Адрес личного счастья

АДРЕС ЛИЧНОГО СЧАСТЬЯ

У Егорова слегка побаливала голова, когда он, проснувшись, хмуро осматривал гостиничный номер с остатками ужина и двумя грязными тарелками на столе. Он встал, кое-как размялся, привел себя в порядок, вымыл посуду и принялся без особой охоты за кефир, просто потому, что так надо: утром — кефир. Егоров не очень огорчался, что со вчерашними гостями пришлось так долго сидеть и выпить столько чашек крепкого кофе, компания состояла из людей внушительных и нужных. К ним он еще не раз обратится с просьбами. Хотя просьбы здесь и ни при чем. Если человек «не на месте», так никакими просьбами он не удержится, это и коню понятно. Просто тут сама по себе подобралась симпатичная компания, так что даже резкие производственные споры доставляли всем искреннее удовольствие, и, словом, что было, то было. Не в характере Егорова мурыжить в мозгах всякие мелочи. Мозгов не хватит.

Командировочный свой день Егоров решил начать с визита в проектный институт. Вопрос там пустяковый, как раз для начала и подойдет. А главные проблемы были в министерстве. Собственно, ради них он приехал, к ним и приступит, скажем, часов в двенадцать. Стало быть, сначала — в проектный институт, он тут неподалеку.

В троллейбусе Егоров еще раз бегло просмотрел типовой альбом резервуара и в штампе опять наткнулся на эту фамилию — Завьялов. Руководитель группы. Когда-то, еще в институте, был у них на потоке один Завьялов. Может, тот самый?.. Егоров его едва припоминал, учились они на разных факультетах, да и времени минуло — будь здоров! — одиннадцать лет. Да шут с ним, тот или не тот, какая разница. Вопрос сам по себе мелкий, стоит ли особенно ломать голову…

С тем Егоров и поднялся на третий этаж, направился сразу в отдел, решать все равно придется на месте.

…Когда Завьялова вызывали в «банку» (застекленная перегородка выкраивала руководству отдела в общем зале кабинет), он обычно сразу же намечал, что спросить у начальника, чтоб сбить его с предмета разговора и иметь при этом выигрыш в темпе. И сейчас, когда шел по коридору, был уже готов начать с Карловки. Там они проектировали клуб. Так вот, значит, — Карловка. А почему нет?.. Объект стоит в плане, сроки проходят, а заданий до сих пор не получили. Более того, по Карловке взяты соцобязательства! (Завьялов — профорг отдела.) Поэтому, занятый стратегией, Завьялов слишком уж агрессивно вскинул свою красивую голову и резко обернулся, чтоб узнать, кто это его окликнул. Но тут же оторопел — неужели Егоров?!. Глазам не верил.

— О! Николай… Федорович, кажется?.. — от растерянности он как-то слишком изумленно вскинул брови и вдруг неожиданно снисходительно проговорил: — Егоров?.. У нас?.. Какими судьбами?..

Егорова такое экспрессивное приветствие человека, которого он сам едва помнил, смутило и насторожило. Теперь и он уже, что ему совсем несвойственно, как-то потерянно и даже виновато развел руками:

— Да вот… приехал. Дела, понимаешь…

Но улыбнулся Егоров при этом так знакомо, что Завьялов почти физически ощутил невнятную боль. Он собственно еще не мог даже понять, в чем тут дело; ведь тоже видел Егорова впервые после студенческих лет, но похоже было, что в сию минуту он уже получил удар, который сгоряча не чувствуешь, кажется, что пустяки… Стараясь преодолеть свое острейшее смятение, Завьялов как-то судорожно передернул плечами и, нахмурив брови, заявил Егорову слишком категорически:

— Извини, меня руководство вызывает! Впрочем, я скоро освободиться должен. Подожди пока!

— Так это же по моему вопросу и вызывает! — поспешил остановить Егоров. — Идем, я тебе сам все расскажу!

— То есть как это «идем»? — Завьялова слегка покоробила бесцеремонность провинциального гостя. — Меня ведь вызывают!

Егоров добродушно улыбнулся, но теперь эта его улыбка вроде бы и не задела Завьялова…

— М-да! Строго тут у вас!

Завьялов почему-то обиделся:

— Что значит — у нас? Какой-то порядок везде должен быть!

В «банке» стоял галдеж, начальник отвечал сразу троим посетителям, и Завьялов, нервничая, покусывая верхнюю губу, дожидался, когда же до него дойдет очередь. А рядом пыхтел Егоров, и Завьялову казалось, что тот про себя посмеивается.

Наконец начальника куда-то сверхсрочно вызвали, он на ходу бросил Завьялову: «Да, да, займитесь с товарищем!» — и вообще исчез.

— Вот так всегда! — пояснил Завьялов Николаю.

Егоров невнятно поддакнул и хотел было сразу о деле, но собеседник остановил его широким гостеприимным жестом:

— Остынь! В кои веки встретились!.. Нам-то есть что вспомнить! — И тут он как-то слишком уж лукаво подмигнул Николаю, словно намекая на что-то очень интимное.

Егорова так это поразило, что в растерянности он даже не нашелся что ответить, его физиономия простодушно отражала полное недоумение. Завьялов подозрительно покосился на него и нейтрально предложил:

— Идем перекурим пока.

— Так ведь я некурящий, — напомнил Егоров. Но этот виноватый тон раздражал уже не только Завьялова, но и его самого. И Николай никак не мог понять, что его все время выбивает из колеи в этом разговоре, который никак не входит в устойчивое деловое русло.

Устроились в каком-то коридорном закоулке. Завьялов пустил длинную струю дыма и начальственно-снисходительно предложил:

— Ну давай! Что ты, где ты, как ты?.. Растолстел, я смотрю…

— Да все нормально… в тресте я…

— Постой! — требовательно перебил Завьялов. — Мне кто-то говорил, ты начальником участка был? Тебя что ж это, турнули?..

«Во! Допрос какой?» — добродушно хмыкнул Егоров, но ответил обстоятельно:

— Было дело. Только я уж и подзабыл, когда в старших прорабах числился! Лет восемь назад.

А Завьялов с удовольствием пустился в рассуждения:

— Ну, на производстве продвинуться — раз плюнуть! Не то что здесь, в конторе… Много инженеров мы наплодили, вот в чем беда! Ничего, не робей, брат! — Он радостно похлопал Николая по плечу. — Где наша не пропадала! Кому-то надо и на рядовых должностях повкалывать, так сказать. Верно?

— В общем, верно, — вяло согласился Егоров.

Он хотел было намекнуть, что пора бы и к делу приблизиться, но Завьялов скомандовал сам:

— Ну, давай! Что там у тебя за дело? Выкладывай! Или так! Идем я тебя раздену, а то ты уж весь взмок… Слушай, а где дубленку достал, а?.. Да и вообще вид у тебя такой, знаешь, ну… скажем, заместитель управляющего, это как минимум!

Он принялся разворачивать Егорова и досконально осматривать, словно тут же намерен был выяснить, по одежке ли тот протягивает ножки. Потом вздохнул, решительно направился к урне выбросить окурок и, возвратившись, энергично потянул Николая в зал, подсел к своему столу, словно к пианино.

— Вот здесь все у нас и происходит! Сотрудница уволилась, я временно эти два стола занимаю. Так вот, просторно…

— Виктор Васильевич… — к Завьялову подошла Таня Цветкова, техник из его группы. — Я хотела…

— Ну, занят же я, Танечка! Занят! Товарищ — приезжий, а я не Цезарь, я не умею делать все сразу: и то, и это, и пятое…

Егоров украдкой взглянул на часы, дело уже шло к десяти. В двенадцать надо быть в министерстве. Час на дорогу, в крайнем случае — минут пятнадцать, если на такси.

— Ну, говори, говори, что там у тебя за вопрос! А то я вижу, ты уже и на часы смотреть начал!

— Я к тебе по резервуару в Нагорном. Вот вы тут «привязали» типовой проект нам…

— Стоп! Стоп! Стоп! — перебил Завьялов, значительно приложил палец к губам и после паузы оглядел зал: — Девочки, нельзя ли потише? Галдеж как на базаре! — и почти без перехода объявил Егорову: — По этому вопросу полгода назад приезжал от вас товарищ. Мы все ему доступно рассказали. Он что, не понял нас?.. — Завьялов застыл с напряженной миной недоумения.

— Да приезжал, приезжал, — согласился Егоров. — Но дело все в том, что этот резервуар уже построен. Типовые панели мы заменили своими. Типовых-то нет, а наши лежат неликвидами. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ну вот. Теперь резервуар надо сдавать.

— Сдавайте, — согласно кивнул Завьялов, не скрывая, что работает под дурачка.

Егоров понял, что здесь он ничего уже не решит и придется идти к директору. Но даже если директор и прикажет согласовать, то Завьялов найдет сто причин утопить дело в формальных отписках, которые по существу своему будут неуязвимы. Николай вздохнул и пояснил терпеливо, спокойно, чтоб не раздразнить Завьялова упрямством:

— При сдаче от нас потребуют ваше согласие на замену панелей.

Завьялов сочувственно кивнул и длинно потянулся; морщась, стал массировать плечо.

— Ну так как?.. — все еще с надеждой спросил Егоров.

Завьялов развел руками и посмотрел на бывшего сокурсника умными, преданными глазами. И тот понял, что он сейчас скажет о товарище, которому все объясняли. Егоров потупился, заставляя себя промолчать. «Эмоции к черту! Эмоции к черту!» Наконец Завьялову стало его жалко, и он сделал одолжение, принялся перечислять монотонно и равнодушно:

— До того, как начать монтаж (пауза), вы должны были (пауза) представить проектные материалы. Решения. В части замены. Панелей типовых панелями вашими. — Тут он взглянул на Николая и добавил нормальным голосом: — Тогда бы мы это решение с вами согласовали, и вы бы с чистой совестью приступили к строительству. При сдаче — никаких хлопот! — Он поднял указательный палец и добавил: — Плюс дат, кви ин темпоре дат! — дважды дает тот, кто дает свое временно!

На Егорова латынь никакого впечатления не произвела. Он тускло произнес:

— Есть это решение. — Мягко подвинул к себе папку и достал листки, осторожно протянул Завьялову, чтоб не рассердить его. — Вот эскизы.

Тот бросил косой обиженный взгляд на чертежи и с каменным выражением уставился в окно, коротко бросив:

— Это не эскизы.

— А что же это? — искренне изумился Егоров.

— Это бумажки, — холодно пояснил Завьялов и добавил: — Бумажки, на которые я и смотреть не хочу.

— Почему?

— Потому! — Завьялов продолжал изучать окно.

— Ну а все-таки?.. — Егоров прикидывался тупым.

Завьялов прикрыл глаза, вздохнул и взглянул на партнера: может, тот просто издевается над ним? Но Егоров твердо глядел в пол. Завьялов сдался и положил ему руку на колено. — Старик… — он одним пальцем придвинул листок к себе, — это ведь все несерьезно! — Он еще раз взглянул на листок и с искренним участием пояснил: — Понимаешь… мне просто неохота вдаваться в сугубо технические детали… Ты только не обижайся… — Завьялов замялся, стараясь выразиться поделикатнее. — Это вопрос не твоего уровня.

Николай поднял глаза и удивился:

— То есть?

— Ну что «то есть»? — раздраженно повторил Завьялов. — Ты в тресте, да?

— Да.

— Ну так вот. Пусть приезжает ваш начальник технического отдела. Да тут, пожалуй, и главному инженеру треста не зазорно было бы к нам пожаловать.

Егоров усмехнулся и как-то неопределенно качнул головой.

— Что? Обиделся?. — Виктор снял руку с его колена и дружески, якобы в знак полного равенства, потрепал Егорова по плечу: как-никак однокашники! — Не надо, старик! Это лишнее. Дело есть дело, — повторил он егоровскую фразу, сам того не подозревая, и встал. — Извини, я сейчас. Ты тут поразмысли пока!

Завьялов подошел к Цветковой, склонился к листу, короткая складка прорезалась посредине лба.

— Танечка! Не рисуй красиво, прошу тебя! Твой лист не должен быть красивым. Это не натюрморт. Чертеж должен быть правильным. — Он взял со стола карандаш, поставил на монтажной схеме и на сечении три крючка. — Это все проверь. Неверно.

Таня вздохнула, кивнула хорошенькой головкой, меланхолически взглянула на Егорова, но, поскольку тот подбадривающе мигнул ей и усмехнулся, она скорчила ему рожицу.

Завьялов вернулся к Егорову, пригласил в коридор:

— Идем перекурим! У нас сейчас зарядка будет.

Егоров взглянул на часы, ужаснулся: уже одиннадцать, к делу фактически не приступали.

— Ну! Чего хмуришься? — полуобнял его Завьялов. — Я ведь тебе искренне… с открытой душой рассказал. Пусть ваш главный инженер приезжает — и все! Чего тебе на себя брать! Хороший подчиненный должен уметь заставить своего начальника поработать! Командировку мы тебе отметим, погуляй тут у нас, столицу посмотришь!

Егоров вздохнул, как-то бесцветно произнес:

— Так ведь я и есть главный инженер. Кому ж, как не мне, это все решать?..

Завьялов отвлекся, кого-то высматривал в глубине коридора, затем, спохватившись, переспросил:

— Что? Что?.. Ты что-то сказал?..

— Что сказал? — не понял Николай, и Завьялов, горячась, потребовал:

— Ну вот только что сказал… «главный инженер»! Что, главный инженер? Я прослушал.

— Так я ж и есть, говорю, главный инженер нашего треста «Промспецстрой», — повторил Егоров и опять взглянул на часы.

Виктор вдруг закашлялся, сильно покраснел, кое-как наконец продохнул и помотал головой. Потом крякнул, жалко улыбнулся:

— Жестоко… старик! Жестоко…

Дрожащая улыбка его тянула книзу левый уголок рта.

— Что… жестоко? — Егоров нахмурился и недоуменно отступил.

— Недозволенными приемами, старик, действуешь! — Завьялов вскинул голову и, не скрывая обиды, взглянул Николаю прямо в глаза… — Таким дураком ты меня сделал, дальше уж некуда… Правда, вот дубленка… — он снова криво усмехнулся, — по дубленке можно было б догадаться…

Недоумение не сходило с лица Егорова, Виктор раздраженно выговорил:

— Ну, брось, брось! Не делай вид, что не понимаешь! — И тут же хмыкнул: — Да, старик! Такие дела!.. Впрочем… — Завьялов испытующе-укоризненно смерил однокашника, — все закономерно. В наше время подножки — отличное средство! Так, чтоб брык — и с копыт твой соперник!..

— Ладно! Кончай! — хмуро прервал Николай. — Давай ближе к делу!

— О! — восхитился Завьялов. — Это уже голос не мальчика! Если бы ты так и начал, я бы сразу понял, с кем имею честь! А то ведь подъехал ко мне так… эдак — он изобразил ладонью лавирующее движение.

Лицо Егорова оставалось непроницаемым, Виктор вдруг обреченно взмахнул рукой:

— Ладно, не злись! Сам я виноват… как всегда!

Снова они подсели к столу Завьялова, Николай протянул ему эскизы, лист упал на пол. Завьялов хотел было наклониться, но Егоров опередил, и он язвительно усмехнулся.

— Мы роняем…. — многозначительно протянул, — чтобы поднять! Не так ли?..

— Да уж ты поднимешь, как же! — буркнул Егоров, доставая эскиз и кладя на стол.

— Итак! — Завьялов удивленно вскинул брови и отчеканил: — Почему мы не можем согласовать замену панелей? Нет расчетов — раз! Панели ваши другого сечения — это два! Стало быть, все узлы примыканий — другие. По высоте ваши панели — больше, а значит, объем резервуара увеличится, ну и как следствие — изменится отметка либо днища, либо верха, чудес не бывает, так ведь?…

— Нет, не так, — главный инженер слегка наклонил голову, взглянул исподлобья Завьялову прямо в глаза, так что тот опасливо отстранился и коротко пропел: «Тра-ля-ля!» — Мне, Завьялов, пора уходить… к сожалению! Но могу тебе пообещать только одно: ваш институт согласует мне панели!

— Ни-за-что! — с таким удовольствием протянул Виктор, что невольно рассмеялся и возбужденно потер руки. От ощущения своего торжества его даже залихорадило. — Ты, Егоров, конечно, большой человек, но в данном случае все зависит от человека маленького. От Завьялова. Ты пойми: начальству некогда, поэтому все здесь на месте решаем мы — такие вот серенькие руководители групп, коим несть числа. Мы — как комары. Один комар — можно стерпеть, а много — это… бедствие! — Он дурашливо выпучил глаза, и Егоров с трудом подавил в себе желание врезать ему по уху. Так, чтоб от души. Он сказал:

— Ты, парень, преувеличиваешь. Все будет нормально, панели согласую!

— Нет, Егоров! Можешь поверить: нас нельзя победить потому, что мы неуязвимы. Вам, производственникам, можно приказать сделать невозможное и вы сделаете… А нам, мыслителям на зарплату, — ни-за-что! Ибо за спиной у нас — инструкции, СНиПы, нормативы — а это стена! Вон, видишь?.. — Виктор указал на стену, где висели две громадные полки с книгами и справочниками. — Это все — слово закона. А глава первая от Иоанна так и начинается: «Вначале было Слово!» Понял? А далее знаешь что там написано?.. Не знаешь… Такие дела, Егоров. Для вас, производственников, закона нет, и лепите вы все как хотите, а потом приходите к нам, чтобы согласовать халтуру.

Егоров тяжело поднялся, медленно оделся и так, в задумчивости, застыл.

У него как-то неожиданно сник гнев, и так вдруг стало ему жаль этого Завьялова… до пронзительности. Эти его бегающие глаза, нервные улыбочки, неловкие жесты… «Черт его знает, как оно все оборачивается! Ведь сами же говорим всю дорогу о чуткости, а за делами чуть ли не звереем и начисто забываем, что человека-то щадить надо. Да для чего дела-то, если разобраться?.. Для человека же!.. Ну ладно, допустим, что не подпишет он мне резервуар… все равно ведь выкручусь! А Завьялов этот, может, потому как раз и стал таким затравленным, что каждый приходит к нему, вроде меня, и давит. Так не все ж могут выдержать, оно ясно. Ведь чуткость как раз в том и состоит, чтоб слабака защитить! И сила — она тогда сила, когда человек сам тянет, а не за чей-то счет живет».

Завьялов же, видя вконец расстроенное лицо Егорова, тоже как-то сразу смягчился. Он бережно провел рукой по воротнику дубленки и, желая перевести разговор в более спокойное русло, спросил:

— Канадская?

— Австрийская, — отмахнулся Егоров. — Да мне этот кожух сто лет не нужен был! Жена у кого-то купила. Приезжаю из командировки, а она мне: вот тебе подарок! Ну куда тут денешься?..

Виктор резко дернул плечом и раздраженно перебил:

— Да брось ты!..

Ему было просто противно смотреть на этого увальня, которого, казалось, сама природа именно таким и создала специально для издевки над Завьяловым.

А Егоров, чувствуя довольно смутно, что опять он как-то неладно зацепил Виктора, решил тут же чистосердечно загладить вину, а может, и просто поддержать его, миролюбиво предложил:

— Слушай, Завьялов! А приходи-ка ты ко мне сегодня в гости! Я в гостинице «Москва», номер четыреста шестнадцать. Кстати, как у тебя дома?.. Ты женат?

Николай добродушно улыбался, и Завьялов уже начал было подтаивать, но в ту же секунду в нем взметнулась боль, в предчувствии которой он был с Егоровым постоянно взвинчен и насторожен, а вот теперь, когда попробовал расслабиться, она хлестнула его, отчетливая, так что ни спрятаться, ни защититься: лицо его Светланки и лицо Егорова в этой проклятой улыбке абсолютно одинаковы. Виктор прикрыл глаза и прислонился к стене.

— Ты что, парень, а?.. — обеспокоенно тронул его Егоров за плечо. — Тебе скверно?

— Да, старик… — Завьялов не мог поднять глаза и взглянуть на Егорова, потому что теперь уж он только и будет искать черточки Светланки в его губах, подбородке… С трудом произнес: — Я ночь не спал, устал… Ты вот что… Ты уезжай… Я тебе согласую панели, не волнуйся.

В лице Николая промелькнула какая-то тень, то ли подозрение, то ли удивление, он озадаченно произнес:

— Я думал, у тебя с сердцем…

«Не надо паники! — придержал себя Виктор, и тут же его буквально пронзила простая мысль: — Да ведь Егоров-то ничего не знает! Ровно же ничегошеньки! Он и вопрос-то глупый задал: «Ты женат?»…

Завьялов разудало тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, и уже во все глаза рассматривал Николая.

— Ну так что? — развязно спросил он, снова испытывая чувство явной победы. А полное недоумение, так искренне отразившееся на лице Николая, только подхлестнуло его мысли. Ну какой же все-таки идиот этот Егоров! Он до сих пор не знает, что у Ларисы от него дочь. И что он, Завьялов, вот уже почти десять лет муж Ларисы и отец Светланки. Значит, Лариса так ничего ему и не сказала… Ну так она и не скажет, тут можно не волноваться, она — кремень. Особенно в таком деле. А они поженились, когда Егоров уже уехал… Ну да, все совпадает. И теперь, даже если Егоров случайно встретит Светланку на улице, они прекрасно разминутся и не узнают друг друга. Узнают — это в кино. В жизни такого не бывает. — Чтобы узнать, надо знать! Правда, Егоров? — опросил Виктор и нервно рассмеялся, чем окончательно сбил Николая с толку. Тут же мысленно объяснил ему: «Егоров! Ты — типичный производственник! Ты слишком обыкновенен и прямолинеен. Ты, например, даже представить себе не можешь, каким я стал комиком! Сколько лет мы не виделись? Много, да? Ну так вот! В твоей бесцветной жизни так все было легко, что ты просто не знаешь, как это можно превратиться в комика. И никогда не узнаешь! Все! Будь здоров, старик! В гости я к тебе не приду и панели не согласую! Ну, посуди сам: вы там халтурите, а мы — согласовывай! Нет, так не бывает!»

Завьялов ссутулился и быстро направился к лестнице, но неожиданно остановился и обернулся:

— Какой номер, говоришь, в «Москве?»

Егоров только плечами пожал, дивясь:

— Четыреста шестнадцать.

— Ну так жди меня. В семь. Ты там один?

— Один.

— Прекрасно! Жди в семь.

Разумеется, работать Завьялов уже не мог. Рассеянно перебирал листы ватмана, потом полез в стол и тут же забыл зачем. Все валилось из рук. «Может, отпроситься у начальника да уйти?..» Решил не отпрашиваться. На прошлой неделе он уже уходил так. Получится, что слишком часто. Он встал, вышел в коридор, закурил. Принялся вышагивать в своем закоулке.

Ларисе надо рассказать все. Сейчас же. Мол, так и так, приехал твой Егоров… А если… она уже знает об этом? И они просто сговорились? Чушь собачья! И резервуар, и панели — все подстроено? Так можно додуматься до чего угодно. А звонить нужно немедленно!

С этим Завьялов ринулся в зал, но телефон был занят. С кем-то опять болтала Цветкова. Виктор в изнеможении сел на свой стул, сцепив зубы, ждал, когда же освободится телефон, и слушал, как Таня азартно перечисляет (оказалось — маме!), что она уже купила и что еще надо купить, но она не знает, как это у нее получится, потому что в магазинах не сразу все найдешь, надо ходить, а времени нет, и Сонька, как назло, никак не сошьет ей платье, деньги и материал взяла давно, но пока что одни только обещания, наверное, даже не раскроила….

Завьялов тихо покачивался на своем стуле, держался за виски. «Боже мой, боже мой!»

Прошла ведь, по сути, вся, вся его жизнь! Все, что могло как-то быть, все уже промелькнуло, проехало мимо, промчалось и унеслось… осталось вот только то, что есть: эта контора, этот жалкий стол и вот эти люди, сирые, малые, одни и те же изо дня в день, со своими заботами, — «наверное, она даже не раскроила», — а он среди них, потому что куда же ему деваться, когда все вот так неумолимо и никак не иначе!

Стоп! Не раскисать. Изменить ничего нельзя, надо просто жить, и все. Если смотреть на солнце без защитных очков, можно ослепнуть, а понятнее от этого солнце не станет. Итак, спокойно, сквозь очки; у него, в общем-то, все нормально: работа, зарплата… Даже радость — Светланка! Ну и… Лариса… Почему «ну и»?.. Лариса… Жена. Все нормально. Был счастлив с ней, потом все утихомирилось, вошло в свою колею. Ну-да, ну-да, можно и так, конечно… Все нормально, все нормально, и если каждый день по сто раз повторять, что все нормально, и при этом не свихнуться, так оно и будет нормально… Будет?.. Да! Будет! За спиной — стена, отступать уже некуда. Не стена за спиной. Просто пустота, в которой так легко исчезнуть, свихнуться… А он нужен. Да! Светланке! Он даст ей все, чтоб она так бездарно не проиграла в этой жизни, как он. А как — он?.. Разве он в чем-то виноват?.. Да ни в чем! Это просто ерунда, когда говорят, что человек не может отказаться от своего прошлого! Может! И прекрасно может. Беда только вот… что это прошлое, как правило, начинается тогда, когда и человека-то еще нет. Ну какое, скажите, прошлое у двухлетнего дитяти?.. А что это за человек, которому отроду лет одиннадцать и как он определяет свое прошлое?.. Да стрелять ему из рогатки в это прошлое. Ну, а в тридцать, когда, казалось бы, уже что-то прояснилось с этим прошлым и можно было б отказаться от него в случае чего, тут и оказывается, что, в общем-то, и незачем, ибо все устремления во что-то такое воплотились (или не воплотились), и уже не ты катишь бочку на гору, а она сама тянет тебя вниз с каждым годом все сильнее, успевай только переставлять ноги.

Таня, чувствовалось, уже заканчивает свой разговор с мамой, она объясняла, почему не сможет прийти к ней в четверг, как тут выплыло сообщение, что маме звонил Павел, и Таня с новым азартом приказала не давать ему рабочий телефон ни под каким видом, она его ни видеть, ни слышать не желает, он ей абсолютно неинтересен, а то, что у нее с ним было, давно позабыто, вспоминать же об этом у нее нет никакого желания, тем более что ничего фактически и не было.

Разговору не предвиделось конца. Завьялов глаза открыл, повертел головой и подавил стон. Это все, что было в его силах. Остановить свои мысли он был не в состоянии.

Да! Да! Да! Он не может избавиться от своего прошлого, как бы ни отказывался от него. Оно в нем, оно просто глубинная часть его «я», оно… начавшееся уже тогда, когда он выполз из пеленок и стал различать нечто восхитительное, но еще неясное и неосознанное. Когда же до него стал доходить смысл происходящего, то самые ранние открытия принесли наслаждение. Во-первых, оказывается, что весь этот мир давно уже принадлежит ему; а во-вторых, он своим появлением на свет всех вокруг осчастливил, ибо кого бы он ни встретил, всякий был просто потрясен удачей видеть его — Завьялова-маленького. Ну, это, в общем-то, и понятно. Если даже взрослому человеку окружающие начнут внушать изо дня в день какие-то нехитрые, но приятные его самолюбию соображения, он их рано или поздно примет, а в конце концов и уверует в них, как в нечто очевидное. А если на этом искусственном фоне кто-то отдельный, вдруг окажется, не замечает очевидного, так он просто ненормальный. А тут дитя, которое еще вообще ничего не знает и едва-едва топает по роскошному ковру в громадной квартире, возбуждая изумленный ропот: «Ах, смотрите-смотрите: Завьялов-маленький! Смотрите, смотрите! Это же Завьялов! В нем все завьяловское! Нет, вы только посмотрите!» И это «смотрите-смотрите» изо дня в день, распространяющееся на двор, на улицу, на школу… Можно поверить? Завьялов-маленький в себя поверил. Он сразу же разделил всех взрослых на тех, кто знает, что он Завьялов, и на тех, кто не знает. Те, кто знает, были ему понятны, управлял ими он легко. Хуже было с теми, кто не знает. Они, в свою очередь, также разделялись на тех, кто, услышав фамилию Завьялов, сразу же превращались в «знающих», и на тех, которые с тупым удивлением задавали бездарный вопрос: «Ну и что?» Последних Завьялов научился холодно игнорировать. Но получалось это не всегда. И тогда он уединялся в каком-нибудь закоулке роскошной квартиры и жалел себя: маленький, бедненький мальчик… никто его не любит, никому он не нужен, такой редкий, такой маленький мальчик… Воображение до того ярко разыгрывалось в эти сладкие минуты, что он мог рыдать от несправедливости часами, испытывая наслаждение от новизны ощущений.

Но это «смотрите-смотрите» продолжалось всего двенадцать лет, а потом в один миг все рухнуло и исчезло навсегда. Завьялов-маленький вдруг оказался у своей тетки, где-то совсем в другом городе, огромном и неуютном, где, казалось, вообще никто никого не знает, а о Завьялове даже и не слышали, и мир превратился в сплошной кошмар, казавшийся сном; никак не покидало ожидание счастливого пробуждения. Некоторое время Завьялов холодно недоумевал, но мир и не думал меняться к лучшему.

В школе его очень единодушно возненавидели и в редкий день не били, но это уже потом, когда будни так затолкали его и затуркали, что он, катастрофически поглупевший от страха и боли, утратил все прежние ориентиры и ценности, а в тот первый свой день в новой школе он еще переступил порог незнакомого класса великим триумфатором, имея за спиной немало славных подвигов и побед. И к новенькому еще не успели присмотреться, как он уже поспешил с декларацией.

— Да я… — заявил он ребятам на переменке, — в той своей школе вообще никого не боялся! Меня все боялись!

Девочки, стоявшие у двери чуть поодаль, притихли и навострили ушки, ребята же как-то поникли, и только худой мальчишка в латаных штанах, который стоял как раз напротив Завьялова, вдруг громко высморкался, и все засмеялись. Завьялов же эту хамскую выходку конечно игнорировал, но поскольку внимание слушателей ускользало, он срывающимся голосом выкрикнул:

— Меня даже завуч боялся! Я с Прыщом выходил из класса — дверь ногой открывал, а он хоть бы что!

Да, Завьялов не врал, такой факт был, и Прыщиков, близкий друг Виктора, вскормленный его завтраками, мог бы все подтвердить. Но не было здесь ни Прыщикова, ни того завуча, стоял напротив Завьялова этот, в латаных штанах, которого, как вскоре узнает Виктор, звали Репой (от фамилии Репин), и готовил какую-то новую гадость. Завьялов презрительно отвернулся и был немедленно наказан: ему тут же метко влепили жеваной бумажкой прямо в щеку. От ярости не очень соображая, что делает, Завьялов мгновенно подскочил к Репе и толкнул его в грудь изо всех сил. Тот от неожиданности отлетел почти к самым дверям и растянулся как раз возле девочек. Но пока он поднимался, а Виктор с ужасом пытался представить масштабы содеянного, прозвенел звонок и подошла учительница географии.

— Опять Репин отличается? — спросила она противным голосом.

На следующей переменке весь класс уже знал новость: «После уроков стукалка. Репа с новеньким».

Приобретя первую популярность, Завьялов уже выслушивал чисто технические советы появившихся поклонников, хотя внутри у него обмирало все при одной только мысли о предстоящем. Секунданты сторон торопливо, деловито выясняли кошмарные подробности: «до первой крови» или «пока не ляжет», зловещий поток событий уже нес Завьялова прямо к катастрофе, и он притих, безвольно подчинялся всему, что говорили, а его уже вели в какой-то закоулок за пределами школьного двора, и наконец он увидел противника прямо перед собой, а выхода нет, потому что вокруг нетерпеливые зрители, жаждущие поединка.

Здесь надо отметить, что это была первая драка в жизни Завьялова, и он просто не представлял, что ему надо делать. Поэтому, когда Репа сплюнул сквозь зубы и стал подходить, он попятился, но публика вместо предупреждения за пассивность бесцеремонно пихнула Виктора навстречу Репе, и он ткнулся в него, и тот сразу влепил ему по шее. Было не больно, но страх перед возможной болью заставил Завьялова бестолково и бесцельно махать руками, а Репа тем временем хорошо дал ему по скуле. Зрители только-только вошли в азарт, как вдруг он проворно отскочил от Репы, стал ловить ртом воздух, хвататься за сердце и для убедительности сгибаться.

Репа растерянно оглядывался, а мнения зрителей оказались совершенно разными, и одни орали: «Дай ему еще! Еще! Притворяется!» — другие требовали прекратить, а третьи настаивали на новой «стукалке», которая может состояться, например, завтра.

Завьялов жалко прислонился к дереву, и смотреть на него было совершенно неинтересно, только два или три человека подошли к нему и время от времени спрашивали: «А что, ты больной вообще-то?..» В конце концов этими ленивыми вопросами они таки довели Виктора до исступления, он вдруг разрыдался и бросился на них с кулаками: «Да ведь я же Завьялов! Завьялов!» Они с хохотом разбежались, а он кидал им вслед камни, и это уже потом, когда они к его истерикам привыкнут, ему в ответ на «Я Завьялов! Завьялов!» будут наклеивать на голову липкую бумагу от мух или выливать чернила.

Кличку «придурок» он так и будет носить до десятого класса, несмотря на то что сломался он где-то через два месяца и публично покаялся перед всей школой. Он им всем так и сказал: «Да, вы правы. Я таки не Завьялов. Раньше я этого не понимал, а теперь вот, когда мне все разъяснили, наконец понял: я такой же, как вы все!» По наивности он полагал, что это так просто: сказал — и все. Он думал, что он один такой хитрый, а они все дураки. Он думал, что никто не заметит, как он, заявив, что он не Завьялов, внутри себя продолжает считать себя Завьяловым. И после этого формального покаяния с ним по-прежнему никто не хотел не то что водиться, за одной партой с ним никто не сидел. Считалось позорным. А тут еще беда — сплошные двойки. Бывшего круглого отличника оставили на второй год в шестом классе. Это оказалось и к лучшему, в новом классе ему уже не так доставалось, кое-чему Завьялов — не Завьялов научился. Пришли даже некоторые объективные сомнения. Ну, например, самое простое: Завьялов — это значит все сверх. Сверхсмелость, сверхмужество, сверхчестность… Стоп! Сверхчестность?.. А как же тогда Завьялов — не Завьялов?.. Значит, таки не Завьялов, раз не сверхчестность?.. Но эти частные сомнения все же не могли дать ему, повзрослевшему, устойчивое представление о своем месте в этом мире, а поэтому он продолжал истово верить, что наступит когда-то миг, что все они снова будут пресмыкаться перед ним, совершенно раздавленные, — и школьники, и учителя, и даже случайные прохожие, — а он только холодно посмотрит на них и отвернется. Не снизойдет. Старая привычка уединяться и давать простор фантазии укоренилась, потому что ему подолгу приходилось прятаться в школе, так как за дверями его частенько поджидали, чтоб «накостылять», «отметелить», устроить «темную».

Ладно. Много воды утекло с тех пор. Многое переменилось, перемололось… Теперь Виктор Васильевич — руководитель группы, сто восемьдесят рублей в месяц, совсем редко, по большим только праздникам доставляет душе своей горькую сладость — усмехается школьной улыбочкой: «Для вас всех не Завьялов, а для себя — Завьялов! Завьялов! Завьялов!» — за чем могло бы последовать откровенное выступление перед самой почтенной публикой — сотрудниками, которых уж он-то знает как облупленных. Не хуже, чем они его. Виктор Васильевич понимает, что ни к чему это все, — слава богу, не в шестом классе он, еще в том, по первому году… Разве что так, для нервной разрядки, пробует мысленно обратиться к коллегам:

«Так! Тихо! Сегодня я вам скажу все, что думаю!»

«Кто это? — спросят. — Какой-то незнакомый голос… Кто он?»

«Неважно, кто! Завьялов, долго объяснять! Да и не поймете! Так вот слушайте, вы все, те, кто рядом! Вы все… мелко и нудно прозябаете! В вас нет жизни!» — бросит он им.

Но ничего особенного не произойдет. Переглянутся, пожмут плечами, равнодушно спросят:

«Ну и что?»

«Ладно, тихо! — рявкнет Завьялов. — Я еще не все сказал! Я только начал! Все ваши мысли — только о тряпках, о быте! «Жигули» — это предел ваших дерзаний!»

«Ну и что? «Жигули», кстати, совсем неплохо! Это не какой-то там, извините, «Запорожец»!»

«Да тихо же! Я хочу сказать вам главное: человек живет лишь тогда, когда в его мире существует Искусство. Великое Искусство, о котором вы даже не подозреваете!»

А тут они ему, конечно, возразят:

«Почему это не подозреваем?.. Очень даже подозреваем. На прошлой неделе мы все уже взяли «Королеву Марго»!»

«Королеву Марго они взяли!.. Несчастные! Вы мните себя великими знатоками, перелистав «Королеву Марго»?»

«Да что вы привязались к этой «Королеве»? Сами не смогли достать, вот и злитесь! А у нас и «Лунный камень» есть, и уже четырнадцать «ЖЗЛ»! Интересно узнать, а сколько у вас?»

«У меня?» — нарочно смутился Завьялов.

«Да! Именно у вас! У вас!» — будут они наступать.

«Ну… я просто не считал… — Завьялов скажет это многозначительно и с достоинством. — И вообще… стоят у меня на полках какие-то книги… как-то полуслучайно приобретенные… Иногда я их беру в руки… Понимаете… я с ними живу…» — Он мечтательно посмотрит вдаль, поверх голов, недоступный…

«Не понимаем, — скажут они. — Книг может быть две, тринадцать, сорок семь; их что, так у вас много, что и посчитать невозможно?.. Ха-ха! Сомневаемся!»

«Видите ли…» — здесь Завьялов специально сделает паузу.

«Да видим, видим! С вами все ясно!»

«Ах, вот как!.. Впрочем… чему удивляться? — Он саркастически усмехнется. — Тем, кто гогочет и улюлюкает, всегда было все ясно: «Ату его! Он не такой, как мы!» Да, я не такой, как вы. «Я пришел из иного мира…» Ладно… все равно вы не знаете, откуда эта строчка… Для вас искусство существует тогда, когда вы сообщаете друг другу, что во второй серии она умирает».

«Не во второй, кстати, а в третьей».

«И вам покажется нелепым мое признание, что для меня Искусство… это когда я начинаю примерять перед зеркалом все маски мира и чувствовать, что «…весь я в чем-то норвежском, весь я в чем-то испанском»… Когда сам я поэт, скульптор, композитор, и будет знак высшего доверия к вам, когда я напою вам мелодию из «Тангейзера», предлагая общение… Не будет общения. Вы не знаете, кто такой Тангейзер. Вы уверены, что во второй серии она умирает».

«В третьей».

«Нет, во второй!»

«В третьей!»

«Ну вот видите. А Тангейзер, вы скажете, это композитор. Немецкий. Ну да, ну да! Я забыл, вы ведь великие знатоки. А настоящий знаток просто бы удивился: «Мелодия из «Тангейзера»?.. Но позвольте… Вагнера труднее всего ощутить именно в вокальной мелодии. Вагнер прежде всего в оркестре… В симфоническом звучании!» И настоящий знаток сразу бы увидел, как азартно заблестели у меня глаза, — а это… общение!»

«Ну и что? Чего вы орете?»

«Да, извините… Я действительно ору… А почему?.. Я очень хочу быть правильно понятым. Ведь вы, наверное, уже почувствовали: я не считаю себя лучше вас всех!»

«Вот-вот! Именно так и считаете: равных вам нет».

«Да нет же… я просто несчастнее всех!»

«А какая нам разница?»

«Ну как же вы не понимаете, что мое устремление к Искусству… просто от обреченности! В этой жизни я не смог ничего найти, потому что я такой, что все вы меня отталкиваете. А Искусство еще больше отрывает меня от вашей среды… Я ведь сам прекрасно сознаю, что выгляжу юродивым, и вы видите меня насквозь, но не хотите понять, что я только кажусь высокомерным, а на самом деле это идет от моей ранимости… незащищенности…»

«Вы Маяковский, да?..»

«Все знаете, все знаете… Наверное, не случайно я давно уже сдался, выдохся… словом, берите и делайте со мной что хотите!»

«Да зачем ты нам вообще нужен! Тоже выискался!.. «Королева Марго» ему не нравится! Ну и что? Да мало ли что кому нравится!»

Завьялов даже рассмеялся от удовольствия, что он так раскованно и блестяще отхлестал их всех… тех, кто изо дня в день рядом с ним… вынужденно (а не потому, что они его общества достойны), но тут же он понял, сколь бессмысленно это его удовольствие: ничего ведь не изменилось… ровным счетом ничего! И то, что он смоделировал их в своем мозгу такими болванами, а себя выставил гением, ничуть не умалило их и ни на миллиметр не возвысило его… И полная сокрушительного сарказма фразочка: «…Да мало ли что кому нравится!..» — почему-то вдруг полиняла, и, уже совсем померкшая, слегка видоизмененная, она сообщает самому Завьялову поразительно нехитрую истину: «Да мало ли кто кому не нравится!» Они (те, кто изо дня в день рядом с ним) не нравятся ему. Ну так, а он — не нравится им. Ну и что?

Ну и опять, и уж в который-то раз, Завьялов остро ощущает, как не хватает ему чего-то такого объективного (а он бы согласился и на субъективное!) и обязательно внешнего, видимого, то есть такого, чтоб уже и говорить ничего не надо было, а они бы сами его вдруг обнаружили и поразились: «Вот вам и Завьялов! А мы-то…» Но — увы! — ничего такого нет у него и в помине, и вот уже проходит с каждым таким безрадостным днем, даже можно сказать определеннее: прошла вся, вся его жизнь, а эти затяжные монологи… внутри себя и для себя… тут вообще вырисовывается издевательская картина, если присмотреться. Ведь получается так, будто сидит он на велосипеде, изо всех сил вращает педали, но колеса не несут его куда-то вдаль, как им положено, а вхолостую вращают ролики, на которых они специально так установлены. Велоэргонометр называется такой велосипед, и весь его смысл совсем не в том, чтоб ехать, а замерять, сколько истрачено сил. И вот он, Завьялов, очень напоминает в своих монологах человека, который, встав с такого велоэргонометра, вдруг заорал: «О-го-го! Посмотрите, где я!» А он нигде. Он на том же самом месте. Велоэргонометр — буквальная интерпретация пословицы «Где сядешь, там и слезешь».

«Ну так где же справедливость! Где она?..» — отчаянно и немо вопит Завьялов, а потом тихо, чуть не со всхлипом цитирует: «Все говорят: нет правды на земле… Но правды нет и выше!»

Господи, да откуда же это?.. Вот, пожалуйста! Всем известная строчка из классики, а я уже не помню, где это и что это! Эрудит!

Ладно. Неважно.

…Таня наконец положила трубку, заглянула за кульман к Завьялову:

— Виктор Васильевич, вы хотели позвонить? Так вот, пожалуйста! Я тут с мамой заболталась.

— А откуда это известно, что я хочу звонить?

— Ну-у… вы все время выглядывали, я думала — хотите позвонить…

Завьялов неопределенно дернул плечом и, выждав, стараясь не быть торопливым, направился к телефону. Снял трубку, принялся набирать номер Ларисы, отчего-то сбился, — наверно, слишком тщательно вертел диск, — принялся крутить снова.

Маргарита Ковалева не преминула прокомментировать:

— Лариске звонит! — так и сказала: «Лариске». Ласкательно.

Телефон был занят, Завьялов положил трубку.

— Занято! — громко, но будто самой себе сказала Маргарита, продолжая чертить.

Наконец Завьялов дозвонился, холодно проговорил:

— Попросите, пожалуйста, Синявскую!

— Лариса-а!.. Тебя! Муженек беспокоится! — раздалось в трубке.

И там все знают! Ну какое им до него дело! Какое?… А Лариса начнет сейчас перед ним выламываться. Ах, ах! Она главный специалист, она всегда занята и спешит, и зарплата у нее больше! Ну и что ж, что больше! Зато в искусстве дура дурой. Нахваталась по верхам, а в суждениях сплошное варварство. «Это мы уже проходили!» Ни загадок, ни тайн, «не боги горшки обжигают, и мы не лыком шиты» — вот все мировосприятие.

— Слушаю! — В голосе никакой теплоты. А ведь знает, что это он звонит.

— Лариса… — Завьялов спиной почувствовал, как вся комната слушает его. — В перерыве нам надо встретиться…

— А что уже случилось?..

Ну да: «уже»! Она уверена, что в этой жизни ей все известно.

— Н-ну… надо.

— Ты можешь внятно сказать?

— Н-нет. Потом. Когда встретимся.

— Купи сметаны и масла, — как всегда, безапелляционно.

С тихой ненавистью Завьялов произнес:

— Хорошо. Только спустись вниз. Я не хочу туда к тебе подниматься.

И тут же Завьялов услышал, как за спиной понимающе, на всю комнату, вздохнула Маргарита: «О-хо-хо! Жизнь…»

Когда Завьялов появился в вестибюле института, где работала Лариса, в условленном месте ее, конечно, не оказалось. Пришлось звонить от вахтера, а тот спросил: «По какому вопросу?» — и Завьялов что-то невнятно врал, ему было стыдно, что вот он пришел к жене, а она, такой занятой человек, вынуждена отвлекаться от дела, которому служит. И это чувство еще больше подавило Завьялова, когда она поспешно спустилась к нему со своим «Ну?».

Виктор вздохнул и твердо выговорил:

— Приехал твой Егоров.

Она вскинула голову, что-то живое и тревожное, такое знакомое Завьялову по тем давним временам их любви, промелькнуло в ее глазах, она грустно усмехнулась:

— Ну и что? — Она выдержала исследующий взгляд Завьялова, потом опустила глаза и сильно сжала руки, потому что так вдруг ясно вспомнился дурманный запах маслины и лавочка в институтском скверике… Сейчас уже скверика нет, там стоит новый корпус института… Словом, нет, нет, ничего нет и не может быть, кроме того, что есть: Светланка, ну и… Завьялов… — остальное отрублено навсегда… Насколько человек умеет утверждать, настолько же он обязан уметь отказываться. «Ах, нельзя быть резкой, надо быть гибкой…» — и сколько еще сотен таких вот напевных присказок можно придумать на каждый случай, но нельзя повторять ошибки. «Надо делать новые?..» — а это уже чисто завьяловский вопрос. О, Завьялов, Завьялов!.. Расплата ее и наказание. Но здесь уж — ни звука! То, что есть, как-то приемлемо и уже только поэтому — незыблемо. — Ну и что? — повторяет она вопрос уже наступательно, но Завьялов угадывает, что́ с ней творится, лениво и брезгливо кривятся его губы, он сообщает:

— Ну так я его видал…

…Странно у них получилось с Егоровым… Конечно, тогда она была молода, красива и глупа… глупа… вся жизнь ощущалась как некий непрерывный праздник, и восторг только менялся, был все время новым и новым… конца не предвиделось…

Егоров подошел к ней на первом же институтском вечере. Именно так все и было: только заиграл оркестр, подходит кто-то такой громадный, сильный и добрый… — Егоров, значит.

Разрешите?..

Потом встречались… но как-то неактивно… слишком всего много было вокруг: и впечатлений, и событий, просто некогда было сосредоточиться… а вот на пятом курсе, когда уже диплом писали, вот тогда и пришла та самая весна, и были цветущие маслины над той самой лавочкой, которой ныне нет… и тоже танцевали на вечере, но вдруг все оставили и пошли, пошли сквозь город и так далеко куда-то, что уже и окраины кончились, и ни души вокруг, и было не то что холодно, а как-то остро ознобно, а может, это просто серебристый свет полной луны так действовал на них, и поэтому слова будто вспыхивали внезапным счастливым восторгом: «Ты чувствуешь, да?» — «А ты?» — «Как хорошо, а?..» Они вышли к реке, и тут Егоров вдруг будто захмелел, подхватил ее на руки, легко так, словно и не весила она ничегошеньки, она только-то и обмерла от сладкого ужаса, прижалась к нему изо всех сил… Ну вот тогда, значит, все и было…

Потом она уже вскочила вдруг и принялась хохотать. Так вот, без всякой причины, как ненормальная. Егоров сперва глядел с недоумением, а потом тоже как расхохочется, будто приступ накатил на него, не может остановиться — и все!

И Лариса как закричит на него:

— А ты чего ржешь? Ты доволен, да?.. Все уже получил?

И тут вдруг накатили такие слезы, Егоров и смеяться перестал, а все не мог ее успокоить…

Счастливы они были тогда, что и говорить… И в смехе счастливы, и в слезах, потому что обозначали они тогда только одно — молодость! И только в молодости счастье бывает таким вот ясным и верным… и конечно же, как всякое в нашей жизни такое вот ослепительно ясное и ослепительно верное, оно было-то просто беспомощным все от той же молодости — молодости… от неопытности, от наивности. Да если бы их и предупредили: мол, дорожите-то счастьем своим, держите его двумя руками, ускользнет… — да они бы не поверили и расхохотались, снисходительно похлопали по плечу: «Не понимаете вы, что такое настоящее счастье!» И если б даже им привели вполне конкретные и убедительные примеры, все равно б не поверили: «Так то с другими случалось, а с нами не может, нет. Вы просто не знаете еще, как мы любим друг друга. Это у нас навсегда! Навсегда! Понимаете?.. Нет, вам, наверное, такого не дано понять никогда! У вас, видно, не было ничего такого. Ну что ж… Жаль! Не повезло вам — вот и все!»

И Лариса действительно так истово верила, что весь Егоров принадлежит единственно ей, и так это надежно, так незыблемо… Да что вообще на этом свете может быть прочнее счастья? Что?..

Но стоило Майке Левицкой сказать ей…

Да нет, не так… Майка подошла к ней в буфете, когда там было полно народу, и негодующе выговорила, стараясь, конечно, чтоб все слышали:

— Скажи своему Егорову, пусть лучше не пристает! Такой нахальный — прямо совести никакой нет!

Лариса оставила свой пирожок и кофе, встала и пошла в тот самый скверик, которого теперь уже нет. Сообщение Майки так поразило ее, что она просто растерялась и ничего уже вообще не понимала. То есть чисто умозрительно она могла себе представить, что у Егорова никакой, возможно, любви и нет и все происшедшее накануне легко объясняется двумя такими емкими словами — «просто так»… Но все равно, и у игры ведь есть свои правила! Она просто еще не представляла, как это может быть, что известный ей человек вдруг оказывается подлым ни с того ни с сего. Да если и причина есть, все равно нельзя быть подлым! Нельзя! Нельзя!

В этот день она в институте уже не появилась, ходила по знойному городу, и пыльные витрины отражали тусклое пятно ее лица. Она этому пятну объясняла: «Нельзя быть подлым! Нельзя! Нельзя!»

Егорова она стала тщательно избегать. И когда он являлся к ней домой, не выходила. И все же как-то он подкараулил ее в коридоре, она как раз вышла из деканата, и схватил за руку, благо никого вокруг не было.

— Так в чем дело? — закричал он на нее даже с какой-то яростью, возможно и отражающей какие-то его чувства, но Лариса уже не верила ни в какие чувства вообще и потому сурово произнесла:

— Отпусти руку. Мне больно.

Руку Егоров отпустил и оторопело проговорил:

— Да ты что!.. Ты соображаешь или нет? Это же конец!

Ах, дура она была, дура! Так ни слова больше и не сказала ему! А ведь Майке Левицкой только того и надо было. Она ведь совершенно определенно нацелилась на Егорова, без всяких там шуточек…

Ну, а тут и Завьялов подоспел в самую пору. Она как-то шла преспокойно домой, а он догоняет:

— Можно я рядом буду идти?

— Ну, пожалуйста…

— Так я буду что-нибудь говорить, ладно?..

И ведь хотелось, чтоб кто-то что-то говорил. Держать все в себе непросто… А Завьялов словно догадался обо всем:

— Я буду ерунду говорить, но ведь это и неважно, правда?

— Правда.

Ей жалко, что ли! Но это только казалось так. А если по правде, то гнать надо было Завьялова в три шеи, а за Егорова хвататься мертвой хваткой, по-бабьи: с криком, со слезами… Дура ведь была, что же поделаешь!.. А может, и не дура. Она, наверное, и сейчас не смогла бы так… по-бабьи. Это просто не дано ей, и все…

Ах, все сожглось, все развеялось! Теперь уж только воспоминания… А когда ничего в душе не осталось, так и вовсе просто: сегодня надо то-то и то-то. Все. А Завьялову — это и это. «Купи сметаны». Никаких «но». И расплата, конечно. На вопрос Завьялова: «Ты меня любишь?» — надо что-то отвечать. Но это уже никого не касается, что она ему отвечает.

А то, что ей говорил Завьялов, она прекрасно помнит и сейчас. Даже интонации удержались в памяти… Но почему?.. Он спросил:

— Я тебе о кактусах расскажу. Можно?

Она неизвестно почему закапризничала (а ведь действительно — какая ей разница, о чем он будет говорить?), но это было уже ее отступление. Вообще-то говоря, она просто не принимала Завьялова всерьез.

— Ну хорошо, — согласился он. — Не о кактусах. Расскажу об обезьянах.

— А о чем ты еще можешь рассказать?

— О чем хочешь!

Но ей просто лень было задумываться, она бросила ему:

— Да ладно, давай об обезьянах. Но учти: если будет неинтересно…

— Сам уйду! — испуганно поспешил он согласиться.

Опять он усыпил ее бдительность. Она не чувствовала его сопротивления и увязала, увязала… в этих идиотских обезьянах… Потом она спрашивала его: он что, специально готовился к этому разговору?..

Словом, он начал ей жужжать, жужжать… а она слушала и будто не слышала, а уж потом спохватилась:

— Постой! Откуда ты это все узнал? Или ты просто все выдумал?

— Ты собираешься сверить мой рассказ с первоисточником? Пожалуйста. Монографии Прибрама есть в библиотеке медицинского института!

— Да нет… не то… Просто я не понимаю, зачем ты все это рассказывал?

Он помолчал. Он теперь даже мог позволить себе снисходительно улыбаться.

— Ну все… Уходи!

Завьялов не уходил, чего-то ждал. И тогда она открыла ему:

— У меня будет ребенок.

Он как-то весь сжался, потом вымученно улыбнулся, кивнул:

— Хорошо. Если хочешь, это будет мой ребенок.

На выпускном вечере Егоров снова подошел к ней:

— Ну… хоть простимся…

Отвернулась. Не ответила.

А Завьялов все маячил где-то невдалеке и постоянно был на виду, ждал. И она сама подошла к нему, требовательно спросила:

— Так что?..

Он только развел руками:

— Ты же знаешь… я согласен на все…

Спустя пару месяцев все узнали, что Егоров женился на Майке Левицкой. Разошлись они через год.

…Лариса медленно поднимает голову, что-то в стороне рассматривает, кому-то кивает из сотрудников, наконец спрашивает у Завьялова совершенно спокойно:

— И как же он теперь выглядит?

— Да нормально… растолстел… А впрочем, если ты хочешь его увидеть, я возражать не буду.

Лариса в недоумении пожала плечами, неторопливо переспросила:

— И это все? Ради этого надо было так срочно встречаться?..

А Завьялову сразу стало легче от такой ее реакции, он нервно рассмеялся и поспешно выложил:

— Егоров твой и не подозревает, что мы с тобой…

Она оглянулась, потом передернула плечами, словно от холода:

— Что еще? Мне некогда!

— Ну как знаешь… Я вообще ничего могу не говорить!

Лариса повернулась и хотела было идти, он остановил:

— Подожди…

— Ну?

— Я серьезно спрашиваю: ты хочешь с ним увидеться?

Она опять хотела уйти, он задержал и быстро проговорил:

— Это Майка Левицкая все тогда подстроила. Она сказала Егорову, что ты с Соломиным…

— И ты думаешь, что сейчас это может иметь какое-то значение?..

Завьялов оторопело отступил, затем вдруг как-то нелепо всплеснул руками и обреченно выговорил:

— Ну никак я не привыкну… быть всегда идиотом! Я ведь ночами не спал — терзался от собственной подлости: не сказал ей, видите ли, всю правду!.. А она…

— Да, представь себе — у меня свои соображения на этот счет.

— Лариса, ты железный человек. Тебе бы контролером работать!

— Придем домой — поговорим.

Завьялов понуро поплелся к выходу, вышел на улицу и остановился посреди тротуара, мешая прохожим. Потом он медленно повернулся и бросился назад, взлетел на пятый этаж, запыхавшись и с трудом переводя дыхание, попросил какого-то парня вызвать из пятьсот восьмой комнаты Синявскую. А когда она вышла, умоляюще выговорил:

— Лариса… пожалуйста… Скажи, он знает, что мы с тобой… ну и… Светланка?..

Она прикоснулась к его руке, потом быстро оглянулась, не видит ли кто, и отвела его в какую-то комнату рядом с лифтом, заваленную рулонами чертежей. И только здесь произнесла:

— Виктор! Возьми себя в руки. Я ведь сказала, придем домой — поговорим.

— Но ты можешь к нему вернуться, учти! — Завьялов расправил плечи и презрительно добавил: — Если ты оставишь мне Светланку…

— Прекрати сейчас же! — Лариса в ярости дернула его шарф и отвернулась, обхватив себя за локти.

Завьялов поправил шарф, подошел к ней, тихо проговорил:

— Я не хочу, чтоб у нас было… как у всех… Понимаешь? Ты ведь единственная у меня… Ты все знаешь обо мне… даже больше… И поэтому… ты должна меня… Должна. Иначе… я просто не выдержу…

— Виктор!.. — Она потупилась и сказала уже мягче: — Не доводи себя до истерики. Сейчас я просто прошу тебя. Здесь — работа. Дома все обсудим.

— Понимаю, — он усмехнулся. — Ты обращаешься со мной как с больным. Ты снисходительна. — Завьялов взял жену за руку, наклонился, поцеловал запястье. — Ко мне все снисходительны. А ты… ты должна меня…

— Я тобой дорожу.

— Нет! — Виктор резко вскинул голову. — Я хочу, чтоб ты сказала, что любишь!.. Даже если это не так. Так — не так, никто не знает как! Как у всех — значит, норма. Я не хочу этого. Ты меня любишь — и все! Ну!

Лариса трудно произнесла:

— Я люблю тебя, потому что иначе ты не выдержишь.

— Нет! Просто: «Я люблю».

— Я люблю.

— И… — потребовал Завьялов, подставив щеку. А когда Лариса прикоснулась губами, он вдруг так сжал ее в объятиях, что она застонала, а он бормотал, словно не отдавая отчета своим словам: — Ради тебя живу! Ради тебя! Иначе… покончил бы с собой. Веришь? Я все время на какой-то последней грани!.. Каким-то чудом!..

— Все? — Лариса поправила прическу, затем достала платочек, стерла помаду, оставшуюся на его губах.

Завьялов, улыбаясь, хотел было прокомментировать, но промолчал. Вот точно так же она вытирает плиту на кухне. По-хозяйски.

— Я пошла.

Он кивнул, но тут же спросил:

— Можно, я задержусь сегодня?.. Ты проверишь уроки у Светланки?

Лариса резко спросила:

— Хочешь встретиться с Егоровым?.. Не надо!

— Надо. Мне это очень надо, только не спрашивай зачем!

С перерыва Завьялов опоздал, быстро разделся и попытался незаметно проскользнуть на свое место, но его перехватила Таня Цветкова:

— Виктор Васильевич! Звонили из бухгалтерии, просили, чтоб вы заплатили три рубля в кассу. У вас долг по командировке. Зарплату не выдадут, сказали.

Завьялов вытянул губы трубочкой, дурачась, и спросил:

— Загадать загадку?

Таня восторженно согласилась, чувствуя прекрасное настроение начальника, а Завьялов отчетливо и внятно, словно выдавая серьезное задание, проговорил с длинными паузами:

— Маленькое… зелененькое… и — не деньги.

Таня сосредоточенно соображала, наконец неуверенно спросила:

— Огурчик?..

— О-гур-чик! — передразнил Завьялов. — Сама ты огурчик! — И повторил: — Маленькое, зелененькое, и — не деньги.

— Н-не знаю, — сдалась Таня, и тогда Завьялов невозмутимо произнес:

— Три рубля.

Таня удивилась:

— Вы же сказали — «не деньги»!

Завьялов великодушно и широко развел руками, объясняя:

— Ну, Танечка!.. Разве в нашей жизни три рубля это деньги?.. Вот заплачу в бухгалтерию — и все. Нет их!

Таня рассмеялась, а Завьялов притворно строго одернул ее:

— Не смейся!

— Почему?

— Потому что ты приучишься смеяться на работе и потом у тебя будут неприятности: ты станешь смеяться в самых неподходящих местах. У меня один раз знаешь что было?.. — Завьялов опять вытянул губы трубочкой и продолжил: — Хоронили мы профессора…

Таня прыснула, а Завьялов укоризненно выговорил:

— Ну вот видишь: смеешься совершенно не к месту. Что смешного в том, что хоронили профессора?..

Таня покатывалась, а Виктор неодобрительно покачивал головой.

— Да, так вот. Идем мы за гробом с одним там пареньком, студентом из нашей группы, Колосов его фамилия. Ну и обстановка, сама понимаешь, скорбная, профессора жалко всем, а Колосов был всегда очень угрюмым и молчал. А тут вдруг он посмотрел на меня и ни с того ни с сего вдруг ляпает: «Не смейся!» Я и не думал смеяться, но теперь вдруг почувствовал, что меня буквально разрывает смех, а оттого, что нельзя смеяться, смех клокочет внутри и слезы текут. А уйти невозможно — мы с Колосовым венок несем за гробом. Я шатаюсь и плачу, на Колосова боюсь смотреть, потому что чувствую — венок в руках у меня дергается, это Колосов тоже от приступа страдает, не может венок в руках удержать. Ну, а через несколько шагов он говорит мне рыдающим голосом: «Перед своей смертью я у тебя три рубля займу, чтоб ты, мерзавец, на моих похоронах не смеялся!» Я, когда это услышал, у меня в глазах потемнело, я застонал и чувствую — на колени опускаюсь от приступа смеха. А рядом преподавательница английского языка шла. Наклоняется и спрашивает: «Вам плохо?» А я ничего ответить не могу, только слезы градом льются. Словом, как-то я венок ей всучил — и скорее в ближайшее парадное — высмеяться! Еле до дома добежал, так меня всего корчило. Ну, а потом я полдня икал после тех похорон, и грудь болела. Так что, смеяться на похоронах нельзя. Это неприлично.

Таня давно уже перестала смеяться и настороженно смотрела на Завьялова, не понимая. Виктор погрозил ей пальцем и направился к своему столу, затих и просидел остаток дня так вот неподвижно, уставившись в окно.

Таня подошла с журналом мод к Маргарите: она всегда с ней советовалась в трудных жизненных случаях, потому что производственный стаж Маргариты примерно был равен возрасту Тани. Она раскрыла журнал и спросила:

— Есть триста граммов красного мохера, так вот не знаю: это или это?.. — Таня ткнула пальчиком в картинку.

Маргарита слегка отставила журнал, посмотрела издали, затем исчерпывающе высказалась в пользу джемпера. Таня вздохнула, затем сообщила, что она тоже так думала, только сомневается, хватит ли триста граммов. Журнал она закрыла, поколебалась. Маргарита решительно ее подбодрила:

— Ну!

— Ты знаешь… — Таня наклонилась к самому уху Маргариты и прошептала: — Риточка, ты никому только не говори, но мне кажется, что наш Завьялов… — Таня покрутила пальцем у виска.

— Есть немножко, — без всякого интереса согласилась Маргарита и тотчас же принялась активно проставлять размеры на чертеже, тем самым показывая, что открытие Тани не является новостью номер один.

Таня отправилась к своему столу, несколько недоумевая, как же это так может быть, что нечто явное люди сознательно делают как бы тайным. Она решила, что этим соображением можно поделиться с Анатолием, когда они встретятся сегодня возле кинотеатра «Космос». Таня доверяла Анатолию, дело у них шло к свадьбе.

Когда Завьялов пришел в гостиницу, Егорова еще не было. Он появился минут через десять, еще издали увидел Завьялова, виновато развел руками:

— Ты уж извини, как ни старался, раньше не удалось освободиться — много дел!

Уставшим Егоров не выглядел, в глазах его Завьялов встретил словно бы нерастраченную энергию и веселый напор.

В номере Николай усадил гостя в кресло, включил телевизор и скрылся в ванной. Потом он ушел в буфет, принес коньяк, какую-то закуску, разложил все на столике; уверенно улыбаясь, пригласил:

— Кушать подано!

— Умеешь, умеешь… — вяло восхитился Завьялов. — Чувствуется в тебе такая хватка… житейская!

— Давай-ка мы выпьем, а? Знаешь, целый день мотался как черт! Присесть некогда было!

— Часто позволяешь? — криво усмехнулся Завьялов и кивнул на бутылку. Тут же задал второй вопрос: — Ты женат?..

Егоров выпил, поморщился. Завьялов только пригубил рюмку и отставил. И повторил:

— Так ты женат?.. Я слышал… с Майкой ты разошелся…

Что-то в интонации Завьялова Егорову не понравилось, он озадаченно взглянул на него, и тот сразу засуетился, схватил недопитую рюмку, лихо опрокинул и закашлялся.

— Вот видишь — от спешки все! — повинился Виктор. — Спешить нельзя! А я спешу.

Дожевывая, Егоров добродушно сообщил:

— «Если вы очень торопитесь, сядьте и подождите, пока спешка пройдет» — это все англичане так говорят. Там у себя. В Англии.

— Ага! — как-то сразу приободрился Завьялов и тут же возразил: — Но у приснопамятного Юлия Цезаря эта мысль выражена еще короче: «Фестина лентэ!» — «Торопитесь медленно!» Хотя, если разобраться, то твои англичане — они тоже… ничего. Железные люди, правда?.. Им бы всем контролерами работать.

— Контролерами нельзя, — категорически отверг Егоров. — Их все-таки шестьдесят миллионов. Представляешь, какой перерасход по зарплате! Да с нас головы снимут за разбазаривание фондов! А ты чего не пьешь, а?.. Рассчитываешь, что отвертишься у меня? Нет, брат! Панели ты мне согласуешь!

Завьялов снисходительно кивнул, иронически-неопределенно произнес:

— М-да-а… Посмотрим-посмотрим!

— А чего смотреть? Вот тебе эскизы — бери и ставь свою бюрократическую подпись! — Егоров вынул из папки бумаги, положил поближе к Завьялову.

— Ты мне вот что скажи, — протяжно проговорил Завьялов и отпил глоток из рюмки, — как ты живешь?.. — И тут же он придвинулся к Николаю, заглянул ему в самые зрачки. — У тебя дети есть?..

Егоров от неожиданности даже головой вздернул, но тут же усмехнулся:

— Растут, шалопаи! Одному пять, второму шесть… Ну… как живу?.. Нормально, — он улыбнулся. — Выдерживаю — значит, нормально! А вообще… я так понимаю, что легко жить можно только за чей-то счет.

— Ага! Расскажи мне, расскажи! О прибавочной стоимости, об эксплуатации…

— Да нет же! Ты просто не понял меня. Вот ехал я как-то в Москву и познакомился в поезде с одним… Мы с ним вдвоем в одном купе оказались. Молодой парень, модный, красивый… а деньгами сыплет — не то слово? Спрашиваю: мол, откуда столько-то? Говорит: «Артист я!» Я хмыкнул, а он уточняет: «Я артист… в своем деле!» И тут же предлагает, словно разыгрывая меня: «Проверь карманы, все цело?..» Ну, прямо скажем, восторга я не испытал от такого предложения, но посмотрел, документы, бумажник — все на месте. Спрашиваю напрямик: «Воруешь?» Молчит, усмехается. Потом наклонился к своему чемодану, меня слегка в сторону отодвинул и достал книгу, лег читать. Я хотел было выйти из купе, а он говорит: «Проверь карманы на всякий случай! Ну, мне все уже надоело, отвечаю, что не люблю назойливых, а карманы мои в порядке. Он настаивает. И тут я чувствую — нет бумажника. Левый внутренний карман какой-то легкий. Полез — точно! Исчез кошелек. Смотрю на него, а он смеется: «Вон, на столике твой бумажник. Под газетой». Спрашиваю: «А не боишься, что на первой станции сдам в милицию?» Отвечает вопросом: «А за что?.. Улик ведь нет!»

Егоров наполнил рюмки, Завьялов с ним чокнулся, выпил и скривился:

— Неинтересная история. Надуманная.

Николай пожал плечами:

— Говорю, как было. Но если неинтересно, пожалуйста, можем тему переменить.

Он произнес это равнодушно, без всякой обиды, но Завьялов потребовал продолжения. Его заинтересовало, чем же все кончилось.

— Кончилось тем, что предложил я ему покинуть купе, перейти куда-нибудь на свободное место. Он, конечно, лежит и посмеивается, а я тогда сам стал собираться, чтобы куда-то перейти. И тут парень этот встает, вежливо, но настойчиво говорит: «Вы не беспокойтесь, я не вор. Я артист оригинального жанра. Моя шутка неудачна, приношу свои извинения». Ну тут я посмотрел на него, и что тебе сказать: вроде приличный парень. Вообще-то психолог я никудышный, и ничего такого особенного мне моя интуиция не подсказала. Не понравилось только, что он, ну… какой-то лощеный, что ли… И суетливый. Руки так и бегают. Ну, думаю себе, артист так артист — им, наверное, и положено такими быть. Словом, завалился я спать, и так вдруг мне стыдно стало за свои подозрения, что я даже голову в подушку спрятал.

— И все? — Завьялов брезгливо усмехнулся, допил коньяк и взял кусочек сыру.

— Не все. Наутро я встаю, парня нет и бумажника нет. На столе выложены все мои квитанции и справки, которые там были, а к ним прикреплена записка: «Не люблю фраеров. Артист оригинального жанра». Вот такие дела.

Завьялов закурил, помолчал, наконец раздельно и презрительно произнес:

— Выдумал ты эту историю, Егоров. Причем так, знаешь… с претензией!

Николай вздохнул, безразлично произнес:

— Ну выдумал так выдумал. Шут с тобой! Давай рассказывай, как у тебя дела? Кого видел из наших? Я что-то в последнее время потерял всех из виду. Встречал как-то Павлова да еще этого… Соломина. Помнишь, в оркестре на трубе играл?

— А! Не хочу и вспоминать никого! Всех позабыл… Не хочу ничего говорить! — Завьялов вдруг вскочил, нервно заходил из угла в угол. — Слушай, Николай! Тесно мне здесь! Понимаешь?.. Задыхаюсь! Давай на улицу пойдем!

Егоров взглянул на часы, заколебался:

— Поздновато уже… Завтра мне к министру… Подготовиться надо!

Завьялов прикрыл лицо руками, потом уронил руки, бессильно произнес:

— Все! Не могу я… Пошел! Давай эскизы, я их с собой заберу. Чертежи твоих панелей есть?

— Есть, вот. — Николай оторопело следил за Виктором, не понимая, что с ним творится.

Завьялов сложил чертежи и бумаги, пристукнул ими по столу:

— Проанализируем, дадим решение. Можешь не волноваться.

— Я провожу тебя.

— Не надо, Егоров. Не надо. Все! — Завьялов постоял, еще раз пристукнул чертежами по столику и, решившись, выговорил: — Зря ты эту историю про вора-артиста рассказал. Зря!

Егоров пожал плечами и не нашелся что ответить. А Виктор горячо, с горькой обидой высказал:

— Не знаешь ты меня. Совсем не знаешь! — Глаза Завьялова так искренне выражали страдание, что Егоров в растерянности даже сел. А Виктор продолжал доказывать: — Не такой я! Понял! Не такой! И все!

— Да ты что, Виктор! Ненормальный?.. Я же просто рассказал то, что со мной действительно произошло! Да вообще… при чем тут ты?..

В глазах у Завьялова промелькнула недоверчивая надежда, но тут же он с подозрением взглянул на Егорова и зло выговорил:

— Я, Егоров, конечно, маленький человек, и ничего-то у меня больше и нет, вот разве что… достоинство! Я все-таки честный человек!

Егоров встал, развел, недоумевая, руками:

— Даю, Завьялов, честное слово, что ничего такого и в мыслях у меня не было!

Виктор ссутулился, молча направился к шкафу, достал пальто, надел и остановился, уронив руки. Николай подошел к нему, улыбаясь, протянул руку:

— Все бывает, парень! Где наша не пропадала!

— Ну да, ну да… — как-то потерянно произнес Завьялов, робко усмехнулся и, словно не веря, пожал Николаю руку. И тут же вдруг предложил: — Слушай, старик… давай выпьем…

— О! Это дело!

Егоров разлил коньяк в рюмки, лукаво подмигнул Завьялову и провозгласил:

— За благополучное согласование! Эти панели у меня в печенках, веришь? Не можем резервуар сдать! Ну, вперед! Все нормально!

Завьялов залпом выпил и с радостью почувствовал, как всколыхнулась у него в глубине вся его прежняя уверенность в себе, и уже с привычной насмешкой взглянул он на этого Егорова, озабоченного… чем?.. Господи, — панелями! Да что эти панели значат, в конце-то концов, когда вот она — жизнь, здесь же, за окном… Жи-и-знь!..

На поручень балкона сел голубь, принялся чистить перья, искоса поглядывая на Завьялова оранжевым глазом.

— Вот видишь, «птичка божия не знает ни заботы, ни труда»! А ты, Егоров: «панели, панели»… как попугай, которого ничему другому не обучили.

Николай добродушно усмехнулся: пьяный Завьялов был забавен.

— Таки не обучили! — иронически подтвердил он. — И то радость, что хоть эту премудрость познал!

— Че-ло-век… — протяжно выговаривал Завьялов с какой-то вдруг неожиданной ненавистью, — венец природы! Да вон, по поручню ходит венец природы! А ну, кыш-ш-ш! — Виктор подошел и стукнул по стеклу. Голубь вспорхнул. — А летает как, а?.. Само совершенство!

— Ты так сказал, будто на земле вас только двое: ты и голубь. И ты глубоко завидуешь, что он летает, а ты не умеешь; природа тебя обошла милостью незаслуженно, потому что ты лучше голубя. Человечнее. Да?..

Завьялов покосился на Николая, спросил:

— Уж не намекаешь ли ты на то, что я опять забыл о коллективе?.. — Он устало вздохнул и снова отвернулся к окну. — Примитивный ты все-таки, Егоров. Как тебя приучили в детстве стандартно мыслить: по прямой — так ты и пройдешь всю свою жизнь словно заведенный… Я, правда, тоже не далеко от тебя ушел… но я хоть пытаюсь что-то осознать… о чем-то догадаться…

— А что ж в этом плохого? Нормально жизнь прожить — это тоже, скажем, непростая задача. Ну, а насчет примитивности…

Николай замолчал, взглянул на Завьялова, взвешивая, не слишком ли он его зацепит, если скажет напрямик все, что думает. Человека-то щадить надо, верно?.. Хотя… дай такому Завьялову власть, уж он не пощадит! Но сейчас-то у него никакой власти. И поэтому его надо щадить. Ну-да, он такой же, как все, а щадить надо всех.

— Ну-ну! — подбодрил Виктор. — Что ж ты запнулся на самом интересном! Выскажись насчет примитивности! Скажи, например, что это я примитивный… все время забываю о коллективе… И вообще, не кажется ли тебе, что меня надо перевоспитывать, руки-ноги по-иному поставить, глаза направить, чтоб смотрел я как все… а?..

Егоров прошелся по номеру, тихо произнес:

— Мне тебя, Завьялов, честное слово, жаль… И рад бы помочь… так ума не приложу, каким же образом.

— А ты меня на стройку! На самый трудный участок! Чтоб я хлебнул там да среди рабочих побыл — мне бы это только на пользу пошло! Трудовое перевоспитание! Как, подойду?.. — Виктор дурашливо поднял руки и согнул, показывая мощь, но пошатнулся, Егоров едва успел подхватить его под локоть.

— Слушай, парень, ты захмелел, я вижу. Провожу-ка я тебя, наверное…

Завьялов снисходительно похлопал Николая по плечу:

— Да ты не дрейфь! Все в порядке. Давай твои чертежи, я тебе их завтра же согласую!

И он сделал великолепный приветственный жест, каким чемпион награждает своих поклонников.

Когда Завьялов ушел, Егоров распахнул окно и заказал междугородный разговор со своим управляющим. Он решил, что, если тот и теперь не согласится с его мнением, просто предупредит его, что завтра он на свой страх и риск будет говорить с министром о монтаже аммиачного цеха напрямик. Потом он открыл горячую воду в ванной, принялся тщательно мыть тарелки и рюмки, прикидывая наихудший вариант: министр откажется утверждать их предложение вести параллельный монтаж конструкций обоих цехов. Что тогда?

А Завьялов тем временем уже шел по центральному проспекту и с удовольствием ощущал, как его разбирает хмель. Он блаженно улыбался всем встречным, но от него шарахались, поскольку он во все горло распевал произвольные композиции на темы из «Тангейзера». Восторженное настроение все нарастало, и Завьялов уже присматривал себе, что бы такое выкинуть лихое, на удивление всем, но тут заметил телефон-автомат, принялся звонить, а услышав тревожное «алло!» Ларисы, победоносно заявил:

— Это я!

— Господи! Ты что, пьян?..

— Не волнуйся, все прекрасно! Поэтому, собственно, и звоню!

— Когда ты будешь?

— Я буду сейчас! Я буду сейчас! Ля-лям-ля-ля-аа! — распевал Завьялов.

Лариса резко повесила трубку. Тут же она отправилась на кухню ставить начищенную картошку на огонь.

— Это папочка звонил? — донесся из спальни голосок Светланы.

— Папочка, папочка! Спи уже! — приказала Лариса и возвратилась к письменному столу, где были разложены синьки маркировочных схем металлического покрытия главного корпуса в Громове.

Настроение у Ларисы было подавленное.

Комиссия Госстроя, проверявшая их институт, отметила в своем заключении, что металл применен в покрытии необоснованно.

С кухни донеслось шипение, закипела картошка.

Завьялов медленно повесил трубку, вышел из будки, глубоко вздохнул и тут же удивленно замер: что-то случилось у него в душе. И будто иначе застучало сердце оттого, что где-то в глубине трепыхнулось какое-то глупое детское счастье, а к горлу подступило теплое и щемящее предчувствие весны в феврале. «Боже, боже мой, да ведь ты, Завьялов, всего лишь биологическая частичка вот этой всей природы, но живешь ты будто в какой-то мгле, только потому, что веки твои всегда опущены и весь ты в себе, как в узкой глухой норе. Да распахни же душу, Завьялов! Раскрой глаза свои, ну! Это же просто!» Последние фразы он произнес совсем дурашливо, тем самым как бы возвращая себе неповторимость и единственность.

И он так изумленно рассматривал эту площадь, словно впервые обнаружил, сколько здесь огней, машин, людей… «Да кто же они, эти все люди? кто? Они же, смотри, вот, совсем рядом, и точно так же, как и ты, они, бывает, заняты собой, а потом вдруг мыслят обо всем человечестве и чем-то живут главным и снова хохочут, страдают — живут они, понимаешь, Завьялов, живут! Подожди… что-то уж и в самом деле слишком все просто… Неужели же все счастье человечества только-то в том, чтобы… Ну да! Вот просто идти и быть самим собой, не пыжиться, не изображать… — жить! Понимаешь?..» Теперь Завьялов наверняка и сам бы затруднился определить, иронически он говорит или всерьез.

И тут Завьялова так сильно потянуло к Ларисе, что ноги сами понесли его к дому, к надежности и к уюту, и он уже представлял, как войдет, как скажет. Стоп! Все к черту! Никаких предположений, никаких умопостроений! Жить! Понимаешь? Просто жить! Ах, как же хорошо это — просто жить, как живут все эти простые и железные люди!

— Та-там-та-та! — восторженно и торжественно, в полный голос, запел Завьялов увертюру к «Тангейзеру». и был он столь вдохновенен, что дай ему сейчас оркестр и волшебную палочку — он бы заново открыл Вагнера всему миру, яростно утверждая, что надо просто жить и быть самим собой, поскольку всякая заумь и сладкая жалость о чем-то навсегда утраченном… А может быть, и не открыл бы… Разве можно в этом мире что-то утверждать наверняка?..

Увертюра к «Тангейзеру» была неожиданно прервана возле пивного автомата, потому что прямо на Завьялова откуда-то выкатились два странных субъекта. Один из них был в грязном ватнике, а второй — в оранжевом клетчатом полупальто, испачканном мелом.

— Ну как? Ничо?.. — деловито-торопливо спрашивал ватник и суетливо поворачивался для обозрения, а партнер придирчиво осматривал его, а затем достал какой-то синий лоскут и стер у него с подбородка крошки, после чего сделал значительный вывод:

— Нормально! Можно идти!

Завьялов так пристально наблюдал за этой сценой, что на него наконец обратили внимание.

— Ну! Чего вылупился? — коротко бросил тот, который был в оранжево-клетчатом, но ватник сразу же остановил его:

— Что ты орешь на человека? Вот же привычка дурная — сразу орать! — При этом он суетливо вручил другу пустую бутылку, подошел к Завьялову и быстро тронул его за рукав в знак особого доверия: — Ты понимаешь, всего шесть копеек не хватает! — Он вздохнул, и его небритую щеку как-то странно потянуло вниз. — Надо к жене идти просить, а она ж такая зараза!..

Завьялов понимающе улыбнулся и полез в карман за кошельком. Ватник обрадованно хлопнул в ладошки:

— Вот это человек! Если человек, так он в любой должности человек!

— Так вы решили, что я в должности? — удивился Завьялов.

— А то не видно! Ха! Да я с первого взгляда человека вижу!

— Так я знаешь кто? — заинтриговал Завьялов. — Я всего лишь главный инженер треста. Да, трест «Промспецстрой». Такой вот трест.

— Ну! — восхищенно выдохнул ватник и победоносно взглянул на оранжево-клетчатого. — А я что говорил?

Завьялов по-царски одарил субъектов двадцатью копейками, но тут же резко осудил их слепое преклонение перед должностью, категорически заявив, что сама по себе должность ничего не стоит и главный инженер треста «Промспецстрой» — это просто… тьфу! Вагнер, например, был простым капельмейстером в Дрездене, а известен он всему миру. И совсем не тем, что занимал должность, а своими гениальными произведениями.

Субъекты слушали Завьялова с разинутыми ртами, и это так тронуло его, что он почувствовал едва ли не духовное родство с ними. Он даже усмехнулся и предложил:

— Хотите, я напою вам вступление к «Тангейзеру»?..

— Чего?.. — дефективно поразился оранжево-клетчатый, но ватник тут же отпихнул его и, полуобняв Завьялова, разрешил:

— Пой, друг! Пой!

Однако вдохновение у Завьялова уже пропало, и кроме того, он интуитивно уловил какую-то фальшь в действиях ватника. Он посмотрел на него с некоторым подозрением, так что тот даже обиделся:

— Ну я ж говорю: пой! Чего ты? А мы запросто послушаем! У меня один там есть Витька, так он тоже — когда выпьет, так обязательно поет. И еще как! Будь здоров!

— Нет, я не буду! — наотрез отказался Завьялов, как-то вдруг сразу увидев, что компания этих субъектов неискренна и вообще подозрительна. Но ватник цепко взял его за рукав:

— Слушай, друг! Ты ж мне так понравился, ну… не то слово! Дай рубль, а?..

Завьялов с раздражением дернул рукав и, не попрощавшись с неожиданными знакомыми, решительно направился к дому, безжалостно укоряя себя: «Нашел общество! Идиот! Им твой Вагнер нужен?..»

Лариса встретила его демонстративным молчанием. Она подчеркнуто пренебрежительно принялась накрывать на стол в кухне, упорно избегая его взгляда. Завьялов же стоял в дверях, скрестив на груди руки, и победоносно усмехался. Затем вымолвил:

— А я у тебя теперь… совсем другой!

Она хмуро нарезала хлеб, потом достала мясо из жаровни, грохнув крышкой, и полила еще горячую картошку пахучим соусом.

— Садись. — Она тут же хотела выйти из кухни, но Завьялов не отступал от дверей, и тогда она взглянула на него, холодно спросила: — Ты пьян?..

— Нисколько! Я просто заигрываю с тобой! Нельзя?..

Она вздохнула и устало повторила:

— Садись!

Завьялов протянул ей руку:

— Здравствуй! Ты — Лариса, я — Виктор, и поэтому мы спим с тобой в одной постели.

И тут она не то ударила его обеими руками в грудь, не то оттолкнула, но он только покачнулся и продолжал улыбаться, а Лариса резко крутнулась в ярости и отошла к окну, съежившись и обхватив себя за локти. Завьялов помедлил, потом подошел к ней, остановился и вдруг легко подхватил ее на руки, так что она только вскрикнула, не сообразив даже, что произошло, и принялась вырываться и колотить его, но тут же вдруг опустошенно почувствовала, что ничего ей с ним не сделать, а он прятался от нее, зарываясь губами в ее грудь; от этого она разревелась, и то ли от отчаяния, то ли от своего бессилия обхватила его за шею и трясла изо всех сил, что должно было обозначать ее негодование, а он торжественно нес ее в спальню и шептал ей идиотскую частушку в самое ухо:

Дура, дура, дура я!

Дура я проклятая!

У миленка их четыре,

А я дура пятая!

Глупее этого ничего невозможно было придумать, а это уже известно, что когда глупости слишком много, так человек не выдерживает. Он сдается.

И как раз в эту ночь приснился Завьялову диковинный сон.

Виделось ему, будто лежит он в теплой жидкой глине среди каких-то огромных и причудливых растений, не то трав, не то кустов, и было вокруг вроде бы темно, но уже хорошо различались мясистые стволы-стебли, густа обросшие зеленой шерстью, а совсем невдалеке, на фиолетово-черном бархате, мерцали крупные блекло-синие звезды. «От них-то и свет», — догадывался Завьялов и сладко, истомленно нежился — глина-желе была почти что горячей, а воздух приятно прохладным. Он хотел поостыть, шевельнулся и круто выгнул спину, как тут же и сообразил, что он, оказывается, крокодил. Это было так неожиданно и приятно, что он от восторга ляпнул хвостом по трясине и ощутил громадную свою силу. Удар взметнул чуть ли не тонну этой глины, а несколько мясистых кустов схлестнуло словно бичом, и они взлетели, а затем с оглушительным всплеском обрушились и исчезли в буруне-водовороте. От наслаждения Завьялов-крокодил замер, и будто бы он таял и растворялся в блаженстве. С оставшихся кустов звонко скапывала жидкая глина. И тут же прошло какое-то пугливое движение, в котором он с изумлением различил живых существ. Они были маленькие и мягкие. Завьялов с удовольствием и без всякого труда переловил их своей кошмарной пастью, просто забавляясь. Затем он пополз и наткнулся грудью-животом на какую-то твердь, но тут же новое замечательное открытие: у него бронированный панцирь, такой мощный, что даже твердь подалась. И во сне Завьялов догадался: «Это сон. Я сплю и знаю, что сплю. А это теплое блаженство — древнее биологическое ощущение безопасности».

Уже проснувшись, он вспоминал этот сон, улыбаясь и стараясь восстановить сладостное чувство, чтоб хоть как-то его продлить, но надо было уже вставать. Лариса торопясь готовила завтрак, а он должен был успеть отвезти Светланку в школу.

Ночью прошел обильный дождь, с деревьев еще капало. Светланка на одной ножке попрыгала к деревцу, а когда Завьялов подошел, она, балуясь, потрясла ветку и окатила водой. Это так его разозлило, что он неожиданно сильно и зло шлепнул дрянную девчонку, а она только вскрикнула, но не заплакала, а посмотрела на Завьялова пронзительно-синими от обиды егоровскими глазами. Он дернул Светлану за руку, побежали, чтоб успеть к автобусу, едва втиснулись. Но на работу Завьялов все равно опоздал, пришлось выслушать вежливый упрек начальника.

Из памяти не уходил взгляд Светланки. Ведь он впервые в жизни ударил дочь…

А сразу же после обеда Завьялова срочно вызвали к главному инженеру института, и тот потребовал немедленно отложить все дела и срочно заняться резервуаром в Нагорном. Оказывается, звонили из министерства и сказали, что этот вопрос контролирует сам Василий Петрович. То есть министр.

И пока Завьялов возвращался к себе в комнату, план его действий созрел окончательно. Он отпросился у начальника в связи со срочным заданием министерства и тут же отправился в институт к Ларисе.

Торопясь, он коротко изложил ей суть: строители самовольно заменили панели резервуара, надо расчетами доказать невозможность такой замены и добиться демонтажа.

— Ты же понимаешь, дело скандальное. Не дай бог резервуар потечет, все взвалят на проектировщиков и найдут, конечно, виновного — меня, стрелочника.

Лариса сосредоточенно перелистывала альбом, потом просмотрела чертежи замененных панелей, а Завьялов поспешно произнес:

— Ты сейчас, конечно, спросишь, почему это я пришел именно к тебе?

— А в самом деле, почему?

— Ну-у… понимаешь… слишком скользкое дело. Мне тут нужна абсолютная гарантия. А если я сам рассчитаю, так меня просто некому у нас проверить… На уровне такой надежности… я имею в виду. А вот если ты посчитаешь, так я тебя прекрасно проверю. Как-никак в два глаза поработаем, это уж будет наверняка.

— Но у тебя Маргарита есть в группе, — возразила Лариса. — Пусть она проверит.

— Да ты что! — Он даже руками всплеснул. — Я ей самые простые вещи с трудом доверяю и сам же десять раз потом проверяю! Она ж просто невнимательная. А тут такое дело… — И неуверенно добавил: — Я бы мог рассчитать и сам… ты бы только меня проверила…

Не глядя на него, она тихо ответила:

— Как ты рассчитываешь, я, слава богу, знаю… Лучше уж я сама. — Тут же спросила: — Исходных данных, естественно, нет?

— Все здесь, вот, пожалуйста.

— А геология? А вертикальная планировка? А технологические чертежи?

— Все будет! Достану!

Лариса продиктовала, какие нужны дополнительные материалы. Завьялов торопливо записывал. Наконец она задумчиво произнесла:

— Ну, а если окажется, что замена все-таки возможна?..

Виктор беспомощно развел руками:

— Тогда мне крышка.

Лариса скептически усмехнулась и вдруг взглянула ему прямо в глаза с каким-то острым интересом:

— Слушай, Завьялов! А с чего это вдруг ты стал таким принципиальным, а?.. Раньше за тобой такого не замечалось!

Виктор дрогнул только на миг, но тут же заныл:

— Так на нас же все давят! Кругом ведь одни начальники: министерство, директор, главный инженер… Они так дрожат за свои кресла, что вообще теряют голову! В министерстве чихнут, а у нас землетрясение! Из меня начальник отдела все потроха вынимает!

— Значит, такой ты специалист, коли так себя поставил! Ладно. Сколько времени дали?

— Ну-у… чем скорее…

Через две недели сияющий Завьялов, торжественно переступив порог кабинета главного инженера института, сдержанно и с достоинством доложил:

— В результате анализа и расчетов конструкций замена панелей резервуара в Нагорном оказалась невозможной. Самовольно установленные строителями панели необходимо демонтировать и установить типовые. Вот, пожалуйста, расчетные материалы, — он протянул главному инженеру переплетенный расчет, — а вот подготовленный ответ в адрес министерства, копия — в трест, строителям. Начальник отдела завизировал.

Главный инженер рассеянно смотрел на бумаги и что-то припоминал:

— Резервуар в Нагорном?.. Постойте, постойте… Какой-то разговор уже был… Впрочем, сейчас уточним. — Он снял трубку, долго дозванивался, наконец ему удалось кого-то в министерстве найти. — Валентин Павлович? Максимов беспокоит…

Обсуждались какие-то посторонние проблемы. Завьялов, усмиряя нетерпение, перелистывал расчет, настороженно ожидал, когда же пойдет речь о главном, и вот наконец этот вопрос:

— Валентин Павлович! Ты понимаешь, пару недель назад было личное указание Василия Петровича насчет панелей резервуара в Нагорном?.. То есть как опоздали?.. Тут, по-моему, наши специалисты оперативно поработали. А-а-а! Ну тогда, как говорится, вопросов нет. Так насчет фондов по Днепропетровску мы договорились, да? Ну, есть. Я подошлю к вам Федорова со всеми бумагами, вы нам эти шесть тысяч подпишите. Ну, всего наилучшего.

В отдел Завьялов возвратился как тень. Его подавленное состояние сразу бросилось всем в глаза, потому что он сидел за своим столом и отрешенно глядел в окно. Его старались не беспокоить. Мало ли что у человека случилось… Может, что-то личное…

«Все говорят: нет правды на земле… Но правды нет и выше», — навязчиво вертелась строчка в мозгу Завьялова, и тут же он вдруг вспомнил: да ведь это же Пушкин! Ну конечно! «Моцарт и Сальери». Этими-то словами начинается трагедия. И он, прикрыв глаза, припоминал содержание, иногда бормоча какие-то вспыхивающие в памяти строки, пока не дошел до конца, там, где в самом финале Сальери восклицает: «Но ужель он прав, и я не гений? Гений и злодейство две вещи несовместные».

«Ах, Пушкин, Пушкин! — снисходительно и горько произнес про себя Завьялов. — Поработал бы ты в нашем отделе да попробовал бы противопоставить себя коллективу!..»

Завьялов достал сигареты и пошел в свой закуток курить.

ТЯГОВОЕ ПЛЕЧО

Почетному железнодорожнику Мамакину Анатолию Дмитриевичу — моему отцу — посвящается.

Короткие отрывистые гудки пронизывали предрассветную тишину над тайгой резкой, внезапной тревогой.

На километры окрест, сквозь пади и буреломы, по гарям и топям нетронутой глухомани мчалось непрерывное и зловещее: ту! ту! ту!

Замирало зверье, чутко вылавливая в сером размытом сумраке запахи опасности; торопливо уносились подальше от неясной угрозы встревоженные птицы; выскакивали из теплых домов полуодетые люди — все знало здесь этот сигнал железнодорожной беды.

— Диспетчер! Диспетчер! Четный понесло! Четный несет! Диспетчер!

Диспетчер Егор Мазур грохнул трубку на рычаги. Выскочил навстречу гудкам, заорал дико, хрипло, себя не помня:

— Степка! Степка!

Поезд несся со страшного уклона, весь уже на виду, и был он не поезд, а громадный снаряд, не подчиняющийся воле людей.

«Ту! ту! ту!» — частые гудки — будто крики отчаяния, и у каждого ломило в висках от беспомощности: что же делать?..

Сделать никто уже не мог ничего.

Осталось только закрыть глаза, чтоб не видеть эти неестественные, остановившиеся красно-белые кольца раскаленных бандажей, стиснутые судорожной хваткой тормозных колодок. Узкие черные шлейфы дыма, зловещие, будто траурные ленты, серебрились бело-синими летучими вспышками и пунктирами искр. Огромный тупорылый паровоз «Декапод», словно оскалясь, несся с нарастающей скоростью и медленно двигал суставами дышл, вращая колеса в противоположную сторону, чтобы как-то сдержать инерцию груженого поезда в его гибельном скольжении с уклона.

Потрясти бы головой да опомниться от виденного… Проснуться! Но все наяву: ту! ту! ту! — все ближе, ближе с каждой секундой неминуемая катастрофа. Остается пятьсот метров до зияющего обрыва рельсовой нитки — только что сняли лопнувший рельс, — вот уже двести метров…

Кондукторы, а среди них и Егоров друг Степан Камельков, сбросив тулупы, в одних полушубках нараспашку, свесились с тормозных площадок, выбросили красные сигналы на вытянутых руках. Сцепив зубы, летят вместе с поездом к последнему рубежу. Рукоятки ручных тормозов затянуты до отказа — больше сделать невозможно.

Жутко грохочет состав. Последние секунды.

«Ту! ту! ту!» — все короче, конвульсивнее гудки.

Локомотив отбрасывает бессмысленную спичку шеста с красным прямоугольником — сигнал «стоп», и вот сейчас…

— Прыгайте! Прыгайте! — чей-то истошный крик.

Звонкий удар, а затем протяжный скрежет, как стон. Торчащими, изломанными костями вывертываются шпалы. Паровоз вздыбливается, словно огромное живое чудовище, на мгновение изгибается и рушится набок. Слетает с рельсов первый вагон, мгновенно на него наскакивает второй, третий… Хрустя, вминается железо в дерево, в землю; с визгом разметываются искореженные обломки, обрывки…

Перевернутый паровоз обваливается вниз с двадцатиметровой насыпи и, еще продолжая жить, двигает дышлами, как бы отталкивая локтями от себя гибель.

Последний глухой удар — и в наступившей вдруг тишине среди взгроможденных друг на друга вагонов раскачивается на дужке красный сигнал в чьей-то мгновенно и навсегда закоченевшей руке…

Степан Камельков,

кондуктор поезда № 868.

1902—1933.

1

— Понял? — дед Егор сосредоточенно смотрел на внука Михаила слегка подсиненными (у всех Мазуров такие) глазами.

Но тот лишь равнодушно «угумкал» в ответ — торопился доесть отбивную. Историю эту он слышал не однажды и потому знал прекрасно, что дед Егор и Степан Камельков вместе росли, вместе прошли гражданскую, чудом уцелели. И вот так, на глазах у деда, Степан погиб.

— Так я и говорю, — продолжал дед Егор, — смена стрелочного перевода — для дурака дело нехитрое. А умному все учесть надо. Так-то…

Михаил в ответ только вздохнул. Он раскаивался, что рассказал деду, какая ему предстоит работа. Теперь старый запилит.

А дед и в самом деле входил в назидательный раж:

— Вот ты ответь мне: какой порядок ограждения места работы на станциях сигналами остановки?..

Михаил, сдерживаясь, проговорил:

— Ты можешь успокоиться, дед? Все, что мне надо, я и без тебя знаю.

— Во-во! Таким вот, зеленым, которые все знают, транспорт только доверь! Дров наломаете — будь здоров!

Дед говорил незло и слово «транспорт» произносил с видимым удовольствием.

Во внуке Михаиле он, в общем-то, не сомневался. Парень толковый, рассудительный. Шустрый, правда, не в меру и понимает о себе слишком. Для таких вот как раз и нужна воспитательная строгость. Чтоб дисциплину соблюдали. Это же всем известно: на транспорте без дисциплины шагу не ступи! Шутка ли — движение на главном пути!

А какая, скажем, может быть дисциплина, если всю нынешнюю молодежь кругом разбаловали? Учиться — пожалуйста, государство тебе обеспечило институты. Одежда там, еда и прочее — родители стараются как получше. А вот ты, молодой, сам потрудись да хребет поломай как следует, узнай, что почем, а тогда уж самомнение свое имей! Ишь!

Раньше путеец десять лет костыли лупил и только после этого становился бригадиром. Да и то если голову на плечах имел. Первый человек на пути — бригадир! И как-то так складно получилось, что слов-то лишних не требовалось тратить. Только глазом бригадир поведет — а все делается! Потому что дисциплина была! Слов мудреных никто не знал, самомнения не было — все кругом неграмотные. Конечно же никто не спорит, грамота — дело большое. Можно сказать, великое наше государственное достижение. Только получается что? Тут и научная тебе организация труда, и новые методы, и разные новые теории, а простой дисциплины — нету!! Бригадир слово, а ему в ответ — десять! Да что о бригадире говорить! Вот мастер пути, к примеру. В прежние годы это такой-мудрец был, каких поискать! Приятель у деда Егора был мастер пути — светлая ему память — Федор Кузьмич Товкун. Уж такой профессор по путейским делам, что всем этим кандидатам нынешним у него учиться надо да учиться. Прежние инженеры из Петербурга к нему приезжали советоваться, как с пучинами бороться. А нынче куда ни плюнь — все инженер! Да вот он, перед ним сидит, Мишка, — туда же, инженер! Пять лет в институте повертелся, толком и не видно было, чтобы за книжкой сидел как следует. Перед самыми экзаменами ночь-другую почитает, и все; приходит — пятерку показывает. Да грош цена твоей пятерке, такой вот, ночной. А кончил институт — диплом ему, как водится! И должность его ожидает не дождется — дорожный мастер! Ма-астер! Пожалте на готовенькое, товарищ инженер! А почему бы, скажите, не взять да и не спросить как следует, по-старому, по-хорошему: а чему ты, сукин сын, научился за те пять лет, что государство тебя держало в заведении?

Вздыхает дед Егор. Понимает: совсем теперь другая жизнь пошла. Куда ему, старой перечнице!

Михаил встал, уж на ходу допил кофе, махнул деду:

— Я пошел! Уж как-нибудь разберусь!

— Вот-вот! Так оно и идет: как-нибудь! Раньше, бывало, стрелочный перевод менять — так вся станция знала. Все готовились. А теперь, оказывается, плевое дело! Как-нибудь!

Дед Егор передразнивает Михаила, но легче ему не становится. Ведь если по справедливости — так не сравнишь же скорости, локомотивы, рельсы и прочее с тем, что было в его время. Степка Камельков разбился на станции Белой в Сибири — тогда ни паровоз, ни ручные тормоза не сдержали на двадцатитысячном уклоне набранной составом инерционной скорости. А сейчас там скоростное движение по графику предусмотрено — и без крушений вроде бы обходятся!..

А Мишка, если уж по справедливости, так он ничего. С мозгами. Ветер другой раз в голове погуливает, да это пройдет; главное, что к транспорту он пригоден.

Встал дед Егор — ноги затекли у него. Заломило, заболело в культях над протезами. Остро так забилось что-то, какая-то жилка… Потом, когда постоял, опершись о стол, вроде полегчало и отпустило. Двинулся дед к плите, налил себе чаю.

Маленько сердился старик на свои ноги, но разговаривал с ними бережно: трудно им приходится, а стараются. Не отказывают окончательно. Ну вот и молодцы! Поползем теперь к буфету. Свой путь знаем. Спокойненько, без спешки, пока не сойдется вечером все семейство Мазуров.

С восьми ноль-ноль и до девятнадцати дед распоряжается в трех комнатах по своему усмотрению. Кое-как убирает, моет посуду, подметает, не особо торопясь, — порядок ведь должен быть…

Мазуры тут живут вчетвером. Он — дед Егор, личность так себе, пенсионер, можно сказать, все в прошлом. Потом — сын его, Анатолий Егорович. Этот — человек незавалящий. Начальник Узловского отделения дороги, не кто-нибудь. Хоть и молодой еще сравнительно, но считается перспективным руководителем. И дед Егор тоже думает, что быть Анатолию не кем иным, а начальником управления всей дороги. А это считай что генерал по железнодорожным меркам. И не потому дед так считает, что Анатолий его сын. Тут бери покрупнее: из самой сути нашей всей жизни следует такой вывод. А суть простая: можно сказать, сама жизнь и ставит человека на свое место… Невестке тоже, конечно, спасибо сказать надо. Создает она все условия Анатолию, чтоб только работал и не отвлекался там на домашние мелочи. И подгонять ее да подсказывать ей ничего не надо. Сама, значит, старается. И по работе успевает, товарным кассиром служит на станции — тоже ответственность как-никак. И что Михаил не болваном вырос, опять же ее заслуга.

Вздохнул дед тяжко, развернул «Правду»: что там? Передовица, значит: «Ради блага и счастья народа». И потянулась вроде сама собой от этого заголовка уже совсем новая нитка дедовых рассуждений, никому, собственно, и не предназначенных. Так вдруг все представилось, будто сверху он на жизнь посмотрел и будто впервые открыл: а главное-то — людей любить! Вот штука какая. Но ведь скажи это кому-нибудь, так и на смех поднимут. «Даешь, дед, — открытия на старости лет! Ну, любить людей, допустим! Ну и что? Само собой всем оно ясно и без тебя!» Так не в том же суть, что любить… «Любить, любить!» — срывается вдруг дед Егор со спокойного тона и будто кого-то передразнивает вслух. Всех людей перебирать надо как раз по такому признаку: который любит, у того по-настоящему душа за дело болит и к тому, конечно, сами все тянутся.

А другой же, бывает, и гробит себя на работе, и вроде готов за это дело три шкуры с себя снять, а смотрят на него как на дурачка, с усмешечкой. Потому что чувствуют: для себя голубчик старается.

Чай остыл. Не стал дед Егор новый наливать. Открыл буфет, достал мед, положил в чашку две ложки. Две ложки — в самый раз. Натощак. Потому и не умирает дед, что по утрам чай с медом пьет. Самое лучшее лекарство против смерти — мед. Не какая-нибудь там химия. Надо же, до чего додумались — икру черную искусственную делают! Глядишь, скоро и хлеб перестанут сеять, химический изобретут. Но тут уж деда Егора увольте! Не будет он химический жевать.

2

Анатолий Егорович Мазур подъезжал к переезду, когда шлагбаум уже опускался, но буквально под планку с противоположной стороны переезда успел проскочить «рафик» с надписью «Телевидение», резко затормозил рядом с газиком начальника отделения, а невысокий толстяк, с которым Мазур вчера только познакомился, помощник режиссера передачи, тут же выскочил из «рафика» и резво бросился к газику, крича еще издали:

— Анатолий Егорович! Анатолий Егорович! У нас все меняется! Так боялись, что не перехватим вас… вот спасибо товарищу Ушакову, он подсказал! — темпераментно кивнул толстяк в сторону неспешно подходившего помощника председателя Дорпрофсожа.

Тот обстоятельно, почти ритуально произнес, протягивая Мазуру руку:

— Рад вас приветствовать, Анатолий Егорович.

Но режиссер, не дав ему больше сказать ни слова, тут же продолжал торопливо объяснять:

— Вчера получено распоряжение давать передачу о Семаке значительно шире и проблемнее. Поэтому все теперь меняется. Задача стоит такая: на фоне, — он подчеркивает, — на фоне встречи машиниста-миллионера покажем весь передовой опыт Узловского отделения! И главным вообще становится ваше выступление! Вы понимаете? Вся передача пойдет в рубрике «Дела пятилетки», а кусок даже планируется в программу «Время». Все дела в сторону — и думайте! Нет, вы ответственность поняли?

— Понял, понял, — усмехнулся Мазур, а Ушаков осторожно, но настойчиво вмешался:

— Простите… э-э-э… Анатолий Егорович, вы меня к управлению не подбросите?..

Мазур открыл ему дверцу и скомандовал шоферу:

— Давай сначала к управлению, а потом на северную горку.

Толстяк еще раз озабоченно повторил:

— Так мы на вас надеемся! — И бегом помчался к «рафику», уже на ходу бросив: — Извините, тороплюсь!

Мазур рассеянно смотрел на приближающийся груженый состав, но тут же заметил и Клавдию, дочь Семака, она шла вдоль насыпи с ярким букетиком цветов. Поравнявшись с машиной Мазура, она кивнула ему, мимолетно улыбнулась.

— М-да… закрутилось… — столь многозначительно произнес Ушаков, почтительно наклонившись к переднему сиденью, что Мазур невольно откликнулся:

— Это вы о чем?

— Да вот… даже не знаю, как тут и объяснить…

Он замолчал, но Мазур безучастно продолжал смотреть на проплывающие перед его глазами вагоны, платформы, цистерны… лес, уголь, машины…

— Большие перемены у нас назревают, Анатолий Егорович…

Мазур молчал, и Ушаков, как-то нервно дрогнув, опять придвинулся к его сиденью, затем доверительно сообщил:

— Дело в том, что нашим дорогим Александром Викторовичем Ревенко не очень довольны в обкоме партии… Как начальником дороги, разумеется… На пенсию ему пора вообще-то… так вот на его замену уже была названа кандидатура…

Мазур только мельком взглянул в зеркальце заднего вида, но как раз и наткнулся там на испытывающие глаза Ушакова. Он отвел глаза, с явно иронической усмешкой поинтересовался:

— И кто же будет вместо Ревенко?

Шлагбаум открылся, шофер Мазура резко тронул с места. Качнувшись, Ушаков с усилием произнес:

— Вы… Анатолий Егорович!

— Ну-ну! — вырвалось от восторга у шофера, и, повернувшись к Мазуру, он тут же лукаво спросил: — А меня к себе возьмете, когда начальником дороги станете?..

Ему, правда, тут же пришлось сильно тормознуть, потому что впереди неожиданно выехал на дорогу самосвал.

— За дорогой смотри! — снисходительно укорил Мазур.

3

Встретив у переезда газик НОДа, Клавдия в глубокой задумчивости пересекла главные пути и шла теперь по междупутью на станции рядом с медленно движущимся составом: локомотив подавал его на горку.

— Э-эй, Клавдя! — раздалось где-то совсем рядом.

Она не сразу сообразила, откуда ее окликнули, подняла голову, затем обернулась, — оказалось, это Фимка Голец. Свесившись с тормозной площадки движущегося вагона, он дурашливо поинтересовался:

— Ты куда это… не спешишь, а?

Клавдия дернула плечом, довольно отчужденно произнесла:

— Я, кажется, просила тебя не называть меня Клавдя!..

— Ну вот еще… А мне, может, так нравится — Клавдя! А что? Нормально. Тебя подвезти? Давай помогу! — Фимка наклонился и потянулся к сумке, свешиваясь еще ниже, вагон теперь шел вровень с Клавдией. Но она решительно свернула в сторону:

— Сама как-нибудь справлюсь!

— Ишь ты какая — не такая!.. — сладостно-злобно протянул он, подтягиваясь на руках обратно на тормозную площадку. И уже вслед ей крикнул: — Фимка, конечно, тебе не подходит! Фимка — работяга, да?..

Клавдия издали взглянула на него и только передернула плечами в недоумении. Ничего даже не сказала.

Голец резко и упруго качнулся, опускаясь и подтягиваясь, шумно выдохнул и произнес, уже не рассчитывая, что Клавдия его услышит:

— Ох, погоди, стерва! Ты еще пожалеешь!

Вагон с Гольцом как раз поравнялся с бригадой работающих путейцев. Там, размахивая руками, Михаил Мазур звонко ругался с бригадиром.

4

Сергей Павлович Нырков скверно спал, встал с тяжелой головой, долго слонялся по комнатам в халате, не знал толком, чем заняться, а до начала рабочего дня оставалось еще целых полтора часа…

Он нехотя спустился на второй этаж, вынул из почтового ящика газеты, на ходу развернул, посмотрел заготовки. «Все рассусоливаем, уговариваем, разъясняем… А что разъяснять, когда и так все ясно: требовать надо! Жестко и внятно. По-хорошему ведь никто понимать не хочет! Сознательность не та. А начинать надо с элементарного: заставить каждого выполнять свои прямые обязанности — и все! Разве так работали раньше?.. Ночами из кабинетов не выходили. И ведь результаты какие были! Исторические! Эпоху, можно сказать, обгоняли! А сейчас?.. Молодежь одна чего стоит! Разболтались — дальше некуда!.. О-хо-хо! Куда идем? Куда катимся?..»

Глухое раздражение Сергея Павловича не унималось, а только росло и будто бы пульсировало в нем в поисках выхода. Но никакого такого выхода не находилось, потому что Нырков, вероятно, даже себе не признался бы в причине своего недовольства. Дело было даже не в том, что торжественная встреча состава Семака сразу пошла не так, как предполагалось. А все началось как раз с того момента, когда вдруг сюда влезло телевидение, и какая-то мелкая там сошка, всякие десятые помощники режиссеров телепередачи принялись отдавать команды так, что получалось, он — председатель Дорпрофсожа — будто бы уже никому не нужен и даже само его присутствие чуть ли не вообще бесполезно. Все это, оставалось в Сергее Павловиче невысказанным впрямую, а только выражалось общим вздохом: «Нет порядка. Нет. О-хо-хо!»

Скверное настроение начальника Янечка уловила, как только Сергей Павлович появился в приемной и, буркнув «драст…», прошел в свой кабинет председателя комитета профсоюза дороги, обдав секретаршу ароматом польского крема для бритья.

Янечка заглянула в кабинет, участливо спросила:

— Сергей Павлович, вам порошки?..

Председатель Дорпрофсожа медленно растирал виски и вместо ответа досадливо поморщился.

— Может, прилегли бы, Сергей Павлович? На вас прямо лица нет!

— Вот-вот! Мода пошла: чуть где кольнет — сразу на бюллетень! А кто работать будет?.. Ну что вы стоите, Яна Васильевна? Занимайтесь своими непосредственными делами!

Секретарша исчезла. Сергей Павлович тяжело встал, прошелся по кабинету и остановился возле застекленного шкафа с книгами. Несколько секунд он стоял неподвижно, бессмысленно глядя на тусклое пятно — отражение своего лица. Его, Сергея Павловича Ныркова, председателя профсоюза одной из крупнейших в Союзе дорог, лица. Вернувшись взглядом к свернутому набок еще в детстве носу, Сергей Павлович брезгливо поморщился и, пробормотав: «Ерунда какая-то…» — отодвинулся от шкафа. Нервы подводят. Нервы. А психические нагрузки растут…

Сергей Павлович прошелся по своему огромному кабинету, выпил воды. Невольно опять остановился у шкафа и медленно провел указательным пальцем по стеклу. Остался длинный след. Сергей Павлович вытер платком: палец, грузно упал в кресло и нажал на кнопку звонка.

Тотчас же в дверях возникла Яна Васильевна.

— Вам плохо, Сергей Павлович? — Она обеспокоенно подошла к Ныркову, потому что председатель Дорпрофсожа сидел с закрытыми глазами.

Не меняя позы, Нырков раздельно и отчетливо произнес:

— Узнайте фамилию, Яна Васильевна.

— Чью фамилию, Сергей Павлович?

— Дежурной.

— Какой дежурной, простите?

Нырков открыл глаза и коротко бросил:

— Вы меня стали плохо понимать, Яна Васильевна?

Секретарша растерянно потупилась, а Сергей Павлович проговорил, отделяя каждое слово паузой:

— Узнайте фамилию дежурной уборщицы. — Затем добавил уже примирительно: — Мне народ принимать, а в кабинете безобразие творится! — Он кивнул в сторону шкафа. — Пылища кругом!

Янечка ушла, но Сергей Павлович, будто что-то вспомнив вдруг, тут же снова вызвал ее и потребовал соединить с начальником дороги Ревенко.

5

Дорофей Семак переволновался в то утро — даже не ожидал, что предстоящий день так выбьет его из колеи. Конечно, это совсем не то волнение, какое бывает у двадцатилетнего мальчишки, которому доверили впервые вести локомотив, но пока Семак шел от дежурного по депо к цеху ремонта принимать тепловоз, мысли его как-то суматошно (что, в общем-то, ему было несвойственно) то возвращались к высоковольтной камере (не забыть просмотреть все контакты!), то перескакивали на дизель, где надо проверить топливные насосы и форсунки, редукторы, валы, главный генератор. И в то же время уж кто-кто, а он-то знал, что за пятнадцать — двадцать минут головоломные дефекты никак не выявишь, волей-неволей придется полагаться на ремонтников. Хуже нет, когда начинаешь гадать, что может случиться в поездке. А что не может?..

Было ведь такое в прошлом году, как раз в эту пору: сам главный механик с лучшей бригадой готовили локомотив под один очень ответственный поезд. Казалось, от всего застраховались — двоих машинистов-инструкторов посадили с локомотивной бригадой, так на тебе: на перегоне заклинило тяговый двигатель! Еле дотянули до станции с опозданием на два часа. На все депо позор пал…

— Василий, — обратился Семак к помощнику, молчаливо шагавшему рядом, — проверишь ходовую. Только смотри!

— Порядок будет, Дорофей Григорьевич! Привезем ваш «миллионный»!

— Почему это мой? Государственный! Себе, что ли, везу?

Как только подошли к тепловозу, сразу встретили корреспондента дорожной газеты. И рассказал бы ему Дорофей Григорьевич все, что надо, да времени было в обрез. Потому и отвечал он рассеянно, односложно: мол, так и есть, рейс у него сегодня особенный — везет он нынче «миллионный» километр; настроение нормальное, доведет состав как положено, если, конечно, не случится чего-нибудь непредвиденного. Какой по счету поезд? Этого он не знает, да и как это можно такую цифру сосчитать, если ездит он, слава богу, тридцать три года?!

…Выехали на контрольный пост. Дорофей Григорьевич вызвал по радио дежурного по парку, сообщил: «Машинист Семак, тепловоз номер девятьсот семьдесят четыре выехал на Узловую». Дежурный, как обычно, ответил: «Маршрут готов, механик может выезжать на шестой путь Московского парка и готовиться к отправлению. — И добавил: — Счастливого вам, Дорофей Григорьевич!» Эта реплика явно относилась к юбилейному рейсу, и сказана она была неслужебным голосом. Стало быть, и дежурный тоже в курсе.

Семак уже успокоился. Основные узлы вроде в порядке. Прицепились к составу, подсоединили тормозную магистраль, зарядили ее, проверили, получили справку. Пришел дежурный по парку, вручил разрешение на отправление и предупредил, что на главном пути работает дефектоскопная тележка.

Открыли зеленый, дал Семак сигнал, сдвинул рукоятку контроллера на первую позицию, тронулся мягко, пошел плавно, без рывков. Теперь бы первый перегон одолеть, а там уж состав станет совсем «своим». Тогда уж тепловоз, вагоны и он — машинист — как бы сольются в нечто единое.

— Василий, что там у тебя?

Помощник обернулся, подмигнул:

— Порядок, Дорофей Григорьевич! По поезду замечаний нет. Можно и закурить!

— Закурить! За сигналами смотри! — притворно нахмурился Семак: любил он все-таки Васю Огарева, мечтал сделать из него настоящего машиниста.

— Дорофей Григорьевич! Слышал я, к награде вас представляют! Не иначе обмывать придется!

— Пойди вторую секцию проверь! — все с той же притворной суровостью бросил машинист.

Помощник высунулся из окна:

— Проходной — зеленый!

— Вижу зеленый! — откликнулся Семак.

6

Сергей Павлович звонил начальнику Узловского отделения с неприятным ощущением — будто переступал через какое-то неодолимое препятствие. Голос его от этого звучал непривычно неуверенно, чудилось Ныркову, что слышится в его словах не обычная начальственная приветливость, а даже и заискивание… Ныркову было странно замечать за собой такое: все-таки за плечами и годы руководства, и чутье… Да и что такое, в конце концов, для него начальник отделения дороги, пусть и самого передового?..

— Анатолий Егорович?.. Нырков беспокоит. Ты не забыл — мы сегодня встречаем Семака?

— Не забыл, Сергей Павлович. Буду обязательно, — отрывисто бросил Мазур. И Нырков сразу же отметил эту его снисходительную нетерпеливость: так отвечают докучливому посетителю, который никак не может понять самых простых вещей.

— Так где мы встретимся? — преодолевая растущее раздражение, уточнил Сергей Павлович.

— М-да… где? — Мазур, казалось, специально сделал-заминку, чтобы подчеркнуть тем самым бессмысленность вопроса. — Да на перроне, наверное. Где же еще?..

Стараясь хоть как-то сбить Мазура с этого его полупрезрительного тона, Сергей Павлович развязно пошутил:

— Если вы потеряли друг друга, встречайтесь в центре ГУМа у фонтана!

Он услышал в трубке несколько голосов, — видимо, кто-то вошел в кабинет Мазура (как же, известный демократ — заходи кто хочешь в любой момент!).

— Оставь, — бросил кому-то Мазур и тут же добавил в трубку Ныркову: — Извините, это я не вам, Сергей Павлович! Суточный план на завтра принесли. Так что вы говорите?

— Я спрашиваю, как его к узлу подведут? Его там не угробят? Семака? Миллион все-таки, событие!

— Ну, за него-то волноваться нечего! Не подкачают движенцы!

Сергей Павлович доверительно предупредил:

— Смотри, парень, представители из обкома будут. Может, даже зав транспортным отделом Скляров приедет.

— У вас все, Сергей Павлович? — вежливо осведомился Мазур, и Нырков, помолчав, еще раз взвесив что-то, сказал:

— Слышал я, опять ты Кабанову очередной выговор Лепишь? Нехорошо. Старик все-таки ветеран, ты мальчишка по сравнению с ним…

— Сергей Павлович, а ведь тут дело посложнее… Мы еще раз собирались здесь, у меня, советовались, так вот, созревает предложение об увольнении Кабанова… И есть надежная кандидатура на замену. Буду писать докладную записку начальнику дороги.

— Спешишь, Анатолий Егорович! Спешишь! А ведь мы говорили на эту тему, если ты помнишь… И ты смотри! Заявляю определенно: моей санкции не будет! Больше того, у меня есть сведения, что это не первый случай, когда ты не считаешься с мнением профсоюза. Моя личная просьба для тебя, конечно, может ничего не значить, но игнорировать профсоюз я тебе не позволю, так и знай!

— Сергей Павлович! — взорвался Мазур. — Ведь он же не только ветеран, он еще и начальник локомотивного депо!

И Нырков тут же заговорил примирительно:

— Ну ладно, ладно… Не кипятись попусту. Есть у меня к тебе, Анатолий Егорович, один душевный разговор… Ну да это уже при встрече. Не телефонная, так сказать, беседа у нас должна состояться…

— Понял! — Мазур повесил трубку.

Сергей Павлович тоже положил трубку, даже вздохнул было с облегчением, но тут же с досадой спросил сам себя: «А что я, собственно, такую суету развожу? Как сопливый мальчишка. О чем мне с ним говорить-то?.. О том, что подрывая авторитет Кабанова ненужными придирками, подчеркивая его якобы безынициативность, Мазур подрывает тем самым авторитет не только самого Кабанова, но и мой, Ныркова? Вообще авторитет людей, занимающих по праву прежних заслуг высокие должности?.. Или о том, что он мне антипатичен и что меня пугает, как легко он движется вверх, не обращая внимания на то, помогает ему начальник дороги Ревенко или я сам, Сергей Павлович Нырков? Ну, это, допустим, бог с ним: не личными же симпатиями или антипатиями определяются отношения между командирами транспорта на столь ответственных должностях! Тут другой вопрос надо решить, по большому счету: а есть ли вообще в данной ситуации какие-то объективные причины? Случайно или не случайно Мазур идет в гору!»

Идет — ну и что?

А вот если «ну и что», тогда Ныркову надо уходить с его высокого поста и искать себе что-то другое. То есть искать дело, которое было бы ему по плечу, как однажды изволил выразиться Мазур по какому-то поводу.

Профсоюзного руководителя его ранга, когда непосредственно отвечаешь за интересы ста тысяч тружеников, сообщение «Мазур идет в гору» должно радовать только в одном-единственном случае: когда именно такой вот Мазур наиболее отвечает требованиям времени. Именно время его выдвигает и делает Мазуром, идущим в гору. Но так ли это на самом деле? И почему, если это так, Сергея Павловича, когда он думает о Мазуре, не оставляет ощущение собственной ненужности?

Допустим, состоится эта их встреча. Нырков протяжно так, добродушно спросит: «Ну, как наши дела?..» Что Мазур ему ответит? Да что-нибудь такое: «Все на уровне, Сергей Павлович!» Вроде бы ничего особенного, да?.. Так вот, ничего не «да». Потому что как пройти мимо этих ежедневных насмешечек в интонации, которые сразу же придают всему иной смысл: мол, мы-то, трудяги, работаем, и это у нас «все на уровне», а вот вы, Сергей Павлович, зачем тут? Что именно у вас «на уровне»?..

Безусловно, Узловское отделение само по себе существенно влияет на плановые показатели дороги уже потому только, что пятьдесят процентов всей работы магистрали падет на него. Это известно. Сергей Павлович тут же вспоминает почти поэтическую фразу, которую он постоянно вставляет во все свои доклады: «Станция Узловая — это громадная печень в сложном организме нашей дороги, без нее не обойтись при переработке самых насыщенных грузопотоков на важнейшем направлении: юг — север». И вот вопрос: соответствует ли Мазур столь ответственной должности?

Сергей Павлович просто из личного интереса ищет нужную папку со старыми бумагами — там, может быть, сохранился черновик характеристики на Мазура, которую когда-то затребовало министерство. Ага, вот! «Политически грамотен… морально устойчив…» Не то! Вот: «Начальником Узловского отделения Мазур работает с 19.. года. За три года своей деятельности в этой должности он проявил себя грамотным специалистом, умеющим сконцентрировать на конкретных участках все самое новое, что только появлялось в последнее время на транспорте. Внедрил ряд собственных рацпредложений. Пользуется авторитетом в коллективе. Инициативен…»

«Инициативен…» — повторяет вслух Сергей Павлович. Так ли это хорошо, как принято считать?

Как-то на одном банкете они сидели с Мазуром рядом, и как раз об инициативе произошел у них любопытный спор.

Сергей Павлович высказался примерно в том смысле, что инициатива, безусловно, важный компонент деятельности руководителя, но это все же не самоцель, а лишь подспорье в работе, и уже поэтому любая инициатива должна быть всесторонне и до конца продуманной, а если есть хоть десять процентов сомнений, лучше не надо никакой инициативы. Высокое стабильное качество — вот главный принцип сегодняшнего дня. Магистраль — не ипподром, а НОДы — начальники отделений дороги — не жокеи в полосатых картузах. Руководители не могут быть удачливыми или неудачливыми, для них другие существуют критерии: командир или не командир. Но при всем этом, конечно, не надо забывать, что инициатива, как указывают «сверху», нужна, инициатива важна; в какой-то мере она стихийна, и поэтому интересное начинание может в любой момент прийти как «сверху», так и «снизу». Причем инициатива «сверху» надежнее: она всегда продуманнее, обеспеченнее. А инициатива «снизу» очень часто скрывает личные, карьеристские устремления…

Ну, и так далее…

Мазур тогда рассмеялся и довольно круто ответил, что так красиво высказаться об инициативе, как Нырков, он не сумеет — просто потому, что ему не приходилось над этим задумываться. По его мнению, инициатива — это лишь сложившийся стиль работы и ничего более.

Сергею Павловичу почудилась в этих словах снисходительная издевка, и уже тогда (а это было почти год назад) он отметил, что, если Мазура хорошенько «завести», тот, глядишь, не удержится и брякнет напрямик: «Вы, Сергей Павлович, вообще не на своем месте. Пришло наше время — молодых, инициативных… Знаем, знаем мы цену этой так называемой инициативе. О себе думаете, не о тысячах и тысячах трудящихся!..»

Ну вот, это уже какая-то ясность…

Нырков встал, прошелся по кабинету, постоял, опускаясь с носка на пятку, у шкафа и сообщил сам себе:

— Не Мазуру нужна сегодняшняя беседа. Мне!

И тут же мысли его легко определились: «Поговорим, а там пусть сам Мазур и решает, на своем месте он или нет. Быть ему передовым НОДом или нет. Мне оказано высокое доверие, в конце концов. И всегда я, Нырков, был на своем месте. А если Мазур не в состоянии усвоить столь простую мысль…»

Сергей Павлович вызвал Янечку, попросил разыскать Мазура. Пусть все будет как будет. У кого-то из великих философов это было основой мировоззрения. У Швейка, что ли?

Заглянул Ушаков.

— Сергей Павлович, можно?

Нырков долго смотрел на него, словно не узнавая, барабанил пальцами по столу и вдруг радостно оживился:

— Вспомнил: «Ничто не может быть иначе, чем оно есть!»

— Как вы сказали? — переспросил Ушаков и, показывая, что весь внимание, даже склонил голову набок.

— Это не я сказал. Это Поль Гольбах так выразился двести лет тому назад.

Ушаков вежливо кивнул, как бы соглашаясь, и озабоченно проговорил:

— Сергей Павлович… есть такие сведения… вы только поймите меня правильно…

— Пойму, пойму!

— Ну так вот… есть такие сведения, что Александром Викторовичем Ревенко очень недовольны… наверху. Ну и… там хотят в ближайшее время его сместить, а на его место, значит, предполагают Мазура… Или вас…

«Или вас» Ушаков произнес с заминкой, потому что добавил к тем сведениям, которыми располагал, от себя. Однако по простоте душевной он, как не раз уже бывало, попал в самое больное место души Сергея Павловича.

С трудом удерживаясь, чтоб не сказать Ушакову: «Вон отсюда, идиот!» — Нырков ударил рукой о край стола, так что даже заныли пальцы, и, сразу же внутренне успокоившись, медленно и зловеще проговорил:

— И вы… Ушаков… сочли естественным разносить эти сплетни по всему управлению и доводить их до моего сведения?!

— Так вы сами же сказали, что поймете меня правильно!..

Сергей Павлович отвернулся к окну и вздохнул. «Проходят века, а человечество, по сути, все то же. Всегда были и глупые, ничтожные ушаковы, и кошмарные монстры ревенки, с которыми все-таки можно работать, и такие вот карьеристы мазуры… Ну ладно».

— Идите, Ушаков, идите! — Сергей Павлович неопределенно качнул рукой. — Вы же видите, я занят.

Заглянула Янечка и сообщила: Мазур на северной горке, что ему передать?

— Передайте, что я сейчас там буду. Пусть дождется меня.

Сергей Павлович вышел из управления и даже остановился, так его ударило по глазам солнце. Он улыбнулся и расправил плечи. «Вот, значит, такая ослепительная осень… Еще одна в жизни…» И странное вдруг колыхнулось в нем ощущение, совсем детское и озорное: «Бросить бы все к черту!.. Идти в никуда под этим бы солнцем… бесцельно, безответственно… Никого не подталкивая, не заставляя что-то делать, а думать только о себе, только о себе…»

На «горке» два локомотива формировали длиннющий грузовой состав. Тут Нырков и увидел Мазура. Его неприятно задела непринужденная поза НОДа. Тот легкомысленно сидел на тонкой досочке, положенной на два кирпича, в распахнутом пальто, а небрежно брошенная фуражка с кокардой лежала на крылечке стрелочной будки. Он что-то чертил веткой на земле и разгоряченно объяснял составителям:

— …И ваша ежедневная выработка, таким образом, прямо влияет на величину доходов отделения. А вот те три дома как раз на эти деньги построены. И ты, Голец, — он веткой указал на коренастого молодого составителя, — если будешь работать без брака, на следующее лето вселишься в четвертый дом, вот туда, где сейчас деревья, видишь?..

— Так это ж дожить еще надо до лета… — протянул Голец.

Мазур поднялся, кто-то принялся отряхивать ему пальто, он отмахнулся и направился к Ныркову, объясняя:

— Экспромтом проводим воспитательную работу!

— Лихо, лихо! — вроде бы одобрил Сергей Павлович, пожимая руку Мазуру. — Был бы только конкретный результат… Разговаривать сейчас много мастеров развелось, не находишь?..

Распрощались с рабочими, медленно направились к вокзалу. Нырков мечтательно проговорил:

— Вот бы на рыбалку смотаться, а? Веришь, два года не могу вырваться! Все работа, работа…

Анатолий Егорович пожал плечами:

— К сожалению… я вам не партнер!

— Ну так зря — вот и все, что я тебе скажу! Рыбалка — первое лечение для нервной системы! Как у тебя с нервами-то?..

Мазур рассмеялся и беспомощно развел руками:

— Даже не знаю, честное слово!

— Значит, пока нормально. Иначе б уже знал, можешь не сомневаться!

Они пересекли пути, вышли к скверу возле клуба железнодорожников.

— Давай-ка присядем, а?.. — предложил Сергей Павлович и направился к лавочке. — А то мы все по кабинетам разговоры ведем, по кабинетам… А оно, бывает, в кабинете и не скажешь того, что на свежем-то воздухе… Тут тебе солнышко, желтые листики летают… вроде ты и не на работе!..

Мазур хмыкнул и весело согласился:

— А и верно! Я вот как-то уже отвык смотреть… на листики или там на тучки!

— Во-во! А я о чем? Отрываемся мы от матери-природы, думаем, что сами с усами, а потом — брык с инфарктом, и… будь здоров! Однако погрузи тебя в эту идиллию сплошной природы этак месяца на три, небось взвоешь — обратно запросишься!

— Запрошусь! Это уж точно! — вздохнул Мазур, снял фуражку и принялся рукавом оттирать какое-то пятнышко. Лицо его приобрело странное выражение детской наивности, и Нырков про себя удивился: «Вот увидел бы где-нибудь случайно простецкую физиономию и никогда бы не предположил, что такой сможет командовать тысячами людей на транспорте!»

Мазур усердно занимался фуражкой и не замечал пристального взгляда Сергея Павловича, а тот не таясь рассматривал лицо узловского НОДа, отмечая отстраненно и холодно морщины вокруг его сухого рта, нездоровый цвет лица. Наконец вздохнул:

— Мало мы, Анатолий, знаем друг друга… Так вот, по работе встречаемся в основном, по работе… А душа — душа закрыта. И вот спроси меня сейчас: «Чем Мазур занимается в свободное время…» — так, ей-богу, не буду и знать, что же ответить.

Анатолий Егорович рассмеялся:

— А я сам не знаю чем! У меня его и нет, этого свободного времени! Даже удивлялся, когда в газетах вдруг начали изучать проблему: чем занять свободное время? Умудряются же люди находить «злободневное»! — Он вдруг неожиданно озорно взглянул на Ныркова и резко спросил: — А чего это вы, Сергей Павлович так вдруг заинтересовались моей скромной персоной?..

— Ну, зачем ты так?.. — Нырков нахмурился. — Я ведь просто, по-товарищески…

Мазур неопределенно и загадочно усмехнулся, и это снова сильно задело Сергея Павловича. «М-да… — подумал он, радуясь, что вовремя раскрыл этого человека. — Волк овце — не товарищ… Хотя еще вопрос — кто из нас волк…»

Нырков мягко положил руку на колено Мазуру и грустно произнес:

— Ладно, Анатолий… вижу, не получается у нас товарищеский разговор… почему-то…

Мазур озадаченно поднял брови, но Сергей Павлович решительно снял руку с его колена.

— Подожди, не перебивай! Я ведь хочу помочь тебе, а ты… Только не делай, пожалуйста, вид, что не понимаешь… Кому другому я бы этого никогда не сказал, а тебе… говорю вот! Подожди, я закончу! Ты что же думаешь, эти все твои успехи просто так на тебя свалились?.. С неба?

— Вот уж никогда не думал об успехах!..

— Не надо, Анатолий! Не надо… Разговор у нас все-таки… откровенный…

— Да я клянусь вам, что мне и в голову не приходило задумываться как-то так направленно: об успехе! — все с тем же выражением детской наивности откликнулся Мазур. — Понимаете, я вообще просто-напросто люблю свое дело! А успехи… Мне нравится моя работа, вот именно такая и никакая другая!

— Понимаю, понимаю… — насмешливо закивал Сергей Павлович. — Только мне неясно, зачем здесь-то, с глазу на глаз, красивыми словами говорить?.. Я ведь не мальчик все-таки… Неужели ты никогда не задумывался о том, кто тебе помогал и — самое главное — может и дальше помогать идти к успеху?..

— То есть?.. — насторожился Мазур.

— То есть… — хотел было что-то сказать Нырков, но передумал, махнул рукой. — Я тебе откровенно предлагаю свою дружбу, добра тебе хочу… Всей душой к тебе, а ты ко мне, извини, затылком!

— Не понимаю вас, Сергей Павлович! Честно говорю, просто не понимаю! Или высказывайтесь яснее, или поговорим о солнышке, о желтых листиках… — Мазур твердо (куда только девалось детское его простодушие) взглянул прямо в глаза Ныркову, и тот не выдержал, отвел взгляд, неопределенно произнес:

— М-да-а-а… Не получается у нас душевного разговора, не получается… А жаль, Анатолий. — Нырков встал, как-то угрожающе навис над Мазуром. — Ладно, — сказал он решительно. — Идем! Пора Семака встречать.

И когда уже пересекли сквер, Нырков вдруг остановился, придвинулся к самому лицу Мазура:

— Хоть и не получилось у нас разговора, а все же ответь: Кабанова ты по-прежнему продолжаешь выживать?

Мазур присвистнул: вот, мол, в чем оно, дело!

— Не «продолжаю выживать», а требую работу! Локомотивное депо — важнейший участок, а не дом отдыха для престарелых! Поэтому требовать буду все строже и строже!

— Игнорируя мнение руководства дороги?.. Ох, Мазур… смешной ты человек… Мы тебе разъясняем, указываем, подсказываем — ты свое! Как ребенок, ей-богу!

— Между прочим, вчера ваш Кабанов опять отличился: три локомотива недодал! Прикажете, Сергей Павлович, по головке его погладить?

— Кабанов — член Дорпрофсожа, почетный железнодорожник! По-мо-гать, — раздельно произнес Нырков, — ему надо! А не выживать! У Кабанова — пятьдесят лет стажа! Ты что, не соображаешь?.. А кроме того, судьба Кабанова меня волнует, поскольку проблему ветеранов мы решаем в масштабе всей дороги, а не только на Узловой!

— Так берите себе Кабанова в штат и командуйте им! Платите ему зарплату! Никто не возражает… Если у меня путевой обходчик поет в хоре, так это не значит, что он должен работать спустя рукава!

— Ладно, хватит! — взорвался Нырков. — А то ты, кажется, вообще договоришься!..

7

— Дорожный мастер Мазур! Подойдите к телефону! Дорожный мастер Мазур! Подойдите к телефону! — разносилось из громкоговорителей станционной связи.

Михаил поднял голову, услышав вызов, а затем, погрозив кулаком бригадиру, пообещал:

— Ты теперь мне за каждую шпалу расписку писать будешь! — Побежал к стрелочной будке, снял трубку: — Дорожный мастер слушает!

— Дорожный мастер, — раздался голос дежурного, — срочно отправляйтесь к переезду северной горловины! Дефектоскопная тележка обнаружила брак!

— Иду!

— Срочно! Двадцать пять минут до восемнадцатого скорого осталось. Задержите — голову оторвут!

От станции до переезда было метров восемьсот, и пока Михаил добежал к месту происшествия, до подхода восемнадцатого осталось уже минут двадцать.

Дефектоскопист, молодой рыжеватый парень, подвел Михаила к стыку, показал на большую трещину. Она шла из-под накладки на шейке, резко изламывалась и выходила на самую головку рельса. По всему было видно, образовалась совсем недавно, и откол мог произойти в любую минуту.

— Понял, какие дела? — сказал дефектоскопист и сплюнул сквозь зубы на этот стык. Потом добавил: — На главном пути — такая лажа!

Михаил спешно прикидывал, можно ли пропустить скорый с ограничением. А если сход? По его вине… И в любом случае — опоздание…

— Так что будешь делать? — спросил дефектоскопист и снова сплюнул на рельс.

— Менять буду! — сказал Михаил и упрямо наклонил голову, так, что подбородок вдавился в грудь.

Значит, задержка скорого поезда будет по его вине?.. Ладно, пусть так. На путейской дрезине лежит сейчас готовый рельс… Десять минут максимум, пока ее с десятого пути пропустят сюда. Остается разболтить стык, выбросить дефектный рельс, уложить новый, воткнуть по одному болту — и готово! Кругом-бегом на все это дело уйдет пятнадцать минут. Выходит, около получаса. Поезд он задержит минут на двадцать. Другого выхода нет…

Михаил побежал к переездной будке.

— Алло! Дежурный! Дорожный мастер говорит!

В телефоне шла такая перепалка, что на голос Михаила никто не обращал внимания.

— Дежурный! Дежурный! Алло! Да слышишь ты или нет?

— Кто там орет?

— Дорожный мастер орет! Я закрываю четный московский путь. Обнаружен дефектный рельс по одиннадцатому рисунку! Будем срочно менять!

— Я тебе закрою! Я тебе поменяю! Пятнадцать минут до скорого осталось! Вы что там, совсем с ума посходили? Пропускай скорый с ограничением!

— Алло! Дежурный! Дайте сейчас команду путейской дрезине с бригадой ехать к переезду! Дрезина сейчас на десятом пути стоит. Чем быстрее погоните дрезину, тем быстрее сменим!

Михаил повесил трубку, взял в будке шесты с сигналами и побежал ограждать путь. Не успел кончить, как из будки выскочила дежурная по переезду — она махала ему и звала:

— Мастер! Мастер! Дежурный ругается! Иди к телефону!

Михаил снял трубку и тотчас услышал крик:

— Немедленно убери сигналы! Иначе с тебя три шкуры снимут! Я докладываю начальнику станции!

Дежурный так кричал, что Михаил отстранил трубку от уха, переждал длинные угрозы и увещевания, проговорил раздельно:

— Сигналы не сниму, пока не сменим рельс. Пропустите дрезину с десятого пути сюда, к переезду.

Ответа слушать не стал, повесил трубку и вышел из будки.

Переездная выбежала звать его снова, но Михаил уселся на обочине, закурил и сказал:

— Пока дрезину сюда не пропустят, красные не сниму. Пусть скорый здесь хоть до завтра стоит!

А еще через минуту Михаил взял в будке ключ и принялся сам раскручивать болты стыка, не обращая внимания на причитания переездной.

Выйдя на перрон, Нырков и Мазур сразу же заметили, что к ним торопливо направляется растерянный начальник станции, а следом за ним, размахивая руками, бежит начальник депо Кабанов.

Михаил Иванович Кабанов был в своем роде человеком замечательным. Никто не знал точно, сколько ему лет. Знали, что не меньше семидесяти, но при этом он по утрам бегал трусцой, не пил, не курил, много лет успешно занимался йогой и вел большую общественную работу.

Сейчас маленькое сморщенное его личико выражало ярость.

— Путейцы! — кричал он издали. — Опять путейцы!

— Анатолий Егорович! — взволнованно доложил начальник станции. — Семак стоит на перегоне у красного!

Нырков резко и взвинченно дернул плечом, огорченно воскликнул:

— Ну, так и знал — что-нибудь да случится!

Михаил Иванович доверительно и сокрушенно проговорил:

— Ну что с путейцами делать!.. Сергей Павлович? Надо же что-то делать!.. Прямо не знаю… — Он сказал это как человек, взваливший непомерную ответственность едва ли не за все человечество…

Мазур обратился к начальнику станции:

— Конкретно! Что случилось?

— Меняют остродефектный рельс.

— На каком километре?

— У входного сигнала. Сразу за переездом.

Мазур посмотрел на часы и скомандовал:

— Передайте в отделение: машину к переезду! Я пошел туда.

Нырков тоже посмотрел на часы и раздраженно спросил:

— Не нашли другого времени рельсы менять?..

Мазур остановился, посмотрел Ныркову в глаза и спокойно пояснил:

— Остродефектные рельсы меняются не по нашему желанию! Семак опоздает.

— То есть как это — опоздает?.. — косо улыбаясь, спросил Сергей Павлович. — Надеюсь, вам не надо объяснять, что он не должен опаздывать? Сегодня у нас с вами совсем не тот случай, Анатолий Егорович.

Мазур прекрасно понимал, что случай «совсем не тот», но ничего не ответил председателю Дорпрофсожа и быстро зашагал к переезду.

— Ох, смотри, Мазур, — зловеще произнес ему вслед Нырков.

Анатолий Егорович даже не обернулся. Его занимало сейчас другое: кто меняет? Неужели его Михаил? И если он, то сможет ли быстро? Кто там бригадир? Пучков или Семенов?.. Оба опытные, помогут. Где покилометровый запас? Чем подвезут рельс?

Опоздание минут на сорок, не меньше…

8

Семак шел с опережением графика. Состав попался «легкий». Не хотел загадывать наперед, но как не загадывать, если остался всего один перегон, последний, — перегон перед Узловой.

Совсем рядом проносилась скользящая мозаика ярких, уже осенних пятен полей: бегущая и размытая желто-зеленая полоса лесопосадок, а спереди будто ложились под колеса и вставали опять новые пестрые дали, прошитые светлыми нитками рельсов, и весь этот теплый простор, насыщенный ветром и светом, словно пронизывал вдруг самое сердце, будил в нем молодое и горячее чувство чего-то родного и неотделимого… свой путь!.. В нем, стало быть, и есть главный смысл? Ладно уж!.. Чего там. Если человек на своем месте, так это нормально, и все…

Показался знакомый мост через маленькую речушку. Глубокая она, щук, говорят, много. Мальчишки с криками весело влетели ватагой в воду, другие в них с берега кидают песком. Озорно взлетают фонтанчики-взрывы. Вот сорванцы! Семак, улыбаясь, погрозил им, чем вызвал всеобщий восторг. Ватага оставила междоусобицу и принялась азартно приветствовать Семака. Что-то орали — не слышно. Мост отгрохотал, и все осталось позади. Вперед! Вперед! А Дорофей Григорьевич улыбался, только уже чуть погрустнел. Своих бы внуков… А не выходит. Дочь его, Клавдия, что-то не торопится. По его мнению, давно пора бы, так не хочет замуж девка. Перебирает, носом крутит…

До Узловой — считанные километры. Сейчас пойдет затяжной уклон, потом площадка, а там, за подъемом, уже и станция, и долгожданный «миллионный». Это, если по экватору, как в газетах, считать, сколько же кругосветных путешествий выйдет?

— Василий! Земля по экватору сколько километров будет?

— Где-то за сорок тысяч, Дорофей Григорьевич. А зачем вам?

— Да так…

Миллион! Страшное дело!.. И даже не представишь, сколько же это. А вот еще что странно: кто-то ведь узнал, что у него именно в этой поездке будет миллион. Значит, думают о нем? Между прочим, вполне возможно подсчитать. Тяговое плечо взять среднее — 250 километров. До Юганска и обратно. В месяц сколько ездок? Ну, скажем, двенадцать. Стало быть, три тысячи километров в месяц. Три тысячи помножить на двенадцать — примерно тридцать шесть тысяч. А теперь — на тридцать лет. Да, ведь были у него и отпуска? Потом на профилактику клали несколько месяцев. Лет десять назад его вообще переводили в кочегары… На три месяца. На курсах полгода учился, когда тепловозы появились. Все это вычесть надо. Получится ли миллион? Но зато и так бывало, что по две ездки подряд делал. А войну взять! Тогда, случалось, по нескольку суток из паровоза не вылезал. Умыться сил не хватало, так на угле и спал в тендере.

Вышли на подъем, и тут же Василий крикнул:

— Желтый вижу!

А там, с обочины, выскочил сигналист, замахал красным. Впереди стояла дрезина, работали путейцы.

Семак затормозил, остановился у самых петард, послал Василия узнать, в чем дело. И хотя знал — все, теперь уже не нагнать, взглянул зачем-то на часы!.. Остановка у самого входного.

Но почему не выдали предупреждение?..

9

Обстановка на перроне достигла высшего накала, когда на встречу восемнадцатого скорого прибыл ничего еще не знающий начальник дороги Ревенко. Был он толст, грузен; бесформенный плащ еле удерживал его могучее чрево…

Тот, кто впервые видел лицо Александра Викторовича, нередко пугался — таким все в нем было огромным: и челюсть, и висячий пористый нос; глаза навыкате были всегда полуприкрыты красными опухшими веками: они открывались внезапно, и тогда поражало, сколько таилось доброты и тепла в их голубизне… В такие минуты это был чистый, нежный и застенчивый человек. Но стоило его косматым бровям чуть сдвинуться, как тут же все лицо Ревенко преображалось — казалось, что суровее этого человека нет на свете…

Едва Ревенко показался на перроне, к нему трусцой подскочил начальник станции.

— Алек… Александр Викторович! Скорый поезд номер восемнадцать стоит перед входным сигналом. Меняется остродефектный рельс! — вытянувшись в струнку, доложил тот, мокрый от волнения.

— Гм!.. Гэ!.. — прокашлялся, словно пробуя голос, Ревенко. Наконец произнес: — Это дело… да. А кто на месте?

Начальник станции, завороженно следивший за выражением лица Ревенко, медленно отрапортовал:

— На месте начальник Узловского отделения дороги Мазур!

Вперевалку Ревенко подошел к группе, встречающей Семака, неторопливо со всеми поздоровался за руку.

Не будет преувеличением сказать, что Александр Викторович Ревенко в свои сорок семь лет благодаря только одной счастливой случайности стал вдруг начальником дороги. На протяжении десяти лет был он НОДом на отделении, вся работа которого сводилась к обеспечению разработок некогда больших и перспективных щебеночных карьеров. Карьеры выдохлись и зачахли, отделение осталось, предполагалось в обозримом будущем объединить его с одним из соседних, но никак не могли решить, с кем именно, потому что в этом углу как раз сходились границы трех дорог и каждый из начальников дорог отталкивал от себя «аппендикс» — тупиковое отделение, доблестно возглавляемое Александром Викторовичем. Вопрос решался так долго и нудно, что любое напоминание о нем действовало на всех как застарелая зубная боль, к которой уже вроде бы и притерпелись. Тем более что в принципе никакой такой срочности тут и не было, и неизвестно, как долго бы еще просуществовал «аппендикс», если бы не попал он в поле зрения Максима Юрьевича Фролова, заместителя министра путей сообщения, инспектировавшего в одной из поездок все упомянутые три дороги. Фролов пробыл два дня на «аппендиксе», близко познакомился с Ревенко, и тот ему не просто понравился, а просто-таки очаровал его. Как потом уже выяснилось, Ревенко идеально соответствовал представлению Фролова о самом типе железнодорожного командира: сосредоточенный, немногословный, уравновешенный. Заместитель министра дал самую высокую оценку деятельности НОДа на «аппендиксе»: обеспечил трудовую дисциплину, наладил наглядную агитацию и учебу коллектива, организовал четкую работу всех хозединиц тупикового отделения в трудных условиях резкого сокращения объема перевозок по не зависящим от отделения причинам, то есть тут были преодолены трудности объективного характера. И вот в один прекрасный день, когда Александр Викторович был в отпуске на юге, приходит телеграмма — вызывают Ревенко в министерство. Срочно. Александр Викторович не был готов к прямому разговору о повышении, но тем не менее держался мужественно и на резкий вопрос министра: «Справитесь, Ревенко?…» — ответил, не дрогнув: «Справлюсь, это дело…»

В ответ на приказ о назначении дорога тихо ахнула и замерла: что же будет?.. Постепенно, конечно, привыкли. Ко всему ведь привыкают…

Ревенко был счастливчиком от бога. Дорога досталась ему с крепким аппаратом квалифицированных, опытных специалистов. Ревенко готовился к самому худшему, а тут пожалуйста — главный инженер у него умница, а у того целый штат умниц рядовых, которым дай любой орешек — расщелкают, очистят, принесут на тарелочке.

Несколько сложнее протекало установление личных контактов. Ревенко действовал напролом, дипломатии не признавал и не понимал, а всякие тонкости в деловых отношениях откровенно презирал. Вот тут-то и выплыл Сергей Павлович Нырков. Ревенко поддержал его, в общем-то, почти случайно, еще не зная толком, что он за фрукт, но в принципе не ошибся. Нырков не только знает все о людях, не только все понимает, но ведь, если надо, и сам все устраивает, налаживает… и при этом не ошибается — такое чутье у Ныркова. И ведь умеет пользоваться чутьем, шельма! Все, что надо, будто само собой делается. И опять-таки: если где неладно, первым почувствует, обнаружит и ненавязчиво предупредит кто? Нырков. Конечно, не все сразу так вот прекрасно наладилось. Ревенко поначалу несколько недопонимал Ныркова, порой, не стесняясь, обрывал его: «А это зачем? Философия! Это дело…»

Но потом все образовалось. Если и говорил Александр Викторович с недовольным видом: «Философия!» — то уже не всерьез. Просто чтоб дать понять, кто начальник. Нырков мгновенно стихал, сникал, на выразительном лице его с кривым носом четко обозначало-ответ: «Ну конечно, вы, Александр Викторович! Не Мазур же, допустим… Вы — это вы, а Мазур — это так… Исполнитель». И на первый взгляд казалось, что все очень получалось удобно. Стоит Ревенко бросить один хмурый взгляд: «Кто начальник?» — и в ответ совершенно понятный взгляд, даже немножко обиженный недоверием.

И вот нырковская «философия» в конце концов так внедрилась в сознание Ревенко, что тот не только уверовал в свое призвание начальника дороги, но и в то, что руководитель не должен лезть сам в каждую мелочь — он должен уметь заставить работать исполнителей, а если уж исполнитель не в состоянии справиться с мелочами — его надо менять, всегда найдется такой, который справится; настоящего же руководителя интересует не работа (те самые «мелочи»), а ее результаты, то есть выполнено поручение или не выполнено.

Таким образом, Ревенко безо всяких хлопот пять лет покоился во главе дороги, и мешал ему, в сущности, один только Мазур, который постоянно вылезал с «мелочами» как тесто из квашни, и это замечалось то в министерстве, то в обкоме партии… Пытались одергивать начальника отделения, и не раз, но у Мазура десять оправданий: «Вы же сами рекомендовали, вы же сами подсказывали согласовать в обкоме, согласовать в министерстве…» Да, может, и подсказывал, черт возьми, мало ли что приходится говорить. Так ведь понимать же надо — нельзя все воспринимать всерьез, нельзя так вылезать, как он вылезает, Мазур, — себе на пользу, другим в беспокойство, во вред…

— Так что, Сергей Павлович? — обратился сейчас Ревенко к Ныркову. — Это дело… Мазур там пусть поработает, а мы пока, значит, подышим свежим воздухом? Философией займемся?..

Нырков развел руками:

— Что ж поделаешь?.. Даже врачи рекомендуют, Александр Викторович, свежим воздухом дышать!

Ревенко сдвинул брови и спросил, кивнув на лесок вдали:

— Может, по грибы пока сходим?.. Что там, это дело, растет? Шампиньоны? Вон в твою, значит, папку складывать будем… Бумажки вытрусим, значит, а шампиньонов наложим — хорошо! Гм… Гэ!..

Нырков усмехнулся:

— Это можно. Папка вместительная. Но скажите, Александр Викторович, положа руку на сердце: не слишком ли многое Мазуру прощается? Как бы мы сами не испортили его такой вот своей любовью. А то ведь спохватимся, да поздно! Нас же с вами и спросят: где ж вы раньше-то были?

— Ты, Сергей Павлович, сиди пока и не высовывайся! — рыкнул Ревенко, полуобняв Ныркова. — Смена рельса в компетенции начальника отделения, значит. Он сам с путейцами и разберется, понял меня? Расскажи мне пока про шампиньоны. Они там что ж, это дело, сильно ядовитые, говорят?

Нырков взял Ревенко под руку и решительно отвел в сторону, спросил, твердо глядя ему в глаза:

— Скажите, Александр Викторович, я… не вышел у вас из доверия?

— Гм… гэ… а чего это ты вдруг… запаниковал?..

— Я, Александр Викторович, настоятельно вам советую: присмотритесь к Мазуру!

— Ого!.. Вам-то чего делить?..

Нырков ссутулился, равнодушно сунул руки в карманы, огорченно вздохнул. Но Ревенко настаивал:

— Ты говори-говори! Раз уж начал. Я этого не люблю.

Сергей Павлович взглянул куда-то мимо Ревенко и вяло произнес:

— Если вас, Александр Викторович, когда-нибудь снимут… это произойдет благодаря Мазуру. Кстати, вы уже знаете, что на ваше место готовят именно его?..

— М-да… Гм!.. Гэ… это ж… с чего ты взял?

— Вчера в обкоме разговор был. Сам Бутырев и предложил, — кивнул Нырков в сторону как раз появившегося секретаря обкома. Здороваясь с людьми, тот медленно приближался к трибуне вместе с дедом Егором.

Ревенко решительно устремился встречать высокого гостя, Сергей Павлович едва поспевал за ним.

Поздоровавшись, Сергей Павлович извиняющимся тоном заметил Бутыреву:

— У нас здесь… заминка…

Ревенко подтвердил:

— Да… Гм! Гэ!.. ЧП у Мазура! Можно сказать, это дело, прямо — опоздает Семак.

— А Дорофей всегда шалопутный был! Он даже на свидания опаздывал! — покачал головой дед Егор.

Нырков поспешил объяснить:

— Путейцы Мазура подводят. Не вовремя-то как!

— Так что это, надолго? — требовательно глянул Бутырев на Ревенко.

Когда Анатолий Егорович Мазур подошел к переезду, то издали увидел бригадира Пучкова. Тот бежал снимать красный сигнал со стороны станции.

Пучков тоже увидел НОДа и слегка растерялся. Потом оглянулся: там, за переездом, остался дорожный мастер Михаил Мазур. «Сами разберутся — все ж таки отец с сыном», — подумал и побежал дальше.

Однако начальник отделения к сыну не пошел — не счел необходимым обследовать место происшествия, поскольку скорый восемнадцатый дал уже сигнал и тронулся.

График был сорван на пятнадцать минут. Мазур сел в машину и поехал к вокзалу. Оставалось выяснить, почему злополучный рельс обнаружили на главном пути только перед самым подходом скорого поезда. Но тем не менее путейцы молодцы! Разглядели, оперативно сменили. А Михаилу такое крещение весьма полезно. И все же придется ему и выговор вкатать за срыв скорого…

— А вот мы сейчас все и уточним! — облегченно воскликнул Сергей Павлович, еще издали заметив подходившего Мазура.

Бутырев, взглянув на спешащего Мазура, сразу отвернулся, и совсем не потому, что был недоволен. Просто он к Мазуру относился даже с какой-то нежностью, а сейчас его улыбка оказалась явно неуместной.

Мазур еще не успел поздороваться, как Ревенко уже требовательно спросил:

— Так что там, значит?

Анатолий Егорович всем кивнул, озадаченно выговорил:

— К сожалению, еще минут двадцать! Может, чуть меньше.

— То есть, это дело, как?!. — рявкнул начальник дороги.

Мазур развел руками.

— Семак выбит уже из расписания, так как менялся остродефектный рельс. Но за ним следует по уплотненному графику грузовой сверхтяжелый маршрут. Я распорядился пропускать грузовой без задержки, поскольку у Семака опоздание так или иначе.

В этот момент замолчал оркестр. Ревенко, от ярости сжав кулаки, хотел уже разразиться громогласной нотацией, но, обернувшись к Бутыреву, с удивлением обнаружил, что тот улыбается. Как бы между прочим, секретарь обкома вполголоса заметил:

— Правильное решение, — и тут же, будто бы заполняя возникшую паузу, непринужденно произнес: — Ну раз появилось у нас время, позволю один непраздничный вопрос. На вас жалуются там… Анатолий Егорович. Что это вы никак не можете шабановцам помочь?.. У них ведь руда горит. Немало, прямо скажем. Тысячи тонн.

Мазур сразу вспыхнул:

— Извините, Василий Петрович! Но сколько же можно ездить на чужих плечах? До сих пор они загружают вагон сорок минут, а у нас уже давно — десять! У меня почему-то получается шестьдесят вагонов с «нулевым» простоем, у них — два! Мы же их просто развращаем такой постоянной «помощью»! Я же повторяю ваши собственные слова.

Бутырев, уже нахмурившись, терпеливо пояснил:

— О методах вашей работы подробно поговорим на бюро обкома. Вчера мы как раз обсуждали такую возможность — заслушать Узловское отделение, вот товарищ Щебенов вам все расскажет, а сейчас надо бы помочь. Двести полувагонов для передовиков — это не проблема, не так ли?.. — И уже мягче добавил: — Это просьба обкома.

Ревенко кашлянул и уверенно произнес:

— Мы решим, значит, этот вопрос.

Мазур с большим трудом выдавливает из себя слова:

— Василий Петрович… я в очередной раз отказываюсь ломать весь порядок работы на Узловой. Это не руководство! Это хаос! Я дезорганизую ритм двадцати — тридцати предприятий! И не просто дезорганизую. Я разрушу — здесь, они разрушат — дальше! Пока это же волна не обрушится снова… на меня же!

Усмехнувшись, Нырков снисходительно заметил:

— Анатолий Егорович… ну не надо так уж… Апокалипсис не грядет! Тут конкретно помочь надо, а не упрямиться… Правда ведь, Егор Матвеевич?.. Скажите!

— Эх… — громко вздохнул дед Егор. — Сказал бы и коток, да язык короток!

Ревенко, с трудом сдерживаясь, жестко отрубил Мазуру:

— Передадите, это дело, двести полувагонов Шабановскому отделению! Приказ, значит.

— Слушаюсь… — отвернувшись, сухо произносит Мазур.

Вдалеке послышался короткий сигнал локомотива.

Подбежал Кабанов, взволнованно сообщил:

— Семак на подходе!

Все направились к трибуне.

В огромном проеме цеха появился украшенный кумачом и цветами тепловоз Семака. «Принимай, Родина, миллионный километр грузовых перевозок!» — алеют слова на транспаранте.

Оркестр грянул марш.

Дорофей Семак выглядывал из кабины тепловоза. Он смущенно разводил руками в ответ на аплодисменты: всякое в нашей работе бывает!

Сначала машиниста приветствовал Ревенко, отметив, какая это высокая заслуга перед государством — миллионный километр перевозок без нарушений. Потом Семака поздравили председатель Дорпрофсожа Нырков и начальник отделения Мазур, и только затем уж Семака обняли друзья-машинисты, а вместе с ними расцеловал Дорофея Григорьевича и его помощник и ученик — Вася Огарков, которому не сегодня завтра предстояла первая самостоятельная поездка. В заключение на митинге выступил Бутырев.

Говорил о делах в области, о задачах транспорта, а в конце обратился запросто к Семаку и расцеловал его. Дорофей растрогался, смахнул слезу, невнятно забормотал что-то и сбился. Но присутствующее телевидение осталось довольно эпизодом. На экране этот кадр должен получиться «живым»…

Вася Огарков вроде бы в шутку предложил машинистам отметить знаменательное событие, а также свой переход на самостоятельное вождение в деповском буфете. Но Дорофей Григорьевич, приняв предложение в принципе, наотрез отказался от общепита: если уж праздновать, то по-людски: дома, где, к слову, так же, как и в буфете, всем заправляет его дочь Клавдия. Тут Дорофей Григорьевич хитро подмигнул Васе, догадываясь, что именно Клавдия и была для того причиной разговора о буфете…

10

Весь буфет Клавдии представлял собой две смежные комнаты. Маленькая, метров шестнадцати, — подсобка. И большая, метров сорока, — зал обслуживания посетителей, где стояли высокие столики с мраморными круглыми крышками на металлических стойках.

Буфет считался образцово-показательным. На стене висели три грамоты и вымпел Дорпрофсожа рядом с репродукцией знаменитой картины художника Шишкина «Утро в сосновом лесу». На противоположной стене на листе ватмана было написано красивым почерком: «Уважаемые товарищи! Обслуживающий персонал нашего буфета борется за звание коллектива коммунистического труда. Просьба соблюдать чистоту и порядок. Вам будет приятно самим».

Последняя строчка стала предметом серьезного спора Клавдии с Сергеем Павловичем Нырковым, когда тот специально посетил образцово-показательный буфет депо станции Узловая.

Сергей Павлович, ознакомившись вкратце с постановкой работы на месте, в общем одобрил деятельность коллектива и уже было направился к выходу, но, прочитав объявление, вдруг вернулся назад, прочитал все сначала — уже медленнее и внимательнее — и спросил у Клавдии:

— Это как же понимать? — Он подчеркнул ногтем последние слова. (Если присмотреться, эту черту можно заметить и сейчас.)

В ответ Клавдия только повела плечами:

— Так и понимать, как написано!

Не нравился Клавдии председатель Дорпрофсожа. А если уж ей кто не по нутру, она скрывать не станет. Ну, а Сергей Павлович, человек тонкий, не мог тут же не почувствовать ее отношения…

Наконец Нырков перестал улыбаться и дал четкое указание:

— Это все снять! Переписать без последней строчки! Что за отсебятина?.. «Приятно самим»! Наглядная агитация существует не для того, чтобы каждый…

Сергей Павлович не подыскал подходящего продолжения и закончил фразу резким жестом, приказывающим сделать все как надо, без возражений.

Но Клавдия ответила подчеркнуто спокойно и обстоятельно:

— Ничего снимать и переписывать не буду.

— То есть как это? — поразился Сергей Павлович.

— Так. Здесь без вас приходили из райкома и все смотрели. Сказали: «В порядке».

Сергей Павлович покрутил головой — вроде бы от удовольствия — и принужденно рассмеялся:

— Ох, упрямая дивчина! — И не очень уверенно положил руку на плечо Клавдии.

Девушка даже не отстранилась, а только удивленно взглянула: что за панибратство такое? И тут же попросила:

— Вы, Сергей Павлович, пожалуйста, не кладите на меня руку. Жарко от вас.

Нырков послушно руку отдернул, кривовато ухмыльнулся, сощурив глаза:

— Ох, смотри, жаркая!

Клавдия в ответ — ничего. Спокойно отправилась в подсобку, на пороге обернулась:

— Заходите, товарищ Нырков! Если неподалеку вдруг окажетесь.

И усмехнулась: мол, неужели председателю Дорпрофсожа непонятно, что не из тех она, кого можно запугать какими-то угрозами? Да ведь в случае чего она и к начальнику дороги зайдет правду поискать, и к секретарю райкома ей вход не заказан. А выйдет случай, так и на трибуне скажет пару слов. Что же касается ее непосредственной работы, так не ей себя расхваливать. Пусть Сергей Павлович людей спросит, как она должность свою справляет. Вот уже два года теребит ее городской общепит, предлагает переходить заведующей столовой. А она не идет. Ей и здесь, в ОРСе, — почет и уважение.

Конечно, кто не знает, может удивиться: уж что там мудреного — с буфетом управляться? Посуду помыть да деньги пересчитать. План сам собой выполняется. Однако, если чуть глубже копнуть, окажется, что общественное питание имеет влияние и на производство, и на культуру, и, если хотите, даже на мораль.

Да и вообще любое самое нехитрое дело сделать хорошо — уже задача! А если человеку на все наплевать, так можно сразу сказать: нигде он ничего толком не сделает! Ну вот, к примеру, совсем несложная операция: как салат по тарелкам разложить? Брякнул ложкой — готово? Не подавятся, мол? Не нравится — шагай в ресторан, заказывай себе фирменное. Это Лизка, сменщица Клавдии, пришла сюда с этакими замашками. Все никак понять не могла, зачем красоту на тарелках разводить. Других дел, что ли, нет?..

Клавдия на первых порах помалкивала, присматривалась к Лизке. У той и стажа больше, и старше Клавдии она лет на шесть. Но через месяц, когда начались жалобы, Клавдия высказалась напрямик: или с душой к делу будешь относиться, или ищи себе другое место! Лизка было фыркнула, пошла в ОРС защиты искать, и что уж там ей говорили, Клавдии неизвестно, только с тех пор халат у сменщицы такой же чистый, как у Клавдии, и старательность появилась. Ну, а у Клавдии душа всегда открыта человеку…

Так что просто или непросто, а буфет — такое же рабочее место, как и все другие. С той только разницей, что буфетчица вся на виду. А зависимость тут прямая: как ты к людям относишься, так и они к тебе.

В депо нашлось бы немного людей, которые не знали Клавдию или хотя бы не слышали о ней. Естественно, и она почти всех знала. Была у Клавдии особенная черта такая — располагать к себе. То ли понимание в ее глазах виделось особенное, то ли отзывчивость такая искренняя, но давно уж повелось, что нет-нет да и произойдет у Клавдии с кем-нибудь разговор сугубо доверительный о личном и сокровенном. И была Клавдия связана со многими людьми неисчислимыми ниточками доверия, а вот самой ей довериться вроде было и некому. То есть не то чтобы боялась она непонимания, а просто не могла искать у кого-то утешения — натура ее не позволяла. Через себя ведь не переступишь.

Вот, например, есть у нее знакомый парень, такой хороший. Вася Огарков — отцов ученик, будущий машинист. Росточка невысокого, худенький, зато умный, начитанный, деликатный. И уж смотрит он на Клавдию так, что, кажется, скажи она ему: «Умри сейчас, Васенька!» — он и умрет. По вечерам вон в том углу всегда за крайним столиком. Возьмет три стакана кофе и два рогалика и так целый вечер простоит, на Клавдию глядя. Ребята насмехаются, а он только молчит и все терпит. А Клавдия его не выгоняет. Ей что? Не мешает ведь! И когда буфет закрывается, Вася подходит и облокачивается на стойку. Тут уж Клавдия давай тормошить его:

— И что ты, Василий, себе думаешь?.. Тридцать тебе скоро, а ты все, неприкаянный, в буфете торчишь! Чего, спрашивается?..

Пожмет плечами в ответ, будто и сам этого не понимает, и усмехнется Клавдии одними глазами, светлыми-светлыми. Прямо вся его душа в глазах этих чистых. Клавдия даже сердиться на него начинает:

— Ну что толку меня рассматривать-то! Пошел бы в клуб, там девчат сколько! Молодые, красивые!

— Да понимаешь… — вздыхает, — скучно с ними… с красивыми-то…

Прыскала Клавдия в кулак:

— Ну, уморил, Васька!

А что ему еще скажешь! Такой вот он — жениться хочет! И отец все намекает: выходила бы вон хоть за моего Васю… Сегодня вечером, наверное, опять придет. И получается, будто она уже и ждет его.

Хороший он парень, интересный, грамотный. Но чтоб открыться ему… или как-то довериться… нет…

Случались, однако, и у Клавдии такие минуты, когда темнели ее быстрые синие глаза, и зрачки становились большими, и вся она уходила куда-то в себя, теряя охоту отвечать на традиционные вопросы известными шуточками: «Зачем это мне, вольной птице, мужик нужен! Хватит с меня того, что здесь на вас насмотрюсь! Да а есть у меня уже ненаглядный! С детства самого влюблена!» А больше этого — ни звука. И там уж ломай себе голову, что за ненаглядный тайный? Бывало, конечно, пройдется и она с кем-нибудь — в ухажерах недостатка не было. Но все это не то. Раз пройдется, другой — и отставка. Ну и строили парни всяческие догадки насчет этого самого ненаглядного. Шутили: что он у тебя — то ли космонавт, то ли еще кто секретней, что, никак объявиться не может?

Находились, правда, и такие скептики, которые утверждали, что придумывает Клавдия все насчет своего ненаглядного. Ну, а чтоб никакой неясности не осталось, скажем прямо, что такой «ненаглядный» у Клавдии был. И никакой он, конечно, был не космонавт, а самый обыкновенный человек. Интересно, пожалуй, то, что доводилось и ему слышать о «ненаглядном» из уст самой Клавы. Только никогда не приходило ему в голову, что о нем самом и говорится…

11

Оперативное совещание по разбору причин задержки скорого поезда № 18 началось в десять часов утра. Присутствовали: начальник отделения Мазур, участковый ревизор безопасности движения, начальник дистанции пути, председатель райпрофсожа Подчасов, начальник отдела кадров Лобода.

В приемной ожидали вызова приглашенные на оперативное совещание дорожный мастер Мазур, бригадир пути Пучков, дефектоскопист, дежурная по переезду.

Начальник отделения открыл совещание:

— Сегодня на оперативном совещании разбирается случай срыва графика движения скорого поезда номер восемнадцать. Докладывает начальник дистанции пути Роговцев.

Роговцев коротко изложил собравшимся суть происшествия, после чего был вызван дорожный мастер Мазур.

— Объясните оперативному совещанию, как могло случиться, что на главном пути оказался остродефектный рельс?

Еще утром Михаил подготовил в уме довольно складную речь. Но обстановка оперативного совещания подействовала на него сильнее, чем он ожидал.

Михаил вынужден был прокашляться, но такой сбой в самом начале речи сделал его неуверенным. Сердясь на самого себя, Михаил стал говорить, словно бы оправдываясь:

— Путь на этом участке находится в отличном состоянии, при высокой балльности. — Постепенно голос его окреп, и Михаил заговорил спокойнее: — Так что именно неплохое текущее содержание пути явилось причиной позднего обнаружения остродефектного рельса. Я думаю, что еще при капитальном ремонте был уложен рельс со скрытым металлургическим браком — внутренней раковиной, в результате чего образовалась небольшая трещина; коррозийная пленка в трещине замыкала контакт, и дефектоскопная тележка, естественно, долго не могла обнаружить такой изъян. Когда рельс в процессе эксплуатации стал остродефектным, то есть образовался значительный выкол и контакт разрушился, это было сразу же обнаружено. Я вырезал кусок рельса, могу продемонстрировать здесь.

Михаил уже совсем освоился, непринужденно вышел в приемную, взял у бригадира кусок рельса и положил на стол начальника отделения. Пока присутствующие внимательно рассматривали обрезок, передавая друг другу, дорожный мастер продолжал объяснять:

— Этот рельс необходимо направить в лабораторию на исследование. Думаю, что наши предположения о заводском браке подтвердятся.

Начальник отделения проговорил:

— Скажите, а разве такую значительную трещину нельзя было обнаружить простым осмотром?

— Н-нет…

— Поясните подробнее. Почему?

Михаил чувствовал, что начинает злиться и наливаться горячим румянцем. С трудом проговорил:

— Трещина эта образовалась под накладкой. Во-первых. Во-вторых, рельс стал остродефектным только-только. А в-третьих, скрытый брак такого характера трудно обнаружить даже дефектоскопом.

— То есть по вашей версии выходит, что трещина в месте раковины образовалась буквально перед самым проходом скорого?

— Я не могу определить точное время образования трещины. Это покажет лабораторный анализ. Но тоже приблизительно…

Однако Анатолий Егорович не счел вопрос исчерпанным и продолжал допытываться:

— Ну, а скажите: дорожный мастер и бригадир пути ведут какой-то контроль состояния рельсового хозяйства на околотке?

Михаил дрогнул, и видно было, что он хочет сказать отцу в ответ какую-то резкость, но сдерживается.

— В должности дорожного мастера я работаю всего два месяца. Возможно, в моей работе и были просчеты, но мне, собственно, неясно, зачем нас вызвали сегодня на оперативное совещание? Дефект был своевременно обнаружен. Рельс быстро сменили… И потом…

Начальник отделения перебил:

— Оперативное совещание собирается не только для того, чтобы выявлять и наказывать виновных, хотя и для этого тоже. Для нас очень важно установить причину брака, чтобы предотвратить подобное в будущем. В данном же случае есть основания полагать, что при внимательном контроле рельсов такой дефект мог быть обнаружен и ликвидирован значительно раньше и, естественно, без ущерба для движения поездов. Ответьте еще на один вопрос: скорый поезд номер восемнадцать мог быть пропущен с ограничением скорости?

— Мог. Но при этом не исключалась возможность схода. А кроме того, всеми существующими инструкциями запрещается пропускать поезда, если в пути обнаружен остродефектный рельс.

— Есть еще вопросы к дорожному мастеру?

Вопросов не было.

— Вы свободны, — сказал Мазур-отец. — Пригласите бригадира пути Пучкова.

На следующий день на всех планерках работников узла был объявлен приказ начальника Узловского отделения дороги, в котором дорожному мастеру Мазуру за несвоевременное обнаружение остродефектного рельса на главном пути и срыв графика движения скорого поезда № 18 объявлялся выговор.

Михаил не считал такое решение оперативного совещания справедливым. Он оставлял за собой право обжаловать приказ НОДа в управлении дороги. Однако облегчения эта мысль не принесла.

С отцом он не разговаривал вообще, а всякие попытки Анатолия Егоровича объясниться откровенно, по-семейному, заносчиво пресекал на корню:

— На оперативном совещании надо было объясняться по-семейному.

Деду Егору Михаил вкратце обрисовал ситуацию, но, почувствовав, что дед стоит на стороне отца, сейчас же замкнулся, сухо пообещав потребовать перевод на другое отделение, если и дальше их семейные отношения будут влиять на производственные.

— Ты, Мишка, только не кипятись! — говорил дед Егор. — Мне Анатолий тоже все объяснил.

— Так ты думаешь, я об этом не догадался?! Адвоката себе нашел!

Дед Егор смолчал, потому что чувствовал — доля правды в претензиях внука есть. Он взялся замять конфликт только потому, что сам по себе повод для ссоры был невелик, как и ущерб потерпевшей стороны. Да и вообще нельзя этот выговор расценивать как ущерб, принимая во внимание его воспитательный фактор. А Мишку еще воспитывать и воспитывать! В этом дед не с сыном — с начальником отделения был согласен на все сто процентов. Тем не менее дед Егор попытался все же углы сгладить. Если внук сгоряча наломает дров, тоже ведь будет неправильно. Там уж воспитательный фактор может обернуться неизвестно чем. И дед сказал, вздыхая:

— Оно, конечно, может показаться несправедливым: выговор! Но если разобраться до тонкостей, то при таком положении, как у вас с отцом, всякий может сказать: отец сынка выгораживает!

— А мне безразлично, кто там что скажет! — взорвался Михаил. — Я действовал правильно — и все! Незачем за мой счет авторитет себе зарабатывать! Думаешь, я не понимаю, на что рассчитано? Все так и ахнули: отец — а такой справедливый! У меня что, гордости своей нет? Мне авторитет, думаешь, не нужен?.. Но ты не беспокойся, дед, я за себя постою как-нибудь!

Михаил замолчал, пометался по кухне. Дед мирно предложил:

— Чайку хошь?.. С медом!

Внук отмахнулся и опять заговорил с горячей обидой:

— Что за чепуха такая! Я из шкуры лезу — меняю рельс, стараюсь как лучше, а он — на тебе, выговор! Как обухом по башке! Мне и так достается, каждый норовит «сынка» во мне увидеть; приходится головой и делом каждую мелочь доказывать. Только-только в этот свой путь влез — на тебе, выговор!..

— Да ты не кипятись! Не кипятись!

— Ну что ты заладил одно и то же! Лука-миротворец!

— Ладно! Потише! — поднял голос и дед. — Разбираться так разбираться! Обзываться не надо! Ты вот говоришь, выговор тебе влепили ни за что! Но скорый опоздал на пятнадцать минут? Премировать тебя прикажешь?

— Да! За то, что рельс так быстро сменили!

— Ох ты шустрый какой выискался! — Дед Егор тоже распалился не на шутку. — За путь ты отвечаешь или кто?

— Я два месяца как работаю! Что он, не знал этого? И вообще, дед, не лезь ты не в свое дело! Считаешь, что отец прав, — твое личное мнение. И держи его при себе! А нам больше не о чем разговаривать!..

Раздраженно хлопнув дверью, Михаил так резко вылетел на лестницу, что едва не сбил с ног Клавдию Семак, возвращавшуюся с работы.

Встреча эта была так некстати, что Михаил чуть не завыл с тоски — весь мир был против него… У него только хватило сил горестно выдохнуть и простонать:

— О господи, тебя только сейчас и не хватало…

И понесся прочь, провожаемый грустным взглядом девушки.

И вот тут-то, видимо, самое время подробнее рассказать о таинственном «ненаглядном» Клавдии, том самом, с которым они дружили еще с самого раннего детства.

12

Недалеко от вокзала чудом уцелели в войну пять двухэтажных домов, где жили семьи железнодорожников. Семаки занимали квартиру в номере третьем, а семья «ненаглядного» жила через дом от них.

В непроходимых кустах желтой акации, который ограждали общий двор пяти домов, можно было вырезать отличный рогачик для рогатки, укрыться, когда играли в жмурки и в сыщика-разбойника; и здесь же, в этих кустах, была когда-то произнесена синими сливелыми губами страшная клятва на верность.

Помнил ли теперь «ненаглядный» об этом, трудно сказать, но вот Клавдия очень хорошо помнила. Ей тогда исполнилось десять лет, а ему — восемь.

Как-то под вечер, когда было уже темно и дул сильный порывистый ветер, в одном заветном месте образовалось что-то вроде шалаша, очень маленького, а потому совершенно незаметного в густых зарослях. Натаскали разного тряпья, на нем сладко и уютно лежалось; они даже сняли свои пальтишки и, прижавшись друг к другу, оба накрылись одеждами с головой. Стало тепло, таинственно, но как-то слишком жутко, потому что в этой норе вдруг неожиданно для них самих образовался тесный и опасный мирок, — и все это совершенно не походило на игру. А где-то там, снаружи, гонял ветер и так шумел в кустах, что становилось не по себе.

— Давай здесь жить? — прошептала Клава.

«Ненаглядный» сосредоточенно сопел, а потом совершенно резонно заявил, что ему не позволят дома. Решили жить здесь после школы. И после того, как сделаны будут уроки, — опять уточнил «ненаглядный». Клавдия терпела и соглашалась. И еще они договорились все держать в тайне. А для этого дается клятва.

Клава тут же достала ученическое перо, отломила половинку, чтобы оно было острее, и проколола себе палец. Деловито выдавила каплю крови на листок, вырванный из тетрадки.

«Ненаглядный» поначалу колоть палец отказался наотрез, пояснив, что это вредно для здоровья и вообще можно заразиться. Но Клавдия пригрозила выгнать «ненаглядного» из шалаша, если он такой трус. В конце концов он протянул девочке палец, и Клавдия очень быстро и ловко проколола его…

Бумажку с «клятвой» закопали в шалаше, и после этого Клава сказала, что теперь надо поцеловаться, потому что все так делают и вообще это положено. «Ненаглядный» почему-то опять обиженно засопел, но Клава так быстро прикоснулась шершавыми обветренными губами к его скуле, что тот возразить просто не успел. Естественно, вкуса к поцелуям «ненаглядный» в такой небольшой практике не приобрел, и вообще вся эта история рождала ощущение досады: все время что-то предлагала Клавка, будто она командир.

А вот в душе Клавдии эта клятва оставила глубокий след. Правда, «ненаглядный» на поверку оказался субъектом на редкость вероломным и даже подлым. Два дня он честно играл только с Клавой и мужественно переносил кличку «бабник», немедленно приклеенную ему во дворе. Но на третий день, когда Клавдия ждала его в условленном месте, чтоб идти в школу, «ненаглядный» вдруг ни с того ни с сего показал Клаве язык и убежал.

От расплаты, конечно, коварный предатель не ушел — в один из дней он был-таки пойман за сараями. В ярости Клавдия замахнулась, но ударить отступника так и не смогла, просто села здесь же, рядом с ним, и горько расплакалась.

«Ненаглядный», никак не ожидавший такого оборота событий, вконец растерялся, стал гладить Клаву поверх пальто, и вот тогда уж Клавдия вскочила и с размаху так вмазала «ненаглядному» по носу, что у него тут же пошла кровь.

На том все и затихло — бывшие «сожители» потеряли друг к другу всякий интерес. А через полгода семья «ненаглядного» вообще уехала из Узловой…

И когда они с Клавдией встретились через много лет, то, конечно, друг друга не узнали — настолько оба изменились.

Жили они теперь в одном доме, даже в одном подъезде. Семаки переехали в этот новый дом по той причине, что старые железнодорожные дома сносились, а семья «ненаглядного» вернулась в Узловую, поскольку отец получил сюда новое назначение. Волей-неволей стали видеться почти каждый день — соседи. «Ненаглядный» учился в институте на четвертом курсе, а Клавдия уже работала буфетчицей.

Парни возле Клавдии все время вертелись. И место работы у нее бойкое, и сама она девка красивая, видная… Словом, чуть не каждый вечер появлялся возле Клавдии новый поклонник, а она втайне мечтала об одном — о «ненаглядном»…

И настал день, запомнившийся Клавдии лучше других, хотя особенного вроде бы ничего и не случилось: просто перекинулись с «ненаглядным» парой слов на ходу.

— О! Соседка! — бросил он, встретившись с Клавдией на лестнице. — А у меня завтра вечер в институте!

Он загородил Клаве дорогу, и она была просто вынуждена остановиться и спросить:

— Ну и что же?

— Ничего. Пойдем?

— Конечно нет! — Даже плечом еще дернула. — Что за вопрос!

— А почему «нет»? — Глупый «ненаглядный» рассматривал Клавдию так, словно вдруг увидел впервые. — Послушай, Клава! А ты ведь красивая!.. Как это я раньше не замечал?..

— Красивая, да, между прочим, не про вас! — С этими словами Клавдия отстранила «ненаглядного» и демонстративно проследовала мимо, недоступная и холодная, — кому пришло бы в голову, что она вся давным-давно принадлежит ему!..

После этого никчемного разговора уже не Клавдии приходилось искать случайных встреч, — похоже было, что «ненаглядный» сам принялся ее подкарауливать.

И однажды он остановил ее вот так же, на лестнице, и как-то тяжело заглянул ей в глаза, а потом сказал трудно, будто еле вытолкнул те слова:

— Давай сегодня вечером встретимся.

— Ты знаешь… — Вышло так, словно она замахнулась, а потом передумала и опустила руку. — Ну ладно, давай!

И сама не выдержала, рассмеялась от радости. И пробежала мимо «ненаглядного», взмахнув сумкой.

— Я зайду к тебе! — крикнул вслед «ненаглядный». А она даже не обернулась.

Так и пробродили они весь тот вечер, всю ночь напролет говорили друг другу что-то, а слышалось в словах одно — счастье. А как в глаза ему взглядывала вдруг — что-то такое всколыхивалось в ней необъятное, что вся жизнь казалась махонькой точечкой-искоркой…

Глупая Клавдия, глупая! Ну кто же так делает: счастливая, а еще и говорит притом, что счастливая! Светится вся от радости, а сама себе объясняет, что вот, мол, она радуется этой секунде — и все! Больше ничего и не надо! Для того, мол, и рождается человек.

А вот если бы Клавдия была другой… осторожной, Осмотрительной, предусмотрительной, рассудительной… Много слов в этом ряду, — и у нее было б как у людей: замуж бы вышла, детей нарожала, ходила б на базар да на работу, по праздникам — в гости…

Но тут уж ничего и не поделаешь. Предусмотрительность да рассудительность — дар особый, и не всем он достается. Похоже, и Клавдия не такой уродилась, чтобы судьбу себе по заказу устроить…

А «ненаглядный» все понимал в ней, вместе с ней все чувствовал… потому что любил… Она тогда это знала: любит!

Никогда больше Клавдия не была и не будет счастлива так, как тогда!

Но то, что было… Каждую секунду Клавдия помнит. Ни о чем не сожалеет. И все бы повторила точь-в-точь, и снова всю бы себя отдала без остатка… Разве не для счастья люди рождаются?..

Встречались они и после той ночи.

Только видела Клавдия, будто потускнел «ненаглядный». Сытый какой-то стал, вялый, раздражительный…

И однажды сказала ему:

— Раньше ты все с полуслова понимал…

— Ну и что?.. — угрюмо ответил.

— Теперь все не то. Пора нам с тобой расставаться…

Он и не шевельнулся. Показалось ему, что ослышался. Не могла Клавдия такое предложить. Но тут же весь встрепенулся и принялся кричать на нее. Что она такое задумала?.. Он ее любит, а она его бросает! И сморщился весь от собственной фальши… Замолчал, подошел к ней, поцеловал.

— Прости меня… — И ушел.

А Клавдии было легко — самая-то мука не в тот момент пришла, а позже… Когда вечер стал вечером, а комната — комнатой и прежняя работа — прежней работой, где надо держать себя так, чтобы никто ничего не заметил. А разве скроешь?.. Ну и чтоб ничего не выдумывать, Клавдия как-то и сказала: «Есть у меня ненаглядный мой…» И потом уже вроде бы привыкла так говорить. А вот как она все-таки выжила, неизвестно. Потому что и с «ненаглядным» приходилось встречаться по-прежнему и здороваться как ни в чем не бывало…

И никто не знал, что творится с Клавдией: ни отец, ни мать, ни подружки, и вообще ни единая душа в этом мире.

Ну, теперь уж можно сказать, кто такой этот роковой «ненаглядный». Допустим, Михаил Мазур — он. Фамилия да имя сами по себе никому ведь ничего не расскажут. Да только в Узловой многие сильно бы удивились, услышав, что именно Михаил — тот самый «ненаглядный»…

13

Только уже утром, где-то часов около восьми, Анатолий Егорович возвратился с линии, но все же по пути домой решил заглянуть в отделение, чтобы просто быть в курсе. И хотя усталость валила с ног, он шел к себе в в кабинет, испытывая странное удовольствие оттого, что гулкие и пустынные этажи выглядят как-то неожиданно иначе, чем днем, когда здесь суета и шум, когда вовсю кипит привычная дневная работа. А вот сейчас в отделении так тихо и даже… таинственно, что ли.

Однако у себя в приемной он вдруг натолкнулся на сгорбившуюся фигуру-призрак, столь же нереальную, как и вся эта пустынность и гулкость коридоров.

Мазур с удивлением узнал посетителя, но укорил мягко:

— Николай Павлович… Мы ведь договаривались, что вы больше не будете подкарауливать меня по утрам.

В глазах просителя — отчаяние. Едва слышно он выговаривает:

— Если бы вы только знали, Анатолий Егорович, как мне самому надоело унижаться! За двадцать лет я столько поклонов отвесил… мне даже ночью приснилось как-то, что я все время кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь… и будто не могу от этого избавиться, а врачи говорят: «Неизлечимо, неизлечимо…» Кошмарный сон!

Мазур открыл кабинет, пропустил посетителя, вошел сам и сел за свой стол. Руками он энергично провел по лицу, словно помогая себе таким образом снять усталость и собраться с мыслями.

— Ну что ж я вам скажу, дорогой мой Николай Павлович…

Посетитель так напряженно умоляюще смотрел на него, что Мазур раздраженно произнес:

— Да пройдите вы и сядьте, в конце-то концов! Ни от вас, ни от меня ничего уже здесь не зависит!

Дрожащими губами тот выговаривает:

— Значит… значит, это правда, что именно у нас вы забираете сто полувагонов для шабановцев? Боюсь даже верить, Анатолий Егорович… Боюсь…

Мазур упрямо наклоняет голову и жестко вздыхает:

— Да.

И тут проситель, кажется, бросится на Мазура, но вдруг, словно споткнувшись, он идет к столу и обреченно садится, опустошенно смотрит в одну точку и как-то страшновато молчит, здесь ощущается чуть ли не патологическое безразличие.

— Что с вами? — строго спрашивает Мазур, но тот безмолвен, и НОД встает, наливает воды в стакан, ставит перед ним: — Выпейте и возьмите себя в руки! Что это за… — он брезгливо взмахивает рукой, не находя слов.

— Мне… нельзя пить воду… — произносит наконец посетитель, и Мазур удивленно поднимает брови. — У меня одна почка… — поясняет гость, — после операции…

После долгой паузы Мазур наконец смотрит на часы: восемь тридцать. Может, Ревенко уже на месте? Он медленно снимает трубку и нажимает клавишу на коммутаторе:

— Александр Викторович?.. Это Мазур. Доброе утро. — НОД смотрит на своего посетителя и тяжко спрашивает у Ревенко: — Так что будем делать, Александр Викторович, с полувагонами для Шабановского отделения?

— М-да… — невнятно мычит Ревенко, потому что как раз в этот момент к нему вошел радостно возбужденный Сергей Павлович Нырков, он торжественно нес большой и красивый пакет.

— А ведь выполнили немцы обещание! Помните, Александр Викторович, делегация у нас была? Так вот это лично для вас — сувенир! Доставлен с оказией из-Москвы!

Ревенко жестом предлагает Ныркову сесть, а из динамика слышится голос Мазура:

— Я прошу вас… очень, Александр Викторович… — Он говорит это почти с болью.

Начальник дороги вопросительно взглядывает на Сергея Павловича, но тот интригующе показывает на красочный пакет и азартно спрашивает:

— Открыть?..

Ревенко мямлит в трубку:

— Гм… гэ… нельзя, это дело, менять приказы… Развалим, значит, дисциплину… на дороге. А у нас, это-дело, и так…

— Александр Викторович, я прошу… хотя бы… пятьдесят… снять с меня…

— Занят я сейчас… Перезвони, значит. Через десять минут. — Ревенко вешает трубку, рассматривает пакет и объясняет Ныркову: — Ишь как запел… когда хвост прищемили! Куда и гонор делся… — Он равнодушно вернул пакет Сергею Павловичу и снисходительно разрешил: — Ну открой, это дело, посмотрим, раз тебе невтерпеж!

Нырков бережно изучает пакет, примериваясь, как бы поаккуратнее его вскрыть, и, словно бы продлевая удовольствие в предвкушении приятного сюрприза, восторженно произносит:

— Вот умеют же из ничего конфетку сделать! Внутри небось чепуха какая-нибудь, а упаковка — ахнешь! Очень мне это напоминает знаете что?.. — Нырков пренебрежительно отшвыривает пакет, и Ревенко смотрит на него с явным недоумением. А Сергей Павлович назидательно поднимает указательный палец и почти торжественно провозглашает: — Наше хваленое Узловское отделение! Да, именно такую лощеную упаковку мы с вами, Александр Викторович, и создали Мазуру! А теперь что?.. Нам остается сидеть и ждать, когда нас с вами выбросят на свалку… потому только, что мы-то не такие красивые, не такие модные, как вот это… — В азарте Нырков перебрасывает пакет куда-то в самое дальнее кресло. И продолжает: — Ну скажите, Александр Викторович, сами-то вы верите в этот миф, который мы же и создали?

— В какой еще миф?..

— В миф под названием «передовое Узловское отделение»! В этот фирменный пакет с крупным шрифтом Мазур!

— Гм… Гэ!.. Ну-ну!

— В порядке подготовки к бюро обкома партии, то есть прежде чем популяризировать Мазура в лощеной упаковке, я предлагаю нечто весьма естественное — для начала самим убедиться, а что ж там в пакете лежит? Давайте же наконец изучим саму деятельность Узловского отделения, а уж потом будем делать рекламу его передовому опыту. Создадим комиссию, квалифицированную и… элементарно проанализируем! Вот и все!

— Гм… ну что ж… это да… Это можно… Но вопрос-то будет слушаться когда?

— Тогда, когда мы подготовимся. А сейчас возьмите и позвоните прямо Бутыреву.

— И что?

— Ничего. Предложите перенести вопрос на следующее бюро. Мол, мы просто организационно не успеваем. А я свяжусь с ЦК профсоюза. У области своих-то проблем сколько! По полгода очереди ждут! Нам с вами еще и спасибо скажут, что мы помогли разобраться с вопросом.

14

Сергей Павлович отпустил машину и медленно направился к дому. Хотя пять — десять минут прогулки — и то дело. Совсем он не бывает на свежем воздухе. Работа, работа и без конца работа. Так однажды весь и сгоришь — прощай, дорогой товарищ Нырков! Хорошо ты потрудился!

Невеселые мысли стали приходить в голову в последнее время. Раньше Сергей Павлович считал, что без своей работы, без Дорпрофсожа, он просто не проживет. И в этом ничего удивительного не было, поскольку именно в профсоюзной деятельности нашел он себя, а она благодарно открыла в нем большого руководителя с большим опытом, Ныркова.

Невеселые мысли навлекала какая-то полузловещая неопределенность. Что-то незаметно менялось вокруг. Да, были разные периоды, но Сергей Павлович достаточно четко ориентировался, имея установки и рекомендации. А вот сейчас так, как прежде, уже не получилось. Появились какие-то молодые люди, стали вникать в конкретные мелочи. А Сергей Павлович убежден, что ответственному руководителю не до мелочей. Он должен видеть дело в целом, уметь быть требовательным и справедливо неумолимым. Но вот именно в последнее время он чувствовал, что от него самого, от Ныркова, требуют какой-то особой компетентности, деловитости, обстоятельных решений. Сергей Павлович умом понимал правильность этих требований, но они, если честно, были ему неприятны — требовать требуйте, но знайте, с кого. Кто может требовать, скажем, с него? С него, Ныркова, с его заслугами, с его опытом и стажем практической руководящей работы?! С Сергеем Павловичем все чаще случались теперь сильнейшие приступы какой-то не вполне ему самому ясной неудовлетворенности. Правда, в душевной этой смуте до прямого вопроса: неужели он и вправду не на своем месте? — дело не доходило. Но чтобы вернуть душевное равновесие, Сергею Павловичу приходилось то и дело напоминать подчиненным о своей значимости, и он по нескольку раз в день донимал Янечку:

— Москва не вызывала?.. А из обкома?..

Порой одиночество становилось совершенно невыносимым. Он требовал к себе верного Ушакова и, пристально глядя ему в глаза, раздельно и угрожающе произносил:

— Ты, Ушаков, вот что… подготовься-ка отчитаться о своей работе… скажем, за последний квартал…

Заместитель принимался перепуганно выяснять:

— Сергей Павлович! Да ведь я… все ваши указания… в основном…

Сергей Павлович взрывался, переходил на «вы»:

— Вы что, Ушаков? Русского языка не понимаете?

В полном смятении от этого «вы» Ушаков смолкал, а Сергей Павлович внезапно отходил и почти примирительно объяснял:

— Валишь работу, Ушаков!

— Да ведь…

— Да ведь! Да ведь! Ни тпру ни ну! Всякую ответственность потерял! Смотри вон, как разжирел!

Ушаков втягивал голову в плечи и багровел, а Сергей Павлович спрашивал:

— Чем сегодня дорога живет?

— Опыт передовиков-узловцев? — не то спрашивал, не то робко утверждал заместитель, а Нырков обреченно взмахивал рукой:

— Иди!

Нет, не приносили облегчения Сергею Павловичу беседы с Ушаковым.

И так тошно порой становилось ему, так жалко себя, как бывало лишь в далеком детстве…

Раннее свое детство Сергей Павлович помнил совсем плохо. Какой-то плетень с дырой, в которую можно пролезть; скамейка на двух колодах, заросших рыжим мхом; луг, ставок и ручей; по весенним вечерам там гулко орали лягушки. Все это отрывочно, бледно и как-то бессвязно, так что уж и не знаешь, точно ли это было в детстве или где-то видел потом…

А что хорошо запомнилось, так это темный глечик со сметаной. Мать с отцом ушли, оставили Сергея одного. А он полез к сметане и разбил глечик. Убирал-убирал следы, а отец вернулся пьяный, сразу и увидел. Сгреб мальца, потащил за хату — и вожжами. Долго стегал и все приговаривал: «Чтоб порядок знал! Чтоб порядок знал!» Это хорошо запомнилось. После того бояться стал боли. Да не просто страшно ему было, а так, что и свет темнел перед глазами. От отца прятаться начал, чуть тот на порог, Сережка — под кровать. Потихоньку потом вылезал и — в сад. Тихим-тихим стал. И внимательным. Чтоб, не дай бог, опять под те вожжи не попасть. Рубцы на теле зажили быстро, а вот в душе след от них на всю жизнь остался. Ему тогда и пяти лет не исполнилось…

У отца трое сыновей было. Сережа — меньший. И нелюбимый. От вечного страха суетный да бестолковый — так его «недотепой» и звали. От отца неприязнь и к братьям перешла. Братья тоже Сережку лупили и потешались над ним, как умели…

Однако грех сказать, что не было у Сергея Павловича хороших воспоминаний, и самое главное из них — ярмарка. То на покрова, то на зимнего Николу…

Казалось, все село на ярмарку двигалось. Все на телегах, а кто и на трех-четырех, полным полно набито товару; обоз растягивался на целую версту. Земли-то мало было, промышляли кто чем: плотничали, сапожничали, грабарили, а то в извозе по целому году — тем и жили.

Сама ярмарка в памяти так и осталась, как впервые увидел: в грохоте, шуме, в мелькании лиц, запахов, криков. В центре — раскрашенная карусель с гиком, с музыкой — прямо чудо диковинное и сказочное, дух захватывало. А пряников да сладостей столько, что и глазами не охватишь. И овцы здесь же, рядом, и в шинках мужики «монопольку» пьют, и туши солонины горами, и лошади — каких только не увидишь, и сапоги на столбе — кто влезет, тому и достанутся. Музыка шарманок, и мычанье коров, и крики: «А вот ко мне подходи! А вот у меня бери!» И уже по рукам хлопают: «Полтораста — последнее слово! Ну! Даешь полтораста, и все — берем магарыч! Ну!?» А главное — чувство праздника, заразительное и пьяное какое-то, среди этих бесчисленных рядов с пирогами, жареной рыбой, пенькой, дегтем, вареной бараниной в котлах — пахло так, что скулы сводило. Все было здесь: кожухи, пшеница, яблоки, сапоги, иконы, будто какое-то невиданное пиршество. Ошеломительное чувство ярмарки не утихало и ночью. Подводы односельчане сводили вместе и под ними на духовитом сене спали. А лошадей выпрягали и с двумя сторожами отправляли в луга.

…Братья ночью как-то растолкали Сережку, потащили с собой. Он боялся с ними: не пойдешь — побьют, а пойдешь — неизвестно, чем дело кончится. Чувствовал, недоброе что-то они затевают. И точно, вздумали братья мешки с воблой украсть из балагана. Брезент вырезали из задней стенки, а Сережку поставили караулить. Ну, а он к отцу сбежал, разбудил его и все рассказал. Тот спросонья не разобрал что к чему, да так двинул Сережку, что у того нос на всю жизнь кривым и остался… В этом месте Сергей Павлович всегда крякал от обиды: вроде хорошее вспоминал — а вот на тебе! — опять дрянь какая-то…

А братьев хозяева поймали и так избили, что страшно было глянуть — черные лица у обоих.

15

Дорога выработала у Анатолия Егоровича Мазура привычку, которую обычно приписывают разведчикам: мгновенно засыпать, если есть возможность поспать. В вагоне ли, в машине, в кондукторском резерве… И безразлично, три часа предстоит ему отдыхать или двадцать минут. Так же легко он и просыпался: открывал глаза, в течение двух-трех секунд приходил в себя и сразу был готов к работе.

Но если спал он дома, отмечали одну за ним странность — не слышал Анатолий Егорович будильника. Звонок мог надрываться над самым ухом, а Мазур, проснувшись, никак не верил, что разбудил его именно будильник.

Тем не менее супруга Мазура, Анна Михайловна, всякий раз торопливо нажимала на кнопку звонка, чтоб не беспокоить мужа. Для него и лишние полчаса сна важны. А особенно сегодня — в среду, в самый тяжелый для начальника отделения дороги день.

В среду Анатолий Егорович вставал в 3.30, потому что в 4.00 за ним приезжала машина. А будильник позвонил в 3.00, и Анна Михайловна неслышно встала, привела себя в порядок и принялась чистить картошку, чтоб поставить ее жарить в 3.15. Тогда картошка поспеет к столу как раз вовремя. Муж встанет, отправится в ванную, а тем временем у Анны Михайловны будет готова яичница на сале, и ее, шипящую, останется переложить со сковородки на не остывшую еще картошку. В тот момент, когда Анатолий Егорович выходит из ванной, жена крошит укроп и лук, посыпает зеленью яичницу.

По утрам они молчаливы.

Анатолий Егорович ест быстро и сосредоточенно смотрит в одну точку, уже весь в мыслях на отделении, и не было бы в том ничего предосудительного, не кажись он в этом своем устремлении слишком уж угрюмым, замкнутым (ничто вокруг не существует, кроме дороги, кроме работы!..).

Многие, знавшие именно эту, внешнюю сторону дела, сочувствовали Анне Михайловне, а Полина Кузьминична Газырева, плановик отделения и соседка снизу, даже посоветовала ей как-то от всей души заварить травы: чистец, ромашку, боярышник и пустырник — всего поровну. Если их давать пить Анатолию Егоровичу вечером перед сном и утром, то все сразу наладится. Состав этих трав не только успокаивает нервную систему и сердце, но так же хорошо регулирует обмен веществ в организме и очищает кровь…

Тогда Анна Михайловна лишь посмеялась, а сейчас сидит напротив мужа, пьет чай и всерьез раздумывает насчет трав. Собственно, попытка не пытка — вот сейчас бы как раз вместо чая Анатолий Егорович прекрасно выпил этот самый успокаивающий настой. Скорее всего он бы и внимания не обратил, что в его кружке травы, а не чай, ведь он уже весь в работе…

Точно в 3.55 раздается сигнал — пришла машина. Анатолий Егорович встает, расправляет плечи, хмурится:

— Ну… я готов…

Твердыми сухими губами прикасается к горячей щеке жены. Поцелуй такой, значит. Так принято.

Мазур выходит в коридор, останавливается у зеркала. Он не суетится, не прихорашивается, просто взгляд самому себе в глаза: спокойный, уверенный; на лице — сосредоточенность. То, как он внешне выглядит, — это важно для каждого, с кем НОД сегодня столкнется. Даже вид командира должен вселять уверенность.

Анатолий Егорович опять поворачивается к жене, и она поправляет ему шарф. Она это делает торопливо, боясь показаться надоедливой, испуганно говорит:

— Ну иди… Ни пуха…

Мазур досадливо морщится: это ежедневное «ни пуха» кажется ему пошлым. Но он никогда не говорит ей об этом — чтобы не обижать. И Мазур, от греха подальше, отводит глаза, чтоб не встречаться с ее просветленным, ищущим взглядом.

В 4.10 Анна Михайловна, уже лежа в постели, услышит, как хлопнет дверца и муж уедет.

…Выехали со двора, шофер молча и вопросительно глянул на Анатолия Егоровича, тот коротко бросил:

— На склад топлива!

Тут же наметил позвонить диспетчеру: как шли поезда? Качество дизельного топлива сильно сказывается на движении.

На складе НОД долго не задержался — все в порядке. Лаборатория, устроенная на складе самочинно, без штатов, без оборудования, показала: качество в норме. Диспетчеру можно не звонить.

В 5.00 НОД приехал на экипировку в депо. Перекинулся парой слов с чумазыми чистильщиками:

— Как дела?

Заулыбались, переглянулись:

— Нормально, товарищ начальник!

НОД кивнул им:

— И я тоже так считаю!

По пути встретился озабоченный бригадир песочницы Чуйков. И тут же выложил:

— Песочная печь полсмены не работала.

Анатолий Егорович хмуро переспросил:

— Опять поломка? Через неделю после капитального ремонта? Кабанову докладывали?

— Так ведь не поломка! Электроэнергии не дают. А Кабанова разве найдешь! Вы ж сами знаете…

— Но вы выяснили, почему нет энергии?

Чуйков развел руками.

Мазур только фыркнул носом. Зашел в контору позвонить на энергоучасток. Доложили, что было замыкание, сеть временно отключили, но теперь уже все отремонтировано. Вместе с Чуйковым пошли к дежурному электрику. Тот мирно спал. Вскочил, узнал НОДа, кинулся к щиту, включил рубильник, виновато поник.

— Жена заболела, перед сменой не выспался…

Мазур не дослушал, пошел в цех выпуска, а в голове вертелось: значит, полсмены на локомотивы подавали мокрый песок? А мокрый не высыпается из песочницы тепловоза на рельсы…

План по ночному выпуску локомотивов тоже не был выполнен — два тепловоза стояли на приколе…

Мастер ночной смены взъерошился:

— А я что? Виноватый, да? Сизов опять не вышел на работу!

— Это какой же Сизов? Видимо, слесарь? — спокойно спросил НОД.

— Ну да, слесарь!.. Вот ждем, пока придет новая смена.

— А как ваша фамилия? Журавлев, если не ошибаюсь?

— Журавлев.

— Так вот, товарищ Журавлев! Считайте, что это возмущение прогулом Сизова вы адресуете самому себе. Кстати, у вас это не первый случай. За людей и за дисциплину несете ответственность только вы, никто другой! Получите взыскание.

И тут вдруг пошел густой пышный снег. Он уже недели три все подбирался, подбирался и то срывался мелкой сухой крупой, то начинался было совсем всерьез, да превращался вдруг в дождь, ну а теперь вот словно прорвался… В утренней тьме он летел в свете прожекторов как-то особенно чисто и нарядно, и Мазуру вдруг захотелось выкинуть что-нибудь этакое… нелепое, не задумываясь… ну точно так же, как пошел вот этот, первый в сезоне настоящий снег…

Мазур медленно раскрыл ладонь и смотрел, как тают на ней снежинки, нежно покалывая кожу…

В 7.00 НОД был уже в вагонном депо.

В 7.45 — на энергоучастке. Необходимо было подробно выяснить, какие хозединицы отключились ночью и на сколько времени. Прикидочно оценить, как это скажется на суточном плане.

В 8.15 НОД был у себя, поднимался на третий этаж к дежурному по отделению. К этому моменту он был уже окончательно собран и готов ко всяким неожиданностям, происшедшим ночью на дороге: сбои с графика движения (то ли путь подводил, то ли букса горела, то ли воду не дали), остановки в работе горок (локомотив не выдали горочный — все составы не растащили). Да мало ли что может быть, из-за чего план по сортировке не выполнен!..

В 8.25 Анатолий Егорович вошел к себе в кабинет.

Только вошел, уже доложили: звонили из депо, сообщили, что смена мастера Журавлева осталась после работы. Два локомотива отремонтируют в счет своего времени. План по ночному выпуску будет выполнен.

Ежедневный утренний доклад начался, как всегда, в 8.30. Начальники отделов приучены не опаздывать.

Первым отчитывался Щебенов — эксплуатационная работа. От него — основные сюрпризы. Вчера путейцы попросили «окно» на главном пути на полчаса, а затянули на целых полтора. Выбито из графиков четырнадцать поездов, из них три скорых. А о каждом скором Мазур докладывает заместителю министра… Следом — отдел пути. Почему передержано «окно»? Несвоевременно подвезли рельсы? Ах, мотовоз испортился? Ремонтировали? Мазур хмуро переспрашивает:

— Вы же могли подготовить рельсы на обочине заранее?!

Молчат. Решение НОДа:

— Получите выговор.

Затем доклад начальника грузового отдела Прохорова:

— …На стройучасток до сих пор не поданы пятнадцать вагонов под выгрузку.

Мазур молчит. Вспоминает. Сегодня он был на складе топлива. Стройучастрк рядом. Вагоны сам видел. Вопрос Прохорову.

— Вы уверены?

— Да.

Мазур хмурится. Ждет. Пауза зловещая.

Прохоров мнется, наконец говорит:

— Я должен проверить. Возможно, меня неправильно информировали.

НОД категорически объявляет Прохорову, но слова его слушают все:

— Избегайте, товарищ Прохоров, липы!

В кабинете тихо.

Докладывать «липу» нельзя. НОД проверяет все.

В 9.00 — дорожное селекторное совещание.

Обычное для Ревенко вступление:

— Ну… тут у нас сегодня такое дело… По итогам прошлых суток дорога сработала неудовлетворительно, значит. Особенно плохо на Шабановском отделении. Николаев там блох ловит… это дело… а работу валит. Дорога не выполнила задание по обороту вагона и по выгрузке. И, значит, остатки неразгруженных вагонов составили более тысячи, что, понятное дело, сократило наши ресурсы на погрузку. А теперь вот попрошу доложить итоги ночной работы и как будет выполнено задание на сутки. Только без философии.

Мазур сосредоточенно слушал доклады соседей, тут же представлял работу всей магистрали.

Подошла его очередь отчитываться.

Начал говорить спокойно, подчеркнуто, буднично и свой собственный голос слышал как-то глуховато, будто доносился он издалека:

— Ночная работа на Узловском отделении прошла в основном нормально, за исключением одного случая сбоя в движении поездов, происшедшего по вине путейцев. Виновных я привлек к ответственности. Полагаю, что этого больше не повторится, задание на сутки будет выполнено. Считаю необходимым сообщить об успехе смены дежурного по отделению товарища Пономарева, который сумел мобилизовать движенцев и добился ускорения оборота вагонов. В связи с этим прошу вас отметить за четкость и оперативность в работе кроме дежурного по отделению также старшего осмотрщика вагонов Турчана, диспетчера Максименко, дежурного по станции Узловая Михайлова и маневрового диспетчера товарища Слепова.

Ревенко ответил:

— Понятно. Сделаем такое дело. Лучшие люди вашего отделения будут поощрены в приказе… НОД-5, слушаю вас. Вы там не спите?

После дорожного селекторного совещания день обычно уже катился как с горочки.

В 10.00 Анатолий Егорович проводил подробный анализ работы с начальником планового отдела и главным бухгалтером.

В 11.30 НОД был на «горке», где перерабатывается почти весь грузовой поток. Подъезжая, нутром почувствовал: что-то произошло, забит приемный парк. Оказалось, в подгорочном парке сошел вагон. Мазур тут же осмотрел место происшествия, поинтересовался, вызван ли восстановительный поезд.

В 13.00 Мазур принимал доклад у дежурного по отделению по итогам третьей четверти суток.

В 13.30 — дневное селекторное совещание с начальниками станций.

В 15.00 НОД отпустил шофера (тот ведь работал с трех часов ночи), сел за руль сами поехал домой обедать.

Дед Егор самолично наливал горячий рассольник в тарелки, так уж было в их доме заведено. Анатолий Егорович рассеянно ждал, когда дед подаст.

Ели молча, а когда Мазур допил чай и утомленно прислонился к стене, дед понял, что сын здесь и уснет.

— Э-э! Ты чего?.. — тронул он его за плечо. — Иди в спальню, там тебе постелено.

— Угу… Разбудишь… — Мазур посмотрел на часы… — в 17.30. В восемнадцать у меня вечерний доклад начальников отделов…

В 21.00 Мазур отчитался по селектору перед управлением за сутки и получил новое суточное задание.

В 21.30 Анатолий Егорович вызвал дежурного шофера из гаража, попросил забрать машину и дал команду: пусть завтра за ним приедут к 5.00. В четверг можно было поспать лишний час.

В 22.00 Мазур был уже дома…

16

Заглянула в кабинет Янечка:

— Сергей Павлович, вас Подчасов просит к телефону. Что-то срочное у него. Вы ответите?

Нырков снял трубку. Райпрофсож на отделении Мазура славился, как и сам Мазур, умением преподносить всякие «подарки», поэтому Сергей Павлович, говоря в трубку: «Слушаю вас», — был уже собран и внимателен.

— Сергей Павлович, мы телеграмму министра получили. Приглашают на коллегию доложить о применении передовых методов на Узловском отделении.

— Прочитайте телеграмму, — потребовал Нырков.

— «Начальнику Узловского отделения дороги Мазуру, секретарю парторганизации Щебенову, председателю райпрофсожа Подчасову. 27 декабря на заседании коллегии Министерства путей сообщения будут заслушаны доклады НОД-4 Мазура, секретаря парторганизации Щебенова, машиниста Семака, поездного диспетчера Максименко, председателя райпрофсожа Подчасова о внедрении и распространении передовых методов использования локомотивов и вагонов на Узловском отделении. Министр путей сообщения», — зачитал Подчасов.

Сергей Павлович медленно покачал головой, затем попросил Подчасова прочесть адрес еще раз, только очень медленно и раздельно, и после долгой паузы произнес:

— М-да…

Подчасов терпеливо молчал.

— Ну что ж… поздравляю! — сказал наконец Нырков, а затем как бы между прочим спросил: — А почему эта телеграмма адресована не руководству дороги и Дорпрофсожу? Как вы считаете?

— Не знаю, Сергей Павлович.

Нырков молчал. Встревоженный Подчасов не выдержал паузы:

— Какие будут указания, Сергей Павлович?

— Указания?.. Указания — наказание! — бормотнул Нырков и со вздохом пояснил: — «Хотел бы в единое слово я слить свою грусть и печаль!» Вы знаете, Подчасов, чьи это стихи?

Подчасов ничего не ответил, и Сергей Павлович наконец сжалился:

— Это Гейне. Генрих Гейне. Ну ладно. Пока готовьтесь выполнить указания министерства. Я буду связываться с ЦК профсоюза, там посмотрим.

Сергей Павлович повесил трубку и несколько секунд не отрывал руку от телефона. Вот оно и случилось. То, чего ждал. Живое и яркое воображение Сергея Павловича представило ему выступление и триумф Мазура на заседании коллегии во всех подробностях. Пойдут портреты Мазура в газетах, интервью…

Сергей Павлович встал, подошел к окну и заложил руки под мышки.

Именно сейчас ему надо рассмотреть очень внимательно всю ситуацию. Эта телеграмма министра не случайна. Настал момент разобраться во всем до конца, расставить все точки… Приятен ему лично Мазур или неприятен — дело десятое. Если магистрали — да, да, магистрали! — объективно необходима поездка Анатолия Егоровича (он мысленно так и назвал Мазура — по имени и отчеству), Нырков искренне благословит его. Таким образом, все дело как раз в том, насколько этот визит будет конкретно полезным для дороги. Допустим, пройдет какая-то кампания… Отзвучат аплодисменты, отшелестят бумаги, забудутся доклады. Что дальше?.. А ничего! Как магистраль работала, так и будет работать. Такие вот Мазуры с их инициативами приходят и уходят, а дорога живет совсем другими заботами. Потому что люди работают. Простые, незаметные труженики, которые и есть вся суть магистрали. Они не ездят в Москву, не выступают с высоких трибун, они изо дня в день честно выполняют свой долг. Так при чем же здесь Мазур?.. Почему не другой НОД? Только спокойно, спокойно… Все должно быть объективно. Вот здесь-то как раз и просматриваются корни явления… Мазур толчется в обкоме, он якобы не боится критиковать и умеет выставить обычную работу отделения в выгодном свете, так что она уже считается выдающимся достижением. А откуда бы вдруг взяться всем этим разговорам о пресловутых передовых методах?.. Да ниоткуда. Все высосано из пальца и вовремя подано руководству (разумеется, через голову управления). Да… мы еще будем расхлебывать всю эту кашу, ох как будем! Но это, увы, опять эмоции. Не об этом надо думать. Максимум объективности… Главный вопрос: что может сделать он, Нырков, сейчас?.. А воевать будет Нырков, вот что! Доказывать будет Нырков! Интересы магистрали Нырков будет отстаивать.

Сергей Павлович отошел от окна и язвительно усмехнулся: «Воевать! Отстаивать!.. Слова-то все какие!» Он потянулся к телефону, но тут же и остановил сам себя: порядок действий надо продумать максимально четко. Вариант его действий сейчас таков: уговорить Ревенко и отправиться в Москву, а там развить деятельность в ЦК профсоюза, в министерстве, в народном контроле. Допустим, ему удастся добиться создания авторитетной комиссии по проверке всей деятельности Узловского отделения — в порядке, естественно, подготовки к заседанию коллегии. Обнаружатся, естественно, уязвимые места… Не могут не обнаружиться. Ерунда и утопия! Ревенко просто рявкнет и обругает, никакой Москвы не будет и в помине. Он не подготовил его к такому разговору, упустил время. Кроме того, нельзя повторяться. Хватит уже того, что один раз сняли вопрос с повестки бюро обкома. А если он и поедет, то создание комиссии маловероятно; даже если в ЦК профсоюза его поддержит сам Егоров — до коллегии уже ничего не успеют. Впрочем, ему ничто не мешает позвонить в Москву прямо сейчас. Скажем, тому же Егорову. Он снова потянулся к телефону и опять остановился, А если Егорова нет?.. Что тогда? А тогда ему, Ныркову, разъяснят, что его недоумение и вопрос, почему телеграмма министра адресована отделению, а не дороге, не имеют никакого отношения к развитию передовых методов на Узловском отделении. Более того, могут уточнить, что, видимо, такова его, Ныркова, роль в этом вопросе, поскольку коллегия министерства сочла необходимым рассмотреть эту проблему без него. Ведь разговаривать Сергею Павловичу придется с теми, кто не знает истинного лица Мазура. Вот и все. Звонить нельзя. Надо идти к Ревенко. Да, надо! Только сначала он спустится в вестибюль, купит газеты, пройдется по воздуху, посидит в скверике, отвлечется. А уж потом… Но мысли о предстоящем разговоре с Ревенко не отпускали Сергея Павловича. Интересно, как он будет выглядеть в глазах Ревенко?

И вообще, если прибегнуть к так называемому объективному взгляду на вещи: чем он, уважаемый и уважающий себя человек, занимается каждый день? Ну ерунда ж ерундой! И никакой гигантской деятельности, распыленной по разговорам да по бумажкам, никому, кроме него самого, не увидеть. Ну кто признает? Кто оценит?.. А ведь на такой чертовой должности, ей-богу, позавидуешь НОДу. Вот Мазуру хотя бы! Первый человек на магистрали!

Он вдруг остановился в сквере управления. Ну да, он уже думал об этом: опять осень… еще одна… Как мгновенно промелькнула жизнь… Будто был сон, и вот только-только проснулся… В кустарнике, в самых зарослях, среди сочно-желтой листвы увидел ярко-красные ягоды шиповника. Так и резануло в памяти: лет шести или семи набрал он этого шиповника… чуть ли не ведро… аж зимой чай пили…

Сергей Павлович воровато оглянулся и вдруг медведем полез в самую чащу за шиповником; ну и черт с ним, если увидят! Коли он председатель Дорпрофсожа, так уже и не человек?!

После той зимы отправили Сережку Ныркова в школу в село Кожищи, Хорошая учительница Марья Ивановна была там. И наука давалась Сережке легко. Четырехлетку кончил, Марья Ивановна говорит: «Дальше учиться надо». А к тому времени беда случилась — братья под лед провалились и утонули. Отец в петлю полез, еле отходили, убивался по сыновьям страшно. Жена тремя годами раньше умерла, теперь вот двух сыновей сразу потерял… Продал хату, забрал сына и перебрался в другое село, а там лавку открыл. И хозяйка новая у него сразу объявилась. Сережку не любила, но и не донимала особенно. А когда исполнилось Сергею шестнадцать, посадил его отец в рундук возле Троицкой церкви. Дал бакалеи на пятьсот рублей, а через две недели велел принести выторг. И вот тут впервые Сергей понял, что такое самостоятельность. Сам себе хозяин. Шевели мозгами — заработаешь. Допустим, все рундуки закрылись к вечеру, а Сережка знает, что гулянье будет, — обязательно открывает. Народ с богослужения идет — пожалуйста, его рундучок открыт. Стал и отец к нему с интересом присматриваться — вроде не совсем сын недотепа. Однако к этому времени лавкам да рундукам вообще конец приходил — наступала Советская власть хозяевам на горло. И вот тут Сережка еще раз проявил сообразительность — подался в город. На рабфак собирался, да сельсовет справки не дал, пришлось устраиваться куда придется. И взяли его в паровозное депо учеником слесаря. Слесаря из Сергея не вышло. Не понравилось — грязно, тяжело, да и платили не особо, перешел в экипировщики, но и здесь не задержался, через три месяца стал рабочим на складе топлива. А тут он и полгода не проработал, пришел как-то молодой замначальника депо — тот самый Михаил Иванович Кабанов, который и сейчас на дороге трубит. Тогда молодой, горячий. Партиец — что по тем временам, в общем-то, редкостью было… Подходит к штабелю, там как раз один Нырков и стоял.

— Почему столько людей в очереди? — спрашивает.

Сережка не растерялся да и брякнул:

— А весовщик такой! Кому отпускает, а кому нет! И себя знает.

— Что значит «себя знает»? — строго переспросил Михаил Иванович, и хоть Нырков сразу понял, что непростой у него собеседник, ну так ему-то что терять?! Он и выложил напрямик:

— То и значит, что с кого наличными, а с кого продуктами или чем!.. Остальные — пусть стоят себе.

— Ты сам-то кто будешь?

— Кто? Рабочий я здесь.

Посмотрел на него Кабанов, словно прикидывая какие-то решения, и понравился ему этот замурзанный мальчишка с хитроватыми глазами и с кривым носом.

— Так ты что, такой, значит, честный, что не воровал бы и не обвешивал? И себе бы не брал?..

Глянул на него Сергей Павлович и очень серьезно покачал головой:

— Мы к такому с детства не приучены — чужое брать.

Так и решилась судьба. Нежданно-негаданно стал вдруг весовщиком. Дело пошло веселей. Тут же предложили в комсомол вступить — не отказался, только в анкете написал: из крестьян-середняков…

Вначале Сережку Ныркова и не слышали. Потом в общем шуме, в гаме свой собственный голосок стал у него пробиваться. Постепенно и на складе покрикивать приучился. Да и Кабанов о нем не забывал. Так что через пару лет Нырков уже был у всех на виду. Особенно же умел себя проявить при разборе персональных дел. Принципиальный, непримиримый, всегда хмурый — стали Ныркова даже побаиваться.

И как раз в это время отец приехал к нему из села. Было у него намерение в городе обосноваться, и конечно же к первому — к сыну советоваться подался старик.

А Сережка совсем уж не тот. Глянул на отца исподлобья — у того аж мурашки по спине от такого взгляда.

— Сережка! Сынок! Да что ж ты смотришь так, а? Ведь не видались-то сколько!

А сын ему в ответ:

— Вы, папаша, это бросьте! Страна надрывается, а вы из колхоза бежать?.. Смотрите, папаша, я вас серьезно предупреждаю. — И еще раз проколол взглядом.

Старик уж и не рад был, что затеял эту встречу, бросился поскорее на вокзал да в поезд. Черт его знает, чем оно все могло кончиться после таких взглядов сыночка родного…

В 1938 году вступал Сергей Павлович в партию. Дали ему рекомендации — одну сам Кабанов написал. Стали обсуждать обстоятельно, серьезно и, конечно, благожелательно. По работе претензий к нему никаких, по общественной линии — тоже. А вот у кого-то дурацкий вопрос возник: «Почему У Сережки Ныркова друзей нет? Почему в компаниях его не видно? Никогда он не споет, не станцует, не повеселится — молодой ведь парень!» И ответил Нырков так:

— Я в себе коммунистическую принципиальность выковываю. Стараюсь быть непримиримым к недостаткам. А кое-кому это не по нутру. Что же касается танцев и песен, то это не может быть важнее политграмоты. Я по вечерам изучаю труды классиков марксизма-ленинизма в порядке самоподготовки к поступлению на рабфак.

Не было больше вопросов. Приняли Ныркова в партию единогласно.

В этом же году выбрали Ныркова и в местком депо. Сел он на жилищно-бытовые вопросы. И тут-то его таланты и открылись — все признали: никто так не умеет разговаривать с людьми, как Серега Нырков. Всякие пролазы и проныры его принципиальность за километр чувствовали.

Так до самой войны и проработал он, не выдвигаясь и не падая.

А как только началась война, старый председатель месткома ушел добровольцем на фронт, и когда стали думать, кого ставить вместо него, выбрали Ныркова. К тому времени он уже заведовал складом топлива. В армию Нырков не мог быть призван: печень у него и язва желудка — на все были соответствующие справки. Но не любил Сергей Павлович о болезнях распространяться. Не то время, говорил, чтоб болеть и свои болячки выставлять!

И еще больше стал хмуриться и сутулиться Нырков. Все чаще в его словах мелькало: «Война! Весь народ сражается! А вы?.. Что из того, что женщины?! В такое время нет женщин и нет мужчин — народ есть, и война есть! Все! Исполняйте! Неисполнение расценю как саботаж!»

Трудно было на транспорте: женщины — смазчики, женщины — осмотрщики вагонов, женщины — кочегары. Потому и хмурился, и сутулился Нырков, что мужик он все-таки, а на такой бумажной должности — председатель месткома депо.

А в 1945-м вернулся старый предместкома. В едином порыве выдвинули его, победителя, на прежнюю должность, можно сказать, на руках внесли в местком. И, стало быть, возник сам собой вопрос, что делать с Нырковым. Молодой. Активный. Ничем себя не запятнал. На фронте не был? Ну так что ж, в тылу организовывал победу. Решили выдвинуть в райпрофсож. Ответственным секретарем.

Но тут через два месяца беда — тяжелый случай группового травматизма на отделении. При ликвидации оползня погибли путевой рабочий и бригадир. Была, конечно, вина самого бригадира — нарушили порядок ограждения участка, и на фронте работ оказались сразу два встречных поезда. Выскакивали из-под товарного — попали под скорый.

Была создана комиссия, и Нырков, хмурясь, не поднимая глаз от земли, сказал в неофициальной обстановке заведующему транспортным отделом обкома партий:

— Нельзя так дальше работать. Будь я на месте председателя райпрофсожа, я вел бы себя иначе. И уж такого бы не допустил.

Председатель райпрофсожа был снят с работы, а на его место избран Сергей Павлович Нырков.

Кандидатуру Сергея Павловича утвердили без всяких проволочек, знали его; правда, между собой люди удивлялись, почему не женится. Все-таки тридцать пять лет — возраст.

А не женился Сергей Павлович потому, как он объяснял себе, что весь он в работе. Не такой он, как другие, для которых рабочий день кончился — и все! Для него, Ныркова, работа никогда не кончится, потому что вся жизнь его — работа. И не из тех он, кто за юбками мотается. Силу воли надо иметь. А у Сергея Павловича она есть — в этом все уже убедились, еще когда он в депо работал. Уж как его только не обхаживали! Камень бы сдался, но не Сергей Павлович Нырков! Ни одной сигареты не выкурил Сергей Павлович, рюмку водки позволял себе выпить раз в три года по большим праздникам. И много-много разных случаев упустил Сергей Павлович, зато приобрел главное достойное качество в человеке — безупречную репутацию. Недаром в течение многих лет сражался он сам с собой, как с врагом! Но мало кто мог по-настоящему это понять. Поддакивали, а внутри, в душе, недоумевали: зачем обрекать себя на такое монашеское отречение от всех житейских радостей? А потому не понимали, что не случалось с ними того, что когда-то с Сергеем Павловичем на танцплощадке, когда только он из села приехал. Долго он маялся в углу, никого не приглашал, не осмеливался. А потом вдруг будто толкнуло его, как лунатик направился через всю веранду к одной такой неказистой на вид девушке. Не был он знаком с ней. Знал, что звали ее Любой. Остановился он перед этой Любой, неуклюже кивнул ей и спросил:

— Можно вас?..

А девушка растерялась и не знает, что сказать, — не приглашали ее никогда. А тут одна дура как загогочет — глупо-глупо, и все подружки — следом за ней. Такой гвалт затеяли, что к ним сразу парни подскочили: «В чем дело? В чем дело?..» А те представляют: «Вот посмотрите, какой кавалер объявился!» И тогда самый здоровый парень зачем-то взял Сергея Павловича за шиворот и через всю площадку под общий хохот и под музыку протащил к выходу, а там наддал под зад коленом и вышиб со словами: «Чтоб духу твоего тут не было! Понял?»

И всех чрезвычайно удивило сообщение, что Нырков, убежденный холостяк и женоненавистник, наконец-то женится. И на ком бы, думали?.. На Сычевой, уборщице из депо. Ничего никому не было ясно, в том числе и самой Сычевой, только один Сергей Павлович и помнил, что она как раз и есть та самая Люба, из-за которой его когда-то с позором выбросили с танцплощадки.

После женитьбы Люба еще долго не могла назвать Сергея Павловича Сережей. Уж и думать не думала замуж выйти, а тут Сергей Павлович — солнце красное. Уж как старалась! Комнатенку так скоблила, что сияло все, а Сергей Павлович придет хмурый, недовольный — понятно, такая должность у него: выматывался. Люба и приготовит, Люба и накормит, Люба и не взглянет, чтоб не раздражать… А сама голодная была и больная. Скрывала болезни от Сергея Павловича. Не любил он этого. Детей — договор был — не иметь. Но как их не иметь?.. Случилось все-таки. И тоже скрывала-скрывала, а оно дело такое, что само ведь открылось. Поглядывал-поглядывал Сергей Павлович, а потом и спрашивает:

— Ты что, значит?..

Кивнула виновато Люба. И приговора ждала. А он месяц молчал, два, уже можно и не сомневаться, что ребенок будет — по животу все видно, — а потом как-то говорит, перед самыми родами:

— К моим знакомым поедешь. В Москву. Работу тебе устроят и прописку. Только чтоб все нормально было. Жизнь мне загубишь — не прощу!

— Да что ты, Сергей!.. Зачем же!..

— Материально поддерживать буду все время. Мое слово — закон. Можешь не сомневаться. А в суд подашь — тогда мне терять нечего будет! Поняла?.. У меня вся жизнь впереди. И у тебя тоже. Официально расторгать брак не будем. Согласна так?..

Кивнула: согласна. А как же иначе? Понимала, что не пара она Сергею Павловичу. Он образованный, умный, в железнодорожной академии учится. А она кто?.. Ни красоты, ни ума — одни болезни. Так что-то… Хорошо, хоть ребеночек будет, есть для кого жить… Могла бы ведь и одна весь век вековать, если б не Сергей Павлович.

На том по-хорошему и расстались…

А Нырков, оставшись один, собрал всю свою великую волю в кулак и пережил распад личной жизни. Конечно, у него появились условия сосредоточиться на работе. И результаты не замедлили сказаться. Сергей Павлович отличился при подписке на государственный заем и вообще стал фигурой заметной и популярной как в районе, так и на дороге. Его избрали в железнодорожный райком и членом президиума Дорпрофсожа.

Выступал Сергей Павлович регулярно на всех активах, совещаниях и собраниях. Говорить умел, и говорить с людьми ему нравилось.

И тут бы уже все хорошо, так опять неприятности: дорога провалила квартальный план перевозок. Об этом знали все и, естественно, на областной партийной конференции сидели поникшие и никак не разделяли оживления Ныркова. Но когда Сергей Павлович вышел на трибуну и принялся поднимать на щит только что назначенного начальника дороги Ревенко, все поразились, как же прошло незамеченным, что, оказывается, рационализация на дороге достигла союзного рекорда. Сам секретарь обкома Бутырев покритиковал областную газету, которая прошла мимо такого события…

Ну, а Ревенко буквально через неделю вызвал его к себе и рубанул, как он умеет: «Будешь, это дело… на профсоюзе, значит!» Естественно, у Сергея Павловича екнуло: «Неужели Дорпрофсож?» Он боялся думать и верить в это до последнего мгновения…

И только в те минуты, когда ему уже пожимали руки, поздравляя с избранием, — только тогда он понял, что это уже явь: он, Нырков, — председатель Дорпрофсожа! Свершилось!

17

Видавшему всякие виды и всяких начальников Сергею Павловичу казалось, что за годы совместной работы он так прекрасно изучил характер Ревенко, что открыть в нем какие-то новые качества решительно невозможно. О настроении Александра Викторовича Нырков обычно справлялся у секретарши. Сегодня в ответ на его: «Как там?» — она отреагировала коротким движением головы: нормально, дескать (она что-то печатала и, видимо, не хотела отрываться даже ради председателя Дорпрофсожа).

Отметив про себя эту заносчивость секретарши, Сергей Павлович довольно уверенно открыл тяжелые двери ревенковского кабинета, в последний раз сосредоточиваясь перед важным разговором. Однако то, что Нырков увидел, повергло его в полное изумление. Сначала он вообще ничего не мог понять и замер у порога, опешив: Ревенко, склонившись над столом, почти лежа на нем, мычал в трубку телефона что-то совершенно невразумительное:

— У-тю-тю-тю! У-сю-сю-лисю!

Сделав нерешительный шажок внутрь кабинета, Сергей Павлович вновь замер, остановленный вдруг взрывом напугавшего его смеха.

— А-гу-гу! — грохотал начальник. — А-тю-тю-тю-лю! А ну еще: де-да! Де-да! Ну!..

Тут начальник дороги заметил Ныркова, но ничуть не изменил ни позы, ни блаженного выражения лица, расплывшегося в восторге.

— Садись! — нетерпеливо и властно показал он Сергею Павловичу на кресло широким жестом руки.

Нырков облегченно вздохнул, наконец-то сообразив: разговор с внучкой. «Ну что ж, момент не из худших», — подумал он и деликатно полуотвернулся, чтобы счастливый дед не смог увидеть его презрительной усмешки.

Наконец трубка была повешена Ревенко замутненным взором окинул кабинет и, медленно возвращаясь на грешную землю, откинулся в кресле, все еще блаженно и приторно улыбаясь — теперь уже Ныркову. От этой улыбки у Сергея Павловича побежали по спине мурашки.

— Внучка, это дело, — словно бы извиняясь, произнес Ревенко.

И Нырков подумал о том, как бы не пришлось откладывать разговор, тянуть с которым никак невозможно. Нельзя. Дороги уже не минуты. Секунды.

— Такое дело, а?.. Растут детишки, Нырков! Растут… Ну! Чего сидишь? Говори, раз пришел. Вот у меня внучка уже сказала: де-дя! Может, и ты меня порадуешь чем?..

Сергей Павлович зябко поежился и, окончательно решившись, торопливо начал:

— Слышали? В гору идем, Александр Викторович! Можно сказать, растем! Узловское-то отделение будут на днях слушать на коллегии…

— Что ты говоришь?! Да-а… есть, значит, такое дело… у нас… — обрадованно промямлил Ревенко. — Да-а! А ты чего бледный какой-то, а?..

— Да вот, Александр Викторович… неожиданности, знаете ли, разные… Может быть, вы что-то не до конца осознаете… Ситуация созревает на дороге нехорошая…

— А когда ж она была хорошей? И не помню, значит, чтоб когда-то хорошей была! — сказал Ревенко и хмуро придвинулся к столу. — А чего же это я, значит, не до конца осознаю?

— Вы обратили внимание, что Мазура вызывают без нас?..

Ревенко вопросительно поднял косматые брови. Но Сергей Павлович выжидающе молчал, и начальнику дороги пришлось подтолкнуть его:

— Ну, говори, говори!

— Мне, Александр Викторович, понимаете ли, чутье кое-что подсказывает. А вы ведь знаете — я редко ошибаюсь!..

— Да уж ты, это дело, знаток, знато-ок! Прямо-таки куды там всем нам! Ну да ладно, это дело, говори — не юли!

— Надо взглянуть правде в глаза: слабо мы, Александр Викторович, руководим выдвижением молодых толковых инженеров. Фактически в этом деле самотек! Ну вот конкретно: кто у нас есть? То-то и оно-то! Так нужно ли удивляться, что Мазура почему-то знают и в Москве, и в области… А сегодняшний вызов на коллегию — так это просто… — Выждав, Нырков резко произнес: — Это очередной рывок Мазура к своей цели!

— Это дело… Уточни, — недоуменно вскинулся Ревенко, — к какой цели?

«Сейчас возьмет и выгонит к черту!» — мелькнуло у Сергея Павловича. Но отступать было поздно. Он поплотнее придвинулся к столу и тихо, зловеще проговорил:

— Цель Мазура — вот она! — он решительно указал на кресло Ревенко.

Тот как-то неуверенно и неловко качнулся всем огромным телом, встал, резко оттолкнув кресло, и деланно рассмеялся:

— Быстро ты меня, Сергей Павлович… Это дело, ха! Снял! Быстро! И ведь не впервой! Помнишь? Назначал ты уж Мазура на мое место! А я, как видишь, жив и здоров! И Мазур у меня на месте! — Он медленно прошел к двери, вернулся, задумчиво проговорил: — А вопрос ты, значит, поднял очень серьезный… Мы что же… больше всего дорожим своими местами?.. — Он вытянул ногу и носком ботинка слегка двинул кресло. — Тогда нас с тобой, это дело, надо в три шеи гнать!

Сергей Павлович вынул платок и вытер лицо. Теперь он был спокоен: раз Ревенко заговорил в таком тоне, можно продолжать дальше.

— Недорабатываю я, Александр Викторович, в этом вопросе. Сам чувствую, что недорабатываю. А прямой результат уже налицо: министерство не заметило той помощи, которую дорога оказывает Узловой. Ведь раздавались предупреждающие голоса, что благодаря управлению Мазур подавляет все другие отделения!

Этот последний тезис созрел в голове Ныркова именно в эту секунду, и он уже жалел, что так поспешно его выложил. Однако Ревенко заинтересовался.

— Что значит «подавляет», это дело? Объясни-ка поподробнее!..

— Ну… так просто, на пальцах, это не объяснишь… Нужен достаточно полный анализ. Вероятно, все же назревает необходимость привлечь к нему опытных специалистов, создать им условия для работы… Мы тогда не довели дело до конца!

Ревенко кивнул и подытожил:

— Тут оно, значит, надо разобраться. Опыт узловчан после коллегии будет активно, обязательно, такое дело, распространяться. И здесь мы должны будем это… работать с тобой. Понял? Создадим комиссию… возможно, тебе и придется ее возглавить… Но учти… в случае перегибов или каких-то там этих дел — сам, значит, с тебя голову сниму! Хотя я тебя, значит, ценю и уважаю…

— А я, Александр Викторович, ответственности не боюсь! А то, что Мазур — это не та фигура и в политическом, и в моральном аспектах, так это мне становится ясно все больше и больше.

— Философия, Нырков! Философия! Ты меня, брат, извини, мне пора собираться. У меня встреча со строителями. Может, поедешь со мной?..

18

Мазур увидел телеграмму министра только на следующий день, вернувшись с линии. Он сразу вызвал к себе Подчасова и Щебенова, улыбаясь протянул им бумагу:

— Вы знакомы с этим документом?

— Вчера еще читали. Хотели вас разыскать, да вы по перегонам ходили.

— Ну, тогда за дело! Я бы рекомендовал следующий план действий: к Семаку прикрепим кого-то из грамотных инженеров. Продумать надо, кому поручим? А к диспетчеру Максименко — начальника технического отдела. Свой доклад я сам подготовлю. Как считаешь, Иван Павлович?

Щебенов откашлялся, потом медленно проговорил:

— Оно все правильно, только…

— Ну говори, что ты замялся?

— Надо бы тебе позвонить начальнику дороги. Совета спросить, генеральную линию наметить. А то, знаешь…

Мазур кивнул, снял трубку, вызвал Ревенко.

— Александр Викторович, Мазур докладывает.

— Здравствуй, Анатолий Егорович, здравствуй, дорогой.

Приветствие, несмотря на это «дорогой», прозвучало неприязненно.

— Александр Викторович, получена телеграмма министра. Нас, отделение, вызывают на коллегию с докладом о передовых методах в области ускорения оборота локомотивов и вагонов. Хотел бы с вами посоветоваться.

— Кого это, значит, «нас» вызывают?

Мазур прочитал телеграмму. В трубке послышался какой-то неясный шум, потом Ревенко спросил:

— Так что ж… это дело хорошее, конечно… в Москву поехать… Я бы и сам… и еще б внучку, ха-ха… взял…

— Хотел бы обсудить с вами принципиальный план действий, Александр Викторович!

— Ну, приезжайте, значит, завтра после доклада.

Мазур повесил трубку и несколько секунд озадаченно вертел в руках телеграмму, молчал. Щебенов нарушил тишину:

— Так что он ответил?

— Чудно́ ответил. — Мазур вздохнул и сложил руки на груди, продолжая что-то сосредоточенно обдумывать про себя. Затем добавил: — Ревенко чем-то недоволен. А чем, я не понимаю. То есть понимаю, конечно: нас вызывают, а его — нет…

Подчасов оживился:

— Меня, между прочим, Нырков так и спросил: почему, мол, эта телеграмма адресована не руководству дороги и Дорпрофсожу?

— И что ж ты ему ответил? — улыбнулся Мазур.

Подчасов пожал плечами:

— Ничего…

— Напрасно!.. — Мазур вздохнул. — Надо было сказать, что ускорением оборота локомотивов и вагонов, комплексным снижением себестоимости перевозок в полном объеме занимаемся на всей сети только мы и еще сибиряки — тоже отделение. Вызовут ли их — не знаю… Министерство интересует опыт в масштабе отделения! Понятно? И ничего обидного тут для дороги нет. Они, наоборот, должны гордиться нами!

Щебенов медленно и неторопливо, в своей обычной манере, сказал:

— Звони, Анатолий Егорович, в обком партии, товарищу Бутыреву. И скажи про телеграмму. Да, и учти: на нас тут жаловалась подшефная наша «Сельхозтехника». Мне об этом сказал на семинаре парторгов один товарищ с завода «Ударник». Он присутствовал как раз у второго секретаря обкома Грищака, когда они явились. Так вот, если Бутырев спросит насчет «Сельхозтехники», ты ему можешь с чистой совестью ответить, что десять полувагонов дадим завтра же… Наглецы они и вымогатели! Мы им столько добрых дел сделали, а они кляузничают!

— Это тоже Бутыреву передать? — улыбнулся Мазур.

— Ну это, может быть, необязательно, — засмеялся Щебенов.

К секретарю обкома Мазур дозвонился только в конце дня, однако Бутырев живо заинтересовался и предложил, не откладывая, приехать для подробной беседы.

Как только Мазур появился в обкоме, его уже в коридоре перехватил зав транспортным отделом Скляров:

— О! На ловца и зверь бежит! — И без предисловий спросил: — Ты что это «Сельхозтехнику» обижаешь, а?

Анатолий Егорович откровенно объяснил, в чем дело, и Скляров тут же повел его к Бутыреву, но придержал в приемной:

— Подожди, я узнаю обстановку. Там у него сейчас как раз Грищак. Может, тебе лучше сегодня и не показываться…

Через минуту он широким жестом пригласил Мазура.

Бутырев и Грищак были антиподами. Первый секретарь — невысокий, подвижный, открытый и улыбающийся; второй — всегда хмуро сосредоточен, немногословен, замкнут. Анатолий Егорович напряженно ждал вопроса о «Сельхозтехнике», когда Бутырев их знакомил. Но второй секретарь ничего об этом не сказал, только сурово произнес:

— Слышал о вас.

Бутырев, словно не замечая этой хмурости второго, поинтересовался семейными делами Мазура, спросил о делах на дороге и наконец весело задал прямой вопрос:

— Ну-с… Анатолий Егорович! Так с чем же мы едем на коллегию?.. Вы, надеюсь, понимаете, почему меня интересует это. Не так часто НОДы и передовики ездят в Москву. Видимо, МПС считает, что пришло время распространить передовые методы на всю сеть. Областной комитет всегда поддерживал ваши начинания, это вам известно, и в местных масштабах мы не сомневались в пользе вашего опыта. Но сегодня речь идет о коллегии МПС, а это значит, что мы уже говорим во всесоюзном масштабе, и тут мы не должны ударить в грязь лицом. Вы согласны со мной? Так вот, я хотел бы, Анатолий Егорович, чтобы вы нас сейчас проинформировали о развитии и внедрении передовых методов на Узловском отделении, как бы суммируя все то, что нам стало известно за последние годы. Простите, я приглашу работников нашего аппарата. Им интересно будет вас послушать.

Когда собрались приглашенные, Бутырев сразу же предоставил слово Мазуру:

— Пожалуйста, Анатолий Егорович, мы вас слушаем!

Мазур встал и, поскольку обстановка была доверительной, заговорил как-то очень непринужденно:

— О вызове на коллегию мы узнали только сегодня, доклады наши еще не подготовлены, поэтому я попробую рассказать конспективно о тех вопросах, которые нам удалось решить наиболее удачно и, опираясь на наших передовиков, внедрить в производство. Известно: основная ведущая сила на транспорте — это локомотив. И свои главные усилия мы решили направить на ускорение его оборота. То есть мы заставили работать локомотив не двенадцать часов в сутки, а все двадцать. Это позволило нам сократить наличный парк локомотивов и этим сокращенным парком выполнять ту же работу, которую мы делали раньше. В результате на отделении резко поднялась производительность труда и снизилась себестоимость перевозок. Добиться этого было далеко не просто. Пришлось, если можно так выразиться, весь коллектив повернуть лицом к локомотиву, заставить людей мыслить по-новому. Потребовалось сократить время экипировки и снабжения локомотивов, поднять скорости движения, улучшить состояние пути, изменить качество топлива, увеличить весовые нормы поездов и провести целый ряд мероприятий организационного характера. Надо было поставить дело так, чтобы задолго до прихода локомотива на распорядительной станции ему готовили топливо, воду, бригаду — то есть локомотив у нас действительно стал главной движущей силой, и тем самым он заставил более энергично вращаться все другие подвижные единицы, в том числе и вагон. Таким образом, ускоряя оборот локомотива, мы резко улучшили оборот вагона, что само по себе является важнейшим показателем работы железной дороги. — Мазур замолчал и вдруг спросил: — Я не очень нудно?..

Бутырев сосредоточенно ответил:

— Пожалуйста, продолжайте! Это все очень важно.

И Мазур продолжал:

— Когда мы достигли первой цели, то задались вопросом: а нельзя ли снизить себестоимость перевозок не только за счет ускорения оборота локомотива, но и за счет других мероприятий? То есть комплексно. Отсюда родился так называемый план комплексного снижения себестоимости перевозок на нашем отделении… В этом начинании нас поддержали наши передовики: комплексный план обеспечил закрытие малодеятельных станций и раздельных пунктов, а также позволил попутно решить многие другие вопросы — я не хочу сейчас уходить в подробное перечисление…

Конечно, мы все это прикидывали еще в период зарождения комплексного плана, но потом мы сами не поверили тем колоссальным изменениям и результатам, которые нас ожидали.

И вот тут как раз и возникла самая серьезная задача: все эти инженерные проблемы решить в жизни, на каждом рабочем месте. Вместе с партийными и профсоюзными руководителями — от мала до велика — мы пошли с нашими планами в производственные коллективы, с тем чтобы каждый наш рабочий претворял этот план, имея перед глазами конкретную перспективу.

И вот смотрите, что получилось: наряду с резким ростом измерителей выросла заработная плата. Буквально по всем профессиям улучшился режим работы и отдыха, особенно поездных бригад. А мы все знаем, партия нам подсказывает, что материальная заинтересованность — прямой стимул подъема производительности труда.

Пришлось потрудиться и всему командному составу. Инженеры и руководители отделения сопровождали поезда на локомотивах, дежурили на складах топлива, экипировках, парках формирования поездов, проверяли реальность замысла и тут же, в процессе внедрения, вносили коррективы… Мы старались, и, кажется, это удалось — создать подлинно творческое настроение у каждого, повторяю, у каждого труженика отделения.

Бутырев встал, налил в стакан воды из графина, протянул Мазуру, подождал, пока тот выпьет, и сказал:

— Ну что ж, Анатолий Егорович, я искренне рад, что надежды, которые мы возлагали на ваш коллектив, не оказались напрасными. Я полагаю, что эти ваши предложения, которые будут распространены по всей сети железных дорог, внесут значительное улучшение в работу транспорта, причем, как мне кажется, здесь речь идет о весьма серьезном экономическом эффекте.

Секретарь обкома сосредоточенно смотрел на Мазура, потом вдруг неожиданно улыбнулся:

— Анатолий Егорович! У себя на отделении, как я понял, вы произвели чуть ли не революцию. Но, внедряя новое, вы ведь ломаете старое или, скажем, привычное. А это далеко не просто. Так вот, я бы хотел уточнить, насколько болезненной оказалась такая ломка. Видимо, вам приходилось преодолевать чье-то сопротивление?

Мазур понимающе усмехнулся, он сразу вспомнил Кабанова. Однако решил о нем здесь не говорить и только покачал головой:

— Сложный вопрос вы задали, Василий Петрович. Не вдаваясь в подробности, могу сказать одно: очень бывает трудно, но мы знаем, на что идем, и верим в то, что делаем.

Слово попросил зав транспортным отделом Скляров.

— На бюро областного комитета мы уже слушали товарища Мазура и секретаря парторганизации Узловского отделения товарища Щебенова. При этом отмечалось, что руководство отделения работает в самом тесном контакте с партийной и профсоюзной организациями. Именно в этом залог успехов Узловского отделения дороги. В этой части в решениях обкома партии дан целый ряд полезных рекомендаций, которые, как видно из информации товарища Мазура, хорошо выполняются. Со своей стороны мы еще раз свяжемся с руководством дороги и вместе подскажем товарищам, как быстрее распространить этот ценный опыт на всю дорогу. Между прочим, Василий Петрович, у меня есть опасения, что на коллегии обратят внимание на то обстоятельство, что передовой опыт Узловского отделения до сих пор не распространяется на дороге. Я недавно столкнулся с таким настораживающим фактом: на вечно отстающем Шабановском отделении не только не внедряется опыт узловчан, там даже не выполняются основные измерители, и при этом рабочий парк локомотивов значительно завышен против нормы. А ведь это соседнее отделение, которое к тому же снижает показатели всей дороге!.. Кроме того, есть ряд фактов, подтверждающих, что руководство дороги само еще недостаточно разобралось в сущности опыта узловчан, почему мы и не смогли поставить вопрос на бюро вторично.

19

На следующий день Мазур после основательного инструктажа Щебенова поехал к начальнику дороги. Войдя в кабинет, он увидел Ныркова. Тот сидел довольно непринужденно, положив руку на спинку кресла, которое стояло рядом; он коротко наклонил голову, приветствуя Мазура.

— Александр Викторович, как мы с вами вчера договорились, позвольте доложить наши планы по вопросу выезда на коллегию.

— Мы вас слушаем. Обязательно слушаем. Такое дело, значит.

Мазуру казалось, что Ревенко при любых обстоятельствах мог бы предложить ему хотя бы сесть. Правда, зная Ревенко, он не удивился — в принципе был готов к любому приему, и к такому тоже. Раскрыл папку и, стоя, подчеркнуто деловито изложил, какие доклады будут сделаны на коллегии, что в них будет отражено, какие принципиально важные и новые вопросы Узловское отделение ставит перед коллегией, свои конкретные предложения.

Когда Мазур кончил, Нырков сумрачно вздохнул и невнятно пробормотал что-то похожее на «м-да, дела…». Ревенко оставался безучастным, но Мазур чувствовал, что тот сосредоточенно обдумывает продолжение разговора.

Наконец Ревенко медленно и небрежно, с какой-то, как показалось Мазуру, брезгливостью проговорил:

— Ты нам, Мазур, как дуракам талдычишь: «новое», «передовое»… а вот скажи по-простому: не слишком ли ты громкие слова полюбил, Анатолий Егорович? Оборот вагона и его ускорение были и будут, значит… как бы тут умно сказать… основной мерой деятельности железных дорог вообще. Почему вы его, это дело, противопоставляете обороту локомотива? Вы такой талантливый, Анатолий Егорович, что в этом видите что-то новое?

— Да. Именно в этом вижу новое, Александр Викторович!

Ревенко грозно свел брови и сделал несколько движений карандашом, зажатым в кулаке. Грифель сломался, начальник дороги посмотрел на карандаш и выбросил его в корзину. А Мазур продолжал:

— Мы должны смотреть на вещи реально. Я вам только что доложил о неплохих итогах, которые подтверждают, что путь, избранный нами, совершенно правилен. И, видимо, в данном случае необходимо руководствоваться не только личным мнением, но также цифрами и анализом, с которыми мы едем на коллегию.

— Ого! — оживился наконец Нырков и даже привстал. Он спросил у Ревенко:

— Разрешите мне, Александр Викторович?

Начальник дороги кивнул, и Нырков сел, откинувшись к спинке кресла.

— Анатолий Егорович! О некоторых вопросах, о которых вы здесь доложили, я слышу впервые. Чем объяснить вашу такую замкнутость, я бы даже сказал — скрытность в ваших действиях? Вы что же, боитесь, что у вас украдут эти ваши передовые методы? Складывается мнение, что вы не так о пользе дела беспокоитесь, как о личной славе. А ведь это… граничит с политической близорукостью. Вы что же, и дальше надеетесь прожить в собственной скорлупе этаким раком-отшельником?

Мазур возразил:

— Сергей Павлович! «Мои методы», как вы их назвали, — это инициатива всего коллектива, которую уже рассматривал и одобрил областной комитет партии. Что же касается моей «замкнутости и скрытности», так я прямо скажу: любое предложение, с которым я прихожу к вам до внедрения, вы, как правило, бракуете и отвергаете по самым нелепым поводам. Поэтому мы вынуждены экспериментировать самостоятельно, а затем уже ставить вас перед фактом, когда вам невозможно не согласиться.

Усмешка на губах Ныркова нервно подрагивала и все время косо сползала куда-то вниз, словно мышца не подчинялась усилиям хозяина.

Сергей Павлович резко повернулся к Ревенко и, показав на Мазура, произнес:

— Вот вам, Александр Викторович, еще одно красноречивое свидетельство моих предположений! «Инициатива всего коллектива!» Ревенко нахмурился и сказал:

— Базар кончим! По-деловому, это дело, надо. Без философии. Что вы, Сергей Павлович, можете конкретно порекомендовать Мазуру в отношении, значит, его выступления на коллегии?

Он развернул схему поездного положения, внимательно просмотрел ее еще раз.

Нырков встал, заложив руки за спину, не спеша прошелся по кабинету, потом подошел к Ревенко, поразмышлял и как бы между прочим указал в поездном положении на кружок «Узловая»:

— Вот, Анатолий Егорович, вы едете в Москву на коллегию с докладом о «передовых методах»… — Здесь он немного выждал. — А сегодня у вас Узловая, как мы видим, осталась без локомотивов. Чем вы это объясните?..

— В регулировке бывают всякие моменты. Распределяя вагонопотоки, мы можем сосредоточить локомотивы на каком-то узле или участке.

— Ну и как? Вы считаете нормальным отсутствие локомотивов? — Нырков задал этот вопрос спокойно и вернулся к своему креслу.

— Мы, Сергей Павлович, обеспечиваем бесперебойную работу на всем отделении, — тихо сказал Мазур. — И если локомотивы оказались на тех направлениях, где движение наиболее интенсивно, это не говорит об ошибочности наших мероприятий или о принципиальной неправильной регулировке…

Нырков тут же перебил…

— Ну-у… я думаю, что для коллегии вам придется найти другой ответ, если этим заинтересуются. Сегодняшнее ваше объяснение — всего лишь общие слова. Надеюсь, вы сами это понимаете.

Мазур кивнул, принимая к сведению, а Сергей Павлович благодушно улыбнулся и пробормотал под нос: «М-да… передовики…»

Начальник дороги решил на этом и закончить разговор, резюмируя:

— Я считаю, Анатолий Егорович, что забор городить вокруг пустого места нам не надо! Я правильно говорю, это дело? Вызов на коллегию руководства отделения и передовиков, значит, является большой честью, можно сказать, как для отделения, так и, это дело, для дороги. У меня лично, как у руководителя, нет никаких таких сомнений в том, что вы, значит, достойно представите в Москве не только себя, а и весь наш коллектив. Однако скажу по-простому, потому что вообще, вы знаете, человек я простой и добрый, пока мне голову или что другое дверью не прищемят… Тот, значит, можно сказать, микроклимат, который вы создали у себя на отделении, кстати, — не без нашей помощи… Запомнили? Запомните: не без нашей помощи! Обязательно!.. Еще неизвестно, какую реакцию вызовет в министерстве. Уже бывало, это дело, в нашей простой жизни, вспыхивали, значит, разные «звезды», а потом шипели, когда их головой совали в воду. Жизнь есть жизнь, это дело такое, сами понимаете, работать вам предстоит не один год… Сможете ли вы поддерживать это дело в работе изо дня в день, когда кончится весь этот шум-гам вокруг ваших, можно сказать, достижений? Подумайте над этим делом. И вообще ведите себя на коллегии поскромнее, не считайте, что вы уже бога за бороду взяли! Ты начальник — я дурак! Я начальник — ты дурак! Понятно говорю?

Мазур спокойно ответил:

— Благодарю вас, Александр Викторович! Я могу быть свободен?

— Одну минуточку! — задержал его Нырков.

Мазур терпеливо ждал, пока Нырков что-то отыщет в своей записной книжке. Наконец тот нашел, прочитал и, как-то обеспокоенно качнувшись в кресле, равнодушно произнес:

— М-да… Анатолий Егорович… Такое тут обстоятельство… Собственно, одно маленькое уточнение…

— Пожалуйста… — Мазур невольно насторожился.

— Есть сведения, что на прошлой неделе через Узловую проезжал заместитель министра товарищ Фролов Максим Юрьевич.

— Да, мы получали информацию от соседнего отделения, что в составе десятого скорого следует служебный вагон Фролова.

— Вы его встречали? — скучающе уточнил Сергей Павлович.

— Да.

— А не могли бы вы поподробнее об этом рассказать? — Нырков, даже не глядя на Ревенко, почувствовал, как напряженно тот слушает весь этот разговор, пока еще ничего не понимая.

А Мазуру и в голову не приходило, что здесь можно обнаружить что-то предосудительное. Ну, не сообщил!.. Ну, забыл!.. Да ведь, по существу-то, это мелочь, которая почти никакого отношения к делу не имеет и иметь не может… И как никогда в нем вдруг плеснулось чувство острой обиды: да неужели ж они совсем слепые? Неужели не видят, что тут ночами не спишь и толком поесть не успеваешь, ни о чем другом и подумать не можешь — только об отделении! Каждую долю не рубля, а копейки ищешь, где уж только и найти! И находишь! Потому что себестоимость — это государственный показатель, и копейка тут не твоя — народная! Так вот и спрашивали бы с него по счету государственному, народному! Мол, а как у тебя, Мазур, с производительностью труда, с безаварийностью да с рентабельностью?.. Так они нашли проблему поистине уровня державного: кто кому что где сказал! Ох, как же все это противно!

Мазур только вздохнул и тут же резко себя оборвал: «Нельзя так!»

Ныркову после некоторой паузы он отвечал уже совсем спокойно:

— Честно говоря… честно говоря, Сергей Павлович, я никак не могу понять такую вашу заинтересованность. Максим Юрьевич возвращался из отпуска, беседа наша была пятиминутной и носила частный характер. Едва ли мне удастся вспомнить ее во всех деталях.

Нырков сурово уточнил:

— А меня все детали не интересуют. Только одна.

Мазур молчал. На лице его открыто читались неудовольствие и явное нетерпение.

— Дело в том… — Нырков ссутулился и кашлянул в кулак, а затем повернулся вместе с креслом к Ревенко. — Дело в том, что Анатолий Егорович предложил Фролову развернутую программу распространения передового опыта Узловского отделения в масштабе дороги. И вот в ответ на такое предложение Максим Юрьевич просил Анатолия Егоровича передать вам привет, Александр Викторович, и сказал ему, чтоб эту программу вы обсудили вместе. А вот Анатолий Егорович почему-то… — Сергей Павлович неопределенно взмахнул рукой.

Мазур аж задохнулся от негодования: Нырков сознательно исказил весь разговор.

Во-первых, Фролов сам спросил о распространении передового опыта Узловского отделения, а не Мазур ему предложил «развернутую программу распространения»; во-вторых, Максим Юрьевич просто передал привет Ревенко, не сообщая решительно ничего о «совместном обсуждении» упомянутой программы…

Если бы существовала магнитофонная запись этой беседы, она выглядела бы так:

Ф р о л о в. Ну, что, Мазур, все воюешь? Передовые методы внедряешь?

М а з у р. Стараюсь, Максим Юрьевич. Да не все получается так, как хотелось бы.

Ф р о л о в. Давай, давай! А как там Ревенко? «Это дело»?

М а з у р. «Это дело», Максим Юрьевич, чувствует себя хорошо. Работу с нас спрашивает. Мы отчитываемся. Он еще больше спрашивает. А мы еще больше отчитываемся.

Ф р о л о в. Но вы с ним ладите?

М а з у р. В общем — да.

Ф р о л о в. А как дома у тебя? Все нормально?

М а з у р. Нормально, Максим Юрьевич.

П р о в о д н и ц а  в а г о н а. Максим Юрьевич, поднимайтесь в вагон, зеленый дали.

Ф р о л о в. Ну, будь здоров, Мазур! Воюй! Только не зарывайся! Ревенко даже жалуется, «шибко инициативный» тебя называет. Увидишь его, привет передавай! «Это дело»!

Мазур только сейчас вспомнил об этом — «шибко инициативный». Оно и тогда его обидно царапнуло по сердцу, и тогда еще подумал, что ведь не ради Фролова или Ревенко он из шкуры вон лезет… Но откуда Нырков-то о разговоре узнал? Анатолий Егорович принялся лихорадочно вспоминать, кто присутствовал при беседе. Начальник станции, Щебенов и Кабанов. Значит, Кабанов?..

Ревенко тяжело вздохнул и хмуро сидел некоторое время, пытаясь как-то усвоить сообщение Ныркова. Факт сам по себе вроде бы и мелкий, но исходило от него что-то неприятное и даже ядовитое. «Не-ет… с таким НОДом, которому надо объяснять вещи элементарные, работать не следует… Об этом факте я узнал, а о других?.. Нет, тут доверять нельзя!» Ревенко мрачно взглянул на Мазура, а тот, судя по его лицу, не чувствовал никакой вины. «Но ведь все прекрасно понимает, гад ползучий! Под простачка работает», — констатировал Александр Викторович и, помяв огромный подбородок рукой, угрюмо спросил:

— А в чем дело? Действительно! Почему, значит, не доложили?

Мазур широко улыбнулся и беспомощно развел руками:

— Виноват!

Анатолий Егорович намеренно хотел дать понять и Ревенко, и Ныркову, что он, в общем-то, чувствует себя виноватым, но не настолько, чтобы переживать и не спать ночами. Разобрались — и дело с концом, раз никакого злого умысла с его стороны не обнаруживается. Работать надо, и все! Остальное — чепуха на постном масле! И поэтому произнес он свое «виноват» даже как-то по-мальчишески легкомысленно, вовсе и не скрывая своей иронии; а как раз эта ирония и обидела толстокожего Ревенко окончательно. Едва сдерживаясь, он коротко бросил:

— Вы, Мазур, свободны!

И не успела еще закрыться за Мазуром дверь, он громко выругался:

— Передовик!.. Не таким еще башку скручивал набок!

Как Мазур ни старался забыть происшедшее в кабинете начальника дороги, чувство смутного беспокойства после разговора с Ревенко и Нырковым не покидало его весь день. Может быть, он теряет контакт с начальником дороги не случайно?.. Вспомнился вопрос Ревенко, отнюдь не лишенный смысла: «Сможете ли вы поддерживать это дело (понимай — такой же накал в работе) изо дня в день?..» Что это? Угроза?.. Конечно, самолюбие Ревенко задето тем, что его не пригласили в Москву, но неужели он не в состоянии подняться над какими-то личными обидами? Да и Нырков не так мелок…

Да, надо быть готовым к тому, что после коллегии положение его сильно осложнится. Придется быть предельно собранным, чтоб не упустить из виду мелочей. За работу отделения он спокоен, люди его не подведут… Но если в управлении дороги возникнет предубеждение — а оно созревает уже сегодня, — ему может не поздоровиться…

Нет у него другого пути! Жить и работать он должен только так, а не иначе. С оглядкой на чье-то самолюбие многого не сделаешь. Ради дела он и живет… Работать надо — и все!

Мазур привычно возвращался домой из отделения через путепровод. Он почти каждый раз останавливался здесь минут на пять. Вся станция с путевым развитием как на ладони: вокзал, перрон, двенадцать путей, дальше депо, сортировочная горка… Он мог бы так стоять часами, впитывая запахи, звуки…

Магистраль!..

20

В Министерстве путей сообщения делегацию узловчан ждали. Их всех сразу же «разобрали» по специальностям в отделы, внимательно перечитали доклады, оперативно внесли в них самые последние коррективы и, чувствовалось, искренне желали, чтобы обсуждение прошло благополучно.

Мазура встречали с подчеркнутым уважением, многие хотели лично познакомиться с известным НОДом, задать наболевшие вопросы.

Секретарь коллегии откровенно удивился, узнав, что у Анатолия Егоровича нет доклада и что выступать он будет «без бумажки». Такое случалось в министерстве не часто!

Мазур сосредоточенно прочитал проект решения коллегии, остался доволен.

Уже на пути в зал заседания секретарь еще раз напомнил ему:

— Говорить вы должны не более десяти минут. Изложите самое главное.

А когда сели, к Мазуру наклонился диспетчер Максименко, побледневший и осунувшийся; тревожно оглядываясь, спросил:

— Анатолий Егорович! Я, честное слово, всю ночь доклад свой учил!.. А вдруг собьюсь… Меня не погонят?.. Я же никогда не выступал.

Мазур рассмеялся:

— Да тебя же здесь ждут! У тебя будут учиться. Ведь ты человек, что называется, от станка! Знаешь, как им интересно будет! Говори просто, как ты работал. О себе говори, и все.

Министр открыл коллегию, объявил повестку дня и сразу же предоставил слово Мазуру.

Анатолий Егорович встал и обостренно почувствовал, что все внимание членов коллегии сосредоточено сейчас на нем. Зашептали, зашелестели бумагами, показывали друг другу на Мазура, что-то объясняли.

У Мазура произошла невольная заминка, и министр подбодрил:

— Не стесняйтесь, товарищ Мазур. Мы готовы вас слушать.

И Мазур сказал:

— Несмотря на то, что по объему перевозок мы далеко превзошли самые развитые государства, нам остается сожалеть о таком факте: на один километр эксплуатационной протяженности железных дорог количество работающих у нас остается довольно большим. Отсюда следует непосредственный вывод о высокой себестоимости перевозок…

В зале застыла напряженная тишина, и Мазур, сделав паузу, невольно ощутил ее тяжесть на себе. Тут же подумал: «Слушают», — и продолжал:

— Мы обратили внимание на то, как у нас используются вагоны и локомотивы, и проанализировали все возможные варианты, дающие нам экономический эффект…

Когда Мазур закончил, истекла девятая минута его речи. Секретарь коллегии показал на часы и жестом дал понять, что все отлично.

Министр удовлетворенно откинулся в кресле и задумчиво проговорил:

— Вот, товарищи члены коллегии! Если бы все наши начальники дорог умели так масштабно мыслить и так организовывать борьбу за снижение себестоимости, как это делает Мазур, — можете себе представить, каковы были бы наши перспективы.

Потом стали задавать вопросы. Спрашивали обо всем. Как составлялись уплотненные графики оборота локомотивов? Что было положено в их основу? Как контролировать техническое состояние подвижного состава? Как обстоит дело с безопасностью движений после внедрения уплотненных графиков? Какие прибыли получило Узловское отделение?

А потом кем-то был задан вопрос, озадачивший Мазура. Его спросили:

— Есть такие данные, что вы «добили» локомотивный парк?

Опять стало тихо, и Анатолий Егорович медленно проговорил:

— Не знаю, каким образом могли появиться такие данные! Локомотивный парк у нас содержится в отличном состоянии, поскольку средний прокат значительно ниже нормы, а профилактика и периодичность ремонтов строго выполняются. Впрочем, приезжайте в Узловую, мы вам все покажем.

В зале снова заулыбались, оживились.

Под конец вопрос задал сам министр:

— Скажите, товарищ Мазур, как в этих начинаниях вам помогает руководство дороги?

Вопрос, видимо, был не случаен, все затихли в ожидании ответа. Мазур несколько секунд молчал, а потом вздохнул и улыбнулся:

— Не мешает.

Все присутствующие сразу оживились. Наклонялись друг к другу, значительно переглядывались, шептались, шумели.

Мазур, конечно, не мог тогда предположить, как дорого ему обойдется такой иронический ответ. Но иначе ответить он не мог…

Коллегия дала высокую оценку инициативе Узловского отделения. Министр издал приказ о распространении передового опыта по всей сети железных дорог Союза, обязал начальников управлений министерства и всех начальников дорог обеспечить широкое распространение новых методов узловчан.

Коллегия поручила научно-исследовательским институтам сделать обобщения и необходимые теоретические разработки.

Мазуру пришлось выступить на трех совещаниях, ответить на десятки вопросов, но на все приглашения времени, конечно, не хватило.

На следующий день министр подписал приказ, в котором отметил поощрением руководство Узловского отделения, диспетчеров, составителей и машинистов — всех, кто участвовал в распространении опыта.

21

Нечто странное появилось в отношениях между Мазуром и Нырковым. Анатолий Егорович уже несколько раз ловил себя на мысли, что при встречах с председателем Дорпрофсожа он не то что робеет или чего-то явно опасается, но как-то тщательнее, чем обычно, взвешивает слова, а оттого появляется в нем новая, вовсе не свойственная ему черта — внутренняя скованность. Он не боялся за свое положение, не ощущал Ныркова слишком высоким начальством. И оттого, что скованности не находилось простого объяснения, чувство неуверенности как-то само прогрессировало — даже Нырков, видимо, это почувствовал. Он теперь вел себя с узловским НОДом совсем не так, как раньше…

Стоило Мазуру зайти к председателю Дорпрофсожа, как Сергей Павлович тут же выходил из-за стола и, пожимая руку, произносил целую речь:

— Ну вот, наконец-то! Узловский НОД снизошел до нас! Ты уж дай взглянуть на тебя, а то мы тут со знаменитостями редко встречаемся. В рутине погрязли!

Анатолию Егоровичу все это было в тягость: естественно, он старался избегать подобных представлений, что сейчас же давало повод Ныркову для новых подковырок. Теперь он сам звонил Мазуру, и приветствия его становились еще более ерническими:

— Алло! Анатолий Егорович! Ты что ж это, дорогой наш передовик, и дорогу в управление забыл?.. Зря ты это! Ей богу, зря! Мы б тебе еще пригодились при случае! Я уж сам решил позвонить — вдруг, думаю, мы тебя обидели чем?

А Мазур даже не мог резко оборвать это кривлянье. Да и как оборвешь, если человек просто шутит. На мягкие же его попытки изменить тон разговора Нырков просто не обращал внимания. И только позже Мазуру стал ясен смысл этих представлений: ведь рядом с Нырковым всегда кто-то есть. И этому человеку, который слышит подобные шутки и видит Ныркова, естественно предположить, что действительно узловский НОД задрал нос, никого не признает, а вот Сергей Павлович настолько тактичный человек, что не вызывает «зазнайку» в кабинет для проработки, а только вот так, шутя, «поправляет»…

А на дороге тем временем все чаще стали раздаваться и другие голоса со знакомыми нырковскими нотками. Кто-то требовал выделить сверх нормы полувагоны, кто-то настоятельно добивался согласования технической документации, вызывающей сомнения, а тем временем все активнее ходили слухи, что Мазура «где-то там» метят в начальники дороги: не исключено, что он в ближайшее время займет место Ревенко. Серьезного значения этим слухам никто не придавал, разумеется, но…

Анатолий Егорович собирался при первом же удобном случае поговорить с Ревенко, веря в то, что начальник дороги — человек в общем-то неглупый, житейски опытный, всегда сможет стать выше каких-то мелких интриг.

Но такой случай все не представлялся. Ревенко стал реже его вызывать к себе и сам, видимо, не находил нужным появляться на Узловском отделении. Мазура же в последнее время буквально задергали требованиями выступить то там, то здесь — министерство активно внедряло опыт узловчан. Так что все последние встречи с Ревенко носили характер мимолетного общения…

Обо всем этом и размышлял Мазур, когда ехал в обком по вызову Склярова. И когда он вошел в кабинет заведующего транспортным отделом, то так щедро и радушно заулыбался, что Анатолий Егорович тут же невольно приготовился встретить в штыки очередную просьбу о «неплановом», «совершенно срочном» мероприятии. В последнее время Узловское отделение буквально лихорадило от всяких заданий такого рода. И не успел Скляров даже слова произнести, как Мазур тут же его остановил.

— Только не говори, Семен Васильевич, — начал НОД, — что я-де загордился и стал такой знаменитый, что и в обком не нахожу времени заехать без вызова, «просто так, поделиться заботами».

Скляров рассмеялся:

— А что, тебя уже только так и встречают? — А затем заговорил озабоченно и серьезно: — Важное дело, Анатолий Егорович! Как говорится, выручай, потому что больше некому!

— Внеплановые полувагоны?

— Нет. Хуже.

— Повышенные соцобязательства?

— И не гадай, бесполезно. Дело вот в чем: заводу «Ударник» нужна подъездная ветка. Срочно и совершенно срочно! Дело находится под контролем Бутырева. Надо и запроектировать, и построить… Срок…

— Вчера! — подсказал Мазур.

Проект оказался довольно сложным. Скляров, похоже, намного все упростил. И когда Мазур более детально ознакомился с предварительными техническими наметками, он наотрез отказался от какого бы то ни было участия.

— Пойми же ты, — убеждал он Склярова, — на мне висит вся работа отделения! Где что недоглядел — с кого спрос? С НОДа! А я займусь невесть чем… Я же не проектировщик! Нет, и не проси!

Скляров печально вздохнул — что ж, ему ничего не остается, как поставить в известность Бутырева.

Мазур развел руками, и на том разговор закончился.

Однако через два дня в кабинете начальника станции Узловая, где Мазур проводил занятия с техническим персоналом станции, раздался новый телефонный звонок.

Бутырев просил приехать к нему сегодня же, к концу дня. На этот раз Мазур не устоял.

Секретарь обкома выразил уверенность, что Мазур как коммунист правильно понимает поставленную перед ним задачу, а поэтому обком на него надеется.

Мазур хотел было что-то возразить, но Бутырев жестом остановил его:

— Все ваши встречные условия постараемся выполнить. В меру возможностей.

На том и расстались.

Бутырев не посвятил Мазура в некоторые детали. Он, например, не сказал, что ранее вызывал Ревенко и тот ответил, что на «это дело» — на ветку для «Ударника» — при самом активном исполнении уйдет как минимум год. Причем потребуются серьезные согласования в различных инстанциях. Раньше этот проект не осуществит сам господь бог. В общем-то, если честно, Ревенко был вынужден дать такой ответ — какой же нормальный человек гарантирует качество при такой спешке?

Так что согласие Мазура решить столь сложную задачу в течение трех месяцев обрадовало секретаря обкома. В Мазуре он не сомневался.

22

Совпало так, что именно в этот день, когда шел обычный прием посетителей, у Сергея Павловича сильно разболелась голова. Янечка приносила уже вторую таблетку, ничего не помогало. И вот именно в этот день последней посетительницей оказалась плановичка Полина Кузьминична Газырева.

— Здравствуйте, Сергей Павлович! — При этом она вроде бы улыбалась, во всяком случае тонкие губы ее слегка поднялись и открыли ряд мелких острых зубов. Тот кивнул, показал на стул и, закончив писать, страдальчески посмотрел на посетительницу, прикладывая правую руку к виску. Его поразил ее резкий, крякающий голос. Словно говорил автомат. — Я пришла к вам, Сергей Павлович, по квартирному вопросу. Фамилия моя Газырева, зовут Полина Кузьминична, работаю в плановом отделе НОД-4.

— А почему пришли ко мне? Идите к Подчасову, к Мазуру… Товарищи разберутся.

— Эти товарищи не разберутся, — без всякого выражения, но достаточно зловеще крякнула Полина Кузьминична, и при этом она почему-то смотрела на Ныркова насмешливо, а на губах у нее играла неприятная язвительная гримаса.

Сергей Павлович посмотрел в окно и про себя неприязненно отметил: «Морда абсолютно рыбья». Хмуро сказал:

— Не понимаю. Вы уже были у них?.. Что вас привело именно ко мне?

— Несправедливость.

Полина Кузьминична оскорбительно подняла голову и так замерла.

Сергей Павлович вздохнул, терпеливо попросил:

— Пожалуйста, подробнее. Я пока вас вообще не понимаю.

— Если вы все заодно, тогда, конечно, не поймете. Но я в этом случае буду вынуждена идти дальше, — так же бесстрастно заявила Полина Кузьминична, а Нырков встал и уже обе руки приложил к вискам:

— Это ваше право.

— Значит, вы, Сергей Павлович, не хотите вникать в мой вопрос? — спросила Газырева без всякой угрозы, и Нырков вынужден был сесть и терпеливо пояснить:

— Сегодня у меня были записаны на прием двенадцать человек. Мы с вами уже потратили впустую три минуты. Прошу вас изложить суть своего дела как можно конкретнее.

— Вы меня все время сами сбиваете, а вопрос мой непростой, так что факты придется проверять.

Сергей Павлович поморщился от боли и промолчал, а Полина Кузьминична, убедившись, что Нырков наконец не возражает, удовлетворенно наклонила голову и сообщила:

— Я своими глазами видела, как Мазур обнимал в кабинете дочь Лешакова Татьяну и говорил ей: «Милая моя, да что же с тобой творится!» После этого он дал семье Лешаковых квартиру. А меня только ставят на квартучет, потому что я, как вы сами видите, не так молода и соблазнительна, как эта девчонка Лешакова… — Полина Кузьминична опять показала в улыбке мелкие острые зубы, и Нырков, которому стало страшно при виде этой гримасы, спросил:

— Когда это было?

— Восемнадцатого декабря, в семь тридцать пять.

Сергей Павлович задумался.

— Факты, прямо скажем, сомнительные… И вообще… все это дурно пахнет. Вы не находите?

Он хотел было выдержать взгляд рыбьих глаз Полины Кузьминичны, но не смог, опустил глаза и снова принялся массировать виски, а посетительница протянула:

— Как хотите… как хотите… — И встала.

— Мы разберемся, Полина Кузьминична. Зайдите ко мне через две недели, — произнес Сергей Павлович и облегченно вздохнул, когда посетительница прикрыла за собой дверь.

23

Известие о переводе Бутырева в Москву и избрании в связи с этим Николая Федоровича Грищака первым секретарем обкома для многих не явилось неожиданностью, поговаривали об этом давно. Мазур искренне порадовался — Бутырев, по его мнению, был от рождения государственным деятелем, ему можно было смело доверять любой пост.

А Сергея Павловича Ныркова, который ждал этого события гораздо нетерпеливее других, оно застало врасплох. Сердце его радостно екнуло, но и все. Предпринять он так ничего и не решился. То есть он предполагал, что можно бы сделать и то-то, и то-то, но с чего именно начать — он не уточнял, с удовольствием оттягивая момент решения, ибо время в данном случае работало на него.

Но главные радости уже были налицо: Грищак знал Сергея Павловича лично и вспомнил его, когда тот позвонил и искренне поздравил его в связи с избранием на высокую должность. С Ревенко же Николая Федоровича связывала если и не давняя дружба, то, во всяком случае, самые теплые воспоминания — они учились на одном потоке в институте, потом, правда, Ревенко переводился на другой факультет, но это не суть важно, главное, что начинали когда-то вместе, — такое не забывается.

Нетерпение все чаще подталкивало Сергея Павловича заговорить с Ревенко напрямик о Мазуре, но он пока сдерживался и выжидал. Нужен был веский повод для начала такого разговора, а кроме того, должно пройти хоть какое-то время после коллегии. Пока еще слишком много говорят и слишком хорошо помнят Мазура-передовика. Ожидание свое Сергей Павлович скрашивал тем, что время от времени, когда к нему приходили работники Узловского отделения, интересовался их мнением о Мазуре. В большинстве случаев его надежды не оправдывались. Мазура на отделении знали, уважали, и многие заявляли об этом совершенно определенно, ни на минуту не задумываясь…

…А отношения Мазура с Ревенко тем временем обострялись сами собой. Когда происходил торжественный митинг по случаю открытия подъездного тоннельного пути к заводу «Ударник», представители дороги на него не явились. Анатолию Егоровичу передавали, что Ревенко крайне раздражен тем, что узловский НОД самовольно выполнил эту работу. Не желая откладывать дело в долгий ящик, Мазур спросил как-то у Ревенко напрямик:

— Говорят, Александр Викторович, будто вы недовольны узловчанами? А ведь они не подвели вас перед лицом обкома!

Реакция Ревенко всем присутствующим показалась несколько странной. Он вдруг побагровел, стукнул ладонью по столу и принялся отчитывать Мазура, как мальчишку:

— Вы мне, значит, прекратите эти авантюристские выходки! За спиной управления шабашничеством занимаетесь! Не забывайте, что мы еще спросим с вас за это дело в случае чего. За эти, значит, неплановые работы! Хотите всякими фокусами себе особую славу снискать! Дешевые, это дело, приемчики!

Нырков, присутствующий при этом, воздержался от комментариев, только неопределенно вздыхал и покачивал головой.

24

Зима в этом году выдалась с причудами.

Примерно в двадцатых числах декабря вдруг резко потеплело, и то ли пришел циклон, то ли действительно в последнее время климат портится на всей планете — вот уже две недели подряд хлещут Узловую холодные злые ливни, и сизое вялое небо зловеще придавливает мокрые крыши…

Знойное лето давным-давно позабылось — словно и не было его в этом году совсем. И только бодрому транспаранту над вокзалом все нипочем — оптимистично полоскалась на ветру влажная ткань со словами: «Привет участникам дорожного совещания молодых рационализаторов!»

Ненастье прибавило дел Клавдии Семак. Правда, работы в буфете хватало всегда, но известно, что в холод и ненастье человек особенно тянется к теплу и уюту… Деповский буфет стараниями Клавдии и стал как раз таким местом: здесь можно было за чистым столиком отдохнуть и выпить кружку пива.

Употребление же напитков крепче пива исключалось напрочь.

Многим сначала не нравилось это нововведение, но потом попривыкли.

Однако для Клавдии (какой ни крепкий у нее характер) установить такой порядок, а тем более поддерживать его изо дня в день, оказалось делом куда как непростым…

Вот хотя бы сегодняшний случай с Фимкой Гольцом. Что, разве не стоил он здоровья Клавдии?..

Дело в пятницу, под вечер. Дождь, конечно, льет как из ведра; ну и приходят в буфет трое ребят с нефтебазы. А с ними этот Фимка. Составитель поездов. Видный он парень, ничего не скажешь — недаром Лиза-сменщица к нему липнет: горластый, нагловатый такой, а уж насчет выпивки — первый специалист.

Так вот, занимают парни столик, а Фимка уж поторопился пол-литра достать и этак с пристуком поставил: мол, знай наших!

Ребята поначалу стушевались. «Спрячь, — говорят, — бутылку, чего зря на рожон лезть!» Но Фимка всех отстранил: «Пусть так стоит! На свои кровные покупали!»

И сразу видно стало, что много он уже выпил. Такого лучше не трогать.

В буфете попритихли все, вполглаза наблюдают, чем дело кончится.

Клавдия, понятно, бутылку заприметила, спокойно так направилась к столику… И кому было б догадаться, что все в ней накалено до предела, поскольку донесли ей подружки в тот самый день, что вроде бы собирается Михаил Мазур, ее «ненаглядный», во Дворец бракосочетаний. Приведись кому из девчат такое переживать — ревели бы они белугами да подушки грызли, а Клавдия все в себе намертво держит. И еще сил хватает улыбаться. Только глаза порой стынут.

Ну и, ясное дело, подходит Клавдия к столику да, недолго думая, хвать эту бутылку со стола. Парни только рты разинули.

Фимка взъерошился весь и за Клавдией прямо как бык прет, глазищами искры мечет. Ребята попробовали сдержать его — куда там! Всех порасшвырял, добрался к стойке — и Клавдии:

— А ну дай сюда бутылку!

Тут уж совсем тихо в буфете стало, слышалось даже, как томатный сок льется в стакан из банки — Клавдия кому-то наливала.

А Фимка уже отступить никак не может — смотрят на него. И опять он, значит, свое требование Клаве повторяет:

— Ты слышь?.. Кому сказал! Отдай бутылку, а то хуже будет!

Клавдия, конечно, продолжает преспокойненько наливать этот сок, и руки у нее не дрожат. За ней ведь тоже наблюдают.

И все выходило так, что Фимка вроде бы не только за себя стоял, а и за других тоже: понятное дело, старые обиды сами по себе кое у кого вспомнились — Фимка ведь не первый пострадавший. И Клавдию уже не раз предупреждали: ты, мол, еще нарвешься! Но она в ответ только хохотала. А сейчас похоже было, что Клавдия и нарвалась… Во всяком случае, всем стало ясно, что просто так Фимка от нее не отступится…

И, безусловно, сам Фимка эту скрытную поддержку уловил, а оттого окончательно взвинтился да как трахнет кулаком по витрине:

— Отдашь ты бутылку или нет?!

Ну, а у Клавдии, надо сказать, выдержка — будь здоров! И бровью в ответ на такую наглость не повела. Да и то сказать — что ей делать-то остается? Сама себе защита — даже верного рыцаря ее, Васи Огаркова — и того сегодня не было, уехал наконец в самый первый свой самостоятельный рейс…

— Пуговицы, — Клавдия Фимке говорит, — застегни лучше! А то душу выстудишь.

Парни тут уж сами неладное почуяли, стали к Фимке пробираться, чтоб вообще его вытурить, от греха подальше.

А Фимка от бессильной своей злости будто совсем ум потерял. Как заорет на весь буфет:

— Обвешиваешь тут всех!.. Стерва!

А Клавдия как раз стакан до краев наполнила, взяла его так, подняла, вроде как на свет посмотрела: есть ли осадок, а потом слегка наклонилась к Фимке и весь томатный сок ему на голову и опрокинула.

— Охладись маленько!

Сначала тишина стояла — никто ничего не понял. Но потом, когда все вдруг увидели остолбеневшего Фимку с томатным соком на голове и на ушах, такой грянул хохот!

Фимку сразу нефтебазовские схватили, чтоб не разнес витрину вдребезги, вытолкали; а Клавдия быстро вышла в подсобку и там в полотенце уткнулась. Потом взяла буханку хлеба, слезы на ходу смахнула и вышла к стойке, стала на виду у всех нарезать бутерброды, чтобы не подумали, будто она сильно переживает из-за этой истории…

А перед закрытием случилось в ее буфете еще одно происшествие. Клавдия уже выпроваживала последних посетителей — дай им только волю, так и всю ночь просидят, а сегодня как-никак пятница. И деньги сдавать надо, и полы вымыть, и порядок навести. Они теперь с Лизкой по-новому, понедельно работали. Так удобнее. Неделю отработала, неделю отдыхай, занимайся собой, домом, книжки читай — пожалуйста. И вот когда наконец закрыла дверь за последней компанией — стук. Ну, спрашивается, кого черт принес? Может, болван этот, Фимка Голец? Ну, она ему сейчас…

— Кто? — разъяренно спросила Клавдия, наматывая половую тряпку на швабру.

Молчат. Ну и прекрасно. Гремя ведром, Клавдия ушла в подсобку, налила воды.

Опять стук. Робкий, но в то же время настойчивый. Клавдия-то хорошо знает, как стучат к ней. Может, у кого-то стряслось что?

Открыла — Михаил.

— О! — сказала.

А он молчит.

— Входи, что ли…

Вошел. Молчит.

Перевернутые стулья были уже подняты на столы — чтоб удобнее было мыть пол, — но для дорогого гостя, так и быть, можно сделать исключение.

— Вот тебе, Мишенька, стул, садись сюда, пожалуйста, — самое для тебя почетное место. Рассказывай, с чем пожаловал, раз пришел! Что ж ты, так и будешь молчать?

Стараясь не глядеть на него больше, она подхватила ведро с водой, унеслась с ним опять в подсобку, ну а раз пришла туда, так, значит, надо что-то и делать: она воду в раковину вылила, опять подставила ведро под кран, но в конце концов не выдержала, выскочила в зал и выпалила Михаилу прямо в лицо:

— Так что, Мишенька? Пришел меня на свадьбу приглашать? Может, в свидетельницы хочешь взять или, того лучше, в свахи? Что молчишь, Мишенька? Что прямо взглянуть-то стесняешься? Ишь какой застенчивый!

— Пришел я сказать тебе… В общем… Плохо мне без тебя… Сам не знаю, что со мной… Всех других с тобой сравниваю…

— Ох! — скрипнула зубами Клавдия. — Вот этой шваброй как дала б по морде!.. — И держась из последних сил, убежала в подсобку.

Вода давно уже лилась через край переполненной старенькой раковины прямо на пол. Уж сколько лет обещают новое оборудование поставить! Ну ничего, она еще Ныркову покажет! На первом же собрании объяснит всем, чего стоят его слова о том, что буфет этот вообще надо закрыть — пора наладить централизованное питание машинистов. Она ему покажет «централизованное питание»!

Вода все хлестала на пол, но Клава так и не встала, чтобы закрыть кран. Сидела на стуле, боясь выйти в зал; копила в себе злость на «ненаглядного», чтобы нашлись силы выставить его отсюда. С треском! Очень даже замечательно, что он заявился! Не все же ей сохнуть — пусть теперь и он немного пострадает!

Она выглянула через щелку в зал — Михаила уже не было. Не выдержал «ненаглядный», ушел. «Ну и прекрасно, ну и очень замечательно», — снова залилась слезами Клавдия. Опять плюхнулась на стул, сложила на коленях руки и долго смотрела в одну точку.

И только совсем уже ночью спохватилась: «Господи, дел-то сколько!»

25

В два часа ночи Анну Михайловну поднял с постели телефонный звонок. Звонил дежурный по отделению:

— Анна Михайловна, это Максименко! Попросите Анатолия Егоровича!

— Срочно?.. — спросила она упавшим голосом, потому что уже по взволнованному тону дежурного знала — срочно, придется будить…

И Максименко тихо подтвердил:

— Очень срочно, Анна Михайловна!

Анатолий Егорович, ни о чем не спрашивая, сразу же взял трубку.

— Анатолий Егорович! На Остаповском направлении, сорок шестой километр — крушение. Грузовой маршрут 1230 столкнулся с порожняком.

— Жертвы есть?

— Два человека локомотивной бригады.

Мазур прикрыл глаза, тихо спросил, окончательно проснувшись:

— Лобовое столкновение?

— Нет. Предварительно: в порожняке произошел сход вагона; он загородил соседний четный путь, по которому следовал грузовой.

Анатолий Егорович, напряженно пытаясь представить картину схода, спросил так же тихо и спокойно:

— Почему же не оградили сход?

— Не успели! Грузовой подошел почти в момент схода.

— Вызовите прокурора, следователя, — словом, всех, кого в этих случаях положено; скажите — выезжаем! Дайте команду прицепить служебный вагон. Я сейчас буду в отделении.

Анна Михайловна поняла почти все. Ни о чем не спрашивала, только робко прижалась к нему:

— Держись, Толя…

Анатолий Егорович вздохнул:

— Пришла беда — отворяй ворота!

26

«Волга» Ныркова, резко тормознув, остановилась возле подъезда дома, где жил Ревенко. Глухой ночью, когда все окна в доме темные, ясно было, что в квартире начальника дороги светятся два окна. На них как раз смотрел Сергей Павлович так напряженно, не понимая, почему Ревенко не выходит, как договорились только что по телефону. Затем он нетерпеливо взглянул на часы и, уже нервничая, открыл дверцу. Шофер, не выдержав, спросил:

— Может, посигналить?..

Сергей Павлович взглянул на спящий дом и решился:

— Сам пойду.

Дверь ему открыла заплаканная жена Ревенко и сразу потянула в прихожую:

— Сергей Павлович, ну хоть вы ему скажите! Да что ж это такое!

Под вешалкой на низком стульчике сидел уже одетый, но без туфель, в одних носках, Александр Викторович, безвольно опустив руки.

— Видно, плохо ему, а врача вызвать не разрешает! Са-ша!.. — причитала жена, заламывая руки.

Ревенко вздохнул, поднял на нее тяжелый взгляд:

— Иди, это дело, иди… Со мной и вправду-то… ничего, значит…

— Да, Анна Михайловна, идите, — бережно поддержал ее под руку Нырков, уже сообразивший, что действительно ничего страшного здесь не случилось — Ревенко просто испугался предстоящей поездки к месту крушения и возможных последствий при разбирательстве.

Поймав испытующий взгляд Ныркова, Ревенко виновато произнес:

— Старость… напирает… — и запнулся.

Сергей Павлович многозначительно и с нажимом сказал:

— Нельзя, Александр Викторович! — Вздохнув, повторил: — Нельзя нам уходить!.. Я посмотрю там… без вас.

27

На своем веку Мазуру доводилось видеть всякое. И войны он успел хлебнуть, да и в мирное время приходилось не только рассматривать последствия крушений на других дорогах, но и внимательно изучать причины, чтоб не допустить, не дай бог, чего подобного у себя. И вот теперь как раз «у себя»… Не где-то. У себя.

Пока ехал, ему еще удавалось как-то сдерживать нервы, отдавать четкие распоряжения, сохранять ясность мысли. По предварительным данным он уже готов был увидеть… достаточно тяжелую картину. Но так только казалось, что готов. Как только прибыли на место, все будто превратилось в кошмарный сон. Вот он, Мазур, спит и видит такой сон: в зловещем предрассветном сумраке безжалостно бьют прожекторы, отчетливо выхватывая из мглы чудовищные подробности… Вот в лунно-белом свете видны уродливые изломы и какие-то углы. Вот выпирающие, как скелеты, конструкции перевернутых и смятых вагонов, обрушившихся под откос. Вот в развороченном балласте искореженные рельсы, разбитые контейнеры, рассыпавшийся уголь… И будто он, Мазур, видит, как он, начальник отделения, застыл в оцепенении и смотрит, какой он, этот уголь, матово-черный, в кусках…

Невдалеке две «Волги» и чей-то газик. Здесь же какие-то группы деловитых людей, но как будто это не люди — призраки.

Медленно подползает восстановительный поезд с мощным краном на передней платформе. С платформы спрыгивает разбитной бригадир монтажников-восстановителей и неловко попадает ногой в громадную лужу нефти, еще сочащейся из люка опрокинутой цистерны. У него невольно вырывается:

— Ну наворочали! Это уже кому-то будет!..

— А кому ж будет?.. Мазуру! — откликнулся стропальщик, подтаскивавший трос.

Бригадир озадаченно скинул каску и зловеще протянул:

— Если еще и с жертвами, так тут и начальник дороги полетит! Там не посмотрят! А ну давай майна помалу!

Подходят еще трое рабочих, бригада приступает к подготовительным работам.

А дальше происходит и вовсе странное: как будто какой-то НОД Мазур очень медленно, словно тень, подходит к изуродованному вагону совсем близко, останавливается и неподвижно, в оцепенении и полной отрешенности смотрит на пестрый ворох, вывалившийся из разбитого контейнера. Сначала он вроде бы не может понять — что это?.. Оказывается — игрушечные резиновые зайчики… Да, самые обыкновенные детские зайчики в невероятном, умопомрачительном количестве — резиновые, разноцветные, яркие… зайчики.

28

Комиссию министерства по расследованию крушения на сорок шестом километре возглавлял заместитель министра Фролов.

При разборе обстоятельств было установлено, что во время отправления порожняка со станции Узловая из-за поспешного осмотра вагонов не обнаружили неполадку: в автосцепке десятого вагона выпал клин. При следовании поезда произошел сход группы вагонов, загромоздивших соседний четный путь, по которому следовал грузовой маршрут 1230.

В результате столкновения локомотив грузового маршрута и шестнадцать вагонов обрушились под откос. Погибли машинист и помощник…

Общий перерыв в движении поездов составил четыре с половиной часа.

Комиссия установила безусловную вину Узловского отделения, хотя сход произошел в границах соседней дороги.

По рассмотрению итогов расследования была назначена внеочередная коллегия министерства.

В порядке подготовки к коллегии руководство дороги и Дорпрофсож приняли решение вынести обсуждение вопроса о крушении на заседание президиума Дорпрофсожа с докладом Мазура «О безопасности движения и состоянии трудовой дисциплины на Узловском отделении».

29

За день до заседания президиума к Мазуру в кабинет зашел его райпрофсож Подчасов. Он был так взволнован, что говорил путано и сбивчиво:

— Анатолий Егорович! Нырков творит что-то совершенно непонятное! Я даже не знаю, как это называется!. Нужны срочные меры. Ты понимаешь?..

— Пока нет.

— Вызывал он меня только что — от него вот я прямо к тебе. Кричал не своим голосом и приказал писать объяснение насчет последнего распределения квартир.

— Ну и что?

— Я отказался, конечно, вести разговор в таком тоне, Анатолий Егорович! Однако дело скверное затевается, я Ныркова знаю, поверь мне!

— Успокойся…

— Анатолий Егорович, Нырков собрал у себя шесть человек или даже семь железнодорожников, стоящих на квартучете, и заставляет их писать на нас с тобой жалобу. Коллективную. Что, мол, мы незаконно распределяем квартиры.

— Возьми себя в руки, иди и спокойно работай. Впрочем, подожди. — Анатолий Егорович тут же снял трубку, позвонил Ныркову. — Сергей Павлович? Мазур беспокоит.

— Слушаю, — в голосе Ныркова звучала нескрываемая неприязнь.

— Я готовлю доклад на завтра, Сергей Павлович, так вот у меня есть сведения, что Дорпрофсож почему-то интересуется распределением квартир на Узловском отделении. Не могли бы вы объяснить, чем именно это вызвано? Как мне известно, повестка дня заседания президиума ограничена рассмотрением вопросов безопасности движения и состояния дисциплины на отделении. При чем же здесь распределение жилплощади?

Нырков снисходительно объяснил:

— У членов президиума сложилось мнение о необходимости ставить вопрос шире. Да и в принципе, товарищ Мазур, не будете же вы возражать против той истины, что могут быть заданы любые вопросы, касающиеся интересов трудящихся?

Мазур повесил трубку и раздраженно бросил Подчасову:

— Президиум Дорпрофсожа будет интересовать вопрос распределения жилплощади. Подготовь все необходимые материалы.

— Анатолий Егорович! Да при чем тут жилье! Ведь на повестке дня вопрос о крушении! Неужели же…

— К чему эти разговоры?.. Иди действуй!

Спустя час пришел Щебенов. Оказывается, Нырков вызывал и его.

— Не нравится мне его тон, — задумчиво проговорил Щебенов. — Такое складывается впечатление, что он не безопасностью движения обеспокоен, не квартирами, а…

Мазур ответил секретарю парторганизации ясно и твердо:

— Крушение на сорок шестом километре произошло по нашей вине, а квартиры… Что ж, квартиры — их, как ты знаешь, мы распределяем в соответствии с инструкциями.

Щебенов мялся, — видно было, его беспокоило еще что-то неприятное. Наконец спросил, не глядя НОДу в глаза:

— Слушай, а что у тебя было с этой… ну… с Лешаковой? С девчонкой!

— Да ты что?! — взорвался Мазур. — Ты… Вы что, с ума все посходили, что ли?! — Но тут же взял себя в руки, сел и погрузился в тяжелое раздумье. — М-да… Видно, я действительно чего-то не понимаю…

— А все-таки? — начал было Щебенов. — Дело-то серьезное. Ведь факт: мы и семье Лешаковых выделяли квартиру. — Он не мог поднять глаз на Мазура и виновато пробормотал: — Я-то тебя знаю. Но, понимаешь… не думал, что у них пойдет в ход даже такое… такое… — Он никак не мог подобрать слова.

— А чего ты оправдываешься, Иван Павлович? — резко спросил Мазур. — Делай все, как тебе подсказывает твоя партийная совесть. Вызови Лешакову, поговори с ней.

Уже выходя, в дверях приемной Щебенов столкнулся с Клавдией.

— О! А ты чего? — удивился парторг.

— По делу! — отрезала Клавдия и, не спрашивая разрешения, решительно прошла в кабинет к НОДу.

— Буду ругать вас, Анатолий Егорович! — сказала она, смело усаживаясь в кресло.

— Ругай! Сейчас меня все ругают!

— Ну, скажите сами, почему это я должна идти к НОДу, чтоб дали машину продукты с базы привезти. Это порядок?..

— Непорядок. Машину найдем…

Он хотел вызвать секретаршу, но Клавдия остановила:

— Подождите! Тут не только в сегодняшнем случае дело. Вы разъясните кому следует, чтоб машину давали без ваших личных указаний. К вам каждый день не набегаешься, у вас своя работа, у меня — своя. Просто сегодня еще одно дело…

Она замолчала. Мазур терпеливо ждал. Наконец Клавдия взглянула ему в глаза:

— Я по случаю этого крушения… и насчет Фимки Гольца…

Мазур удивленно поднял брови.

— Да, не удивляйтесь… Был нынче Голец у моей Лизки. Он с ней, что называется, в отношениях. А уж Лизка-то все мне передала. Ну, а я прямо к вам. Фимка-то Лизке все объяснил: пьяный он был в этот день… Да это я и сама видела: такой пьяный — не то что клин, всю сцепку мог потерять… А Нырков, как я слышала, собирается совсем о другом говорить… и вообще… Я считаю, надо вам с Фимкой самому разобраться…

Анатолий Егорович усмехнулся.

— Видишь ли, Клава… Даже не знаю, как лучше сказать… Вот чувствуешь, разговор наш в этом месте как-то сам собой и приостановился? Чувствуешь?… Ведь если верно то, что ты говоришь, — Гольца ждет тюрьма. Однако, как ты уже слышала, мы выяснили обстоятельства дела. И то, что Голец был пьян во время смены… говоря языком протокольным, пока не установлено. То ли смолчала бригада, покрыла его грех, то ли действительно Голец не был пьян… неизвестно. Разумеется, может случиться и так, что формально виновник выйдет сухим из воды, что, конечно, вины перед людьми с него не снимет… Словом, я сейчас просто хочу сказать, что надеюсь на простую человеческую порядочность и что у тебя еще нет оснований судить ни о характере расследования, ни о готовящихся выводах. Ну, а за твое неравнодушие к тому, что происходит на отделении, позволь поблагодарить тебя, и, поверь, я этому рад искренне! — Мазур протянул ей руку и встал. — А Голец мог ведь и прихвастнуть — выпить на копейку, а раскуражиться на рубль! Он, как я понял, парень, склонный к дешевой браваде!

Клавдия вздохнула:

— Красиво вы говорите, Анатолий Егорович!.. Но отвечать-то вам…

30

Совместное заседание президиума Дорпрофсожа с руководством дороги и активом Узловского отделения открыл Сергей Павлович Нырков. Он встал, дождался тишины, выждал еще несколько секунд и наконец произнес:

— Товарищи! Позавчера трагически оборвалась жизнь молодого машиниста Василия Андреевича Огаркова и его помощника Семена Ивановича Власова. Прошу почтить их память вставанием. — Через минуту он скорбно произнес: — Прошу садиться. — И так же скорбно продолжал: — Сегодня на повестке дня у нас стоит один из важнейших вопросов работы транспорта — безопасность движения. Ряд последних фактов убеждает нас в старой истине, что главным показателем деятельности отделений дороги является обеспечение четкой, слаженной работы, а не шумные кампании вокруг всяких «инициатив» и «починов». Должен сказать со всей откровенностью, что мы не всегда умели своевременно разглядеть сущность деятельности так называемого «передового» Узловского отделения, а потому сегодня нам предстоит вскрыть истинные причины тех явлений, которые имели место в последнее время и привели к гибели наших товарищей: Василия Андреевича Огаркова и Семена Ивановича Власова. Эти люди были гордостью дороги!

Сергей Павлович замолчал, трудно сглотнул, и все поняли — в горле у него стоит скорбный комок.

— Так пусть тот, на ком лежит главная ответственность — начальник отделения, — пусть объяснит нам всем, как могло произойти такое?..

Мазур начал говорить решительно, в обычной деловой манере:

— Коротко хочу сообщить обстоятельства крушения. Транзитный порожняк имел стоянку на станции Узловая в течение двадцати минут. Осматривался одновременно четырьмя бригадами вагонников, в одной из которых был осмотрщик товарищ Голец. В зону его осмотра входил тот самый десятый вагон, у которого в автосцепке выпал клин. Как поясняет сам осмотрщик, он «мельком глянул» на хвостовик автосцепки. Клин был на месте. Расследованием установлено, что клина во время осмотра уже не было, чего своевременно не обнаружил товарищ Голец, а по какой причине, это еще предстоит выяснить… Столкновение с грузовым маршрутом 1230 произошло на сорок шестом километре Остаповского направления, именно после схода десятого вагона, загородившего соседний четный путь.

Должен сказать, что планы мероприятий по безопасности движения на Узловском отделении тщательно разрабатываются и аккуратно выполняются. В частности, на Узловском пункте технического контроля регулярно проводятся контрольные осмотры поездов, готовых к отправлению, итоги этих осмотров изучаются в сменах.

Случай схода и крушения не является характерным для работы Узловского отделения, где за последние десять лет не возникало ни одной — ни одной, я повторяю, — подобной ситуации.

Заверяю вас, что руководство отделения готово сделать все надлежащие выводы из этого случая, с тем чтобы безопасность движения поездов была обеспечена в полной мере.

Для этого мы разработали ряд конкретных дополнительных мероприятий, которые уже сейчас проводятся в жизнь. У меня все.

И еще не успел Мазур покинуть трибуну, как раздался резкий, взвинченный голос:

— Разрешите!

Председательствующий Нырков встал и, словно обращая особое внимание присутствующих на такую похвальную активность, уважительно склонил голову, потомив всех паузой, несколько напыщенно объявил:

— Говорить будут все изъявившие желание! Пожалуйста, слово имеет почетный железнодорожник, ветеран Узловского отделения, начальник локомотивного депо Михаил Иванович Кабанов.

Вставая, Кабанов опрокинул стул, весь побагровел, но тут же справился с собой, быстро прошагал к сцене, взобрался по ступенькам и уверенно сжал руками края трибуны.

— Непонятно! — воскликнул он, обведя зал глазами. — Мне непонятно после выступления всеми уважаемого Анатолия Егоровича Мазура, почему погиб Огарков и почему погиб Власов. Мне отвечают: в результате крушения. А мне все равно непонятно. Мне говорят: клин выпал. А мне опять непонятно. Понятно становится тогда, когда называют конкретно, кто виновен. Гибель людей — преступление. Рабочему классу мы не можем объяснить, что их товарищи погибли потому, что выпал клин. Меня уже спрашивали в депо машинисты, почему не вернулись из поездки их товарищи? Я ушел от прямого ответа, признаюсь здесь перед вами честно. Сказал им, что комиссия работает, проведем собрание, когда будут известны результаты — расскажем все без утайки. Мой машинист должен садиться на тепловоз в полной уверенности, что вернется в семью, к детям. Здесь не нужны абстрактные разговоры о технике безопасности. Дело не в разговорах, а в самой обыкновенной человеческой уверенности. И мы собрались здесь, как мне кажется, не для разговоров, а для четкого выяснения: кто виновен? Скажите мне, кто?

Зал молчал. Тревожная была пауза. Даже не пошевелился никто, не кашлянул. Кабанов слегка отклонился и вдруг сказал тихо, глядя прямо в глаза Мазуру:

— Вы виноваты, Анатолий Егорович. И в депо моем так и говорят. А защитить вас я не могу. Да и не хочется, прямо скажу. По работе путейцев тоже отмечу: путейцы сорвали с графика скорый номер восемнадцать. А не сорвали б — было бы крушение. Еще одно! Так что не надо тут… товарищ Мазур!.. Поэтому предлагаю: а не подумать ли нам всем о возможности пребывания начальника отделения дороги Анатолия Егоровича Мазура, виновного в гибели Огаркова и Власова, на занимаемой должности?..

По залу прошло движение, кто-то выкрикнул: «Да нельзя же так!» Опять встал Нырков и, опять склонив голову, будто прислушиваясь, не глядя в зал, попросил восстановить тишину. Потом, резко вскинув голову, поинтересовался:

— Кто желает?

— Я желаю! — К трибуне уже шел Дорофей Семак. С горькой усмешкой произнес:

— От моего имени тут, правда, уже выступили. «Машинисты говорят то, машинисты говорят се, машинисты в тепловоз боятся сесть…» Не знаю, кто там чего боится и о чем там говорят у вас в кабинете, товарищ Кабанов, но в диспетчерской, где все мы толчемся и перед поездкой, и после поездки, не слышал я, чтоб хоть слово кто сказал против Мазура. Наоборот, говорят с сочувствием: вот влепят теперь Мазуру выговоряку как пить дать и склонять будут на всех углах. — Семак замолчал, вздохнул. — Огарков — мой ученик… Все знают. Пришел пацаном, старался, в дело вникал…

Тут старый машинист опять замолчал; видно было, как тяжело ему даются слова — сдавленные, тяжелые: в голосе чуть не слезы, а глаза красные, усталые от страдания.

— Хорошего машиниста потеряли, что говорить… Но для меня это в десять раз горше, чем для тех, кто тут выступал. Сам я его хоронил, как собственного сына. — Перевел дыхание Дорофей Григорьевич, воспаленными глазами глянул на президиум и выдохнул: — Так вот, мое мнение как члена президиума Дорпрофсожа: не столь виноват Мазур в этом крушении, чтобы его снимать. Наказать нужно — никто не возражает. А снимать нельзя, потому что Узловское отделение слишком много от этого потеряет. Таких НОДов, как Мазур, раз-два и обчелся…

И едва Семак занял свое кресло в зале, как Нырков тут же встал и хмуро проговорил:

— Информацию о нарушении прав ФЗМК и «Положения о распределении жилой площади» руководством Узловского отделения сделает товарищ Ушаков.

«При чем здесь все-таки жилплощадь, когда погибли люди? И почему Ушаков?» — не успел удивиться Анатолий Егорович, как нырковский заместитель уже затараторил. В Дорпрофсож, дескать, поступила коллективная жалоба от рабочих вагонного депо о грубых нарушениях в распределении жилплощади. Этим вопросом занималась комиссия Дорпрофсожа, и факты подтвердились.

И снова Мазур никак не мог взять в толк, какое отношение распределение квартир имеет к безопасности движения, о какой комиссии идет речь?..

Оказывается, незаконно была выделена площадь той самой Лешаковой, его собственному шоферу и инженеру Дуглану…

Когда Ушаков назвал фамилию Лешаковой, он глуповато как-то ухмыльнулся и сделал паузу. В этот момент Анатолий Егорович обнаружил, что в зале заседаний находится Полина Кузьминична. Встретившись с ним взглядом, она демонстративно отвернулась. НОД вспомнил, что и она числилась в списках очередников, была у него на приеме.

Но при чем же тут Лешакова?.. Ведь подло, подло! Квартиру дали не Тане Лешаковой, а ее отцу — ветерану войны, инвалиду второй группы, горевшему в танке в 1944 году… Лешаков несколько раз бывал на приеме, и Мазур законно и справедливо предложил райпрофсожу предоставить Лешакову квартиру вне очереди…

А Дуглан? Насчет Дуглана звонил сам Нырков (это было как раз в те времена, когда Нырков начал паясничать и кривляться) и просил предоставить эту квартиру «взаимообразно». Управление-де вернет ее из своих фондов буквально в следующем квартале. И обещал дать соответствующее письменное обязательство… Надо, чтобы Подчасов проверил, есть ли такая бумага. Даже если нет, так что же из того?.. А Федор Ковалев — личный шофер Мазура? Ему была выделена жилплощадь из фонда руководителя предприятия как уволенному с военной службы по состоянию здоровья. В «Положении» есть соответствующая статья…

Все это Мазур и попытался объяснить в ответном слове. Был сдержан, спокоен, даже не позволил себе прокомментировать стиль подготовки этого сверхэкстренного заседания.

Нырков хмуро и зловеще спросил:

— И это все?

— Да. Все.

Нырков переглянулся с Ревенко, пробормотал что-то вроде: «Вот ваш герой, полюбуйтесь!» — и громко обратился к Мазуру:

— Печально, Анатолий Егорович! Очень печально! — Тут же разъяснил свою мысль всем: — Видимо, начальник Узловского отделения многого не понимает, если не только не хочет всерьез заниматься социальными проблемами трудящихся, но и выделяет квартиры своим, «нужным» людям. Но еще хуже то, что он, наверное, не понимает, как все эти фокусы влияют на трудовую дисциплину, а в конечном счете, как мы убедились, и на безопасность движения. Несчастный случай на сорок шестом километре — тому подтверждение. Но даже не случись такой катастрофы — народ все равно не может позволить кому бы то ни было стать этаким вот хозяйчиком на отделении. Считаться надо с народом, товарищ Мазур! Любить его! А то вы все кичитесь делом, «успехами», а о людях-то и забыли!

Мазур снова сдержался и промолчал. Нырков подождал реплик с его стороны, качнул головой удовлетворенно и затем сказал:

— Ну вот видите, вам и возразить нечего… Да и что вы можете возразить; если осмотрщик вагонов, товарищ Голец, на которого вы, товарищ Мазур, попытались взвалить всю ответственность за крушение на сорок шестом километре, был накануне лишен квартиры. Его очередь перенесли. — Нырков обратился в зал: — Товарищ Голец здесь присутствует?..

Голец встал:

— Да, здесь я.

— Скажите, Ефим Петрович, когда вас лишили квартиры?

Голец от волнения суетливо то и дело проводил рукой по губам — будто вытирал их.

— Значит, точно я не помню. Мне Полина Кузьминична сказала: перенесли тебе очередь, Голец. Ну, обидно, конечно. Шесть лет стою все-таки…

— Когда это было, конкретно?.. Назовите хотя бы месяц, — добивался Нырков.

— Разрешите, я уточню, — попросил слова Подчасов, но Нырков сделал вид, что не слышит его.

— Мы слушаем вас, товарищ Голец.

— Так в этом месяце и было. В самом начале.

— Спасибо. Садитесь, — разрешил Сергей Павловичи продолжал: — В таком угнетенном состоянии, в каком находился товарищ Голец, очень легко допустить брак в работе. И потому вину вместе с Гольцом — если таковая на самом деле есть — не может не разделить и НОД Мазур. Хочу отметить странное совпадение, буквально — факт без комментариев: в ноябре было необоснованно отказано в получении жилплощади сотруднице планового отдела товарищу Газыревой. По ее словам, в тот день она вообще не могла работать. Товарищ Газырева здесь присутствует?

Полина Кузьминична встала:

— Да.

— Вы можете подтвердить мои слова?

— Да. — И Полина Кузьминична невозмутимо села.

А Сергей Павлович закончил:

— У кого будут какие предложения по делу товарища Мазура?..

Ушаков еще не поднял руку, а Нырков уже кивнул ему, предоставляя слово. Ушаков вскочил и, видимо от сильного волнения, понес нечто несуразное:

— У меня, у комиссии… сложилось мнение… отказать начальнику отделения.

Нырков тут же поправил:

— Вы, видимо, хотите сказать, что поступило предложение комиссии отказать в доверии товарищу Мазуру как руководителю, не оправдавшему доверия трудящихся, что выразилось в грубом и систематическом нарушении прав ФЗМК и «Положения о распределении жилплощади» в части пунктов 9, 23, 28, что в конечном итоге привело к нарушениям трудовой дисциплины и явилось косвенной причиной крушения на сорок шестом километре, в котором погиб молодой машинист дороги Василий Огарков и его помощник Семен Иванович Власов. Что же касается морального облика коммуниста Мазура и этики его взаимоотношений с подчиненными, то этим вопросом уже занимается партийная организация.

Возмущенно поднял руку Семак:

— Я прошу слова, Сергей Павлович!

Нырков, будто не замечая его, продолжал…

Дорофей Григорьевич вскочил:

— Да что ж это происходит, товарищи!

Нырков перебил:

— Товарищ Семак, вы не на базаре. Вы уже выступили! — И повторил: — Выступили! И все сказали. На каком основании вы прерываете голосование! Вам не удастся сорвать заседание Дорпрофсожа. Не позволим!

— Я попросил слова до начала голосования!

— Итак, кто за высказанное предложение, прошу голосовать. Голосуют только члены президиума Дорпрофсожа.

Семак возмущенно сел:

— Я этого так не оставлю! Не Мазур нарушает права ФЗМК, а вы, товарищ Нырков!

И тут, ломая порядок собрания, встал Ревенко, молча, неторопливо, как хозяин, вышел на трибуну. Зал сразу затих, а начальник дороги, могучий, плотный (он казался продолжением самой трибуны), басовито откашлялся и спросил у Ныркова:

— А мне можно выступить, Сергей Павлович? Я еще не выступал. — И продолжил, обращаясь теперь к залу, невольно притягивая к себе общее внимание: — Почему базар на заседании Дорпрофсожа?.. Разные мнения?.. Пожалуйста, выражайте мнения как положено. Базар — это нам нельзя такое. Нельзя, товарищи, потому что мы не толпа. Мы — магистраль! Вам не надо, надеюсь, объяснять, как много нам доверено. Так что базар давайте кончим. А если кто чего не понимает, давайте спокойно ему разъясним. Спокойно, без крика. Там, где крик, — там толку не будет. У нас тут большое дело. И если вы, Дорофей Григорьевич, будете кричать, так мы, значит, вас поправим. Я правильно говорю?

Кабанов выкрикнул:

— Правильно!

Ревенко махнул рукой:

— Не собирался я сегодня выступать. Думал, всем и без меня все ясно. А тут, вижу, базар начался, так вот я и подумал, что, значит, не все оно так ясно, как кажется. Что ж, давайте разбираться… Мазур тут перед нами выступал? Выступал. Два раза. И что? Да ничего. Мы просто не почувствовали, что деятельность Узловского отделения серьезно, без крика, без базара, по-настоящему глубоко проанализирована. Нет анализа. Слова, значит, были. Анализа — не было. — Ревенко тут неожиданно, как-то по-домашнему обратился вдруг к Сергею Павловичу: — Налей-ка мне, это дело, воды, в горле пересохло. — И почти без перехода — снова в зал: — Да, так что?.. Что мы видим перед собой? Видим, значит, плохое, товарищи.

Он передохнул, выпил поданную Нырковым воду, и тут вдруг с ним произошла разительная перемена. Ревенко налился кровью, брови сошлись к переносице, голос приобрел вдруг страшные рявкающие оттенки:

— Начальник Узловского отделения здесь перед вами занял позицию явно, значит, непринципиальную. Товарищи выступающие указали Мазуру правильно, но, поскольку не всем ясно, я еще раз повторю.

Нас НОД Мазур хочет просто одурачить! Он хочет усыпить, значит, нашу бдительность, вводя в явное заблуждение. Вот я и тут записал, что он нам говорил. — Ревенко потряс блокнотом. — На Узловском отделении оказывается весьма «благополучная», это дело, обстановка: проводились мероприятия, улучшались показатели… А почему люди гибнут, товарищ Мазур?.. Вас уже спрашивали? Так теперь я вас спрошу!

Ревенко глотнул воды из стакана и поставил его, словно вдавил в трибуну.

— Вы, товарищ Мазур, ушли от прямого ответа, но, это дело, видимо, потому, что вам не хочется признать, что неверны сами методы ваши и весь стиль руководства отделением. Вами был выбран принципиальный, значит, неверный путь, по которому вы пытались увлечь за собой весь коллектив Узловского отделения. Верхоглядство, показуха, зазнайство — вот что привело к крушению на сорок шестом километре. А нам вы, как дуракам, говорили совсем о другом. Например о том, что на Узловском пункте технического осмотра регулярно проводится какая-то работа… На сменах подводятся, значит, итоги… Что случай не является характерным… Не обманывайте нас, товарищ Мазур! Вы коммунист! — Ревенко снова заговорил по-домашнему: — Все это, значит, лишь подтверждает и укрепляет, это дело, наши сомнения в том, что Мазур в состоянии исправить положение коренным образом. Такое вот дело, товарищи мои дорогие.

И так же шумно, как и появился, Ревенко покинул трибуну, возвратясь на свое место в президиуме. И тут же опять резко встал и направился к дверям, бросив на ходу:

— Сергей Павлович! Мне необходимо, это дело, к шестнадцати часам явиться в обком. Здесь мое присутствие, значит, необязательно? А?

— Нет, нет, Александр Викторович, — подобострастно откликнулся Нырков и приступил к голосованию.

Медленно поднялись четыре руки… Потом пять… Наконец, шесть и семь.

— Кто против? — спросил Нырков. — Против — пятеро. Решение принимается большинством голосов. На этом повестка дня исчерпана, прошу задержаться членов комиссии. Яна Васильевна, подготовьте протокол сегодня же.

Мазур вышел в коридор, прислонился к стене; вокруг него собрались, горячо обсуждали что-то. Анатолий Егорович смотрел на всех, узнавал, здоровался с кем-то, что-то говорил. Он чувствовал, что потерял ориентацию в этом мире, будто душа его впала в некое сумеречное состояние, хотя он и продолжал спокойно беседовать, и внешне, видимо, никак не изменился… Он знал, что не может быть того, что произошло с ним. Но ведь произошло же?.. Значит, что-то рухнуло в мире, что-то главное?…

31

Едва Ревенко вышел из зала, где происходило судилище над Мазуром, как его охватило глухое, томительное беспокойство. Не так уж часто простую душу Александра Викторовича посещали сомнения, и оттого он подумал с тревожащей душу тоской: «Ох, не зря оно нутро мне крутит! А не промашка ли вышла с Мазуром, а?! Ох, не зря, не зря выворачивает меня! Да неужели ж недодумал я чего-то, это дело? А? Неужели ж, олух старый, сглупа на трибуну полез? Попробуй-ка расхлебай теперь, если что! Тут ведь и дураку понятно, что Мазура лучше бы не снимать! Надавать бы, надавать по шее, чтобы не заносился, чтобы начальство уважал, чтобы впредь осмотрительнее был — сопел бы в две дырочки, тянул бы свою Узловую, да и дело с концом! Словом, попугать бы. А снимать-то зачем? А ведь он, Нырков, снимет. Чует мое сердце — снимет! И я, дурак старый, ему, значит, помог! А кто Узловую потянет, а? То-то же…»

Ревенко спустился по лестнице, неуклюже влез в машину и вдруг подозрительно покосился на шофера:

— Ты что, а?

Тот удивленно взглянул на начальство, пожал плечами. Ревенко потянул носом:

— Водкой от тебя прет, что ли?..

— Да вы что, Александр Викторович! Я ее и в рот-то не беру.

— Ну, тогда давай. Давай, значит, дорогой, дуй в обком! Тут при такой жизни и не то еще показаться может!

Он посмотрел на часы. «Ох, сняли Мазура! — подумал. — Прямо душой слышу — сняли, гады! Ох, народ! Так и кинулись рвать по кускам! И как же оно так повернулось, это все дело? Сам же и недосмотрел, выходит? А все философ наш дерьмовый закрутил! Закрутил, да и меня запутал, паразит бумажный. Ты куда, спросят, смотрел, долдон? Где Мазур, спросят? Куда Мазура дел? Сожрал? Не подавился? Что отвечать, что сказать? Глазами лупать?..

А если взять да и назначить самого Ныркова НОДом? А? Вот сунуть его бумажную душу в самое, к черту, в пекло — в Узловую! Пусть языком не треплет, а дело даст! Не даст, так семь шкур сдеру и в Африку — голым! Будь здоров, Нырков! Надо, надо! Его самого как раз и надо! Пусть хоть раз в жизни дело, значит, потянет, на шкуре своей барабанной поймет, что оно такое — дело делать, а не языком трепать!

А может, Мазура не снимут?.. Хорошо было б… То-то хорошо, к меду да ложка! Ах, Нырков ты, Нырков! Как закрутил меня, как заморочил! Лучшего НОДа снимаю!..

Прямо хоть назад возвращайся и снова на трибуну лезь: что мы, мол, братцы, делаем, а? Доверился сукину сыну, а он ведь что теперь?.. «Вы сами!» И будет кривым носом своим шмыгать. Как пить дать скажет, это дело: «Вы сами!» А вот взять да и по рылу ему за такие слова! По рылу! Как в молодости. Что ж из того, что большой начальник? Я и сам не маленький… Одна беда — сам выступал против Мазура, все слышали. Слово свое назад брать? Как это, такое дело? Себя, значит, совсем потерять… Нет!

Ну и кинется, допустим, начальство: где Мазур? И что? Куда его, активиста такого, инициатора, это дело, сунешь? Куда? Не к Ныркову же в подчинение?.. То-то потеха была бы! Чистое кино! Никуда не денешься, придется убирать Мазура из Узловой! С глаз долой да куда подальше! Из сердца вон!»

В обкоме Ревенко сразу же бросился звонить в управление с последней надеждой: может, не проголосовали за снятие? Однако Сергей Павлович тут же рассеял его последние надежды, четко доложив, что заседание уже закончилось, вопрос решен принципиально и протокол оперативно печатается.

Александр Викторович про себя выругался и вздохнул. В телефон сказал:

— Будем расхлебывать теперь, это дело!..

И снова сердце сдавило лютое предчувствие: «А ну как вмешается министр?» И тут зашевелилась спасительная мыслишка: «Фролов-то не выдаст… это дело».

Да-а…

…С Грищаком встреча получилась совсем короткой, но душевной. Первый секретарь даже чуть подтаял, потеплел, вспомнив студенческое прозвище Ревенко — «костолом». В драке сломал Александр Викторович ключицу своему однокурснику. Хотели выставить из комсомола (Грищак был тогда секретарем комсомольской организации факультета), но оставили, ограничились выговором. Обстоятельства теперь уже забылись, но тогда все считали, что «потерпевший» виноват был сам.

Потом Ревенко вкратце обрисовал ситуацию на дороге и несколько замялся, приступая к главному — снятию Мазура. Если Грищак начнет с кем-то советоваться и тянуть, дело может и сорваться. Решившись, Александр Викторович сказал:

— Есть назревший чирей, который лопнул, это дело, Николай Федорович. Буду просить, значит, помощи твоей. Такое это дело, значит.

Он вопросительно взглянул на Грищака, а тот подтолкнул:

— Говори откровенно.

— Профсоюзы выразили недоверие узловскому НОДу.

Грищак нахмурился:

— Позволь… как же так?.. Ведь мы его… позволь, мы же его совсем недавно на бюро слушали!.. Это же наш передовик!

— Проморгали, это дело, Николай Федорович. Не тот, значит, человек оказался.

— М-да. С подарком пришел, Александр Викторович. С подарком… — Первый секретарь даже встал, прошелся по кабинету. Потом резко спросил: — Ну, а в чем суть-то? Только покороче.

— Да в чем суть… О крушении слышал? Двум машинистам, значит, каюк!

— М-да… Трагично. О семьях позаботились?

— Ну, тут мы обязательно. И помощь организовали, и похороны. Обязательно. Порядок. Ну и вот, с этим делом стали разбираться основательно, а там целый, значит, букет: и аморальное поведение, это дело, и разбазаривание жилого фонда… Да и я-то в нем не сразу разобрался, понимаешь, какое дело…

— Позволь, а как же вы такого человека поддерживали, а?.. Я-то его мало знал, но впечатление он произвел неплохое… Так… разве что… высокомерен…

Ревенко вздохнул, и пауза долго висела в кабинете. Наконец он со вздохом произнес:

— Василий Петрович…

— Что Василий Петрович? — резко повысил голос Грищак, не принимая этого намека на отношения Мазура и Бутырева. — Сам проморгал, а теперь за Бутырева хочешь спрятаться! — И тут же смягчился. — Ладно! Спрашиваю тебя как коммуниста, только не виляй! Такое решение на пользу дороге?

Ревенко развел руками.

— Тогда мне уходить надо… если какое другое… значит…

— Ну смотри, Александр Викторович! В случае ошибки я сегодняшний разговор тебе припомню очень серьезно. Хорошо подумай! Судьбу человека решаешь!

А Нырков в это время уже звонил в ЦК профсоюза, Егорову.

— Семен Михайлович? Нырков беспокоит. ЧП у нас на дороге!

— Что случилось?

— Стотысячный коллектив магистрали отказал Мазуру в доверии.

— Не понял вас. Это в связи с крушением на сорок шестом километре?

— Вообще мы крепко ошиблись, Семен Михайлович, в этом человеке… слишком уж подняли… Ну и началось у него, как это… звездная болезнь. Не выдержал испытание славой. Зазнался, стал допускать факты аморального поведения… Мы тут разбирались подробно…

— А конкретно?

— С квартирами, например. Разбазарил жилой фонд. Раздавал направо и налево квартиры, будто из собственного кармана. Перестал считаться с руководством, жалобы от народа идут. Прикрываясь мнением обкома партии, стал выполнять «левые» работы. За вознаграждение построил заводу «Ударник» подъездной тоннельный участок пути. С управлением не счел необходимым согласовать, а мы теперь ломаем голову, как взять на баланс эту ветку. В плане отделения такой работы не было. В моральном аспекте ведет себя неправильно. Партийная организация занимается его персональным делом. Еще неизвестно, что там по партийной линии… какие цветочки раскроются… Есть еще факты.

— Что вы намерены предпринять?

— Сами не знаем, Семен Михайлович. Просим совета.

— А где же вы раньше, Нырков, были? Почему вовремя не поправили, не подсказали? А теперь сплеча рубите? Мазур — толковый инженер, насколько мне известно! Не дорожите людьми, Нырков!

— Семен Михайлович! Да ведь сколько я с этим Мазуром сам лично занимался! И так, и этак, и с подходом, и тактично!..

Когда Ревенко возвратился из обкома, Нырков буднично сообщил ему, что ЦК профсоюза дало санкцию на снятие Мазура с должности начальника отделения. И тут же констатировал:

— Придется вам, Александр Викторович, звонить министру.

Ревенко задумался, долго молчал. Нырков спросил:

— Будете звонить?

Начальник дороги отвернулся к окну, потом вдруг спросил:

— Снял, значит? А кто, это дело, возглавит отделение?

Нырков задумчиво вздохнул, неторопливо проговорил:

— Это не проблема. Через неделю доложу.

— Не надо!

— То есть как? — Нырков опешил, а Ревенко все так же стоял к нему спиной, и Сергей Павлович вдруг иронически протянул: — Может, вы сомневаетесь в правильности нашего решения?

— Нет. Не сомневаюсь. И кому звонить, я без тебя знаю.

— Так в чем же дело, Александр Викторович?.. Я не совсем понимаю…

— Это я вижу… — угрюмо протянул Ревенко.

Нырков покровительственно усмехнулся:

— Боюсь, Александр Викторович, что вы в этом разговоре берете неверный тон.

— Что «Александр Викторович! Александр Викторович!»? Я уж шестьдесят два года Александр Викторович! Философ! Ну вот ты скажи мне как на духу: почему ты Мазура снял? Только не полощи языком, не трепись! Скажи хоть раз в жизни по совести — почему, это дело?..

— Александр Викторович!..

— Эх, съездить бы тебе по рылу, это дело… — пробормотал Ревенко, с ненавистью глядя на председателя Дорпрофсожа, и Сергей Павлович сейчас же переспросил:

— Как вы… э-э… выразились?..

— А я это себе… себе выразился, значит! Понял?

— Вы, Александр Викторович, раздражены. Позвольте, я вас пока оставлю, а вы подумайте, поразмышляйте… Наедине с собой…

Нырков направился к двери, но Ревенко властно произнес:

— Стой! Разговор у нас, значит, не кончен.

Сергей Павлович неторопливо вернулся, демонстрируя терпение и выдержку.

— Ты вот что, Нырков… Не изберут тебя, это дело, на следующий срок…

— Вы так считаете?.. — побледнел Нырков. — Это почему же?.. Впрочем… Вы сами как-то довольно выразились: грош нам цена как руководителям, если мы дорожим своими креслами.

— Ну, меня-то ты не впрягай в свою упряжку. Хватит, значит! Поездили, это дело, вместе!

— Не понял вас, Александр Викторович.

— Пойдешь ты, Нырков, значит, на Узловую! НОДом!

— То есть как это?.. — Сергей Павлович на секунду даже растерялся. Но тут же опамятовался и холодно произнес: — Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что предлагаете?

— А ты не волнуйся, это дело! Я, значит, в тебя, дорогой, верю, если отдаю тебе Узловую.

Сергей Павлович усмехнулся:

— Спасибо за доверие. Я его ценю. Но не кажется ли вам, Александр Викторович, что вы превышаете свои полномочия?

— Туго соображаешь, Нырков! Туго! Не понимаешь, значит, что не простит народ тебе Мазура. Семак не простит. Щебенов не простит…

Сергей Павлович хотел было возразить, но Ревенко перебил:

— Тихо! Без философии! И слушай, значит, сюда! Не сработались мы с тобой в главном вопросе. Ничего не скажу: чисто ты меня обкрутил. И, значит, ты спросил меня такое: будете ли вы, Александр Викторович, звонить министру? Отвечаю по делу. Без философии. Звонить буду, И Фролову, и министру. По глазам твоим умным вижу, спрашиваешь: а что скажете?.. Что скажу — сам знаю. Теперь слушай, Нырков, внимательно. Если чего не поймешь — пеняй на себя. Будет с тобой, это дело, хуже, чем с Мазуром. Тот еще поднимется, а ты — ни в жисть! Ни-ког-да!

Александр Викторович снял китель, повесил на спинку кресла, длинно потянулся. Сладко хрустнули суставы его тяжелого тела; он наклонился к низкому журнальному столику, налил из графина воды в стакан. Нырков сосредоточенно смотрел на его массивный зад, обтянутый широченными брюками, державшимися на тонком ремешке, из-под которого вылезла рубашка.

Ревенко напился, маленькая капля висела на его нижней толстой губе, и Нырков рассеянно и отрастраненно следил: скатится или нет?

И вдруг Александр Викторович побагровел и взревел:

— Невозможно игнорировать факт, когда, значит, стотысячный коллектив магистрали голосует против одного. Пусть он хоть десять раз инициатор и сто раз передовик! Как коммунист я не имею морального права пойти против профсоюзного, это дело, мнения рабочего класса. Мы, значит, талдычим, чтоб слова не расходились с делом, так и должны мы, опять же, быть принципиальными в каждом своем поступке! Тут можно сказать, что из этого правила нашей совести, если она у нас есть, не может быть никаких исключений! — Он сделал паузу В вдруг рыкнул: — А теперь ты мне все-таки объясни, дорогой, почему ты так добивался снятия Мазура?..

— И это все? — спросил Нырков.

— Да, все. Дай теперь ответ по существу!..

— Прекрасно! — Сергей Павлович отошел к окну, заложив руки под мышки. На улице было по-зимнему мрачно. — Ну так вот, уважаемый Александр Викторович… Вы спросили: почему я снял Мазура? Вопрос неверно поставлен в принципе. Не я его снял. Вы!

— Сволочь ты, Нырков, это дело! Как же я тебя, паразита, раньше-то не разглядел. Видно, все-таки прав ты, значит, не такой я был руководитель, как надо: нужно было выпереть тебя с магистрали, чтоб духу твоего поганого здесь не было!..

— Я еще не кончил, Александр Викторович. Имейте терпение. Да. Так вот, если бы вы так ярко не выступили сегодня у нас на Дорпрофсоже, голосования в пользу снятия Мазура могло б и не состояться… Но и опять не в этом дело. Добиваясь снятия Мазура, — как видите, я отвечаю по существу, — я в конечном итоге охраняю интересы тружеников магистрали. Далее! Политической зрелостью и вы не блистали. Проявляя элементарную бестактность, вы позволяли себе называть меня в присутствии подчиненных «профсоюзником», «философом дерьмовым», «трепачом» и другими столь же нелестными прозвищами из арсенала базарных торговок. Видимо, вы просто не отдавали себе отчета в том, что не меня, Ныркова, вы дискредитируете как руководителя, а сам профсоюз. Объяснять что-либо вам было бесполезно. Да, мы, профработники, к сожалению, еще не всегда умеем во всей полноте представить нашу работу так, как она того заслуживает. А ведь, согласитесь, мы занимаемся важными вещами: и путевками, и социальным обеспечением, и страховой деятельностью. И вот на Мазуре мы и покажем коллективу, что такое профсоюз истинный, а не формальный. Так что в будущем, Александр Викторович, я вам это настоятельно советую, когда будете иметь дело с профсоюзом, относитесь к нему с максимальным уважением! И, наконец, последнее. Относительно вашего предложения возглавить Узловское отделение. Я подумаю. В сложившейся ситуации я готов пожертвовать личными интересами и пойти на должность НОДа, опять-таки доказывая — не вам лично, нет! коллективу! — что человек, возглавляющий профсоюз дороги, способен командовать и непосредственно на производстве. Так что, Александр Викторович, обещаю твердо — подумаю. Что же касается наших с вами личных отношений… Полагаю, вы найдете в себе мужество приложить все силы к тому, чтобы они не обострялись! Это невыгодно прежде всего вам, если вы внимательно слушали…

32

Мазур отпустил шофера, отправился домой пешком. У него было то состояние, которое появляется при внезапной остановке в пути: сознание уже привыкло воспринимать движущееся за окном пространство, и вдруг все сразу видится по-иному — в полной неподвижности. Инерция движения еще живет в тебе, а самого движения уже нет.

Он, начальник — теперь уже бывший! — Узловского отделения смотрел на себя как бы со стороны. Внутри была пустота. Тянущая изнурительная пустота в душе. Он еще не верил, что он уже «бывший». Спохватятся в конце концов, и кто-то скажет: «Да что же мы делаем, братцы! Ведь Мазур-то…» А что Мазур-то?.. Не Мазур — так кто-то другой; не другой — так пятый, десятый… Способных командиров найти можно — страна дала высшее образование миллионам. Но ведь Узловское отделение — это его отделение. Вот еще ерунда какая! Что за мания величия? Мазуры приходят и уходят, а Узловая стоит и стоять будет. Ну хорошо, придет другой и станет руководить. А людей любить станет? Конечно. Только по-своему. А будет ли к делу относиться так же горячо, как он, Мазур?.. Будет ли так же обостренно, как он, искать и поддерживать все новое и полезное? Этот «новый» будет не один. Ему помогут. И он, Мазур, поможет, подскажет. Это его долг. Даже попросит, чтоб оставили на Узловой. Хоть дежурным по отделению. На первых порах никто не поверит, что его сняли. Будут считать все каким-то нелепым недоразумением. Почему, собственно? Только потому, что он сам так считает?

Анатолий Егорович все ждал, что с ним разберутся детально и подробно, по-человечески, что ли… а уж потом, когда вынесут окончательный приговор, — тогда он примет его как должное. Оправдываться не будет. И жаловаться не будет. Раз разрешили, значит, так надо.

А душа-то болит, ноет от несправедливости! Надо доказать свою правоту. Ведь он обязан людям — он многое обещал и не выполнил. Люди живут его обещаниями, надеются. А он подвел их своим промахом… И снова им придется идти с теми же просьбами, но уже к «новому»…

Мазур стоял на путепроводе, над станцией, смотрел и курил, как во всякий обычный день, когда возвращался домой. И так же, как обычно, на «горке» шла будничная маневровая работа. Слышались привычные, а теперь особенно родные какие-то звуки и голоса.

— Шестнадцатая пройдет, двенадцатая! — командовал составитель по громкоговорящей связи.

Кто это?.. Науменко?..

— Двенадцатая пройдет, девятая!

Точно, Науменко. Его голос! На прошлой неделе приходил, просил лес. Строится собирается. Семья у него большая: жена, теща и трое детей. Материальную помощь ему оказывали.

Тепловоз «распустил» состав, на «горку» заходил следующий. И тут у Анатолия Егоровича что-то невнятно промелькнуло: а зачем именно так?.. Ведь можно… Можно сразу. Ну да! Сразу двумя локомотивами «распускать» два состава. Перерабатывающая способность «горки» резко возрастет! Надо будет внедрить. Обсудить с составителями и внедрить. Завтра отложить все дела, подключить Щебенова и немедля внедрить, потому что можно и не успеть… Не успеть?.. Что он, вообще уходит с транспорта? Ничего подобного. На транспорте он останется и в Узловской он останется. Вне транспорта Мазура нет. В какой он будет должности — это и не так уж важно, в конце концов…

А может, важно?..

На первом пути загорелся зеленый. Анатолий Егорович взглянул на часы: двадцать ноль-ноль. Скорый Москва — Минводы. Без опоздания.

А шестой путь закрыт. Путейцы меняют балласт. Михаил там командует.

И вдруг какая-то полудетская обида возникла в душе: как все искусственно слепили и подвели! Ну, безопасность движения — ладно! Трудовая дисциплина — возможно! А то — «нарушение прав ФЗМК»! И Мазура охватило чувство полной, как в детстве, обидной беспомощности… Натолкнулся на подлость, а доказать… Но ведь надо доказать! Надо! В этом его долг перед людьми, которые ему верили… Он внушал им каждым своим словом, каждым действием, что жизнь справедлива ко всем — в каждой мелочи… Вот это свое кредо и надо отстоять! Не для себя… Для людей, для общества, наконец… Да и для себя тоже…

Он всегда доверял и будет доверять людям. Ничто не заставит его изменить этому принципу! Подлость Ныркова?.. Ну и что Нырков?.. Случайный он какой-то… обреченный… Его-то и ненавидеть не стоит. Нет в нем личности, нет в нем врага, просто человека… Но раз ему удается что-то, раз он пакостит делу, — может быть, он не случаен? Может быть, его существование закономерно?.. На то и щука в озере, чтоб карась не дремал? Однако Нырков не щука. Нырков — ничто…

Возможно, что-то они и недоучли вместе со Щебеновым и Подчасовым, не всегда правильно оформляли протоколы, что-то там еще… Но главное им виделось в том, чтобы зажечь людей новыми техническими идеями, вызвать в них искренний интерес, энтузиазм в работе. И это главное, что бы там ни говорили, удалось. А «права ФЗМК»… конечно, никто не спорит, их нельзя нарушать…

Так что же — он, Мазур, ни в чем не виноват?.. И в крушении не виноват?.. Виноват! За такие нарушения НОДов надо снимать. Надо. Но не так! Ах, вот оно что! Самолюбие задели: снимите меня, но так, чтоб необидно было, чтоб красиво. А ведь когда снимают — оно всегда некрасиво…

…Включили прожекторы, станцию залило светом. Ушел товарный порожняк. С первого пути сейчас тронется скорый на Ленинград. Семак поведет. Проводники выгоняют провожающих из вагонов, через две минуты отправление. Прошли смазчики, хлопая крышками букс.

«Ну как же так?!» — опять будто взорвалось в Мазуре. Как же так может быть?.. Ведь он был таким, как всегда, жил единственно возможной жизнью — по законам справедливости, чести и мужества… И вот в один миг вся эта жизнь вдруг перечеркнута, и, значит, все его представления о ней полетели кувырком?! Грош цена принципам, если какие-то нырковы и ревенки способны их поколебать…

И стала перед глазами Анатолия Егоровича прихотливо раскручиваться картина его жизни. Будто взял он книгу и пустил веером страницы, а на них замелькало что-то случайно и мгновенно выхваченное. Родное село в Сибири… голод, о котором он знал по рассказам, — младенцем чуть не умер… Потом семилетка, ФЗУ, кочегаром ездил на паровозе. Поначалу с ног валился, спать хотел; но привык — даже нравилось. Машинистом был старик по фамилии Гриднев, объяснял все, давал ездить, любил и похваливал. Через год, девятнадцати лет, он у этого Гриднева уже помощником стал. Гордился страшно. Ног под собой не чуял, когда шел на смену заступать. Тогда в ходу были паровозы серии «ЭХ». А о «ФД» слыхали как о каком-то чуде. И наконец машинистом стал. Сбылась мечта. Ах, где ты, счастье?.. Было ведь счастье… Остался вкус в памяти. Из поездки возвращался — героем был. Цветы подносили. Нарком путей сообщения лично ему руку жал, когда дарил именные часы, и стоял он рядом со знаменитым Петром Кривоносом в Москве, в Колонном зале Дома союзов. Бой курантов на Красной площади… И сейчас, когда слышит, замирает душа.

Потом — сорок первый год. Вызвался на санитарные летучки. Вывозил раненых с фронта. Самого ранили, отлежался. Осколок тот и сейчас дома есть. Опять фронт. Теперь попал в паровозную колонну. Здесь уже прямо-таки чудеса творили. Деревянными пробками забивали в котле дырки от немецких пуль. Уголь кончался — дрова рубили. Вода кончалась — лед растапливали. Ярость была, гордость была! Достоинство! Мазут кончался — свечи стеариновые догадались в ход пустить. Хитроумный прибор сделали вместо искроуловителя, чтоб маскироваться от истребителей. Спали на угле, минуты считали. Второй раз ранили тяжело — в госпиталь довезли чудом. Рядом лежал на койке тоже тяжелораненый. Звали его Василием Петровичем. Тот о себе, правда, много не рассказывал, больше расспрашивал. А когда выписывался, сказал: «Пойдешь в Управление дороги, обратишься в кадры. На паровоз тебя уже врачи не пустят — ну да подыщут тебе что-нибудь. — И улыбнулся. — Возможно, и встретимся когда-то». Так стал машинист Анатолий Егорович Мазур заместителем начальника локомотивной службы в Управлении дороги… Потом, уже после войны, в институт поступил. Заочно окончил.

А к Узловскому отделению давно присматривался. Тянуло его оно. К тому времени опыт накопился. Узловая сложным орешком была. Нигде так часто НОДы не менялись, как там. То заболел человек, то сняли его, то сам запросится уйти…

Ну и к Мазуру внимание росло. Ценили его. И когда предложили пойти на Узловую — он почти не раздумывал. На заседании бюро обкома и встретился он — с кем бы вы думали? — с Василием Петровичем Бутыревым, что рядом лежал в госпитале…

Анатолий Егорович медленно поднялся по лестнице, открыл дверь, хотел было снять пальто, потом с любопытством взглянул на себя в зеркало: что-то уже изменилось в нем?..

Анна Михайловна спросила из кухни:

— Толя, это ты?..

— Нет. Не я.

Она вышла к нему и, едва взглянув, спросила:

— Что у тебя случилось?

— Ничего. Просто вот стою и думаю: а не пригласить ли мне тебя прогуляться?..

— Сейчас?.. Что произошло, Толя?

— Да вот как-то редко мы с тобой гуляем… все времени нет…

— Толя! — строго произнесла Анна Михайловна. — Что случилось?

Вылез в коридор и дед Егор, она ему сказала:

— Егор Матвеевич! Там Яковлева костюм купила, а он им не подходит. Мы с Толиком сходим посмотрим. Вы Мише ужин разогреете?..

— Разогрею, разогрею…

Они вышли из парадного. Анатолий Егорович взял жену под руку, коротко и любопытно заглянул ей в лицо. Она рассмеялась.

— Ты чего?

Анна Михайловна пожала плечами:

— Не знаю… — И вдруг снова вспомнила, торопливо спросила: — Так что случилось? Ну!..

А Мазур все смотрел на нее и молчал. Она поправила косынку.

— У меня что-то не в порядке?.. Чего ты так смотришь?

Он медленно проговорил:

— Неправильно мы с тобой жили… вот что я тебе скажу!

— Интересно! Просто даже захватывающее сообщение! — Анна Михайловна толкнула его плечом — по недавнему времени вольность немыслимая, но она женским своим чутьем мгновенно уловила, что не только может — должна так вот подурачиться. — Так рассказывай! Рассказывай, не томи!..

— Тяжело, — признался Мазур.

— Ты смотри: скоро почки набухнут! Давай веточку от вербы отломим и поставим в воду! Помнишь, я раньше всегда так делала?

Он не ответил, и Анна Михайловна легко вздохнула:

— Ну да… не помнишь…

— Аня… — Его голос прозвучал так непривычно неуверенно, что она даже рассмеялась. — Давай в гастроном зайдем?

— Вина купим? — догадалась Анна Михайловна и принялась весело его рассматривать. — Веришь, я сейчас даже не знаю, как себя вести с тобой! Так интересно!

— А раньше знала?

— Да… всегда знала…

— И не жалеешь?

— Ну что ты, Толя!.. Я ведь счастлива с тобой!

Он мрачно кивнул:

— Да, я знаю…

Анна Михайловна решительно потянула его на другую сторону улицы:

— Идем на проспект, там гастроном до одиннадцати открыт. Ты чего хочешь?

— Водки.

— Водку уже не дадут. Придется обойтись. Угощу-ка я тебя коньяком по такому случаю: ты мне этот вечер подарил, правда?

— М-да… один вечер почти за двадцать лет…

— Потому он и такой! А если б каждый день… да и вообще… хватит говорить о прошлом! «Згадала баба, як дівкою була»!

— Ты сама во многом виновата… ведь ты только соглашалась со мной, ну и…

— Ничего не «ну и»! Я, как могла, помогала вырасти замечательному командиру транспорта и тем очень горжусь!

— Сняли меня… Аня…

Она перебила:

— Я чувствовала… Не веришь? Я не знаю, в чем дело, и не буду сейчас мучить расспросами… Будем считать, что транспорт вернул мне мужа! Это ведь тоже неплохо, правда?..

— Мужа, которого раньше не было?..

— Ну-у… можно, наверное, и так сказать, но ведь от этого ничего не изменится…

— Не изменится?..

— Мне, ты знаешь… — Она задумалась. — Мне, в общем-то, непонятны женщины, для которых муж — это занимаемая им должность…

— Я теперь буду картошку тебе носить с базара…

Она взяла его за руку и погладила:

— Толик… не надо носить картошку… Просто попробуй остаться самим собой… Я же в тебя верю, как всегда…

— Да, я тоже в себя верил… до сегодняшнего дня… Даже слишком, как теперь оказалось! Мне и в голову прийти не могло, что это так просто… раз — и будь здоров! Поминай как звали! А звали-то Мазур!

— Мазур — в позе обиженного мальчика?..

— С Узловой не уйду! Моя работа — здесь. Что-что, а работу-то у меня никто не отнимет!

— Ты должен завтра же пойти в обком.

— А вот этого они не дождутся! На коленках ползать не обучен! И все, Аня, хватит об этом!..

33

В этот вечер картину Михаил застал дома, в общем-то, обычную: Дорофей Семак и дед Егор пили на кухне чай с медом. Однако вид обоих Михаила сразу же насторожил, хотя разговор между ними и шел отвлеченный. Дед Егор наливал горячий чай в блюдце, сосредоточенно и мрачно дул в него, а Дорофей говорил ему с яростью:

— Не было еще ни разу, чтоб я спокойно смотрел, как несправедливость прямо на моих глазах творится! А тут мне рот заткнули и даже гавкнуть не дали!

Дед Егор с шумом потянул чай из блюдца, степенно проговорил:

— А чего ж гавкать! Разобраться надо было. По делу и по совести. Без гавканья.

Дорофей от возмущения даже поперхнулся:

— Да! Вот тут, на кухне, да за чайком, оно, наверное, и можно было б без гавканья! А у меня аж вся кровь закипела, как услышал, куда они клонят!

— Ну так что толку, — тяжело сказал дед, — что ты весь такой кипяченый! Чай вон тоже кипяченый, а постоял и остыл…

Михаил поздоровался с обоими, беззаботно спросил:

— Что произошло?

И в молчании, которое повисло на кухне после его вопроса, ему опять почудилось что-то настораживающее.

— Чаю хочешь? — спросил дед Егор. — С медом!.. Вот тут как раз горячий пока… Садись-ка с нами…

— Да вы скажете, что случилось, или нет?

— Остынь чуток! — насмешливо предложил дед. — Посиди, чайку попей, уважение к старшим покажи. Как у тебя там, на работе? Все нормально?..

— У меня всегда нормально! А вы вот темните чего-то!

Семак одернул китель, вздохнул:

— Ну так… пойду я…

— А куда торопиться, когда разговор у нас? Сейчас Анатолий с Анной придут…

Дорофей развел руками, неуверенно произнес:

— Так ведь я и Клавдию не предупредил… Прямо из депо — и к тебе!

Дед Егор тут же распорядился:

— Ты, Мишка, вот что… Сходи до Клавдии, скажи, мол, так и так, Дорофей Григорьевич сидят у нас, чай с дедом пьют, пусть не волнуется.

— Я могу и сходить… — замялся Михаил.

— Так сходи! Сходи давай! — решительно отправил его дед.

Михаил потоптался у дверей Семаков, поднял было руку к звонку и тут же опустил… Наконец решился.

— Открыто! — донесся голос Клавдии, и Михаил вошел в коридор.

Из ванной доносился плеск воды, потом Клавдия громко прокричала:

— Там на сковородке картошку подогрей и курицу возьми в духовке! Я сейчас!

Михаил невольно усмехнулся, вошел в комнату. Сел в кресло к журнальному столику, придвинул раскрытую книгу, стал читать: «…Просеянную пшеничную муку высыпают на сковороду с разогретым сливочным маслом и, помешивая, пассеруют до светло-желтого цвета. Затем пассерованную муку…» Перевернул книгу, заглянул на обложку: «Советы молодым хозяйкам».

— Миша?! — оторопела Клавдия, увидев его в комнате. — Так и заикой можно от неожиданности стать!

Краснолицая, с завязанным тюрбаном полотенцем на голове, она еще мгновение постояла на пороге и тут же скрылась в другой комнате.

Михаил не преминул бросить ей вслед:

— А ты, я вижу, всерьез готовишься стать молодой хозяйкой!

— Куда же денешься, Мишенька! — донесся из-за двери ее голос. — Жизнь заставляет! — И тут же с лукавой доверчивостью спросила: — А вдруг замуж выйду — кто ж готовить будет? Мужик, что ли?

— Так вот я и говорю, — ругая себя за натужную иронию, откликнулся Михаил, — намерения у тебя самые серьезные!

Дверь медленно открылась, из нее выплыла совсем другая Клавдия. Вмиг расчесанные блестящие волосы были наспех схвачены на затылке, чуть подкрашенные и совершенно теперь черные от волнения глаза были смиренно опущены, на щеках алел яркий на белой нежной коже румянец.

Михаил даже боялся посмотреть на нее — такой недоступно красивой представилась она ему в этот миг.

Коротко и завораживающе взглянув на смятенного кавалера, Клавдия колдовским своим голосом спросила:

— Так что, Мишенька?.. С чем опять пожаловал?

Она непринужденно устроилась в кресле, закинула ногу на ногу, сложила на груди руки.

И, запинаясь, краснея, стараясь не глядеть на нее, Михаил откликнулся, ругая себя за косноязычие:

— Да вот… понимаешь… у дедов там случилось что-то, темнят. Я так понял, что специально они меня выставили… будто поговорить им надо… ну и сказали мне, чтоб я сказал тебе…

— Они сказали тебе, чтоб ты сказал мне… Продолжай, Мишенька, не смущайся!

Михаил вдруг разозлился, упрямо прижал подбородок к груди, сдавленно выговорил:

— Сказали, чтоб ты не волновалась!

Клавдия расхохоталась и пожала плечами:

— Да я не волнуюсь! Лишь бы ты не волновался!

— Ну ладно! — Михаил встал, губы его от обиды кривились. — Меня Дорофей Григорьевич попросил — он пришел сразу к нам, а не домой…

— Ах, вот оно что! — понимающе кивнула головой Клавдия. Но заговорила совсем о другом — спокойно, словно не переставая раздумывать над собственными словами: — Ты, наверное, Мишенька, живешь как на облаке. Вот в аспирантуру готовишься, да? Книжки до поздней ночи читаешь? А что под ногами у тебя делается — так и совсем не видишь, да? И ни в ком не нуждаешься, верно?.. Жаль мне тебя, ей-богу!

Все так же обиженно кривя губы, Михаил процедил:

— Представь себе, ты угадала: меня интересует только дело! И никакой трагедии в этом не вижу!

— Ну-уу! Тогда быть тебе, Мишенька, большим человеком! Все великие люди были точно такими, как ты: дело — и все!

Михаил хотел бросить в ответ что-нибудь колкое, но не сумел и только спросил:

— А откуда, между прочим, ты об аспирантуре узнала?

Клавдия усмехалась, по-кошачьи выгнулась в кресле.

— Видишь ли, Мишенька, я маленький человек. Крупных задач не решаю, все ерунда какая-то — буфет, дом… И люди все вокруг маленькие: разговоры простые, какие-то неприятности или вдруг удачи — тоже незначительные, так я вот этим всем и живу. Утром, бывает, проснусь и чепухе какой-нибудь улыбаюсь: счастлива!..

— Ну ладно, — злобно махнул рукой Михаил. — Не хочешь говорить по-людски — не надо. А я, между прочим, шел к тебе…

— Не надо, Мишенька, красивых слов. Оставим это вообще…

— Так ты же не знаешь…

— Знаю! Не надо! — Клавдия вдруг съежилась в своем кресле.

Михаил медленно двинулся к двери, остановился:

— А все-таки, что там у дедов стряслось? Ты ведь наверняка знаешь?..

Девушка грустно кивнула и вздохнула:

— Анатолия Егоровича сняли…

— Да ты что! — Михаил жалко улыбнулся. — Ты соображаешь! — Он посмотрел на Клавдию еще раз и тут же понял, что все — правда. — Т-а-а-к! Ладно!

Но как только Михаил оказался за дверью, его тотчас же опалило сомнение: точно ли за отца он сейчас переживает? Не за себя ли?

Михаил даже сплюнул: «Чушь какая! — И сам себе скомандовал: — Скорее к ним!»

Однако дома было все по-прежнему: потолки не рухнули, везде сиял свет. Более того, и отец, и мать, и дед, и Дорофей Семак как ни в чем не бывало сидели за накрытым столом.

— Вот штука какая! — говорил назидательно дед Егор, держа в руке рюмку. — Который любит, у того по-настоящему душа за дело болит и к тому люди сами тянутся. А другой есть, вроде и за дело спрашивает, а видно — для себя старается. Оно ж сразу чувствуется, какой человек: как слова говорит какие, как голову поворачивает, как в глаза смотрит. И если человек нечистый, так он и к себе таких же притягивает, он их подачками кормит. Тот же Нырков кого собрал? Да Ушакова! Кабанова! И — чего не понимаю — Ревенко! Вроде ж был стоящий мужик! И не может он не понимать, что Анатолий делает для транспорта! Не имеет права! Ладно! Вон Мишка пришел, ему, считаю, можно налить!

Анна Михайловна запротестовала:

— Он еще читать будет, а утром — на работу. Не добужусь!

— А что он, дите малое? Сам за себя не скажет? Пусть скажет.

Михаил потоптался у дверей, жестом показал Анатолию Егоровичу, чтоб тот налил, а когда отец протянул ему рюмку, он в каком-то искреннем порыве произнес:

— Знаешь, отец, что я понял?.. Правильно ты влепил мне выговор за срыв восемнадцатого скорого! Можно я тебя поцелую? Чтоб ты просто знал, что я с тобой? И что я не просто твой сын, а мастер на дистанции пути в Узловой! Не где-нибудь!..

34

«Волга» резко объехала лужу, остановилась у палисадника Узловского отделения.

Сергей Павлович вышел из автомобиля, помог выбраться Ревенко.

— Ну что, Александр Викторович, весна! Денек какой! А ведь только март. Для хлебов хорошо, обильное таяние будет.

Ревенко поморщился, будто от кислого, так его раздражал оптимизм Ныркова.

— Пошли!

В кабинете Мазура к этому моменту уже собрались начальники отделов, сотрудники аппарата, начальники всех хозяйственных единиц.

Мазур задумчиво, но твердо и властно говорил:

— Нырков — человек опытный, пост он занимал такой, что у него вся дорога была как на ладони. Думаю, что при вашей поддержке он справится со своими нелегкими задачами.

— А кто он по образованию? — угрюмо спросил Щебенов.

Мазур пожал плечами. Подчасов тихо проговорил:

— Академию кончал.

Кто-то ехидно спросил:

— Академию наук?

Все рассмеялись, даже Мазур едва заметно усмехнулся, хотя ему вовсе не до шуток. До сих пор место его работы не определилось, а уходить с Узловой он по-прежнему не собирается. Предлагали идти замом на соседнее отделение или главным инженером… Не согласился.

Наконец вошли Ревенко и Нырков.

— Все в сборе? — Сергей Павлович энергично и широко улыбался, выглядел свежим, отдохнувшим.

Мазур встал, вышел из-за стола, поздоровался с новым НОДом, с Ревенко.

Начальника дороги сейчас же забросали вопросами, он поднял руки:

— Не все сразу, значит! И меня затолкаете, и себе ноги отдавите!

И прошел, сел в кресло Мазура.

Наступила напряженная пауза. Ревенко кашлянул, ссутулился, заговорил негромко и с заминками:

— Как вам, наверное, известно… приказом министра начальником Узловского отделения с сегодняшнего дня назначен Сергей Павлович Нырков. Все его хорошо знаете, так что представлять его едва ли нужно.

Щебенов подсказал:

— Наверно, все-таки нужно. Мы ведь его совсем в другом качестве знали…

Нырков качнул головой, многозначительно посмотрел на Ревенко, встал и поклонился. Начальник дороги представил:

— Вот он, наш Сергей Павлович, здесь как раз присутствует…. как голенький. Прошу любить и жаловать, это дело. Хочу думать, что определенные успехи, которых добились, значит, узловчане, послужат хорошей основой и для будущего тоже. Сергей Павлович, садитесь, пожалуйста, вы не этот… не манекен.

Нырков сел, вытер пот со лба.

Мазур сидел напротив него, сложив руки на груди, но поза эта не была вызывающей. Казалось, он был настолько погружен в свои мысли, что даже не слышал, о чем говорит Ревенко.

А Сергей Павлович никак не мог сосредоточиться. Речь Ревенко казалась ему слишком длинной, мелькнула даже мысль, что начальник дороги специально это делает, чтоб подольше потомить его. Ну да ничего. Он и не обольщался. Ему придется нелегко. Но главное сейчас — поскорее увидеть конкретные, реальные трудности. Не может быть, чтоб оказалось, будто профсоюзом дороги управлять проще, чем возглавлять отделение! Недаром до сих пор нет охотников на его должность. Кому ни предложат — все в кусты. А Сергей Павлович особенно в НОДах не задержится. Так ему и Егоров сказал: «Годик-другой поработаешь, покажешь себя, а там заберем тебя в центральный аппарат, такие мнения уже есть». Это было как раз в той беседе, когда он ездил в Москву, чтобы как-то открутиться от предстоящего назначения в Узловую. Нырков тогда откровенно признался Егорову, что сам бы он на Узловую не пошел, но Ревенко одержим этой идеей. И если Сергей Павлович категорически откажется, то восстановит начальника дороги против себя, а поскольку Ревенко — человек неуправляемый, дорога будет иметь в его лице пресловутого «слона в посудной лавке». И потому, жертвуя личным во имя общего блага, он дает свое согласие. Но… Но что его ждет?.. Вот тогда-то и последовала фраза, которая надолго вдохновила Сергея Павловича. Его подвиг оценили — он дал согласие стать НОДом в Узловой.

Ревенко между тем принялся вдруг говорить об успехах дороги и предстоящих задачах — подробно, но расплывчато; это быстро все надоело, и Сергей Павлович вновь углубился в свои думы об открывающихся перед ним столичных далях, которые он, как ему казалось, безусловно заслужил…

Сергей Павлович вернулся к действительности, когда вдруг обнаружил, что все на него смотрят. Ревенко стоял над ним и ехидно улыбался:

— Прошу, значит, Сергей Павлович! Приступайте к исполнению своих прямых обязанностей. Я тут у вас, это дело, гость. — Он вышел из-за стела, протянул руку Мазуру, благодушно проговорил: — Сдадите дела, Анатолий Егорович, милости прошу ко мне. Ты пока не изменил, значит, своих планов?

— Нет, Александр Викторович. Мои намерения все те же.

Ревенко всей массой обернулся к Ныркову:

— Гм! Хочет у тебя, значит, работать! Как? Не возражаешь, если такое кино будет?..

Нырков только руками развел: ну как же, мол, можно возражать.

— Тогда, значит, можно считать, что все, это дело, хорошо. Вдвоем и приходите.

Ревенко ушел, и Сергею Павловичу стало как-то сразу легче. Он повернулся в кресле, осмотрел его и обратился к Мазуру:

— Мебель у тебя… надо сказать…

Мазур тоскливо усмехнулся и вздохнул:

— С мебели и начинайте, Сергей Павлович! Вам и карты в руки.

А Нырков поерзал и спросил у Анатолия Егоровича:

— Ну что, народ отпустим пока? Пусть работают? А мы тут с тобой разберемся…

Мазур пожал плечами — он-то не хозяин. И Нырков обратился к присутствующим:

— Приступайте к работе, товарищи! Я рад, что мне придется вместе с вами трудиться, остальные вопросы будем решать, так сказать, по ходу пьесы. Пока у меня все. Приступайте.

Все шумно задвигались, кто-то вышел, но почти каждый хотел подойти к Мазуру — что-то сказать, как-то ободрить, у многих остались нерешенные вопросы, да и вообще у всех было такое настроение, будто не сняли Мазура, а временно уезжал он по своим делам. Не мыслили Узловую без Мазура. Инерция такая была.

Наконец остались вдвоем. Сергей Павлович тут же предложил:

— Поближе давай подсаживайся! Что ты как сирота! Кабинет-то знакомый тебе.

Сергея Павловича слегка даже лихорадило. Он подвинул кресло, потом сел поудобнее, повертел головой. Затем доверительно сказал, словно бы искренне открылся:

— Трудно, брат, привыкать к новому месту. Вроде бы и масштабы здесь помельче, а чувствую — поначалу нелегко придется. Как с кадрами у тебя, а? Щебенов на месте?.. Что-то он…

Анатолий Егорович ответил медленно и трудно:

— Как оперативный работник Щебенов для Узловой незаменим. А как человек мне лично он нравится: не подхалим, честен, прям. Большой авторитет имеет. Зря не болтает.

— М-да! Ну ладно… — Нырков задумался, потом озабоченно проговорил: — Ты что-то в последнее время в отделении стал реже бывать. Говорят, даже и найти не могли.

Мазур тяжело вздохнул:

— Отец захворал сильно.

— Ну да, ну да! — поспешно закивал Нырков. — Такое горе, я понимаю!

Мазур быстро взглянул на Сергея Павловича и снова вздохнул:

— Может быть, все-таки приступим к делу?

В новой должности новая привычка появилась у Сергея Павловича. Он полюбил расхаживать по своему кабинету, заложив руки за спину.

И пусть кто-нибудь попробует скажет ему, что он ничего не делает. Он думает. Он — мозг. А все отделение работает и крутится в соответствии с его мыслями. В кабинет заглядывают — «Я занят!».

И все. Он занят. Идеями. Так и должно быть… А как же?.. Ведь кто-то должен думать за всех, чтобы все не рассыпалось, не распалось… Вот он и концентрирует… направляет… возглавляет…

Но приплеталось сюда какое-то неприятное, почти неосознанное ощущение или даже сомнение… Да, вот, допустим, отделение крутится, а он ходит по кабинету. Оно крутится — он ходит. Все, казалось бы, нормально. Связь прямая. А обратная?.. Так вот, эта самая связь и казалась Сергею Павловичу какой-то такой… хлипкой. Вопросы, которые он не задавал и даже не формулировал, были где-то в нем самом, будто сами по себе. Вопросы такие: а будет ли отделение крутиться, если он не будет ходить по кабинету?.. И будет ли он ходить по кабинету, если отделение вдруг перестанет крутиться?..

Иногда становилось так противно, что Сергей Павлович садился в кресло и кого-нибудь там вызывал:

— Доложите, как у нас… вообще?

Докладывали. Было нормально. Или что-то не ладилось. Чаще не ладилось. Тогда он хмуро и требовательно спрашивал:

— Так что вы предлагаете?

Предлагали что-то. Сергей Павлович недовольно соглашался. Или же не соглашался. Не всегда зная, угадает или не угадает. Бывало, угадывал. Тогда говорил!

— Вот видите?!

Отделение крутилось.

Сергей Павлович ходил по кабинету.

…А Мазура назначили начальником технической школы при Узловском отделении дороги. Другой должности не нашлось. Сергей Павлович смотрел на Мазура печальными глазами и говорил:

— Ну ты войди в мое положение, Анатолий! Для тебя я на все готов, ты же знаешь. Нет вакансий других! Нет! Что я их, рожу?..

Техническая школа размещалась в помещении бывшей бани и являла собой зрелище весьма неприглядное. Мазур решил немедленно заняться переоборудованием и ремонтом классных комнат, используя летний период. Хорошо зная финансовые возможности отделения, он тут же поставил в упрек себе как бывшему НОДу этот серьезный недосмотр.

Мазур принялся звонить Ныркову, но тот ответил, что Узловское отделение в настоящее время решает вопросы более насущные и актуальные. Кроме того, финансовые возможности не позволят выделить средства на приобретение учебно-методического оборудования в ближайшее время. Стало быть, начальнику технической школы следует изыскивать внутренние резервы. Далее Сергей Павлович сообщил Мазуру, что он располагает неприятными данными о его, Мазура, всяких «частных консультациях» сотрудникам отделения. Народ ходит к нему как к бывшему НОДу, и Мазур своими разговорами подрывает авторитет нынешнего руководства отделения и мешает работе. Если эти действия со стороны Мазура не прекратятся, он, Нырков, вынужден будет привлечь его к ответственности через партийные органы.

Таким образом, Анатолию Егоровичу пришлось отремонтировать помещения школы на общественных началах, нелегально обратившись к начальнику жилищной дистанции…

А учебно-методическое оборудование ему представили почти все хозединицы Узловского отделения в порядке шефской помощи.

…Когда вскоре по местному телевидению была организована вечерняя передача, в которой Мазур рассказал телезрителям о важности и значении подготовки кадров для транспорта на живых и убедительных примерах, Сергей Павлович решил, что от Мазура надо избавляться любой ценой. Пока Мазур в Узловой, ему, Ныркову, покоя не будет.

35

В ту ночь дед Егор совсем не сомкнул глаз. Бессонница давно выматывала, привык даже, но здесь вдруг, ни с того ни с сего, примешалось что-то иное. Спать Егор Матвеевич не спал по-прежнему, но стал вдруг видеть воспоминания свои так ясно, что даже жутко становилось временами. И цвета стояли перед глазами густые, сочные, и запахи слышались удивительно, вкус, даже тот, прежний, во рту ощущался. Раньше у него так никогда не было.

…Глаза у деда Егора открыты, слышит он, как редко и глубоко дышит Михаил. И тело свое слабое чувствует дед. А луна в окне громадная, словно капля ртути дрожит. И слышно, как машины едут и тормозят перед перекрестком у светофора. А сквозь все это вспоминается Егору Матвеевичу во всех подробностях гравюра из старого журнала «Нива». Со штришками особенными — теперь так не рисуют. Отец деда Егора, Матвей Власович, грамотный был, ему ссыльные давали журнал читать. На той запомнившейся гравюре была изображена помещица в чепчике и в длинной кофте. Запомнилось даже, как кофту называли — матинэ. Французское слово. На коленях у помещицы расстелено полотенце. Ниже, у ее ног, сидит няня. В большом медном тазу варится варенье. Няня берет ложкой пробу в блюдечко. Помещица грустно смотрит вдаль. Гравюра называлась «Все в прошлом». Пахла эта страница лампадным маслом. Запах шел от пятна в левом верхнем углу. И вот сейчас у деда Егора до боли стискивается сердце, и ядовитую эту боль особенно остро точат слова «все в прошлом».

Не хочется деду умирать. Пожил бы еще. А то, что смерть близко, дед знает. Всем телом чувствует. Не болит нигде, не ноет, а он ее ощущает. И хотя не отличался дед Егор особой чувствительностью никогда, скорее даже грубоватым его можно было б назвать, а вот тут эта гравюра какую-то злую, мутную слезу из него выдавила. Хорошо, хоть не видит никто… Одному-то — оно и лучше, и хуже… Вот сейчас бы чаю с медом попить. Сам-то уж не доползет до кухни, а будить никого неохота. Намаялись все. Работают с утра до вечера.

Дед Егор залежался на спине, но перевернуться — целое дело. Кровать скрипит как оглашенная, и сердце сразу колоть начинает часто-часто; перевернешься, а потом вот так вот — стоп, и все. Крышка. Лучше потерпеть, перележать как есть, само и забудется… Вспомнить бы что-нибудь радостное, тогда сразу легче будет. Но специально ведь не вспомнишь. Мелькнет в тебе что-то — знай, мол, что помнится такое, — и все. А вот чтобы с подробностями, со всякими детальками трогательными — это всплывает в памяти реже…

Вздохнул дед Егор: прошла жизнь. Была такая же вот блестящая луна. Мороз по тайге стоял стоном…

…Пихты да кедры стальной крепостью от мороза наливаются. Снег словно соль хрустит. А воздух ясный, чистый, и от мороза солоноватый такой вкус, крепкий, будто от крови во рту. Егорке страшно, а деваться некуда, бежит он за двенадцать верст к дуплу тайному. Не каждому парнишке доверят такое — принести винчестер из тайника. Отец послал. Сам сидит в избе Крендикова с другими мужиками, план вырабатывает, как встретить царского карателя полковника барона Меллера. По поручению самого царя Николая ехал барон в сибирские края — подавлять недовольство.

Крендиков — мужик страшный. Как миру скажет слово, так и будет. Прошел однажды слух, что в сорока верстах, на заимке, Мишка Горох объявился. Душегуб и разбойник, каких свет не видывал. Сам каторжник, сбежал, собрал вокруг себя таких же и давай грабить да убивать народ на дорогах. Никого не миловал. Купцы — те стали с охраной ездить. Ну и повадился простых смертных терзать — кои охрану нанять, конечное дело, не могли. Собрал тогда Крендиков мужиков. Егор малой еще был, однако сам слышал, как он выкликал: «Микишка пойдет, Тольча Угрюмов пойдет, Прошка Косой пойдет…» Человек двадцать собрал. Стали мужики на лыжи, вечером ушли, а через три дня привезли связанного Мишку Гороха. Двух дружков его ближних застрелили на месте, а самого Мишку привезли, чтоб миром судить. И вдову Кореневу позвали на этот суд — как самую пострадавшую. Валялся Горох связанный на снегу до полудня, а потом подошел Крендиков с мужиками и вдову привел. Спрашивает Корениху:

— Мужика твоего убил?

Та уж и плакать от горя не могла, а тут как закричит! Как забьется! Отослал ее Крендиков, а сам в Мишку Гороха из двух стволов — бах-бабах! Жил Горох — нету Гороха, и тело в прорубь спустили…

Приезжал становой пристав потом на расследование. Мужики все как один показали: не было такого. С тем пристав и уехал. Раз Крендиков сказал «не было», значит, не было. Становой тоже сибирские законы знал.

…И бежит Егорка по тайге сквозь ночь. Жутко кругом, когда на раскаленном, вороненом небе такая луна ясная, когда звезды синие и красные, в ладонь величиной, из высоты морозной высвечивают. Глянешь вверх — насквозь пронизывает. Перед собой глянешь — за каждой елкой по Мишке Гороху. Страх лютый в животе как глыба льда стоит. Лыжи скрипят в жуткой тишине, стынет сердце, а повернуть никак невозможно, на всю жизнь позор несмываемый.

Принес Егор винчестер Крендикову. И стал тот день для него едва ли не самым важным. Крендиков сказал:

— Молодец, паря! Таежник!

Одиннадцать лет тогда Егору было, двенадцатый. Отец ему в тот день дробовик подарил.

А барона Меллера вскоре после того неподалеку от их мест убили. Остановился однажды в тайге поезд — увидел машинист стык разболченный, затормозил (знал о стыке, когда еще на паровоз садился). И только лишь барон появился в дверях вагона — решил, наверно, полковничьим своим глазом посмотреть, что случилось, — грянуло из тайги сразу три выстрела. Тем и закончилась бесславная жизнь царского карателя.

И хоть тайга большая — многих тогда из села забрали в Иркутск. Егорова отца, самого Крендикова, а кроме того — еще человек двадцать… Мало кто из них потом назад пришел…

…Егор Матвеевич решился-таки перевернуться на бок. Только с хитростями — так, чтоб сердце не догадалось, Вначале левую руку потянул тихо-тихо, за ней — и плечо подалось. Прислушался дед Егор, все спокойно. Бьет себе сердце по-прежнему. Только пот выступил неизвестно отчего. Вроде и не напрягался он сильно, да слабость теплая потекла, зажурчала от поясницы к плечам так противно, липко, будто разъедает все внутри, — и нет уж сил шевельнуться. Долго так лежал дед Егор, собирался с духом, наконец рывком дернулся, повернулся-таки, лег на бок. Застучало сердце, заколотилось, а дед Егор усмехается хитро: я уж на боку давно… И успокоилось сердце, только подергивало да перебивало изредка холодной пустотой, а так ничего…

Тикает будильник в тишине. Мишка-внук ногу длинную свою с постели свесил. Поправить бы… Однако на это-то как раз сил у деда Егора совсем не хватит. Пусть так уж и будет.

Совсем взрослый Мишка. Ладный мужик из него получился, самостоятельный. Это хорошо. Мишка головой все возьмет. К науке способный, все признают. Оно тут, в общем, все правильно в этой жизни, нет у деда претензий. Только вот женился бы, детишек завел, а то все гуляет да гуляет — о серьезном и не думает… Клавдию бы взять в жены… Хорошая была бы жена, Клавдия-то. Он, дед Егор, помрет, а от Михаила пойдут детишки — Мазуры…. Останется фамилия на земле. Останется.

В окнах пока темно. Весна, а поздно пока светает, ночи длинные.

Умирает дед Егор, сам чувствует. И особой жалости нет. Пожил бы еще, конечно, да ничего не поделаешь, И так хорош будет. Длинную ведь жизнь прожил. И любил, и работал так, что будь здоров! Как взялся возить тачку, когда отец его, подростка еще, рабочим пристроил на строительстве второго моста, так с тех пор и пошло…

Уже на стройке подошел как-то отец вместе с Камельковым-старшим и говорит:

— Будешь вот его, Ивана, слушать и делать все, как он скажет. Но чтоб про то ни одна душа не знала!..

А Камельков предупредил, что в условном месте в обед с поезда будут мешки передавать с бумагами. Так чтоб Егор те мешки ему потом приносил, но тайно.

Понял Егор, что это за мешки такие, очень скоро. Повадились вдруг на строительство жандармы да сыщики. Всего и мешков-то Егор пронес два — с третьим его взяли. Повезли его жандармы вместе с тем мешком на станцию Кротовка. Только когда с поезда сошли — как раз мимо товарный. Егор, не будь промах, на тормозную площадку — и был таков. Жандармы — стрелять. А что для машиниста выстрел? Не сигнал же! Стреляют — ну и пусть стреляют. А ему ехать надо… Хорошо, Егор догадался, что на первой же станции встречать его будут. Ждать не стал, спрыгнул на подъеме и подался на заимку — заранее ему Камельков про эту заимку сказал, — а оттуда переправили его в Самару к младшему сыну Камелькова — Степану, и работал он там вместе со Степаном Камельковым смазчиком букс. А поскольку Егор уже проверенным считался, выбрали его через полгода членом стачечного комитета самарских железнодорожных мастерских. Однако вскоре комитет этот разгромили и во время сходки забрали всех. Потопал Егор по этапу вместе со Степаном прямехонько в Иркутский централ, куда сгоняли тогда чуть ли не всех политических.

А через год — революция. Вместе со Степаном возвратился Егор в Самару, опять на станции работал, потом против Колчака воевал, ранен был в правую руку. И в лазарете встретил Егор сестричку милосердия Марью Васильевну. Так в душу запала — свет не мил стал. Такая она тоненькая, такая ласковая да нежная… Только вот беда — ко всем она такая была… Никого не отличала, а перед ней гоголями такие ли орлы ходили! И случалось счастье — увидел Егор, что таки замечает она его, а в конце концов и женой согласилась быть.

Завидовали тогда деду. Он и сам себе завидовал и верить боялся. Душа в душу жили. Поехали в Нижнеудинск, там родня оставалась. Начал дед дежурным на станции, а через время и начальником станции стал. До самой войны работал там, а в сорок втором выпросился в прифронтовую полосу, когда формировалось ВЭО (военно-эксплуатационное отделение). Назначили его начальником станции. Прибыл, а станцию как раз оставляют. Бронепоезд стоял на первом пути, а тут уже танки немецкие как на ладони. Дед услышал стрельбу, выскочил на перрон, а командир бронепоезда командует: «Отхожу! Оставляйте станцию!» Но как же отходить, когда все целехонько, даже сигнализация не отключена! Заорал дед:

— Гранаты дай! Гранаты! Связь останется немцу!

На бегу схватил гранаты, бросил одну в окно дежурного по станции, а вторую — в телеграфные аппараты.

На следующей неделе оказался дед под Курском. Бомбил немец станцию страшно. Ад кромешный кругом, а на третьем пути состав горит — в передних вагонах взрывчатка, а задние — неизвестно, что там было, — только полыхают как спички. Крикнул дед Егор машинисту:

— Тяни! Расцепляю!

И бросился к сцепке. Руки сбил в кровь, цепь заело, хоть умри — ни с места! Полез под вагон, хотел освободить цепь, тут-то паровоз и дернул — машинист думал, что дед уже расцепил… И правда, сколько там времени на отцепку надо? А ждать ведь некогда — бомбят! Отрезало деду ноги, он вообще-то тогда случайно остался жив… Год лежал в госпитале, в госпитале и получил последнее письмо от своей Марьи Васильевны из Старой Руссы. А вскоре там, на Северо-Западном фронте, она и погибла.

После войны пошел дед Егор работать коммерческим ревизором. Проверял станции. Хоть и ног нет, а все без дела не сидел, не терся возле пивных, как многие тогда — не по своей воле — инвалиды. Хоть какая-то, а польза от него была…

Вот тебе, дед, и вся жизнь твоя — на ладошке умещается. Свое получил и — будь здоров, готовься к вечному покою. Скажи еще спасибо, что в тепле, да в уходе, да в уважении, да среди своих… Останешься ты жить в сыне Анатолии. Далеко он у тебя пойдет и делать будет то, что ты, дед, когда-то только начинал… А как Анатолий к старости приблизится, внуки от Михаила на тот случай подрастут. Так что смерть твоя — дело, в общем-то, нормальное. Вон, слышишь, невестка уже встала, будет завтрак готовить, да и за окнами светлеет — новый день приходит. И ему этот день в зачет пойдет. А как же?! Шевельнулся Егор Матвеевич, а сердце враз и пропало. Будто вместо него — сосущая, хлюпающая впадина в груди, будто вытягивают через нее из деда жизнь. А потом вдруг сразу — бах! бах! — болью, колотьем занялось сердце, пробился стон сквозь зубы. Влетела Анна Михайловна.

— Егор Матвеевич! Егор Матвеевич!

Ух, хоть не трогала бы.. Промычал дед Егор:

— Тихо… Аня… тихо…

Она суетливо поправила подушку, слезы душили ее, страшно было видеть Егора Матвеевича таким: глаза закатываются, губы черные, и пульса нет…

А в глазах деда Егора лицо невестки то растягивалось во всю комнату, то сужалось совсем в одну линию, словно в кривом зеркале; а в груди пустота-пустота… Пустота — это смерть, он знает. И будто нет уже у деда Егора половины тела. Он даже чувствует эту границу, рукой можно потрогать: тут тело есть, а тут пустота, тут уже все умерло… И ползет эта граница, забирает всего деда Егора. А как всего заберет — придет, значит, ему смерть. И ничего тут не исправишь, ничего от тебя не зависит. Каким бы ты ни был, все равно тебя не будет, останется только то, что ты делал раньше. Хорошее делал — значит, хорошее останется, а плохое — значит, ничего твоего больше не будет. Очень просто.

Анна Михайловна кинулась будить мужа:

— Скорее, Толя! Скорее! Вызывай «скорую»!

Первым откликнулся Михаил:

— Что? Что? С дедом что?

Подскочил к постели Егора Матвеевича, гладил его лицо.

— Дед! Дед! Ну что ты, дед! А? Ну как же ты, дед? Я ж говорил тебе…

И расплакался вдруг, сидел на постели и растирал по лицу слезы, и тело его вздрагивало.

Потом стоял рядом с Анатолием Егоровичем, прижав вздрагивающий подбородок к груди. Он никак не хотел верить тому, что видел перед собой: обмякшее лицо деда, огромный распухший язык, выталкивающий грубые, бессвязные звуки; и было все это перед глазами каждую секунду, а он стоял и смотрел, и ничто не заставило бы его сейчас стронуться с места…

Анна Михайловна принесла мокрое полотенце, вытерла лицо Егора Матвеевича, и дед словно бы ожил. Он прищурился и долго смотрел на каждого; незнакомым, натужным голосом проговорил:

— Вот и пришла… — Он с трудом покрутил пальцем. — Здесь она… — Рука бессильно упала. Егор Матвеевич улыбнулся. — И ладно. Куда уже деваться… — Рука опять поднялась, и согнутым пальцем он указал на невестку: — Ты умница… — Дед Егор взял руку Анны Михайловны, легонько пожал. — Все на тебе. Все они… и я… был… Ты — главная. Держись.

Егор Матвеевич прикрыл глаза. Грудь его тяжело вздымалась, потом правую щеку потянуло вниз, задергало, отпустило. Он вдруг попытался привстать. Анна Михайловна бросилась помочь, поправила подушку, и теперь Егор Матвеевич лежал высоко, а лицо стало спокойным, строгим и тихим. Собрав силы, позвал Анатолия Егоровича:

— Иди, Анатолий! Иди дальше. Тебе… далеко надо.

Анатолий Егорович болезненно сморщился, он не улавливал смысла в этих словах и напрягался, чтоб ничего не упустить…

— Тебе… дано много. Ты пойдешь, я знаю… Только я говорю тебе опять: иди! Мне видно. Я знаю теперь. Всегда я знал… И помни, что я говорил тебе: иди, Анатолий! — Потом Егор Матвеевич перевел взгляд на Михаила: — Тебе скажу, Мишка… Молодой ты… крепкий… Мужик ты, Мазур…

Вдруг тело Егора Матвеевича вздрогнуло, он неожиданно сел, хватая ртом воздух.

Голова Егора Матвеевича дернулась, откинулась набок. Михаил и Анатолий Егорович подхватили деда, поддержали голову; с хрипением выдавилось:

— Ух, хорошо умираю…

И сразу стало тихо-тихо у него внутри, все боли будто разом отошли, и только слышался где-то тоненький молоточек, будто отстукивал последние его секунды; потом и он стих, а темнота в глазах отяжелела вдруг, надавила и затрепетала, будто в самом мозгу; заколыхалось все кругом, задвигалось, поехало — словно бы вытаскивали из тяжелой груды одеял самое нижнее…

Выдохнул Егор Матвеевич в последний раз, и отлетел этот его вздох с единственным, внятно произнесенным словом:

— Знаю!..

Вздрогнуло короткое тело старика, вытянулось и замерло.

Анатолий Егорович простонал:

— Все…

А Михаил плакал, и слезы не скатывались, а стояли плотными расплывчатыми шарами в глазах, и мир в этих глазах плыл и плыл, не желая замереть ни на секунду, размытый, истерзанный…

36

Яркий солнечный день не радовал Сергея Павловича. Он уныло брел в отделение — дела никак не клеились, и приходилось прихватывать то субботу, то воскресенье, сидеть в постылом кабинете. Правда, одна радость — в субботу меньше народу, не лезут к нему, не отвлекают мелочами. Однако, если положить руку на сердце, его особенно и не беспокоили. Обращались только в самых необходимых случаях — когда уже все обдумано, все сделано и остается только подписаться под готовым решением… Советоваться избегали, потому что Сергей Павлович все новые идеи дальновидно отвергал. Разве что изредка, под настроение, соглашался с кем-нибудь. Правда, в том, что он шел сейчас в отделение, был и некий скрытый укор: вы вот отдыхаете, как все нормальные люди, а НОД тянет лямку и по субботам… Но как раз сегодня вся Узловая вышла на большой субботник, и — вот незадача — об этом Нырков вспомнил, лишь когда вышел к скверику перед управлением. Там уже собралась целая толпа народа. Шумно сгребали в кучи сор, опавшие листья, красили скамейки, перекрикивались, смеялись. Надрывно орала из громкоговорителя модная певица…

Сергей Павлович резко свернул в боковую улочку, но тут же и наткнулся на тех, кого меньше всего хотел бы видеть: прямо навстречу ему шли Михаил Мазур и Клавдия Семак, несли в охапках метлы и лопаты.

— Сергей Павлович! Дорогой! — противно звонко окликнула Клавдия, заметив, как поспешно он переходит на другую сторону улицы. — Идемте с нами! Мы вам самую большую лопату дадим!

Нырков, затравленно озираясь, попытался изобразить оживленное одобрение:

— Молодцы! Ну просто молодцы! Вот так и надо! Молодость! Энтузиазм! Работайте, работайте, я сейчас!

— Так вы разве не с нами, Сергей Павлович?

Нырков, не чая оторваться от горластой девки, только развел руками:

— Тороплюсь! Дела! Освобожусь — и сразу к вам! За метлу, за лопату!

На что Клавдия не преминула бросить Ныркову уже в спину:

— А вот Анатолий Егорович — тот всегда выходил на субботники с самого утра!

Сергей Павлович только простонал про себя: «У-ух… м-мазуровщина!»

…Как ни боролся он с мазуровщиной, а искоренить ее никак не получалось. Словно бы все указания Сергея Павловича натыкались на какое-то исподволь подготовленное сопротивление. На каждом шагу он то и дело слышал: «А Мазур не так… А Мазур по-другому… А Мазур… А Мазур…» А что Мазур конкретно — понять было невозможно! Нет Мазура! Все! Нырков есть! Сергей Павлович! И вообще — не нравился Ныркову коллектив. Какие-то все инертные, вялые. Какой там энтузиазм! Обыкновенный инициативы не проявляют! А коридорных разговоров развелось: будто только и занимаются тем, что передают друг другу какие-то нелепости.

Естественно, сразу же упали показатели работы. Вот все кричали: Мазур передовик, передовое отделение, а самое уязвимое место на отделении — использование подвижного состава. Оборот вагона и локомотива ухудшается с каждым днем, план перевозок не выполняется. А это незамедлительно сказалось и на финансах. Какие прибыли? О чем спрашиваете?!

Просрочили все платежи в банке: на выдачу зарплаты не хватало денег, приходилось всякий раз кланяться в ножки, брать ссуду.

Разбаловал Мазур тут всех, разбаловал, что и говорить. Вваливаются прямо в кабинет, позволяют себе даже кричать на Сергея Павловича. Бухгалтер — великий человек на отделении объявился — не далее как вчера заявляет:

— Все, товарищ Нырков! Хватит! За ссудой я больше обращаться не буду!

Сергей Павлович сдержался, хмуро проговорил:

— Вы отказываетесь работать? Не хотите исполнять свои непосредственные обязанности?

А тот:

— Нет! Не обязанности отказываюсь исполнять — врать людям отказываюсь!

Сергей Павлович аж привстал от негодования:

— Вы не забывайтесь! Помните, где находитесь!

— Я помню. Но в банке тоже прекрасно помнят, как я от вашего имени уже три раза давал гарантии, что за ссудой обращаться больше не будем.

И так на каждом шагу…

Все склочниками какими-то стали, сутягами. И, главное, ничего ведь не сделаешь! Используют законы как хотят!

Уволил Сергей Павлович личного секретаря и шофера. Естественно, работу им предварительно подыскал соответствующую. Так вместо спасибо — в суд подали. А суд, конечно, восстановил.

Попробовал Ушакова назначить заместителем начальника отдела движения — так целая делегация явилась протестовать. «Человека, практически ничего не смыслящего в движении, нельзя назначать на такую должность». Вместо того чтобы поддержать товарища на первых порах, подучить, устраивают, понимаешь, саботаж!

Но главное, что у Ныркова сразу, как только он ушел с должности председателя Дорпрофсожа, исчезли прежние козыри: и авторитет, и влияние. С ним просто перестали считаться. Например, он категорически возражал против кандидатуры Щебенова, когда его кто-то предложил в преемники Сергею Павловичу. Так вот пожалуйста — сейчас Щебенов председатель Дорпрофсожа. Мало того, роет под него, под Ныркова, в составе комиссии обкома партии, которая проверяет всю работу Узловского отделения… Конечно же Щебенов настроен промазуровски — какой может быть разговор. Ну и вообще… комиссия эта… Будто и тут все сговорились — фамилия «Мазур» просто не сходит у членов комиссии с языка. Э, давно известно — рука руку моет.

Плохо будет, ох плохо — чувствует Сергей Павлович. Даже думать ему не хочется!

— Ну что вы заглядываете в кабинет, видите, я занят!

Случайный посетитель испуганно исчезает, а Нырков выскакивает в приемную сделать выговор секретарше. Но ее вообще нет на рабочем месте. Вот где она сейчас ходит, спрашивается? Никакой дисциплины! Разбаловал Мазур!

Хлопает дверью Сергей Павлович от раздражения…

Накануне приснился Сергею Павловичу сон, будто попал он в какую-то странную передрягу, будто блестят в чистом поле две какие-то реки — не реки, заливы — не заливы… Течет, словом, какая-то вода, и берега гладкие, ровные, словно машиной сделаны, скрепером каким-нибудь. «Наверное, это все-таки не реки, а каналы», — решил Сергей Павлович во сне. И вот идет он между этими чудны́ми каналами и все время спотыкается, потому что под ногами у него не земля, а словно какая-то… решетка, что ли… Так вот, идет он, а по каналам плывут и почему-то громко стучат… кораблики — не кораблики… По одному каналу пройдут — и по другому тоже стучат: как привязанные друг к другу… И кораблики-то тоже не обычные, а круглые какие-то, — словом, не пароходы, а одни колеса от них с плицами… Плывут кораблики себе и плывут, а над Сергеем Павловичем низко проносятся тяжелые тучи. И тоже грохочут, и вдруг начинает Сергей Павлович с тоской подозревать, что как-то они связаны — эти каналы, тучи, кораблики… Только что шел он между двумя потоками, и было ему хорошо, спокойно, а тут вдруг тревога: пойдут опять тучи, что тогда делать? Где спасешься в этом голом и таинственном месте? Сергей Павлович сам себя успокаивает тем, что видит он такой сон. Но точно ли это сон? Он силится вспомнить что-то очень важное — он уже наверняка знает: если вспомнит, тогда все хорошо будет… Оглянулся — о господи, сон это или не сон! — а сзади уже нагоняют его тучи, и стучит, стучит в висках — бьют кораблики по воде своими плицами. Совсем уж рядом разгадка, что-то видится пронзительно знакомое в этих тучах; но и тучи уже рядом, уже обволакивает их знобящим холодом…

Все утро Сергей Павлович мучительно старался разгадать этот дурацкий сон, но так ни к чему и не пришел; одно он знал точно — сон этот не к добру, нет, не к добру! И поэтому хмурился, раздражался. Пока брился, сильно порезался в двух местах и даже не стал готовить завтрак, выпил натощак чаю.

Потом спустился вниз, буркнул шоферу:

— В обком.

И вспомнил, что не завернул кран на кухне. Возвращаться не стал — плохая примета.

Сон был в руку — обстановка в приемной секретаря обкома ничего хорошего не предвещала.

Секретарша неприветливо поздоровалась с Сергеем Павловичем и сказала, что он приехал слишком рано.

Зашел к инструкторам, но и там обычная беседа не состоялась. Инструкторы носились по коридорам или спешно что-то писали, а когда Нырков пытался уточнить: «Как там?.. В деталях…» — на него смотрели удивленно и даже не удостаивали ответом.

Сергей Павлович вышел на улицу, сел на пустую лавочку в сквере перед обкомом. «Да, в руку чертов сон, в руку», — мрачно подумал он. Однако «пусть все будет, как будет», — вспомнил Нырков Швейка. Но облегчения эта премудрость ему не принесла, и тогда он раздраженно стукнул кулаком по чугунному подлокотнику скамьи:

— Ну ведь не снимут же!..

Посчитал, сколько уже работает. Оказалось — шесть месяцев и двенадцать дней, если считать сегодняшний. Сокрушенно вздохнул: «Господи, полтора года еще…»

Сергей Павлович откинулся на спинку — оказалось неудобно, жестко; он опять сел прямо, не заметил, как сгорбился, и снова вслух сказал:

— Вот, собственно, и все…

Да, он жестоко ошибся, полагаясь только на себя, на то, что волна вынесет его сама, — он проявил никем не оцененную смелость, согласившись возглавить Узловское отделение. Кому она нужна, эта смелость?! Не надо было идти в Узловую! Не надо!… Да ведь у него не было другого выхода! Просто не было — эта скотина Ревенко загнал его в угол… Ну, как вы будете выглядеть после сегодняшнего бюро — это мы еще посмотрим, посмотрим, товарищ Ревенко, что от вас останется! Нырков дорого вам обойдется… Он запахнул поплотнее плащ: дохнуло холодным ветерком, потянуло по асфальту листья. Ох-хо-хо! Не думал никогда даже, что придется вот так проигрывать…

Ладно, как будет — так и будет. В эти несчастные двадцать минут уже ничего не придумаешь. «Недолго музыка играла, недолго фрайер танцевал», — всплыли вдруг в памяти мерзостные слова блатной песенки. И тут Нырков увидел, как подкатила к подъезду «Волга» начальника дороги. Ревенко приехал вместе с Щебеновым.

«И этот здесь!» — неприятно кольнул Сергея Павловича самый вид его преемника…

37

Открывая бюро, Грищак просто и коротко рассказал всем о том, как ему позвонил министр путей сообщения и выразил озабоченность тем, что Узловское отделение отстает практически по всем основным показателям. Кроме того, сказал Грищак, в адрес обкома поступило коллективное письмо от коммунистов депо станции Узловая, обеспокоенных положением дел, а также ряд других сигналов, что вызвало необходимость создать комиссию по проверке работы отделения. Слово о результатах работы комиссии Грищак предоставил заведующему транспортным отделом Склярову.

— Материалы работы комиссии слишком объемны, товарищи члены бюро, — озабоченно начал тот, — поскольку в процессе анализа нам пришлось поднять целый ряд смежных вопросов. Поэтому, если вы не возражаете, я буду говорить сугубо конспективно и только о самом главном.

Возражений не было, и Скляров продолжал:

— Претензии по поводу серьезных срывов в работе Узловского отделения стали поступать и со стороны Министерства путей сообщения, и от наших местных органов. Материалы комиссии подтверждают, что действительно по всем показателям это отделение работает угрожающе плохо. Потребности заказчиков в подвижном транспорте систематически не удовлетворяются, план перевозок срывается, график движения поездов упал нетерпимо низко, на подходе к станции Узловая поезда, как правило, задерживаются. Резко ухудшился оборот локомотива. Вопрос о подборе, расстановке и воспитании кадров, как показало последнее партийное собрание, пущен на самотек. В результате анализа сложившейся обстановки комиссией был сделан вывод, что руководство Узловского отделения не в состоянии обеспечить выполнение государственных задач. В своей практической деятельности оно утратило деловой контакт с активом коммунистов и тем самым поставило себя на грань полной изоляции от коллектива.

Скляров кончил, и все покосились на Ныркова — слово было за ним. Сергей Павлович сидел неестественно неподвижно, глаза его остекленели, лишь изредка дряблую его шею трогала судорога.

Ревенко мрачно и сосредоточенно смотрел прямо перед собой и время от времени покашливал. Щебенов что-то записывал в блокнот.

Кто-то из членов бюро прервал паузу:

— Мы еще совсем недавно знали Узловское отделение как одно из передовых предприятий. Пусть товарищ Нырков объяснит, что случилось с этим отделением.

Нырков хотел подняться — ноги не повиновались ему. Наконец он, пошатнувшись, встал, посмотрели на него с опасением: может, плохо человеку и надо помочь?

В, голове Сергея Павловича был полный сумбур, он никак не мог сосредоточиться. «Каяться нельзя, — судорожно думал он. — Угробят вообще! Сначала нападать! Нападать! А в конце признать ошибки!» И Нырков, вдруг взяв себя в руки, заговорил как-то взвинченно, едва ли не визгливо:

— Я, как начальник Узловского отделения, вижу основную причину в том… — Он сделал паузу, посмотрел на Ревенко. — В том, что руководство дороги не оказывало никакой помощи в работе. Обращались неоднократно, а у товарища Ревенко один ответ: обходитесь собственными силами! А в самые трудные для Узловского отделения дни начальник дороги даже отказывался оказать нам финансовую помощь, хотя такими возможностями он располагал, мы знаем. И тем не менее на последнем партийном собрании, когда коммунисты подвергли объективной критике свою деятельность, мы наметили конкретные мероприятия по улучшению работы отделения, так что теперь имеем все основания заверить областной комитет, — вот только здесь голос Ныркова окреп и стал прежним, — что допущенные недостатки будут устранены и коллектив с честью выполнит взятые обязательства.

Потом предоставили слово и Ревенко. Непривычно было видеть этого великана сникшим, тихим.

— Ну… что ж, дорогие товарищи члены бюро… дело такое, что ничего хорошего я, значит, сегодня вам, наверное, и не скажу… Такое уж необычное это дело…

А самое для меня, значит, подлое в этом всем… что в принципе ни одного плохого слова не могу сказать об известном всем субъекте, который буквально за какие-то месяцы ухитрился развалить все Узловское отделение. Отделение, которым, если по-честному, мы все не так давно гордились. А не могу я сказать ни одного слова по той причине, что не имею на это никакого морального права…

Грищак перебил:

— Александр Викторович, прошу вас тщательно выбирать выражения и держаться ближе к сути. Не забывайте, вас слушают члены бюро областного комитета партии. Время дорого.

Ревенко выпрямился было, развернул плечи, но тут же опять поник.

— Я подтверждаю все, что, значит, сказали уже товарищи докладчики, безоговорочно. Узловское отделение, повторю, которым по праву гордилась вся магистраль, так резко ухудшило свою работу, что это сказалось и на всех показателях. Конкретно скажу, что основной причиной этого является неправильный стиль руководства товарища Ныркова, который вместо серьезного анализа предыдущей работы отделения и сегодняшних его задач занял странную — не побоюсь сказать — позицию какого-то иждивенца-наблюдателя. Практически товарищ Нырков работой отделения не руководит, а ноет и клянчит помощь. Мне оно, старому дураку, стыдно говорить вам здесь такие вещи… перед собой стыдно тоже… А деваться, значит, некуда, сам кругом виноват… — Он замолчал и наконец поднял голову. — Считаю главной своей ошибкой и заявляю всем членам бюро об этом официально: назначение товарища Ныркова на должность начальника Узловского отделения было настоящим моральным преступлением.

Ревенко сел, но ему тут же задали вопрос:

— Скажите, товарищ Ревенко, а чем, собственно, вызвано освобождение прежнего начальника отделения от работы? Узловая ведь справлялась с планом под его руководством?..

Ревенко тускло произнес:

— Это решение Дорпрофсожа в связи с крушением на сорок шестом километре. Однако признаю, это дело, признаю — можно было Мазура не снимать. Тут я виноват — пошел, значит, на поводу у этого… у товарища Ныркова…

Скляров тут же добавил:

— Комиссия считает, что освобождение Мазура было и неправильным, и незаконным. Товарищ Щебенов уже готовит материалы по этому вопросу.

Сергей Павлович чувствовал себя очень плохо. Пересохло во рту, кружилась голова. Улица плавала перед его глазами, а в ушах стоял дробный перестук круглых ночных корабликов. «Вот он, сон-то», — успел подумать Сергей Павлович, оседая на землю. И тотчас же увидел, как опять идет он между двумя каналами и низко-низко над ним проносятся тяжелые мрачные тучи.

И опять Сергею Павловичу показалось, что он вот-вот разгадает это пугающее душу видение и проснется…

38

Первое время Сергею Павловичу было невмоготу выносить разговоры соседей по палате в онкологическом отделении железнодорожной больницы, куда его поместили с диагнозом — опухоль головного мозга. Врачи твердо обещали: опухоль незлокачественная.

Но о чем они говорили, эти пенсионеры! Уши вянут.

Один из них, бывший слесарь депо Остапово, рассказывал соседу:

— Нож у меня, я тебе скажу, с сорок первого года! А?.. Из немецкого штыка.

Сосед тут же заинтересованно поддержал:

— Да, у них сталь — конечно! Я уже после войны их танки подбитые резал автогеном на металлолом — страшное дело!

— Ты подожди! Я тебе про нож — а ты про танки. Ручка, значит, у этого ножа — какая? А такая — я ее шпагатом обмотал, и все. Тридцать лет — будь здоров! Я тем ножом кабана в прошлом году свату резал.

Сосед опять его охотно поддержал:

— Еще хорошие ножи из косы, бывало, делали! Заточишь как следует, и на сто лет хватит!

О чем было Сергею Павловичу с ними разговаривать? О ножах?.. Но что его больше всего донимало — они не обращали на него внимания. А ведь знали, кто он такой!

…Отошел пустой и бессмысленный шум-гам, впереди — болезнь, спокойное умирание на пенсии. Вот в этом и вся истина. В смерти. Сергей Павлович даже пытался себя убедить, будто не обижается, что не дали ему персональную пенсию. Зачем?..

Солнце светило уже холодно — и по-вечернему, и по-осеннему. И вообще какой-то свет у него был неверный, раздражающий. Дурацкое, прямо скажем, солнце. Жаль только, что не с кем было Сергею Павловичу поделиться этим соображением. Ну и что?.. В конце концов все люди так или иначе приходят к своему одиночеству. Да и вся эта жизнь, в общем-то, абсолютно бессмысленна! А?.. Не так?..

Вдалеке прогрохотал поезд. И так от этого грохота стало неспокойно Сергею Павловичу, что он вскочил и быстро вышел из больничного дворика на улицу и там остановился в раздумье: а куда, собственно, идти? К кому? И вдруг он увидел прямо перед собой, на той стороне, такое родное, такое близкое и необходимое ему именно сейчас человеческое создание!

— Боже мой! — заорал от радости Сергей Павлович! — Ушаков! Милый мой, добрый Ушаков! Ты ко мне?

Ушаков быстро оглянулся по сторонам и принялся сердито выговаривать:

— Во-первых, здравствуйте, Сергей Павлович! А во-вторых, вы вот в халате выскакиваете из больницы… прямо как псих какой-то… Неприятности же будут!

— Ушаков! Родной ты мой! Ерунда — все эти неприятности! Как же ты это додумался так неожиданно и прекрасно навестить меня, а?.. Меня ведь забыли все! Забыли! В свое-то время толпой валили, ты сам свидетель! А теперь…

Сергей Павлович крепко держал Ушакова за плечо и от горячих чувств встряхивал, а тот все неловко изворачивался, стремясь освободиться, и наконец не выдержал, зашипел злобно:

— Да вы что плечо сдавили так! Больно ведь! Вы хоть и на больничном, а силы-то в руках ого сколько! Мне бы такую! А навещать я вас, если по правде, так и не собирался! Это я просто иду диплом получать. Так что, если хотите, поздравить можете!

— Ну конечно же поздравляю, Ушаков! Это ведь здорово! Да ты хоть помнишь, кто тебя в институт-то пристроил? А?

— Странные у вас разговоры какие-то, Сергей Павлович! «Пристроил»! Будто я экзамены не сдавал, над проектами не сидел по ночам! Скажете еще, что, мол, вы там звонили и все такое! Ну, допустим, звонили! А свою голову для института надо иметь?..

Сердце перемогло и этот удар. Сергей Павлович рассматривал Ушакова отстраненно и внимательно, будто видел его впервые. И на такого подонка он всерьез рассчитывал как на соратника! Он задумчиво произнес:

— М-да-а… видимо, сильно я чего-то не понял в жизни, Ушаков!

— Чего это еще? — спросил тот настороженно и на всякий случай отступил назад.

— Да вот… такому мерзавцу, как ты, я выискивал ставку побольше, тянул за собой… помогал поступить в институт, полагал, что вернее, чем Ушаков, человека нет…

Сергей Павлович круто повернулся и направился к больнице.

В больничном садике он долго сидел на лавочке, закрыв глаза.

Его уже дважды звали полдничать, а он все сидел и почти бессмысленно смотрел в это пронзительное осеннее небо. Редко проплывали светлые облака, теряя пенистые хлопья, за ними шли все новые и новые…

Солнце уже почти село, влепившись в сырую полосу тумана над горизонтом.

И тут вдруг к нему пришло странное озарение — Нырков даже вскрикнул и непроизвольно поискал глазами, с кем бы поделиться своим открытием: вдруг, в эту вот секунду, ему удалось разгадать свой сон. Ну разве не железная дорога снилась ему? Ну да! Сдвоенные эти каналы, уходящие вдаль, — это же обычные рельсы! Да, вот так… вроде каналы…

39

Как ни спешил Мазур (надо было встречать скорый поезд номер восемнадцать: приезжал новый заместитель министра — знакомиться с Узловским отделением), а не удержался, остановился на путепроводе над станцией. На шестой путь подавали порожняк. С восьмого отправлялся пассажирский на Белгород. Знакомые запахи, звуки…

Анатолий Егорович закурил, еще раз придирчиво окинул все двенадцать путей, и тут же взгляд его цепко выхватил: прибывающий на шестой путь поезд встречал только один вагонник.

«Так ведь их должно быть обязательно двое!» — екнуло у Мазура: вот так Голец в свое время и не заметил клин. Отдал себе приказ: «С вокзала немедленно позвонить в вагонный участок!»

На первом пути открыли зеленый. Анатолий Егорович обернулся и вдалеке увидел приближающийся скорый номер восемнадцать.

Мазур торопливо согнал с лица счастливую улыбку, которая у него всякий раз появлялась, стоило ему взглянуть на станцию с путепровода, и заспешил к перрону — встречать начальство…

КОММЕНТАРИЙ К СЕМЕЙНЫМ ФОТОГРАФИЯМ

1

Об искусстве фотографии мы с Игорем заговорили в общем-то потому, что он попросил меня взять несколько его семейных снимков и увеличить их до какого-то единого для всех формата; тогда можно будет скомпоновать из них аккуратный альбом.

Из этого обстоятельства легко было б сделать лестный для моего самолюбия вывод, что я и в самом деле — большой мастер; однако это, к сожалению, совсем не так. Мое занятие фотографией — сугубо досужее. Игорь, правда, иногда утверждает, что в этом мое призвание, но ведь он иронизирует… И, как вы сами понимаете, слово «призвание» вообще здесь неуместно. Его приличествует употреблять относительно каких-то более значительных дел и обстоятельств. Ну, например, удобно сказать: «У него призвание — делать людям добро». А еще лучше: «…нести людям добро». То есть, масштаб тут должен быть укрупнен до всечеловеческого. Так что я со своими жалкими потугами в фотоискусстве ничего такого нести неспособен уже потому хотя бы, что просто нажимаю кнопку камеры, если глаз вдруг на что-то наткнется.

Мне, правда, могут указать на смысловую неточность, доведя фразу до полного абсурда, чтоб высмеять такой стиль. Если, дескать, глаз наткнется на сучок, надо вызывать «скорую помощь», а не нажимать кнопку камеры. Ну и ладно.

Но если говорить о фотографии откровенно и всерьез, так дело, которое столь легко сводится к тому, что глаз на что-то там натыкается как раз в тот момент, когда под рукой аппарат и операция нажимания на спуск доступна, — не что иное, как попытка заигрывать с пространством и временем. И не надо нам быть большими интеллектуалами, чтоб осмыслить, как это каждое мгновение нашей жизни, даже настолько короткое, что мы не успеваем подумать о нем (а свет уже попал на пленку), все ж таки исчезает навсегда. И нам потом только и остается, что пытаться восстанавливать его в нашей послушной (или непослушной) памяти, испытывая смущение: да точно ли так все было?..

А зачем? Когда можно тщательно отмерить на весах необходимые химикаты, правильно растворить их в подходящей по жесткости воде и подогретой до требуемой температуры. (Температура упомянута не ради красного словца; это действительно важно для качества будущего снимка! Конечно, вы тут скажете, что можно и расфасованным проявителем воспользоваться — мороки меньше! А еще будет меньше, если взять пленку и отдать в ателье, там и проявят ее, и даже карточки вам напечатают, но я так никогда не поступаю, и вообще это уже совсем другой вопрос.) Словом, в результате таким вот образом затраченных усилий и появляется неопровержимое утверждение, что кто-то там, находясь в каком-то пространстве, держал в руке, допустим, бокал с кефиром и говорил какие-то речи, а глаза у него в тот навсегда ушедший миг были ясными, ум — трезвым. Ничего не надо припоминать, ни в чем не надо сомневаться — фотография добросовестный свидетель, хотя его показания и ложатся на плоскость, он оперирует двухмерным пространством.

Однако я и тут не могу не уточнить то обстоятельство, что сам фотографирую вовсе не для того, чтобы привлекать свои любительские работы в качестве свидетелей, а просто рассчитываю доставить невинное удовольствие тому, кто иногда попадает в объектив моего «Зенита-Е»: мол, вот смотри, это, значит, ты! Или чтоб на досуге показать другу: вот это, значит, мой автопортрет. Сидел дома, дурачился, сам себя фотографировал при помощи автоспуска.

Да, так вот Игорь знал, что дома у меня подобралась кое-какая техника и, стало быть, осуществить его просьбу вполне возможно. Я, конечно, поотнекивался для приличия, но в конце концов согласился помочь, тем более что речь шла не об осточертевшем мне искусстве для искусства, когда бьешся-бьешся и сам уже не знаешь, чего же ты хочешь… а о деле простом и ясном, конкретная польза от которого вот она — вся на виду.

Правда, тут я еще не успел сказать, что было и такое время, когда мое фотоувлечение встречало столь язвительные насмешки, что я уже при малейшем намеке бесился, доставляя, разумеется, великое удовольствие окружающим. Прошло довольно долгое время, пока я понял, в чем тут дело; и, конечно, оказалось все до банального обидно: предмет твоей страсти прекрасно возвышает тебя в собственных глазах, и все это просто замечательно, но только до тех пор, пока ты ценишь саму страсть, а не свое возвышение над прочими. Хочешь ты того или нет, а «прочие» видят тебя насквозь, и причина их иронии — не что иное, как твоя собственная глупость; люби себе на здоровье футбол, рыбалку, марки — тебе слова не скажут, если сам не будешь пыжиться и считать в этом деле свое мнение непререкаемым, окончательным.

2

Таким вот образом я как-то и зашел после работы к Игорю домой за этими его фото. И сначала мы, кажется, просто слушали, лениво ругая, пошлые пластинки и пили чай. Там, правда, не все подряд было так уж пошло, но когда поют тебе без конца «любовь-любовь», а что — «любовь», понять совершенно невозможно, так это просто раздражает. Игорь наконец прямо так и сказал:

— Хватит этой любви, я лучше покажу тебе фотографии, да?.. Ты сам и отберешь, какие захочешь…

Фотографий у Игоря оказалось довольно много. Но сразу обнаружилось, что одни нравились ему, другие — мне, он перебирал их, я протягивал за ними руку, а он говорил: «Та, ерунда!» — и снова засовывал в общую кучу. А некоторые подавал с улыбкой, с удовольствием: «Вот, тоже посмотри…»

Снимки хранились у него не только в альбоме, многие лежали просто россыпью в черных пакетах из-под фотобумаги. Игорь разрешил мне взять только часть, а были там и такие, которые он особенно не афишировал. Например, случайно промелькнула красивая такая девушка, которая смотрела удивленно и прямо в объектив большими артистическими глазами, то есть она смотрела в глаза как раз тому, кто на нее смотрит… Игорь отозвался о ней пренебрежительно и сразу спрятал. Я было подумал, что он просто стесняется ее наготы, но потом это фото как-то случайно еще пару раз промелькнуло, и я догадался, что это всего лишь репродукции из журнала, И, стало быть, Игорь вообще с этой девушкой незнаком.

С Игорем мы живем неподалеку друг от друга, так что домой я шел всего-то минут пятнадцать — двадцать. Но за это время фотографии, которые я нес с собой, будто вдруг налились какой-то тяжестью и даже начали странно придавливать меня. «Ну да, я понимаю: все это живые люди, у них там какие-то свои судьбы… ну… так что же?.. Какое мне-то до них дело?.. — успокаивал я себя. — Вот приду сейчас домой, сварю кашу, поем, потом настрою штатив, подберу объектив, установлю камеру, подключу лампы и отщелкаю сразу всю пленку — всей мороки на час!» И тут же укорил себя: «Ну зачем же так формально и казенно: «…отщелкаю пленку…» И слова-то не твои! Ведь ты же сам прекрасно понимаешь, что фотографии надо рассортировать, просмотреть хотя бы… если не изучить… Их понять ведь надо, так?.. Наверняка удастся выявить какие-то закономерности… может, даже сюжет возникнет… Все-таки ты любитель, а не ремесленник за деньги! Уважать себя надо!… Или как?..»

3

Итак — первая фотография. Она лежала в папке изображением вниз, карандашом ставлю на ней № 1. По теории вероятности, это должен быть Игорь с женой, таких фото — большинство. Но может оказаться и что-нибудь другое. Студенческих снимков много. Словом, переворачиваю. Так и есть: свадебная. Игорь и его невеста Виктория. Я с ней был знаком, несколько раз виделись. Держат разукрашенный какими-то странными белыми цветами каравай (белые эти цветы, может быть, из крема?.. Сладкие?).

Виктория в фате. У Игоря добрые глаза, но он немножко позирует. В общем-то, это незаметно, во всяком случае в глаза не бросается. Значит, позу разглядел только я?.. От зависти!..

Виктория очень спокойна и мила. Улыбается. Надо сказать, что она и он здесь получились живыми, естественными, все как есть. Как и сейчас, кстати, у них в доме: ясно, верно, безмятежно… На фотокарточке зерно, резкость неважная, края размыты, но атмосфера непринужденности от этого даже выигрывает: вот мы, значит, фотографируемся и потому так спокойно счастливы. Виктория женственна, у нее большие светлые глаза, правильный нос, даже можно сказать о законченности и некотором изяществе формы: простая прическа, рот некрупный, губы узкие… Привлекательна.

Игорь?.. Он тоже здесь очень спокоен. Да что это я заладил: «спокоен», «спокойна»… Ах, вот в чем дело! Ну конечно же! Как это сразу не додумался? Ведь они несколько дней накануне провели в хлопотах, ну и переживали, конечно, готовясь к такому событию: выйдет, не выйдет, как выйдет? А теперь вот… спокойны… У Виктории, я забыл еще сказать, красивая грудь. И фата неплохо смотрится… вот только белая роза… немножко меня смущает… Она бумажная? Или восковая? Слишком большая, да и вообще… Игорь в новом костюме. На фотографии чувствуется, что костюм новый. Виктория выглядит здесь чуть старше Игоря. Может быть, умудреннее?..

Перетасовываю снимки, чтоб выбрать самый случайный. А то вдруг опять свадьба. Она меня раздражает?.. Может, меня вообще все раздражает?..

Фотография № 2. Странная. Групповое фото. Стоят пять женщин, перед ними две девочки. Из пяти женщин трое вьетнамки. Они в фуражках с аэрофлотскими эмблемами «крылышек», все смеются. Взяли у наших летчиков фуражки для фотографирования? Нет. У них и курточки-кителя тоже форменные. На ногах тапочки.

Одна из девочек — Виктория. Узнаю ее сразу, очень похожа на себя взрослую. А бывает, что взрослые абсолютно не похожи на себя в детстве. Под снимком подпись: «Пхеньян — 1964 год». Эта подпись заставляет мрачно догадываться о причине болезни Виктории.

4

На следующий день, едва проснувшись, я сразу же вспомнил о фотографиях. Но теперь уже со странно острым, непонятным чувством: чушь какая-то! И пока ехал на работу, а потом поднимался в институт, все думал, как же встречусь с Игорем. Мы вместе работаем в одной мастерской. Только он архитектор, а я конструктор. И я сразу же его увидел, когда расписывался в книге прихода и ухода. Пожали руки, и… я стою молчу, не знаю, что сказать, и он молчит. Подошла Маргарита и рассердилась: «Ну что вы стали в проходе, как влюбленные?..» А проход там действительно узкий, мы посторонились и вышли в коридор, а неловкость от такого молчания все разрастается, наконец как-то оба рассмеялись, с облегчением вздохнули, и тут подошел к нам парнишечка, явно не из нашего института, и, неуверенно озираясь, промямлил:

— Извините… — И молчит.

Я не выдержал, подтолкнул его:

— Ну?..

Он опять помялся, наконец спрашивает:

— Скажите, где у вас тут мужской туалет?

Мы ему показали где, но меня удивило в его вопросе такое уточнение — «мужской». Может быть, он заранее предположил в нас с Игорем таких недоброжелателей, которые непременно пошлют его в туалет женский? Я поделился своими сомнениями с Игорем, и он согласился: действительно, достаточно было сказать «туалет», как мы бы уже сориентировались. Такое наше единодушие приятно разрядило напряжение, которое все время возникало меж нами, как только мы вспоминали о фотографиях.

Потом я сел к своему столу и взялся было за расчет балки, но тут пришла девушка из месткома и сказала, чтоб я написал заявление с просьбой выделить мне путевку. Я каждый год пишу такие заявления, но уже почти привык к отказам, хотя надежда («а вдруг») всякий раз заставляет меня подхалимски улыбаться девушкам из месткома и слушаться их беспрекословно. Потому, когда она сказала, чтобы я написал не «от Москалева заявление», а просто «Москалева заявление», я сразу согласился; и когда она потребовала, чтобы вместо «в сентябре», я написал «в сентябре месяце», тут же исправил: а вдруг дадут путевку!

После работы я обычно не лечу сломя голову домой, никто меня там не ждет, но сегодня вдруг заторопился: ждали фотографии. Да, да, так вот и было: утром раздражение, а сейчас — вдруг потянуло к ним. Ехал и рассеянно смотрел на лес сквозь окно автобуса, как вдруг обнаружил новость. На краю дороги появился плакат: «Превратим наш лес в зону отдыха!»

Я вышел из автобуса, еще раз взглянул на плакат и безрадостно подумал, что лес тем и хорош, что он именно лес, а не «зона отдыха» и не «площадка для выгула собак». И вот на́ тебе: этот азартный призыв сразу превратил лес не в лес, а в нечто такое, где уже слышится голос массовика-затейника с танцплощадки.

Когда сдавали первые дома на нашем массиве, лес еще действительно был похож на лес, во всяком случае я его таким еще помню. Теперь же, когда громадный массив заселен полностью и лес превратился в свалку, появился этот плакат, тем самым как бы завершая благоустройство района. И то же впечатление. Я сказал вслух:

— Бездарная надпись!

— Как вы выразились? — заинтересовался неопределенного вида старичок, стоявший рядом.

— Бездарная, говорю, надпись на плакате.

Старичок недовольно взбоднул головой:

— Вот вы критиканством занимаетесь, молодой человек, а в сыром подвале небось не жили, а?..

— Не жил, — согласился я. — Не успел.

— А вот мне просто интересно: что бы вы написали на таком плакате? — наступал он.

И мне показалось вдруг, что он вовсе и не старичок.

— Я?..

— Да, именно вы, такой вот… критикующий!

— Я бы написал так: «Путник! Остановись и посмотри: каким прекрасным этот мир создан для нас с тобой!»

Старичок очень подозрительно посмотрел на меня и невнятно произнес, то ли укоряя, то ли угрожая:

— Вот-вот, вам таким только дай! Уж вы понаписываете такого!.. — И с неожиданной злостью вдруг выпалил: — Критиковать надо меньше, вот что я вам скажу! А то — ишь! — И пошел прочь, вздернув свою маленькую головушку и продолжая что-то бормотать.

Возле окна дома, который выходил фасадом на лес, превращаемый в «зону отдыха», сидел толстый мужик в майке. Он сонно смотрел на плакат, по-бабьи подперев щеку рукой. Я почему-то подумал, что это — типичная жертва феминизации. Вот он, в связи с размыванием социальной роли мужчины и женщины, только что приготовил обед, постирал белье и сидит теперь, ждет жену с работы. Я так горько задумался, вспоминая Илью Муромца и Добрыню Никитича, что вылез на проезжую часть и чуть не попал под колеса такси. Завизжали тормоза, и шофер хрипло выругался. Поделом. Я боязливо втянул голову в плечи и, воровато обернувшись, обнаружил, что шофер — крупная женщина зрелых лет. Кто знает, может быть, она жена как раз того мужика в майке, который приготовил ей обед и убрал в комнатах?..

5

Фотография № 3. «Молящаяся Виктория». Я, право, и в мыслях не имел давать фотографиям такие сентиментальные названия, но тут уж вышло так само. А может быть, дело обстоит еще хуже… Ведь давая названия, мы питаем надежду что-то себе присвоить… Но будем считать, что это суждение сугубо абстрактное, а коль так, положение несколько облегчается, ибо стоит нам произнести слово «абстрактное», как тут же все конкретные выводы о самом себе улетучиваются, тень упрека падает на все человечество в целом, и мы опять-таки питаем надежду оставаться совершенными и непогрешимыми.

Ну так вот: молящаяся, значит, Виктория…

С тех пор как я взял у Игоря фотографии, доложу я вам, минула уже неделя. Да, да! Не удивляйтесь, сам удивляюсь и никак не могу сообразить, как же оно так: только что был понедельник и вот уже опять понедельник, и все в суете, в суете… Только что, казалось, выпустили типовой проект пионерлагеря, а вот уже сделали клуб-столовую в Кирине, и берут за горло сроки по следующему объекту… Так вот живем в век космических скоростей и телевизора, что ж вы хотели!

И за эту неделю я оставил надежду (пожалуйста, еще один пример: только что «питали надежду», а через два абзаца — оставляем ее), да, так я оставил надежду вытаскивать фотографии наугад, и теперь они лежат передо мной в полном беспорядке, я перебираю их, они уже стали мне знакомы, и я даже немножко к ним привык. Что же касается «Молящейся Виктории», то, признаюсь, она долго меня отталкивала, хотя я и не догадывался, чем же. Изображено там следующее: фон — невысокие горы, быстро теряющиеся в белесой дымке горизонта. Вероятно, это Закарпатье, надо будет уточнить у Игоря. Пустынно и тихо. Может быть, очень легкий и ароматный ветерок. Справа могила. Вытянутый вверх прямоугольный камень-постамент, и над ним тонко скомпонован металлический крест. На кресте там что-то еще, различить просто невозможно, слишком мелко и нерезко. Сверху крест накрыт изящной арочкой-крышей. Само по себе — хорошо. Резкий контраст между строгим, аскетичным крестом и таким естественным (из земли) валуном-постаментом читается остро и драматично. И вот перед этой могилой — Виктория. В шортах, в кедах, неумело сложила руки, ладони вытянуты к кресту, и… на коленях! Ну вы представляете?! Надуманность и жеманство — смотреть противно! Брезгливая гримаса появлялась на моем лице, как только этот снимок попадался на глаза. От него разило пошлостью. Да и сама точка съемки выбрана неудачно. Красивые ноги Виктории абсолютно не смотрятся. Эта фотография до тех пор отталкивала, пока я не додумался сделать нехитрую комбинацию: просто закрыл Викторию куском картона. Снимок мгновенно ожил. На таком живописном фоне могила сразу превратилась в чисто философский символ: «Истинные ценности нетленны», или что-то в этом роде. Я любовался им и так, и эдак, пока не надоело, и тогда, просто для пробы, взял и проделал ту же операцию с могилой, закрыл ее картоном. И знаете, Виктория здорово выиграла, хотя оставалась какая-то щемящая, чисто композиционная незаконченность. Чего-то не хватало. Чего?.. Я расхаживал по комнате, потом сидел в кресле (вращающемся; это уточнение нам еще пригодится через несколько страниц), «маялся дурью», как говорит моя мама, а потом вдруг ни с того ни с сего полез рыться в свои старые папки, где наткнулся на собственное фото (номера давать ему не будем), где изображен был довольно напыщенный молодой человек с самомнением, и сразу становилось ясно, что сама по себе эта карточка эстетической ценности не представляет. Молодой человек стоял и бездарно пыжился, глядя вдаль. Но вот этот снимок я положил перед Викторией, вместо могилы с крестом. Боже мой, как все стало прекрасно! Мы с ней были созданы друг для друга, потому что в этой композиции мгновенно выявилось то, что спасет весь мир во все времена от всех напастей, — ирония! А ведь, значит, в этом уже есть и какой-то смысл. Ирония не бывает бессмысленной, правда?..

Я почувствовал себя великим человеком. И настолько это все требовало какого-то немедленного выхода, что я стал воображать предметно.

— Ну… кто я?.. Министр?..

— Нет, министр, это скучно… (Для фантазии, разумеется.) Тут нужен полет.

— Полет? Значит, летчик?! А что?.. Наш прославленный пилот отправляется в полет! Прекрасно!

— Сам ты летчик! Тут серьезное дело, а он насмешки, понимаете, строит!

— Так кто же, черт побери?! Время идет, а я все еще никто! (Для фантазии, конечно.)

И тут мелькнула совсем неплохая мысль:

— А что, если… Историк, а?..

— Тю! Это кто ж, значит? Школьный учитель?..

— О-о-о, нет… Тут бери повыше! Вообще — Историк!

— Не понимаю. «Вообще» ничего не бывает. Истина конкретна.

— Да ладно: «Истина-шмистина»! Историк — и все! Не понимаешь — так молчи! За непонимание тебе звание академика не присвоят!

— Ну и подумаешь!.. Мне все эти звания вообще до фени! Я конструктор — и с меня хватит: на работе ценят, в коллективе уважают. И все! Будь здоров!

— Ну будь! Ты — конструктор, а я — Историк! Историк, он тоже… не хвост собачий!

«Вы слушали очередную передачу из цикла «Кем быть?» — донеслось вдруг из кухни, и я не сразу понял, что это заговорил мой незадачливый репродуктор. Там где-то отстает контакт, а я никак не выберу времени, чтоб починить. И он, как моя мама, то вдруг смолкнет на самом интересном, то вмешается, когда его совсем не просят.

«Отчего и почему?» — сказки для самых маленьких».

Ну вот, пожалуйста. Нет, я его просто пойду и выключу. Ведь невозможно сосредоточиться!

Все, уже выключил. На чем я остановился?.. Ага!

Итак… Историк!

Историк сидел в мягком удобном кресле, медленно поворачивался (помните, кресло вращающееся?), размышлял. Об истории, естественно. Ибо что, как не история, — наиблагороднейший предмет для размышления!.. Недаром ведь принято считать, что люди, знающие историю, — есть люди мыслящие интеллектуально. Или размышляющие. Тут как вам угодно. Ну, а Историку вообще положено размышлять.

Да… Так размышлял он вот о чем:

— Допустим, курю я эту сигарету. А она у меня последняя. Пачка, к примеру, кончилась, а магазин закрыт на переучет. Сигарета моя становится меньше и меньше, наконец я гашу окурок — и все. Нет сигареты. В пепельнице лежит бычок, и пусть меня распинают, но я буду стоять на своем и утверждать, что сигареты нет, поскольку очевидное есть очевидное: бычок — не сигарета, а дважды два — четыре, и параллельные прямые не пересекаются, если не тревожить неэвклидову геометрию и кривизну пространства.

Мысли себе текут, проходит время, курить охота.

Между делом разминаю бычок, прикуриваю кое-как, «чуть не обжигая губы, и делаю пару затяжек, с особым удовольствием вспоминая: «Курить — здоровью вредить!» На вопрос же: «…что это ты, Историк, делаешь?..» — отвечу без тени сомнений, что, мол, курю, — а что?.. «И что же ты, голубчик, куришь?..» — «А сигаретку, — скажу, — сигаретку! Не кактус же я распалил и не ручку за тридцать копеек — сигаретку!»

— Но… позвольте! Ведь вы только что утверждали, любезнейший, что сигареты нет! Или это не вы?.. Может быть, какой-то посторонний и некомпетентный дядя?

— …

— Что же вы молчите, Историк?..

Историк (в сторону):

— Да пошел ты!..

— Нечем крыть, иди-гуляй картошку рыть! Историк называется: то у него есть сигарета, то — нет! Так вот халтурно ты Историю и напишешь! Потомки наши сменяться будут! — сказал монстр Трихолоноптерикс и презрительно сплюнул на пол.

— Но-но-но! Без обобщений!

— А чего ты пугаешь?.. Я не из пугливых… — Трихолоноптерикс вздернул свою маленькую головку.

— Н-да… неплохо было бы узнать, с кем все-таки имею честь? — угрюмо спросил Историк, исподлобья глядя на монстра.

И тот не без достоинства представился:

— А я, мой Историк, не кто иной, как сам Быт. Так-то! Нет, нет, можете не вставать. Я привык к непочтительности, и вообще в своих манерах я очень прост. Можете судить хотя бы по тому, что я не постеснялся явиться к вам таким вот монстром. Не забывайте, молодой человек, кто я! Быт! Мне полтора миллиона лет только по данным ваших археологов, а на самом деле значительно больше, я даже сам не знаю, сколько мне лет! Так что сидите в моем присутствии, я это пока разрешаю, поскольку заставить вас вскочить — сущие для меня пустяки. Никакой электроники и суперхимии не потребуется. Достаточно обыкновенной булавки в мягком сиденье вашего кресла.

В это мгновение острейшая боль ужалила Историка в руку, он вскочил с диким воплем и обнаружил, что задремал в кресле с сигаретой и она, догорев, обожгла.

«Курить — здоровью вредить!» — иного не скажешь, но как бы там ни было — пример с сигаретой просто настораживает… Ведь это означает, что к любому утверждению можно подъехать и так, и этак, и… Ничего не «и»! Надо быть проще: «меньше знаешь — крепче спишь», а посему «на всякий чих не наздравствуешься», и если однажды ты уж начал «так», то и далее утверждай только «так». Начнешь «эдак», да еще с выкрутасом и суесловием, тебя тут же ткнут мордой в хрен, ибо История — дело тонкое!

Ну ладно, допустим, что здесь мы рассуждали очень хорошо и недлинно, вернемся все же непосредственно к Историку. Он у нас уже перестал вопить и снова сел в кресло размышлять, изредка дуя на обожженное место и неодобрительно покачивая головой. Историк осуждал себя за легкомыслие и пугал: «А если б пожар?..»

Да, неосторожность может привести к пагубным последствиям! С этим актуальным открытием Историка согласился бы не только рядовой пожарный, но и старший инспектор, а то и бери повыше. А Историк тем временем взялся распространять свой замечательный вывод на все человечество и в ретроспективном охвате времени уже двинулся, как принято выражаться, «в глубь веков», вооруженный яростью против страшного человеческого порока легкомыслия.

Рассуждал он примерно так:

— Человечество на протяжении всей своей истории было удивительно легкомысленным. Да, именно так: удивительно легкомысленным! Ну-у… для примера возьмем что-нибудь такое… из сугубо духовной его жизни… то, что прямо под рукой. Хотя бы… да хотя бы его богов! И сразу же вспомним, что во времена своего исторического детства люди были столь удивительно легкомысленны, что богов у них оказалось великое множество. И, может, этот факт многим представляется сегодня милым и трогательным (дитяти мы прощаем все, а тем более — легкомыслие? Да мы им прямо любуемся: у-ти-ки-пу-ти-ки!), тем не менее поклонение барану выглядит… м-м-м… так… несерьезно. Он же глуп — баран… А ведь на острове Самосе именно это и было. В свое время. О-о-о! Немало прошло веков, пока люди разглядели в своем боге барана. Разумеется, какой-то опыт эти разочарования принесли, и в своей новой мудрости люди уже отказались считать себя происходящими от муравьев…

Тут Историк иронически скривил губы и пробормотал:

— Ну да! На сегодня всем известно, что мы ведем свой род от обезьян!

Он озабоченно посмотрел на обожженный палец, на всякий случай еще подул на него, затем решительно произнес…

Историк ничего не произнес. Да, вот так. Он засомневался: а представляют ли его рассуждения какой-то интерес?.. И решил, на наш взгляд, весьма здраво: «Сомневаешься — молчи». Это, конечно, общеизвестно, но отнюдь не значит, что общеизвестное нельзя писать в книгах. И не в книгах тоже. Ведь даже на кузовах машин пишут общеизвестное. Например: «Не уверен — не обгоняй!»

Не обнародовал я в этой быстро истощившейся роли Историка последнюю реплику совершенно сознательно, ибо вдруг остро почувствовал, что, сообщив миру такую новость, как «история — дело тонкое», надо поскорее ставить точку и «идти-гулять картошку рыть», по совету моего друга Трихолоноптерикса на предыдущей странице. Картошка, конечно, в городе не растет (открытие примерно того же плана, что и «история — дело тонкое»), поэтому я просто решил идти гулять, хотя бы для того, чтобы проветрить мозги. Надел плащ (кажется, была осень… или весна?..), открыл дверь, нажал кнопку лифта — ну и… жду.

Лифт у нас как лифт, от нечего делать или от жажды деяний пассажиры на его стенах иногда что-то пишут. Не могу сказать, чтоб я испытывал высокое духовное наслаждение или обогащался интеллектуально, читая короткие эти записи, я их читаю просто потому, что вижу написанное. К словам я, признаюсь, неравнодушен. Особенно, к написанным. Но на этот раз лифт подарил мне неожиданность. Анонимный автор нацарапал на светлом пластике следующее: «Кто пишет тот дурак». У меня тут же зачесались руки великого грамотея, я вознамерился было нацарапать тире или хотя бы запятую после слова «пишет», а затем шевельнулось подозрение: не посягаю ли я тем самым на индивидуальность писателя? Ведь это произведение уже подарено миру и, следовательно, представляет собой общественное достояние именно в оригинальном исполнении… Но сейчас же во мне взыграл протест, захотелось возразить автору по существу, сказав примерно так: «Позвольте, уважаемый! Почему это ваша проза так категорична?..» Он бы посмотрел на меня и снисходительно похлопал по плечу: «Чувак, ну ты ж не рассекаешь! Это же вообще не проза! Это поэзия!» Я вежливо сниму его руку со своего плеча, но в доводах буду мягко настойчив. «Допустим, поэзия, — скажу, — но ведь у вас тут написано до ужаса обобщенно: «дурак» — и все. Это что же, и Шекспир?..»

У него распахнется замшевая куртка, а под ней покажется грязная майка с напечатанным на ткани портретом Шекспира: высокий лоб, глаза гения печальны, усы слегка завиты…

«Вильяма, чувак, не трожь! Вильям из настоящих! Понял?»

Автор шедевра «кто пишет тот дурак» сказал это и исчез так же, как и появился, и мне захотелось дать ему отповедь его же методом, то есть начертать на пластике, чтоб получилось примерно такое: «Кто пишет неграмотно — тот дурак!» Однако, представив фразу написанной, я решил, что она будет чересчур назидательна.

Таким образом, настенный шедевр остался нетронутым. Истинные ценности — они ведь нетленны… — утверждает могила на фотографии № 3, если Викторию закрыть картоном.

И тут вдруг… когда я снова взглянул на фотографию № 3, каркающий голос вопросил: «А почему это ты, Москалев, такой жестокий?.. Что ты расщелкался здесь… соловьем!..»

Голос был столь зловещим, что повеяло мистикой. Благо, атрибутов предостаточно: могила, крест и… Виктория…

«Дурак ты! — истерически заорал я. Мысленно. — Я специально щелкал, чтоб уйти от… Это высшее милосердие — мое щелканье!.. Если сейчас распустить слюни и начать говорить о диспансерном учете и о пепельном лице Виктории, когда она приходит от врачей с их постоянным: «Окончательного диагноза еще нет…» — и об Игоре, который…

Будь ты проклят, каркающий голос!»

6

Пять следующих фотографий — от № 4 до № 8 — представляют не только этиологию любви Игоря и Виктории, но также генезис их свадьбы и кое-что еще.

Схема «встретились — полюбили — свадьба» сама по себе настолько универсальна, что чаще ее с успехом применяют для сокрытия информации, чем для освещения истинных событий. Впрочем, что такое «истинные события»? Разве приведенная схема не фиксирует именно их? Ну вот в этом-то и дело: все истинно, но все не так. С этим распространенным парадоксом сталкиваются не только детективные следователи, но и мы, грешные, в своих маленьких жизнях. Или в великих. В данном случае, я хотел сказать, это не имеет такого уж особенного значения. Словом, Игорь постоянно рассказывал мне схему и схему, так, что если б не фотографии, я бы вообще ничего не понял. Спасибо объективу!

Итак, фотография № 4. Происходит свадебное застолье, женится друг Игоря, назовем его Виктор. Не исключено, что в жизни его тоже зовут Виктор, будем надеяться, он не обидится. Но, кажется, тут можно вообще не волноваться: по-моему, он книг не читает. Во всяком случае, такой у него вид на этой фотографии. Кроме Виктора за столом сидит его невеста, далее — наш Игорь, а из-за его плеча видно задумчивое лицо незнакомой нам девушки, Наташи. Она так упрямо смотрит на стол, что нет сомнений — решает в этот момент что-то крайне для себя серьезное и важное. Виктории на этом снимке нет, Игорь с ней еще незнаком, а сидит он сейчас в живописной позе, даже непонятно, как он ее принял: опершись локтями на стол сумел азартно откинуть голову и даже слегка повернуть к фотоаппарату. Да и выражение лица крайне любопытное: брови высоко подняты, глаза томно полуприкрыты, он что-то говорит, и это, чувствуется, ему нравится, он вдохновенно играет на публику и думает, что всех уже покорил своим остроумием и элегантностью суждений. А его попросту никто не слушает. Девушка Наташа серьезно думает о своем, ей вообще не до Игоря. Вероятно, она хочет счастья. Невеста Виктора блаженно улыбается и на кого-то там смотрит — не видно, на кого. Наверное, на родителей, потому что в улыбке ее ясно читается: «Дорогие папа и мама, смотрите на меня и радуйтесь, вы же хотели, чтоб ваша дочь была в этой жизни устроена и счастлива!» Только вот жених, Виктор, значит, один и слышит, что говорит Игорь. На лице Виктора глумливое любопытство, — вероятно, он не хочет сделать скидку на то, что Игорь мечет свои перлы в пьяном виде.

Когда прошло уже довольно много времени после передачи мне фотографий, Игорь как-то рассказал, что в тот день он и сообщил девушке Наташе, что любит ее очень сильно. У них как будто все наладилось, но потом Игоря после института призвали в армию. Кстати, вместе с Виктором. А эта девушка Наташа была сестрой Виктора. И вот лежат они как-то в кроватях своей родной казармы (Игорь с Виктором, разумеется) и лирически вспоминают любимых. Ничего предосудительного в этом нет, солдаты всегда о них вспоминают в свободное от службы время. И приносят тут Виктору письмо от сестры, то есть от девушки Наташи. Он посмотрел на него, равнодушно бросил на кровать и пошел куда-то там. А Игорь мгновенно узнал, чей это почерк, — как мы уже говорили, он очень любил девушку Наташу, а когда любишь, все такое узнаешь очень быстро. (Сошлемся на известный фольклор: «Я милого узнала по походочке!») И вот Игорь берет это чужое письмо в руки, а странное предчувствие так сильно толкает его, что он не заметил, как преступил правило и письмо вскрыл. Первые строки — о том о сем, а затем и главное: девушка Наташа поручала брату деликатную миссию объяснить Игорю («он хороший человек») некоторую ситуацию, состоящую, собственно, в том, что она выходит замуж за другого и скоро будет у них ребеночек — такая радость!

Фотография № 5 и № 6. На одной — Игорь, на другой — девушка Наташа.

Сначала — об Игоре. Здесь — целый мир: естественный, обнаженный, поэтический… мне кажется, что даже струится какой-то особенный свет и вот-вот в границах снимка появятся древние персонажи из какого-нибудь «Царства Флоры», а лукавые мавки поют за кадром изломанными, мающимися голосами хоралы, славят Игоря — Париса, прекраснейшего из пастухов, который пока еще не знает, что ему выпадет великий случай получить ни за что ни про что красивейшую в мире женщину…

Над бегущей водой — мечтательно склоненный ствол большого дерева; вокруг так много листьев, что они создают романтический зеленый мираж-орнамент. Сквозь него в воде видны отраженные облака, сияет вечное, жизнь дающее солнце и под ним — первозданно голый Игорь, восседающий верхом на стволе, и в этой позе — его неожиданное обаяние. Он склонил голову набок и так улыбается… ну пацан пацаном!.. Если судить по этой улыбке, так ему лет тринадцать-четырнадцать… и он совершенно одурел от зелени, солнца и воды. Игорь держится за ствол, блаженно покачивается, и ты уже не в состоянии заметить в этой идиллии, как его улыбка превращается в листья, воду, ветер…

А на самом деле Игорю здесь двадцать лет.

Вообще, я это уже не раз замечал, стоит мне увидеть на картине или на фото воду и какие-нибудь там вербы, осоку, как эти места вдруг тут же начинают казаться до того родными и знакомыми, что я уже совершенно автоматически продолжаю мечтать и фантазировать, и уже мне кажется, что если проснуться в июне очень рано, так примерно в полчетвертого, и заметить, что небо уже сильно посветлело, а звезды подрагивают и подмигивают синим таким или красноватым… так воздух будет в это время еще не сырой, но свежий, и дышится тебе тут как-то совсем легко и незаметно, а в теле будет зыбко ощущаться сладкая тяжесть сна…

Вода в реке в эти часы совсем темная и тяжелая, от нее тянет жутью. Рыба со сна хлюпает гулко и неожиданно. И каждый шорох слышен очень остро и резко: травы ли вдруг зашевелятся от взявшегося ветерка или еж проберется, брезгливо хоркая и порская своим чутким мокрым носом. Росу обнаруживаешь внезапно. Тяжелые капли торопятся налиться на сочных стеблях всяких злаков до восхода, и потом они сразу будто замирают, отрешенно ожидая первый магический луч. В этом и весь смысл каждой капли, и престиж.

Вброд переходить речку таинственно и страшновато. Загадочное течение становится совсем чужим, шумно и враждебно оно вьется вокруг ног, а за каждым следующим шагом почему-то ждешь яму… Но песок, который чутко ощущаешь под ногами, сразу как-то успокаивает. Он перекатывается, вымывается из-под пальцев, оставляет в тебе ощущение надежности. Совсем же плохо, когда вот так, глухой порой, попадаешь вдруг в ил: все ползет, и плывет, и размазывается, а ты шарахаешься, балансируешь и боишься поскользнуться, а там — не дай бог — стекло!.. Так и полоснет до кости!

Потом надо пройти километра четыре изумительными лугами, сквозь невиданные краски, из которых при сотворении мира создавалась радуга. Небольшие болотца с королевски белыми лилиями сторожат величественные аисты. Они поворачивают вслед тебе головы и, если ты неделикатен, с неохотой взлетят, крикнут что-то, делая над тобой круг, и скроются, предпочитая не связываться, все равно ведь не поймешь ты…

Здесь вокруг — ни души; так это теперь редко и необычно, словно бы снится… и весь воздух, от горизонта до горизонта, сколько вберет глаз, весь будто переливается одними этими густыми сочными ароматами трав, воды, листьев и смешивается с голубым небом.

А краски восхода тем временем все меняются и все напряженнее становятся, насыщеннее, и вот уже ты, словно физически предчувствуя восход, все оглядываешься, и наконец происходит беззвучный этот удар — первый луч пробивает мятущееся, напряженное пространство над лугами — и все уже ликует… праздник такой… вылез Ярило.

А это, значит, тебе тоже сигнал: пришло время изготовить к предстоящему сражению твою древнейшую охотничью снасть — удочку с крохотным крючочком на тончайшем поводке; а поплавок на ней воистину должен быть изумительным по чуткости. Такая ловля рыбы потому и считается спортивной, что даже в насадке придется тебе проявить изыск фантастический. Ну например… Ничего придумать лучше червяка, допустим, не удалось. Так вот, значит, червяк первозданный, хотя ему миллионы и миллионы лет. А на него, на первозданного, никто не клюет. И хоть ты плюй на него, хоть облизывай — не берет, и все! Еще двадцать лет назад на этом же самом месте клевало, а теперь — как отрезало. Умнеет рыба. Значит, следует совершить открытие. Но ты так азартен и одержим, что открытие совершаешь: червяк должен двигаться, вот! Не просто ему надо вертеться на крючке и шевелить живым кончиком, а как бы… ускользать. То есть надо непосредственно обратиться к рефлексу любого хищника: вид уходящей из-под носа добычи делает невменяемым не только щуренка или сытого окуня, но и… безобидного, казалось бы, ерша. Итак, осторожно раздвигаешь кусты, и вот прицельно, с едва заметным бульком, поплавочек брошен к самым лопухам «латаття», где он и замер. Минута напряженнейшая, от тишины или ожидания звенит в ушах. Ни изумительных красок, ни чудного аромата, никаких звуков не воспринимаешь; само время, кажется, исчезло, пространство сократилось до размеров поплавка, сознание твое блаженно и органично воссоединилось с живой природой — здесь ты ее такой же компонент, как и там; где-то в таинственной, непроницаемой глубине твой противник окунь возле другого конца лески. Но тебе пока только и остается представлять, как он там капризно, высокомерно и медленно проплывает мимо твоего ничтожного червяка, но ты не сдаешься. Слегка тянешь червяка, так чтоб он волочился по самому дну, для этого и сделаны у тебя как раз два грузила, а не одно. Потяжка — и стоп…

Все дальнейшее легко передать звукоподражанием. Поплавочек твой коротко дрогнул: тинь-тинь!.. Опять замер, но тут же вдруг пошел длинно: ти-и-и-нь! А ты тут: и-и-и — оп-а! — подсечка молниеносно легкая и чуткая — на том конце упругое и живое сопротивление, затем — о сладостная победа! — ослепительный, ярко-красный от негодования, противник твой водворен в садок, опущен в воду, где бурно плещется, возмущаясь твоим коварством.

Но через сколько-то там часов, когда уже солнце пройдет зенит и так припечет, что станет невыносимо жарко и надо прятаться в тень, а на пронзительно голубом небе следы размытых перистых облачков предскажут возможную непогоду, ты только-то и очнешься от рыболовного наркоза, бессмысленно счастливо рассматривая благословенную и честную свою добычу, перекладывая в целлофановый кулек десяток окуньков, трех красноперов, очень приличных (побольше ладони), их не стыдно и на сковородку положить, но остальное, правда, помельче: пять ершей, две плотвички, густерочка да несколько верховодок, презрительно именуемых знатоками «себеля» или «секеля», но в книгах по любительскому рыболовству уважительно — «уклея» (Alburnus alburnus). О ней, между прочим, об уклее, Леонид Павлович Сабанеев еще сто лет назад заявил с весьма авторитетной похвалой: «…она пользуется всеобщей известностью».

Не уставая воздавать хвалу благословенному солнцу, жизнь несущей и живой воде, да и самому-то счастью, что довелось тебе увидеть такую ласковую красоту отчей земли, тебя родившей, возвращаешься в село, а по пути заглянешь и в магазин купить разной снеди к столу. Молоденькая и веселая Маринка, словно солнечный зайчик, приветлива и мила, обслужит она тебя с улыбочкой и весело спросит: «Ну, что-нибудь поймали?» В тон ей и откликнешься: «А как же!..»

Но Федор, хозяин, у которого довелось мне квартировать в то лето, рыбалку такую не признавал в принципе. Впрочем, не только он. Его кум и жена кума, которые оказались у него за столом, когда я вернулся, — тоже. «О! Опять… Ну ты глянь! Он это называет рыбой!» — громогласно возвещал он, подняв мой целлофановый кулек с добычей и поворачивая его презрительно. Кум и кума, правда, только вздыхали и сокрушенно качали головами. «И почти ж каждый день ходит — за этаким! — продолжал недоумевать Федор. — Чуть свет поднялся, а теперь три часа! Ну!»

Солидно разговор поддерживал кум:

— У меня ж сосед там, Колька, знаешь ты его, он племянник Коляды, так вот он как пойдет, так… возьмет килограммов десять, а то двадцать… Не таких, конечно, там лещ у него, судак… И нас угощал.

Я горячо принимаюсь оправдываться:

— Так дело ж не только в рыбе… Тут, можно сказать, само общение с природой…

Сам чувствую, как жалко вянут эти слова в немой тишине. Мои оппоненты переглядываются и… понимают, что я обречен.

Кума наконец бойко выпалила:

— А вот Генку знаешь? Который с канатной фабрики… Так он тоже — с удочкой. На два часа пошел, а приходит: три щуки! Та такие ж они страшные да здоровенные! И каждая ж — пуд, не меньше!

Федор в конце концов шлепает мой кулек на стол, снисходительно роняет, видимо, просто сжалившись надо мной:

— Сейчас Анька (это жена его) придет, дашь ей, хай почистит! И давай с нами садись.

Федор мужик вообще-то хваткий, работящий, его ценят в совхозе, он плотник. Но вот такое тяжелое его сопротивление моей рыбалке я преодолеть никак не мог. Один раз у меня даже вырвался монолог о красоте восхода на речке, где и мелькнуло слово «поэзия».

— Стихи, что ли? — так подозрительно спросил Федор, что опять же срубил меня под корень.

Так неужели ж, думал я тогда, стоит терпеть все эти извечные проклятья города: его удушье, его перенаселенность… да мало ли там каких бед… чтоб, только вырвавшись раз в году к воде и одиночеству, почувствовать… поэзию природы, ее гармонию и величие?..

А как прекрасен этот идиллический сельский магазинчик «Продукты», где так замечательно обслуживает Маринка, королева сервиса.

Невольно припомнилось, как накануне мы с Игорем зашли в наш гастроном за сигаретами. Продавщицы, конечно, нет, а впереди нас такой вертлявый, невысокого росточка старичок все заглядывает за прилавок и нетерпеливо повторяет: «Ну где же она есть? Черт возьми, ну куда она могла подеваться?..» Он ни к кому, собственно, не обращался. Но бормотал это все непрерывно, хотя сразу было понятно, что продавщица под прилавком спрятаться не могла, она просто отлучилась по делам там или еще как, неважно. Может же человек отлучиться?.. Или он автомат?

Игорь тронул незадачливого старичка за плечо и безобидно произнес, чтоб только успокоить его:

— Ну нет ее. Куда-то вышла! Вы что, очень торопитесь?..

Тот испуганно оглянулся и виновато переспросил:

— Я? Тороплюсь?.. — Но тут же и возмутился: — Да с чего вы взяли? Абсолютно я никуда не тороплюсь, даже наоборот — времени у меня вагон, не знаю вот даже, чем заняться, потому и… — он энергично развел руками.

— Ну так и все нормально! — подбодрил его Игорь. — Сейчас продавщица придет, не умерла ж она там.

Но как раз в этот момент продавщица и появилась, величественно выплыв из кабинета завмага. Видимо, она уже давно освоилась в городе, почему и была так спокойна, а от сознания своей многолетней власти над массой покупателей — даже и снисходительна. Ей достаточно было одного только взгляда нашего старичка, чтоб сразу все и понять. Она даже руками всплеснула:

— Ну так и знала! Чего ж это, думаю, шум? Только на пять минут отошла! — И, прямо указав на нас с Игорем, резко возвысила голос: — Ну вот же стоят нормальные мужчины, спокойно себе ждут, а этот… — Она в изнеможении подкатила глаза. — Ну чего тебе, чего тебе надо, говори уже, говори!

Старичок с удивлением взглянул на нас как на эталон «нормальных мужчин», а я увидел теперь, что он вовсе и не старичок. Просто он из той породы людей, которые кажутся старше своих лет лишь потому, что любят отстаивать свое «из принципа». Но, может, и лысина тут имела значение. Однако, присмотревшись, я узнал этого человека. Он-то и прежде казался мне подозрительно знакомым. Да! Это был как раз тот старичок, буду уже так его называть, который когда-то упрекал меня в излишнем критиканстве на остановке автобуса, где мне не понравилась категорическая надпись на плакате. Только тогда он был в пальто и шляпе, а теперь вот в костюме и с лысиной.

Человечек между тем отвернулся от нас, вздернул маленькую свою головку и тут же на глазах словно бы превратился в Наполеона перед сражением.

— Мне, значит, так… — Он небрежно бросил на тарелочку для денег пять рублей, но вдруг сильно дернул другой рукой, где была у него отсчитана мелочь, которая звонко рассыпалась по прилавку, а несколько монет упали вниз, как раз в ящички, где продавщица держала деньги — отдельно крупные, отдельно мелочь по достоинству: медяки, серебро и т. д.

— Ну? — спокойно-зловеще спросила продавщица и выразительно посмотрела на нас с Игорем, предположив: — Сейчас скажет, что у него там было девяносто копеек! А как я теперь проверю?

— Не девяносто! — резко возразил покупатель. — Совсем не девяносто, а ровно семьдесят. Как раз чтоб без сдачи! То есть чтоб рубль было сдачи — ровно. Между прочим, вот тут лежит пятьдесят шесть, значит, вам туда упало как раз, значит, четырнадцать копеек. Товарищи могут подтвердить! — Он взглянул на нас, наверное, даже слишком остро, почему я от неуверенности сразу кивнул ему, еще не сообразив, что к чему, но Игорь тут же положил пятнадцать копеек на прилавок и решительно заявил:

— Давайте отпускайте. Не о чем спорить. Время дороже.

Но человек тут же отстранился и, решительно отодвинув его пятнадцать копеек, гневно ответил:

— Подачек не надо! Зачем вы так… унижаете меня? У меня что… достоинства нет?.. А у вас, извините, оно есть?.. Я как раз дал мелочь, чтоб мне был рубль сдачи. Чтоб как раз время и сэкономить.

— На, иди!

Продавщица поставила ему бутылку и положила рубль сдачи. Но покупатель только глянул на бумажку, Как тут же с каменным спокойствием произнес:

— Этот рубль я не возьму. Он порван, и у меня его не примут. — Для наглядности покупатель поднял бумажку за краешек, как раз так, чтоб было видно, что он действительно надорван. — У меня его просто не возьмут, и все! — Демонстративно и брезгливо он положил рубль обратно.

Очередь собралась сзади уже человек шесть или даже восемь, стала проявлять нетерпение.

— Да отпускайте уже! Сколько можно стоять? Если с каждым разговаривать, так тут и магазин закроется! — раздались голоса.

Продавщица ответила сразу всем:

— А что я могу сделать, если вот он такой, а?.. Что это не деньги, да?.. У всех примут, а у него, видите ли, не примут!

Ворчание усилилось, где-то, чувствовалось, закипает уже серьезный людской гнев, что мгновенно продавщица оценила и, бросив на тарелочку на сей раз металлический рубль, гневно провозгласила:

— Вот сразу видно, что такой ты и есть человек, что у тебя не примут! Так тебе и надо!

Старичок взъерошился, сделал даже несколько коротких вдохов, не в силах продохнуть от негодования, затем вымолвил:

— Да откуда… да откуда вам знать, какой я человек… — Он взял рубль, и вдруг у него просто вырвалось, видимо от отчаяния, а получилось — как бы даже с юмором: — Да, может, я еще в сто раз хуже… чем вы думаете!..

И с достоинством он удалился, унося законную свою добычу и рубль.

Вот вам и город!.. Тут, ей-богу, и ума не приложишь: ну чем же он привлекает?

Разумеется, сельская идиллия да романтические пейзажи — не главные приметы сегодняшнего дня, но замечу здесь же, что и закатные краски не оставят тебя равнодушным, и уж непременно снизойдет этакая блаженная грусть на душу, особенно когда солнце садится в тучу, предвещая ночной дождь. И повернется внутри тебя этакая сладкая боль, где-то там что-то дрогнет, толкнется вдруг в каких-то самых тайных глубинах твоего «эго» или там «суперэго» (как психологи его называют?!), возникают, значит, будто сами собой, тихие, но очень коварные строчки, поскольку они еще никогда и никем не были написаны. Например, такие: «Наконец вам сегодня признаюсь, а то мне ведь все недосуг…»

Может, это как раз то, о чем спрашивал Федор: «Стихи, что ли?..»

Не знаю. Но на всякий случай я стараюсь вести себя так, чтоб никто ничего не заметил.

Всем ведь бывает грустно, правда?..

И вот — взгляд на фотографию № 6. Сразу стихли идиллические свирели, резко вступает барабан и труба — боевой клич. Все напряжено и накалено до предела, собранность максимальная, вот-вот прозвучит команда «вперед!». Кажется, вдали уже ухает артиллерия… Стоп! Это не артиллерия… Не надо преувеличивать. Просто дальний гром, а на небе, рыхлом и влажном, — низкие тревожные тучи… сверкают зловещие зарницы, вспыхивают изломанные молнии. Девушка Наташа — в фотоателье. На ней доспехи легкого национального костюма: вышитая блузочка, юбка, ленты… У нее правильные черты округлого лица, на голове сложный венок из цветов, рот приоткрыт — ровные здоровые зубы… Она смотрит прямо в объектив и хочет большого человеческого счастья.

Игорь! Благодари бога, что у тебя жена Виктория!

Судьба девушки Наташи сложилась неладно. Муж оказался «мерзавец», потому что зарабатывал весьма заурядно, а все остальное… в общем, не будем раскапывать. Она его оставила, выдержав только год совместной жизни, уехала в деревню и передала ребенка на попечение матери, сама вернулась. Работает сейчас бухгалтером в конторе. Бывает у Игоря, я ее несколько раз встречал. Внешне она «ничего», как говорят в обиходе, но взгляд такой же тяжелый, как на фотографии № 6. Позавчера я ее встретил в автобусе, хотел было поздороваться, но она отвернулась, и, таким образом, мы «не узнали» друг друга. Подумаешь!.. Я ей «не подхожу». Ну и что? Мало ли кто кому не подходит! Здороваться надо.

Возвращаясь опять к Игорю, отметим, что он мужественно перенес потерю первой любви и даже не потерял веру в людей. Благополучно отслужил и весело влез в поезд, чтоб ехать домой. Настроение было, в общем, замечательное, а напротив сидела девушка, читала художественную книгу, и хотя у Игоря еще саднило душу воспоминание о бывшей любимой, он все же спросил у попутчицы, что она читает. Та посмотрела на него большими ясными глазами Елены Прекрасной и тихо произнесла: «Олдингтон. «Все люди — враги».

«Ого!» — подумал Игорь и спросил, интересная ли это книга, на что последовал спокойный, обстоятельный ответ, что, мол, книга интересная, а Игорь уже вздохнул, явно сожалея, что еще в недавнем прошлом видел мир только в одной точке, словно освещенной тонким лучом, центр которой — девушка Наташа. А на свете, оказывается, так много всего, что и не перечислить, а эта девушка, читающая Олдингтона, очень мила и даже, можно сказать, очаровательна, несмотря на то что, вероятно, знает себе цену. Короче, это была Виктория, а потому мы можем опять переходить к их свадьбе, запечатленной на снимках № 7 и № 8.

Обе эти фотографии сделаны с одной точки, но на первом фото Игорь и Виктория стоят во главе стола и тянутся бокалами к гостям, на втором — они сидят. Между моментами съемки прошло часа три, и это хорошо видно по лицу Игоря. Сначала он красив, полон энергии и жизнерадостен (там, где чокаются), а на фото № 8 он уже почти бессмысленно смотрит куда-то вверх, рука безвольно лежит на спинке стула… И тут такая совершенно дурацкая деталь: рядом с Викторией сидит парень очень похожий на меня. Он с сосредоточенным видом слушает, что ему там кто-то говорит и приторно, точно как я, улыбается.

У Виктории на снимке № 7 глаза… ну просто изумительны! Она сдержанно смеется, а взгляд светится таким искренним восторгом… Она счастлива?.. А почему нет?.. Ну, может быть, это такая вежливость… она радуется гостям… Для счастья… слишком она как-то спокойна, я уже говорил об этом, когда комментировал фото № 1, оно тоже свадебное, помните?.. Наверное, давят на меня все же какие-то сильные впечатления от встреч с Викторией в их доме. Ладно, оставим этот нюанс, будем считать, что в этакой незавершенности есть своя прелесть, и остановим внимание на фото № 9. Игорь тут изображен в черной рубашке и в темных очках, сидит он за столом на фоне домашнего ковра и держит в руках сияющий кинжал. В углу снимка большая желтая наклейка с черной буквой «Я». Претенциозно. Игорь добр и мягок, никакие бутафорские кинжалы, слава богу, иным его не сделают. Я ему говорил, правда, что он несколько вяловат… в работе, имеется в виду… Он архитектор, как вы знаете.

7

И вот снимок № 10, который… Нет, не так. Тут надо рассказывать все, как оно было, без всяких предисловий.

Да, так вот, на фото № 10 я сразу же узнал одного своего знакомого… Не знакомого… Прямо ерунда какая-то… Не знаю, как его и назвать… Мы с ним и сейчас не знакомы, хотя пребывали довольно в тесном контакте какое-то время… Я его назову здесь «мой драгоценный аспирант и футболист». Не понятно?.. Потерпите минуту, и все прояснится.

Как только я увидел его на фотографии № 10, немедленно бросился к Игорю выяснить: тот или не тот? Оказалось, он, тот самый, и попал он в объектив вместе с Игорем весьма прозаично: их одновременно призывали в армию, вместе, значит, служили.

Фотография изображает шестерых молодых людей в плавках. Мой, конечно, в центре, сложил мощные руки на груди, улыбается, прищурившись, — убежден, что ему есть что показать: телосложение великолепное. Да они тут все как на подбор: высоки, широкоплечи, мышцы замечательно перекатываются под тонкой молодой кожей, гениталии оттягивают тонкую ткань. «Занимайтесь, дети, спортом, будете как эти дяди!»

И вот, значит, в один из прекрасных дней, спустя лет пять после того, как состоялась знаменитая фотография № 10, о которой я тогда ни сном ни духом не ведал, остался я на работе, надо было срочно выпустить чертежи металлического покрытия цеха азотной кислоты в городе Акимовске.

Я, признаться, люблю эти тихие часы, когда тебя никто не дергает и можно курить, не отходя от кульмана, но главное, наверное, в том, что ты один в таком громадном зале. Невольно создается иллюзия абсолютной свободы и покоя.

Впрочем… Я вот сейчас подумал о том, что зря так небрежно выразился о курении в служебном помещении, могущем стать причиной… даже страшно подумать — чего. Но об этом, если останется время, я еще расскажу. Кстати, и о производственной дисциплине неплохо было бы поднять вопрос. Он у нас, правда, сам собой поднимается, о чем бы мы ни заговорили.

Но это соображение совсем уже в стороне, а тут я бы хотел заметить, возвращаясь к основной теме, что когда ты один, да еще в тишине, то, наверное, и выглядишь совсем иначе, чем в коллективе. То есть это всего лишь мое предположение и не более. Ведь когда в зале полно народу и стоит галдеж, а мысли твои в привычном рабочем русле… конечно же взглянуть на коллектив как бы со стороны (или с высоты… не знаю даже, как здесь поточнее выразиться…) и определить, как же мы все выглядим за своими кульманами над чертежами… прямо скажем, затруднительно. Мне, например, всегда кажется, что нормально выглядим. Раз работаем — значит, нормально.

Н-да… эта последняя фразочка… Выскочила, и не заметил — как! Это ж надо: «Раз работаем — значит…» А оно ведь ничего еще не значит. Тут невольно вспомнилось, как у нас в свое время распространилась трогательная мода восторгаться при виде работающего человека. Прямо так, не стесняясь, и заявляли: «Он (то есть лирический герой) был красив с топором в руках, рубя дерево!» Или там:«…со скальпелем над телом, с отбойным молотком у древней стены, с телескопом на пригорке…» Как будто работа — это некий феномен, наблюдаемый в природе раз в тысячелетие и о котором мы только-только прослышали, но не очень-то в него верим.

Один мой эстетствующий приятель (интеллектуал, конечно, или, как ласкательно сокращают это слово в обиходе, — «интель») как-то зашел ко мне на работу (хотел занять рубль) и тут же, брезгливо осмотрев, как мы горбатимся над столами, довольно любопытно высказался: «Вы здесь все… как пчелы… — Он слегка нагнулся и, подняв руки, согнул кисти наподобие лапок пчелы. — Вот такие огромные пчелы. — Он пожал плечами в недоумении. — И как это можно… изо дня в день!..»

Через пару недель я встретил его в городе и сразу обратил внимание, что в нем значительно поубавилось эстетства и прибавилось благополучия, что ли… и от вопроса: «Как дела?» — не шарахнулся, как прежде, а снисходительно успокоил меня:

— Нормально, старик! Нормально!

Он стоял в кругу каких-то похожих друг на друга мужчин. Всем им было где-то под тридцать, они одинаково начали толстеть и лысеть и с одинаковым выражением лиц вели респектабельную светскую беседу очень неторопливо, с сознанием собственного достоинства.

— А вы слышали, Фред купил «Жигули»-пикап? 29-15, — заявляет один из них. При этом новый плащ его распахивается, и виден круглый, уже массивный живот, обтянутый новым же пиджаком или там свитером.

— Так у него же был «Москвич-412», 99-12, — удивляется другой в ответ, и распахивается еще один плащ, выдвигается еще один живот.

Для меня, конечно, так бы и осталось тайной, чем же стал теперь заниматься мой «интель», если бы не пошел я как-то сдавать бутылки (из-под воды!), где и обнаружил его в должности помощника приемщика стеклотары.

Он надменно и нехотя проходил мимо очереди сдающих бутылки и банки, с видом владыки брал пустой ящик и неторопливо возвращался с этим ящиком, после чего скрывался в святая святых, алтаре приемщика — маленькой кладовке, с тем чтобы опять где-то через полчаса продефилировать за следующим ящиком. И все же меня он отличил в этой очереди. Я расплылся в подхалимской улыбке, а он небрежно, кивком, велел следовать за ним, то есть он вот так прекрасно даровал мне неслыханную возможность не стоять в очереди, а проникнуть в святая святых подобно немногим избранным. И вот в этом-то алтаре я встретил снова ту же самую респектабельную компанию толстеющих мужчин, которых уже видел на центральном проспекте. Они были так же благополучны, как и в прошлый раз, и все так же неторопливо вели светскую беседу.

— А вы слышали, Сэм купил «двадцатьчетверку» (то есть автомобиль «Волга» ГАЗ-24), теперь у него-34-18, — заявил кто-то из них, выставляя живот.

— Так у него же была «белая ночь» (название цвета) «двадцать первая» — 13-86, кажется, — выдвинулся второй живот.

Я поздоровался с ними, они повернулись было ко мне, но тут же и отвернулись, не найдя для себя решительно ничего интересного, ибо даже на участкового уполномоченного милиции я не был похож.

Мой «интель» между тем брезгливо кивнул, показывая, куда выгрузить бутылки, а я, бестолковый, все никак не мог понять, куда же именно, как, впрочем, и то не понял, что допущен я в святилище только случайно и нечего мне здесь здороваться да вступать в контакты с публикой, которой я не могу быть представлен как не представляющий интереса: то есть не завмаг, не завбазой и даже не старший экспедитор я. Объяснять же им, какой я совершенно замечательный руководитель группы из проектного института, было бесперспективно. «А что ты МОЖЕШЬ?» — спросили бы они.

Но вот мой приятель уже сунул мне кучу медяков, с облегчением вытуривая из святилища, дабы никогда в будущем со мной не связываться.

И действительно, когда мы как-то столкнулись с ним еще через полгода и я даже окликнул было его… он уже и головы не повернул в мою сторону… И причина тому была вполне конкретная. От знакомых я совершенно случайно узнал, как блистательно одарила его фортуна: он стал мясником. Естественно, напомнить ему о рубле я бы теперь уже просто не решился. Да и вообще этот контакт исчерпался как-то сам собой. И недаром, наверное, многие социологи отмечают такую примету нашего времени: «…личные контакты усложняются, дружеские связи становятся короче, но многообразнее в связи с интенсивной динамикой развития личности». Ну, а говоря попросту, так то, как человек выглядит, наверное, тоже имеет значение и о чем-то говорит. Словом, я за то, чтоб выглядеть нормально, а если это не удается, так, значит, человек просто не на своем месте.

Вот об этом всем я и думал, сидя за кульманом, и лист мой был уже почти закончен, как тут позвонила Томка и заявила, что она сейчас придет.

Кто такая Томка?.. Ну, она довольно модная девица… привлекательна… но ей, например, бесполезно объяснять, что мне еще нужно поработать. Ей вообще бесполезно объяснять что-либо. Она всегда все знает сама. Во всяком случае, без моих унылых объяснений. И если кто-то кому-то объясняет, так это она — мне. Она объясняет — ладно бы… но она при этом еще ужасно злится, что я такой тупой. До меня, по ее мнению, очень медленно все доходит. Другие соображают быстрее. Томка вообще не слишком высокого мнения о моих умственных способностях, и поэтому она оставила за мной единственное право — соглашаться с ней. И я соглашаюсь. Если, конечно, она дает мне на это время. А поскольку она всегда спешит, то выразить свое полное согласие с ее намерениями мне удается не часто. Так что, когда я сказал в телефон: «Ну ладно, приходи», — там раздавались короткие гудки.

Вообще у нас с Томкой самые странные отношения. Сколько я ее знаю, а это к тому времени составляло недели четыре, столько она от меня уходит. «Прощай навсегда!», «Больше ты меня не увидишь!», «Никогда в жизни не позвоню!», «Это было последнее, что ты от меня слышал!» — и так далее бывает по два раза на день. Тем не менее «разлуки навсегда» больше нескольких часов не длятся. Как правило, Томка на следующий день звонит и в категорической форме сообщает, где я должен ее ждать и сколько времени. Согласиться или отказаться я, по обыкновению, не успеваю, поэтому мне остается приходить, куда сказано, и ждать, сколько сказано. Ну и что греха таить… иногда мы бывали с ней счастливы, когда удавалось оставаться наедине…

В общем, я сидел и тупо смотрел на лист, потому что страшно устал и не было никаких сил нанести хотя бы оси последнего узла фермы.

И тут является этот парень, с фотографии № 10.

По виду его нетрудно было догадаться, что внизу (у нас там кафе, на первом этаже) празднуются именины Или «обмывается» крупный успех, посетитель несколько навеселе. Загадкой оставалось, как он забрался на восьмой этаж и в лабиринте комнат, залов и коридоров нашел одинокого меня.

Гость непринужденно оперся на мое плечо, слегка дохнул в лицо алкоголем и доверительно произнес:

— Пошли выпьем!

— Благодарю вас. Я, к сожалению, должен поработать, — ответил я и заерзал под его рукой.

Меня, правда, слегка передернуло от своего интеллигентного тона — я, в общем-то, презираю трусливых людишек, которые заигрывают с пьяными, чтобы избежать скандала. Их, пьяных, в морду бить надо, чтоб впредь неповадно было. Но такой я решительный, когда приходится смотреть со стороны. А здесь передо мной стоял молодой цветущий атлет, в котором минимум восемьдесят пять килограммов живого веса, и, судя по его виду, он регулярно занимается штангой, а по утрам ест яичницу с салом и пьет томатный сок.

Глаза парня с некоторым бессмысленным удивлением блуждали по комнате и наконец остановились на моей ферме.

— А что это ты тут рисуешь?.. — Его выпуклая физиономия перекосилась от презрения, и, чтобы я лучше понял, о чем он спросил, гость ткнул пальцем в чертеж, так что от ногтя осталась вмятина, а кульман едва не перевернулся.

Я несколько замешкался, пытаясь как-то поумнев объяснить свое времяпровождение, и сказал:

— Да вот…

— Студент, что ли? — прервал он мои потуги.

— Да не совсем… это вот ферма.

Пришелец икнул, сел на мой стул и утомленно заключил:

— Дерьмо это все!

И здесь я допустил первую ошибку. Вместо того чтобы тут же с ним согласиться (а ведь если разобраться объективно, то моя эта несчастная ферма — дерьмо и есть! Поставят ее или не поставят, человечеству от этого ни холодно ни жарко; это же не запуск людей в космос и не пересадка живого сердца), так вот, вместо всего этого я подумал: а чего этот тип меня унижает? Большим человеком я себя почувствовал. И сильно гордым стал. Не к месту.

В общем, спрашиваю я его:

— Интересно было б узнать, чем, собственно, вы занимаетесь?

Парень даже не ответил. Он только посмотрел на меня и отвернулся. Ему было меня просто жаль. Наконец он смягчился и снизошел:

— Это я-то… чем занимаюсь?

Великодушный гость давал мне, неблагодарному, последний шанс. Но попробуйте меня остановить, когда я уже почувствовал себя большим человеком и закусил удила.

— Да, вы!

Скромно потупившись, посетитель мужественно сжал кулаки и погасил в себе вспышку благородного гнева. Затем он совершенно невозмутимо произнес:

— Занимаюсь я тем, чем тебе и не снилось заниматься. Понял?

— Нет. Не понял.

— Ну значит, ты тумак! — Он помолчал, подумал и добавил: — Ты даже не знаешь, какой ты тумак!

Ну а я, как вы уже догадываетесь, в тот момент стал великой цацей, меня и тумаком не назови. Сделал губки бантиком и опять ему интеллигентно:

— М-да? Вы так считаете?

Гость этот мой вопрос не понял. Он угрюмо икнул и продолжал смотреть на меня с подозрением: может, я издеваюсь? Потом он вдруг встал и подошел ко мне вплотную.

— Я тебе сейчас… — зловеще произнес он. — Я тебе сейчас…

Тело мое задрожало противной мелкой дрожью, и в голове промелькнуло подозрение, что, наверное, не такой уж я большой человек, каким выставлял себя перед посетителем. А он продолжал:

— Я тебе сейчас задачку по строймеханике дам! Чтоб ты, зараза, понял, какой ты тумак! А ну д-давай л-лист бумаги!

Стараясь не дразнить гостя, я робко намекнул ему, что, мол, так сильно устал — задачки по строймеханике решать просто не в состоянии. Да и бумаги у меня нет. Но такое отступление оказалось запоздалым. Следовало бы раньше подумать, как себя вести.

Парень зловеще молчал. Он видел меня насквозь. Он был уверен, что и задачки я начну решать как миленький, и бумага сразу у меня найдется, если за меня взяться как следует. Но ему, видна, руки неохота было марать. Тем более что он убьет меня и так. И без бумаги. Пришелец сообщил:

— Мы… ш-шоп ты з-знал… з-занимаемся автоматизац…

Он был весьма косноязычен, но я его отлично понял и вспомнил, что действительно в научном отделении нашего института одна из лабораторий занимается автоматизацией проектирования. Это знаете что такое? Это программирование. Всех инженеров и архитекторов, которые сейчас проектируют, разводят по другим отделам, а на их место ставят электронную машину. Закодируйте задание на целый объект, набейте на перфокарты или запишите на магнитную ленту (как вам больше нравится), вставьте в машину — ж-ж-жик! — получите ленту с цифрами, расшифруйте, достаньте из картотеки готовые чертежи и высылайте спокойно заказчику. Объект готов — давайте следующий. Вот, оказывается, чем занимается мой гость. А я туда же! Со своим свиным рылом — с фермой! Так всегда: учит меня жизнь, учит, а я как был тумаком, по словам моего оппонента, так им и останусь до конца своих дней. А еще оскорбляюсь, когда мне правду-матку в глаза режут! Губки бантиком делаю.

Словом, были все основания предположить, что парень этот — аспирант той самой лаборатории. Да и вид у него такой. Аспирантский. Некоторые из них очень гордые. Презирают проектировщиков. Они их даже инженерами не считают. Мол, черная кость. Исполнители. Доля истины в этом, конечно, есть. Конструктор-строитель занят очень прозаическим делом. Он применяет готовые каркасы с готовыми узлами, ничего принципиально нового он, как правило, не выдумывает, никаких ведущих проблем не решает. Прямое его дело — выпустить в срок объект, выполнить план, получить иногда премию. Но, с другой стороны, если все пойдут в науку, решать проблемы, кто стройке чертежи будет давать? А если и прорабы, и мастера, и бригадиры займутся большими научными задачами? Кто будет строить? Понимаете, чем пахнет?.. С другой стороны, и среди проектировщиков тоже есть очень гордые инженеры, которые считают, что вся эта лавина новоиспеченных диссертаций не стоит выеденного яйца, а многие из ученых мужей — бездарности и бездельники, и свои большие деньги они получают ни за понюх табаку. Разумеется, на самом деле все обстоит совсем иначе, и люди объективные серьезно думают над всеми аспектами этих проблем, я же о них упомянул только для того, чтоб понятней было, почему этот парень так ко мне относится.

И пока я вот так серьезно изучал социальные корни, гость мой все наблюдал за мной, и все больше набиралось в нем злости; что-то во мне так его раздражало, что стал он меня вдруг этак легонько подталкивать:

— А ты чего это стоишь так?.. Ножкой поигрываешь!

И я опять поздно спохватился, обнаружив, что действительно постукиваю ножкой, словно мне на его электронные машины наплевать.

Естественно, гость тут же ткнул меня в плечо посильнее, а глаза у него были жесткими…

И тут пришло почти гениальное, но несколько рискованное решение с использованием эффекта неожиданности. Я кротко улыбнулся замахнувшемуся гостю и спросил напрямик:

— А зачем нам драться?..

Если бы эффект не сработал, гость уже влепил бы меня в стену, но кулак его, к счастью, так и застыл отведенным в сторону. Однако опасность оставалась, поэтому я поспешил продолжить:

— Ко мне сейчас придет девушка…

— Какая еще девушка?.. — перебил аспирант. — Небось какая-нибудь… — выразительно покрутил он лапищей перед моим носом.

Возможно, во мне взыграл вдруг субъективизм, но мне показалось, что выражаться таким образом о Томке — несправедливо. Поэтому почти автоматически я сделал резкий нырок влево и ударил своего гостя слева, затем мгновенно, по ходу движения, перенес вес тела на правую ногу и коротко ударил справа в челюсть.

Что вам сказать… Я довольно точно попал и в челюсть. В кино после таких двух ударов человека уносят на носилках. Но то ли у аспиранта вообще челюсть была искусственной, факт остается фактом (я ничего здесь не выдумываю) — он помотал головой и тут же с каким-то диким ревом обрушил свой кулак на меня.

Тут я просто затрудняюсь сказать, во что бы превратилась моя голова, если б я не сделал шаг вправо с ударом справа на отходе.

То, что происходило дальше, я помню довольно смутно… Противник мой так сильно сдал, что махать руками он прекратил. Однако, воспользовавшись паузой, я надел пиджак и выскочил из комнаты проверить, нет ли свидетелей нашего поединка. В коридорах было спокойно и пустынно. С трудом переводя дыхание, я вернулся в зал и через разбитое стекло двери заглянул в комнату, где происходила баталия.

И тут я услышал дробный стук Томкиных каблуков.

Я обернулся. Видимо, мой тон был слишком бодрым и слишком заискивающим:

— О! Это ты, Тамара?.. А я тебя уже жду… вот… да…

Томкины глаза метнули фейерверк ярости:

— Что здесь происходит? На кого ты похож? Ты что? Напился?

В ответ на все эти вопросы из комнаты донеслось трубное «у-у-м-мгр-хр-р-р». Томка на мгновение остолбенела, а затем, ужасаясь и любопытствуя, прошептала:

— Что там еще?.. — И рванулась к двери, но я успел загородить ей путь. И попытался пояснить:

— Там, понимаешь, один мой товарищ… Он это… Ну он…

Томка пыталась меня оттолкнуть, я сопротивлялся как мог, но она не из тех, кто так просто отступает. Немая сцена застыла, когда за моей спиной открылась дверь и появился «мой товарищ» собственной персоной. Глаза его через заплывшие щелки уставились на Томку, оценили, и аспирант тут же стал тем, кем был всегда в присутствии женщины, — неотразимым, галантным Адонисом.

— Простите, гм! Меня зовут Олегом. А вас? Мы, кажется, где-то встречались? Вы меня не помните случайно?..

Бедный, бедный аспирант! Если бы он мог взглянуть на себя в зеркало! Но зеркала не было, и он продолжал ослепительно улыбаться разбитыми губами, протягивая Томке руку.

Терять мне было уже нечего, я мгновенно повернулся к Томке и проскрежетал ей на ухо:

— Сиди здесь и не двигайся! — Я толкнул Томку на стул и деловито потянул аспиранта за рукав: — Идем к умывальнику.

Олегу, видно, было неважно: покорный, он послушно плелся за мной, но, когда я вывел его на лестничную клетку, он вдруг вспомнил:

— А тот где?

— Какой тот?

— Ну тот? Тот! — выйдя из себя, заорал аспирант.

— А-а-а! Тот?.. Тот убежал, ты не волнуйся! Тот убежал туда! — для убедительности я показал пальцем наверх. — Испугался.

— То-то же! — удовлетворенно вздохнул Олег. — Пусть в следующий раз знает, с кем дело иметь!

Все бы на том и кончилось…

Но не успел я облегченно вздохнуть, как мимо бешеной кошкой промчалась Томка и, на секунду задержась на площадке возле меня, прошипела:

— Ты подлец! Ты настоящий негодяй! — И ее сузившиеся глаза полоснули меня как два лезвия.

Томка рванулась к Олегу, который стоял этажом ниже, облокотившись на перила. Я спустился вслед за ней и обнаружил, что аспирант сладко дремлет. Или, во всяком случае, делает вид. Я стоял, а Томка азартно пыталась сдвинуть восемьдесят пять килограммов живого веса с места. Олег время от времени открывал один глаз и, не меняя позы, снова сладко жмурился. Наконец я процедил сквозь зубы:

— Сейчас же прекрати эту комедию!

Томка хищно выгнулась, но мгновенно вытерла слезы и велела отвести Олега домой. Ни больше ни меньше. Я послушно рванул на себя аспиранта, и наконец мы все трое выбрались на улицу.

То ли свежий воздух сделал свое дело и Олегу стало легче, то ли ему надоело притворяться, но он вдруг довольно ясно изложил, куда нужно ехать, потом бесконечно спрашивал, куда девался «тот» и хорошо ли он его «отделал», хвастал своими чемпионскими титулами во многих видах спорта, его знает, мол, весь город, а когда наконец мы сели в троллейбус, он заснул.

И вот тут бы мне посидеть да помолчать. Так нет, видите ли, потребовалось душу излить. В общем, пока мы ехали, я рассказал Томке, как все было, ничего не утаив и не приукрасив.

Она слушала рассеянно, занятая в основном тем, чтобы голова Олега поудобнее лежала на ее плече. Я все это терпел, но потом не выдержал и ни с того ни с сего бухнул:

— Врет он, что у него первый разряд по толканию ядра и по бегу! У него даже дыхания нет! И вообще… дебошир он, а не спортсмен!

Томка тихо засмеялась от сознания, что я такой кретин. И медленно, с торжеством, чуть ли не нараспев, объяснила мне, что я имею честь видеть так близко самого Ковалева. Просто он по своей врожденной скромности не назвал главного титула: Олег Ковалев — правый крайний нападения в футбольной команде нашего города, выступающей в классе «В» и занявшей в прошлом сезоне третье место. Тут же Томка добавила, что она с этим Ковалевым танцевала на вечере. К сожалению, все это было похоже на правду. Фамилию «Ковалев» слышал даже я, потому что он был предметом гордости нашего института.

Словом, все кончилось тем, что я сказал Томке: она мещанка, а Ковалев ее просто дуб. А она мне ответила, что я врожденный неудачник с комплексом неполноценности и неустойчивой психикой и что мне до Ковалева — как головастику до крокодила.

Особенно я обиделся за головастика. Так меня дразнили в детстве.

Дальнейшая судьба Томки и футболиста-аспиранта сложилась неплохо. У них сейчас двойня: мальчик и девочка. Томка уже не такая модная, как прежде, хлопот у нее полон рот, словом… все нормально.

Когда меня спрашивают, почему я до сих пор не женат, я даже не знаю, что и ответить… Не потому же, наверное, что аспирант увел у меня девушку.

8

К Игорю я почему-то стал теперь захаживать чаще. Так получалось, что я бывал у него в доме раза по два на неделе. То нам было просто по пути, то у него объявилась новая пластинка или книга, то я вдруг сам набивался к нему в гости ни с того ни с сего. Фотографии все еще находились у меня, Игорь не торопил, но как-то попросил меня не говорить ничего Виктории: «Бабы, они ж, сам знаешь…»

Виктория при моем появлении славно улыбалась, видно было, что искренне рада меня видеть, но в последние дни она вдруг начала как-то слишком пристально присматриваться, словно угадывала во мне что-то привлекательно порочное, хотя мне это все могло и померещиться. У нее всего лишь сужались глаза и мелькали в них искорки, а я уж вообразил черт знает что. У какой женщины, скажите, время от времени не мелькают в глазах искорки?.. Возможно, Игорь что-то ей рассказывал обо мне, и она просто проверяла на мне эти его сообщения. Как бы там ни было, но я стал бояться смотреть Виктории в глаза и просто глупел в ее присутствии, а тут уж, как известно, ничем не поможешь.

По вечерам я тоскливо перебирал фотографии, по привычке помечал: № 11, № 12, но вызывали они у меня только глухое раздражение и ничего больше. Ну и что из того, что на снимке № 11 она (Виктория) стоит у елки, а рядом — Игорь, который лукаво улыбается и вот-вот подмигнет? А у нее глаза Елены, доставшейся Парису, словно «Запорожец» в лотерее, посвященной Международному женскому дню. Да я за эти сияющие глаза отдал бы… Стоп! А при чем здесь я?..

И такая же точно фотография № 12, тоже у елки, только Игорь тут томно склонил голову к Виктории, а она отстранилась и смотрит в объектив так виновато, словно ее действительно выиграли по лотерейному билету.

Иногда мне кажется, когда я подолгу смотрю на фотографии Виктории, что она вмещает в себе огромный и недоступный мир… И мне никогда не постичь его, даже если я проживу на этой земле дольше, чем мой друг Трихолоноптерикс. А она то смотрит на меня с фотографий, то отворачивается… — вот и все, что я могу отмстить объективно.

Как-то Игорь ушел в магазин, мы остались с ней вдвоем. Я тут же задал совершенно идиотский вопрос:

— Скажи… а ты счастлива?..

Она красила ногти и, не повернув даже головы, спокойно произнесла:

— Не знаю… Наверное.

И опять молчим: она — естественно и хладнокровно, а я — словно шизофреник, который боится перепутать явь с галлюцинациями, потому что только он один и знает, что он шизофреник; все остальные полагают, что нормальный руководитель группы из проектного института. Я лихорадочно прокручиваю в мозгу, что бы такое сказать, хоть мало мальски похожее на обыкновенную обиходную фразу и наконец нахожу:

— Вика… а ты женила бы меня, что ли…

Она вскидывает сбои прозрачные глаза, и, чувствую, наконец в ней пробуждается какой-то интерес. Даже отложила кисточку (жест шамана, снимающего ритуальные принадлежности), помахала длинными пальцами и произнесла:

— Сейчас женю. Возьми альбом, там вот, в секретере, и переворачивай листы, а то у меня ногти сохнут.

Боже мой! Опять альбом, опять фотографии! Ну, ладно. Альбом достал, переворачиваю листы, она смотрит. Ее волосы касаются моей щеки, но она этого не замечает, а я чувствую, что весь горю. Если б измерить температуру и кровяное давление — сколько было бы?.. Больничный лист выписали бы или нет?.. Отодвигаюсь от нее, насколько это можно сделать в широком кресле, а она расценивает как приглашающий жест и спокойно присаживается на ручку кресла, так что теперь я даже ощущаю локтем ее упругое тело. Наконец она задерживает мою руку и спрашивает:

— Вот. Нравится?..

Я уже забыл обо всем на свете, только чувствую, что она слишком близко. Так что отвечаю несколько сдавленно и странно:

— Да. То есть нет.

Она смеется, в глазах искорки и удовольствие оттого, что я такой ненормальный. Она все понимает и конечно же нечаянно прикасается ко мне и спрашивает:

— Так да или нет?

Видимо, я так смотрел на нее, что она решила оставить меня в покое. Встала, красиво закинув руки, поправила волосы, а я тем временем пытаюсь сосредоточить внимание на той девушке, которую Виктория рекомендует мне в жены. Автоматически отмечаю: фотография № 13. Среди роскошных знойных пальм полноватая девушка с длинными волосами (на лбу челка) жизнерадостно приглашает широким жестом кого-то куда-то. Возможно, того, кто ее фотографирует, в музей. Или в публичную библиотеку читать классиков.

— Ну так как? — интересуется Виктория.

— Ничего не будет, — вздыхаю я.

— Почему? — Вопрос прозвучал так требовательно, что я понял — допустил бестактность.

Виктория обижена за подругу. Мне надо было бы сказать, что я еще ничего не решил, надо подумать. Но я не могу такое сказать. Ни в шутку, ни как там иначе.

— А все-таки? — настаивает Виктория. — Почему?

— Потому, что эта девушка слишком жизнерадостна.

— Не понимаю.

— Ну-у… она любит ходить в туристические походы и громко петь.

— Допустим, что в этом плохого? — глаза у Виктории мечут молнии. — И почему это ты такой самоуверенный?

Пожимаю плечами. Я этого действительно не знаю.

— А Ниночка, между прочим, читает даже больше, чем ты! И любит музыку! Она не пропускает ни одного камерного концерта! А ты?..

— А я пропускаю. И вообще я уже докатился до того, что предпочитаю лабухов в ресторане какому-нибудь там камерному.

— Не умничай, пожалуйста! Ты просто сам не хочешь жениться!

— Не знаю…

— Тебе, Москалев, скучно… Просто скучно… — грустно говорит она и отходит от меня. Иронически предлагает: — Так ты в кино ходи, что ли…

— Кино — да… кино — конечно… «Четыре мушкетера»… «Четверо против кардинала»… да?

— А почему нет? — возмущенно поднимает брови Виктория, и воинственно утверждает: — «Четверо против кардинала» — очень хорошо!

— Оно-то, может, и хорошо… — почти соглашаюсь с ней. — Но меня уже само название настораживает: «Четверо против кардинала»… Я ведь знаю, что было уже когда-то… «Семеро против Фив»…

— Ну и что?

— Ничего, в общем-то… Но ведь Эсхил… До нашей эры… «Семеро против Фив»…

— Ну тогда — одно, а сейчас — совсем другое… А вообще — ты просто кокетничаешь! И даже…

— «Просто кокетничаю и даже…» — наверное, в этом и есть моя суть… А почему бы и нет?..

— Неостроумно! — отрезала Виктория и отвернулась. Я понял: мы поссорились. — Ты слишком требовательный и капризный… И некритичный к себе, — сказала она уже почти примирительно и взглянула на меня.

— Да, и это есть…

Наверное, я сказал это в таком миноре, что Виктория снова подсела ко мне в кресло и по-матерински положила руку на мое плечо. Спросила с самым искренним участием:

— Ну скажи, какая тебе нужна жена?..

— Трудно сказать… красивая… не психопатка…

Виктория убирает с моего плеча руку, рассматривает свои ногти, потом меня. На какой-то из фотографий я такой ее взгляд видел. Вообще… какого черта я взялся рассматривать эти чужие семейные фото! Из-за них Виктория мне теперь кажется чуть ли не родной! Чушь какая-то!

Наконец вернулся Игорь.

— О! А чего вы музыку выключили?..

У меня в этот момент сильно кольнуло сердце, и я сидел с разинутым ртом, не зная, что ответить и как скрыть боль. В сотый раз я обещал себе бросить курить. «Курить — здоровью вредить!»

9

Узнав о том, что Виктория через месяц опять ложится в больницу, я решил действовать. Стал к ним чаще приходить. Виктория даже научилась принимать цветы без «Ну зачем это ты, ей-богу!». Игорь тоже баловал ее цветами, мы с ним негласно конкурировали: у кого дешевле, но милее.

Фотографии оставались моим пунктиком… Они по-прежнему то надоедали, то притягивали, и я время от времени раскладываю из них бесконечные пасьянсы. Уж лучше бы спустился во двор, там люди играют в домино. Некоторые, правда, считают, что это неинтеллектуальное времяпрепровождение. Тоже мне… выискались… интеллектуалы!

Наступила весна. Идут теплые дожди. Может, это осень?.. Нет, определенно весна. На кустах обильно выступает зелень, по вечерам она будоражаще пахнет той жизнью, которая иногда видится мне во сне. Девушки на главном проспекте уже смотрят на мир как-то иначе, и мир взволнован их взглядами, потому что весна. Когда темнеет, я замечаю, в парках на лавочках мается чужое счастье и летают глупые, как голуби, шепоты.

Меня почему-то всегда интересовало: о чем они говорят, эти джинсовые парочки? И как-то, когда я, по обыкновению, сидел один как сыч, отпугивая всех своей угрюмостью, на мою скамейку подсели парень с девушкой. Он держал ее за руку и время от времени наклонялся к ее лицу, прикасаясь виском к щеке.

Девушка торопливо и взволнованно говорила:

— Ты знаешь, мы позавчера были у Верки на дне рождения, так там был один артист из драмтеатра, и он такие стихи Верке читал, прямо умора!

— Угу, — сказал парень и поцеловал девушку. Левую руку он положил ей на колено, а правой обнял за плечи, и она заговорила как-то еще оживленнее:

— Я б вообще-то даже и не подумала никогда, что он артист. Так одет… как-то слабо… Брючки такие мятые, рубашка какая-то затасканная, а строит из себя, конечно, куда там… — Девушка убрала его руку с колена и шутливо пристукнула по ней кулачком: — Вот тут пусть все время и будет!

Парень непослушно опять перебрался рукой на колено и сказал:

— Так эти артисты все ненормальные! И вот ты точно говоришь, что строят из себя… страшное дело. А зарабатывают еле-еле. Мне один говорил, у них зарплата мизерная, а гоняют их… от и до!

Она наклонилась к парню и что-то зашептала ему прямо в ухо. До меня только и донеслось:

— …Лавочка свободная… подслушивает…

Они встали и пошли себе.

По их походке я догадался, что они счастливы. А если б я еще был и тем, кто угадывает самые тайные желания у незнакомых людей, я бы сказал: этим двоим нужна двухкомнатная квартира, гарнитур, телевизор и автомобиль «Запорожец». Они потом его продадут и купят «Жигули».

А что?.. Нормально.

Я тоже встал и пошел к себе во двор. Там наши мужики еще играли в домино. А чего одному сидеть?.. В компании веселее, правда?..

10

Фотография № 14. Где-то на юге снята была эта пустынная курортная аллея с подстриженными декоративными кустами (их почему-то везде стригут одинаково), а чуть в стороне, возле огромного памятника, — допустим, Ломоносову — живописная группа: царь Трои — Приам, в соломенной шляпе с черной лентой и в белом кителе по моде тех лет; рядом его жена — Гекуба, в креп-жоржетовом платье с короткими рукавами-фонариками и с черной сумочкой, прижатой локтем. Между ними их сын Парис. Глупо-удивленно он смотрит в объектив и ждет, когда же ему купят мороженое. Он в майке и тюбетейке. Светит яркое солнце, — очевидно, полдень. Фотография получилась слишком контрастной.

Миф о Парисе столь прекрасен и совершенен, что я его втискиваю куда надо и куда не надо. Вероятно, его универсальность — один из признаков великой мысли. Но вместе с тем авторы мифа допустили в гениальном повествовании столько натяжек, что любому редактору разгромить логику поступков героев ничего не стоит и с категорическим выводом: «Содержание предложенной вещи психологически не мотивировано» — возвратить произведение на доработку… кому?.. Грекам — вот кому!

А теперь — по существу «недоработок».

Один из главных персонажей — Афродита. Богиня красоты, да?.. Ладно, запомним. Во время «суда Париса» она нежно пообещала юноше, если он отдаст ей несчастное яблоко, прекраснейшую в мире женщину — Елену. Теперь давайте посмотрим, как же это обещание выполняется?.. Царь Менелай, законный супруг Елены, искренне и радушно принимает Париса в Спарте, предлагает исключительно щедрое гостеприимство: «Мой дом — твой дом». Целуется, обнимается и пьет с ним — ну ближе друга просто нет! А Парис на все это отвечает чем?.. Не успевает Менелай отвернуться, как он вероломно умыкает его жену и скрывается в Трое. Ладно. Вспомним, что Афродита — богиня красоты, и допустим, что ума у нее не хватало устроить жизнь Париса и Елены как-то иначе. Но далее… Вся Греция возмущена поступком Париса. Мы тоже. Но чтоб так вот и началась Троянская война?.. Извините. Неужели в Спарте не нашлось хладнокровного и здравомыслящего человека (а ведь мы знаем, что у них там мудрецы и прорицатели — через одного!), который бы сказал Менелаю: «Старик! Ну зачем тебе жена, которую так легко можно украсть? Не этот троянский подонок, так кто-нибудь другой сподобится! А ведь в этой войне мы потеряем самых великих своих героев: Ахиллеса, которого с детства кормили львиными сердцами и медвежьим салом; Патрокла, его ближайшего друга; покончит с собой славный Аякс…»

Далеко не лучшим образом проявила себя в этой ситуации и противная сторона. Когда греки уже подступили с огромным войском к берегам Азии, нетрудно было догадаться, что игра в бирюльки кончилась. И все же, проявляя сдержанность и такт, не желая всенародного кровопролития, Менелай и Одиссей являются ко двору Приама и весьма справедливо требуют вернуть Елену. И каким же надо было обладать политическим легкомыслием, чтобы не воспользоваться мирным предложением. Пусть гибнет Гектор, в конце концов, и сам Парис (не в нем уже, оказывается, дело, и Елену можно отдать его брату), а там уж и гибель Лаокоона с сыновьями предопределит поражение всей Трои.

Но Афродита, та самая, которая утерла нос Гере и Афине (вспомним, что Парис отверг могущество и ум) и заварила эту всю кашу, в конце концов, ничтоже сумняшеся, мирит Менелая и Елену, эту прекрасную парочку невинных голубков.

Впрочем, может, никакого абсурда здесь нет?.. Афродита — богиня красоты… и миф-то красив, а?..

Да, чуть не забыл! На фотографии № 14 никакого Приама, Гекубы и Париса нет. Это просто родители Игоря сфотографировались на курорте со своим сыном на фоне памятника Ломоносову. Светило яркое солнце, — очевидно, был полдень.

11

Фотография № 15. Игорь в военной форме с автоматом. Принимает присягу. Лицо у него торжественное и ясное. Этой присяге он не изменит. Если б он был способен изменить, его лицо здесь было бы каким-то другим. Каким — не знаю, но другим.

Виктория уже вышла из больницы и держится молодцом. Только и говорит, что о моей женитьбе. Я понимаю, ей меня жалко. У меня созревает мысль пригласить ее в ресторан. Это будет предательством по отношению к Игорю?..

Нет, серьезно. Вот мы с ней как-то там договоримся и просто, без всякого там чего-то, пойдем в ресторан, а?..

Я как раз об этом и думал, когда после многих попыток выбросить из головы мысли о Виктории вдруг пришел к выводу гениальному: если ты не в состоянии чего-то сделать, так ты этого и не делай. Таким образом, сдерживать себя стало делом факультативным, а жить сразу стало легче. Ну вот, Виктория. Прекрасно. Что дальше? И оказалось, что дальше ничего. Виктория как Виктория — жена моего друга, очень все замечательно.

Я курил в углу нашего коридора и не заметил, как ко мне подошел Игорь. Он уже стоял и улыбался, когда я его обнаружил рядом.

— Вслух начал разговаривать сам с собой? — спросил он и посоветовал: — Можешь со мной поговорить. Я тебе даже отвечать буду.

— Да понимаешь… — повинился я, — у меня это недавно появилось. Раньше не замечалось.

— А мы с Викой тебя вчера вспоминали…

— Вот за это спасибо! Приятно сознавать, что о тебе есть кому вспомнить.

— Пришла вчера одна ее подруга, посидели, выпили чуть-чуть, и Вика стала о тебе рассказывать. Так, знаешь, с отношением… она ж умеет! Словом, после такой рекламы девушка уже хочет выйти за тебя замуж.

И вот тут меня так вдруг залихорадило, что я извинился, сказал, что у меня срочное дело, о котором я только сейчас вспомнил, и бросился в свою комнату звонить Виктории на работу.

— Володя?.. Что случилось… — Удивление, конечно, совершенно искреннее, никогда я ей не звонил, да и с чего бы мне звонить?..

— Понимаешь, Вика… мне надо тебя увидеть…

— Ну, пожалуйста, приходи хоть сегодня!

— Н-нет… Лучше бы где-нибудь в городе…

— А что случилось? Что-то серьезное?..

Встретились мы в этот же день возле метро. Она опоздала на десять минут, но я забыл ей сказать об этом, потому что очень обрадовался, увидев ее. И тут же категорически заявил, что если она мне друг, то должна помочь. И нажал:

— Так ты друг?

— Ну-у… допустим, и я, и Игорь…

— Да при чем здесь твой Игорь! — заорал я, и она согласилась.

— В общем, ни при чем, конечно… — Виктория даже рассмеялась и принялась довольно загадочно меня рассматривать — так, что я чуть не потерял главную мысль.

— Вика, я очень прошу тебя об одном…

— Ну?..

— Пойдем в ресторан, а?..

Она пожала плечами, потом догадалась:

— И там ты мне расскажешь, чем я могу тебе помочь?..

— Н-нет, но.. В общем, это и есть моя просьба.

— Только и всего?.. Сейчас, что ли?..

Пока мы ждали, когда подойдет к нам официант, я развлекал Викторию содержательной повестью о производстве бумаги. Мне казалось поразительным, что изобрели ее в Китае еще до нашей эры. Сначала бамбук резали и разминали, затем это месиво разводили водой, добавляли клей и отливали в форму. Потом форму трясли, вода уходила, получался лист. Его клали под пресс между слоями сукна и сушили.

Виктория нетерпеливо спросила:

— Ну где же твой официант?..

Я обиделся:

— Ты думаешь, он знает о производстве бумаги больше?

Виктория даже не расслышала, она уже кому-то улыбалась и махала рукой. Оказывается, за каким-то там столиком у нее объявился знакомый. Он, кстати, уже спешил к нам так, словно знал о производстве бумаги больше всех.

Они расцеловались с Викторией, и она представила его:

— Мой друг Сережа. Замечательный альт-саксофонист.

Меня, я понял, рекомендовать никто не собирался, поэтому я произнес сдержанно:

— Владимир Москалев — замечательный руководитель группы из проектного института.

Альт-саксофонист пожал мне руку и хорошо так подмигнул, будто оценил мою сдержанность.

У него было жесткое сухое лицо, ястребиный нос и прямой выразительный взгляд: «Ну-ну, замечательный руководитель группы! Пока ты мне нравишься!» И тут он так озабоченно справился о здоровье Виктории, что меня передернуло. Какого черта он лезет в дела, которые касаются только нас с Игорем! Но она рассмеялась и потрепала его по плечу. Противный, надо сказать, был жест. Слава богу, он быстро вернулся туда, к своим, но обещал не забывать и нас. Вот ведь как трогательно!

Прилизанный молодой человек в красной униформе из кримплена бездарно объявил в микрофон:

— Дорогие друзья, наш а-а-арке-са-тар а-начинает свою работу!

Виктория так зачарованно слушала их дежурное заезженное «начало работы», что я взял ее за подбородок и повернул к себе:

— Очнись, дорогая! Я сейчас расскажу тебе такое, что заткну этот их оркестр… куда-то далеко!

Она ударила меня по руке и презрительно усмехнулась. И тут я понял, что она согласилась пойти со мной в ресторан из жалости. Ну что ж! Есть чем утешиться: значит, не такой уж я скверный человек, если замужняя женщина еще считает возможным меня пожалеть!

Подошел официант, мы ему заказали там всякое, чтоб он не глядел на нас волком, и я продолжил:

— Я расскажу тебе то… что ни одна душа еще не знает… Только тебе и расскажу, а больше никому… Или некому… как хочешь…

Она смотрела на меня недоверчиво еще, но интерес в ней уже жил. Правда, я сам глядел на нее умоляюще… Но ведь и оркестр играл.

— Ну давай! — Она, ей-богу, подмигнула мне.

— Но сначала я должен дать какие-то общие пояснения…

— Давай общие, — разрешила она и приготовилась слушать.

Я откашлялся, поднял голову и хорошо поставленным деревянным голосом произнес первую, самую сложную фразу:

— С незапамятных времен… У великих олимпийских богов никакой Истории не было…

Виктория удивленно подняла брови и посмотрела на меня как на идиота. Я попросил ее никак на текст не реагировать, потому что я собьюсь, а тогда уж ничего спасти не удастся… ну и ни о каком состязании с оркестром не будет и речи. Она все поняла и одними глазами пообещала благоприятствовать мне. То ли ей нравились совершенно безумные трюки, то ли вид у меня был очень глупый, не знаю, что сыграло главную роль, но Виктория вдруг в одно мгновение превратилась в идеального слушателя, а тем самым и в меня вселила дух великого исполнителя. И я говорил далее (что, в общем-то, при других обстоятельствах просто немыслимо) шесть минут без единой заминки.

— С незапамятных времен у великих олимпийских богов никакой Истории не было. Ходили среди смертных полускандальные мифы, но вряд ли безответственные разговоры можно считать Историей.

И такое положение устраивало олимпийских вполне. Раз они бессмертны, значит, никаких забот о наследовании и продолжении славных традиций. Кроме того, не следует забывать и о том, что боги всеведущи. То есть что нужно, они знают и так.

Однако в этой атмосфере Зевсу все труднее и труднее было осуществлять общее руководство. Оправдывая неблаговидные поступки прецедентами, великие теряли всякий стыд и так извращали героическое прошлое, что у самих вяли уши. Поэтому разбирательство конфликтов зачастую сводилось к недостойному препирательству, а сделать выводы было практически невозможно, поскольку под рукой нет авторитетного документа.

Словом, чтобы хоть как-то поднять у богов чувство ответственности и тем самым оздоровить обстановку на Олимпе, Зевс однажды произнес:

«А что если… иметь нам свою Историю, а?..»

Лидер Олимпа специально пустил эту фразу так, словно предлагая повод для размышлений. И расчет немедленно оправдался: идея показалась богам настолько занятной, что тут же решили иметь Историю. Незначительные разногласия возникли, правда, при обсуждении самой кандидатуры и статуса Историка. Разнимая дерущихся Марса и Нептуна, Зевс терпеливо втолковывал им:

«Коллеги! Поймите меня правильно: богу ведь позорно заниматься писаниной! Историком будет смертный».

«А вот и не позорно!» — запальчиво повторял Нептун, норовя за спиной у Зевса пнуть ногой Марса.

«Непа, остыньте! — увещевал Зевс. — Уж кому-кому, но не вам впадать в амбицию! Представьте сами: в Истории великих олимпийских — грамматические ошибки! Я уже не говорю о лексике и стилистике. Вы даже не знаете, что это такое!»

«А мне и не надо ничего знать! Я бог!»

«Ну ладно! Хватит трепаться!» — устало рявкнул Зевс, давая тем самым понять, что прения закончены.

На планету отправили Марса, чтобы он отобрал смертного — гуманитария, достаточно грамотного, но не выскочку, и, таким образом, буквально через пару дней в огромном пустынном кабинете за роскошным письменным столом появился тощий невзрачный субъект с маленькой, будто вытянутой из шеи, нервной головкой.

Этот единственный из смертных и стал тем, кого назвали Историком Олимпа…

Тут я замолчал. Виктория наклонилась ко мне и… да, поцеловала. Я потряс головой, чтоб сообразить, что к чему, как тут же обнаружил за нашим столиком альта-саксофониста. Он пришел к нам, у них за столиком тоже была пауза. Альт затравленно переводил взгляд с Виктории на меня и, кажется, догадался, что первый раунд за мной. Он встал, горько усмехнулся и не без достоинства произнес:

— Кажется, я недооценил руководителя группы…

Я утешил его довольно жестоко:

— Поначалу это случается почти со всеми.

Виктория промурлыкала:

— Мы с удовольствием послушаем тебя, о мой Чарли Паркер!

Альт сцепил зубы, у него катнулись желваки.

— Айл ремембар эприл, — произнес он негромко, а я суматошно и беспомощно бросился переводить это великолепно произнесенное название: «Я буду вспоминать апрель».

Может, я неверно перевел?.. Но ведь сейчас действительно апрель, дефективно поразился я умению Альта подобрать вещь к сезону. А он уже вспрыгнул на эстраду, взял чей-то инструмент, ему его, кстати, вручали с восторгом сами оркестранты, и направил его дуло прямо на нас.

— Перед вами сейчас выступит гость нашего оркестра — Сергей Москалев. Альт-саксофон! — брякнул в микрофон судья на ринге, он был все в той же красно-кримпленовой униформе.

Оркестр дал легкое вступление, а я все еще тупо смотрел на Викторию и не мог опомниться. Она рассмеялась:

— Да! Он тоже Москалев! Ты же не виноват, что у тебя распространенная фамилия. И он тоже…

Альт вступил в мелодию совершенно незаметно, его голос выделился плавно и легко, взлетел… и был так чист, светел и точен, что сомнений не оставалось: мне придется туго. А чутье подсказывало: он профессионал, значит, коронную свою вещь влепит в последнем раунде, сейчас… действительно… как-то рассеянно бренчало фортепиано, альт прикидывался лириком, грустил о своем апреле, что-то обещал, но техника… Боже мой, какая техника!

Виктория встретила его улыбкой, он тоже улыбнулся, и ни на что не претендовал, почти все зная наперед.. Альт потрепал меня по плечу, признавая, что поцелуй Виктории — моя законная награда за доблестное начало, а дальше…

— Я обещал… — Голос мой уже подводил меня, я сказал это «я обещал» так хрипло, что Виктория и Альт, рассмеялись, но так, необидно. Альт плеснул мне в бокал шампанского и посоветовал промочить горло. Я отпил глоток и попробовал произнести:

— Я обещал Историку переименовать тощего невзрачного субъекта.

Фраза прошла гладко. Виктория смотрела на меня тревожно и с надеждой.

— Так вот, — уже вполне уверенно и твердо продолжил я, — вместо Историка будет Логограф или Словописец. Прошу внимания!

Вознесение Логографа к великим олимпийским произошло действительно не только без триумфа, но даже с некоторым досадным конфузом. Акклиматизация в принципиально новой среде происходила столь тяжело, что вызвала у смертного жестокое расстройство желудка. Эскулап понимал, что новоявленный Словописец ни в чем не повинен, тем не менее не мог подавить отвращения, подавая смертному фталазол и стараясь ограничить контакты с ним до минимума. Вскоре желудок Логографа пришел в норму, однако олимпийский смертный долго еще не мог оправиться от нервного потрясения. Он словно бы потерял веру в себя, ходил как-то боком, постоянно прислушиваясь к чему-то и не доверяя собственным ощущениям.

В душе его разлад был полный. С одной стороны, ему хотелось немедленно кричать куда-то туда, вниз, своему начальнику отдела, сослуживцам и вообще этим червякам, оставшимся на планете: «О-го-го! Посмотрите, где я!» А с другой — он не мог понять хотя бы приблизительно: кто он здесь?.. Ему сказали — Логограф. Общается непосредственно с богами. Пишет им Историю. Даже появилось предположение насчет бессмертия. Но ему дали понять, что этого не будет. Причем, так дергались при этом, словно сами висели на волоске. Вообще первое, что открыл для себя Словописец в отношениях с богами, — все они страшно неуравновешенные, а строят из себя… особенно Эскулап. Зевс — тот еще ничего, хотя и главный.

Альт-Москалев встал, когда я смолк, постоял несколько секунд, затем посмотрел на Викторию, на меня…

— Ладно… сейчас… — только и сказал он и медленно направился к оркестру, напряженный и бледный, с прижатыми локтями и слегка отставленными кистями — так, словно у него к поясу были прицеплены два кольта и он готовился выхватить сразу оба.

Альт подошел к руководителю, и тот что-то взвинченно возражал ему, потом он сам стал отдавать приказания, микрофоны передвинули, в оркестре и на площадке произошли неуловимые изменения, эстрадка теперь походила на палубу маленького торпедного катера, где при объявлении тревоги суеты не бывает.

Тот, в краснокримпленовом, подошел к одному из микрофонов и стоял, зачарованно следя за Альтом, который неторопливо ходил с саксофоном, прижатым к себе, словно хотел нагреть инструмент своим телом. Наконец он остановился и долго стоял перед микрофоном — точно так, как это делает будущий чемпион, когда выбирает положение ног и корпуса перед штангой с рекордным весом. Наконец он обернулся к ударнику, и тот кивнул. Он оглядел остальных, те тоже кивнули. Альт дал команду краснокримпленовому, и в микрофон было объявлено странно взволнованно:

— Сегмент. Соло альт-саксофона.

Дальнейшее я помню довольно смутно.

Кажется, ударник блестяще дал вступление, похожее на дробь, предшествующую опасному цирковому номеру, и перешел затем на ритуальный индейский ритм. Альт-Москалев слегка подогнул колени и тут же выпрямился, отклонив свой проклятый инструмент вправо, и выплеснул при этом прямо мне в лицо трудно вообразимые рыдающие звуки, произведенные будто вовсе не саксофоном, а живым, колдовским голосом, а может, это у его сердца был такой голос. Перед глазами у меня возникло прекрасное в уродливой, устрашающей раскраске лицо шамана или его маска, он изрыгал огонь и был неотразимо притягателен, он вонзал кинжалы не в себя, а будто в меня, и они сладко впивались в тело, без боли и без крови, потом фортепиано давало короткую передышку, и тут же Альт-Москалев снова сгибал колени, потом коротко отклонил саксофон вправо, и все, собственно, было кончено. В тишине уже, одинокая, ныла моя душа, потрясенная наслаждением, а Москалев — Великий Альт — стоял рядом и застенчиво теребил листья лавра в своем венке, утешая меня тем, что я еще молод и у меня впереди большой и славный путь к успеху!

— Старик, прозаики созревают поздно… — говорил он, и Виктория была счастлива слушать его, она принадлежала Альт-Парису, выигравшему ее по лотерейному билету, но на этот раз в глазах у нее не было никакой вины.

О, как я ненавидел коварную Афродиту в тот вечер и как мне хотелось, чтоб поскорее наступило завтра, когда я сяду к своему кульману, а потом выйду перекурить с Игорем! Он, кстати, мне расскажет, как сыграла наша команда с «Динамо» Тбилиси. Впрочем, результат матча я узнаю из последних известий; в несчастном репродукторе я уже наладил контакт, и он говорит теперь не тогда, когда хочет, а тогда, когда надо. Замечательный репродуктор! И никакой он теперь не несчастный. Нормальный репродуктор, и все — будь здоров!

— Ладно… — тяжело выдавил я это слово. — Пойду. Дела у меня… можно сказать.

— Да какие дела! — фальшиво возмутилась Виктория, а оттого, что сама же почувствовала фальшь, рассердилась и с неискренним энтузиазмом обратилась к Альту: — Нет! Ты только посмотри, какое это свинство: приглашает, а потом сам уходит!

Из последних сил я изобразил для них кое-какую улыбку и жалко повторил:

— Да… дела у меня… значит, такие…

Ну и после каких-то еще там формальных слов и жестов с облегчением наконец расстались.

А на улице я сразу и почувствовал, что домой идти не могу. Над городом уже витали какие-то плотные липкие сумерки, они сгущались по всяким углам и едва-едва разрежались вокруг уличных фонарей со ртутными лампами. Где-то вдалеке прыгали дикие зарницы и ужасно действовали на нервы. Чувствовалось — резко падает давление, было и душно, и ознобно… В пустынной аллее гуляли хмельные от весны парочки. Они держались за руки или шли обнявшись и спрашивали закурить. Если бы я был с девушкой, ко мне, наверное, обращались бы реже. Я озабоченно думал, что по мне сразу все видно: не занят делом и вообще какой-то дефективный…

Парк круто спускался к реке и превращался в глухие заросли. Здесь уже никого не было. Весь в огнях, приближался большой пароход. Гремела «забойная» музыка, долетал смех — на палубе танцевали. Мощные динамики еще долго слышались, хотя пароход уже исчез.

Становилось все холоднее, густые кусты и лохматые деревья жеманно рядились в лунный свет. Я их не боялся, мне было все равно. Здесь же нашлось поваленное громадное дерево, словно специально придуманное для какой-то демонической сцены, и я на него сел перекурить.

И тотчас же опять во мне стали возникать и расширяться вот те самые строчки:

Наконец вам сегодня признаюсь,

а то́ мне ведь все недосуг:

то молчу перед вами, то каюсь…

Так живу, будто крест свой несу.

И тут вдруг над городом расцвел гигантский алый букет. Это было столь поразительно, что я невольно взглянул на небо, где и увидел своего друга монстра Трихолоноптерикса. Алые отблески, мигая, высвечивали лошадиные его губы и обросшие шерстью короткие уши. Он улыбался и кивал маленькой своей головкой, объясняя мне: «Это был салют…»

Тут же взлетел и рассыпался зеленый, желтый и опять алый фейерверк, а потом все так же беззвучно стали возникать разноцветные ярко-фантастические букеты, и зрелище это было столь захватывающим, что не оторвать глаз. Но тут я взглянул на часы и обнаружил, что уже половина четвертого, и меня охватил ужас: ведь такие яркие галлюцинации — это же… «скорую» вызывать надо!

К рассвету я выбрался наконец к трамваю, кое-как успел дома привести себя в порядок и тут же, призвав все свое мужество, отправился на работу. Как-нибудь до конца дня продержусь.

В нашей комнате справа от меня сидит Оля Клименко. Мы с ней общаемся нечасто, она человек трезвый и уравновешенный: молодая мать двоих детей. Но тут я не удержался и поделился с ней:

— Вы знаете, Олечка, сегодня в половине четвертого в городе был салют!

Моя шутка не показалась Оле интересной, она решила, что я просто хочу заявить о своем остроумии таким вот глупым манером.

— Вам хорошо, вы каждую ночь можете салюты наблюдать.

— Да правда же, Олечка, я своими глазами видел… — заныл я, но не очень уверенно, потому что в это же время прикидывал, как бы встретиться с психиатром и всерьез потолковать с ним об этом «салюте».

К счастью, в наш разговор вмешалась Верочка и все прекрасно разъяснила:

— Вчера в городе проходил заключительный этап республиканского фестиваля молодежи и действительно был салют в половине четвертого.

— Значит, был-таки! Да?.. Был?..

— Ну конечно был! — удивленно подтвердила Верочка. — Это всем известно, что был. И в газетах писали: «Выпускники школ встречают рассвет».

Оля как-то скептически усмехнулась; по-моему, она и Верочке не очень-то поверила, полагая, что та просто помогает мне разыграть ее.

12

И вот… последняя фотография.

Она будет без номера. Номера даются, чтоб в случае инвентаризации и бухучета был порядок. А последнее и так отличается от всего остального именно тем, что последнее; запомнится и без номера, будем надеяться.

Я оставлю эту фотографию себе. Игорь возражать не будет. Да против чего возражать-то?.. Ведь есть же какие-то фетиши в этом («вещном» — сейчас любят говорить!) мире, которые… ну все равно что твои, почему-либо запрятанные, мысли. Хотя бы потому запрятанные, что они интимные.

С фотографии Виктория смотрит в объектив сосредоточенно, словно решая что-то самое главное. Она в теплом халате поверх шерстяной кофты, но плечи сдвинуты, она ежится, и ей все равно холодно. Глаза слегка сужены, — наверное, много света. Она здесь такая, что кажется — все знает о себе… и обо мне, об Игоре и Москалеве-Альте…

Этой фотографии ровно год, если отсчитывать с момента передачи семейных снимков мне.

Сейчас Виктория в больнице. Шансов почти нет. Последнюю операцию ей сделали на той неделе.

Мы с Игорем приходим к ней довольно часто, но не всегда вместе. Когда как получается.

Корпус, где лежит Виктория, стоит отдельно от всех остальных, среди старых каштанов. Асфальтированная аккуратная дорожка ведет к нему, прихотливо петляя среди пышных клумб, от которых по вечерам исходит густой пряный дух. Слабый ветер доносит его тугими волнами в окно к Виктории.

Дежурная сестра Люба обычно легко меня пропускает к Виктории и не очень назойливо торопит, чтоб я уходил. Она от души, видно, жалеет Викторию: «Такая молодая, красивая…»

Странная она сестра. Ей бы очерстветь, изо дня в день видя перед собой страдания, а она вот… Жалеет самым сердцем… Сестра подлинного милосердия.

На площадочке перед корпусом вокруг клумбы стоят широкие лавочки, выкрашенные салатной краской. Иногда здесь сидят или прогуливаются больные. Обычно они не обращают внимания на посетителей. И я очень удивился, когда ко мне решительно устремился такой больной и озабоченно спросил:

— Вы куда?

Я в недоумении пожал плечами:

— То есть как куда? В больницу, конечно.

— Уже нельзя! Двери закрыты. Все!

Он развел руками. И я уловил в его тоне какое-то странное торжество. Он с готовностью пояснил:

— До пяти прием. Завтра придете.

— Да вам-то что? — наивно спросил я у него. — Я договорюсь с сестрой, она пропустит меня. Она всегда пропускает.

— Не надо этого! — как-то визгливо запротестовал он. — Порядок здесь один для всех! Не надо нарушать! — Он взбоднул головой, и этот жест показался мне поразительно знакомым.

Я отступил на шаг и стал мучительно припоминать, где я этого субъекта видел. И тут же едва не вскрикнул от радости: вспомнил! Это был тот самый старичок — не старичок, который атаковал меня когда-то на остановке автобуса, обвинив в критиканстве, когда мне не понравилась надпись: «Превратим наш лес в зону отдыха…»

— Понимаете… — тихо сказал я ему, — если я сегодня уйду, а приду завтра, может статься так, что будет поздно…

— Не понимаю! — взбоднул опять старичок. — А вот если я доложу руководству, то вам вообще запретят всякие посещения. Это понятно?

Старичок вскинул головку и отвернулся от меня, так вот и окаменев в этой позе у самых дверей. «Через мой труп» — выражала его совершенно неподвижная физиономия маленького бульдога. Но в этой жалкой больничной пижаме он был просто трогателен, воплощая собой такой вот символ: человек-запрещение. Олицетворяющий Долг и… в пижаме. Замечательно! И мне так стало его жалко… Я вдруг понял, что он действует сейчас совершенно автоматически, причем из самых лучших побуждений: так он действовал на протяжении всей своей жизни и потому абсолютно убежден, что если он что-то запрещает, значит, еще живет, не прозябает, исполняет долг и таким вот образом превосходит всех прочих, которые не только не исполняют, но нагло нарушают. И еще: раз он что-то запрещает, значит, трудится! А кто не трудится — тот не ест. И, следовательно, кто не запрещает — тот… Даже язык не поворачивается. Так оно страшно.

В это время я увидел в глубине вестибюля Любу и замахал ей рукой, чтоб она подошла. Открыть дверь я не мог, ее охранял мой неожиданный попечитель.

Сестра дверь открыла, слегка отодвинула старичка в сторону, вышла, озабоченно поправила косынку, тихо сказала мне:

— Хуже ей… — И посторонилась, пропуская.

Но старичок вдруг оттолкнул меня и сам ринулся к двери, с усилием прикрыл ее, заявив категорически:

— Люба! Если вы его пропустите, я немедленно иду жаловаться главврачу. В больнице никакого режима! Ходят посторонние! Нарушают процесс…

Он вдруг схватился за сердце и прислонился к двери. Люба негромко пожурила:

— Вот видите, Сергеич, как оно. Поволновались — и уже хватает. Зачем вам волноваться, а?.. Идемте, валидол в ординаторской.

Виктория мне обрадовалась, улыбнулась и сразу сообщила:

— А я как раз о тебе сейчас думала… — Она прикрыла глаза и вдруг заговорила сосредоточенно, серьезно, словно о чем-то очень важном: — Ты знаешь, мне Игорь много о тебе рассказывал, прежде чем я тебя увидела… И в первую встречу ты показался мне… жестоким… А я редко ошибаюсь, у меня первые впечатления самые верные… я обычно потом начинаю ошибаться в человеке… А вот с тобой… так. Почему?.. Не знаешь?..

Ее лицо было зеленовато-бледно, и чувствовалось — так мало сил в ней осталось… Даже не сил, наверное… самой жизни… Но она и сама это отлично сознавала и чуть заметно улыбалась. На яркую улыбку тоже ведь нужны силы…

В горле у меня плотно стоял шар, я крутил шеей и объяснял, что уже лето, надо было бы как-то выбраться на рыбалку. Вот только она чуть наберется сил, и сразу поедем. Там я узнал новые места, где, значит, мало народу и все такое. Возьмем у Альта машину и… вот…

Она прикрыла глаза, кивнула:

— Да, конечно… — И тут же вздохнула как-то очень тяжело и обреченно. — Расскажи что-нибудь… — Как будто это было так просто: надеть на голову колпак с бубенчиками и что-то там прощебетать, прочирикать, чтоб только отвлечь ее и рассмешить в эти оставшиеся…

И я уже не стал спрашивать, что бы она хотела услышать, мне было тяжело…

— Ну, слушай, Вика… Да ты слышишь, или нет?.. Я ж не репродуктор, которому все равно, слушают его или нет!

Она едва различимо усмехнулась. Ну, слава богу, хоть так!

Начинаю с эпической фразы:

— Лет эдак десять тому назад была у нас замечательная семья…

— Почему «была»? — перебивает она и открывает глаза.

— Ты неправильно спросила. Не почему «была», а почему «замечательная»? Потому что десять лет назад мы все очень любили друг друга и все жили вместе, и сейчас мы, конечно, тоже все есть, и семья, стало быть, есть, но она уже далеко не замечательная, поскольку все разъехались по своим кооперативным квартирам и зажили как кому придется, все по-своему, то есть каждый стал вдруг неповторимой индивидуальностью.

— И любить друг друга перестали?..

— Н-нет, пожалуй!.. Но одно дело — любовь стационарная, а совсем другое — амбулаторная! Впрочем, я собирался совсем не о том рассказать. Был у нас, значит, дядя. Дядя Владислав, которого мы уже тогда любили весьма амбулаторно, но сам по себе он был личностью такой, что просто так о нем не скажешь.

Если уж о нем заходила речь, так обязательно с проявлением какого-нибудь очень сильного чувства: гордости, скажем, или восхищения, удивления. Ну и вот мы узнаем, что этот дядя Владислав собирается приехать к нам. Естественно, в доме начался переполох. Дядя, конечно, сообщил о приезде ровно за год, и это было, как ты понимаешь, весьма трогательно, ибо он дал время для подготовки. И ровно год мы жили этим приездом и мерили время количеством дней, оставшихся до приезда дяди. Больше всех волновалась, конечно, мама, потому что это был ее брат, — следовательно, основная ответственность лежала на ней. Я прекрасно помню, как она все время предупреждала нас, чтобы мы вели себя прилично, так что в конце концов мы все окончательно потеряли чувство юмора и стали воспринимать все только всерьез. А Петька даже уволок из школьного кружка модель линкора. Дяде в подарок.

И вот наконец наступает заветное воскресенье: топчемся на перроне, встречаем дядю, Поезд только еще подходит, но мама уже плачет, Петька посматривает на окна вагонов и морщит от напряжения нос, а мы с отцом стоим с идиотскими физиономиями — вроде бы тоже надеемся узнать дядю, хотя никто из нас его и в глаза не видел. Но вот все пассажиры разошлись, мама растерянно смотрела на отца, и тут возле нас раздается чей-то подчеркнуто будничный голос:

«Валентина, мне заказан номер в гостинице?»

Мама вздрогнула, ахнула, бросилась было целовать этого небритого гражданина — это и был дядя! — но он отстранился и в ответ на приглашение ехать к нам домой строго произнес:

«Насколько я понимаю, у вас всего две комнаты, а мне необходимы условия для отдыха. Я ведь писал тебе, не правда ли?..»

«Дорогой Владислав Аркадьевич, мы так рады вас видеть!» — произнес отец, и дядя несколько секунд смотрел на него в упор, явно сомневаясь в его искренности, но вдруг смягчился и дал мне нести свой чемодан.

По дороге он рассказывал, почему мы не встретили его у вагона. Дядя ходил к начальнику вокзала вручить копию жалобы в МПС — проводник вагона пытался ему дать несвежее белье. Мы дружно восхитились дядиной принципиальностью, а мама даже сказала, что «только так с ними и надо», хотя она у нас самый кроткий человек на свете.

Но едва мы переступили порог дома, как Петька вылез со своим линкором и направился прямо к дяде.

«Дядя Владислав, вот вам… я сделал сам…» — сбрехнул он для пущей важности.

«Петр? Тебя так, кажется, зовут? — спокойно спросил дядя и сделал паузу. — Ты в моем присутствии не кричи, пожалуйста… У меня нормальный слух. Понимаешь?.. И не размахивай лодкой перед глазами. Это опасно. У меня всего два глаза — и ни одного запасного. Кроме того, я попрошу тебя запомнить, что зовут меня Владислав Аркадьевич, а твое мещанское «дядя Владислав» я слышать не желаю. Понимаешь? Подожди, еще не все. Я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь: когда взрослые разговаривают, дети в их разговор не вмешиваются. — И дядя опять повернулся к отцу, заметив ему: — А у вас, оказывается, невоспитанные дети! Не ожидал!»

Утром дядя потребовал крем-лосьон для жирной кожи, одеколон, импортные лезвия и какую-то другую зубную пасту: та, которую ему предложили, была ему просто противна. Туда кладут вредную химию. Мама быстро обошла соседей, и дядю как-то удовлетворили.

После завтрака наступила моя очередь обратиться к дяде:

«Владислав Аркадьевич, я хотел бы повести вас в музей!»

«Владимир? Так, кажется, тебя зовут? — дядя сделал уже известную нам паузу. — Ты вот взрослый, а элементарных правил приличия не усвоил! Что значит твое «я хотел бы»? Может, в данном случае надо было бы поинтересоваться, чего я, ваш гость, хотел бы? Или вы надеетесь подорвать мое здоровье?.. Я приехал сюда отдыхать, а не доставлять вам удовольствие терзать меня дурацкими музеями!»

Ну… насчет музеев… тут он, конечно, прав. Музей, он кому, может, и музей, а кому — нож в сердце.

«Это я предложила музей», — тихо призналась мама.

«Перестань, Валентина! Ты только и знаешь не замечать, как твои дети меня изводят! У меня же нервы!»

Дядя Владислав вышел на балкон и несильно хлопнул дверью. Стекло не разбилось.

Дома я в этот день появился только к вечеру. В нашем подъезде стоял неимоверный шум: дядя Владислав, которого с одной стороны держал папа, а с другой — мама, весь багровый от напряжения, кричал на соседку Полину Кузьминичну:

«Вы думаете, я такой дурак, что не понял вашей политики? Вы специально раздражали мои нервы: раз хлопнули дверью, второй, третий… Да я вам просто не позволю глумиться над законом! Я не только участкового вызову, я прокурора сюда приведу!»

Не скажу, что это было так легко — втащить дядю в квартиру и уговорить не тревожить блюстителей закона. Тем более что все мы волновались: вот-вот должны были собраться гости — приятели отца по институту, где он работал. Однако с приходом гостей все пошло как по маслу. Дядя сразу почувствовал, что он в центре внимания, и это ему явно льстило. Он шутил, смеялся и наконец предложил сыграть в преферанс. Легкая заминка возникла, правда, когда дядя Владислав перед самой игрой принялся уточнять: точно ли папины друзья — доценты? Но потом нашему Владиславу Аркадьевичу сразу повезло, он два раза подряд хорошо сыграл, и на щеках у него выступил румянец; в азарте дядя объявил «мизер» — есть такой ответственный момент в преферансе, — и тут ждал его печальный конец, потому что набирал он шесть «взяток», а это приблизительно то же самое, что выброситься с шестого этажа. Когда расписали результат, дядя встал:

«Ну-с, с меня хватит! — И внимательно рассмотрел каждого из партнеров. — Вы! Которые изображали из себя интеллигентных людей — доцентов! Как не стыдно! Я ведь сразу понял, что вы все здесь профессиональные игроки! До-цен-ты! Таким «доцентам» знаете где место?»

Ну… мы какое-то время волновались, потому что не знали, как дядя доехал. Однако скоро в институт, где работает отец, пришло письмо от дяди Владислава с просьбой принять самые строгие меры в отношении гражданина Москалева (гражданин Москалев — это мой папа), так как он издевался над заслуженным человеком, прожившим большую жизнь. В связи с чем мы и успокоились, решив, что дядя к себе домой добрался благополучно…

Виктория открыла глаза, усмехнулась:

— Врешь ведь все!

— Немножко вру! — согласился я.

— Я почувствовала… И даже почему-то решила, что этого дядю Владислава вы, в общем-то, любили…

Я кивнул, а она сама объяснила:

— Ну да! Ты ведь все рассказывал именно так совсем не потому, что был сердит на дядю Владислава… ты меня хотел развлечь!

Виктория с трудом вздохнула и прошептала:

— Я сейчас как-то остро все сознаю… именно сейчас, когда осталось мне… — Ее губы изогнулись, ей опять не хватало воздуха. — Ничего, я говорю… это интересно, наверное… Да, так я, значит, сознаю, что жить надо было совсем не так, как я жила… И ты, Москалев, тоже… живи лучше… Ты сможешь, я же знаю… И никогда больше не ври в своих рассказах… как бы тебе ни хотелось кому-то угодить…

Я молча и сосредоточенно покивал ей: мол, да, больше не буду… Это так просто…

А она прикрыла глаза и вдруг прошептала:

Наконец вам сегодня признаюсь,

а то́ мне ведь все недосуг:

то молчу перед вами, то каюсь…

Так живу, будто крест свой несу.

И признаться, что счастлив бываю,

что мне в радость и утро, и день,

то ли сил иногда не хватает…

То ли мужества… Может быть — лень?..

Все казалось, что не успеваю

самый минимум дел совершить.

По привычке несусь я к трамваю,

словно час может что-то решить…

Но ведь как оказалось все просто:

улыбнуться себе да открыть:

нетерпенье —

болезнь роста!

Пора бы умерить прыть!

Пора признаваться, что счастье

в тебе каждый день поутру.

Пора сознавать, что отчасти

ты счастьем обязан труду.

Пора обнадежить примером

спешащую молодежь:

мол, счастья наступит эра,

как только пройдет нетерпеж!

Сегодня я вам признаюсь,

повторю и в предсмертный час:

был счастлив!

Ни в чем не каюсь!

Потому что…

люблю я вас!

Она открыла глаза и улыбнулась:

— Видишь, эти твои стихи я запомнила… хотя и не учила их на память.

У меня налились слезами глаза, я встал, отвернулся, вздохнул и зачем-то спросил:

— Ты устала?

Она покачала головой, попросила:

— Расскажи о богах.

— А может, завтра?.. Ты устала.

Она положила тонкую сухую руку мне на колено.

— Расскажи сегодня… Завтра может не быть…

— Вика, — как можно мягче сказал я, — ну почему ты такая глупая?.. Ведь все будет отлично, ты же сама знаешь…

— Не надо. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Расскажи лучше о своих богах. Я хочу знать, чем все кончилось.

— Ладно. Все рассказать я не успею, потому что для развернутого повествования мне потребовался бы целый год. Тебе я изложу экспресс-конспект, как предлагал Эскулап. Помнишь?..

— Помню.

— Ну и прекрасно, значит…

Я задумался, как же все скомпоновать, чтоб было коротко и все-таки понятно. И решился:

— Ну тут… надо хотя бы начать рассказывать о смертных. Дело в том, что боги как таковые существовали только потому, что смертные их создавали в своем воображении. И стоило смертным додуматься, что боги — всего лишь плод их фантазии, как богам — конец. И вот боги, обеспокоенные ростом цивилизации среди смертных, решают создать на планете искусственный микроклимат, в котором процветали бы примитивные представления о мире. Ну так вот… Ты слушаешь?..

— Разумеется. Очень все интересно, только…

— Что «только»? — возмущенно спросил я.

— Только ты не сердись… Но получается, что выдуманные тобой смертные выдумывают себе таких вот… пошлых богов…

— Ну?

— Так вот я давно уже хочу спросить: почему б тебе сразу не представить счастливых смертных и каких-нибудь очень умных и веселых богов?

Я даже руками всплеснул от досады:

— Да потому что так просто «не может быть, потому что не может быть никогда!» Все же связано: смертные потому и несчастливы, что не могут пока избавиться от дурной привычки выдумывать себе угрюмых и глупых богов! Но ты можешь дослушать и не перебивать меня? Я и так изо всех сил стараюсь, чтоб сделать смертных счастливыми!

Она улыбнулась и кивнула, а я строго произнес:

— Итак… «Смертные».

…Эвменида процвела.

И бурно развивающиеся науки, и бойкие ремесла, подпрыгивающие от толчков прогресса, и разнообразные искусства, на подхвате и на уровне, как это водится, — все было налицо.

Современное оружие и предметы роскоши, сложные инструменты и мелкий ширпотреб так замечательно прославились далеко за пределами государства, что с успехом работали на рекламу.

Эвменида процветала!

Точнее, она достигла той кульминационной точки развития, когда одни философы уже могут смело предсказывать упадок, ибо всякому укладу это свойственно, а другим еще вольно толковать о безграничных возможностях, поскольку истина бывает известна лишь великим богам да грядущим поколениям.

Общественный уклад Эвмениды, являясь, по мнению части ее обитателей, лучшим продуктом века и образцом гибкой творческой мысли, давал сто очков вперед любому другому строю. Здесь давно не звенели кандалы и не хлестала плеть, не было тюрем и штрафов, народ, как мог, мудро правил сам собой при помощи Института Нравов, так что справедливость торжествовала не только по праздникам — демократия вызывала восторг даже у критически мыслящих (такие, естественно, были) современников.

Девиз «Все для Всеобщего Счастья!» лаконично выражал самые заветные чаяния каждого племени, поэтому, преодолевая трудности, часто с потерями (попробуйте сами — без потерь!), процветающий народ процветающего государства шел вперед, вперед и вперед!

Племя Экстаз в Эвмениде считалось центральным.

Цивилизованное и немногочисленное, с высоким уровнем механизации и блестяще решенной жилищной проблемой, оно было ядром Эвмениды и представляло лучшее, чего достигло государство.

Живописное шоссе, мощенное местными плитами из кварца и гранита, обсаженное древовидными папоротниками и гигантскими хвощами, было украшено при въезде в Долину Счастья огромным транспарантом: «Да здравствуем мы, дети лучшего из племен на земле, самые сильные, самые смелые, самые честные и самые счастливые во вселенной!» Ниже была жирная стрела и указатель: «До племени Экстаз 800 метров».

Сразу же за транспарантом открывалась великолепная зеленая панорама окрестностей Долины Счастья. Затяжной спуск шоссе сверкающей на солнце спицей врезался прямо в центральную площадь со стометровой Башней Счастья, о которой речь пойдет ниже, а глаз охватывал удачно решенную планировку террас, пещер и тропинок. Мозаика дверей пещер, выкрашенных в яркие и радостные цвета, была так прихотлива и вместе с тем органична, что можно было рассмеяться.

В Долине Счастья хотелось жить и быть счастливым.

Сама Башня Счастья, которая уже упоминалась выше, имела непраздничный, рабочий вид. Вокруг бревна, стружки, баки со смолой, канаты, лебедки, бочки, инструмент и всякий строительный мусор.

Конечно, твой Игорь не упустил бы случая сказать о Башне что-нибудь язвительное, но ведь он — современный архитектор, что с него возьмешь! А сами экстазисты полагали, что их Башня хороша, поэтому, не боясь громких слов, охотно поясняли гостям, что это вовсе не памятник и никакой не символ, а самое реальное счастье и есть. Для полного торжества идеи Равных Возможностей и Всеобщего Счастья она должна достичь неба, и тогда люди племени Экстаз, а за ними — и граждане всей Эвмениды, переберутся за облака, где и станут жить в блаженстве.

Правда, некоторые из граждан пытались утверждать, будто небо — это всего лишь воздух, но экстазисты были к ним снисходительны и только особенно упорных убивали.

История собственно Башни — это несколько последних десятилетий, а сама идея Всеобщего Счастья владела умами с незапамятных времен.

При закладке Башни среди мудрецов произошел раскол на «моралистов» и «метристов». Первые предлагали строить Башню на центральной площади, а их противники требовали произвести закладку на вершине близлежащего холма, утверждая, что так до неба будет ближе, а следовательно — значительная экономия на материалах и трудовых затратах. «Моралисты» возражали: поскольку небо повторяет контуры земной коры, то расстояние и от долины, и от вершины холма до неба одинаково; моральный же фактор — построим Башню Счастья в сердце племени! — имеет первостепенное значение. В ответ «метристы» бросили зычный клич: «Успех счастья решают метры!» — и демонстративно начали строительство на холме. Упоенные успехом, «метристы» не выставили на ночь охрану, что позволило «моралистам» не только беспрепятственно разобрать построенное, но и перебить главарей «метристов». Торжество «морализма» на данном отрезке времени стало бесспорным. Башня росла. Каждое утро раздавалась легкая музыка — сигнал к началу работ. Строительство неуклонно продолжалось.

Люди хотели счастья.

Ну а как ты сама понимаешь, для человека на любой стадии его интеллектуального развития это желание вполне естественно.

Виктория вздохнула:

— Да, конечно… И ты хочешь сказать, что нельзя вот так рваться к счастью… напролом, ничего вокруг не замечая и ни над чем не задумываясь, да?..

— Ну да… Ведь человечество на протяжении всей своей истории до этого не додумалось. И вот, значит, я, такой вот Владимир Москалев, замечательный руководитель группы из проектной организации, хотел бы подарить миру эту свежую и совершенно неожиданную мысль. А поскольку мир занят более важными и насущными проблемами, я не хочу отвлекать занятых людей, а пользуюсь случаем, чтобы развлечь тебя.

Виктория рассмеялась:

— Ты знаешь, иногда у тебя получается…

Тут уж я вздохнул:

— У Москалева-Альта это получается значительно лучше…

— Так ведь он Артист-Альт!

— Вот видишь, я тебя и поймал: одно дело — выступает Москалев-Альт — артист, а совсем другое — руководитель группы!.. Пусть даже такой замечательный, как Москалев Владимир. И боюсь, что в связи с большой важностью работы, выполняемой им как конструктором, ему в ближайшее столетие так и не удастся выступить перед более широкой аудиторией, чем, скажем, профсоюзное собрание отдела.

— Вовка… — она оживилась. — А ты что… хочешь славы, да?.. Ой! А я, дура, только сейчас догадалась… Нет, я тобой восхищаюсь! Как же ты, я теперь понимаю, страдаешь, когда вот там, на своей работе, что-то чертишь, как-то говоришь с сотрудниками… Как они к тебе относятся, интересно? Они хоть догадываются, что ты можешь рассказывать по три часа подряд?..

— Нормально относятся. Во всяком случае, терпят. Только я уж не понимаю, что тебя больше интересует: моя скромная особа, как у нас говорят, или конец богов?

— Извини. Безусловно, конец богов, о котором рассказывает такой замечательный руководитель группы, как Владимир Москалев. Видишь, я уже говорю твоими словами!..

— Вижу. Спасибо. Теперь я даже вижу, что ты настоящий друг, поскольку не только согласилась пойти со мной в ресторан, но и проявила себя незаурядным слушателем. Ах, что не сделаешь для друга, правда?..

— Ну давай… богов!

— Богов так богов.

Но мы далеко еще не все выяснили со смертными племени Экстаз. Вкратце я тебе сообщу, что главные действующие лица там как раз те — их, между прочим, явное меньшинство — члены племени, которые стараются убедить остальных, что счастье вовсе не в том состоит, чтобы создать сонм богов, пусть даже таких замечательных олимпийских богов, как Зевс и К°. Вместо этого надо просто взять самых достойных смертных, сделать их своими нормальными руководителями и начать жить по-человечески, не поклоняясь богам в каком-то неистовом раболепии, а мило и легко любя их, как, например, сейчас мы любим древние мифы со всеми их прекрасными страницами. Много там, конечно, чисто сюжетных перипетий, не в них смысл, поэтому я и не упоминаю о мелочах, но в результате всего происшедшего Москалев-Альт своей замечательной игрой на свирели убеждает кое-кого начать жить по-новому. Ну там будет еще и великий физик-гомеопат Петров, из новых персонажей, который обнаружит невероятный эффект травы забвения. Она, значит, окажется с таким свойством, что если ее правильно приготовить и поджечь, так будет замечательный дым, и если потом этот дым глубоко вдыхать, то человек вдохнувший сразу становится интеллектуально на десять голов выше, чем он есть на самом деле. Таким образом, боги у нас благополучно исчезнут в том виде, в каком ты их застала, когда они при гласили Логографа. Правда, интересно?..

— Интересно… Конечно. Но ведь это все несерьезно… А ты говоришь, как я поняла… о чем-то очень важном, да?..

— Послушай, Вика! Не слишком ли ты много требуешь от руководителя группы?.. Тебе расскажи историю, а потом еще и объясни, что она значит?..

— Ну а как же?.. Ты рассказываешь, значит, надо, чтобы я все поняла.

— Пожалуйста! С чего мы начинаем? С исторического материализма или же с диалектического?.. Или знаешь… давай-ка я вот здесь быстренько и специально для тебя смастерю такую упрощенно доступную для неполного среднего образования концепцию, чтоб сразу все всем было понятно. Ну, например… мы вот только что говорили о том, что люди всегда очень хотели счастья, да?.. И замечательно! Эту же тему мы моделируем теперь так: «Счастье подождет до завтра!» И тебе уже все понятно, правда?.. Или все ж таки доложить о конце богов, а?.. Как?..

— Ты все-таки жестокий, Москалев… И думаешь только о себе. Тебе главное — рассказать, а там… трава не расти!

— Ах, не расти, не расти, о трава забвения! — пропел я и рассердился. — Я такой жестокий, потому что хочу тебе что-то рассказать интересное и развлечь!

— Ну, не обижайся, не обижайся! А то ты вдруг уйдешь, а я так и не узнаю, чем закончилось с Логографом и его историей.

Я встал, прошелся по палате, открыл окно. Там лето в разгаре, мама мирно катит ребеночка в коляске, мой попечитель-пенсионер сидит себе с газеткой… Я обернулся к Виктории, стал в позу и продекламировал с пафосом:

— «По моему мнению, разделение жизненных явлений на великие и малые, низведение великих до малых, возвышение малых до великих — вот истинное глумление над жизнью, несмотря на то что картина, по наружности, выходит очень трогательная». Эти слова сказал Михаил Евграфович ровно сто лет тому назад.

— Какой Михаил Евграфович?.. — спросила Виктория, и в глазах у нее промелькнула тень обиды.

— Салтыков-Щедрин, — я сказал тихо, стараясь извиниться интонацией, и тут же продолжил, желая замять вину: — Все эти дни Олимп жил сознательным ожиданием неотвратимого краха…

Словописец дернул себя за волосы, упал и принялся кататься по затоптанным бутафорским облакам. Листы Истории рассыпались по всему коридору. А он, безжизненный, лежал на исписанной бумаге, и безумные, неподвижные глаза отражали свет ламп. Из-под правой ноги выглядывал лист, на котором он полчаса назад вывел последнюю строчку Истории.

Я замолчал. Виктория рассеянно смотрела в потолок, как-то безразлично провела рукой по одеялу… потом прикрыла глаза и вдруг тяжело как-то задышала и снова затихла; наконец, не раскрывая глаз, внятно сказала:

— Спасибо тебе… Теперь я, кажется, все поняла…

— Что… поняла?..

— Поняла, почему такие боги и такой историк… Она открыла глаза и ясно взглянула на меня. Зрачки у нее были неестественно расширены. Она говорила: — И смертные были б другими, и боги, если бы…

— Если бы что?..

— Если б я была… с тобой…

— Виктория… — Я хотел сказать: «Прекрати эти глупые разговоры, все прекрасно, завтра едем на рыбалку!» — и не смог…

— Ну вот видишь… как все просто… — голос ее дрогнул.

И вот тут была секунда, когда я хотел броситься к ней, затрясти ее, заорать и… Ладно…

Я отвернулся… и вдруг разрыдался… Это была какая-то дикая истерика, меня так колотило, что я упал на колени перед ней, а она гладила мою голову и утешала:

— Ну поплачь, поплачь… Мне, ты знаешь, как это ни странно, даже легче… за тебя легче, понимаешь?… Я знаю, что тебе тяжело, потому что мне тяжело, а слезы…

Я встал, а она улыбнулась:

— Ну вот видишь, стало легче? Правда?..

Я кивнул, как мальчонкой кивал маме, не находя сил для слов, и молча протянул Виктории руку, так вот, как обычно: ничего не было, все нормально!

— Ну вот и все хорошо, Володя, иди… Я тебя замучила, да?.. Игоря поддерживай… Поцелуй меня.

Я поцеловал ее. Холодно, спокойно… И она была тоже очень спокойна. Тихо произнесла:

— Ну все. Иди уже… Сколько можно?.. У тебя дела, наверное…

Она отвернула лицо к стене, закрыла глаза, едва заметно улыбнулась. Губы ее вздрагивали.

Такой я ее и запомнил.

И помню сейчас. Эта последняя фотография самая совершенная из всех, потому что выполнена без фотоаппарата и прочих принадлежностей…

Я сижу на лавочке. Рядом цветок, и на него села пчела. Смысл существования пчелы в том, что она делает мед. А можно подумать, что смысл пчелы в ином. Ужалить. Ведь после этого она умирает. Ужалить и умереть — прекрасно? Сделать свое дело — и умереть. Я вот все рассказал Виктории, и теперь… Можно и умирать?.. Но дело-то не в том, чтоб ужалить. Пчела носит мед и потому живет. Значит, в этом более точный смысл?.. И потом… пчела ведь и не стремится жалить. Жало у нее — биологическая защита организма. Ну какая же это защита — смерть?.. Смерть пчелы. Подумаешь!..

Завтра понедельник, опять на работу. Не в роли «замечательного руководителя группы», а просто — к кульману. И — за чертежи!

Я говорил-говорил Виктории, с три короба наговорил, а главного и не сказал… А разве один человек может сказать другому такое главное, чтоб потом уже и ничего не надо было говорить? Наверное, сколько б я ни встречался с ней, сколько б ни говорил…

Ладно, все. Завтра понедельник, на работу…

Content

Адрес личного счастья

АДРЕС ЛИЧНОГО СЧАСТЬЯ

ТЯГОВОЕ ПЛЕЧО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

КОММЕНТАРИЙ К СЕМЕЙНЫМ ФОТОГРАФИЯМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12