Янку. Заметив, что рубашка распахнута, а воротник оторван, он сначала ничего не мог понять. Лишь постепенно приходя в себя, растирая болевшие виски, он вспомнил минувшую ночь.

Со двора стали долетать утренние звуки. Солнце, рассеивая туман ясного, но морозного февральского дня, постепенно оживляло все уголки. В ворота въехал воз с дровами для многочисленных печей в баронском особняке. Упершись в канаву, воз с трудом повернулся на месте. Маленькие, тощие лошаденки, подбадриваемые кнутами и бранью, еле развернули сани.

Через двор то в ту, то в другую сторону пробегали слуги, дуя на замерзшие пальцы. Очнувшийся барон Барбу прислушивался ко всем этим звукам. Когда Урматеку повернулся, старый барон легким жестом подозвал его к себе.

— Янку, все кончилось! — прошептал он. — Еще недельку, дней десять… Я себя лучше чувствую… — передохнув немного, барон закончил: — Позаботься о Буби!

Старый барон прожил почти семьдесят лет. За это время на его долю выпало множество страстей, испытал он и радости, и боль, и надежды, и разочарования. И теперь ему остался лишь ум, холодный и безразличный, обострившийся накануне смерти. И если он говорил о любви, то только потому, что помнил, что некогда ее чувствовал. Теперь же все подчинялось единственному ощущению — напряженному ожиданию смерти.

Все, что барон чувствовал и переживал в былые времена, он помнил. Картины былого вставали порой так отчетливо, что люди, находящиеся в спальне, смешивались с его воспоминаниями, и больной впадал в легкое забытье, где все было подернуто как бы легким инеем. Но чаще всего старый барон ощущал огромную дыру, находившуюся за киотом, которая вела под землю. Но об этом он никому не говорил. Эта дыра была похожа на пасть дракона. Между оскаленными зубами в этой пасти сновали то туда, то сюда домница Наталия, Буби, Янку Урматеку, доктор Сынту, сиделка, а вместе с ними какие-то дети, парни и девушки в легких широких одеждах разных цветов, которые подавали знаки, понятные только одному барону. Это были события всей его жизни, воскресшие ради него. Они скользили между близкими ему людьми, смешивались с ними и прощались с бароном. Беспокойно двигаясь, все они время от времени поглядывали на огромные, словно луны, красные глаза дракона. Оттуда должно было появиться что-то такое, что ожидало в первую очередь барона Барбу. Постепенно это кишение стало упорядочиваться: люди сосредоточились в одной стороне, воспоминания — в другой, как будто больной со всем, что было в нем, раздвоился перед Страшным судом, который он с детских лет видел в своих имениях на стенах всех церквей, возле которых он играл, любил, мужал.

XIV

Бал, куда во что бы то ни стало стремилась попасть Катушка, был одним из бесчисленных маскарадов, который устраивало благотворительное общество великосветских дам города Бухареста. Там собиралась самая избранная публика, потому что входные билеты стоили очень дорого, и сам бал происходил в Национальном театре. Зал и сцена были соединены между собой, и таким образом получалось огромное помещение. С балконов всех ярусов спускались дорогие ковры, а ложи бенуара бархатными и шелковыми драпировками были превращены в гроты. В одном месте Овидий из пьесы Александри торговал шутливыми двусмысленностями, напечатанными на белой и голубой атласной бумаге, в другом мрачный Гамлет предлагал сигары, доставая их из фарфорового черепа. Лениво и важно прохаживались господа в специально сшитых фраках с черными галстуками, не снимая ни в зале, ни в курительной комнате цилиндров и не выпуская из рук тростей с золотыми набалдашниками. Согласно давнему обычаю, установившемуся, как говорили сведущие люди, в те времена, когда носили треуголки с перьями, в светском обществе, где не разрешалось здороваться с незнакомым человеком, как только надевались маски, никто не был обязан соблюдать никакого этикета. Пользуясь этим, мужчины рады были высказать дамам, которых легко было узнать, все, что они чувствовали или думали о них, а дамы были счастливы выслушивать всяческие дерзости и непристойности от знакомых и незнакомых. Этим неписаным законам маскарадов светское общество подчинялось с бо́льшим удовольствием, чем каким-либо другим. Было уже за полночь, когда Гунэ и Журубица приехали на бал. Перед входом в два ряда стояли любопытные, рассматривая костюмы. Обойдя вместе огромный зал, Журубица решила, что им лучше расстаться, чтобы их не узнали. Когда Гунэ удалился, Журубица с удовольствием посмотрела на молодого человека издалека: очень ему шел костюм черта. Красное трико плотно обтягивало высокую, стройную фигуру, так что видны были упругие мускулы. Пелерина подчеркивала широкие плечи, а маска как бы приглашала скакать и резвиться. Женщина тут же подумала: до чего же Буби тяжелый, ленивый и своими капризами всегда ей мешает всласть повеселиться. Журубице вдруг захотелось быть с этим молодым человеком, пусть хоть тайком, но приласкать его. Гунэ исчез в толпе, и Журубица тоже закружилась среди масок, которые то о чем-то спрашивали ее, то смело подталкивали локтем. Рядом с ней было то домино, то рыцарь, то прекрасно сшитый фрак, облекавший седого мужчину. Восхищенная ярким светом, пестрыми красками, Журубица, однако, не плыла по воле волн. Она кого-то искала, пытаясь угадать нужного ей человека среди столпотворения самых различных костюмов.

Она знала, что этот бал-маскарад — развлечение великосветское. Попасть на него было честью. Так что вполне вероятно было встретить здесь прокурора Ханджиу. Как умная женщина, к тому же с острым чутьем, Журубица угадала склонность прокурора к светским развлечениям, сочетающимся с полезными встречами. Угадать это ей помог короткий рассказ про ухаживание за Амеликой. Человек, стремящийся во что бы то ни стало упрочить свое положение и создать соответствующую этому положению семью, как полагала Журубица, не должен был пренебрегать балом-маскарадом, где, несмотря на всю его несерьезность, можно было встретить будущего тестя или какого-нибудь более дальнего родственника со стороны будущей жены, которые смогут оценить жениха с двух сторон: и как человека веселого, и как человека, принадлежащего к хорошему обществу.

Катушка стояла в углу и мучительно гадала, в каком костюме явится на маскарад Ханджиу. Сначала ей пришло в голову самое простое: во фраке. Но вскоре она поняла, что ошибается. Нет, прокурор, которого столько причин могли побуждать явиться на бал-маскарад, не упустит возможности все видеть, за всем наблюдать, оставаясь неузнанным под маской. Потом она сообразила, что будь Ханджиу в одной только маске, его легко было бы узнать по фигуре, невысокой и полной. Значит, если он действительно здесь, на балу, он должен быть переодетым. И тут Журубица окунулась в бесконечный водоворот незнакомых людей в самых причудливых костюмах.

Издалека доносилась музыка, но из-за тесноты почти никто не танцевал: не было места. Люди довольствовались тем, что развлекались, разговаривая, прохаживаясь и толкаясь. Встречались и более отважные парочки, которые целовались по углам или привязывали себя друг к другу серпантином, подбирая его с полу. Конфетти сыпалось дождем. Веселая толпа, опьяненная свободой, развлекалась как могла. Только один человек, одетый в слишком узкий для него костюм, отчужденно стоял возле одной из лож и смотрел по сторонам. Руки он сложил на груди, короткие рукава его жупана съехали почти до локтей, отчего его торжественная поза выглядела весьма забавно. А изображал он благородного и сурового гетмана, как бы сошедшего со страниц старинных летописей. Выпятив грудь и откинув назад голову, он как бы олицетворял славу и справедливость. Казалось, что не костюм, а сам человек возник из былых времен и из другой страны. Однако не по гордой позе, а именно по костюму, который готов был лопнуть на пухлой фигуре, Журубица узнала прокурора Ханджиу.

Втянув голову в гофрированный и накрахмаленный воротник клоунского костюма, она подошла к гетману и вызывающе посмотрела на него. Повернувшись на каблучках, Журубица коснулась гетмана пальчиком, потом потрогала кривой кинжал, торчавший из-за красного пояса, который стягивал гетманский пухлый живот, и проговорила писклявым голоском:

— Здравствуй, маска!

Надменный и одинокий гетман почувствовал себя чуть ли не оскорбленным. Он шагнул в сторону и замешался бы в толпе, если бы паяц не следовал неотвязно за ним. Видя, что гетман пытается ускользнуть, Журубица решилась приподнять на мгновение маску и шепнула прямо ему в лицо:

— Добрый вечер, господин прокурор.

Эта встреча была для Ханджиу совершенно неожиданной. За столом, в тесном кругу друзей Буби Барбу прокурор считал Журубицу чуть ли не личным врагом, мешавшим ему войти с Буби в более тесный контакт и воспользоваться им для установления связей в тех кругах, куда был вхож молодой барон. Поэтому он и не стремился к более непринужденным отношениям с ней, что было бы для молодых людей естественно. Но в этом зале женщина с влажными улыбающимися губами, от которой веяло ароматом цветов и плоти, показалась ему соблазнительной. Когда Катушка заявила вдобавок, что Буби не пожелал прийти на бал, и не без умысла сообщила, что и Ликуряну оставил ее в одиночестве, отправившись пытать счастье с какой-то маской, Ханджиу и решил, что этот вечер они проведут вместе. Журубица радостно улыбнулась, и они покинули зал, поднявшись по широкой лестнице наверх, где и уселись за столик в глубине курительной комнаты. На этот раз прокурор изменил своей обычной умеренности и заказал шампанского. Подняв высокие тонкие бокалы с холодным пенящимся вином, они чокнулись и пристально посмотрели друг другу в глаза. Принимаясь за вторую бутылку, прокурор был уже необычно разговорчив. Подвинувшись вместе со стулом как можно ближе к Журубице, он разглагольствовал и жестикулировал, для вящей убедительности поглаживая время от времени сквозь пышные складки костюма округлое колено или полную икру женщины, которая нисколько не смущалась, а как бы поощряла к этому, закинув ногу на ногу.

Все рассказы прокурора были рассчитаны на то, чтобы поразить Журубицу. В первую очередь он посетовал на бедность и скудость бала, на котором они присутствовали. Много раз ему приходилось бывать на подобных балах. Но вот Журубице по-настоящему роскошных и элегантных балов видеть не доводилось. Естественно, что все чудеса, которые видел прокурор, происходили в Париже. Положительно, в этот вечер Катушка все больше и больше нравилась прокурору. Наконец-то он узнал ее! Им владело нетерпение, вспышка минутной страсти, когда человек, особенно молодой, готов отдать все, чтобы овладеть женщиной. Все поведение Ханджиу доказывало это, но только не слова. Несмотря на весь свой пыл, прокурор так и не нашел ни единого слова, чтобы выразить свои чувства — нежность или желание.

Ни рассыпаться в комплиментах, ни вскрикнуть от восхищения не мог прокурор Ханджиу: он ни на миг не забывал, кто он такой. Таким он родился, так был воспитан. О чем бы он ни говорил, он как бы повелевал Журубице восхищаться им и любить его. Разумеется, делалось это не прямо, а с помощью всевозможных историй, главным героем которых всегда был он. Он рассказывал, к примеру, как женщины, разговорившись с ним в поезде, забывали сойти на нужной им станции и продолжали ехать дальше; как одной немке он показывал Париж и потом никак не мог от нее избавиться, как по его совету одна певица выбрала себе костюм для бала в Гранд Опера и имела огромный успех, а за костюм получила приз. Рассказывая о своих приключениях — а их было множество и следовали они друг за другом без передышки, — Ханджиу то касался рук Журубицы, то поглаживал ее плечи. Катушка без стеснения принимала эти ласки, улыбалась и слушала прокурора, который не расточал комплиментов и не рассыпался в лести, как обычно бывает в подобных случаях. Несмотря на возбуждение, Ханджиу не мог забыть о том, что Катушка гораздо ниже его по положению и происхождению, что она всего лишь пустенькая бабенка без роду без племени, простенькая и неначитанная! И теперь, воспылав к ней страстью, Ханджиу никак не мог примириться с мыслью, что эта простушка вовсе не торопится отдаться ему. Свое желание он выражал жестами, но и только. Происхождение, воспитание и особенно должность прокурора препятствовали ему выражать свои чувства иначе. Это Катушка должна была понять и сама броситься ему в объятия!

А Журубица в это время все взвешивала. Она видела, что не ошиблась: рядом с ней сидел кичливый тюфяк, пылавший от любовной страсти, словно солома. Она уже давно предвидела это и была рада, что так оно все и вышло. Подобных людей, полных высокомерия и занятых только собой, когда они начинают сгорать от любви, легче обвести вокруг пальца (стоит только намекнуть, что они получат желаемое), чем какого-нибудь дикаря вроде Урматеку или сентиментального мечтателя наподобие Буби. Поэтому Катушка позволяла ласкать себя и даже потворствовала этим ласкам, чувствуя, что самое главное — это показать прокурору, как внимательно она его слушает, восхищается его рассказами и взволнована ими. Лишь изредка, когда прокурор готов был уже вскочить и покинуть с ней вместе бал, она охлаждала его пыл и говорила, томно растягивая слова: «Будь умницей!» Журубица не отталкивала Ханджиу, не сердила его, она только оттягивала время, потому что ей это было необходимо. Добиваясь своих целей, Катушка исподволь начала расточать похвалы прокурору. Все облекалось в форму робких признаний, которые она якобы долго хранила про себя и вот теперь, в этот вечер… Лесть, которую не желал признавать прокурор, теперь уверенно избрала его своей жертвой. Катушка начала с того, что узнала его по костюму. Такого человека, как он, просто невозможно представить в другом костюме! А как ему идет этот жупан! А как он на нем сидит! Потом она призналась, что ей хочется, чтобы вечера в доме Гунэ с угощением Буби длились до бесконечности, если на них присутствует он, Ханджиу. Вполне понятно, что при этом Катушка не забыла зло отозваться о двух приятелях, заявив, что Гунэ — вертопрах, а Буби — тряпка. Признав, что сама она женщина не великого ума и не слишком образованная, Катушка заявила, что обоих приятелей ничего хорошего в будущем не ждет. Тут она погладила руку Ханджиу, чтобы тот не потерял надежды на то, что желания его сбудутся. И этот ласковый жест, обещавший многое, и совершенно неожиданное суждение о будущности двух друзей, которое прокурор нашел весьма справедливым, еще больше укрепили его расположение к этой женщине. Журубица полагала, что чужая будущность, особенно если выставлена она в черном свете, вызовет его интерес, и была уверена, что намек на его собственное будущее распалит его воображение даже больше, чем возможность случайно коснуться ее груди или бедра, в чем она, собственно, ему не препятствовала.

Журубица почувствовала, что холодный сдержанный прокурор понемногу смягчается и оттаивает. Возбуждение, вызванное вином и присутствием женщины, боролось в нем постоянно со стремлением быть недоступным. Этого сухого и душевно скованного человека, который постоянно помнил, что он прокурор, не могли одолеть ни молодость, ни влюбленность. Но вот он поддался на сладкую лесть — и перед Катушкой был уже не просто влюбленный мужчина, но честолюбивый судейский чиновник, приятно изумленный тем, как глубоко понимает человеческую натуру эта, казалось бы, простенькая бабенка.

Журубица подняла бокал за прокурора и за лучшие времена, когда восторжествует законность и не будет больше взяточничества. Она выпила за справедливость, которую установит этот редкостный и неподкупный человек, которому нужны лишь благоприятные условия, чтобы все оценили его по достоинству. Честолюбивый молодой человек был поражен в самое сердце. Ему по-прежнему хотелось как можно скорее покинуть бал, но уже не просто с желанной женщиной, а с человеком, который поддерживает и воодушевляет его. Понимание и восхищение Катушки воспламенили прокурора. Для Ханджиу не было большего счастья, чем когда лестно отзывались о нем и превозносили его.

— Нужен только предлог, самая малость, и ты своими достоинствами удивишь Бухарест! — заявила она, еще больше разжигая честолюбивые мечты прокурора.

— Готов поверить, что ты права! — меланхолически отозвался Ханджиу. — Но где найдешь этот предлог? Все наши судебные дела такие пустяки — не за что зацепиться. И мошенничая, люди стараются соблюсти законность. Что же касается политики — то тут все покрывают друг друга.

— А что ты скажешь, если в руках у тебя окажется ниточка, которая свяжет и то и другое? — спросила Катушка.

— Скажу, что мне повезло! — поспешил ответить прокурор, недоумевая, что бы это могло значить.

— А что, если этот счастливый случай выпадет тебе именно здесь, сегодня вечером, когда ты меньше всего его ждешь?

— Я бы сказал, что это невозможно! — разочарованно отозвался Ханджиу, припомнив, с кем имеет дело.

Он вновь наполнил бокалы шампанским и, набравшись смелости, попытался ее поцеловать. Но Катушка меньше всего, казалось, была расположена к поцелуям. Она отвернулась и отодвинулась от Ханджиу. Осторожно расстегнув свой клоунский балахон, она извлекла спрятанную на груди узенькую бумажку и, взяв ее двумя пальцами, подняла над бокалами.

— Если бы я не встретила тебя сегодня здесь, завтра я пошла бы в суд. Ты принял бы меня, не правда ли?

Прокурор вздрогнул от удивления.

— Что это такое? — спросил он, подозрительно глядя на Журубицу.

— Донос! — просто ответила она.

Ханджиу протянул руку. Журубица прижала к груди бумагу.

— Нет! — сказала она. — Время еще есть. Сейчас, когда ты не знаешь, о чем и о ком идет речь, ты можешь еще подумать! Ты можешь притвориться, что ничего не видел, и бумага исчезнет!

Вновь расстегнув пуговицы, Катушка сделала вид, что прячет бумажку. Заинтригованный прокурор настаивал:

— Если это что-то серьезное, покажи мне.

— Это направлено против весьма значительного лица.

— Ну и что!

— Дело сложное.

— Тем лучше!

— Имей в виду, это опасно! — нежно пропела Журубица.

— Опасность — мой хлеб, тем он и интересен, — торжественно провозгласил прокурор, вновь принимая напыщенный вид, соответствующий его служебному положению. Что-то ему говорило, что Катушка не лжет и ему на долю и впрямь выпало не совсем ординарное дело.

— Возьми! — Она протянула ему сложенный вчетверо листок. — Воспользуйся своим счастьем!

Прокурор развернул листок и с жадностью прочитал. Потом посидел задумавшись и проговорил:

— Это старая история! А разве все так и было?

— Ты еще сомневаешься? Ведь там подпись!

— Кто он, этот Иванчиу П. Кристу? Адрес есть! Но он что, действительно существует?

— Можешь убедиться, когда захочешь. Это старый, уважаемый торговец! Я его знаю лично.

Журубица с улыбкой смотрела на Ханджиу, который никак не мог оторваться от кривых, расползающихся в разные стороны строчек.

Бал кончился, пора было по домам. Хотя прокурор несколько раз целовал Журубицу в плечо и она благосклонно принимала его ухаживания, в конце концов она ускользнула от него и, отыскав Гунэ, затерялась с ним в толпе.

С того самого вечера, когда все тот же Александру Ханджиу рассказал о встрече с семейством Урматеку на балу в королевском дворце, Катушка не находила покоя. Живя с Буби, Катушка мало-помалу стала глядеть вокруг совершенно иными глазами, и минувшее, которое она понимала на свой особый лад, тоже предстало перед ней совсем в ином свете. Именно теперь она и стала сожалеть о своей связи с Урматеку и о том, что длилась она так долго. Ведь это были лучшие годы ее юности. И сама она была доброй, скромной, доверчивой. Хотя с тех пор миновало много времени, ее все еще бесило, что Янку так и не оценил ее по достоинству. Он постоянно давал понять, что она всего лишь любовница, а потому недостойна уважения, каким пользуется жена. И это тем больше злило Журубицу, чем несомненнее для нее было, насколько она сама умнее и рассудительнее кукоаны Мицы. Потом рядом с ее смертельным врагом появился второй — подросла Амелика, вылитая мать, только еще суровее. Замкнутая, недалекая, несмотря на юность даже не помышляющая о любви, Амелика и вовсе была лишена всякой снисходительности и понимания. Ее детская дружба к Журубице неожиданно резко сменилась ненавистью. Почувствовав, что между ее отцом и Журубицей отношения какие-то особенные, она воспылала к ней ревностью, стала всячески ее преследовать и ей досаждать. Не было случая, чтобы Амелика, узнав, что Катушке удалось умолить Янку взять ее с собой на прогулку, не оказывалась в коляске рядом с отцом. Продолжайся их связь с Урматеку и дальше, думала Журубица, не миновать бы ей скандала и позора на весь околоток. И особенно остро чувствуя это именно теперь, Журубица ничего не могла простить Амелике. А то, что Амелика по-прежнему терпеть не могла Журубицу, доказывало их столкновение в мастерской у модистки мадам Бланш. Более того, день ото дня вражда их укреплялась и углублялась. Журубица не сомневалась, что Янку, подзуживаемый женой и дочерью, чинит ей всяческие препятствия, настраивая против нее барона и Буби. С той поры, как они познакомились с Буби, она так и не переступила порога их дома. И в упорном нежелании Буби знакомить ее с отцом — что могло бы возыметь кто знает какие последствия — Журубица видела все те же женские козни.

Поэтому ее тревожило и раздражало все, что она слышала о своих врагах. Когда, к примеру, она узнала, что Янку купил поместье в Бэлэшоень, она целый месяц отказывала себе в платьях, шляпках и побрякушках, на которые обычно швыряла деньги не считая. Она сделалась прижимистой, как в бытность свою с Урматеку, хотя и упоминала на каждом шагу:

— Сегодня видела зонтик с коралловой ручкой. Прелесть! Кружева — как пена! Но я не купила! — говорила она тоном благоразумной девочки. — Деньги дороги, они для другого пригодятся.

В это время она тратила деньги чрезвычайно благоразумно и осмотрительно, простодушно давая понять Буби, что все случившееся — их общее несчастье.

Но в один прекрасный день она заявила, что и ей бы хотелось иметь собственное поместье, пусть самое что ни на есть маленькое. Крохотный виноградник или небольшой сад, но записанный на ее имя. А когда Буби объяснил, что вся недвижимость принадлежит его отцу, старому барону, и что он, Буби, не может дать ей больше того, что дает, и что промотали они уже целое состояние, Катушка вмиг позабыла о своих стараниях завоевать доверие и уважение Буби, охваченная жадностью, боясь остаться ни с чем, презрительно заявила:

— Не щедро же оплачивает барон Барбу нужды своего сыночка!

Огорчения Журубицы не уменьшались, наоборот, для них находились все новые и новые поводы. А все потому, что у нее было слишком много желаний. То ей хотелось богатства, то уважения. Но кроме мелочей и безделушек, которыми она не желала довольствоваться, жизнь ничем ее не баловала. Потому-то в глубине души Журубицы и копилось раздражение и то и дело прорывалось наружу.

Но сказать по правде, в ее треволнениях было и нечто приятное — приятны ей были утешения Гунэ Ликуряну. Молодой человек всячески старался, чтобы Катушка позабыла о своих неудачах и поражениях, избежать которых она пока не сумела, но тем не менее надеялась. Как раз вскоре после покупки поместья Урматеку, в дни непрерывных терзаний неудовлетворенной в своих притязаниях Катушки, разнесся слух, что готовится великолепный бал. Для Журубицы он был как бы вознаграждением за все ее мучения! Как ей хотелось отомстить всем сразу и каждому в отдельности. Вот тогда она почувствовала бы себя счастливой. В мечтах она злорадно наслаждалась местью Урматеку, ненавидя его самого и его удачливость, Мице и Амелике, потому что они ее терпеть не могут, барону, потому что он знать ее не желает, а Буби потому, что не полностью у нее под каблуком, и потому, что сын старого барона!

В возбуждении Катушка перебирала в уме подробности рассказа Потамиани о махинациях, связанных с покупкой поместья Бэлэшоень. Ее не покидала мысль, что отсюда можно что-то извлечь, но для этого ей самой нужно понять все хитрые судейские уловки. Поэтому как-то после полудня она назначила в парке Чишмиджиу свидание Потамиани, который и без того был падок на скандалы, а уж тут, когда в скандал мог быть замешан барон Барбу или кто-то из его близких, был тем более заинтересован. Но газетчик ей объяснил, что продажа совершенно законная, поскольку такое заинтересованное лицо, как ростовщик Лефтер, удовольствовался полученными деньгами, и возвращаться к ней больше нечего. Вполне понятно, что это разъяснение разочаровало Журубицу. Ей бы так хотелось, чтобы у Урматеку отняли поместье, а его самого подвергли хоть какому-нибудь наказанию. «Но возможны и лица, заинтересованные по-иному, — продолжал рассуждать Потамиани. — Возможно, есть люди, которые так или иначе знают, как совершалась эта сделка, люди серьезные, которые даром слов не тратят и желают только одного — справедливости, чести, и порядка! Таких людей найти трудно, потому что про них никто не знает или знать не хочет. Но если найти их, то они бы и оказались самыми «заинтересованными», именно про таких людей и говорил прокурор, потому что их интересы заключаются не в купле-продаже, а в чистоте нравов и жизненных принципов общества». Журубица задумалась. Она начала улавливать и ощущать, в чем суть дела, но не могла сообразить, кто же может знать о том, как было куплено Урматеку поместье, и отважится предать это гласности. Потамиани, видя, что Катушка в нерешительности, принялся живописать всю прелесть победы и сладость мести. Волнующе и убедительно нарисовал он ей загнанного в угол старого барона, стоящего на коленях Урматеку и Буби, готового дать любое удовлетворение друзьям Журубицы!

Катушка судорожно искала этого нужного «заинтересованного» человека и вдруг вспомнила Иванчиу. Запомнила она его после одного обеда у Урматеку, когда они не поладили между собой из-за какой-то сделки. Она слышала, как Янку глухо пригрозил Иванчиу и долго еще потом замечала, как кривятся у старика губы при встрече с Урматеку. Не может того быть, чтобы этот Иванчиу любил Урматеку. Она знала, что они и до сих пор считаются друзьями, но разве это что-то значит? «Ненависть всегда тлеет, даже между родителями и детьми, а уж между приятелями, да еще такими, тем более!» — думала Журубица. Нужно только разжечь эту ненависть и воспользоваться ею, чтобы привлечь на свою сторону нужного человека! С такими намерениями она и направилась к торговцу лесом Иванчиу. Дровяной склад его находился далеко, на Оборе. Когда к складу подкатили санки Ликуряну, запряженные рысаками в бубенчиках и ярких попонах с лисьими хвостами, и из санок вылезла Журубица в роскошной шубе, работники Иванчиу перепугались и бросились со всех ног звать хозяина. Иванчиу появился на пороге небольшого домика, позади длинных штабелей еловых досок, и, приложив ладонь козырьком ко лбу, пытался рассмотреть, что это за барыня к нему пожаловала. Когда Катушка подошла поближе, Иванчиу наконец признал ее и пригласил пройти в контору. Маленькая комнатушка была набита бухгалтерскими книгами, в углу ютилась чугунная печурка, на которой грелся чайник с цуйкой. Сладковато пахло еловой корой и смолой и пронзительно — дегтем от сапог работников, с которыми разговаривал Иванчиу. Выпроводив работников, Иванчиу улыбнулся и по старой привычке выжидательно замолчал. Налив в чашечку цуйки, он понюхал ароматный пар и молча протянул ее Журубице.

— Мы с вами старинные знакомые, — начала Журубица разговор.

— Гым! Гым! — хмыкнул Иванчиу, потупив глаза. Он вообще был осторожен, а тут еще испытывал и неловкость при виде красивой женщины в богатом наряде.

— Помните, я была совсем молоденькая, когда вы с Янку из-за чего-то поссорились. С нами такое тоже то и дело случалось.

— Угу! — подтвердил Иванчиу, не проронив ни слова и только кивнув головой.

— Многое с тех пор переменилось! — вновь начала Журубица, растягивая слова, и вздохнула, словно желая дать Иванчиу возможность проникнуться к ней доверием.

Теперь они оба молчали. Иванчиу не так-то легко можно было вызвать на откровенность. Журубица не знала, как расшевелить его, чем задеть за живое. И все-таки она попыталась:

— Нам обоим, слава богу, помог всевышний! Грех жаловаться! А вот про Янку что вы скажете?

— А! — отозвался Иванчиу, поднимая брови и отводя взгляд в сторону.

Это могло означать и удивление, и восхищение, и согласие. Торговец отделывался бормотанием и неопределенными жестами.

— Я говорю про поместье в Бэлэшоень! — пояснила Катушка, пристально глядя на Иванчиу. — Как это вы его упустили, ведь и вы вложили немалую сумму денег, когда оно было под залогом?

Сама того не заметив, Катушка повысила голос, словно разговаривала с глухим. И на этот раз Иванчиу пробурчал: «Да! Да!» — и глаза его остекленели, — он не желал, чтобы кто-то знал, что творится у него на душе.

Журубица чувствовала: что-то мешает ему говорить. Каким бы Иванчиу ни был хитрым и предусмотрительным, он не столько осторожничал, сколько боялся. Катушка пыталась сообразить, в чем тут дело, и вдруг, отбросив всякую стеснительность, заявила:

— Знайте, что муж мой умер и я больше не живу с Янку! Чего мне от вас это скрывать?! Посмотрите на меня: разве Янку мог бы так меня одеть?

Доказательство выглядело неопровержимо, особенно когда на него было обращено внимание. Действительно, насколько Иванчиу знал Урматеку, трудно было предположить, что это он разодел Катушку в меха. Значит, она явилась не от Янку, чтобы испытывать Иванчиу неведомо ради какой цели. Таким образом камень с его души спал! Но все-таки зачем же она явилась? Другое, хотя и не такое страшное подозрение, зашевелилось у него в голове. Но как бы там ни было, лицо Иванчиу просветлело, и он изредка поднимал глаза и поглядывал на Катушку. Журубица поняла, что она сделала правильный ход.

— Да, да! Все так оно и есть, как вы думаете! — принялась уверять она Иванчиу, стараясь не упустить мгновения и не дать рассеяться впечатлению, какое произвело ее признание. — Я больше не желаю делать лишь то, что ему в голову взбредет! Должен и он когда-нибудь почувствовать, что и другие люди не дураки! И пусть не думает, что они все забывают!

Журубица отхлебнула из чашечки. Наконец-то Иванчиу уловил, куда клонит эта женщина. Все выглядело совсем не так, как предполагал он. Скорее всего она задумала отомстить Урматеку. Что там на душе у этой Катушки, это ее дело, но почему она вспомнила о нем? И с видом самым благодушным Иванчиу проговорил:

— Много чего бывало в жизни, но Янку мне старый друг.

Предусмотрительный купец не спешил Журубице навстречу, считая это опасным.

— Друг? Это он-то вам друг? — возмутилась Журубица. — Вы что, забыли, сколько он вам доставил неприятностей?

Журубица быстро перечислила понесенные Иванчиу потери — скорее предполагаемые, чем известные ей. На первом месте, конечно, был сад в Пьетрошице и поместье в Бэлэшоень, которые Урматеку незаметно прибрал к рукам. Однако Иванчиу, помня о тех барышах, которые он получил благодаря Урматеку, пропустил мимо ушей все эти доводы, но главным образом все-таки потому, что не понимал, чего Журубице надо. Тогда она поведала Иванчиу все, о чем узнала и что задумала. Объяснила как могла тот обман, который совершил Урматеку при покупке поместья. Сказала, что знает одного прокурора, который готов начать расследование по этому делу, но не для того, чтобы осудить Урматеку, заверила она Иванчиу, только чтобы припугнуть и умерить его аппетиты, а то он над всеми насмехается и никого не боится.

Изложив свои планы, Журубица стала понятней и ближе Иванчиу, затронув ту сторону его души, которой сам он давно уже не касался. Грози Янку что-то серьезное, он отмел бы все это с негодованием. Но раз Янку не грозил даже судебный приговор, то почему бы ему, Иванчиу, не отыграться и за тот страх, который он испытывал перед Урматеку, и за все насмешки, которые он всю жизнь терпел от Янку и от которых защищался только молчанием. Но, услыхав, что должна быть составлена бумага, где изложены будут все грехи Янку, и бумагу эту ему придется подписать, и вполне возможно, что Урматеку увидит ее подшитой к делу, Иванчиу вновь перепугался и заявил Журубице, что подписывать он ничего не станет.

Видя, что Иванчиу никак не одолеть своего страха, Журубица попыталась зайти с другого конца.

— Значит, не хотите держать Янку в ежовых рукавицах? Ладно! Тогда он вас будет держать в руках и будет вам в них несладко!

Угроза эта, случайно пришедшая Журубице на ум, немного расшевелила тугодума Иванчиу.

Держит его Янку в руках? Держит. Давно уже держит, поэтому Иванчиу так и боится всяких дьявольских выдумок Урматеку, которых и предвидеть-то никак нельзя. Чуть что придет в голову, он тут же вынимает письмо, где эта злосчастная смерть в лесу описана, и сует ему под нос! Сколько уж раз пытался он избавиться от этого письма! А что, если на этот раз и удастся?! Вроде бы это возможно! И впервые в жизни, не желая терять счастливого случая, Иванчиу доверился наконец, и доверился он Катушке. Со свойственной ей прозорливостью она старалась укрепить уверенность и поддержать счастливую мысль, которая забрезжила в тяжеловесных мозгах Иванчиу. Догадавшись, что сомнения вновь начинают его одолевать, Журубица тут же пресекла их:

— Ай-яй-яй! Чего о беде думать до времени? Если и ждать неприятностей, то в первую голову мне, а не вам, но господь милостив, глядишь, все и обойдется! Вот увидите, Янку сам прибежит с письмом да еще будет умолять о прощении!

Возбужденно шагая взад и вперед по тесной комнатушке, Журубица, охваченная радостью, даже не заметила, что порвала волан на своей шелковой юбке, задев подолом за щепу, наваленную у печки. Иванчиу, водрузив на нос захватанные липкими пальцами очки, писал донос на Урматеку. Время от времени он останавливался: вновь обуревали его сомнения, вновь одолевал страх, и он спрашивал Журубицу, когда он сможет получить долгожданное письмо.

— Как вызовет его прокурор, он тут же в штаны наложит и прибежит! — отвечала Катушка, не стесняясь крепкого словца, только бы вразумить купца.

Прошло несколько минут, и Иванчиу вновь отложил перо, охваченный теми же страхами и теми же опасениями. Журубица с отчаянием в голосе закричала:

— О господи! Да он на четвереньках приползет! А не явится сам, если будет под стражей, то письмо принесу я вместе с прокурором!

Успокоенный Иванчиу продолжал писать. Сбивчиво и нескладно рассказывал он, что и сам был среди тех, кто неофициально вкладывал деньги в закладную, что при ликвидации дела Урматеку отстранил его от дележа, что ему известно, как Янку подделал данные осмотра на месте расположения, что он, Иванчиу, никаких денежных претензий не имеет, но ради полной ясности и честности в деле излагает все это и подписывается полным именем: Иванчиу П. Кристу. Украсив свою подпись завитушками, он написал и адрес, поставил дату, потом подул на бумагу и, откинувшись, посмотрел на нее издалека. Журубица едва сдерживалась, чтобы не схватить ее…

Пробежав глазами донос, Катушка сложила его вчетверо, спрятала в муфту и, не задерживаясь ни минуты, ушла, бросив на ходу «до свидания».

Оставшись один, Иванчиу уселся за стол и, обхватив голову руками, стал думать, оплошал он или нет. И как в тот раз, когда Урматеку показывал ему это несчастное письмо, чудилось Иванчиу ощерившаяся и готовая броситься на него собака. Долго так сидел Иванчиу, но так и не решил, правильно он поступил или нет.

Прежде чем приступить к расследованию, прокурор Александру Ханджиу размышлял, что он приобретет и что потеряет, «замаравшись», как он выражался, этим делом. Как опытный юрист, на успех он не надеялся. Но если никто не будет ему мешать, во что он не очень-то верил, все обойдется гладко. Если же он даст ход этому доносу, а Урматеку закричит «караул», и на помощь ему поспешит барон, и вся эта история придется не по нраву консерваторам, то от такого скандала, возможно, пользы будет еще больше. В любом случае как прокурор он всегда будет на высоте своего служебного долга. Ханджиу не слишком интересовало, кто такой этот Урматеку, о женитьбе он уже не думал, и Амелику, танцующую на балу, вытеснила более доступная и соблазнительная Катушка. Если же эта история кончится скандалом, то кому-то и он пойдет на пользу, в первую очередь либералам. И хотя Ханджиу знал, что и шум и борьба разразятся за пределами его кабинета, что сам он будет лишен возможности во что-либо вмешиваться, но зато он радовался, что его мудрость пойдет на пользу либеральной партии, идеалы и цели которой он разделял. Консерваторы всегда были ему чужды и по сути своей, и по убеждениям. Особенно в последнее время, когда консервативная партия усилилась жунимистской фракцией[17], Ханджиу окончательно утратил веру в этих бояр. Заниматься политикой ему запрещалось. Однако он полагал, что разбирается в ней, ясно видит, какова действительность, и знает, где пролегает нормальный и здоровый путь для общества. Кое-кто из новоиспеченных министров, не говоря уже о жунимистах, были и чужды и смешны ему: подумать только, господа с литературными и артистическими амбициями! Этот факт был для Ханджиу решающим! Литературой он никогда не увлекался, даже в студенческие годы, и однажды, посмотрев в Париже пьесу Гюго, твердо решил, что литература вещь совершенно бесполезная. Он и в грош не ставил адвокатов, особенно молодых, которые нашпиговывали свои защитительные речи выученными наизусть стихами, и почитал одного только известного цивилиста Стате Якомина, маэстро судейских словопрений, обладавшего строго юридическим умом и строившего свои речи лишь на основе статей закона, что не мешало ему быть широко образованным и начитанным человеком. Вечерами, когда Ханджиу уставал от дел, он с удовольствием перечитывал кодексы. Брал какую-нибудь статью, чаще всего гражданского кодекса, освежал в памяти ее содержание, потом закрывал глаза и мысленно начинал листать кодекс с самого начала. Казалось, он ощущал точное сцепление юридической логики и, когда добирался до нужной ему статьи, будто слышал щелчок взводимого курка. Для человека подобного склада, велеречивое ораторское искусство министров-жунимистов не имело никакой цены и ничего общего с установлением справедливости. Он предпочитал наглость Потамиани, играющего на заурядных интересах заурядных людей, и щедрые деньги либералов, которые они платили тем, кто работал на них. Вообще Ханджиу считал либералов единственной партией, которую всерьез могут сплотить ее политические идеалы, неважно, будет она в правительстве или в оппозиции. Потому-то он и решил в конце концов дать ход попавшему ему в руки делу.

Начало следствия принесло разочарование Катушке и не оправдало надежд Иванчиу: Урматеку решительно заявил, что ничего не знает о подделке протокола допроса на месте происшествия, а Манолаке Тыркэ, оказавшийся более преданным своему крестному, чем мог рассчитывать сам Янку, сказал, что он ошибся от усталости, поскольку работы было много. Таким образом в руках прокурора, который метил попасть в птицу высокого полета, вместо журавля оказалась синица, зато не оказалось ни улик, ни доказательств. А жалкий писаришка ничего интересного собой не представлял и, уж конечно, не был заправилой во всем этом деле. Для громкого политического скандала, которого жаждали все, а особенно Потамиани, не было никаких оснований. Прокурор хотя и раскаивался задним числом, но прикрыть это дело уже не мог. Над головой Тыркэ нависла опасность, которую тот с покорностью ожидал, подбадриваемый одним только Урматеку. Зато жена его, Лизавета, с перепугу совсем потеряла голову. Она ничего не ела, не спала, нигде не находила себе места. Проклиная всех подряд, жалуясь и причитая, она целыми днями торчала на кухне кукоаны Мицы. Это была женщина лет сорока, изможденная от тяжелой работы, забывшая, что когда-то была молода. Большая, грузная, похожая в своем сером платье из саржи на мешок с арбузами, она в самых простых вещах разбиралась с трудом, вечно суетилась и не переставая комкала в руках большой, мокрый от слез носовой платок, кусая его время от времени, чтобы сдержать рыдания.

Для кукоаны Мицы следствие по делу Тыркэ было чем-то, что касалось как бы только его одного, сугубо лично. Ей даже в голову не приходило, что в нем может быть замешан и Янку. Поэтому она смотрела на несчастное семейство Тыркэ с жалостью, но как бы издалека, не забывая, однако, напоминать каждый день Урматеку, чтобы он вызволил из беды своего крестника.

На первом допросе Янку отвечал кратко, четко и пожелал ознакомиться с доносом. Увидев подпись Иванчиу, он оскалился, словно собрался кусаться, что показывало крайнюю степень раздражения, но не проронил ни слова. Вернувшись вечером домой, он, как бы ненароком, спросил жену:

— Послушай, Мица! Как поживает эта старая тряпка, Иванчиу? Что-то давно я его не видел. Что случилось? Привык я к этому дураку! Пошли-ка Тому, пусть пригласит его к обеду!

Тома сбегал, и Иванчиу явился. Сначала он напугался, что вызывают его, желая свести с ним счеты. Но увидев, что ровно ничего не происходит, успокоился. Они пообедали, выпили, поболтали, и ни о каком доносе не было и помину. К этому времени старый торговец потерял уже всякую надежду получить назад письмо и думал, что вся эта история так и останется нелепой выходкой взбалмошной бабенки, радуясь про себя, что Урматеку либо не знает ничего про донос, либо простил ему и это. После этой встречи отношения между приятелями были самые что ни на есть дружеские.

Однако Урматеку понял, что оставлять это дело на полдороге нельзя. Либеральные газетчики уже делали всевозможные намеки в разных рубриках. «Стрелы Ахиллевса» задавали некоему молодому прокурору самые разнообразные вопросы, имея целью породить всевозможные слухи и возбудить любопытство читателей, а потом разразились вдруг наглой статьей, лишенной всякого уважения к сильным мира сего. Анонимная, она имела заголовок «Незапятнанный «пятнистый». Статья начиналась с восхваления красоты и святости исполненного долга, с тем чтобы потом заявить, что в стране румынской никто своего долга не выполняет. Ничтожный служащий, слабохарактерный и ленивый, был наречен Тыркэ, то есть Пятнистый. В обобщенном виде он размножился и распространился по телу всей страны словно вши, производя на свет всяческое зло, ибо, что ни случись, этого Тыркэ всячески оправдывают и прощают, поскольку и сильные мира сего ничем от него не отличаются. В этом месте большими буквами был напечатан чудовищный по своей подлости выпад против старого барона Барбу: в черной рамочке, которой обводят некрологи, сообщалось, что министр безнадежно болен, выражалось соболезнование в связи с беспощадной болезнью, но соболезнование это относилось и ко всей стране. В статье задавался вопрос: в чем провинился народ, имеющий правительство и не имеющий министра юстиции?! В ней подчеркивалось, что болезнь, какой бы тяжелой и неизлечимой она ни была, — это личное дело господина министра, и выдвигалось требование сформировать новый кабинет. В связи с этим премьер-министр был вынужден, тщательно выбрав момент, призвать свой кабинет к единению, вызвав своей речью в поддержку барона Барбу горячие аплодисменты, восстановив тем честь и достоинство государственных служащих. Янку тоже созвал объединяющее заседание в своем управлении.

Но все это вместе, включая отчаянные вопли Лизаветы на кухне и беспокойство из-за того, что дело все еще не закрыто, вынудило Урматеку отправиться к господину прокурору Александру Ханджиу. Янку с самого начала постарался проникнуться сознанием того, от чьего имени он будет говорить с прокурором. С величественным видом прошествовав по коридорам суда, небрежно бросая направо и налево «привет, ребята», он оказался в приемной прокурора, где его попросили подождать. Рассматривая сквозь усеянное морозными звездочками стекло заснеженный парк Чишмиджиу, он еще раз повторил, кто он такой. Когда открылась дверь в кабинет прокурора и на пороге появился полицейский пристав, Янку с достоинством произнес свое имя:

— Господин адвокат Урматеку, председатель управления государственными чиновниками, явился от имени господина министра юстиции! Так и доложи, любезный! — Тут Янку вложил в руку пристава монету.

— Слушаюсь, господин Янку! — проговорил пристав, знавший Урматеку вот уже тридцать лет и немало удивленный услышанным.

Адвокат Урматеку, оказавшись перед прокурором Ханджиу, был весьма любезен и проявил особое участие и озабоченность судьбою Тыркэ, как будто тот был его клиентом.

— Что мы делаем с этим несчастным Тыркэ, господин прокурор? — спросил он довольно непринужденно и протянул руку судейскому чиновнику.

— Собираем материалы, как вам известно! — отвечал молодой человек, приглашая Янку садиться.

— И долго это будет продолжаться?

— Пока не соберем всех доказательств.

— Каких доказательств? Вы что, свидетелей не могли найти?

— Свидетели есть.

— Хотел бы я на них посмотреть! — усмехнулся Урматеку, потом, приняв вдруг серьезный вид, проговорил: — Знайте, дорогой прокурор, что об этом деле уже известно господину министру, и он полагает, что вы проявляете излишнее рвение. Как раз сегодня утром мы говорили о вас! — И Урматеку пристально посмотрел через стол на Ханджиу и добавил: — Эх, дорогой! С таким несчастьем, как этот Тыркэ, все возитесь?!

— Что поделаешь, если попался только он, да к тому же сам признался? — отозвался прокурор.

— По глупости попался.

— Извиняюсь, господин адвокат. Я полагаю, из-за честности.

— Браво! Это мне нравится! Вот видите, вы меня и успокоили! А теперь скажите, чем это пахнет?

— Этого и я не знаю, пока не закончится следствие.

— Ладно, ладно. Зато я знаю, и другие узнают, и все будет хорошо!

Урматеку встал. Он старался оттянуть время и сменить тему разговора. Пока Янку осматривал кабинет, Ханджиу с любопытством разглядывал его самого. Наконец-то перед ним стоял этот человек, о котором он столько слышал, и по преимуществу дурное. Хитрость, ум и некую изворотливость можно было разглядеть сразу, но вместе с тем (как это ни странно!) веяло от него и старомодной наивностью. «Чувствуется, — думал прокурор, — что этот человек мелко плавает, что он способен плести только домашние интриги с крестниками, племянниками, приятелями по застолью и доверчивыми боярами. Иногда ему удается спрятать концы в воду и перед правосудием, поскольку он знает толк в крючкотворстве и делопроизводстве. Но он нисколько не похож на человека, который расставляет сети широко, смотрит вдаль и не торопится вытаскивать улов. Одним словом, нет у него политической жилки! Но он славный — тут уж ничего не скажешь, — размышлял Ханджиу, — есть в нем что-то привлекательное. Он, должно быть, чрезвычайно приятен, когда к нему не питаешь недоверия, а он хочет быть тебе другом. И этот человек мог бы стать моим тестем, если бы я захотел!» — подумал Ханджиу, и это вовсе не показалось ему странным.

Заметив на тарелке, затерявшейся среди папок, два яблока, Урматеку решил, что Ханджиу сладкоежка, и вновь отметил про себя, что для своих лет прокурор толстоват. На этажерке с книгами ему бросилась в глаза бронзовая статуэтка, полузавернутая в бумагу, словно ее намеревались отнести в дом. Она действительно оказалась в кабинете случайно, это фигурка «Рыбачки», отлитая в какой-то из мастерских в Германии, но так грубо, что виден был незашлифованный шов на месте соединения двух половинок формы.

— Вы любите искусство, дорогой прокурор, как я могу заметить, — заговорил Урматеку.

— Очень! Особенно когда это высокое искусство! — ответствовал Ханджиу, гордо поглаживая «Рыбачку», весьма довольный тем, что ее заметили.

— Я тоже! Знаете, у меня дома, можно сказать, почти музей! Я уже лет двадцать собираю!

Янку с некоторым удивлением и любопытством услышал сам себя. Это была новая, необычная речь. Раньше он об этом никогда не заговаривал. Живя подле барона Барбу, он мало-помалу набрал разных вещиц и тут вдруг впервые решился об этом объявить. Наконец-то и он начал щеголять вещами из другого мира, который постепенно стал превращаться и в его собственный. Урматеку радостно огляделся вокруг, словно с успехом выдержал тяжелое испытание. Он действительно выдержал его с успехом — это было видно по тому, как воспринял его слова прокурор. Был доволен собой и Ханджиу, потому что Урматеку получил возможность оценить его утонченный вкус. Пусть Урматеку не станет его тестем, и тем не менее не мешает ему знать, что за человек прокурор Ханджиу, — как-никак приобретение статуэтки нарушало его бюджет месяца на два, и об этом догадывались все его коллеги.

Урматеку в конце концов рассудил, что все дела так и делаются: улыбаясь, спутанную нитку распутывают, а не разрывают. С Ханджиу они разговаривали по-приятельски, о Тыркэ Янку говорил не больше, чем нужно, и защищал его в меру. Вовремя он вызвал и тень министра, а в довершение разговора затронули тему искусства, как и положено истинным господам и аристократам. «На сегодня, — подумал Янку, — хватит и этого». А дальше он будет влиять на события не прямо, а со стороны. Но если понадобится, придет и еще разок, — молодой человек вполне приличный, не кусается, как это говорят, хотя класть ему палец в рот и не следует.

— Должен вам сказать, господин прокурор, — с некоторой торжественностью начал Янку, — что мне чрезвычайно приятно было познакомиться с вами. Я много слышал о вас хорошего. Сегодня я вторично буду говорить с министром и упомяну об этом! Мне было бы очень приятно видеть вас у себя в доме. Знаете ли — так, попросту, без затей, заходите как-нибудь вечерком посмотреть на мою коллекцию.

Урматеку крепко, по-дружески стиснул руку Александру Ханджиу. Хозяин почтительно и с удовольствием проводил гостя до двери. Судейский чиновник тоже подпал под обаяние уверенного в себе Урматеку. Стоя на пороге, Янку обернулся и, пользуясь разницей в возрасте, неожиданно сказал:

— Такой приятный молодой человек, а что делает с этим злополучным Тыркэ! — и закрыл дверь.

Ханджиу, которому только что все так нравилось, показалось вдруг, что его обокрали. Финал, заключение, без которого этот визит терял всякий смысл, принадлежал не ему, последнее слово оставил за собой Янку Урматеку.

А Янку, вернувшись домой и увидев хлопотливую кукоану Мицу и причитающую Лизавету, попрекнул обеих.

— Натворите всяких глупостей, а я изволь бегать, выручать! — сказал он, впрочем без особого раздражения.

Женщины не поняли тайного смысла, вложенного в эти слова Янку. Обе они, смотря на него, понимали только одно: он недоволен.

— Дело, как вам хотелось бы, просто так не пойдет! Придется и денег дать! Но не по-глупому, как вы это себе представляете, а со смыслом и тонко! — добавил он.

— Дам, крестный, дам, сколько понадобится, только бы просветлело вокруг нас! — запричитала Лизавета и, задрав юбку, полезла в карман, пришитый к нижней.

— Брось, баба! Оставь! Я сам все сделаю, а потом мы с крестником сочтемся. Не будет денег — даст мне расписку, не царскую голову отдает под залог!

Кукоана Мица успокоила Лизавету, заверив, что крестный сделает все как надо, и увела ее с собой на кухню.

В тот же день Тома, слуга Урматеку, смышленый паренек, пользовавшийся особым доверием Янку с тех пор, как прогнал со двора вернувшуюся домой собаку, поднимался на третий этаж гостиницы «Независимость», осторожно неся красиво упакованную коробку. Грязные деревянные ступеньки скрипели под его ногами на разные голоса. Зимой уже после полудня на лестнице было темно, и освещало ее лишь тусклое голубоватое пламя рожка с тяжелым запахом газа. Тома разыскивал обиталище прокурора. Как и Мотылек, Ханджиу принадлежал к тем румынам, которые, прожив долгое время в студенческой нищете по мансардам Парижа, стремились жить так же и в Бухаресте, избегая покойных одноэтажных домиков с виноградными лозами у входа. Они ютились под крышами немногих больших домов в центре Бухареста, где темнота, лестницы, запахи каменного колодца и уличный шум напоминали им Западную Европу и их свободную, восторженную юность. Тома получил строгий наказ лазать по лестницам, звонить и стучаться до тех пор, пока не найдет прокурора Ханджиу. Когда же найдет, то вручить коробку, визитную карточку и сказать: «Господин Янку желает вам приятного аппетита!» На чай ни в коем случае не брать, если будут окликать — не возвращаться. Тома выполнил все в точности! Урматеку был доволен, но не прошло и часа, как судебный пристав принес коробку обратно, не сказав при этом ни слова. Янку сначала удивился, потом поспешил открыть коробку. Десяток груш величиной с кулак, желтых, с восковым отливом, таких, какие продают только в лучших бакалейных магазинах и кофейнях, как были аккуратно положены в вату, так и лежали нетронутые. Урматеку почувствовал себя оскорбленным, а это означало, что он гневался. Этот мальчишка имеет нахальство учить его, как нужно себя вести, к тому же показывает, что ему. Янку, не следует быть слишком самоуверенным. Это было первое, что пришло Янку в голову. Однако посидев и поразмыслив, председатель управления государственными служащими успокоился и, припомнив все, что он знал о людях, решил, что прокурор — человек чрезвычайно честолюбивый, чего он, Янку, не учел, посылая не весьма дорогой подарок. Подарок был возвращен молча, а молчание можно истолковать по всякому. Поэтому Урматеку, не желая разубеждаться, что дары все-таки самый лучший путь к взаимопониманию, послал на следующий день коробку в два раза больше. На этот раз Ханджиу не позволил Томе удалиться. При нем открыв коробку, он полюбовался видом двух десятков груш и вернул их слуге, попросив поблагодарить хозяина и передать, что отец прокурора Ханджиу, учил его есть груши только тогда, когда они стоят две копейки ведро, а не среди зимы.

Теперь все стало ясно: прокурор не желает принимать съестного! Вполне возможно, что ему могло показаться, будто груши — это слишком несерьезно и вообще похоже на подачку! Досадуя на себя, что не сообразил такой простой вещи с самого начала, Урматеку, не желая терять веру в то, что ни один человек не может отказаться от бескорыстного дара, стал перебирать в уме, что же он видел в кабинете прокурора. Тут он и припомнил фигурку «Рыбачки». «Так вот что ему нравится!» — воскликнул он про себя, попытался понять прокурора и признал его правоту. Если принимать подарки, так уж пусть будут солидные! Урматеку решил, что молодой человек вовсе не глуп.

И пришлось Урматеку вновь отправиться в лавку Швайкерта. Австриец, увидев его, взволновался, решив было, что опять у них кто-то умер. Но Урматеку его успокоил, и они вместе принялись отыскивать что-нибудь этакое, что было бы и предметом искусства, и вместе с тем полезной вещью. Остановились на лампе. Из грубого металла отлили нежное женское тело, отполировали его и поставили на морскую раковину. Тоненькая как тростинка обнаженная женщина тянула вверх длинную руку, поддерживая латунный сосуд для масла с фитилем и стеклом. Всю эту красоту венчал шарообразный абажур голубого стекла величиной в половину женской фигуры. Урматеку решил, что от такого подарка трудно будет отказаться, и, в виде объемистого пакета в руках у Томы, лампа отправилась на квартиру к Ханджиу. На этот раз хождениям Томы не было конца. По два, по три раза в день считал он ступеньки лестницы в гостинице «Независимость». По приказу Янку часами простаивал под дверями прокурора. И напрасно, дверь не открывалась. Однажды Томе даже показалось, что кто-то осторожно подошел к двери и посмотрел в замочную скважину, а в другой раз, когда он стоял на страже, ему привиделась какая-то тень, которая тут же исчезла на темной лестнице. Обо всем этом слуга доложил хозяину. Было решено пропустить один день, потом Тома вновь отправился на охоту. Чтобы застать прокурора врасплох, Тома один раз явился рано утром, а в другой — поздно ночью, но безуспешно. Дверь была на запоре, словно за ней и не жил никто. В конце концов Урматеку заподозрил, что Ханджиу вообще не берет никаких подарков. Это заставило его задуматься, и тем серьезнее, чем настойчивее обсуждалась участь злосчастного Тыркэ. Лизавета теперь не выходила из дома Урматеку и твердила, будто муж, когда на него свалилась беда, сказал ей, что расплачивается он вовсе не за свои грехи и что тот, кто вверг его в преисподнюю, должен и извлечь его оттуда. Кукоана Мица, услышав это, немедленно передала вечером Янку, хотя и не поняла, что бы это могло значить.

Вдобавок что ни день подлый листок «Стрелы Ахиллевса» преподносил что-нибудь новенькое. Сегодня он писал о пахотной земле, завтра — о прудах, послезавтра — о надворных постройках «в прекрасном поместье, проданном чрезвычайно известным господином своей собственной тени», как выражался анонимный автор. С другой стороны, в фельетоне под заголовком «Посмотришь — и нету» говорилось о поместье, на которое фокусник набрасывает платок, и оно становится все меньше и меньше, пока не делается таким, что его можно спрятать в нагрудный кармашек пиджака. Подобным гнусным выпадам не было конца. Но самым неприятным во всей этой истории было то, что Урматеку не видел возможности спасти Тыркэ и не знал, как самому обрести привычный покой. А делать все это нужно было как можно скорее, пока жив был его покровитель, барон. Старику же становилось все хуже и хуже.

Каждое утро, когда Урматеку входил к нему в спальню (теперь из-за собственных треволнений он не оставался у него на ночь), больной, ослабевший после очередного ночного приступа, ласково улыбался ему, глядя округлыми глазами, поблескивающими на желтом, исхудавшем лице, и говорил раз от разу все тише и тише:

— Доброе утро, Янку! Мне осталось дней пять… а то еще и три!

Потом он подзывал Урматеку и молча гладил его руку.

Слишком короткий срок, за который нужно было уладить дело с Тыркэ, и полная неуверенность в успехе настолько угнетали Янку, что он, не в силах справиться с этим один, решил рассказать жене. Кукоана Мица слушала его опустив голову, поднимая на мужа глаза только тогда, когда чему-то очень удивлялась или вдруг узнавала, что в те или иные дела замешан и Янку. Не забыв мадемуазель Элен, она хотя и с запозданием и совсем по-другому поводу, помянула все-таки ее недобрым словом и, попрекнув таким образом мужа, удалилась, не сказав больше ни слова.

Янку погрузился в черную меланхолию, потому что жена не посочувствовала ему, оскорбившись тем, что он успел натворить, возможно, потому, что он не мог переносить неприятности в одиночку. Целый день Янку чувствовал себя осужденным, которому нет помилования.

Кукоана Мица, как всегда, занималась хозяйством. Она рубила мясо на кухне, отмеряла мыло прачке, проводила пальцем по столам и стульям, проверяя, стерла служанка пыль или нет, и на лице ее читалось только спокойствие. Но в глубине души неотступно билась тревога, побуждая думать и искать выхода. Вечером кукоана Мица подошла к киоту, погладила иконы, зажгла лампадки и бросила в огонь щепотку мирры и несколько крупинок ладана, от чего по всему дому распространился тяжелый запах церковного храма. Казалось, что вместе с голубоватым дымом, словно отыскивая выход, по комнатам пробежала какая-то дрожь. Дом очистился от гнездившейся в нем нечисти, занесенной в него каким-то недругом с дурным глазом. Главной причиной несчастья, считала она, были женщины; неутомимый Янку заставлял их пылать от ненависти, которая постепенно и скоплялась в доме.

Кукоана Мица совершила все, что по ее мнению, надлежало совершить, чтобы услышать в себе внутренний голос, который, как она твердо верила, никогда ее не обманывал. Он вещал ей правду, и касалась она не только ее, но и всех домашних и их будущего. Поэтому вечером, перед тем как ложиться спать, занятая все теми же привычными домашними хлопотами, кукоана Мица, проходя мимо погруженного в черные мысли Янку, проговорила:

— Вся нечисть сгинула! Да убоятся недруги, если причинят тебе зло!

Спать она легла отдельно, в маленькой комнате около кладовой.

Сказанных Мицей слов было вполне достаточно, чтобы успокоить Янку Урматеку. Человек жесткий, оказавшись в тяжелых обстоятельствах, он нуждался в утешении, будто ребенок, и безотчетно верил в предчувствия своей жены. Янку перебрал в уме всех, кто желал ему зла и шел по стезе пакостной, как выражалась его супруга, и возложил все надежды на бога.

Однако ночь он провел беспокойную. Кроме Мицы, которая, возможно, и видела впереди свет, но не знала, какая дорога ведет к нему, Урматеку нужен был сведущий и честный человек, с которым он мог бы поговорить начистоту и посоветоваться, не ожидая потом какой-нибудь каверзы. К судейским чиновникам, которых он прекрасно знал, Янку не питал никакого доверия, а со старым бароном разговаривать уже было невозможно. Единственный человек, который мог бы ему помочь, был Стате Якомин. В свое время, еще будучи архивариусом, Янку помогал ему, правда в делах не очень крупных. Потом они часто встречались в доме барона Барбу, и всегда Якомин относился к Янку по-дружески, никогда не давая почувствовать дистанции, которая разделяла Урматеку, человека хоть и умного, но малограмотного, и его, высокообразованного адвоката, блиставшего в коллегии. Вспомнив о Якомине, Янку обрадовался и на следующий день сидел чуть ли не первым в длинной очереди желающих посоветоваться с Якомином.

Стате Якомин проживал на улице Батисты, в одном из тех домов, которым дивились пешеходы Бухареста. Рядом с домишками в два окна и просторными одноэтажными боярскими покоями без всяких вычур, уютно расположившимися среди сараев и погребов в саду, раскинувшемся прямо посреди города, то тут, то там виднелись здания совсем особого стиля, рожденные фантазией бывшего или настоящего владельца. На Подул Могошоайей, например, высился узкий дворец, сложенный из камня и кирпича в духе французского Возрождения, на улице Доробанц стояло огромное швейцарское шале с деревянными террасами, а на улице Попа Тагу расположился зеленого цвета дворец в мавританском стиле.

Дом Якомина был высокий, с башнями и башенками, узкими окнами и цветными витражами и смахивал на средневековый замок. Вход в этот замок охранял рыцарь в настоящих латах, поставленный между двумя кустами роз. Только конюшни с сеновалом на втором этаже и гипсовой лошадиной головой над воротами несколько нарушали впечатление средневековья.

Встретил Урматеку старый слуга, который не торопился ни распахивать дверь, ни докладывать о посетителях, и оставил Янку дожидаться в библиотеке, где в приглушенном витражом свете мерцали корешки тысяч книг, тесными рядами стоявших на полках, высившихся до самого потолка. В узких проемах между стеллажами, специально предназначенными для картин, висели портреты гладко причесанных женщин с блестящими глазами и эмалевыми медальонами, на которых были тщательно выписаны даже серебряные цветочки, и солидных мужчин с пышными бантами, длинными усами, кустистыми бровями и буйными шевелюрами, не желавшими подчиняться проборам.

Все это были родственники или предки адвоката, люди, которых никто и никогда не видел в Бухаресте. Не трудно было заметить, что все они принадлежали к другому племени и прожили совсем иную, чем в Румынии, жизнь. Род Якомина и впрямь уходил своими корнями в иноземную почву. Вел он свое начало из Пьемонта и предместий Турина, но итальянская кровь была сильно перемешана с французской. И только адвокат, которого крестил румынский боярин, дав ему свое имя, отсек от фамилии последнее «и», потому что все предки подписывались — Якомини. Сам адвокат знал немножко и Италию, и итальянский язык. Вырос и учился он во Франции, как его отец и дед, известный архитектор, давно поселившийся в Бухаресте. Наблюдательный человек мог бы узнать все это, внимательно осмотрев библиотеку. Она передавалась по наследству, и на самом почетном месте хранилось в ней многотомное издание сочинений Вольтера. Царящий здесь критический, вольнодумный дух укрепляли и писатели-энциклопедисты, представленные столь же многотомными сочинениями. Например, не одну полку занимал Мармонтель. Франция романистов и драматургов, которых, возможно, давно уже не ставили на сцене и позабыли, была представлена здесь, будто дар души, которую и выпестовала французская моральная философия. Понятно, что библиотека эта пополнялась и нынешним ее владельцем. В ней были и произведения более близких по времени писателей, и специальные книги: бесчисленные юридические справочники и тома правовых уложений — вклад в семейную сокровищницу современного ученого человека.

Тревожась, сомневаясь, возвеличивая и идеализируя Якомина, от которого он ждал спасения, Янку расхаживал по комнате — впервые в жизни оказался он в помещении, доверху набитом книгами. У барона Барбу было несколько всеми забытых шкафов, задвинутых в угол гостиной и затерявшихся среди звериных шкур, средневековых рыцарских лат и оружия. До сих пор Урматеку просто негде было увидеть библиотеку увлеченного книгами богатого человека. Он лишь недавно приблизился к людям светским, образованным, аристократическим, начал узнавать их обычаи и привычки. Кто-то опередил Урматеку и уже сидел у адвоката, так что Янку ничего не оставалось, как спокойно ждать в библиотеке. Все знали, что Якомин один из самых известных адвокатов. И Янку давно это знал, потому что Якомина в суде уважали и побаивались. На процессе он загонял противника в угол, и тому волей-неволей приходилось следовать по дорожке, которой вел его Якомин. Об уме его, остроумии и решениях, которое он ухитрялся находить в тех случаях, когда абсолютно все юристы считали дело безнадежным, ходили легенды. Даже вооружившись до зубов, противники знали, как-трудно бороться с Якомином, который, будучи образованнейшим правоведом, не пренебрегал и другими преимуществами своей разносторонней учености. Обо всем этом Урматеку знал понаслышке, теперь он сам нуждался в его искусстве, а для этого ему нужно было добиться взаимопонимания.

И Янку стал припоминать отдельные случаи из хорошо ему знакомой судейской жизни. По всяким мелочам, всплывавшим у него в памяти, он пытался представить себе Якомина и не мог. Штрихи не сливались в портрет, и живой человек, которым восхищался Янку и с кем хотел сблизиться, не возникал. Но ведь недаром, лихорадочно ища выхода из создавшегося положения, Урматеку вспомнил о Якомине. Он чувствовал, что тот не отвернется от него. Урматеку и сам обладал живым умом, дальновидностью и суть вещей схватывал с полуслова. По естеству своему Урматеку с Якомином были сродни друг другу, но жили они по-разному, у них были разные трудности и разные задачи. Одному пришлось отчаянно бороться, чтобы выжить, — это был Урматеку, другой пользовался приготовленным — это был адвокат. Время, не занятое добыванием хлеба насущного, — вот что растит из дворян врачей, инженеров, адвокатов, и это время предстало перед Янку воочию во всей своей заманчивости. Оказавшись среди книг, Янку необычайно остро ощутил благостное воздействие на жизнь не отягощенного заботами времени, о котором так красиво говорил старый Лефтер, рассуждая о будущем Амелики. Тогда рассуждения Лефтера представлялись Урматеку весьма туманными, но он сумел уловить в них главное и воспользоваться его советами. Теперь же он собственными глазами видел плоды того времени, которым человек распоряжается по своей воле. Вновь убедившись в собственной проницательности, Урматеку порадовался широте своего ума и без стеснения сравнил себя с Якомином. И сумел оценить не только время, но и то, как воспользовался им адвокат. Впервые в жизни Янку оказался наедине с книгами и, проникшись уважением к ним, ощутил, сколь важна их роль в человеческой жизни. Он не мог сказать, что написано в этих книгах, заполнивших верхние и нижние полки, и чем они отличаются друг от друга. Честно говоря, о книгах он вообще никогда не думал. Но теперь, оказавшись среди книг, принадлежащих человеку, от которого ждал в беде помощи, Урматеку почувствовал, что именно книг ему и недостает, что книги и есть то, что отличает одного человека от другого. Свободное время, но без книг, порождает людей вроде старого барона, с хорошими манерами, вежливых, даже добрых, если они родились добрыми, но без жизненной цепкости, энергии, цели, которые даже для ведения собственных дел нуждаются в ком-то вроде Урматеку. А время, проведенное с книгами, делает людей сильными, знающими, как Якомин. Сама по себе эта мысль была проста, зато необычен для неглупого, но не слишком образованного Урматеку был повод, по которому она возникла, и поэтому ему показалось, что он первый, кому пришла она в голову, что открыл он нечто невероятное. И вместе с самомнением возросло его восхищение библиотекой. Не имея ни малейшего представления о культуре, не зная ни как складывалась она, ни как развивалась, не подозревая о преемственности, борьбе, воздействии идей и переменах, какие они могут вызвать, Урматеку почувствовал книгу как некую поддержку, которой неплохо было бы заручиться на будущее. В некотором смысле это был поворотный момент в жизни Янку Урматеку, положившего все свои силы, чтобы выбиться самому и вывести в люди своих потомков. С этого времени он будет повсюду проповедовать пользу книг, а своим близким просто их навязывать и, в конце концов, наградит страстью к книгам своих потомков. Нет сомнения, что в каждом из семейств, составивших теперь новое румынское общество, какой-нибудь предок, подобно Янку Урматеку, пережил нечто подобное: книга, неважно какого автора и содержания, впечатлила его лишь тем, что она книга, отпечатана в типографии и стоит на полке, — отныне и это наследие, пусть пока лишенное главного смысла, осознается как некая ценность, открывая путь новым устремлениям и новой гордости. Расхаживая среди книг, Янку Урматеку открывал для себя их назначение, тешась мыслями о будущем.

Вдруг небольшая дубовая дверь в стене распахнулась, и на пороге, с трудом пригнув голову, появился Стате Якомин. Это был высокий, некрасивый мужчина лет шестидесяти с лишним. Крупная лысая голова без шеи, за очками в золотой оправе — маленькие живые глазки. Толстые полураскрытые губы, редкие волоски не выросших даже к старости усов делали лицо его странным и даже несколько неприятным. Голос у него был густой, крупные, костистые руки двигались не переставая, вертя длинный янтарный мундштук. Стоило, однако. Якомину заговорить, как сразу же становилось ясно, что человек он добрый и очень внимательный. Обняв Янку за плечи, словно старинного своего приятеля, он увлек его в кабинет, который хоть и был меньше библиотеки, но книгами был набит так же. Мебель в кабинете была дорогая, старинная, адвокат отличался не только изысканным вкусом, но и знал толк в старине, что по тем временам в Бухаресте было редкостью. С потолка спускалась огромная бронзовая люстра с сотней синих севрского фарфора цветов, внутри которых бронзовые лепестки удерживали свечи. Письменный стол и кресла были черного дерева. Спинки кресел украшали резные орлы. В углу стоял старинный резной пюпитр, на стене висела карта.

Среди груды папок и раскрытых книг виднелась большая пепельница из прозрачного с темными прожилками камня, доверху набитая окурками. Пол покрывал мягкий пушистый ковер. Свет сквозь оконные витражи падал цветными пятнами.

— Каким ветром занесло тебя ко мне, Янку? — спросил Якомин, усадив гостя в кресло.

— Несчастья одних и доброта других, — отвечал Урматеку, — Прислал меня барон Барбу ради его слуги.

Адвокат, взявшись за ручку кресла, наклонился над письменным столом и с участием осведомился:

— А как себя чувствует Барбу? Я слышал, что он тяжело болен. Просто верить не хочется.

— К сожалению, так оно и есть! — подтвердил Янку.

— Жаль! Жаль! Хороший он человек! — проговорил адвокат и задумался.

Хотя Якомин был моложе барона, хотя принадлежал он к партии либералов, отношения у них были самые дружеские. Время от времени они встречались в клубе или на обедах, какие иной раз давала домница Наталия. Поначалу они горячо спорили о политике, но с годами горячность прошла. Барон Барбу становился министром, когда у власти бывали консерваторы, Якомин довольствовался депутатским креслом, неважно, были ли либералы в оппозиции или у власти. Никогда, даже в период правления Янку Брэтиану, он не принимал правительственных постов, хотя постоянно оказывал либералам значительные услуги.

— Ну а кто он такой, на кого свалилась беда? — спустя некоторое время спросил Якомин, зажигая одну сигарету от другой.

— Бедолага один, мелкий служащий. Человек он свой, только вот по глупости совсем запутался!

Урматеку принялся подробно рассказывать всю историю с Тыркэ. Больше всего он сожалел о том, что непростительную ошибку Тыркэ совершил как раз в связи с покупкой им, Янку Урматеку, поместья. Он обрисовал положение: судя по доносу, это его, Янку, недоброжелатели затеяли дело против Тыркэ, поэтому он сам и не может вступиться за несчастного писаря, хотя ему и жалко его. Поэтому барон Барбу и просит вызволить непутевого Тыркэ из беды.

— А как зовут прокурора, который возбудил это дело? — улыбаясь, спросил адвокат.

— Господин Ханджиу! — незамедлительно ответил Урматеку, ожидавший этого вопроса.

— Ага! — воскликнул Якомин. — Этот молодой человек, похожий на часовой механизм, воображает, будто закон чем он уже, тем он лучше. Но как я вижу по этому делу, он, ко всему прочему, еще и тороплив!

Якомин встал и принялся расхаживать по комнате. Янку почувствовал, что есть надежда покончить с этим делом, но как, этого он угадать не мог.

— Эх, Янку, ну какие вы служители закона?! Ведь дело ясное, как божий день! — покачал головой Якомин и вновь опустился в кресло.

Подняв вверх руку с двумя вытянутыми пальцами, он стал излагать свои аргументы:

— Предположим, что ошибка была и ошибся Тыркэ в самом начале! Предположим, что ошибка была преднамеренная и ты сам натолкнул на нее, как пишется в доносе!

Янку, протестуя, замахал руками.

— Я сказал: предположим, — продолжал адвокат. — Давай посмотрим, какие бумаги не согласуются? Возможно, из-за подлога, возможно, из-за ошибки, как утверждает Тыркэ, не сходятся залоговые бумаги и поземельный план поместья! Но торги-то состоялись? Состоялись. Публичные? Публичные. Значит, имеется подтверждение суда, узаконивающее сделку? Имеется. Юридическое скрепление торговой операции в твою пользу! Кто может против этого протестовать? Только заинтересованные лица, возбудившие гражданский иск! Или таковых нет? Барбу это и в голову не придет. Тому, кто давал деньги в долг, тоже: он доволен теми процентами, которые получил. А ты… ты что, с ума сошел? Сам на себя подавать в суд? Кое-кто может увидеть в сделке мошенничество. Возможно, так оно и было. Но у кого есть право пересматривать его с самого начала? Прокурор, если он и пожелает вмешаться, — есть ли у него право передать дело в суд и добиваться отмены решения? Нет, решительно нет! А почему? А потому, что юстиция уже положительно высказалась по поводу дела в целом, внутрь которого, возможно, закралась и ошибка. А министерство юстиции, Янку, никогда не ошибается!

Якомин поднялся. Некрасивое лицо его преобразилось и просветлело. Последние слова он произнес торжественно, даже благоговейно. Чувствовалось, что он не просто хотел произвести впечатление на Урматеку пышными словами, он и сам был проникнут непоколебимой убежденностью в их справедливости, отчего и преобразилось его некрасивое лицо. Помолчав, Якомин отправился в библиотеку и вернулся оттуда с толстым фолиантом. Раскрыв его, что-то прочитал и, покачав головой, проговорил как бы про себя: «Конечно, я был прав!» Оба некоторое время сидели молча. Наконец, Якомин совсем уже по-дружески пригласил Янку:

— Иди-ка сюда! Садись за стол и пиши!

Сам Якомин неспешно подошел к окну и, глубоко затягиваясь сигаретой, стал диктовать:

— «Поскольку нотариальное свидетельство о торговой сделке является также выражением мнения и министерства юстиции, приказываем прекратить всякое дознание по делу, ибо министерство юстиции никогда не ошибается!» Министр… Подчеркни последние слова. Вот этой самой резолюцией Барбу и спасет своего человека. Отправляйся домой. Пусть Тыркэ напишет прошение, а ты найди человека, который в верхнем углу красивым почерком напишет то, что я тебе продиктовал. Барбу останется только подписать!

Адвокат, сложив руки на груди, смотрел на Янку. Все, что Янку передумал о Якомине, ожидая в библиотеке, нахлынуло на него — на глазах Якомин сотворил чудо. Горячо поблагодарив его от имени барона, которому адвокат пожелал доброго здоровья, Янку, чувствуя себя совсем другим человеком, вышел из кабинета, поклявшись, что детям Амелики он внушит уважение и любовь к книгам, в которые отныне сам уверовал беспредельно.

Никому и никаких разъяснений Янку давать не пожелал. Дома с Мицей он был суров и решителен, а Лизавету просто-напросто обругал. Тыркэ он усадил писать прошение о прекращении следствия, но и ему не объяснил, что будет дальше. Резолюцию написал кассир Сериан, сидевший в подвале возле сейфов с деньгами. У Сериана был прекрасный почерк, а нем он был как могила: вытянуть из него слово было так же невозможно, как получить грош без разрешения Урматеку. А потом Янку, как всегда, поднялся к барону.

Возле больного находился только доктор Сынту. Буби и домница Наталия еще не пришли.

Увидев Урматеку, барон слабым, но спокойным голосом, приветствовал его:

— Доброе утро, Янку! Возможно, мне еще день подарен! А вот ночью… будьте готовы ко всему!

Урматеку постарался выразить недоверие, но так, чтобы не рассердить больного.

— Грех на мою душу, хозяин, что вам перечу, — сказал он, — но вы сами убедитесь, что здесь что-то не так. У вас впереди еще много-много дней.

На этот раз барон Барбу действительно улыбнулся и чуть заметно отрицательно качнул головой.

Янку постарался отвести доктора в сторону.

— Ты думаешь, он прав? Что скажешь, доктор?

— Он чувствует с поразительной точностью! — ответил Сынту. — Скоро следует ожидать конца.

— У меня к нему важное дело! Речь идет о целом состоянии! Он мог бы мне подписать бумагу?

— Едва ли! Но кто знает? Все возможно! — И доктор, чтобы избежать каких-либо просьб, вышел в соседнюю комнату.

Урматеку подошел к постели больного. Пододвинув стул, он взял в свои руки высохшую, но теплую руку барона.

— Через несколько дней, хозяин (ведь уже и весна не за горами), я поеду в Бейзадад. Вы ведь знаете, это вверх по Дымбовице. Посмотрю, в каком состоянии там дом, — начал Янку. — Мы вас туда отвезем, как только вы поправитесь. Там никто вас не будет беспокоить. Раз в неделю я буду приезжать со всеми министерскими бумагами, чтобы все обговорить. Весь Бухарест буду привозить в мешке, обо всем рассказывать: кто с кем да почему якшается…

Барон Барбу, казалось, ничего не понимал. Он смотрел широко открытыми глазами куда-то вдаль, и лицо его было совершенно неподвижно. Урматеку пристально взглянул на него.

— И домница и куконул Буби будут туда приезжать, мы уже все вместе говорили об этом, — добавил Янку.

Больной лежал не шелохнувшись. Урматеку забеспокоился.

— А потом снова вернетесь в Бухарест, опять будете гулять… туда-сюда… встречаться…

Наклоняясь над больным, Янку все медленнее произносил слова. Ни один мускул не дрогнул на лице барона, не дернулось веко. Не ощущалось даже дыхание. Слышит ли он вообще? Жив ли? Урматеку все ниже наклонялся над бароном. Сначала ему стало страшно, потом вдруг охватило отчаяние. Он почти закричал:

— Ваша милость! Что с вами? Вы меня слышите? Эти сволочи вцепились в меня и хотят отдать под суд. Придрались к этому несчастному Тыркэ, чтобы подсидеть меня! Без вас я пропаду!.. Не оставьте меня, ваша милость, я всю жизнь служил вам верой и правдой!

Янку остановился, пытаясь понять, слышит ли его барон. Больной даже не пошевелился. Он только чуть-чуть прикрыл глаза. Потом снова открыл их и искоса взглянул на Янку. Он слышал. Возможно, он не мог или не хотел говорить. Урматеку, немного успокоившись, продолжал:

— Целую неделю не нахожу себе места! Где я только не бывал и только у адвоката Якомина узнал, что нужно сделать! Он вам желает доброго здоровья! (Это Янку почти прокричал в ухо барону.) С бумагой теперь все в порядке. Нужна только ваша министерская подпись! Вы подпишете?.. Сможете подписать?

Барон опять прикрыл глаза и лежал неподвижно. На этот раз Урматеку всерьез перепугался. Он не знал, что ему делать. Забыв об уважении и жалости, он схватил больного за плечи и начал трясти его:

— Подпишите, ваша милость! Спасите меня! Подпишите!

Умирающий готов был сделать все, что угодно, лишь бы его оставили в покое.

Буквы вышли кривыми, и на бумаге, которую поспешно развернул Урматеку, подложив под нее книгу, расползлась клякса. И все-таки по наклону букв, по двум высоким и тонким «б» каждый мог бы узнать подлинную подпись министра. Больной, не выдержав напряжения, выронил ручку. Урматеку, видя, что бумага подписана, отложил ее в сторону, а сам, встав на колени, поцеловал руку больного, потом прижал ее ко лбу. Рука была сухая и горячая. Сложив аккуратно прошение, Урматеку поудобнее уложил среди подушек барона, погладил его лоб и вышел. Сняв для себя копию с прошения, Урматеку отправился в министерство, где собственноручно вручил прошение секретарю для регистрации, прибавив при этом, что больной поправляется. Теперь Урматеку был спокоен и решил, что больше ему нечего суетиться возле постели барона.

За целый день больной ни разу не пошевелился и не сказал ни слова. Только вечером он попросил, чтобы его причастили. Широко раскрыв рот, он выпил глоток вина, задержав руку священника, чтобы ни одна капля не осталась на золотой ложке, которую он сам когда-то подарил церкви.

Принимая святое причастие, барон Барбу проявил плотскую жадность, что, однако, было не чем иным, как признаком его озабоченности о мире духовном. Потом он заснул. Зимняя ночь была необычайно тихой, и все же люди, оставшиеся в доме, разбредясь по своим привычным углам, изредка беспокойно вздрагивали.

Было уже поздно, когда Янку решил тоже отправиться спать. Он спустился в полуподвальный этаж и в комнате, находившейся как раз под спальней барона, быстро и крепко заснул после всех дневных треволнений.

Ему снилось что-то странное и совсем не связанное с его мыслями. Он видел длинный стол, какие бывают в столовых боярских домов. На столе стояло огромное блюдо, а на нем курица величиной со страуса. Вокруг нее лежали яйца, но огромные, величиной с дыню. Вдруг эта курица гаркнула, как человек. Грудь ее распахнулась, и обнажилось сердце, наполненное кровью. Сердце попыталось вырваться из груди и подняться в воздух, но курица наклонила голову к ране и клюнула его. Кровь брызнула во все стороны, тут же превращаясь в пламя. Через несколько мгновений все стало пеплом — и блюдо, и стол, и комната. Тут и проснулся испуганный Янку. Возле него стояла старая служанка, бабка Митана, и трясла его. Доктор и Буби послали ее за Урматеку, потому что старый барон Барбу несколько минут тому назад преставился.

Янку с трудом очнулся от сна, огляделся вокруг и застыл, упершись глазами в потолок. Он знал, что прямо над ним в кровати, стоящей так же, как и та, в которой спал он сам, умер барон Барбу, возможно, именно в тот миг, когда приснившаяся ему курица клюнула сердце. Урматеку вздрогнул. Потом, забыв, что он всегда избегал смотреть на покойников, быстро поднялся в баронские покои.

Барон Барбу лежал в той же позе, в какой его застигла смерть: одна его рука на груди, другая вытянута вдоль тела, глаза широко раскрыты, словно смотрят куда-то сквозь резные листья киота.

— Лоб у него еще теплый! — проговорил доктор, закрывая покойнику глаза.

В миг, когда барон отходил, около него никого не было. Все разошлись кто куда. Сиделка, первой вернувшаяся в спальню, прислушалась, заметила, что больной не дышит, перепугалась и бросилась за доктором Сынту. Тот подтвердил, что барон умер. Буби и домница Наталия по очереди преклонили перед постелью колени и поцеловали руку покойника. Янку должен был сделать то же самое. Рука барона была уже не такой, как сегодня утром, она успела окоченеть, став холодной, твердой, как камень или свинец. Урматеку стало не по себе, и он, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Страх перед покойниками, который всегда преследовал его, охватил Янку с необычайной силой. Чтобы никто не заметил этого, Янку спустился вниз, в канцелярию, где открыл денежный сейф, достал бухгалтерские книги и принялся считать, кусая все время губы, чтобы они потеплели.

На рассвете стали приходить остальные служащие. Холодное и туманное утро трижды встревожил колокол церкви святого Думитру, находившейся через дорогу. Урматеку позвал кассира Сериана, чтобы сделать предварительные подсчеты: ему необходимо было знать о наличии денег в доме. Чтобы скрыть свой страх и нервную дрожь. Урматеку, разбирая бумаги, пошучивал и посмеивался, вызывая недоумение погруженного в цифры Сериана.

— Вот умру я, всех музыкантов со всего Бухареста соберите! И пусть по мне все потаскухи плачут! — заявил вдруг Янку, к удивлению и огорчению Сериана, человека тихого и богобоязненного, который, слушая, прихлебывал чай с ромом.

Направляясь к кабинет, чтобы и там привести в порядок бумаги. Янку наткнулся в передней на только что доставленный гроб.

— Тьфу! Вылез тут с пустым ящиком! — обругал он гробовщика.

— Пустое наполнится, господин Янку, — ответил гробовщик, человек далеко не глупый, которого профессия приучила ко всякого рода шуткам.

Янку что-то буркнул себе под нос и прошел в большую гостиную, где много лет тому назад был впервые принят бароном Барбу. Ничего в ней не изменилось с тех пор, все стояло на тех же местах, как и в то зимнее утро. Оказавшись один, Янку задумался о том, что же он на самом деле потерял. Он жалел барона Барбу, но еще больше жалел самого себя. Он почувствовал вдруг свою беззащитность, потому что хотя и слыл человеком сильным, уверенность ощущал лишь чувствуя себя доверенным лицом барона Барбу. Верша дела именем барона, он делал это не столько для того, чтобы все повиновались ему, сколько для того, чтобы все верили, будто у барона, его покровителя, железная воля Урматеку. Так обретали единство их темпераменты, их столь несходные натуры. Теперь это единство разрушила смерть. Янку знал, насколько изменился и облагородился за годы тесного общения с бароном. Конечно, бояться ему было нечего. Он находился на своем месте и был уверен в себе, но теперь вокруг него образовалась безграничная щемящая пустота. Все эти разнообразные чувства, охватившие его, Урматеку воспринимал как боль по усопшему, которую, как ему казалось, ощущает он один, и это наполняло его особой гордостью. Неверное понимание самого себя, неумение или нежелание во всем честно разобраться породило и те слова, которые с той поры Янку всегда повторял, как только речь заходила о бароне: «Настоящий мой отец», — или: «Добрая душа, спи спокойно!» Это были слова, которые пришли ему в голову в гостиной, когда он ощутил зыбкость своего положения, размышляя о будущем. Если бы в этот печальный миг в доме, погруженном в траур, появилась женщина, пышная, с крутыми бедрами, он бы тут же забыл обо всем, кроме нее, столько было в нем жажды жизни. Горе, печаль, благочестие были лишь внешним покровом, не затрагивающим его души и сердца. Но и покрова Янку было совершенно достаточно.

От размышлений его отвлек доктор Сынту. Он пришел попрощаться. Янку поблагодарил его от имени всех, вручил конверт с деньгами и заверил в самых дружеских чувствах. Выразив радость по поводу знакомства с доктором, Урматеку стал настоятельно приглашать его к себе:

— Мой дом, доктор, всегда для вас открыт! Кто знает, что может стрястись. Хоть вы и ученый человек в полном расцвете сил, но случись какая беда, может, и вам понадобится совет и дружеская помощь!

Матей Сынту поблагодарил и удалился, унося с собой самые приятные впечатления об Урматеку, который долго смотрел ему вслед, словно хотел своим взглядом заставить его не забывать о себе.

В присутствии домницы Наталии и кассира Сериана Урматеку вручил Буби все ключи и заблаговременно приготовленный отчет о состоянии денежных дел. Единственный наследник барона спокойно принял все это и молча пожал ему руку. Затем Буби удалился, чтобы позаботиться о своем траурном костюме, попросив Янку принимать всех, кто будет приходить, особенно министров и политических друзей его отца.

Просторная гостиная стала постепенно заполняться людьми. Перед домом вытянулась вереница карет и саней. Перед входом развевались два траурных флага, и свисавшее с балкона черное полотнище смахивало цилиндры с голов суровых и надменных людей, непрерывно входивших в дом. Теперь рядом с Янку стоял и принимал прибывших Штефан Барбу, выглядевший необычно импозантно в длинном сюртуке и черном галстуке, охватывающем высокий стоячий воротник манишки. Казалось, что это он и есть подлинный наследник огромного состояния и прославленного имени! Почти все торопившиеся засвидетельствовать свое горе повторяли одни и те же слова: «Это была личность, да простит его бог!» Штефан и Янку склоняли при этом головы, как бы желая подтвердить: «Была!» Около полудня появилась небольшая, округлая фигура прокурора Ханджиу, облаченного во все черное. Заметив прокурора. Янку уже не спускал с него глаз, пытаясь угадать, дошло до него или нет распоряжение министра. Ханджиу не торопясь приблизился, представился Штефану, что-то сказал ему и отвесил глубокий поклон Янку. Урматеку сочувственно пожал ему руку и в ответ на соболезнование прокурора произнес шепотом: «Да простит ему бог!», подумав про себя: «Все-таки дошло!»

Один газетчик, суетливый, как и все газетчики, нечто вроде Потамиани, но только консервативных взглядов, менее начитанный и тертый, чем грек, по имени Бомбонел Зизин, человек с прошлым, из обедневших бояр, живущий между картежным и политическим клубами, лысый, осунувшийся от бессонных ночей, проводимых за игрой в баккара, шнырял в своем элегантном сюртуке по дому, разнюхивая, нет ли чего сенсационного для газеты. В конце концов он подкрался к Янку и стал ему нашептывать на ухо:

— Господин Янку, вы ведь многое знаете и много можете рассказать! Нет ли у вас чего-нибудь такого, что разорвалось бы как бомба у катафалка покойника?

Янку недоверчиво и даже с упреком взглянул на него.

— Нет, нет! Вы неправильно меня поняли! — поспешил объясниться газетчик. — Черт побери, я ведь тоже консерватор! Наоборот, нам нужно что-то возвышенное, прекрасное, такое, чего еще не бывало! Может, покойник выразил последнее желание, сделал какой-либо дар, произнес слово прощания!

Урматеку на мгновение задумался. Взглянув на людей, толкающихся у выхода, он заметил кругленькую фигуру прокурора Ханджиу и вспомнил о прошении Тыркэ. Пошарив в кармане, он нащупал бумажку, на которой была записана резолюция, продиктованная Стате Якомином.

— Посмотрите! Это последняя резолюция, которую наложил бедный барон Барбу, царство ему небесное! Сами увидите, что это был за человек! Никто его по-настоящему не знал! — шепнул Янку на ухо газетчику и незаметно для всех вложил в руку бумажку.

Урматеку мгновенно сообразил, что для пущей уверенности совсем неплохо опубликовать резолюцию в газете, придав ей вид завещания.

Бомбонел Зизин пробежал глазами несколько строчек и радостно захрюкал за спиной у Янку.

— Замечательно, господин Янку! Замечательно! Это была великая душа, да будет милосердным бог к нему и к вам.

Спустя несколько часов все консервативные газеты вышли с набранными крупным шрифтом заголовками статей: «Барон Барбу умер, восклицая: министерство юстиции никогда не ошибается!», «Страна и партия потеряли великого человека, просвещенного юриста!», «Последняя резолюция бывшего министра юстиции!».

Ниже мелким шрифтом следовало: «Благодаря подлинной человечности восстановлена справедливость по отношению к несчастному служащему!», вслед за чем, не упоминая имени Тыркэ, рассказывалась его история и излагалась юридическая точка зрения барона.

Это был сокрушительный ответ на все подлые выпады либеральных листков и особенно на злобные статейки Потамиани. За усопшим стали вдруг числиться такие до сих пор неведомые поступки, что барон Барбу, не успев покинуть мир, мгновенно вырос в глазах как своих соратников, так и противников. А Янку Урматеку со спокойной совестью счел, что после смерти барона он сумел воздать ему за все, что тот сделал для него при жизни.

XV

Прошло полтора месяца после смерти барона Барбу. Несмотря на пышные речи, произнесенные на его торжественных похоронах, имя Барбу начало постепенно забываться. Его еще вспоминали домница Наталия, сидя зимними вечерами среди картин и клеток с птичками в своей маленькой гостиной, да кукоана Мица, думая, что этим она доставляет удовольствие мужу.

В родовой особняк на Подул Могошоайей теперь переселился Буби с Журубицей, и вся жизнь в доме пошла совсем на другой лад. Застолья теперь устраивались у них, а в пустовавших при старике конюшнях стояли две пары лошадей — одна белая, другая караковая, ржанье которых слышно было издалека. Их купила Катушка, Буби даже не подозревал об этом ее намерении. Тут ей помог все тот же Гунэ. На базаре в Оборе, где они переходили от одного барышника к другому, выбирая лошадей, Катушка неожиданно столкнулась с Иванчиу. Заметив его, она сделала вид, что не видит его. Торговец, однако, увязался за ней. Обходя лошадей, которые рыли копытами землю и трясли недоуздками, Иванчиу пробирался через толпу, догнал-таки Катушку. Даже не поздоровавшись, он схватил ее за руку, повернул к себе, плюнул ей под ноги и не торопясь отправился дальше покупать кобылу с жеребенком для своего лесного склада. Журубица испуганно огляделась вокруг: не видел ли этого Гунэ. И когда уверилась, что молодой человек внимательно осматривает копыта у каракового жеребца, глубоко вздохнула, приосанилась, подняла упавшую муфту и весело зашагала, ослепляя всех улыбкой, стараясь отойти как можно дальше от Иванчиу.

Спустя неделю после похорон Буби вызвал Урматеку и попросил его дать полный отчет о состоянии дел, что и было выполнено. С той поры они больше не виделись. Время от времени до Янку доходили слухи, что жизнь в боярском доме пошла совсем иная. Будь Буби один, он не расстался бы с Урматеку. Но Катушка требовала этого во что бы то ни стало, затевая разговоры на эту тему по любому поводу. В конце концов Буби сдался. И началась новая жизнь!

Весна в Бухаресте наступает одновременно с великим постом перед пасхой, являясь с подснежниками, крапивой и лопухами. Бакалейные лавки в это время вывешивают у входа длинные снизки сушеных белых грибов и каракатиц. Раки и улитки, привезенные прямо с озера, медленно шевелятся в мокрых мешках, а ореховое масло издает такой густой запах, что только понюхав его можно чувствовать себя сытым. Весна радовала своим изобилием. Урматеку сваливал кучи всяческой снеди в кухне кукоаны Мицы, где готовились рыба в рассоле, различные рагу и соус из орехов и сухарей с чесноком для обедов, которые тянулись до бесконечности, сопровождаясь вином и завершаясь кофе и апельсинами на свежем воздухе под теплыми лучами заходящего солнца.

Прошло немного времени, и доктор Матей Сынту стал непременным гостем за столом у Урматеку, где он рассказывал всевозможные истории, которые с удовольствием выслушивал Янку. Молодой человек никуда не торопился, чем и пользовался Урматеку. Он все больше и больше проникался верой в то, что самое ценное — это книга, но чтобы самому купить ее и прочитать — такое ему просто не приходило в голову. Зато книжную премудрость он постигал, слушая ученого и весьма начитанного доктора Сынту.

Обед затянулся и на этот раз.

— Посидите, доктор, расскажите еще что-нибудь. Не быть же нам турками! — упрашивал Янку, заметив, что Матей Сынту озабоченно поглядывает на часы. — Ну, какого лешего! Сегодня суббота! Пусть подождут!

— Болезнь не умеет ждать! — возразил доктор.

Как ни жалел об этом Сынту, но уходить все-таки было нужно. В этом гостеприимном доме он чувствовал себя хорошо, обеды здесь были обильными, к нему самому относились внимательно, и чувствовалось, что каждое его слово ценят. Была у этого дома и еще какая-то привлекательность, пока не совсем ясная и для самого доктора, которую он ощущал, встречаясь иногда с Амеликой.

— Я могу и вернуться, тут недалеко! Это такой же несчастный больной, как и барон, только он бедняк! Я вас еще застану? — спросил Матей Сынту, поднимаясь.

— А куда мы денемся? Где может быть лучше, чем здесь! — самодовольно отвечал Урматеку.

Доктор ушел. Наступала тишина. Оставшиеся за столом рассматривали, как растворялся в бокалах с вином свет заходящего солнца.

— Хороший парень! — произнес наконец Янку.

— Хороший! — отозвался Иванчиу и отхлебнул вина.

— Знаешь, Иванчиу, о чем я думаю? О дочке! Что ты скажешь, если обженить их?

— Что скажу? Я бы сказал, что здорово ты придумал!

Два приятеля, поджидая доктора, продолжали неторопливый, основательный разговор, словно между ними ничего не произошло. Если бы кто-нибудь спросил Янку, что он думает об Иванчиу, он бы ответил, что это опасный мошенник, хотя и Иванчиу про Янку мог бы сказать то же самое. И все-таки Урматеку и словом не обмолвился о том, что произошло. Он бы ни за что не признался, что без Иванчиу он чувствовал бы себя слишком одиноко. А тот в свою очередь надеялся, что Урматеку все забыл. Как-то раз Иванчиу пришло в голову рассказать о встрече с Катушкой в Оборе. Но потом он раздумал, боясь, что, чего доброго, Янку вспылит, а тогда никто не предугадает, что может произойти. Янку не любил, чтобы с ним шутили, и вообще с ним нужно было держать ухо востро, хотя сам он мог возвести на человека любую напраслину, издеваться над ним, впутать в темную историю. Так что лучше было оставаться с ним в дружеских отношениях, посиживая за стаканом вина, а в откровенных излияниях не нуждался ни тот, ни другой. Связывали их долгие годы знакомства, и не было никакой необходимости выяснять отношения. Хотя разделяли их и возраст, и то, что Янку повидал в жизни куда больше, чем Иванчиу, и в особенности то, что Янку многому научился и теперь поставил себе целью заделаться аристократом, все же оба они, будучи на пороге старости, понимали: благодаря состоянию и прочному положению, достигнутому собственными руками, они одного поля ягода, а это еще теснее сближало их. Янку больше, Иванчиу меньше, но их обоих интересовали всякие замысловатые материи, заниматься которыми до сих пор им было недосуг. Оба они знали, что пользы от этого никакой, но каждый стремился что-то узнать и понять. Янку схватывал быстрее и задавал вопросы, Иванчиу был туповат и помалкивал. А вещал им не кто иной, как доктор Сынту. Оба приятеля уважали молодого человека. Иванчиу тоже мог бы иметь на доктора виды, ведь и у него было и состояние, и дочка на выданье. Но он даже не помышлял об этом, Янку заявил, что выбрал его для Амелики, и лесоторговец не решился бы перейти ему дорогу. Он знал, что это опасно, и только тешил себя мыслью, что и он найдет подобного молодого человека для своей Марики.

Доктор и в самом деле вернулся. Ясный весенний день переходил в легкие, прозрачные сумерки. Свежий воздух будоражил кровь и слегка кружил голову. Несколько часов, проведенных тихо и безмятежно, у кого угодно могли вызвать благорастворение духа. Этого торговца и стряпчего, людей тяжеловесных и простых, доктор оценил уже давно, но судил о них довольно поверхностно. Он, ничего не смысливший в сделках и не ведавший, как они заключаются, даже и не подозревал, какое хитроумие и вероломство скрываются за добродушием Урматеку и Иванчиу. Он знал только, что они состоятельные, солидные люди, которые расположены к нему и ценят его. Перед ними он мог похвастаться своими знаниями, в которых так нуждались эти люди, и той независимостью, которую принес ему гонорар, полученный после смерти барона и избавивший его от дешевых экономических столовых с простывшими обедами. Пока он был доволен и этим. О том, что может ему принести завтрашний день, он особенно не размышлял и жил спокойно.

Урматеку с Иванчиу больше всего привлекали рассуждения доктора об истории, о которой ни тот, ни другой не имели никакого представления. Вспоминая по воле случая то историческое имя, то анекдот, доктор доступно, простыми словами толковал об эпохах и народах, вызывая у слушателей нечто вроде головокружения. Любопытство их разгоралось день ото дня, и оба чувствовали себя словно на краю чудесной пропасти, на дне которой таились блеск, роскошь и подвиги.

Время от времени доктор приносил старинные гравюры, изображавшие либо какую-нибудь битву, либо людей в совершенно непривычных одеждах. Только теперь, с огромным запозданием, Янку стал понимать, что изображалось на картинах, виденных им у барона или в других местах. Когда он узнавал на картинах, принесенных доктором, уже виденное им когда-то, он тыкал пальцем в листок и радостно восклицал:

— Здорово, черт побери! Браво, доктор!

Иванчиу, которому нечего было вспомнить, тихо сидел и слушал. Он молча восхищался и ждал, что же произойдет дальше. Восторги Янку были шумными, как будто он желал собрать вокруг себя всех домашних и рассказать им, что он узнал. Он действительно часто окликал кукоану Мицу, проходившую по своим делам мимо столовой, приглашая ее послушать вместе с ними. Но Мица, торопясь по делам, нетерпеливо отказывалась:

— Оставь меня, Янку! Это не для меня. Позови лучше дочь!

— Амелика все это и так знает! — отвечал Урматеку, гордясь предполагаемой образованностью своего чада и хитро поглядывая на доктора Сынту.

Тот скромно и доверчиво улыбался.

Из всего сонмища императоров и королей, которые в сознании Янку не следовали друг за другом, а были свалены в одну кучу, без всяких границ между эпохами и государствами, и отличались друг от друга либо звучными речениями, либо яркими подвигами, был один, который больше всего пришелся ему по сердцу; это был Наполеон Бонапарт. Нравился он Урматеку в первую очередь потому, что выйдя из низов, стал императором. Как будто из-за этого Урматеку мог лучше его понять. Наполеон казался ему ближе также и потому, что жил во времена его отца (Янку воскликнул однажды: «Ведь отец же знал, что есть такой Наполеон!»). Когда Урматеку узнал, что Наполеон оставил после себя гражданский кодекс, то тут вообще они оказались на одной доске, и Урматеку мог измерять его величие своим аршином.

Доктор Сынту начал рассказывать маленькие исторические новеллы в связи со смертью барона Барбу. Вспомнив о страданиях, которые терпел старик перед смертью, доктор поведал, что и Наполеон скончался от той же болезни. Сначала Урматеку воспринял это как рассказ еще об одном каком-то покойнике. Однако, узнавая про Наполеона все больше и больше, Янку начал протестовать против такой несправедливости и возненавидел английского доктора, который не мог облегчить страдания императора. В конце концов Янку отправился к Швайкерту, чтобы приобрести бюст Наполеона и поставить его у себя в гостиной.

— Все возишься с этими чертовыми венками! — обратился он насмешливо к приятелю. — Уже столько лет мы друзья, а ты так и не сказал, что у тебя есть Наполеон!

Швайкерт, который больше знал об императоре, чем Янку, и не мог забыть императорских орлов, паривших над Шенбрунном[18], мрачно отозвался:

— Это был великий мошенник!

— Молчи! Сам ты мошенник! Ну что ты знаешь, Ликэ?

Немец надулся, но ради приятеля извлек из дальнего угла, заваленного венками, запылившийся бюст императора.

В связи с новыми познаниями из истории у Янку возник только один вопрос, который мучил его:

— Откуда мог узнать про Наполеона это ничтожество Лефтерикэ, раньше, чем я, ведь он же был идиот?

И его охватывал запоздалый гнев на своего покойного шурина.

Но не только об истории рассуждал доктор Сынту за столом у Янку. Частенько он рассказывал о деревне и о крестьянах. Он пускался в воспоминания об обычаях и обрядах, приводил пословицы и поговорки, говорил о приметах, касающихся времен года и полевых работ. Описывал он не только травы и перелетных птиц, но и возмущение несправедливостью, и извечную горькую бедность крестьян, рассказывал, как в детстве уже в ноябре видел пустые, занесенные снегом кошары, плетеные амбары, в которых не оставалось ни одного кукурузного початка, в то время как на полях стояла неубранная и уже наполовину сгнившая помещичья кукуруза. Доктор не мог сдержать накопившейся ненависти против мироедов и живоглотов, и глаза его, обычно голубые и добрые, темнели и метали молнии. Особую неприязнь он унаследовал ко всяческим чужеземцам-арендаторам, а его жизнь в городе, особенно в студенческие годы, только укрепила ее. С горечью повествовал он о том, что довелось ему перетерпеть и вынести, снимая каморку в мещанском домишке. Он описывал хозяина, человека бездушного, суетливого, жадного, бесчеловечного и глупого, пьяницу и развратника. Слушая доктора, Урматеку частенько видел как бы наяву годы своей молодости, которую упорно хотел забыть, от привычек и манер которой желал бы избавиться, отгородившись нынешним достатком от всего жестокого и дурного, что довелось ему хлебнуть в начале жизненного пути. Против воззрений доктора Сынту Урматеку никогда не возражал, но и не разделял их, чувствуя, что понять друг друга они не могут. Так, например, Янку не любил крестьян. Он считал их ленивыми, хитрыми и злыми. Сколько бы раз ни приходилось ему встречаться с мужиками в баронских поместьях, он с ними не разговаривал, а отдавал приказания. Ему не нравились мрачные лица крестьян, их упорное молчание, их манера стоять опустив голову и мять в руках шапку и, уходя, оглядываться через плечо. Урматеку казалось, что проникнуть в крестьянскую душу невозможно и совершенно неведомо, с какого боку можно подойти к мужику. Знание людей, которое Янку приобрел, пока терся среди бояр и купцов, оказывалось бесполезным перед лицом крестьянина, и вовсе не из-за какого-то сопротивления, а из-за молчания и спокойствия, понять которые Урматеку не было дано. Если когда-либо возникали разногласия и даже вспыхивало возмущение (о чем Янку припоминая, слушая доктора Сынту), то представлял он не униженного крестьянина вообще, а конкретного Марина, сына Сафты, или Никулае Палмаджиу, вздорных мужиков из Бэлэшоень или из Глины. Доктор же Сынту, который так и горел сочувствием к мужикам, возмущаясь всяческими несправедливостями, наоборот, смотрел на каждого крестьянина как на все крестьянство вообще, видя в нем олицетворение и бедности, и тяжкой жизни, задавленной поборами и несправедливостью. Уважая в этом мужике и его сдержанность, и благочестие, о которых он так хорошо говорил, доктор признавал за ним и упрямство и вспыльчивость. Набравшийся ума-разума за долгую жизнь, Урматеку, столкнувшись с ученостью доктора Сынту, стал обдумывать многое заново, желая проверить свои прежние убеждения и понятия, исправить свои ошибки. Он понимал, что не только обретенный благодаря деньгам досуг делает людей аристократами и не только книги, перед которыми он столь наивно благоговел, выводят в ученые. Нужны еще трудолюбие, способности и целеустремленность, которые преодолевают все препятствия. Всем этим обладал и выходец из деревни доктор Сынту. Янку попытался прикинуть, сколько же человек среди его знакомых торговцев, ведущих легкую жизнь, занимаясь невесть какой торговлей, унаследованной от родителей, пошли учиться и преуспели в этом. Да, пожалуй, ни одного. Всякий, успев подрасти и вкусить легкой жизни, предавался лени, волочился за женщинами или пускался в какое-нибудь беспутство. Чтобы превозмочь соблазны и взяться за ученье — такого в дни его молодости почти не бывало! Вот у него действительно была сила воли, и он многого достиг, но ведь это был он, хотя, в конечном счете, тоже остался неучем. Получалось, что купечество было неразумнее и податливее на соблазны, чем крестьянство. Это Урматеку тоже понял, глядя на молодого доктора.

Янку чувствовал, что доктор Матей Сынту смелее его, сильнее, упорней, а поэтому, возможно, и лучше, но в общем они похожи друг на друга. Каждый со своими недостатками (про доктора он слышал, что тот, несмотря на молодость, копит денежки, стремится подавлять свои желания и вообще склонен к скаредности), но оба они принадлежат к той породе людей, за которой будущее. Это нравилось Урматеку, он все чаще задумывался над тем, что неплохо было бы соединить две кипучих натуры, цепких, деятельных и жаждущих пробиться наверх. Поэтому, не разделяя взглядов доктора Сынту на крестьянство и заранее многое ему прощая, Янку старался сблизиться с молодым человеком. День за днем мысли Урматеку все чаще и чаще возвращались к доктору, который в свою очередь тоже чего-то искал в доме Янку. Казалось, что Янку с большим опозданием поступил в школу, где проявил себя весьма способным учеником. Это выражалось не только в том, что он усваивал новые знания, но и в том, что он начал по-другому чувствовать и задумываться о таких материях, какие раньше ему и в голову не приходили. Так, в разговорах он стал затрагивать темы, которые человеку образованному могли показаться чрезвычайно наивными. Однако они обнаруживали иное направление мыслей Урматеку, новые интересующие его предметы, потому что способности Янку проявлялись, между прочим, и в том, что даже в зрелом возрасте он оставался отзывчивым как к различным событиям, так и к мыслям. Во время частых и долгих сидений за обедом, а потом за кофе в компании доктора обсуждались различные и самые неожиданные вопросы. Однажды, например, Сынту заговорил о происхождении слов и их корнях. До сих пор Урматеку ни о чем подобном даже не подозревал. То, что он услышал, поразило его, привело в восторг и даже воодушевило. И вот бывший управляющий недвижимым имуществом барона Барбу, привыкший по утрам в ленивом полумраке баронской спальни восторгаться различными безделушками, теперь, вдруг заинтересовавшись словами, задает неожиданный вопрос, который всякому начитанному человеку показался бы смешным. Но он живо интересовал Урматеку, который стал улавливать связь между звучанием слов и их смыслом.

— Так почему же, доктор, мы не исправим неверные слова и выражения? Почему мы называем крестьянами только тех, кто живет в деревне? Почему мы все не зовемся крестьянами, когда все одинаково исповедуем одну, христианскую веру?

Этот детский вопрос Урматеку задал совершенно простодушно и вместе с тем гордясь, что такое могло прийти ему в голову. Доктор улыбнулся, хмыкнул: «Да, возможно!» — и, не почувствовав себя ни задетым, ни обиженным, продолжал разглагольствовать дальше. На самом же деле Урматеку вкладывал в свой вопрос и определенный смысл, намекая на происхождение молодого человека и пытаясь польстить ему.

В свою очередь доктор ощущал себя как бы на распутье. Человек бедный, но имеющий профессию, в которой уже успел зарекомендовать себя, он понимал, что для достижения поставленной цели ему необходима поддержка и деньги. Многие из его коллег уже вступили на этот путь. В наиболее просвещенных и предусмотрительных купеческих и буржуазных семьях только и ждали для своих благовоспитанных дочек образованных женихов. В те времена именно так и заключались прочные браки. Доктор Сынту чувствовал, что и Урматеку, столь расположенный к нему, вынашивает подобные мысли.

С Амеликой Сынту разговаривал мало, но ему нравилась эта молчаливая и всегда занятая хлопотами по дому девушка. А это в глазах молодого доктора было большим достоинством. Он давно имел четкое представление о том, какой должна быть его спутница жизни. Возможность встретиться и поговорить с Амеликой наедине должна была облегчить весна. Ставши завсегдатаем в этом доме, Сынту часто оставлял застолье и в одиночестве отправлялся прогуляться по крохотному садику возле дома Урматеку. Летние цветы еще не набрали бутоны, розы только недавно были освобождены от зимнего укрытия, зато плодовые деревья стояли в цвету. Одна яблоня и два персиковых дерева, зажатые между каменными стенами, были покрыты нежной белой пеной и ликовали под солнцем. Доктор о чем-то размышлял, вертя между пальцами цветок яблони, когда к нему подошла Амелика. Она прибежала спросить его, чем можно полечить соловья. Соловьи были великой страстью Урматеку. И вот самый любимый из них заболел. Уже несколько дней птичка сидела нахохлившись и ничего не ела. Сынту, обрадовавшись случаю, попросил показать ему пернатого больного. В глубине двора, где ничто не затеняло солнце, молодые люди внимательно рассматривали птичку. Там и увидела их кукоана Мица. Она на мгновенье замерла, потом глаза ее просветлели и на губах появилась улыбка. А молодые люди, ничего не подозревая, стояли, склонившись над соловьем.

Доктор взял в руки птичку, осторожно пощупал ее и подумал, что было бы неудобно ничего при этом не сказать.

— А вы знаете, домнишоара, что в деревне, откуда я родом, соловья называют птицей любви? — спросил он и пристально поглядел на Амелику.

— Да? — отозвалась девушка, но больше озабоченная состоянием птички, спросила: — А что с ней такое?

Матей Сынту, зажав соловья в кулаке, тихо произнес, словно бы про себя:

О, мама, как мне больно! В груди так сердце бьется,

Вся грудь в кровавых пятнах, я вся горю огнем…

Так что ж это такое? Неужто Збурэтор?..[19]

Все может быть! Возможно, что это настоящий Збурэтор, домнишоара! — выдержав маленькую паузу, сказал доктор.

Амелика, казалось, не поняла ни стихов, ни скрытого намека.

— Бедная птичка! Разожмите кулак, разожмите скорей, а то она задохнется! — нетерпеливо потребовала девушка.

Стихи не попали в цель. Молодые люди разошлись в разные стороны. Взгляды их так и не встретились. Между ними ничего не возникло.

На следующий день соловей умер. Девушка уже смелее подошла к доктору, принеся ему на ладони птичку.

Они стояли рядом и смотрели на соловья. Вдруг доктора осенила мысль.

— А что, если мы посмотрим, отчего она умерла? — предложил он.

— А это возможно? — заинтересовалась Амелика.

— Конечно возможно!

— Хочу посмотреть. Хочу сейчас же.

Чего не сделали стихи, сделал дух практицизма и любопытство Амелики.

Анатомический стол был сымпровизирован тут же, в саду. Птичку брюшком вверх гвоздиками прибили к доске. Несколько булавок заменили зажимы, а острая бритва послужила скальпелем. Выщипав перья на горлышке и грудке, доктор сделал надрез от клюва вниз. Внутренности были крохотные, нежные, готовые порваться от легчайшего прикосновения. Доктор указал на розовую трубочку, всю в серых колечках:

— Это трахея. Через нее дышат, — пояснил он.

Амелика никогда не видела ничего подобного. В пансионе их мало чему учили, а таблиц, что были развешаны по стенам, она как бы и вовсе не замечала. Ей было неинтересно, она и не смотрела. Если даже она их и припомнила, то картинки показались ей слишком большими и не так раскрашенными. Амелика была совсем лишена воображения и не могла, призвав его на помощь, сопоставить картинку и то, что сейчас было у нее перед глазами — крохотные внутренности, уложенные с определенным смыслом и согласно особым законам. Амелика затаила дыхание, ее поразила и форма, и цвет, и хрупкость этого организма, но больше всего уверенность, с какой во всем этом разбирался доктор.

— Посмотрите, это сердце! А это легкие! — пояснял Сынту, извлекая из птички различные органы и прикрепляя их булавками к доске.

Каждый жест, каждое слово доктора вызывали у Амелики восхищение. Она молчала и только поглядывала то на соловья, то на доктора, который, склонившись, продолжал операцию. Молодые люди коснулись друг друга лбами именно в тот момент, когда к ним подошла кукоана Мица.

— Господи, доктор, что это вы делаете? — улыбаясь, обратилась она к Сынту, глядя, как его ловкие пальцы осторожно и привычно делают свое дело. — Вы что, хотите показать Амелике кишки? Она в этом ничего не понимает, она и на кухне их не видела, Играть на пианино и читать — это ее дело, но кур она никогда не потрошила!

Кукоана Мица с гордостью взглянула на свою дочь и хотела приласкать ее, но девушка отстранилась.

— Оставь нас, мама! — капризно произнесла она, придвигаясь к Матею Сынту.

Доктор выпрямился и улыбнулся, признательно взглянув на Амелику. Мать, уловив, что молодые люди занимаются чем-то не совсем понятным ей и что ее дочь именно таким, совершенно непредвиденным путем, возможно, добьется своего, пошла дальше, шутливо бросив через плечо:

— Вы бы, доктор, показали мне, что находится в утке! Я бы посмотрела, какая птица живучей!

Лекция по анатомии возбудила любознательность Амелики. Теперь каждый день доктор должен был рисовать и объяснять ей, что находится внутри человека. За этим последовали объяснения, как функционируют различные органы, какая между ними связь. Слушая теоретические рассуждения, Амелика уже не была столь внимательной: ей становилось скучно, она уставала. Ее ум, не привыкший следить за последовательностью пояснений, вскоре отказывался что-либо воспринимать. Если она и усваивала что-нибудь, усваивала твердо, но всегда понемногу. Чуть позднее ее заинтересовала другая материя — болезни. Амелика запомнила, что скарлатина сопровождается болью в горле, головной болью и сыпью, что при тифе бывает высокая температура и почему при порезе вены нужно перевязывать выше раны. Свои познания она по мере возможности применяла на слугах. Кукоана Мица только поражалась тем переменам, которые происходили с Амеликой: девушка вдруг стала заниматься науками, которые раньше ее нисколько не привлекали. Кукоана Мица с восторгом рассказывала об этом мужу, на что Урматеку отвечал так, будто все это предвидел заранее:

— Ну, что я могу сказать? Умнейший молодой человек! Лишь бы дело на этом не кончилось! — добавлял он.

Однако, сделав первые шаги, Амелика остановилась — ее одолела лень. Новые сведения и то, что она знала раньше, перемешалось у нее в голове, всевозможные предрассудки перемешались с преподанной ей доктором Сынту наукой. С необычайной легкостью, не отдавая сама себе в том отчета, Амелика путала действительность с выдумками, в которые верила так безотчетно, что никто не мог ее переубедить.

Вскоре, однако, Амелика вновь замкнулась в своем одиночестве. И родители, и доктор Сынту надеялись, что молодость разбудит ее сердце, но Амелика продолжала оставаться холодной и безучастной.

Несмотря ни на что доктор, выждав некоторое время, воспользовался посредничеством Иванчиу, чтобы узнать у Янку, как тот посмотрит, если он попросит руки его дочери. Получив ответ, что предложение будет принято с радостью, доктор Сынту, облачившись в новый сюртук и цилиндр, нанес официальный визит родителям. Урматеку заверил доктора, что он был бы счастлив иметь его зятем, но все зависит от девушки, и он, отец, за нее ничего решать не может. В приданое Амелике предназначалось поместье Бэлэшоень, передаваемое согласно дарственной. Управление имением оставалось по-прежнему за Янку, а молодоженам следовало только получать доход. Дом тоже переходил в их пользование. Но Урматеку брал его полностью на свое содержание вместе со слугами, каретой, дрожками и санями, необходимыми доктору при его профессии.

Матей Сынту решил, что в ожидании ответа ему лучше не появляться в доме родителей Амелики. Он по-прежнему скромно жил в своей большой, низкой комнате в доме на глухой улочке возле церкви Антима, куда почти ежедневно к нему приходила Ирма, связь с которой тянулась вот уже несколько лет. Полурумынка, полуполька, Ирма работала старшей сестрой в больнице Брынковяну. Это была замечательная женщина! Высокая, крепкая, полногрудая, с крутыми бедрами, большими, зелеными, чуть раскосыми глазами, отчего ее взгляд казался всегда немножко лукавым, белозубая, с пухлыми губами, она уже давно любила Матея. Молодой человек тоже искренне любил ее. Ирма обладала всеми достоинствами, которых не хватало Амелике. И эти здоровые красивые молодые люди, которым только меркантильные соображения и забота о будущем доктора мешали стать мужем и женой, — о чем они оба судили совершенно трезво, — свободно отдались своим чувствам. Они были трогательно внимательны друг к другу и в палате у изголовья больного, и в процессии белых халатов, следовавшей от койки к койке вслед за профессором Флорей Петру, и в садике при кафе, где делили скромный обед. Ирма примирилась со своей судьбой и потому спокойно спрашивала доктора Сынту, ласкаясь и прижимаясь к нему:

— Когда же нам, дорогой, придется расстаться? Если ты и женишься на богачке, все равно в любое время сможешь меня отыскать!

Матей никогда не отвечал. Сжав Ирму в объятиях, он прятал лицо у нее на груди.

И вот этот день настал. Ирма знала, что доктор попросил руки Амелики. Он сам рассказал ей, что это за девушка, как выглядит его предполагаемая супруга. Ирма выслушала, не проронив ни слова, однако ночь провела без сна. После этого она задавала Матею Сынту самые неожиданные вопросы. Где бы они ни были, даже в больнице, даже при профессоре, она подходила к Матею и вдруг спрашивала:

— А она выше меня? А какого цвета у нее глаза? Ты правда думаешь, что она хоть капельку любит тебя, Матей?

Доктор либо молча отходил в сторону, либо пожимал плечами. Мысль о том, что он может жениться, не была для него совершенно новой и не приносила ему никакой сердечной радости, просто это было средство обеспечить свою будущность. Сынту давно свыкся с тем, что именно так он обретет опору в жизни, а потому не испытывал никаких душевных бурь, и даже не думал, что ему придется расстаться с Ирмой. Дочка Урматеку будет его женой — и все. Матей Сынту полагал, что Амелика вполне подходит для него. Эту уверенность больше всего поддерживали ее холодность, отсутствие всяческих чувств и страстей. Мнение об Амелике Сынту составил еще с той поры, когда прочел ей краткую лекцию по анатомии. Он уверовал, что в любое время сможет разбудить ее от летаргии и вновь, если того пожелает, помочь ей погрузиться в умственную лень и трясину всяческих предрассудков, плотно окружающих ее и препятствующих стать настоящей женщиной, имеющей если не чувства, то по крайней мере собственные непреклонные решения.

Но развитие их отношений не было таким уж безмятежным. Сначала Амелика заявила, что замуж она не пойдет. Против доктора она ничего не имеет, он ей нравится, и даже больше, чем все остальные знакомые мужчины, но ей хорошо и в родительском доме, который она вовсе не собирается покидать. Тогда Янку заметил ей, что она лишает себя величайшей радости в жизни. Но Амелика, сделав вид, будто ничего не слышала, без слов дала понять, что никакие радости ее не интересуют. Янку вышел из себя и, перечислив все достоинства доктора Сынту, стал задавать ей разные вопросы. Амелика или пропускала их мимо ушей, или капризно отмахивалась от них. Урматеку рассердился и начал кричать. И на этот раз разговор отца с дочерью окончился ссорой. Пришлось в переговоры с дочерью вступить кукоане Мице. Целыми вечерами мать доказывала дочери, что ей суждено выйти замуж, что сейчас самое подходящее для замужества время. Зная, что Амелика никого не любит, кукоана Мица доказывала ей преимущества семейной жизни. Но допуская, что девушка может и влюбиться, она осторожно пыталась пробудить любопытство к восторгам брачной жизни. После этого Амелика несколько дней вовсе не желала слышать о замужестве. В конце концов она утихомирилась, и в доме вновь возобновились разговоры о женихе.

Труднее всего Амелике было понять, почему ей придется быть связанной с чужим человеком, и только с ним. Ни сердце, ни тело не подсказывали ей, что возможна какая-то близость с доктором Сынту или другим мужчиной. Поэтому Амелика ни за что не соглашалась расстаться с родителями, покинуть их дом, а тем более Бухарест, если она даже выйдет замуж. Больше она нигде не жила, кроме нескольких курортных местечек в горах, куда семейство выезжало на лето, поэтому все остальные города представлялись ей далекими, мрачными, скучными и совершенно чуждыми. Амелика не переносила «провинции», о которой имела весьма смутное представление, но в самом этом слове ей чудилась и бедность и приниженность. Родственников в провинции у нее не было. Жило там несколько подруг, которые изредка приезжали навестить ее. И Амелика видела, какие они стеснительные, как плохо одеты, как робеют среди шумной толпы и особенно от громкого, самодовольного голоса Урматеку, которого собственная дочь ценила хотя бы за то, что он был исконным жителем Бухареста. Амелика никак не желала отказаться от того почета, каким пользовалась, живя вместе с родителями. Пусть она не привыкла еще к новому положению, которого достиг отец, став землевладельцем, и не освоилась в новом обществе, которое стало доступно ей, но с тем уважением, каким пользовалась она с детских лет в купеческой среде, она ни за что не желала расстаться. И по воспитанию и по привычкам Амелика чувствовала себя ближе к среде зажиточного купечества, чем к чиновникам, политическим дельцам, которых она побаивалась, и людям, как она говорила, свободных профессий. Ей нравилась неторопливая и уверенная речь пожилых знакомых купцов, их сопровождаемые широкими жестами приглашения зайти и купить что-нибудь и простодушные трогательные восклицания: «Все для вас, сударыня!», от чего сердце маленькой Амелики наполнялось гордостью. Хотя она давно уже выросла, хотя ей давно уже следовало и видеть и чувствовать все по-другому, для нее по-прежнему олицетворением всего наилучшего оставался старый Лефтер, который в детстве водил ее по своей лавке, все показывая и объясняя. Она замечала, как отцу или матери во всех больших магазинах Бухареста, где их знали и уважали, всегда при покупках делали пусть небольшую, но скидку. Когда она поинтересовалась, что это значит, ей объяснили, что значение имеет не скидка, которая по сути дела ничтожна, а уважение и благорасположение купца к своему клиенту. И семейство Урматеку числилось среди тех клиентов, которые могли гордиться особым вниманием как в бакалейной лавке, так и в магазине тканей. Янку не упускал случая сказать об этом, хвастаясь, что, имея одну бумажку, может скупить весь базар, и кукоана Мица тоже не оставалась равнодушной к той чести, какую ей оказывали. И вдруг она, Амелика, в сопровождении чужого человека, не имеющего вкуса, не знающего, как делаются покупки, должна будет ходить по бог знает каким темным лавчонкам в глухой провинции, словно самая заурядная покупательница, которой никто не поклонится, не улыбнется, не сбавит ни на грош цену, навсегда лишившись столичных радостей, какими неизменно были для нее родной дом и, конечно же, магазины.

Таковы были капризы девушки, которые, между прочим, совпадали и с желаниями родителей. Они тоже не желали разлучаться с дочерью. Поэтому когда Янку Урматеку пригласил к себе доктора Сынту и объявил, что Амелика принимает его предложение, он тут же заверил Матея, что употребит все свое влияние, чтоб удовлетворить желание дочери и устроить так, чтобы доктор всегда имел работу только в Бухаресте. Матей Сынту поблагодарил. С этого дня уже считалось, что молодые люди помолвлены.

Во всем этом Амелику радовало только одно — она будет ходить по магазинам и выбирать для себя приданое, а потом шить подвенечное платье. Не успел доктор в присутствии улыбающихся родителей поцеловать ей руку, как Амелика чмокнула его в лоб и весело обратилась к матери:

— Мама, ведь правда, что я сама буду все себе выбирать и покупать?

— Сама, дорогая, сама! — отвечала счастливая кукоана Мица, целуя дочь.

Официальная помолвка должна была состояться на пасху в Бэлэшоень.

Урматеку действительно гордился тем, что приобрел такое дорогое поместье, но никаких других чувств к приобретенной земле он не испытывал. В сельскохозяйственных работах он ничего не смыслил и разговаривать с крестьянами не любил. Амелика тоже была чужда деревенских радостей. Ей, как и Янку, чтобы не скучать, нужен был город с шумом экипажей, толчеей, парадами, уличными происшествиями и фланерами. Особенно нужны были освещенные витрины, перед которыми разбегались глаза от выставленных на выбор товаров. Эта купеческая ограниченность, возможно, была единственной чертой, роднившей отца и дочь. На деле управляющим поместьем была кукоана Мица: она проверяла счета, представляемые старостой, вела переговоры с работниками, присматривала за двором, конюшнями и амбарами. Поэтому с наступлением весны она жила больше в деревне, чем в городе. Днем, ночью, в любую погоду она ездила в пролетке туда и обратно. В поместье она трудилась до самых сумерек, входя во все дела, и в одиночку, не боясь никого, осматривала сады и леса. Она даже ночевала одна во всем доме, когда оставалась в Бэлэшоень. Все слуги вместе с Пэуной спали во флигеле во дворе. На это не решился бы ни Янку, ни Амелика — они были трусоваты. Тяжелый и неуклюжий от природы, Янку, случись что, не сумел бы себя защитить, потому и боялся одиночества. Дома, в Бухаресте, оставшись один, без Мицы, он просил кого-нибудь спать в соседней комнате и оставлял все двери открытыми. Он боялся воров, его мучили всякие страхи, ему было спокойнее, если он слышал рядом с собой дыхание человека. В течение нескольких месяцев хранительницей его покоя была Паулина Цехи.

Поссорившись с Пэуной, Янку подумал о другой женщине. Он заявил жене, что ему не нравится, как она сбивается с ног, особенно теперь, когда приходится разрываться между поместьем и Бухарестом, что нужно подыскать ей помощницу. Переговорив с немкой, которая пришла в воскресенье в гости, они пригласили ее в экономки. После изгнания мадемуазель Элен Янку жаждал отмщения. Однако кукоана Мица не могла допустить даже мысли, что эта уродина немка может на что-либо годиться, кроме домашней работы.

Водворившись в доме, Паулина Цехи дала понять Урматеку, что она догадалась, зачем ее пригласили, и счастлива этим. Безотчетно поверив в чувства Янку, вопреки его неприкрытым насмешкам, Паулина решилась на такой поступок, какого от нее никто не мог ожидать: как-то вечером она первая поцеловала Урматеку и прижалась к нему.

Янку зажмурил глаза и молча обнял ее, но, ощутив под сухой кожей выпирающие лопатки и позвоночник, содрогнулся. Он тут же поклялся, что не позволит ей никогда приближаться к себе и сам не станет обнимать Паулину. С тех пор он довольствовался ее восторженным голосом, откликавшимся на любую его просьбу, даже просьбу снять с него ботинки, и преданным взглядом побитой собаки, каким смотрела она на него своими черными, лишенными ресниц глазами.

Янку действительно стал куда более скромным в своих желаниях и часто вовсе не помышлял ни о каких посягательствах. Ему было вполне достаточно видеть, как Паулина из-за него сохнет. Это поднимало настроение, оживляло Урматеку. Он тешил себя мыслью, что есть женщина, готовая в любую минуту ради него на все, что стоит ему захотеть — и она будет принадлежать ему, только он этого не хочет. Таким образом самолюбие Янку было удовлетворено, и он забывал о болезненной ране, нанесенной ему Пэуной, которую, на худой конец, можно было заменить Паулиной Цехи. Ему бы только хотелось, чтобы Паулина была бы хоть немножко ревнива. Это доставило бы ему особое удовольствие, он бы чувствовал себя еще более самоуверенным. Но у него не было ни времени, ни случая, чтобы возбудить ее ревность. К тому же новая его пассия была совершенно слепо предана ему. Паулина же испытывала лихорадочное нетерпение. Она разузнала о всех похождениях Янку, о всех комнатах, которые он когда-либо снимал в разных концах города для разного сорта любовниц, и ей неудержимо захотелось испытать нечто подобное. Она пустилась на поиски, нашла и сняла на свои скромные сбережения подходящую каморку. Оставалось только убедить Янку явиться туда.

Когда Паулина рассказала об этом Янку, тот страшно удивился. Ничего подобного он не ожидал и ощутил такую радость, какой ни одна женщина до сих пор ему не дарила. Янку не решился ответить сразу, но несколько дней ходил гордый и счастливый. Он думал, что ему сказать Паулине, которая ждала ответа; сказать ей, что он любит ее, он никак не решался! Ему становилось не по себе при одной только мысли, что он окажется наедине с этой старой девой, такой безобразной и несносной с ее любовными притязаниями. Однажды пообещав Паулине прийти, он заставил ее прождать понапрасну, а встретив ее дома, вручил деньги, чтобы она заплатила за комнату. Янку стал уверять ее, что думает только о ней, и с его стороны было бы неприлично являться к ней, поскольку она девица. Паулина вспыхнула от счастья. Она бросилась к Урматеку и, целуя руки, прошептала: «Я хранила себя для тебя!» Янку опять стало не по себе. В этот миг послышались чьи-то шаги. Паулина отпрянула от Урматеку и с легкостью, какую придала ей радость, что она произнесла такие многозначительные слова, бросилась вон из комнаты, улыбаясь Янку через плечо. Тяжелые шаги ее крупных, косолапых ног загромыхали по комнате. Янку закрыл глаза, чтобы не видеть, как само счастье убегает на медвежьих лапах!

Пасха в этом году была поздней. Жених и невеста часами просиживали в садике, где буйно цвели маргаритки и анютины глазки. Розы уже набирали бутоны, а стеклянные шары, водруженные на покрашенные зеленой краской столбики, сияли. Аист, тоже недавно покрашенный, стоя посреди маленького бассейна, выбрасывал вверх тоненькую струйку воды, которая, рассыпаясь, падала вниз на чугунное оперение. Окна были распахнуты, чтобы в дом беспрепятственно проникало солнце. Сквозь них неслись трели щеглов и зябликов, принадлежащих Урматеку. Все спокойно и радостно ожидали праздников. Одна только кукоана Мица была в хлопотах. Ей нужно было приготовить все к помолвке там, в Бэлэшоень, нужно было навести порядок и здесь, в доме, да и о пасхе тоже позаботиться. Распределив обязанности между Паулиной Цехи и Пэуной, она не спускала с них глаз. А Янку тем временем каждый день увеличивал список гостей на две-три персоны, хотя на эту помолвку намеревался пригласить только родственников и близких друзей. Высокопоставленных гостей предполагалось пригласить на свадьбу, которую должны были играть в Бухаресте. Янку старался припомнить самых дальних родственников и самых давних знакомых, чтобы никого не упустить ради такого события. Все за счет Янку должны были приехать в Бэлэшоень в первый день пасхи, на который назначалась и помолвка. Вместе с гостями приезжали и нареченные, и сам Янку. Всех их должна была встречать кукоана Мица, которая занималась подготовкой к празднику в деревне. Янку намеревался закатить нешуточный праздник и не хотел, чтобы были какие-то упущения. Он пригласил и оркестр Илиуцэ Пупэзэ, цыгана, который вот уже двадцать лет играл на всех праздниках и попойках Урматеку. Чтобы повеселить народ, Янку понадобились и блаженненькие дети отца Госе. Эти слабоумные, несчастные люди еще больше растолстели, стали совсем уж грязными и неопрятными. Каждую неделю они наведывались в дом к Янку за пирогами или другой снедью. Ионикэ разбил паралич — виновата была скорей всего наследственность, но и пристрастие к выпивке тоже. Однако пролежав в своей землянке несколько месяцев, он встал, на удивление всем, и начал ходить. Правда, левую ногу он приволакивал и рука у него висела как плеть. Марицика и Василика поседели, расплылись, опустились, но все еще прыгали и лаяли по-собачьи. Неведомо от кого на старости лет они научились еще и паясничать. Янку от души хохотал. Когда ему взбредало в голову, он натравливал их друг на друга с помощью сладкого куска или монеты. Однако во время припадков они становились опасными. Как-то раз какая-то женщина крикнула на них: «Вон!» Услышав заветное слово, все трое пришли в неописуемую ярость. Набросившись на женщину, они стали молотить ее кулаками по голове, исцарапали все лицо. Еле-еле удалось вырвать ее из цепких рук этих несчастных.

Приготовления к празднику шли своим чередом, а дни становились все теплее и прекраснее. В Бэлэшоень кукоана Мица была занята не только помолвкой, но и церковью, которую она посетила, как только приехала в поместье. Церковь стояла на краю села, у подножия холма, на котором высился помещичий дом, и крест над нею не поднимался выше тополей, окружавших ее. Под солнцем и при полной луне крыша на церкви и звоннице ослепительно сияла, потому что совсем недавно с помощью кукоаны Мицы была покрыта новым железом. Отец Николай, маленький старичок в очках, связанных веревочкой, с толстыми мутными стеклами, которые почти совсем ему не помогали — так он плохо видел, — только и делал, что благодарил кукоану и клялся, что будет содержать крышу в порядке. Святые на стенах церкви вовсе не выглядели красивыми и были намалеваны всего двумя красками, зеленой и вишневой. Иконы тоже были новые и еще пахли олифой. Священник не преминул заметить, что после важного боярина, который никогда не заглядывал в церковь, появился новый, распорядительный и женатый. Поняв, что они будут бывать в поместье, он распорядился покрасить карниз в красный, желтый и синий цвет, чтобы церковь выглядела привлекательней, и тем самым выразить свою признательность новым помещикам.

Кукоана Мица благочестиво ходила ко всенощной и выслушивала службу до конца, стоя с левой стороны от амвона, как и положено было женщинам. Сзади нее, чуть отступя, теснились деревенские бабы и девки, среди которых многие были уже знакомы кукоане. После окончания службы кукоана Мица задерживалась среди них, расспрашивала о детях, о недугах. Так жена Урматеку, не успев появиться в деревне, уже проложила путь к сердцам простых крестьянок, заслужив их уважение и признательность. К выносу плащаницы в страстную пятницу она прислала в церковь красивые медные подсвечники и охапку гиацинтов, а после полудня в тот же день пришла исповедоваться к отцу Николаю.

Прочитав молитву и покрыв плечи кукоаны Мицы епитрахилью, старый священник растерялся, не зная, о чем же спрашивать барыню. При виде хозяйки поместья у него совсем отшибло разум. Он не мог связать и двух слов. Руки его то открывали, то закрывали молитвенник, губы дрожали, испуганные глаза блуждали по сторонам, ноги топтались на месте. А кукоане Мице до смерти хотелось отвести душу! Она была чиста перед богом, была предана мужу, детям и дому, и все-таки ее точили какие-то сомнения. Ей было необходимо, чтобы ее расспросили обо всем, сказали доброе слово. Некоторое время она и отец Николай молча смотрели друг на друга, причем священник робел все больше и больше. Кукоане Мице даже показалось, что это она напугала священника, но она тут же разбранила себя за гордыню и неблагочестие. Пожалев, что не пошла к своему духовнику в Бухаресте, кукоана Мица в конце концов заговорила первая:

— Да спросите меня хоть о чем-нибудь, отец Николай!

Старик немного успокоился и торопливо спросил, постилась ли она. Мица, воспользовавшись таким началом, принялась выкладывать все, что накопилось у нее на душе, не давая возможности священнику вставить хоть слово. И старик слушал ее, опустив глаза в землю, смущаясь и поеживаясь, словно это он исповедовался перед кукоаной Мицей. Когда женщина умолкла, отец Николай очень обрадовался. Он отпустил ей грехи, прочел молитву и возликовал сердцем, ощутив на ладони монету, которую сунула ему кукоана. Священник определил на ощупь, что это была большая серебряная монета, каких он никогда еще за исповедь не получал. Когда кукоана Мица вышла из церкви, миновав длинный ряд старух и деревенских баб, отец Николай обрел голос и начал задавать вопросы о содеянных грехах гораздо громче, чем того требовало благочестие. В церкви раздавался голос священника, к которому вернулись и самоуверенность, и ощущение власти над прихожанами.

Мысли, с которыми шла кукоана Мица в церковь, вернулись к ней сразу же после исповеди. По дороге домой, медленно поднимаясь на холм, Мица, естественно, думала о помолвке, назначенной на завтрашний день. Ее воображение, приученное все предусматривать и предугадывать, рисовало перед ней одну картину за другой, в центре которых неизменно оказывалась Амелика. С нее должна была начаться новая ветвь их рода. Кто знает, что привнесет в их семью этот новый человек, доктор Сынту, который, честно говоря, нравился Мице, но которого она так плохо еще знала. И в детях, которые неизбежно родятся, кто проявит себя сильнее, они сами через Амелику или род доктора Сынту? Какие они будут, эти дети? На кого они будут похожи? И, самое главное, будут ли они счастливы? Мысль о счастье всегда волновала кукоану Мицу, потому что она верила в счастье как в самую важную жизненную силу, над которой никто не властен. «Либо оно есть, либо его нет, — рассуждала она, — а если оно и будет, то насколько его хватит?» И вдруг впервые спокойная ее уверенность, накопленная за долгие годы жизни, оттого что она, молчаливая и преданная, всегда умела помочь Янку, поколебалась. «Счастье проложит себе путь!» — убеждала себя кукоана Мица. Но она вовсе не была уверена, что так будет. Тумана, который привычно обволакивал все и позволял ей себя рассеивать, на этот раз не было, и мир предстал перед ней слишком ясным и слишком четким. Мица видела всех, словно в перевернутый бинокль, где-то далеко-далеко, но очень отчетливо. Она видела каждого в его одежде, в его доме, на улице, видела путь каждого человека, и все так ясно, что ей было страшно. Она вовсе не была уверена, что их семейное счастье не спугнет этот посторонний человек, которого они сами решили привить к их родословному дереву…

До позднего вечера кукоана Мица хлопотала, не переставая размышлять. Потом она ненадолго прилегла, чтобы обрести спокойствие перед тем, как отправиться в церковь.

В полночь воскрес Христос. На церковной паперти колыхалась толпа с зажженными свечами. Встревоженная кукоана Мица искала ответа на волнующие ее мысли. Пока священник читал во дворе Евангелие, она оглядывалась вокруг, надеясь увидеть хоть какой-нибудь знак, предназначенный только ей одной: или врата на небе, или свет над холмами. Но ничего так и не увидела. Звездочки на небе мерцали как и всегда, холмы застыли, вдалеке лаяли собаки, тополя шелестели молодой листвой, и если кто волновался, так это люди. Христос воскрес только для них. Ни леса, ни воды знать не хотели об этой радости, и кукоана Мица, поймав себя на этой мысли, вздрогнула, словно ее вдруг обдало адским огнем. Заботы о помолвке Амелики, как никогда, связали ее с людьми, придали течению ее мыслей сугубо земное направление, от которого она никак не могла отстраниться. Раньше, когда она вязала чулки и предсказывала Янку течение событий, Мица чувствовала себя более свободной и независимой, чем теперь, на церковной паперти. И кукоана Мица тяжело вздохнула, чувствуя, как на ее душу наваливается тяжелая безнадежность.

Уже забрезжил рассвет, когда кукоана Мица оказалась перед царскими вратами алтаря со свечой в руке, во главе длинной процессии женщин, детей и стариков, которые медленно продвигались, чтобы принять причастие. И когда отец Николай зачерпнул из святого потира длинной серебряной ложкой с золотым крестом доброго вина и отломил кусочек просфоры, кукоана Мица ощутила все величие этого мига, ведь и она была причастна к даму через тот дар, который сподобилась сделать церкви: ведь эту новую ложку принесла она и была первой, кто удостоился коснуться ее губами. Принимая причастие, кукоана Мица закрыла глаза. Все ее тревоги вдруг куда-то исчезли, и сама она погрузилась в пустоту, словно стала падать в пропасть. Но она чувствовала, к ней тянутся мощные руки, чтобы подхватить ее и не дать ей упасть. Так оно и случилось! Именно в этот миг она ощутила, как ложка коснулась ее губ. Проглотив вино, кукоана Мица оглянулась на тех, кто должен был причащаться после нее. А за ней вереницей стояли дети, пялившие глаза на священника, открывая рот и сами не зная, что они делают; женщины, возводящие глаза вверх; тяжело вздыхавшие старики, которые, прежде чем причаститься, еще раз тыльной стороной ладони вытирали кустистые усы и кланялись, глядя в пол. Служба закончилась, когда уже совсем рассвело, небо порозовело, и выпала роса. Кукоана Мица, обращаясь ко всем, произнесла: «Воистину воскрес!», обменялась на паперти яйцами с несколькими женщинами и пошла домой дожидаться гостей. Только сейчас, пройдя сквозь толпу людей и возвращаясь к повседневной жизни, она поняла, какой силой обладает святое причастие: казалось, с глаз у нее сняли пелену и очистили мысли! Кукоана Мица почувствовала себя легкой и способной всему радоваться, сомнения куда-то ушли, все стало ясным, и ясность эта была уверенной, прочной и спокойной, возрождающей все надежды. Село с его плетнями вдоль дороги показалось ей чистым и аккуратным. Деревья купались в лучах утреннего солнца. Кукоана Мица с удовольствием вдыхала свежий, напоенный ароматами воздух, и наступающий день представлялся ей светлым и счастливым. Это был первый день пасхи и день помолвки ее дочери! Но помолвка больше не пугала ее. Кукоана Мица ощущала себя чистой перед богом и людьми и достойной всяческих благ. Защищенная собственным самодовольством, она, проходя мимо хаты Войку Страпали, даже не ощутила, что сквозь закопченное окошко на нее глядит озлобленный крестьянин. Хромой мужик, насмерть отравленный ненавистью, скопившейся за всю его тяжкую жизнь, долго смотрел вслед новой хозяйке поместья и крепко выругался ей в спину, несмотря на пасхальное утро.

В прибранном и словно помолодевшем помещичьем доме все было готово к встрече гостей, все приглашало веселиться. Накрытые столы украшали блюда с крашеными яйцами, румяные куличи и пасхи с изюмом, посыпанные сверху маком. В кувшинах и вазах стояли полевые цветы, издавая пряный аромат майского сена, мешавшийся с запахами ромашки, гиацинтов и ванили. Пчелы, раньше времени покинувшие свои ульи, влетали и вылетали в открытые окна, на которых колыхались шелковые занавески. Кукоана Мица, вернувшись к хозяйским заботам, рассказывала Пэуне о всяческих божьих тварях, преображаемых ею в различные блюда и закуски:

— Нашла я на базаре щучек — чистое серебро. Икра жирная, взбиваешь ложкой — поднимается как пена. Купила все, сколько было, такие они были свежие и аппетитные. А раки — величиной с ладонь. Из телятины просто молоко течет. Гуси свежие-пресвежие, ведь я их в вине выдерживала.

Кукоана Мица после великого поста сама не могла удержаться и пробовала то одно, то другое.

С холма, где стоял боярский дом, дорога была видна почти до самой долины, где протекал Арджеш. И вот вдалеке показался целый поезд экипажей. Солнце уже поднялось довольно высоко и стало припекать, когда экипажи начали въезжать во двор. Из домашнего фаэтона вылезли Янку, Амелика, доктор Сынту и Паулина Цехи. На линейке Фрица прибыли друзья и родственники; вполне понятно, что в первую очередь все Швайкерты и Лефтер. На извозчиках, нанятых в городе, приехали музыканты во главе с Пупэзэ, высоким и толстым цыганом с писклявым голосом, потом слабоумные дети попа Госе и прочие не столь почетные гости. Иванчиу прикатил в собственном кабриолете, запряженном недавно купленным вороным жеребцом. С ним приехала и дочка Марика. Одетая в белое платье, она выглядела меланхоличной из-за длинного носа и постоянно потупленных глаз. Все смеялись и обнимали друг друга. Амелика тоже была весела. Увидев ее, кукоана Мица тут же отвела дочь в сторону, поправила ей волосы и, расцеловав в обе щеки, спросила:

— Ты довольна, доченька?

— Да, мама! — ответила Амелика.

Впервые ее голос прозвучал девически звонко. Доктор был занят тем, что знакомился с родственниками невесты, своими будущими друзьями. Потом, отделившись от толпы, он в одиночку отправился бродить по дому. Смотрел через окна в сад, на пруды и поля и пытался представить себе приданое, которое он получал вместе с Амеликой. Вспоминая время от времени о невесте, он отправлялся искать ее, а найдя, целовал ей руки. Нечто вроде тайного взаимопонимания уже возникло между ними. Но разговоры шли только о деньгах и об имуществе, решали, какую комнату и как лучше обставить. При этом Амелика могла оценить внимательность и расторопность доктора Сынту. Ей доставляло удовольствие произносить: «Мой жених!», но не из-за того, что она хотела этим выразить свое отношение к доктору, а скорее потому, что слова эти звучали так необычно.

Когда все разговелись, Янку Урматеку помог жениху и невесте обменяться кольцами. Помолвка была совершена, все выпили шампанского и приступили к трапезе.

После январской вьюжной ночи Янку не бывал больше в поместье и не видел Пэуны. Теперь он исподтишка наблюдал, как она прислуживала за столом. Пэуна в его глазах совсем не утратила привлекательности и по-прежнему нравилась ему. По сравнению с ней Паулина Цехи выглядела как настоящая баба-яга. И Янку думал: если Пэуна права и он действительно таков, как она думает, то совершенно напрасно ищет он утешения около разных уродин. Янку сожалел о том, что произошло. Возбужденный вином, он чувствовал, как его неодолимо тянет к бывшей любовнице. И Пэуна, как видно, тоже не забыла про их любовь: посылает Янку ласковые взгляды, прислуживает только ему, усердно подливая вино в бокал. Ну, как не воспользоваться теплым солнечным днем! И Янку приказал вынести столы в сад. Деревенские девушки с монистами на шее принялись переносить наполовину опустевшие блюда, слуги с трудом тащили бадьи со льдом, из которого торчали винные бутылки, волокли стулья, кресла и даже диваны. Вокруг цветущих деревьев стоял пчелиный гуд. Посвистывали летавшие кругами ласточки, то стремительно приближавшиеся к земле, то взмывавшие в синеву. Лодка плыла по озеру. Поверх забора, окружавшего двор и сад виднелись любопытные женские и девичьи глаза, сверкающие из-под платков. Среди глубокой тишины пасхального дня под цветущими деревьями продолжалась шумная попойка. Чтобы шуму было больше, Янку приказал старосте время от времени стрелять из ружья. Сидя между Иванчиу и Швайкертом во главе стола, Урматеку непрерывно пил и курил. Он говорил в полный голос, шутил с женщинами, отпускал сальные шуточки, не стеснялся и выругаться — словом, веселился от души. Он чувствовал, как груз лет и забот падает с его плеч, как все становится легким. Вино, к которому он привык, не угнетало его. Янку становился все развязнее и веселее. Понять, что он пьян, можно было только по тому, что он не сразу отзывался на шутки и остроты, которые отпускали его родственники и друзья. Вдруг он вспомнил о музыкантах. Ему показалось, что оркестр играет слишком тихо. Тут он позвал Илиуцэ, налил ему стакан вина, потом второй и попросил сыграть старинную песню «В Турну Мэгуреле», но для этого залезть на дерево.

— Ты же Пупэзэ — Удод, значит — птица и должен петь на дереве, а не сидеть рядом со мной! — упрямо повторял Янку, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули все бокалы. — Здесь я приказываю! — крикнул он и, подозвав работников, приказал им помочь цыгану влезть на дерево.

Столы стояли под старой черешней, известной по всей округе изобилием плодов. От толстого ствола, покрытого натеками вытопившегося на солнце клея, отходили мощные ветви. На них Урматеку и определил место для цыгана. Три ражих парня подсадили грузного и неловкого Илие, который все соскальзывал по стволу вниз.

— Сиди смирно, сиди смирно, птичка! — кричал Янку, хлопая в ладоши, — Держи! Свей себе гнездышко! — крикнул он, бросая цыгану подушку в одновременно размахивая несколькими банкнотами по сотне лей.

Музыкант выпучил глаза при виде такой суммы. Одумавшись, он перестал визжать и стал устраиваться на ветке. Ему подали скрипку, и Илиуцэ Пупэзэ, сидя на черешне, принялся играть старинные песни, мелодия которых далеко разносилась по селу. Внизу под деревом стояли слабоумные дети попа Госе, зачарованные музыкой.

— Смотрите, смотрите! Знай, что такое настоящий праздник! — с гордым видом подталкивал Янку Швайкерта, который испуганно и неприязненно смотрел на разыгравшуюся сцену.

— Этакий озорник! — буркнул Швайкерт по-немецки и отправился в глубь сада наслаждаться тишиной.

Как и при всяком застолье, которое длится долго, гости разбились на группки, согласно интересам и наклонностям. Кукоана Мица, зная своего мужа, оставила его за столом, а сама вернулась в дом, где было прохладнее. С ней удалились Мили и Мали, по случаю праздника нарядившиеся в одинаковые сиреневые платья. Жених и невеста отправились к озеру, обсуждая достоинства своего нового дома, количество в нем слуг и прочие хозяйственные вопросы. Остальные гости — кто остался за столом, кто решил поразмяться.

Стало смеркаться, а попойка все продолжалась. Гости уже осоловели, один только Янку оставался деятельным и оживленным. Его переполняли всевозможные желания, в нем кипели и радость, и застарелая ненависть, от которой он не мог окончательно избавиться. Пэуна ходила за ним словно тень, но заговорить даже не пыталась. Это уже начинало бесить Янку. Все говорило за то, что былое возвращается, но он никак не мог понять поведения Пэуны, не мог и сам выразить прежние чувства к ней. Во всяком случае, если Пэуна готова все забыть, значит, она о нем тоскует, а если тоскует, следовательно, все, что она наговорила в тот раз от злости и ревности, — чепуха! Янку вновь чувствовал себя молодым и неотразимым. Его переполняла радость не столько от сегодняшнего праздника, сколько от предвкушения того, что его ждет впереди. Все сулило ему возвращение к привычным удовольствиям и развлечениям, без которых и жизнь ему была не в жизнь. Начиная с зимы он пытался жить по-другому, но чувствовал себя так, будто у него отняли лучшую половину! Ничто не могло его утешить. Все, чем он жил с тех пор, окуталось будто туманом, а Паулина Цехи, бродившая по траве вокруг стола грузной, неуклюжей походкой, показалась отталкивающей до отвращения.

В этот знаменательный день Янку веселился, как бывало только в юности. Но когда он думал о себе, вспоминая минувшие годы, в его голове причудливо мешалось добро и зло. В душе возникала пустота, и неожиданно начинали мелькать разные воспоминания. Тогда все вокруг раскачивалось и плыло перед глазами. Хмель тяжелым свинцом ударял в голову, и Янку, который только что веселился от души, кричал, пел и плясал, вдруг неподвижно застывал на месте. Иванчиу и Фриц, сидевшие справа и слева от Урматеку, давно опьянели и ни на что не обращали внимания. Первый, погрузившись в бесчувственное состояние, ничего ее ощущал, кроме кисловатого привкуса вина и неутоленной жажды. Второй что-то пел, еле ворочая тяжелым языком. Это была скорее не песня, а мычание под протяжную мелодию, которую выводил цыган, сидя на дереве. Янку погрузился в свои мысли. Праздник, казалось, засыпал под негромкие разговоры усталых и отяжелевших людей.

Вдруг Янку, как это всегда случалось с ним, очнулся, посмотрел на своих полузаснувших друзей. И то беспокойство, которое тайно сопровождало Янку столько лет, вдруг возникло вновь, оживив перед его глазами минувшее. Фриц с его экипажем заставил вспомнить похороны Лефтерикэ. Но то были совсем иные времена, тогда была Катушка! Урматеку и сейчас явственно ощутил, как он касается ладонью ее бедра, ее полной талии. Журубица тогда еще была его безоблачной радостью, не будившей никаких сомнений. Но о тех пор сколько воды утекло… И Янку взглянул на Иванчиу. Он как бы снова увидел Журубицу, но на этот раз уже покинувшую его, погнавшуюся за баронскими деньгами и возненавидевшую покинутого любовника. Ведь они с ней даже не ссорились, она возненавидела его из-за денег. Не может того быть, чтобы Катушка не помогла этому Иванчиу, не подтолкнула его! Все вдруг померкло перед глазами, исчезли люди, события. Янку вспомнил, какого страху он натерпелся с этим доносом. Страх надвигался издалека, придвигался все ближе и ближе и перед глазами Янку превратился в подпись Иванчиу под письмом, адресованным прокурору. Урматеку явственно видел эту подпись, каждая буква ее пульсировала, словно была живой. И эта подпись будет существовать, пока существует начертавшая ее рука. То, что она теперь покоится в забытом всеми деле, ничего не значит. Она была, она есть. А он, Урматеку, простил Иванчиу и пригласил его на помолвку своей дочери!..

Вдруг Урматеку осклабился — что-то пришло ему в голову. Потом расхохотался.

— А ну, вставайте! — рявкнул он, хватая за шиворот Иванчиу и Фрица.

Оба очнулись, с перепугу моргая глазами. Янку потребовал вновь наполнить бокалы. Поднесли теплого вина и скрипачу, сидевшему на дереве. Музыка зазвучала громче, гости оживились. Иванчиу, прихлебнув из бокала, начал приходить в себя.

— Да будет счастлива, Янку, твоя дочка и моя пусть будет счастливой и выйдет замуж! — залепетал он.

— Благодаренье богу, старый кобель! Иди сюда, я тебя поцелую! — отозвался Урматеку, и старые друзья облобызались.

Янку крикнул еще раз, чтобы убедиться, что все гости окончательно проснулись, поднял Иванчиу за плечи и поставил рядом с собой. Казалось, что Янку желает произнести речь, сказать что-то красивое и трогательное о любви и дружбе. Иванчиу стоял размякший, довольный. Так, обнявшись, оба они сделали несколько шагов к дереву, под которым кувыркались и хрюкали слабоумные дети попа Госе.

— Цыц, дурные! — прикрикнул Янку.

Ионикэ, Марицика и Василика подняли головы, словно собаки, которых позвал хозяин.

— Вон! — неожиданно рявкнул Урматеку что было силы. — Вон! — и подтолкнул вперед Иванчиу, показав на него пальцем.

Наступила гробовая тишина. Юродивые переглянулись между собой, потом разом вскочили. Марицика, самая злая из всех троих, впилась сощуренными глазками в Иванчиу, потом тонким, режущим голосом обиженного ребенка закричала:

— Это он! Куси его, Ионикэ! Куси его!

Марицика бросилась на купца, брат и сестра последовали за ней.

В один миг Иванчиу был сбит с ног, юродивые навалились на него. Били его кулаками по голове, кусали и царапали. Юродивые толкались между собой, ржали, хрюкали. Иванчиу заслонили мелькающие руки и ноги. Изредка он издавал вопли, звал на помощь. Гости толпились вокруг. Первыми подскочили Фриц со Швайкертом. Они хотели оттащить юродивых от Иванчиу, но Урматеку остановил их. Он сам схватил две бутылки вина и начал поливать юродивых — так разгоняют вцепившихся друг в друга собак. Видя, что так свалку не прекратить, Янку принялся колотить юродивых бутылкой. Первый прекратил драку Ионикэ. Василика все еще хрипела: «Куси его, Ионикэ! Куси!», тогда Урматеку утихомирил и ее, ударив ногой в бок. Иванчиу лежал без сознания. Сверху сквозь ветви смотрел на валявшихся под деревом истерзанных людей перепуганный насмерть Илие.

— Позовите доктора, пусть он с ними разберется, недаром я выдаю дочку за доктора! — попытался шутить Янку Урматеку.

В обеих руках он держал горлышки от разбитых бутылок. Он хотел вернуться на свое место за столом, но не смог. Ноги у него подкосились. Вино ударило в голову, кровь прилила к сердцу. Урматеку упал в траву и мгновенно заснул, оглашая окрестности храпом.

Зажглись звезды, а в доме в Бэлэшоень все еще суетились вокруг раненых. В этот весенний вечер больше не слышно было ни веселых песен, ни цимбал. Только озабоченные женщины бегали по дому с тазами, окровавленными полотенцами, кусками льда для побитых и воспаленных от винных паров голов. Сам Янку Урматеку спал мертвым сном, лишь время от времени порываясь что-то крикнуть во сне.

XVI

Прежде чем заняться с Янку бумагами, Буби целую ночь слушал Журубицу, Катушка говорила горячо. У нее были смелые планы, как распорядиться громадным наследством, которое значительно уменьшилось, как утверждала она, благодаря попустительству старого барона и бесчестности Урматеку. Молодой барон выслушал ее, ни разу не перебив, потом уехал на несколько дней осматривать свои поместья. Ему хотелось проверить чувство собственности, убедиться, есть ли на самом деле радость обладания, которое гнездится где-то внутри человека. За исключением первых дней любви, когда он горел страстью к Журубице, как бы испытывая неутолимый голод, Буби уже давно о всех жизненных перипетиях судил как бы со стороны. В этом сказывалась его проницательность, когда он не поддавался чувствам, а, сохраняя холодность и даже безразличие, старался уловить внутреннюю связь событий и поступков. Особенно он настраивал себя на этот лад в тех случаях, когда испытывал необходимость в крупной сумме денег. Теперь, когда все деньги были в его руках, надобность в самоограничении отпала, хотя и раньше он никогда не попадал в безнадежные положения, из которых не было выхода. Случались, конечно, затруднения, но в глубине души он всегда был уверен: с помощью отцовского богатства все равно выпутается. И вот наконец, став полноправным хозяином всего, он получил возможность испытать: так ли велика власть денег. Ведь, живя среди суеты сует, Буби совсем не знал, что такое жизнь. Все, что он видел вокруг, он воспринимал как ее гримасы. Для него гримасами были и доброта, и жестокость, и печаль, и любовь, потому что он никогда не оставался с этими чувствами один на один, никогда не сгорал дотла, чтобы вновь восстать из пепла, полагаясь только на собственные силы. За несколько дней он объехал все свои имения. Везде его встречали управляющие и отчитывались перед ним. Везде он спал в собственных домах, где не бывал со времен далекого детства. Он видел скот, надворные постройки, инвентарь, но чаще всего развешанные повсюду фотографии. Фотографии эти развлекали Буби, не давали ему сосредоточиться так, как он бы хотел. А ведь Буби чувствовал, что во всем огромном хозяйстве должна быть единая мысль, определенный порядок, нечто вроде игры, когда поместья связаны между собой тем, что они производят, в одну цепочку. Но именно объединяющей мысли Буби и не мог ухватить! Каждое воспоминание отвлекало его, удаляло от сути дела. Огромные поместья, казалось, только и ожидали, чтобы кто-то взялся за них, ибо без человеческой воли, сами по себе возродиться они не могли! У всей этой недвижимости, как ощущал Буби, было одно предназначение — удовлетворять большие и малые прихоти хозяев, и все управление поместьями сводилось (так это было при отце, так останется и при нем!) к продаже земель. Никто и не помышлял налаживать работу и упорядочивать хозяйство. Чтобы наглядно убедиться в том, что он действительно землевладелец, Буби повсюду требовал показать границы его владений. Так он мог отдаваться живому чувству собственности и ощущать ничтожность соседских наделов. Буби совершал длительные поездки в бричке и фаэтоне, останавливаясь на пограничных холмах, на берегах рек, на опушках лесов — везде, где пролегали границы его владений, но не было места, где бы чувство собственности безраздельно владело им. Всегда к нему примешивалась или игра воображения, или какие-то потусторонние мысли. Он не ощущал поместья воплощением или продолжением самого себя, как это было у так называемых настоящих хозяев, каких ему доводилось видеть в детстве, с кем он тщетно стремился сравняться теперь. Все земельные угодья были для него частью окружающей природы, пейзажем, и если какая-то часть этого пейзажа переходила от одного владельца к другому, то для природы происходило это безболезненно, не особенно волнуя и старого барона, который вовсе не смотрел на землю с точки зрения передовых идей и совсем не думал, что проданная земля могла бы сослужить доброе дело другим людям, помочь им выбраться из нищеты и невежества.

Несколько вечеров подряд, оставаясь наедине с собой в тесных спальнях помещичьих домов, Буби пытался разобраться во всем этом. Он думал, что отсутствие чувства собственности, столь живого у других людей, когда они обладают имуществом или стремятся любыми средствами завладеть им, как, например, Катушка, считается, по мнению общества, в котором он живет, чем-то вроде недуга. На самом же деле это просто лень и безволие, составляющие прочную основу и его характера тоже.

Во время путешествия молодой барон Барбу был предоставлен самому себе. Чем усерднее он копался в собственной душе, тем утомительней казалось ему это занятие. В конце концов бездеятельность и одиночество заставили Буби беспристрастно взглянуть на самого себя и увидеть таким, каков он на самом деле есть: бессильный, безвольный, способный на порывы, но лишенный всякого упорства. Он честно признался себе, что у него нет ни сил, ни ясного плана, чтобы заниматься хозяйством, объединить своей волей все огромное доставшееся ему недвижимое имущество. Это требовало огромного труда и ответственности, а они-то и пугали Буби. Тогда он быстро прикинул и подсчитал, на сколько хватит ему этого недвижимого имущества, если он с молодых лет примется его проживать, как проживал и его отец. И Буби решил, что будет жить, наслаждаясь покоем, занимаясь музыкой и не пытаясь выворачивать душу наизнанку. Вернувшись в Бухарест, он был готов дать ответ Журубице! Янку он поблагодарил и заявил ему, что больше не нуждается в его услугах, а Катушке было сказано, что для осуществления ее планов она может брать себе в помощники кого угодно. Если дела пойдут, тем лучше. Для Буби важным было освободиться от забот. У него, как и у отца, странно сочетались равнодушие к владениям вообще и страх, как бы чего не пропало, не испортилось из того, что имело к ним непосредственное отношение. В кругу всевозможных мелочей оба они проявляли даже скупость. Представители рода Барбу, обладавшие непомерными богатствами, имели души мелких хозяйчиков, которые дрожат: не загорелся бы дом, не подохла бы скотина, не пропало бы чего-нибудь. Таких людей пугает любая борьба, они предпочитают отвернуться от всего, лишь бы не видеть, как что-то портится или рушится. Их сердца не выдерживают ничего подобного, как есть люди, которые не выносят вида хирургических операций. Но все хозяйственные хлопоты Катушка брала на себя, чему Буби был только рад.

Прошло всего несколько месяцев, а в некоторых поместьях были введены усовершенствования, которые должны были принести свои плоды в отдаленном будущем, другие же именья были заложены и даже проданы. Журубица и Гунэ считали, что нужно иметь на руках много наличных денег, чтобы быть готовыми к любой неожиданности, а самое главное, чтобы вкладывать их на выгодных условиях в различные новые предприятия. Так, было решено не только продолжить строительство фабрики, начатое Буби, но и расширить эту фабрику.

— Бояре, когда они строят фабрику, думают о зеркалах, а не о стеклах для ламп! — говорила Катушка, стараясь при каждом удобном случае подчеркнуть несостоятельность прежней администрации.

Оживление наблюдалось абсолютно во всем. Гунэ занимался поместьями, пахотой, севом, Журубица распоряжалась в Бухаресте. Она бегала, проверяла, каждый вечер требовала от Сериана отчетов и в первую очередь, конечно, командовала. А Буби подписывал векселя и купчие.

Все хлопоты Катушка и Гунэ взяли на себя, не выговорив себе ни копейки, полагая, что это дело чести и совести Буби, но тот ни о чем подобном даже и не подумал. Ему казалось это вполне естественным, и он даже не ощущал, что от него ждут какой-то благодарности. Однако мало-помалу такое положение вещей изменило и отношения между ними. Хотя Буби был фактическим хозяином, Журубица и Гунэ старались дать ему понять свое превосходство, поскольку все дела вершили они. Поэтому у них появился насмешливый тон и ироническое отношение к Буби. Молодой барон все это прекрасно видел, только не решался с ними ссориться. Чтобы сохранить свою гордую независимость, он в одиночестве запирался со своими книгами или нотами, становясь совершенно недоступным ни для Журубицы, ни для Гунэ. Так жить Буби еще мог.

Великие преобразования и дерзкие проекты на будущее превратили бывшее имение старого Барбу в огромную стройку. Здесь закладывались какие-то шансы на удачу, но успеха нужно было ждать еще очень долго, да и то при благополучном завершении дел. А пока все выглядело шатким, неустойчивым и сомнительным. Сложись неблагоприятная обстановка, и все богатство пойдет прахом. Кто знает, что от него могло бы остаться!

В старый, потомственный особняк рода Барбу новые знакомые Журубицы принесли с собой и новые манеры, которые были вовсе не по вкусу Буби. Обеды из дома Ликуряну переместились сюда, а с ними вместе и непременный Потамиани. Время от времени стал захаживать и прокурор Ханджиу. Прокурор и Катушка еще больше сблизились, особенно после поражения, которое нанесла им резолюция, подписанная старым Барбу на смертном одре. Теперь эти люди беспрепятственно входили в его дом, где он прожил долгую жизнь, где память о нем хранили все вещи и даже запах комнат. По всему чувствовалось, что они хотят проникнуть в тайны этого дома. И Буби этому не препятствовал. Поговорив немного с друзьями, обычно он оставлял их одних. Именно в этом доме он обрел возможность уединяться и потому стремился ею воспользоваться.

Сначала Потамиани и Ханджиу как бы осторожно и нерешительно проникали в застывший мир, оставленный старым Барбу. То они что-то бормотали, рассматривая какую-нибудь фотографию или семейный портрет, то, взяв какую-нибудь безделушку и взвесив на ладони, как бы оценивая ее, бросали двусмысленные замечания, гулким эхом раздававшиеся в пустой гостиной. Однако день ото дня они становились все наглее. Ханджиу был при этом более сдержан и скрытен, Потамиани вел себя развязно. Задним числом они принялись перемывать косточки старого барона, имя которого постоянно было на устах у Катушки; стоило ей обнаружить в управлении имением что-то непонятное или неприемлемое для нее, как тут же произносилось имя Барбу. Катушка никак не желала простить старого барона. Получалось так, что Журубица, Потамиани и Ханджиу без зазрения совести пользовались богатствами рода Барбу и, сидя за роскошно накрытым столом и запуская под всякими предлогами руки в денежный сейф, не переставали при этом злословить и издеваться над бывшим владельцем дома. Только добродушный от природы Гунэ помалкивал, злословить ему мешали еще и воспоминания детства.

Понятно, что, когда появлялся Буби, издевательства прекращались и речи приобретали благопристойность. Только Потамиани не мог сдержаться и время от времени отпускал злое словцо по поводу давно минувшего семейного события или показавшейся ему смешной фотографии. В таких случаях лицо молодого барона мрачнело. Катушка тут же спохватывалась, возмущенно махала на грека руками, а тот, делая вид, что раскаивается, переводил разговор на другую тему. О чем вся троица не стеснялась говорить Буби в глаза, так это о разнице их материального положения. Буби был, по их словам, «беззаботным богачом», «счастливчиком», а они — людьми необеспеченными, незащищенными от жизненных невзгод.

— Когда у тебя куча денег и ешь ты золотой ложкой, какое тебе дело до других! — повторял то один, то другой.

Это была последовательно проводимая кампания против Буби: его старались пристыдить и заставить раскошелиться. Ничем не привязанный, как ему казалось, к своим владениям, уставший от неотвязной мысли, что как-то необходимо упорядочить хозяйство, напуганный предчувствием, что все пойдет прахом и он окажется на большой дороге, и вместе с тем желающий быть «свободным гостем жизни», как гласило некогда понравившееся ему выражение, Буби метался, обуреваемый противоречивыми чувствами, и сам, добрый и деликатный по натуре, чрезвычайно огорчался, если замечал, что приносит огорчения другим, стараясь изо всех сил сделать так, чтобы все вокруг него были довольны, радостны и благодарны. Как все слабые люди, он желал и себе и другим, чтобы время текло беспечно. Несправедливость, постоянно встречающаяся в жизни, так же как и борьба, заботы, огорчения заставляли его душевно страдать. И его вина — быть богачом, о которой ежедневно открыто на все лады говорилось ему, заставляла его страдать. В конце концов он и вправду начал чувствовать себя виноватым, особенно перед близкими ему людьми, потому что всех, кроме Потамиани, он считал своими друзьями. Хотя Буби был достаточно проницательным, эти люди, проявляя отзывчивость по всяческим пустякам, оберегая от повседневных забот, неведомых опасностей и вздорных слухов, всегда говоря «мы» и делая вид, что все они с ним заодно, сумели ему внушить чувство благодарности. Этот мнимый щит успокаивал молодого человека и согревал ему душу. Ощущение братства, заботливого отношения радовало Буби и будило в нем чувство признательности.

Таким-то путем Буби и пришел в один прекрасный день к мысли сделать Катушке подарок. Он вспомнил про те небольшие поместья, о которых заходила речь еще в те времена, когда изыскивались средства на строительство фабрики. Зидуриле и Глиганул эти два поместья были именно то, что нужно. Земли для пахоты были там не очень пригодные (о чем Гунэ не преминет сообщить Журубице), но и совсем бросовыми считать их тоже было нельзя. Вместе эти угодья составляли погонов пятьсот, что для Катушки было вполне достаточно. Под внешним безразличием Буби таились и тревога и скупость. Оставаясь в одиночестве, он испытывал страх, и ему казалось, что кто-то сжимает ему горло. Но за заботы, преданность, а особенно за их былую любовь, о которой молодой барон хранил самые теплые воспоминания, Катушка была достойна получить такой подарок. Дарственная была подписана в присутствии всех друзей. Гунэ, казалось, был даже счастлив. По его расчетам, следующим на очереди был он. Буби тоже был доволен. Он забыл свою меланхолию и, как в былые времена, собственноручно взялся за устройство обеда, желая отпраздновать такое событие. Стол был накрыт в большой отделанной дубом столовой, которую освещали четыре бронзовых канделябра, высившихся по углам. Журубица извлекла парадный сервиз и тяжелое столовое серебро с баронской короной. Все плотно поели, славно выпили, вдоволь посмеялись. Потом перешли в портретную, чтобы выпить кофе с ликером.

На столе розового мрамора, вокруг которого в былые времена собирались политические друзья барона Барбу, чтобы дать клятву верности, горели, как и встарь, большие подсвечники. В бутылках с ликером преломлялись разноцветные лучи. Потамиани, которому не терпелось выпить еще, сел поближе к бутылкам. Начался неторопливый разговор.

Говорили и о политике и о хозяйстве. Неугомонный, злоязыкий Потамиани выкладывал последние клубные новости, разглагольствовал о тупости консерваторов и об интригах либералов. Катушка, припомнив, что нужно отдать какое-то распоряжение или написать письмо либо поставщикам, либо подрядчикам, просила Гунэ не забыть это сделать, а тот, соглашаясь, кивал головой. Ханджиу рассказывал разные случаи из судейской жизни. Словом, каждый говорил о своем. Но чаще всего был слышен резкий голос Потамиани, который беззастенчиво перебивал всех. Что говорили другие, он не слушал и следовал только собственному течению мысли, все более возбуждаясь по мере того, как убывал ликер.

— Будь здорова, красотка! Вот ты и помещица! Теперь только мы одни остались голодранцами! — воскликнул он, поднимая бокал в честь Журубицы.

Та зарделась от удовольствия и поблагодарила.

— Баронет — он баронет и есть, но сердце у него доброе! — заключил Потамиани, прихлебывая ликер.

Уже давно, с того самого вечера, когда Буби, резко оборвав Потамиани, поставил его на место, газетчик не решался называть Буби баронетом. Буби простил его, решив, что Потамиани раскаялся и больше не будет повторять подобных выходок. Он прекрасно чувствовал, что скрывается за этим насмешливым обращением. Буби не переносил ни оскорблений, ни насмешек над титулом, к которому, несмотря на все свои прогрессивные взгляды, был привержен куда больше, чем к богатству. Что касается Потамиани, то он, любя роскошные обеды за чужой счет и тонкие вина, старался не произносить запретного слова, хотя много раз оно вертелось у него на языке. На этот раз крепкие ликеры, которые газетчик жадно глотал рюмка за рюмкой, заставили его забыть об осторожности. Журубица попыталась остановить его: делала ему знаки, громко заговорила о чем то постороннем. Заметив, как помрачнел Буби, она попросила его сыграть на пианино. Но тот смотрел на газетчика злыми глазами. Скандал, назревавший уже давно, готов был разразиться. Буби не желал пропускать обидное слово мимо ушей. Наоборот, он только ожидал удобного момента, чтобы свести счеты с Потамиани за все те неприятности, которые тот ему доставлял. А захмелевшего газетчика, как говорится, несло. Ему хотелось выплеснуть всю накопившуюся в его душе зависть и злость. Он так и лез на рожон и, сделав вид, что не замечает знаков Журубицы, беспечно продолжал:

— Он хороший парень, этот баронет! Честное слово, хороший парень!

На этот раз вступился прокурор Ханджиу.

— Мой друг барон Барбу, господин Потамиани, человек весьма великодушный, что свидетельствует о его уме и сердце! И, как я полагаю, всем будет лучше, если мы станем уважать друг друга! — твердо проговорил он.

Газетчика это только раззадорило. Он чувствовал, как злые, колючие слова складываются в длинные фразы, которым никто не сможет противостоять. Если кто попробует прервать его или остановить, он будет груб, как мужик, хотя это и неприлично. Ему нужен был только какой-нибудь предлог, чтобы зацепиться.

Поведя вокруг мутными глазами, Потамиани заметил хранившийся под стеклянным колпаком баронский герб. Газетчику показалось, что он нашел тему, достойную его красноречия. Сделав вид, что размышляет, Потамиани заговорил как бы про себя, но достаточно громко, чтобы слышали все:

— Барон — баронет!.. Большой разницы между ними нету! Баронет — почему это неприятно? А в геральдике я понимаю больше, чем вы.

Наглость газетчика окончательно вывела Буби из себя, и только протянутая рука Журубицы удержала его на месте.

— Давайте посмотрим, что значит баронство с точки зрения геральдики! — предложил Потамиани. — Определим, что скрывается за символами!

Поднявшись, газетчик подошел к гербу и стал тыкать пальцем.

— На первом поле, как это говорится, изображен сноп! Это, конечно, поместья. Потом я вижу трезубец. Это, как я понимаю, вилы в бок мужику. Сверху справа изображена вода, что значит: и баронский род утекает, а про единорога — это животное, которое олицетворяет чистоту и невинность, — можешь ты поведать, сударыня!

Закончив весьма непочтительную речь, Потамиани обернулся к Журубице и громко захохотал, трясясь всем телом, широко разевая слюнявый рот и обнажая крупные, пожелтевшие от табака зубы.

Никогда еще Катушке и ее друзьям не доводилось видеть молодого барона в такой ярости.

— Вон! Немедленно вон из моего дома! Не то я призову слуг! — закричал Буби, не владея собой.

Совершенно обнаглевший Потамиани не торопился выйти из комнаты. Буби решительно направился к нему, но тут вскочил прокурор, взял газетчика под руку и вышел с ним за дверь. Гунэ, не проронив ни слова, тоже выскользнул из комнаты. Журубица бросилась вслед за ним, и они долго о чем-то говорили на лестнице. Побледневший Буби опустился в мягкое глубокое кресло. Вернувшись, Катушка не нашла для него ни одного дружеского, ни одного ласкового слова. Наоборот, после длительного молчания она сухим тоном, словно желая что-то сообщить, проговорила:

— Ты дорого заплатишь за свое безрассудство! Потамиани — человек злопамятный, он ничего не прощает!

Буби поднял на нее глаза и посмотрел так, будто видел впервые. Ее полное нежелание что-либо понять поразило его.

— Что ты сказала? — переспросил Буби, словно плохо расслышал.

— Сказала, что тебе дорого обойдется это безумство, — ведь ты выгнал Потамиани! — повторила Журубица.

— Какое безумство? — недоуменно пожал плечами Буби. — Он вел себя совершенно непристойно!

— Он был пьян.

— Он вел себя нагло и с тобой!

— Я это поняла, но, как ты мог заметить, не сказала ни слова! — возразила Журубица, делая вид, что ей надоело разговаривать с Буби. — Теперь ваша боярская спесь ничего не стоит! Слышал, что он думает о боярстве? В конце концов, ты можешь поступать как хочешь, мне до этого нет никакого дела! — Катушка повернулась, чтобы уйти.

Буби вскочил. В нем всколыхнулась мутная яростная сила. Он воочию увидел, что в Катушке таится что-то ему неведомое — злобное, низкое. Буби все мог предположить, но поверить в то, что после разыгравшейся сцены Журубица окажется не вместе с ним, он бы ни за что не поверил. Поэтому Буби резко вернул Катушку назад и потребовал объяснений.

— Если ты желаешь разругаться со всем светом, пожалуйста! — начала она снисходительным тоном, в котором можно было уловить ее настоящее отношение к Буби. — А я пока нуждаюсь в людях! Потамиани прекрасно знает, что я хорошо к нему отношусь. И со мной он всегда был почтителен, таких друзей я не намереваюсь выгонять из своего дома!

— Твоего дома? — завизжал вдруг Буби, словно его ударили.

— Да, и моего! — отвечала Катушка, гордо выпрямляясь перед Буби и глядя на него жестко и непреклонно.

— Этого никогда не будет! — отчеканил барон. — В деревне можешь разыгрывать из себя хозяйку, потому что я этого хочу! Но здесь, в этом доме, ты у меня в гостях!

Катушка от ярости даже осипла:

— Уже осмелел, начал поднимать голову?!

— Я никогда ее не склонял!

— Да у тебя ее и не было!

Началась ссора. Вспыхнула старая неприязнь, посыпались упреки, обвинения, громкие слова. Буби был вспыльчив, но справедлив, он пытался прекратить этот безобразный скандал, менял тон, подбирал более мягкие выражения, предлагал даже примирение. Но Катушка закусила удила. Как только доброжелательство и снисходительность Буби готовы были возобладать над гневом, озлобленность, упрямство и наглый тон Катушки вновь разжигали его ярость, и ссора продолжалась. Журубица угрожала и издевалась. Она не желала мириться. А Буби не знал, какой можно найти еще выход. Бросив в лицо друг другу последние оскорбления, они разошлись. Катушка не пришла в спальню, устроившись где-то в других комнатах. Прежде чем заснуть, Буби слышал шаги, раздававшиеся на верхнем этаже, скрипенье лестниц, голоса разбуженных слуг. Все это его раздражало, но выяснять, что там происходит, он не пожелал. На душе было тяжело, чувство тревоги и отвращения не проходило. Так он и заснул.

На следующий день он проснулся оттого, что солнечный луч, проникший сквозь щель между бархатными шторами, ударил ему в глаза. Припомнив, что произошло накануне, Буби потряс головой, желая убедиться, что это не был дурной сон. Человек по натуре добрый, он уже забыл и свой гнев, и свою злость. Успокоившись, он мог только сожалеть о том, что было сказано и сделано. Буби вновь испытывал необходимость во взаимопонимании, доверии, дружеских чувствах.

В свою очередь и светлое майское утро, вливая бодрость, призывало к забвению всего дурного. Забыв об огорчениях, Буби готов был идти на примирение. Улыбаясь, он принялся нетерпеливо рыться в старой кожаной шкатулке, наполненной всякой мелочью. Наконец он нашел кольцо с бирюзой, окруженной маленькими бриллиантами.

Это была цена примирения. Буби вышел в гостиную и собрал цветы, расставленные в вазах по всем столам в честь праздника Катушки, ставшей владелицей двух поместий! Набрав целую охапку пионов и ирисов, он принялся бегать по дому, недоумевая, куда могла скрыться его возлюбленная.

Когда Буби спустился по лестнице, из полутьмы навстречу ему выступила старуха Митана.

— Кукоаны нету, потому как она уехала, — сообщила служанка и стыдливо опустила глаза.

— Что? — воскликнул Буби. — Уехала? Когда? Как? С кем?

— С господином Гунэ. С полчаса как уехала, — отвечала старуха. — Я слыхала, как они говорили извозчику, чтобы вез их на вокзал.

— И чемоданы у нее были?

— Вроде бы три…

— И она ничего тебе не сказала, не велела передать мне что-нибудь?

— Как же, как же! Она сказала, чтобы я вас не будила, что вы вчера поздно легли, должно быть, очень устали.

Цветы выпали у Буби из рук, голова безвольно склонилась на плечо. Старуха подхватила своего хозяина, приговаривая что-то ласковое.

Придя в себя, Буби закричал:

— Коляску! Скорей на вокзал!

В разгар теплого весеннего дня Бухарест был оживлен. Зеленела молодая трава, пахло свежей землей. Улицы были полны народу, который, радуясь весне, спешил по своим делам. На Северном вокзале, откуда отходило не так уж много поездов, платформы были завалены кучами чемоданов, их с криками и шумом подтаскивали носильщики. Перед вагонами дальнего следования группками стояли отъезжающие и провожающие. Разговаривали перед разлукой быстро, нетерпеливо, нервно. Кто-то смеялся. Многие пристально смотрели на тех, кто остается. Кое-кто даже плакал. Буби искал глазами Журубицу, стараясь остаться незамеченным.

— Надо же! — повторял он. — Никогда бы не подумал, что сегодня окажусь на вокзале!

В этих словах звучали удивление и огорчение, азарт и любопытство. Буби сгорал от нетерпения, желая увидеть Катушку и Гунэ. Наконец-то! Заметив их в нескольких шагах от себя, Буби тут же спрятался за гору чемоданов. Журубица и Гунэ, судя по всему, были счастливы. Она стояла в вагоне у окна и принимала от Гунэ купленные для нее конфеты, фрукты, цветы… Гунэ подошел вплотную к вагону и взял руку Журубицы, которую та протянула ему из окна. Буби не слышал, о чем они говорили, но на какой-то миг подумал, что Гунэ не едет с ней. Ему даже померещилась счастливая возможность самому сесть в поезд, а по дороге найти купе Журубицы, в котором, конечно, будут задернуты занавески, постучать в дверь и вежливо спросить:

— Разрешите, мадам?

Пока Буби размышлял, раздался сигнал отправления. Барон услышал столь знакомый ему голос Журубицы, который отчетливо произнес:

— Садись, милый! Не дай бог случится что-нибудь!

Гунэ, молодой и ловкий, буквально взлетел на площадку вагона. К великому удивлению Буби, поезд медленно тронулся. Он все еще не знал, что ему делать. Несколько вагонов уже проехали мимо, и поезд готов был скрыться навсегда, когда Буби ухватился за поручни последнего вагона. Зачем он вскочил в поезд, он не знал, но чувствовал, что так нужно. Он нашел свободное место в купе, где два пожилых господина обсуждали что-то явно секретное, поскольку сразу же замолчали, как только появился Буби. Поезд миновал стрелки и начал свою привычную монотонную песню, укачивая трех пассажиров.

Город постепенно редел, низенькие домики, казалось, разбегались друг от друга, как бы расступаясь перед надвигающимися полями. Поезд останавливался на станциях со знакомыми названиями. На каждой станции Буби высовывался из окна, чтобы убедиться, не сошли ли Катушка и Гунэ. Пожилые господа, приглядевшись к Буби, возобновили свой разговор. Они рассуждали о новой морали, говорили о громадных состояниях, которые пускаются на ветер. Толковали они и о женщинах, о их неверности, жадности, какой отличаются в первую очередь женщины из низов, стремящиеся пробиться наверх. Вспоминали былые времена, нравы старых бояр, которым никто не смел перечить. Оба верили в крепкую узду, которую должна держать мужская рука, ибо только ей ведомо, как следует управлять.

— Женщина — она как воробей! — говорил один. — Питается крошками. Дай воробью каравай, он его изгадит.

— Правильно говоришь! — поддерживал второй.

Одно за другим следовали названия промотанных поместий, имена подлых женщин, фамилии брошенных мужчин. Сначала Буби даже вообразил, что разговор затеяли специально для него, и страшно покраснел. Но, прислушавшись к неторопливой речи, вскоре понял, что ошибается. Возможно, что и он, Буби, был один из тех, о ком они говорили, но до него, живого, реального, им не было никакого дела! Они его не знали и он их тоже не знал! Прислушиваясь к разговору, Буби стал думать, что они правы.

Оба господина были пожилыми, полными, не очень ловкими мужчинами. Это можно было заметить по тому, как они зажигали сигары, как искали спички, платки. Притом оба были чрезвычайно аккуратны в своих отутюженных костюмах. По их кашне, носовым платкам, портсигарам и портмоне можно было определить, что покинули они дом вовсе не впопыхах, когда все швыряют бог знает как, что-то забывая и даже теряя. Чувствовалось, что рядом с ними всегда кто-то есть, кто с любовью печется и о разных мелочах, и о самой их жизни, кто не позволит им выйти из дома до тех пор, пока не сочтет, что все у них в порядке.

В том, как тщательно были увязаны свертки, можно было угадать ту же заботу женщины, а возможно, и спутницы всей жизни, о мужчине, отправляющемся в долгое путешествие. Буби задумался: а кто они такие, эти женщины, которые живут рядом с ними? Дочери, сестры, возможно — жены? Ведь женщины для них означают жизнестойкость, заботу, преданность и признательность. А у кого ничего этого нет, те просто отбросы, как выразился один из стариков, употребив еще более грубое слово. Буби тут же подумал о Катушке, об их любви, о собственном безволии, о ее наглости, и ему стало стыдно и грустно. Разговор двух стариков заставил Буби переменить свои намерения. Если бы он мог немедленно сойти с поезда и вернуться обратно, он был бы только рад.

Поезд тяжело полз в гору. Слышалось пыхтенье паровоза, которое эхом отдавалось по всей долине, где возле самых скал текла стремительная и пенистая Прахова, от которой даже в этот жаркий день веяло прохладой. Приближались к Синайе. Благоразумие, осенившее Буби, оказалось преходящим и скоро рассеялось. Он был почти уверен, что именно здесь Журубица и Гунэ сойдут с поезда. Буби охватила тревога и растерянность. Что же делать? Отправиться к ним, вступить в разговор или продолжать следить издалека, выждать, когда они устроятся где-нибудь, и тогда явиться к ним, чтобы они ощутили все свое коварство? Словно когтистая лапа впилась и терзала сердце Буби, не давая ему покоя.

Но в Синайе сошли только оба старых господина. Встречать их явилась целая стайка молодых веселых барышень и пожилая дама, по всей вероятности — жена одного из стариков, в окружении дочек или племянниц. Все обнялись и сразу же вернулись к обычной жизни. Дорога отняла у этой жизни всего несколько часов. Все весело направились к экипажам, не обращая внимания ни на кого. Буби остался на перроне один, уставившись на вагон, в котором ехали Журубица и Гунэ. Никакого движения. Все пассажиры, ехавшие до этой станции, давно вышли и разошлись кто куда. Вокруг поезда была полная тишина. Тут Буби увидел в окне головы влюбленных. Взгляды их были устремлены вдаль, на горы, и на лицах блуждала счастливая улыбка. Поезд тронулся. Оставшись в купе один, Буби не находил себе места. Он вскакивал, садился, нервно курил. Поезд быстро миновал несколько полустанков. Карпаты становились все выше и выше. Свежий, прохладный воздух врывался в открытое окно, и Буби, который дышал тяжело, словно сам поднимался в гору, становилось легче. Заскрипев тормозами, поезд остановился в Предяле.

Молодой барон выскочил на длинную платформу пограничной станции. Два солдата неторопливо шагали вдоль вагонов, а на другом конце платформы развевался венгерский флаг. Буби вспомнил, как он познакомился с Журубицей, это произошло на другом конце страны. Сколько времени утекло с тех пор, как все переменилось в их жизни! Если их что-то и соединяло, то только весьма поверхностное сходство, — подумал молодой барон. Вдруг он сообразил: ведь его бывшие друзья миновали Синайю, чтобы их было трудней отыскать! Предял и окрестности вовсе не модное место. Грешную любовь гораздо легче скрывать в маленьких домиках, спрятавшихся под елями, и Буби, затаив дыхание, ждал, как же поступят молодые люди. Парочка вышла из вагона последней. За нею два носильщика несли чемоданы. Третьему носильщику Гунэ вручил квитанцию на багаж, следовавший в багажном вагоне. Все говорило за то, что путешествие будет продолжаться, хотя Буби и не хотел этому верить. Гунэ взял под руку Журубицу, которая медленно, словно смакуя непривычную обстановку, направлялась к таможенному посту, где на длинном столе, обитом железными полосами, лежали их чемоданы, дожидаясь досмотра. Буби часто приходилось пересекать границу, и он прекрасно знал все эти операции. Теперь ему ничего другого не оставалось, как поверить: да, действительно, Гунэ и Катушка уезжали, верное — бежали за границу! Куда? Возможно, в Вену, а может, и дальше, где уже никто, особенно он, не потревожит их. Барон подумал, что он мог бы заставить их вернуться. Если бы он захотел, он встал бы между ними и потребовал объяснений или публично обвинил в воровстве, чтобы их задержала полиция. Жажда мести, овладевшая Буби, распаляла его воображение. Он был в такой ярости, что и впрямь мог воспрепятствовать и счастью и путешествию молодых людей. Теперь он страдал скорее оттого, что попал в глупое положение, чем от обманутой любви и дружбы. Подобной унизительной боли Буби еще не доводилось испытывать! Это было похоже на то, как если бы ему закатили пощечину, а вокруг стояла толпа и потешалась над ним. Ни клятвы, дававшиеся некогда Журубицей, ни потерянные деньги, ни подарки, ни ласки, когда-то расточавшиеся им, не заставляли его страдать столь жестоко, как этот позор. Долгое время он считал, что достоин уважения за богатство, за титул и в особенности за то, что было его личным достоянием, — за душу его и ум. И если он когда-либо чувствовал себя хорошо в компании Гунэ и Журубицы, то только из-за того, что ее он любил, а другой в нем нуждался. Ему было приятно ощущать себя значительнее и выше их. За их подчинение, послушание и уважение он платил великодушием. Буби настолько был уверен в этих двух товарищах, которые только и были у него в жизни, что теперешнее предательство неизбежно вызывало слепую ярость. Он готов был обрушить на их головы множество обвинений, которые, возможно, были совершенно неосновательны, но безвыходное положение понуждало выдумывать и принимать их за истину, чтобы обрести хоть какое-то утешение. Буби обвинял своих бывших друзей в том, что они не были с ним откровенны, что Журубица не сказала ему, что больше не любит его, ставил им в вину и то, что они не обратились к нему за помощью. Все, чего бы он никогда в жизни не принял, во что никогда бы не поверил, совершись это на самом деле, теперь представлялось ему более естественным, чем произошедшее на самом деле. Отстранившись таким образом от истинного положения вещей, при этом ни на минуту не забывая, кто он такой, Буби превозмог свой гнев, нашел в себе силы не поддаваться слепой ярости, и не стал искать отмщения в безрассудстве.

Резко звучали паровозные гудки, будя эхо в далеких ущельях. Лязгали цепи и буфера вагонов. Пассажирский состав то рассыпался, то вновь съезжался по ту сторону воображаемой границы, уже на чужой земле. Теперь Буби не мог сесть в поезд и последовать за влюбленной парочкой. За высокой решеткой, делившей платформу пополам, была уже заграница. За этим барьером Буби еще раз увидел возле чемоданов прильнувших друг к другу Журубицу и Гунэ, проследил, как они расплачиваются с носильщиками, садятся в вагон и отыскивают свое купе. Вдруг ему захотелось громко окликнуть их по имени. Но он удержался. Вцепившись обеими руками в решетку, он закрыл глаза и, задыхаясь, попытался сдвинуть с места непоколебимое железо. Дав несколько коротких гудков, поезд тронулся с места и легко покатился под уклон, перевалив через Карпаты. Буби, совершенно разбитый, поплелся со станции в лес, желая остаться один и выплакаться.

Свадьба доктора Матея Сынту и Амелики Урматеку была назначена на сентябрь.

— Не так много толку ходить в невестах долго, — говорила кукоана Мица. — Если есть деньги, чтобы справить все как нужно, — а они у нас, слава богу, — есть, так чего же заставлять детей ждать?

Амелика все лето провела с отцом в Бухаресте, занимаясь приданым и подвенечным платьем. Доктор каждый день приносил цветы и конфеты. Долгие часы проводили они вместе, и между молодыми людьми возникло нечто вроде дружбы. Посаженым отцом и матерью были выбраны профессор Петре, учитель Матея, и домница Наталия.

— Один со стороны жениха, другая от невесты — это хорошо! — одобрял Урматеку.

Свадьба обещала быть пышной. Урматеку приглашал всех своих знакомых, доктор — всего лишь нескольких коллег, как бы представителей от родственников, которые хотя и были у доктора, но жили очень далеко и приехать на свадьбу не могли. Посаженых отца и мать просили приглашать всех, кого они сочтут нужным. И, конечно, одним из самых почетных гостей был Стате Якомин.

По случаю свадьбы Янку Урматеку старался заполучить в свой дом всех, кто был примечателен в Бухаресте. В этом он видел пользу для новобрачных, а для себя заслуженное вознаграждение за долгие годы упорного труда. Не был забыт и молодой барон Барбу. Несколько месяцев после бегства Катушки, что вызвало страшный шум в столице, Янку не встречал Буби и питался только разными слухами, доходившими от разных людей. Получалось так, что хорошего было мало. Буби с грехом пополам управлял своими имениями, которым со всех сторон угрожали дерзновенные прожекты, затеянные сбежавшей парочкой. Буби понятия не имел, что ему делать. Желая для самого себя прояснить положение дел, Янку навел справки и пришел к выводу, что на каждой сделке Буби неизбежно будет терять часть своей недвижимости. Сам же Буби жил отшельником, нигде не показывался, но все же была надежда, что свадьбу он почтит своим присутствием. Урматеку написал ему почтительное, теплое письмо, где много говорилось о глубокой признательности его отцу. Обращаясь к Буби как к старинному другу семьи, Янку просил барона оказать ему честь в столь великий для него, как отца, день.

Уже за неделю перед свадьбой все в доме было перевернуто вверх дном. Ели все что попадается под руку, где-нибудь на уголке стола, потому что великие приготовления поломали и привычки и обычаи. Всю мебель вынесли из комнат и отправили в подвал. Семейным портретам тоже не оказалось места на стенах. Исключением был только Григоре, самый импозантный, в черном сюртуке, с хорошо повязанным галстуком и пышными бакенбардами. Рояль Мотылька был выдвинут на видное место. Необходимости в нем не было, так как приглашались два оркестра, но это был прекрасный и редкий инструмент, на который приятно было посмотреть. Янку целые дни занимался тем, что перебирал безделушки, подаренные ему старым бароном, отбирал самые дорогие. Таким образом на полочках по стенам появились где старая тарелка, где хрустальный кальян, где страусиное яйцо, оправленное в серебро. Фотографии старого Барбу (а их было множество, и все с подписью барона) были отобраны и для любопытствующих разложены на столиках, расставленных по углам. Паркет был натерт воском, будто для танцев. Все лампы заменили на тяжелые бронзовые, позаимствованные у Швайкерта. Целый день возчики выгружали взятые напрокат стулья, легкие, полированные, обитые вишневым бархатом, словно предназначенные для бального зала. Фикусы и олеандры в задрапированных кадках придвинули к дверям, а в столовой на сдвинутых столах должны были расположиться закуски. Для этого был приглашен Фиалковский — лучший знаток этого дела во всем Бухаресте. Шампанское должно было литься рекой.

По мере того как приближалось воскресенье, на которое назначалась свадьба, росло и волнение. Каждое утро едва Амелика открывала глаза, она спешила взглянуть в окно: держится ли еще хорошая погода. А бухарестская прекрасная осень стояла в тот год долго, словно предвещая счастье. Солнце мягко светило. Небо было чистым, листва с деревьев еще не опала, хотя среди пышных крон уже появились желтые пятна. Осеннее изобилие въезжало в город на крестьянских телегах и останавливалось на всех перекрестках. По дворам визжали пилы — это заготавливали дрова. Где-то их бросали в подвал, где-то укладывали в поленницы. От свежих сырых дров пахло лесом. Сладковатый аромат плыл вдоль улиц от котлов и тазов, в которых варилось варенье и повидло. В это время года, прельщавшее всех щедрыми дарами, Амелика с радостью предвкушала, как она будет хлопотать по хозяйству. Она знала, что все, бывшее для нее до сих пор запретным, станет обязанностью. И была счастлива, что выходит замуж: теперь уже никто не сможет запретить ей под предлогом, что барышне надлежит заниматься делами только чистыми и красивыми, входить на кухню, давать распоряжения, готовить и вообще по велению сердца и согласно хозяйственному складу ума печься о своем доме.

Амелике хотелось, чтобы она и доктор Сынту приумножили состояние, которое постепенно сколотил Урматеку, чьи усилия только теперь она начала ценить, ибо была создана понимать не чувства, а материальные ценности.

Настал и день свадьбы. Как все добропорядочные люди, молодые должны были венчаться в церкви Домницы Бэлаши. Час был назначен поздний. Длинный ряд карет с зажженными фонарями составлял свадебный поезд. В церкви было жарко, пахло цветами и духами разодетых женщин. Служил архиерей, помогали ему пять священников. Профессор Флоря Петре во фраке выглядел как иностранный министр. Улыбающаяся, все еще красивая домница Наталия, все драгоценности которой, от диадемы до колец, были украшены сапфирами, казалось, сошла с какой-то картины. Янку выглядел напыщенным, а у взволнованной кукоаны Мицы в глазах стояли слезы.

Когда архиерей, венчая молодых, возложил на голову Матея Сынту венец, абсолютную тишину, воцарившуюся в церкви, прорезал крик.

— Кому-то стало дурно от жары! — будто про себя сказала кукоана Мица.

Почти у самого входа, возле колонны, тихо опустилась на пол Ирма. Она не смогла сдержать обещание, данное ею утром Матею, который просил ее не ходить в церковь. Какие-то молодые люди подняли ее. Она быстро пришла в себя и, сгорая от стыда и обливаясь слезами, незаметно вышла из церкви.

Никто так и не узнал, кто же это был!

В конце службы, когда целовали венцы и Евангелие, кукоана Мица закрыла глаза, как на исповеди, и возблагодарила бога, Янку споткнулся и, несмотря на то, что был в церкви, выругался сквозь зубы, но никто этого не заметил — народ нажимал со всех сторон.

Новобрачные сели в карету. Среди тихой осенней ночи ярко горели огромные, в рост человека, свечи, украшенные белыми розами. Все женщины, переговариваясь между собой, утверждали, что это добрый знак. Карета отправилась делать круг по городу. Кучеру был дан строгий наказ глядеть в оба и не пересекать пути какой-либо другой свадьбе, что по тем же самым приметам было бы дурным знаком.

Тем временем в дом Урматеку прибывали гости. Янку встречал всех у порога. Приехали и приглашенные домницей Наталией светские дамы. Их можно было узнать и по походке, и по манере говорить, и по драгоценностям. Явился даже сам префект полиции, прибыли несколько депутатов и сенаторов. После смерти барона Барбу Янку с помощью визитов и подарков поддерживал старые связи. Из уважения к посаженому отцу и жениху явились все крупные врачи Бухареста, а высокие судейские чиновники и знаменитые адвокаты были приглашены Якомином.

Достоинство и учтивость, которые так уважал Урматеку, придали свадьбе своим присутствием светские дамы и господа. Официанты от Фиалковского на серебряных подносах разносили шампанское, а буфет, ломившийся от яств, где было все, начиная от заливной осетрины и свежей икры, всевозможной дичи и сыров до пирожных, мороженого, сочных персиков и янтарного винограда, поражал воображение. Повсюду стояли букеты цветов, больше всего — красных роз. Музыканты играли модные вальсы, а когда появилась невеста, в переполненных комнатах начались танцы.

Проходя мимо, Янку услышал как две светские дамы говорили домнице Наталии:

— Прекрасная свадьба! Какие замечательные люди!

Сердце Янку радостно забилось. Наконец-то он победил! Кукоана Мица следила за всем. Она улыбалась, благодарила и, скромная, довольная, пряталась в тень, за спину мужа. Близкие родственники и знакомые веселились в дальних комнатах. Они и сами понимали, что им не стоит смешиваться с высокопоставленными гостями. Янку тоже всех предупредил, что так будет лучше, и пообещал веселье до самого утра. Чтобы никто не обиделся, он, придав своему лицу усталое и озабоченное выражение, посетовал на то, как трудно принимать светских гостей. В задних комнатах собрались Швайкерты и Фриц, Жан вместе с Мяу, Паулина Цехи, Пэуна и Тыркэ со своей Лизаветой. Вполне понятно, что каждый был сам по себе, но все-таки это была одна компания. Не было только Иванчиу. Со времен помолвки он не бывал в доме Урматеку, да его и не приглашали. С ним было кончено! Зато в доме появилось новое лицо — вдовушка, крестница кукоаны Мицы. Ее пригласили, когда подготовка к свадьбе потребовала рабочих рук. Это была пухленькая подвижная женщина с темными сросшимися бровями на белом, как молоко, лице. Она хорошо одевалась, носила строгие, облегающие фигуру платья, а когда круто поворачивалась, то выставляла напоказ округлое бедро. Ходила она быстро, твердым шагом, и веяло от нее молодостью, живостью и силой. Звали ее Тудорой.

Немного позднее среди почетных гостей появился и Буби. Фрак на нем сидел прекрасно. Сам он похудел и выглядел бледным. Еще накануне он прислал серебряную вазу, полную красных гвоздик, и записку, в которой благодарил за приглашение и обещал быть. Войдя в зал, он тут же направился к Янку.

— Желаю молодым долгой и счастливой жизни! — произнес он мягко. — И тебе всего наилучшего… — Тут он как бы споткнулся, но, стиснув руку Урматеку в своих ладонях, добавил: — Не знаю, как к тебе обращаться!

— Зовите меня Янку! — ответил тот. — Мы ведь с вами старые друзья!

— Возможно. Ведь ты меня знал, когда я был совсем ребенком. Лучше я буду тебя звать дядя Янку.

— Пусть будет так! Я очень рад вас видеть!

Урматеку взял Буби под руку и проводил к домнице Наталии. Молодой человек очень ей обрадовался. Придвинув стул, он сел возле нее, и у них начался долгий разговор.

Обилие света, музыки, вина, закусок согрело души, но гости по-прежнему вели себя чинно, говорили не поднимая голоса, сопровождая речь плавными, уверенными жестами. Сразу было видно, каково происхождение и воспитание собравшихся. Поздравляя, они чуть-чуть приподнимали бокалы и больше улыбались, чем произносили спичи. Разговоры не иссякали, ибо каждый быстро находил и говорил такое, что продолжало и оживляло беседу. Урматеку то там, то здесь улавливал обрывки хвалебных слов и был счастлив, что все это происходит в его доме на свадьбе Амелики.

Спустя некоторое время он встретил Буби в буфете. Гости уже заметно поредели.

— Давненько мы не видались с вами, Буби! Я даже соскучился! — заговорил Урматеку, и чувствовалось, что он не притворяется.

— Я тоже, дядя Янку! — отвечал молодой барон. — Многое случилось с тех пор.

Наступило молчание. Казалось, оба боятся заговорить об одном и том же. Урматеку протянул бокал Буби и поднял свой.

Выпили молча. Неожиданно Урматеку заговорил:

— Вид у вас совсем невеселый. Тяжело достается. Ведь правда?

Барон кивнул в знак согласия.

— Знаю, — продолжал Янку. — Не думайте, что я не пытался узнать, что с вами происходит. Это же уму непостижимо! И как вы могли допустить, чтобы они довели вас до такого состояния?

Буби пожал плечами, словно желая показать, что все упреки и укоры напрасны.

— Мало им того, что от вас получили, мало и того, что сами награбили, — продолжал Янку. — Им от злости хотелось бы все пустить прахом и остатки по ветру разметать, а вас с мотыгой в руках оставить! Еще можно что-нибудь спасти?

— Откуда я знаю! Я только вижу, что дела мои плохи! — отвечал барон.

— По крайней мере вы ясно представляете свое положение? Вы ведь должны знать, как следует поступить!

— Я старался. Теперь, как мне кажется, я собрал все нити. Мне известны все расходы и все кредиторы.

— Кредиторы? И вам нужны были кредиторы?!

— Ведь планы были такие обширные…

— И подлые! — подхватил Урматеку. Голос его обрел прежнюю силу и напористость.

Усталость и печаль тенью легли на лицо молодого барона. Но слова Янку как бы подстегнули его, придали ему смелости. Та уверенность, которую он с детских лет ощущал, находясь рядом с Янку, опять вернулась к нему. Вновь всколыхнулась вера в спасительную дружбу, и Буби, на мгновение забыв свою гордость, решился выпалить скороговоркой то, что мучило его:

— Если я не сумею спасти те крохи, которые еще остались, я через три месяца окажусь нищим! Даже отцовские дома пойдут с молотка!

— До этого дело дошло? — испуганно переспросил Урматеку. — Чего же вы не послали за мной? Теперь, когда вас бросили совсем одного! Я все ждал.

— Я не решался! Думал, что ты ненавидишь меня, сам знаешь за что!

— Барон Барбу, ну как вам не стыдно толковать про всякий вздор! Ни одна женщина не достойна такой жертвы, а уж эта тем более!

Янку взял Буби за руки и привлек к своей груди.

— Завтра я возьмусь за дела! Вы меня принимаете? — спросил он.

— Дядя Янку, как мне тебя благодарить!

Слезы радости и признательности навернулись на глаза Буби. Запоздалая улыбка появилась у него на лице, и он по-дружески пожал руку Урматеку.

Было уже за полночь. Гости уходили один за другим. Удалился и счастливый молодой барон. Дом опустел, принялись гасить лампы. Урматеку оказался среди своих людей. Новобрачные отправились отдыхать. На следующий день они уезжали в далекое свадебное путешествие.

Янку на несколько минут отлучился: ему мешал фрак. Когда он вернулся в своем привычном костюме, он снова был оживленным, веселым, готовым продолжать попойку.

Грянула другая музыка, рекой потекло вино, посыпались бесконечные шутки. Илие Пупэзэ играл, вкладывая всю душу в свою скрипку. Фриц что-то пел по-немецки. Сестры Швайкерт танцевали, то одна, то другая. Старый Лефтер все чаще и чаще хлопал глазами. Уставшая кукоана Мица, опустившись на стул, улыбалась как во сне.

Только сейчас Янку смог как следует рассмотреть Тудору. Она ему понравилась. Женщина она была живая, умная, не прочь была и поразвлечься. Подозвав ее поближе, он осыпал ее любезностями, наклоняясь над ней и вдыхая запах ее волос. Вино и женщины всегда поднимали ему настроение, взывали к жизни, которая не желала умирать, не хотела отступать ни перед чем.

Сквозь открытые окна вместе с утренней свежестью проникал и рассеянный свет. На улице стали постепенно вырисовываться дома, в саду из сплошного ночного мрака начали проступать отдельные деревья… Янку веселился без удержу. Вдруг он вскочил и воскликнул:

— Встать! Кто там спит? Все за мной!

Сбежав по главной лестнице, Янку пересек двор, направляясь к линейке Фрица. Гости робко последовали за ним.

— Садитесь! Чего стоите! Желаю продолжить праздник так, как мы это умеем! Ведь Амелика один раз выходит замуж!

Обняв Тудору, которая оказалась с ним рядом, за талию, Янку подхватил ее и посадил на линейку.

— Садись!

Остальные тоже полезли на линейку.

Паулина Цехи издалека заметила, что Янку собирается уезжать. Ее любовь к Янку, которого она не видела целый день, толкала ее к нему, а сердце, жаждавшее радости, повелевало следовать за гостями, намеревавшимися продолжить праздник где-то неведомо где. Тяжело переступая ногами, она рванулась к линейке.

Паулина оказалась у подножки в тот миг, когда Янку намеревался сесть на облучок и взяться за вожжи. Ухватившийся руками за линейку Янку преградил дорогу Паулине. Та, осторожно коснувшись его руки, посмотрела умоляющими глазами, словно хотела сказать: «Возьми меня!» Урматеку взглянул на нее.

— Брысь, уродина! — рявкнул он и, оттолкнув Паулину локтем, громко захохотал и, ступив ногой на колесо, вскочил на облучок, расправил вожжи и тронул лошадей.

Щелкнув бичом, счастливый Янку направил экипаж в сторону Хэрэстрэу встречать восход солнца на берегу озера.

Примечания

1

Цит. по кн.: История Румынии, 1918—1970. М., 1971, с. 225.

2

Пратер — публичный парк в Вене. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

3

Ион Брэтиану (1821—1891) — лидер румынской Национально-либеральной партии, глава кабинета министров в период 1876—1888 гг.

4

Киселев Павел Дмитриевич (1788—1872) — русский генерал и политический деятель, участник войны 1812 г. и русско-турецкой войны 1828—1829 гг. В 1829—1834 гг. — генерал-губернатор Дунайских княжеств. Его именем названа улица в Бухаресте — Шосяуа Киселефф.

5

Груша и ножик. Кувшин, вино и вода… (фр.)

6

Липскань — торговая улица в Бухаресте.

7

Имеется в виду объединение княжеств Молдавии и Валахии в единое государство Румынию, которое официально было объявлено в 1862 г.

8

Теллер — тарелка (нем.).

9

Кароль I (1839—1914) — немецкий князь Карл Гогенцоллерн-Зигмаринген, провозглашенный в 1866 г. господарем, а в 1881 г. королем Румынии.

10

Соркова — веточка с искусственными цветами, с которой ходят из дома в дом и поздравляют с рождеством или Новым годом. Поздравлять и колядовать, по румынским обычаям, ходят также с плужком и со звездой.

11

«Да здравствует король» — гимн королевской Румынии.

12

Элиаде-Рэдулеску Ион (1802—1872) — румынский писатель, просветитель, участник революции 1848 г.

13

Михай Эминеску (1850—1889) — поэт-романтик.

14

Фанариоты — греки, выходцы из квартала Фанар в Стамбуле.

15

Хангерли — семья фанариотов, из которой вышло два господаря — Константин в Валахии и Александру в Молдавии.

16

Восстание — подразумевается революция 1848 г. в Дунайских княжествах.

17

«Жунимя» («Молодежь») — сначала литературный кружок, потом и политическая группировка, занимавшая промежуточное между либералами и консерваторами положение. Основана в 1863 г. Титу Майореску (1840—1917), эстетиком, критиком и политическим деятелем.

18

В 1809 г. в Шенбруннском дворце был подписан договор, согласно которому Австрия делала территориальные уступки Франции и порывала отношения с Великобританией.

19

Строки из баллады Иона Элиаде-Рэдулеску «Збурэтор» («Крылатый змей»).

Content

Конец века в Бухаресте

«КОНЕЦ ВЕКА» — НАЧАЛО НОВОЙ ЭРЫ

КОНЕЦ ВЕКА В БУХАРЕСТЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Примечания