Сыновья идут дальше

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Но, по примеру отцов

И с отцами отвагою споря,

Дети выходят на зов

Непрестанно зовущего моря.

(Из старинного забытого стихотворения)

ПОСЛЕ ОСАДЫ

(Начало эпилога)

И наступает день, к которому не сразу привыкает здешний человек, хотя он ждал этого дня почти три года. Что за тишина вокруг…

А вчера земля сотрясалась от залпов, в которые люди вложили всю ярость и усилия девятисот дней осады. Несколько часов залпы гремели от Финского залива до Ладожского озера и смели укрепления осаждавших.

И можно встать во весь рост на переднем крае исстрадавшейся земли. Рядом нет больше смерти.

Это Устьево, спутник и сверстник Ленинграда. В январский день предпоследнего года войны, когда вдруг установилась долгожданная, но в свои первые часы непривычная и неожиданная тишина, устьевцы выходят на край своего фронтового города-спутника.

Впереди снег и пустота. Совсем близко противотанковый ров, последний, к которому не подошли машины врага.

Здесь не осталось деревьев. Когда придет весна, зацветут только акации да где-нибудь у разбитого дома обессилевшая от холодов, давно не ухоженная яблоня, одинокая северная вишня, куст боярышника и еще где-нибудь полузаглохшая сирень. А летом не полетит над пустыми улицами пушок, сорванный ветром с цветущих лип, нет, нет, не полетит. Искалечены, сломаны, спилены все липы.

Слева железнодорожная станция. Теперь это остов вокзала, рухнувший виадук, глыбы бетона, которые висят на стальных прутьях, рельсы под ледяным пластом.

Позади старый, весь разбитый завод, в стенах цехов широкие пробоины с густой копотью по краям, обнажившийся, осыпавшийся кирпич, столетние железные двери, сорванные с петель, закрученная, как веревка, обгоревшая арматура.

Позади — то, что, по расчету ушедшего врага, должно подняться к жизни лишь через четверть века.

К тому дню, когда замкнулось кольцо блокады, в этом городе жило тридцать тысяч человек. Сейчас нет и тысячи.

И вот последние жители Устьева, не вывезенные отсюда, не павшие под снарядами, не погибшие от голода, выходят из своих домов в первый спокойный день. Из домов? Домов нет. Это времянки — лачуги, землянки, — такие же, как у солдат. В них люди отдыхали, возвращаясь с работы, в них умирали, в них и родилось несколько устьевцев, слабеньких блокадных детей, услышавших одновременно и материнский голос, и разрыв снаряда, но выживших.

Четыре поколения жителей разрушенного города стоят в этот первый спокойный день у городской черты на месте, которое порою обстреливали и тяжелые немецкие пулеметы.

Четыре поколения устьевцев, различимые в этой тысяче людей, собрались здесь в первый тихий день.

Сталевар, который десятки лет вот там, в разбитом мартеновском цехе, каждый день поднимал руку — сигнал выливать сталь, — ему семьдесят.

Он уже и тогда был не молод, когда в первый раз остановился мартеновский цех, когда отсюда устьевцы уходили защищать Петроград.

Рядом с ним его ровесник — седой человек с мягкими чертами лица. Их здесь двое семидесятилетних.

Мастеру из второго механического (также разбитого) под пятьдесят. Он-то уходил и в восемнадцатом, и в девятнадцатом биться за Петроград. А когда осенью сорок первого года немцы прорвались к Устьеву, ему партийный комитет поручил собрать по гудку тревоги тех, кто возьмет оружие в руки.

В третьем поколении люди, которым меньше тридцати, — одни женщины. Да и во втором поколении они в большинстве.

Вот стоят обнявшись мать и дочь, обе в поношенных ватниках — второе и третье поколения устьевцев. На этом месте четверть века тому назад мать провожала любимого парня, ушедшего с отрядом устьевцев на защиту Петрограда. И в последнюю минуту она при других неловко протянула ему маленькую-маленькую фотографию, и они не решились даже поцеловаться на прощание. И как она жалела об этом, когда из-под Ямбурга пришла скорбная весть. И ничего не знает об этом взрослая дочь, трогательно похожая на нее.

Четвертое поколение — дети, у которых сейчас нет ни яслей, ни детского сада. Все это разрушено вместе с домами, стадионом, столетними и новыми цехами.

Перед заводом на постаменте из старых броневых плит бронзовый устьевец смотрит в ту сторону, куда ушел рабочий батальон. Это память о тех, кто погиб в гражданскую войну, память об отцах.

«…Впереди завод, который называется Устьевским. Он еще работает. Это непостижимо. Но разумеется, скоро он перестанет работать навсегда».

Строки из записной книжки офицера гитлеровской армии, убитого под Ленинградом весною 1942 года.

Примелькавшееся имя (Иоганн Мюллер), потертые мысли. Он не понимал, человек с обыкновенным немецким именем, против кого послали воевать армию, в которой он служил.

Неукротим дух устьевцев. Нет, не через четверть века, а скоро, скоро оживет город, выжженная земля, завод. Годами копилась его сила, творила она чудеса, но люди считали, что это не чудеса, а только их родное дело, без которого они не дети своего времени.

Прямые преемники тех, кто начинал великое дело, стоят здесь в первые тихие часы после девятисот дней осады, идут в рядах рабочего устьевского батальона. Они и поднимут рухнувший завод, которому два века, отстоят и оживят город-спутник, город-сверстник Ленинграда.

Для того чтобы понять, как копилась и росла эта сила, перешедшая к преемникам прежних устьевцев, мы отодвигаемся назад, к тем дням, когда она стала не потаенной и не скованной, а свободной, — на тридцать лет назад, к памятному семнадцатому году, к старому Устьеву, тогда еще не к городу-спутнику, а к деревянному поселку при старом Устьевском заводе.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Столетний колокол

Сто лет держали этот пост. Ставили сюда крепких, рослых, мордастых людей. Чисто выбритые, с пышными нафабренными усами, позвякивая медалями на груди, они тучнели от безделья. Работы им было на две минуты в день — по минуте утром и вечером. Да еще зимой в обильные снегопады они помогали сторожам расчищать дорожку к парадному подъезду. В остальное время они лениво сплетничали о поселке, о заводе (знали все) да посматривали по сторонам.

Минут за пять до начала работы трое мордастых прекращали неторопливый разговор. Один становился под часами, другой — поодаль, третий медленно поднимался на вышку. Второй, и самый важный, самый крупный, который зовется махальным, — так его и в штатной росписи обозначали, — начинал маршировать по площадке возле узорчатых чугунных ворот. Он ходил, как на параде, тяжелым гвардейским шагом, подобрав трясущийся живот.

Пройдет десять шагов вперед, повернет, бросит быстрый взгляд на циферблат часов. Нет, не время. Еще десять шагов, еще поворот. И когда стрелка подходила к своей черте, махальный останавливался и высоко взмахивал рукой. Мордач на вышке раскачивал колокол, и плыл над сонными улицами медленный, унылый, почти церковный звон, знакомый поселку уже сто лет.

На все это дело хватило бы одного подростка. Но от подростка какая торжественность! А трое мордачей были видны издали. Этой ежедневной церемонии у ворот, сигнальному звону, придавали особое значение.

Генералы — начальники казенного завода — не любили гудка. В гудке слышна смутная тревога: сегодня это сигнал к работе, завтра — к забастовке. Завоет гудок, и выбежит за ворота тысяча-другая мастеровых, все десять тысяч выбегут, и полезут на бочку ораторы, и взовьется красный флаг над толпой.

Нет уж, пусть на других заводах гудок, а на Устьевском — ровный, глубокий звон колокола — утром и вечером, в мирное время и в годы войны.

Напротив завода собор. В заутреню заводская вышка и колокольня перекликаются. И потому генерал-начальник приказал отлить на заводском колоколе славянской вязью: «В поте лица твоего будешь добывать хлеб твой».

Нет, с колоколом спокойней. Махальному за то и деньги платят, чтобы люди поучались, глядя на него: смекай, мол, человечек, какой легкий хлеб выпадает на старости, если не станешь дурить смолоду, не требовать от бога и царя невозможного.

Да и не только в старости можно добиться благополучия, а раньше. Никанорову и сорока нет, а вот поставили в махальные. Пришел он с японской войны, года два походил каталем в старой мартеновской, а потом и в махальные вышел и через год был старшим махальным. Роста саженного, всегда свежевыбрит, георгиевская медаль за подвиг под Ляояном.

Никаноров выстаивает у чугунных ворот завода восьмой год. Работы мало, а уважения от мастеровых еще меньше. Когда толпа растекается по мастерским, приходится слышать обидные слова. В лицо называют «статуем», «вставной душой» и даже «сморгонской гвардией» (всем известно, что под Сморгонью в особой школе обучали потешных медведей). Ну что ж… Пусть называют — служба у Никанорова верная, и старость его ждет спокойная.

С ночи повис туман. К утру он так сгустился, что закрыл весь поселок. Поселок лежит в котловине. Когда поезд приближается со стороны Москвы, пассажиру кажется, что вагоны катятся все вниз, вниз и вниз. Едва видны стали длинная улица перед воротами и полукруглый канал за нею, обрубки черных свай над льдом, а дальше — снежная пелена без конца, непроглядная в густом тумане.

Улицы пусты, пуст и завод. Кто же придет сегодня на звон колокола? Уже с полмесяца стоят все цехи. Но в свой час Никаноров был уже на своем месте, у вышки. Поднялся он до света. Постучали кнутовищем в темное окно его дома. Мужик из ближней деревни привел на базар корову и нетеля. Резали здесь же, в сарае Никанорова. За постой два рубля, за корову два рубля, за нетеля рубль. К Никанорову отходят рога, копыта, требуха. Еще три рубля.

Три года назад Никаноров собирался поставить свой мясной ларек на базаре, но грянула война — пришлось держаться за свое место. Махальный, как и весь завод, на броне, а это стоит дорого — жизни.

И стал Никаноров исподволь заниматься мясным промыслом, да так, чтобы без постороннего глаза. Мясо намного подорожало («Докупу нет нам до него, грабители!» — кричали на рынке жены мастеровых), деньги в поселке пропали еще до забастовки. Даже с таким простым делом, как убой коровы, стало беспокойно.

Пришел Никаноров на свой пост хмурый. Он молча поздоровался, пошагал по площадке, ежась от сырости, затем сказал:

— Зря, зря все это, Егорыч, ни к чему.

— Что зря?

— Говорит мне вчера Реполов…

Второй мордач взглянул с уважением на махального. Реполов — помощник начальника завода, генерал.

— Говорит он мне вчера… «Хоть завод и закрыт, а ты должен быть в полном порядке, и чтобы ратный крест и кокарда, и чтоб звон такой же был, как раньше, и махай так же». И даже за грудь меня взял, чтоб грознее было. Зачем звон?

— Да нам-то что!

— Стоим, как долдоны! Я знаю, зачем звон. Думает Реполов так — раз не придут, два не придут, а после за ум возьмутся.

— А что ж… Не все же им проедаться.

— И так проелись, а звоном не поправишь. Коли в войну завод бросили, значит, звоном назад не пригонишь. Жди, Егорыч, вот этого.

И Никаноров ткнул наотмашь кулаком вниз, будто валил нетеля.

— Это ты к чему? — Второй махальный не понял, о чем говорит Никаноров, но почувствовал в его словах острую тревогу и потому оробел.

— А все к тому, Егорыч, — ничего не захотел добавить Никаноров.

Но никак не отделаться от тяжелых раздумий, и мысленно он обратился к помощнику начальника завода: «Эх, Реполов, ваше превосходительство, ты бы с ними посмелей, а меня чего за грудки хватать». Никогда прежде не позволил бы себе Никаноров так думать о своем начальнике.

Он поглядел на окна второго этажа. Там кабинет начальника завода. Оттуда видна площадка перед воротами. Раньше это заставляло Никанорова держаться картинно. Теперь все ему было безразлично. Пошатнулся Никаноров в феврале, потерял прежнюю твердость, потерял веру в устойчивость своей жизни. На дороге показались шинели морских офицеров. Завизжала и гулко хлопнула дверь на блоке в сером двухэтажном доме, где помещается офицерское собрание. Завод подчинен морскому министерству.

— А этим все ничто — завтракать идут, — неодобрительно сказал Никаноров. — Ох, дождутся они! И, видать, скоро.

— Да что ты все беду кличешь? — развел руками Егорыч. — Хоть крестись.

Никаноров медленно ответил:

— Без меня она идет. Нет, звоном их не пригонишь. Зря мы тут теперь. Если кто и захочет прийти, они не пустят. Свои посты держат. Вчера на всех углах стояли. Не пропускали, если кто на работу шел.

— А это верно. Двоим даже шею намяли.

— Вот видишь. Как война началась, всем сказали: носи ратный крест. Ты, мол, теперь не мастеровой, а солдат в мастерских. Вот и чувствуй. Годок-другой, верно, чувствовали, а теперь никакого к нему уважения. Нет, тут ратный крест не спасет. Тут другое нужно. Если их не укротить, так они такое покажут. В войну чтоб работу бросить!.. Нет, тут это самое нужно.

И Никаноров опять сжал кулак.

— Да вон побежал ихний дозорный, видишь?

Из-за угла показался очень молодой рабочий, почти подросток. С ним еще двое. Постояли, поглядели на ворота и ушли.

— Знаю их, из сборочной. Самая заводиловка там. И как открыто идут! Не боятся нас.

И Никаноров плюнул в сердцах; плюнул, но опасливо поглядел на окна кабинета начальника завода.

Трое парней зашли за угол в переулок: один в коротеньком пальто плотного грубого сукна, поношенном еще до того, как было оно куплено на барахолке, двое в ватных пиджаках.

— Никого, Волчок?

Черноглазый, черноволосый, худощавый Дима Савельев, которого прозвали Волчком за бойкость, ответил:

— Не торопись, Ленька. Постоим, посмотрим, постережем. Знаешь ведь, что делать надо.

Волчок говорит авторитетно, как старший.

— Ну и веселую работу нам дали, — думает вслух Ленька.

Через плечо у него на ремне гармонь.

— Не все тебе по плясам ходить.

— Да тут интересней, чем на плясах. Даже дух замирает, — замечает Пашка.

— Весело не весело, а надо, ребята, Бурова взяли, Дунина взяли, других взяли, теперь мы в голове.

— Ох, и важный ты стал, Волчок, боюсь рядом стоять, — улыбается Пашка, статный, румяный, голубоглазый паренек, первый танцор на весь посад.

Волчок, смеясь, кладет руки приятелям на плечи, но, увидев человека, который подходит к ним, становится вдруг серьезным.

— Здравствуй, Федор Терентьич.

Федор Терентьич Воробьев худощав, небольшого роста. Из-под барсучьего малахая глядят острые, зоркие глаза. Ему лет тридцать пять, но глубокие морщины на сухом лице, полуседые тонкие усы делают его старше. Вид у него всегда строг, и ребята перед ним робеют.

— Здорово, — отвечает он. — Проходили тут нынче?

— От Финляндских ворот троих прогнали, а у главных покуда никого не было, — ответил Димка.

Финляндскими неизвестно почему издавна называли вторые ворота, находившиеся в дальнем конце. Пройдут годы и годы, а название это так и останется, непонятное и привычное.

— А кто такие были?

— Не узнали. Чуть гармонь тронули — они, как зайцы…

Воробьев недовольно посмотрел на парней.

— Опять гармонью озоруете?

— С ней смешнее.

— Тут не смех! — Вспыхивают острые глаза. — Не чертова свадьба, а дело. Буров насчет гармони велел?

— Мы у него не спрашивали.

— Буров все скажет, что надо. Ну, прощайте.

— Ты куда, Федор Терентьевич?

— В город. К Бурову еду.

— К Бурову? — Волчок замер. — В тюрьму? На свиданье?

— Может, и не в тюрьму, а все одно, что к нему.

Это все, что он говорит им. И Волчок понимает, нет, скорее чувствует: большего ему еще и не дано знать.

— Ребята, — Воробьев неожиданно улыбается, — вы одно возьмите в толк: если вы так открыто ходите по улицам и гоните от завода всякую сволочь, а весь завод остановлен, — значит, бо-ольшие дела творятся. Ну, могли вы это себе представить месяц назад?

— Да мы, Федор Терентьич…

— Вижу — дошло до вас.

Они еще с минуту не расходятся — Воробьев немолодой человек, но совсем молодой член партии (умел Буров находить таких людей, которым можно доверить самое заветное), и три парня, еще месяц назад беззаботные, а теперь товарищи, пусть в чем-то и озорные, но верные, увлеченные тем, что им поручили, — люди двух поколений Устьева. И весь их дальнейший путь открывается им в эти дни. Вместе пойдут они путем, немыслимым для тех, у кого нет такой цели.

А пока у трех молодых парней одно лишь дело — никого не пропускать на завод, потому что тот, кто теперь займет свое рабочее место, — предатель, которому нет прощенья.

Воробьев уходит. Ребята ждут. Волчок вгляделся сквозь предутреннюю мглу, сквозь густо падающий снег и прошептал замирающим голосом:

— Идет! Монастырев идет!

— Опять он, сука!

Монастырев приближался нетвердыми шагами. Он и не заметил, как ребята обступили его, притиснули к забору. Волчок, бледнея, закричал:

— Куда собрался? Пьяная морда! Тебе мастера спирт дают, так ты в штрейхи пошел? Продаешь? Своих продаешь?

— Ребята, — тихо сказал Монастырев, пожилой человек с морщинистым лицом, — ум-моляю, не шуруй в моей душе. Она вся пропита, она у начальства в закладе лежит. Пусти!

Видать было, что и сейчас он нетрезв.

— Других с толку сбиваешь! Чтоб за тобой пошли! Нет! Иди назад! — кричал Волчок.

Но Монастырев наваливался на парней:

— Пусти! Раздайся!

Он пыхтел и рвался из кольца. Что-то сознательное показалось на его лице, не стыд, не раскаяние, а изумление: трое парней тут, на виду у всех не пропускают его на завод. И никого уже не боятся эти парни.

— Не хочешь добром? — Волчок вложил вдруг пальцы в рот и засвистел пронзительно.

Ленька тоже, забыв о запрете, сорвал с плеча гармонь и рванул мотив озорной песни «Куда тебя черти носили…».

Выбежали из соседних домов люди. Монастырев все еще пытался прорваться к воротам, но его смяли и увели.

— Плохо наше дело, Егорыч, — Никаноров прислушался к гармони, к свисту, к выкрикам. — Дозор штрейхов пугает, не пускает в ворота. Непрочное наше время.

— Может, проедятся, так все-таки сдадутся?

— Опять ты… Давно, говорю, проелись.

— А с чего живут?

— Да не беспокойся ты о них. Ни с чего не живут, а все-таки на работу не встанут. Кабы сотни две… нет, мало — сотни четыре казаков, да не нынешних, а с пятого года… — покрутив головой, сказал Никаноров.

— Четыре сотни! На один-то завод?

— А что думаешь! Где в пятый год сотни хватало, нынче полк посылай.

В кабинете над аркой, под которой Никаноров и Егорыч ведут неторопливый разговор, начинается день. В углу кабинета чернеет бронзовый бюст генерала Вильсона. Вильсон еще в крепостные времена полвека управлял заводом. Поставили эту бронзу в кабинет в назидание теперешним начальникам. Должны они помнить, что Вильсон не зря носил золотые погоны, что был он генералом-работягой. Людей Вильсон порол и, случалось, запарывал, но и к себе был строг: вставал на заре, обходил цех за цехом, обо всем узнавал вовремя и работал до ночи.

Пока падает медленный февральский снег, пока у ворот завода Никаноров поругивает теперешних начальников, начальник Устьевского завода генерал-лейтенант Сербиянинов разбирает почту.

Никогда еще между поселком и столицей не бывало столько секретной почты, как в феврале семнадцатого года. С каждым часом после того, как замерла работа, становилось тревожнее.

Генерал пишет в столицу очередное секретное донесение:

«15 февраля мастеровые вышли, но к работам не приступили. Утром около заводской часовни был устроен митинг (сборище), который был, по моему распоряжению, рассеян казаками».

На улице становится холодно. Егорыч хлопает себя рукавицами по бокам.

— Бурова Родиона-то все-таки забрали. И не его одного. Не так уж им сходит с рук.

— Это что, — презрительно отвечает Никаноров. — Налетели у часовни, взяли еще одного. А что толку! Помягчал нынче казак. Подъехали к часовне, а там толпа. Ну прямо как по-приятельски. Видел я своими глазами. Берут казаков за стремя. Сами казаки смеялись. В пятом годе за стремя не взяли бы. Не тот стал казак. Сотник забрал Бурова, а не казаки. Казака-то — за стремя! Можешь понять?

— А что тут такого?

— Эх ты… Ведь казаку-то какие земли давали! Только служи царю. А вот не сложит больше. И пехота не та. Что за пехота! Ничего солдатского в ней нет. Прости господи, бородачи с килами. Поскребыши. Расставили по углам в мастерских. Да разве такой может для порядка стоять? Скалят зубы, закуривают… «Земляк, откеда?» — со злостью передразнил Никаноров.

— Пехоту нынче на соленой рыбе держат, — хозяйственно заметил Егорыч. — На соленой рыбе солдата не выкормишь.

— Этих все одно что на треске, что на убоине держать. Мешки с песком.

Как томительно тянется для начальника завода утро! Сербиянинов встал задолго до света — все равно не спалось. Одолевали мысли, мучительные своей неопределенностью. Почему вдруг так позорно ослабела власть, которой он служил столько лет? Ответа ему не найти.

Кабинет у начальника завода в два света — видны заводские дворы, площадка перед аркой, извилистая улица. Везде пусто. Видел он из окна, как по этой дорожке две недели тому назад забастовщики вывели за ворота тех, кого он оставил в котельных. Он послал навстречу унтера с солдатами, а их в одну минуту оттерли к забору. Котлы остыли. Может быть, надо было стрелять? Нет, не помогло бы. Ничем он не в силах помочь. Хорошо, что он не приказал стрелять.

Сербиянинову кажется, что завод в осаде. И долго ли продлится это? Но надо что-то делать. Он садится к столу и пишет:

«…так как назначаемая из войсковых частей охрана ввиду ее малой надежности меняется почти каждые сутки и потому не сопровождается средствами продовольствия, прошу сделать распоряжение о спешном отпуске заводу для питания охраны следующих продуктов: муки ржаной… ядрицы… сахара… масла подсолнечного… мяса…»

Надо сделать запасы. Он перечел написанное и усмехнулся. Эти слова — «малая надежность охраны» — как-то непроизвольно возникли на бумаге.

А разве не правда? Какая же это охрана?

В мастерских солдаты, поставленные для охраны порядка, открыто говорили, что стрелять ни в устьевцев, ни в путиловцев, если их переведут туда, не станут.

Жандармский ротмистр Люринг доверительно сообщил ему об этом. Сербиянинов, который не поддерживал с ним никаких отношений, презрительно посмотрел на него.

— Мне известно больше, чем вам. Они говорят в мастерских, что поднимут на штыки того, кто отдаст приказ стрелять.

— Ну, это пустая угроза. До этого не дойдет, конечно.

— До чего же все-таки дойдет?

— Все это вызвано продовольственными затруднениями. В дальнейшем волна спадет.

Люринг был противен своей тупостью, самоуверенностью.

— Почему же спадет?

— Потому что, ваше превосходительство, нет такой политической силы, которая возглавит эти волнения, а без этой силы всякий бунт обречен. Могу вам доверительно сообщить, ваше превосходительство…

— Можете не сообщать.

Но Люринг, белесый, приглаженный, был так увлечен своими словами, что не слышал обидного замечания.

— Все действительно опасные деятели подполья либо в эмиграции, либо в тюрьме и в ссылке. В последнее время произведены большие изъятия…

— Извините, не могу больше уделить вам ни минуты.

Он не верил Люрингу, не верил тому, что снова установится покой, что забастовщики вернутся на работу. Где-нибудь в глухой провинции исправник пошлет в тюрьму приезжего из столицы, который, появившись там в последний день февраля, расскажет о волнениях в Петрограде, о том, что войска переходят на сторону восставших. Такой исправник не умнее Люринга. А здесь он, Сербиянинов, уже за месяц видел, что приближается неотвратимое, видел и не мог найти выхода. Оставалось только сидеть в служебном кабинете, рядом с бронзовым бюстом генерала Вильсона. Оставалось только писать секретные донесения в столицу. Вот очередное, такое же бесполезное, как и все предыдущие.

Сербиянинов сам и запечатывает конверт ввиду полной секретности донесения.

Стрелка приближается к своей минуте. Махальные подтягиваются. Никаноров снова досадливо сплевывает и начинает маршировать по площадке. Ходит он с преувеличенной важностью. Это издевка над собой, над пошатнувшейся жизнью.

— Теперь пора. Давай господи… хоть и поможет оно, как мертвому кадило.

Сказал и поморщился, страшно стало от своих же слов. Сказал и широко взмахнул рукой.

Мордач на вышке потянул за веревку. И столетний звон, медленный, негромкий, но слышный во всем поселке, поплыл над улицами.

Но пусто в эту минуту перед воротами казенного завода. Не бегут голосистые торговки, нет толпы ожидающих. Не становятся по местам мартенщики, не ползет, завиваясь, стружка шрапнельного стакана, не звякает медный номерок на табельной доске. Недвижны якорные цепи. Не тянут их в обе стороны, пробуя прочность, циклопические крюки. Чернеют в замерзших каналах завода недостроенные пароходы. На дворе стоят под медленным снегом пять «остинов» — броневых автомобилей, прозванных для пущей славы завода «русским танком». Серые, большие, неуклюжие, они словно нерешительно жмутся один к другому. Они не выйдут за ворота. Не побегут за ними с гиком до станции устьевские мальчишки. Не накроют машины истрепанным, потемневшим от дождей и от войны брезентом. Не разойдутся машины по военным дорогам — к Тарнополю, к Раве-Русской, к Черновцам, к Якобштадту, к Молодечно, ко всем рубежам, где, доверенные бездарным военачальникам, гибнут в чуждой для них войне солдаты русской армии.

Вокруг тишина пустоты и безлюдья. Только в дальней мастерской слышен редкий стук молотка. Над мелкой, никому не нужной поделкой копошится одинокий штрейх. Безмолвие пугает его.

«Штрейх» — этому слову не жить в словарях. Оно забудется. Но теперь глубокое презрение и ненависть вложили в него. Всеми отвержен штрейх. У него не может быть друзей, а бывают только собутыльники. Его не позовут на семейное торжество, на вечеринку. С ним не говорят, не играют в шашки. Даже те, кто на хорошем счету у начальства, сторонятся его.

И штрейх это знает.

Он с вечера пробрался сюда и заранее приметил огромный ларь. Он юркнет туда, если заслышит топот ног и голоса. Но не слышно ни шагов, ни разговора. Только звон гулко разносится под крышей в пустых корпусах. И чуть слышно гудят неподвижные станки и железные переплеты. И это также пугает штрейха.

Он вздрогнул всем телом, когда подошедший сзади указатель[1], рыжий дородный человек, хлопнул его по плечу. Указатель говорит ему с досадой:

— Морока мне с тобой. Один на весь завод. Вчера хоть десятка полтора было. Не подпишу табель, — почем я знаю, где тут твое, где чужое. Ну зачем пришел ты один?

— Да я думал, и другие будут.

— Другие… как же!

— Если бы знал, что один, то… Теперь, наверное, и не выйти с завода.

— Да уж, посидишь до вечера, герой.

Указатель медленно закуривает. Ему скучно говорить со штрейхом, но молчать еще скучнее.

— Ты что спасаешь? — издевается указатель. — Пузо или шкуру?

— Семейство спасаю, господин Блинов, — робко отвечает штрейх.

— В каких смыслах семейство? — не унимается Блинов. — Чтоб в базаре что купить было или чтоб самому в солдаты не идти? Ну, стучи, стучи, герой.

Он уходит. Штрейх невольно прекращает работу и садится на ларь, один во всем цехе.

Если бы он мог додумать до конца, то понял бы, что предателем стал не в эти дни, а год тому назад, когда попал на фронт. То, что он испытал там, переполнило его ужасом. Потом отозвали на завод, и на все, на все готов он, лишь бы снова не попасть в солдаты.

Но когда он один в большом цехе, становится не менее страшно, чем на фронте. Почему же у других нет этого страха? Он не может себе ответить на свой вопрос и нехотя принимается за работу.

На улице, перед воротами, Никаноров задирает голову.

— Бахай, бахай минуты три еще! Чтоб по форме, хоть и зря это.

Он продолжает печатать шаг.

2. В поселке на заре

Звон плывет над полутемными улицами поселка, над тряскими черными мостками. На базарной площади понуро стоят малорослые северные лошаденки, от которых валит пар. Закрыты возы. Не для кого сдернуть ряднину. Давно вышли деньги в поселке. Разрублены на куски корова и нетель, зарезанные ночью в сарае Никанорова. И куски не проданы. Поселок голодает.

Звон проходит в осевшие окна бараков. За окнами по десятку коек в ряд, высокие нары. Домов в войну не прибавилось, а людей в поселке стало вдвое больше. Разные люди спят на койках. Крестьянские парни, безусые, неокрепшие. Через год, а то раньше, заберут их в солдаты. Прослышали они о том, что с этого завода не берут на войну. Но оказалось, что для чернорабочих этой льготы нет. Вот и ждут своей очереди. Надо хотя бы заработать что-нибудь в последнюю зиму да послать в деревню. Сам-то, может статься, и не вернешься домой.

Рядом с парнями поместились люди из столицы, из пригородов. Кто они — поймешь вечером под воскресенье. Тогда они снимают брезентовую куртку, рваные штаны, стоптанные сапоги, достают из сундучка триковую пару, сапоги бутылками, свежую рубаху, а то и воротничок. Мелкие купцы, извозчики, трактирщики, маклаки, подгородные домовладельцы — они исправно носят кокарду, ратный крест, козыряют по уставу. В мастерских они давно разгаданы, доходило и до потасовок. Раз в неделю им удается переспать дома на кровати с никелированными шарами, а то все на грязной койке, — зато прочно укрылись они от войны, попав на особый учет. Утром в воскресенье надевают хорьковую шубу, расшитые чесанки и идут на базар искать дешевого товара, голосить, надувать. Кто с мастером на короткой ноге, тот в неделю и два таких дня имеет. Они благодарят за это мастеров аптечным спиртом, политурой — столярным лаком, от которого хотя и пьянеют, но теряют зубы.

Но теперь, когда завод стоит, учетники отсиживаются в городе. Они оставили в поселке своего дежурного, чтобы дать знать в случае чего, и подались домой.

В то время Буров еще не был арестован. Он предупреждал, что учетники и огородники будут срывать забастовку. Огородниками прозвал тех, у кого были свои дома с землей. Он оказался прав. В первые дни забастовки учетники еще выходили на звон.

Рыжий Блинов клялся начальству, что его-то мастерская будет работать и что на учетников можно опереться. Перед стачкой он стал тянуть к себе учетников со всех цехов. Работы они не знали. В другое время Блинов излаял бы таких работников, ткнул бы им в зубы, а этих учил терпеливо, без худого слова. Раньше говорили, что до станка лет десять потопать надо, а теперь он ставил новичков к станку хоть на другой же день. Брака он не считал и не ругался, что его много. Указатель неторопливо ходил по пролетам, глядел, с трудом сдерживая себя. Ну и работнички! Сопят над станками. Вот ремень перекривило, сейчас сойдет со шкива. Трансмиссию остановить придется. Такой не полезет на ходу поправлять. Бережет свою руку. Этой самой рукой ведь клячу за рысака сбыть может.

Блинов все это видел, терпел. Он даже ободрял своих людей, Он рассказывал им про Путилова — не про того, который основал завод, а про его однофамильца. Однофамилец этот расширил завод, да и как расширил! Сколько пристроил. Новым тогда стал Путиловский.

Блинов заходил в барак, где жили учетники, и начинал свой рассказ. Его слушали почтительно, но без особого интереса. С понедельника до субботы томились учетники.

А Блинов поучал:

— Про Путилова пели: «За границу поехал он смело и оттуда привез чертежи». А между прочим, он не только за границу ездил. Завод расширяет, а людей нет. Он целые деревни привозил в Питер. Целую деревню за три, за четыре месяца обучали токарному делу, слесарному. Коли желаете знать, так мой батька вот так и попал в Питер. Была, значит, у людей смекалка. Вот и вы смекайте. Всегда покажу что надо, только спроси.

Блинов понимал, что к делу привыкнут скорее те парни из деревни, которые ходят в чернорабочих. Но от деревенских парней не жди подарков. Да и положиться на них нельзя будет в случае чего. Потому-то Блинов и предпочитал учетников, хотя в душе и презирал их, знал, что настоящего токаря из маклака не сделать.

Когда повалил народ из всех цехов к часовне на митинг, Блинов, не торопясь, как бы без дела, пошел к начальнику цеха прапорщику Сигову. Сигов, метавшийся по своему тесному кабинету и не решавшийся выйти наружу, кинулся к Блинову.

— У нас бросили? Все бросили?

— Не бросили. — Блинов насмешливо смотрел на прапорщика.

Он знал, что начальник цеха трусоват.

— Что-о? Не может быть!

— Не бросили, говорю. Зачем бросать? Стоят у станков. Как полагается.

— Как же… ты этого добился? Молодец!

Блинов только усмехнулся. Но ответить не успел. Послышался шум. Оба побледнели. Забастовщики ворвались в кабинет.

— Закрывайте цех! Снимаем с работы, всех снимаем.

— Кто? Кто вы?

Сигов пробежал в угол и сделал то, чего никто от него не ожидал: выхватил шашку. Шашку тотчас отняли. Потом он и Блинов, слегка помятые, сидели на диване. Блинов ругался. Все это случилось так быстро, что ни он, ни Сигов не разглядели лиц.

— Должно быть, из других они цехов. — Сигов тупо смотрит на пустые ножны, шашку унесли.

— В бога… в душу… говорю вам, ваше благородие, завтра все на местах будут. Насчет других не скажу, а у нас будут. Обещаю.

И на другой же день свои люди пришли к станкам. А к полудню их опять выгнали. Но рыжий Блинов еще не сдавался. Он ходил по баракам и говорил:

— Чего ушли? Завтра чтоб быть на месте.

Но у лавочников с Лиговки, ларечников с Клинского, маклаков с Александровского рынка, у трактирщиков и извозчиков с Предтеченской, у фуражников со Старо-Невского была своя голова на плечах. И голова эта была поумнее, чем у Блинова: указатель ведь не выезжал из поселка, а они толкались по столице и многое видели, многое слышали.

— Да вот, говорят, на Трубочном, на Путиловском, на Обуховском — везде вразрез пошли.

— «На Трубочном, на Путиловском!» — злобно передразнивал Блинов. — Казаков идет несчетно!

— Так ведь на всех не хватит. Казаки для войны нужны. Столько с войны не снимешь, чтоб на всех.

— Говорю вам, хватит. Всем быть на работе.

— Мы бы рады, да…

— Не бойся, не тронут.

Но учетники сбежали в город отсиживаться. Чего только не натерпелись они на станции, пока ждали поезда! Узнали их. Мальчишки и те задирают.

— Учетнички, угоднички. Завтра гнать будем.

— Не тронь, пожалей. У них дрыжики и от нас и от начальства. Всего боятся.

С того дня и в бараках стало пусто.

Плывет утренний звон. Бьется он о ставни домов, тянется вдоль толпы озябших женщин возле запертой хлебной лавки. У каждой женщины в руках тоненькая книжка. Где она только не лежала, эта книжка, — за подкладкой картуза, в голенище, за божницей, в комоде. Она засалилась, потрепалась. На ней двуглавый орел, штамп Устьевского завода и десятка два неукоснительных правил. Три года подряд на эту книжку из каждой получки записывали в пай рубли. Хорошо бы получить старые рубли назад, хотя они и подешевели за годы войны. Но назад получают только по двугривенному в день.

Хлеба ждут с ночи. За час до звона подвозят его на санях, покрытых мокрой рогожей. Тяжел и черен февральский хлеб, последний хлеб царских годов. Нож в нем вязнет, как в глине. И не могут поверить женщины, что кусок, величиной в пачку махорки, тянет полфунта.

3. Неприметный дом

Два века тому назад в петровские времена по Московскому тракту, через Новгород и Валдай, сюда гнали работных людей. Были среди них весьегонские плотники, владимирские пильщики. Объявлено им было, что идут они на одно лето. Обещали им всякие льготы, но вели под конвоем преображенцев. Сзади тянулись телеги с харчами.

С Московского тракта свернули тропою к Неве. Возы пробраться туда не смогли. Поселка еще не было в том месте, куда определили работных людей. По берегам реки, впадавшей в Неву, стоял топкий малорослый лес. Караул преображенцев жил в землянке, работные люди — у костров. Позже пригнали клейменных по булавинскому бунту, затем переселили сюда бобыльские дворы с земель Меншикова. Сначала на бобылей действовали уговором, а когда не помогло это, то начали силой сселять их дворы. По сей день в заводском архиве лежит донесение об этом. Написано оно в первые годы Петербурга и еще отдает языком семнадцатого века.

«…А посланный государев комиссар увещевал бобылей с великим терпением к ним. Одни, мол, вы, без бабы, без детей, не сеете, не жнете. А идите вы послужить государю на другие земли. А бобыли ховались в ямах да в оврагах, иные в лесах. И было тут великое стенание да поносные слова противу государя. А за поносные слова, равно как и за то, что два бобыля пожгли свои дворы, они были повешены. По умиротворению же, все другие бобыли были пригнаны в указанное им место, где их погодя и оженили».

От бобыльих дворов и пошел поселок Устьево. В первые два года поднимали плотину, пилили лес и корчевали пни без конца. Булавинцы бежали. Немногим из них удалось пробраться через Ладогу, через пущи в архангельские раскольничьи скиты. Другие пошли напролом через леса к Москве, чтобы снова податься на Дон. Пробирались они глухими тропами, и пробрались немногие. Остальных преображенцы утопили в болотах да потравили собаки.

Еще долго в Устьеве пилили лес. Лет через десять вытянули первую проволоку, выковали первую медь. Весной, после зимы, обильной снегом, не в пример другим зимам, когда на Московском тракте увязали даже фельдъегерские тройки, плотину прорвало. Вода снесла бараки, бобыльи дворы, затопила, подмыла стены якорного, медного амбара, закрутила в зажорах трупы работных людей. Такого года не запомнили. Уцелевшие были взяты в столицу. Долго после этого пустовало Устьево. Потом пригнали бунтовавший люд аракчеевских поселений. На работу ходили в мундирах под барабан. В четыре утра поселенцев запирали в заводе, в шесть вечера — в казармах. В середине века тысяча людей впервые подписала претензию. И претензия эта хранится в заводском архиве — большой пожелтевший лист. На вид он и жалок и трогателен, но тот, кто мысленно проследит за тем, что совершилось потом в этом самом поселке, пошедшем от переселенных бобыльих дворов, тот увидит на листе-претензии и другое напоминание о справедливости, след растущего сознания устьевца. В былые времена такие письменные претензии звали тарелками. Горчайший опыт подсказал людям наивный прием. Подписи идут не в ряд, не одна под другой, а по кругу, чтобы не открыть было зачинщика. Артелью жалуются, артелью и отвечают. А подписей было мало (грамоты почти не знали), все больше косо поставленные кресты шли по кругу.

К этому времени поселок разросся. Завод стоял на каналах. Один, широкий, как озеро, выходил наружу за ажурные решетки и терялся вдали. Мимо завода вели железную дорогу на Москву. Итальянский зодчий построил красивый собор на площади. Возле собора и прогнали сквозь строй две сотни человек — по одному из пяти. Это было наказание за претензию.

Лет через двадцать после первой претензии, поданной начальству от тысячи людей, прочли в поселке первую запрещенную книжку «Хитрая механика. Правдивый рассказ, откуда и куда идут мужицкие денежки». Читали ее, отправлялись тайком в пустоши на другой стороне широкого, как озеро, канала. И как читали! Бывало, вскочит кто-нибудь, да и поднимает руки к небу: «Ребята, да это ж, да это ж…» И слов не хватает у него, чтобы передать волнение, которое разбудила в его душе нехитрая правда тоненькой книжечки.

К концу века в этом доме на отлете, что стоит на проселке, ведущем к Московскому тракту, там, куда два века тому назад привели работных людей, незаметно поселился приезжий из столицы. Звали его Евгений Петров. Он поступил в завод на работу. Тогда и появился в поселке первый кружок социал-демократов. О том, что работает такой кружок, завод известила первая прокламация, наклеенная на заборе. По одному подбирал людей руководитель кружка. Приходилось бороться за кружок и не с одной полицией, это было сравнительно просто, — но и с теми, кто превосходил Евгения Петрова начитанностью, умением излагать свои мысли. И последнее было очень трудно Евгению Петрову.

Сюда приходил для споров учитель начальной школы, болезненный, нервный человек, желавший кружку добра, но желавший по-своему.

— Куда вы их ведете? — горячился учитель. — Подумайте об этом.

— На широкую дорогу. К политической борьбе.

— Красивое слово.

— Нет, не слово. Это сущность движения.

— Ни движения, ни борьбы еще нет. Есть только, вернее, был ваш союз борьбы… как?

— Да вы же отлично знаете. Зачем так говорите? Да, «Союз борьбы за освобождение рабочего класса»! — Петров начинал терять терпение.

Учитель брал Петрова за отворот пиджака и начинал говорить примирительно:

— Послушайте, мне ли не знать устьевцев. Они не хуже и не лучше, чем на Обуховском, на Путиловском. В Обухове мой отец учительствовал, а я здесь. Мы же коренные учителя при таких поселках.

— И попы бывают коренные. Ну, так что ж? — В спор вмешивался молодой развеселый парень — подручный из механической, Дунин. Учитель только косился на него. Ах, эта молодость! Она была просто оскорбительна для человека, много читавшего, много думавшего и даже побывавшего на накопленные годами деньги в Германии. Дунин вынимал из кармана газету «Рабочая мысль».

— Это не «Рабочая мысль». Это тощая мысль.

— Но что же вы им можете предложить на завтра? — раздражался учитель.

— Только на завтра? Нет, на долгие-долгие годы.

— Любопытно. Они чуть ли не в рубище. На вас пиджак, но это только потому, что вы холосты. Они называют это, кстати, спиджаком. А вы — на долгие-долгие годы.

— По-вашему, для них копейка на рубль дороже, чем политическая борьба.

— Да, именно так, только так.

— Плохо вы о них думаете.

— Слушайте, я был в Германии, правда, недолго — всего две недели. Я по гривеннику откладывал, чтобы съездить. Ну, и двух недель было достаточно для того, чтобы понять главное. Да мы на целый век позади. Вот тут есть доктор Сухин, тоже потомственный заводской врач.

— Ну, знаю.

— Послушайте, что он говорит. Половина детей умирает, половина рахитики.

— Это мы и без доктора видим, — голос опять подает Дунин.

— Неужели знаете, что это за слово такое «рахит»? — Учитель желчно смотрит на неприятного ему парня.

— Ну, ноги колесом.

— То-то колесом. Да у них капли молока нет, хлеба насущного нет. А вы тут — долгие-долгие годы.

— Да, годы борьбы, — Петров бледнеет, но говорит твердо.

— За что бороться-то? Вот был у вас союз борьбы. Где он? Почему его не стало? А? Потому что это эфемерная организация.

Этого слова не знают ни Петров, ни Дунин. Оба смущены, а учитель продолжает горячо, убежденно, и виден блеск в его усталых болезненных глазах.

— Есть такое крошечное насекомое — эфемерида. Живет от зари до зари. Вот так и ваш союз. Исчез и никаких следов не оставил.

Но этого Петров уже не мог стерпеть.

— Будет другое у нас! Будет! У нас, а не у вас.

Учитель невесело рассмеялся.

— Э, да это ж почти «верую», молитва!

— Не верую, а верю.

— Слов нет, вы честные люди. Читал я вашу «Искру». Несбыточно, дорогие вы мои. Копейки нужны, кровные копейки, а не…

— Что «не»? — перебил Дунин. — Тут речь не о копейке. Надо дальше глядеть. Скучно жить копейки ради!

Через три года кружок разгромили. Перед тем как Евгения Петрова отправили под конвоем в столицу, учителю удалось увидеться с ним. Он передал ему немного денег и укоризненно сказал:

— Не так, совсем не так надо было жить. Я же предупреждал. Почему вы мне не верили?

— Ну, все проверится — так или не так, — спокойно и уверенно отвечал арестованный.

— Когда же проверится?

— Не завтра.

— Опять на долгие годы полагаетесь?

— Не такие уж теперь долгие.

— Почему? — В словах Петрова была такая уверенность, которая заставила учителя насторожиться. — Что вы имеете в виду?

— Есть признаки.

— Не вижу.

— А мы видим.

В тот же год впервые забастовал Устьевский завод.

А в пятом году, когда бушевала революция, Дунин, встретив учителя, напомнил ему едкими стихами:

Жаждет копейки наш серый рабочий.

Нам ли к свободе его призывать?

Учитель смотрел на него то ли сожалеюще, то ли уныло.

А Дунин продолжал:

— Так, что ли? Где же ваша «Рабочая мысль»? Забыта убогонькая. Нету! А у нас много есть. Рабочий-то совсем не серый. Он и железные дороги может остановить и все заводы и на баррикады выйти. Серому это не по уму. А вы все копейки ради. Это же все равно, что вести борьбу Христа ради.

Дунин все такой же веселый, остроумный, но уже повзрослевший человек, — он и в ссылке побывал, и жандармами был избит, и с образованными людьми общался, и многое передумал.

— А вы как теперь? С кем же?

То, что ответил учитель, изумило Дунина.

— Я теперь только недовольный, никто я, — сказал учитель.

— Но как же… надо же все-таки…

— Определиться, что ли?

— Ну да. Время-то какое.

— Нет уж, укатали сивку крутые горки… истории.

— Ну, так не годится, — Дунин с трудом подыскивал слова. — Что же выходит? Вы и читали куда больше нашего, и видели больше, а звали к копейке?..

Жаль ему было этого человека, который, видимо, потерял всякий интерес к жизни.

4. Явка

Этот дом цел и теперь…

Утренний звон, растекаясь по улицам поселка, выходит в зимнее поле. Здесь начинается дорога к западу. Пройти всего лишь двенадцать верст по ней — и начнутся выхоленные улицы, прибранные на углах сугробы, ажурные решетки Царского Села. И трудно поверить, что рядом с ним продымленное полунищее Устьево.

По этой дороге в версте от поселка стоит одинокий дом с трубой, ушедшей вниз, едва видной под крышей, с покривившимися рамами, в которых вот-вот лопнут стекла от перекоса. Но они не лопаются — странное дело. Вокруг дома редкие, хилые деревья, занесенные до половины снегом.

Над дверью, обитой черной клеенкой, из-под которой выбивается войлок, висит колокольчик, звон давно потерян. Колокольчик тускло звякает, когда открывают дверь. В доме две комнаты. В первой — огромная закопченная русская печь. Здесь и живет нынешний хозяин дома сталевар Чебаков.

Про таких людей говорят, что на них положено две жизни. Чебакова помнят в поселке с прошлого века — и помнят все таким же — коренастым, сильным, балагуром. Старость мало его изменила. В этой комнате с печью всегда было полно детей. Старшие уходили из дому, младшие еще ползали по полу. Каждый год Чебаков нес домой доски и в глубоком молчании не вполне умело сколачивал маленький гроб. Сколько было у него детей — Чебаков не помнит. Выжили только двое, но и тех нет теперь в поселке. Сын на войне, незамужняя дочка в Петрограде. В кривом доме остались одни старики. В соседней комнате, попросторней, жил столяр. Но уже с год, как его взяли на войну. До сих пор в этой комнате лежат рубанки и пилы, недоструганные куски дерева и все еще пахнет клеем.

Лет пять назад однажды летом в воскресенье к крыльцу чебаковского дома подошел высокий, широкоплечий, немного грузный человек в очках. Чебаков, знавший весь поселок, впервые увидел этого человека.

Разговор происходил под низенькой березкой, которая бросала жидкую тень. Из поселка тянуло влажной духотой. За кривым домом лежало сорное поле. Чебаков устроился под деревом чинить старый сапог. Он всегда занимался этим в свободное время. Опорков у него был целый ларь. Подбирал он их где только мог, носил неделю-две, пока не расползались. Новые сапоги он надевал по большим праздникам, и одна пара служила лет десять, Прежде, когда Чебаков верил в бога, он в опорках доходил до церкви, возле нее надевал сапоги, висевшие через плечо. А опорки оставлял снаружи. Если их крали, он не сердился.

Незнакомый человек неторопливо поздоровался.

— Спросить мне вас надо про одного человека…

— А сами вы откуда? — поинтересовался Чебаков.

Пришедшему не хотелось отвечать сразу, пусть хозяин дома сначала побольше расскажет о себе. Куда торопиться?

— Я у вас здесь новый.

— Да я еще на улице это приметил. По очкам. Наш брат редко в очках ходит. Где прежде были?

— На Обуховском.

— Близко, значит, от нас. Знаю это место. Бывал. Тоже казенное местечко. Только здесь народ попьяней.

— Считал, что ли, пьяных? — усмехнулся собеседник.

— За мои годы, милый человек, не то еще сосчитаешь. На каждый мой палец я, брат, сотню здешних пьяниц кладу.

— Не много ли?

— Вот поживешь… Тут и не город, и не деревня, не уезд, а посад. На Обуховском как нынче живут?

— Одинаково.

— Это верно. Всюду одинаково. Одно мошенство жизни.

— А ты что, правду ищешь? — Новый человек испытующе глядел на него.

— Где уж нам… На мой век неправды хватит. На Обуховском-то долго работал?

— Нет, не пришлось долго.

— Чего так? Или держать не хотели?

Незнакомец помолчал.

— Спрашивать ты умеешь.

— Я и без этого вижу.

— Ну-ну, не ошибись только.

— Зовут-то как? — Чебаков будто и не слышал этих слов.

— Буров, Родион Степаныч.

— А меня зовут Алексей Павлыч. Так про кого ты узнать хотел?

— Говорили мне, что в этом доме жил раньше такой… Евгений Петров.

Старик потер лоб и назидательно поднял палец:

— Вот по-моему и выходит. Чую, кто ты есть такой. И одет ты почище наших, и говоришь с разбором. По виду — мастер. А мастера́ Евгения Петрова не спрашивали. Нету Евгения Петрова. Нет его теперь. И где искать — не скажу.

— Не, знаю, как ты понимаешь, Алексей Павлыч, а Петрова мне так, между прочим, повидать надо было.

— Или сродственник ему?

— Жене его родня дальняя, — отвечал Буров. — Куда же он делся?

— Я тебе вот что скажу, — Чебаков отложил опорок в сторону. — Жил здесь Евгений Петров до пятого году…

Теперь Буров внимательно поглядел на старика: «До пятого году…»

Эти слова были особым признаком, как бы сигналом для посвященных. Перед ним сидел бесхитростный, кажется, темный человек. Но так сказать мог только тот, кто запомнил это время и уж никогда не забудет его. Одним этим словом он как бы делит свою жизнь на две неравные части. Если бы сказал просто: «Лет семь, восемь тому назад», Буров и не прислушался бы. А такой признак до сих пор не обманывал его. Со стариком стоило поговорить. Что еще он знает о Петрове?

— И давно его нет?

— Давно. Вон в той комнате жил, где нынче столяр. Да жизни ему тут не было. Все мешал кому-то. Шагу просто ступить не давали. В поддувало тоже таскали. И не раз. Однако, видно, дознаться не могли.

— Куда это таскали?

— В поддувало, говорю. Ну, к жандармам. Ходили к нему люди, да уж немного. Не то чтобы, скажем, боялся, а петли для него всюду раскиданы были. Надо было остерегаться ему, так я понимаю. Разговоры тут у них долгие бывали.

— О чем разговоры?

— Я, брат, только самое простое знаю. А было у них всякое. Трудные слова. Вот помучился он таким манером четыре годика, да и взяли его. Раз только написал. Две книжки от него остались. Сам я не разбираю. Сын пробовал читать на слух. Ну, книжки не о простом. Я их и спалил от греха подальше. Понять — не понимаю, а зря отвечать — какая радость. Вот тебе и весь сказ о Евгении Петрове.

Да, это было все, что узнал Родион Буров в тот раз. Адрес оказался верным, но он слишком долго переходил из рук в руки и слишком поздно попал к Бурову. Теперь Евгения Петрова не найдешь здесь. Далекими были их встречи, но запомнился человек, которому можно было верить, очень нужный в сложные годы человек. И когда Буров, переезжая в Устьево, случайно набрел на след старого знакомого, он тотчас отправился разыскивать его.

Буров не надеялся найти здесь самого Петрова, Он искал людей, с которыми тот был связан. Но и это оказалось очень трудным.

Прошел месяц. Однажды вечером Буров встретил Чебакова. Со стариком шел низенький, наголо бритый человек с глубокими оспинами на лице. Они остановились на углу, и старик почему-то вполголоса сказал спутнику:

— Вот, сродственник будет Евгению Петрову, по жене родня. Ко мне заходил.

Разговор на улице, был незначащим. Буров узнал только, что низенького человека звали Дунин, что работал он там же, на Устьевском. Но на той же неделе Буров снова увидел этого человека в вагоне пригородного поезда. Они вместе сошли на вокзале в Петербурге, и сели в один трамвай, искоса поглядывали один на другого. Буров вылез на одну остановку раньше, чем надо было, зашел в одну лавку, в другую, во двор, послушал там шарманку. Потом он зашел в чайную и с час просидел в ней. Оказалось, что они старательно уходили друг от друга.

Потом, когда Буров и Дунин стали друзьями, они со смехом вспоминали об этой поездке. В тот день они встретились в редакции «Правды» и даже заметки привезли об одном и том же. Так она и появилась в газете с подписью «В. Н.» — это были последние буквы их фамилий.

Буров был немногословен. Дунин смеялся весело и заразительно.

— Ну, сродственник Евгения Петрова, расскажи, как петлял по улицам, чтоб уйти от меня? Неужели я на шпика похож?

— Но и ты петлял, Филипп. Иначе и нельзя было.

Но Чебаков только много лет спустя узнал, что Евгений Петров вовсе и не был роднёй Бурову, что иная причина сближала их, что дом, в котором прежде жил Евгений Петров, был одним из тех разбросанных по стране мест, где восстанавливались потерянные связи, где перед новыми боями люди, выращенные одной и той же партией, находили друзей. Старик Чебаков, сам о том не думая, помог такой встрече.

И еще много встреч было в этом доме. В пустой столярне собирались Буров, Дунин, их друзья. Другие дома все были на виду. Этот же оставался неприметным. Из окон виднелась дорога в обе стороны, и можно было уйти при первой опасности. Евгения Петрова давно не было в поселке, но так получилось, что комната, которую он когда-то занимал, где собирался его кружок, стала местом явки. Говорили Чебакову, что есть необходимость собраться у него, он не отказывался, без зова в столярню не входил, но по-прежнему старик понимал только самую простую правду — ту, о которой говорилось в тонкой книжке «Хитрая механика».

Шли годы первой мировой войны. Буров был новым человеком в поселке, Дунин — старожилом. После пятого года Дунина дважды высылали. Он работал в Сибири, в Архангельске, в Ревеле. Каждый раз он возвращался с большим для себя риском. Оба они — Буров — крупный, медлительный, на вид внушительный, Дунин — маленький, быстрый в движениях, — были приметны на заводе. Их многие знали в лицо. Знал даже начальник завода генерал Сербиянинов. Он помнил Дунина издавна — Сербиянинов много лет работал на Устьевском заводе.

Не раз из полиции сообщали генералу о том, что эти двое на сильном подозрении. Если на заводе было спокойно, разговор оставался без всяких последствий. Сербиянинов не любил тревожных напоминаний. Однако в такие дни, проходя по заводу, он останавливался у места, где работал Дунин, и как бы случайно заводил с ним разговор. Такие разговоры велись еще с тех пор, когда генерал был полковником, и Дунин научился различать в них тончайшие оттенки. Он чувствовал, что они неспроста, и говорил Бурову:

— Играет он в кошки-мышки. К чему бы это теперь? Все шуточки, вокруг да около. Все с таким подходом, будто что-то особое хочет узнать.

— Будь начеку, Филипп. Воздерживайся от твоих словечек.

Это было всего труднее Дунину. Он был горяч и находчив. Его недавний разговор с генералом окончился неожиданно. Сербиянинов любил повторять, что он простой человек и доступен каждому. И Дунин при всей мастерской вдруг попросил у него трешку до получки. Соседи во все глаза смотрели на Дунина. Сербиянинов выдавил добрую улыбку.

— Что ж, не хватает, братец?

Его занимал этот маленький человек, который часто беспокоил полицию.

А после получки Дунин при всей мастерской вернул трешку. Начальник завода повертел бумажку в руках и сказал:

— Честный ты человек, братец. Думал я, ты мою трешку своим, которые в Сибири проживают, пошлешь. А я на них жертвовать не намерен.

— Это кому же, ваше превосходительство? — как можно наивней спросил Дунин.

— Есть, братец, такие люди. Не советую с ними знаться. Ведь ты уже ходил по этапу. Не следует повторять. Не рекомендую. Этак можно и не вернуться сюда.

И Сербиянинов двинулся дальше по пролету.

Теперь Дунину многое стало понятно.

От станка к станку ходил подписной лист — собирали братскую помощь сосланным в Сибирь депутатам. Надо было сообщить рабочим, сколько собрано в мастерской. А сообщить — еще трудней, чем собрать. И вдруг на щите, где вывешиваются генеральские приказы, появляется отчет подпольных сборщиков. Прежде чем заметили мастера, отчет успели прочитать. Наклеивал его бойкий парнишка — Савельев, он же Волчок. Работал он у Дунина подручным. Ноги всегда быстро уносили Волчка от шпионов.

Все это происходило в начале года перед самой забастовкой. Буров знал, что ему и Дунину недолго теперь быть на заводе. За три года в цехах были сколочены две ячейки, На кого же их оставить теперь, если арестуют?

Был еще один надежный товарищ, монтер Башкирцев, старый подпольщик. Он появился в первый год войны. Подтянутый, аккуратный, он держался осторожно. Военные инженеры не любили его. Он не был похож на коренного устьевца. Откуда здесь такой? Только Буров и Дунин знали, что Башкирцев долго скрывался за границей, работал на заводах в Бельгии и живет по чужому паспорту.

Башкирцев мог бы заменить Бурова, заменить Дунина. Но накануне забастовки Башкирцеву пришлось скрыться в столицу. Его искали, и сам Буров настаивал на том, чтобы он немедленно скрылся.

— Так что же, — думал вслух Буров. — Башкирцев теперь не в счет. Мы с тобой, Филипп, не в счет… Не сегодня-завтра. Кто же — Потап?

Потап Брахин, по кличке «Дедка», был старше всех годами, кипучий, временами неистовый человек. О прошлом своем он рассказывал охотно, красочно, подолгу. Говорил, что первый, еще до Евгения Петрова, приносил на завод старую «Искру», что в памятный год Обуховской обороны собирал помощь обуховцам и даже двинулся туда с ребятами, да поздно пришел. Многое не сходилось в его рассказах. Он легко насчитывал или сбрасывал со счета годы, переставлял события и людей, только бы рассказать по-своему, как можно интересней и так, чтобы в центре всего обязательно оказался он, Потап Брахин.

Буров и Дунин посмеивались над этой слабостью и прощали ее Потапу. Опаснее в нем было другое. В прокатной, где работал Брахин, водились эсеры, и Потап якшался с ними.

Они предложили ему объединить кружки. Почему они выбрали именно Потапа? Почему не обратились к Бурову или Дунину? Очень уж сильна еще в Потапе мелкая страстишка — самодовольство. Он всерьез задумал одним махом приручить целый эсеровский кружок, слить со своим кружком, поучать обращенных. Брахин вел переговоры на свой риск. Часто из Петрограда к эсерам ездил студент Козловский. Дедка в восторге был от студента.

— Эсер в нем кончается, — уверял Брахин. — Я его голеньким сделаю, а потом по-своему обряжу.

— Но еще кто кого обрядит! — Потап, пойми одно, крепко пойми: нельзя нам быть с оборонцами. Ведь читал же ты то, что все мы читали.

— Помню, как же…

Брахин говорит об этом совершенно спокойно, как о самом обыкновенном деле, и Родиону Бурову хочется сказать: «Нет, не вошло это в тебя, как в других, Потап. А это та правда, без которой теперь большевику и дня прожить нельзя».

Не забывается то, что Буров тайком прочел в Петрограде два года тому назад, то, что он привез тогда товарищам в Устьево. Пока длится война, эти слова не перестанут волновать его. Они словно выжжены в сердце.

…И как тяжело ему было два года тому назад! Как много было отнято в первый год войны. Не стало «Правды», не хотелось и притронуться к другим газетам, сослали большевиков-депутатов. Война идет неудачно, позорно, и сколько страданий вокруг! Даже в глазах Чебакова, который понимает только самое простое, Родион видит молчаливый вопрос. Взяли в армию его сына, и старик словно хочет спросить: «Для чего взяли Кольку моего?» А другие! И у них жгучие вопросы. И становится мучительно, что он не может ответить людям на обращенный к нему вопрос. Своих слов недостаточно — нужен голос партии.

Так проходит несколько месяцев. Но вот в столице в зале Народного дома, где попеременно играет духовой оркестр и поют солдаты-песельники, Буров слышит негромкий, голос:

— Пойдем со мной, Родион. Ты мне нужен, и я тебе также. — Старый знакомый, старый питерец Тарас Кондратьев, приветливый человек, коренастый, черноволосый, с мягкой широкой улыбкой.

Они едут в тесно набитом трамвае. Тарас показывает движением глаз, что разговор будет важным. Они сидят у Кондратьева.

— Мне добавить нечего, — говорит он, — читай, а я похлопочу насчет чая.

Долго шел манифест большевиков о войне, ленинский манифест.

В Швейцарии едва хватило денег на то, чтобы напечатать его, а послали его окольным путем через северные страны. Уже нелегко прочесть журнал, в котором он напечатан: во многих руках побывал он, буквы наполовину стерлись.

— Что поделаешь, — говорит Тарас, — надо было раньше найти меня. Перепиши. Если какое-нибудь слово не разберешь, спроси меня: я наизусть помню.

Да, единственный смысл этой войны — захваты, грабежи, истребление лучшей части рабочего класса. Это уготовано всем воюющим странам. И потому надо добиваться поражения тех, кто правит странами. Эту войну должна сменить война против угнетателей, война гражданская.

Вот он, голос партии, которая живет несмотря ни на что. Вот те настоящие слова, которых ждут честные люди.

— Спасибо тебе, Тарас, за то, что ты разыскал меня.

Перед тем как началась забастовка, Буров привел к Чебакову приезжего человека. Тот долго разматывал башлык.

— Ну, Алексей Павлыч, — говорил Буров, — сейчас увидишь старого соседа.

— Да чую, чую.

Чебаков задрожал всем телом. Из-под башлыка показалось такое знакомое лицо.

— Ах ты господи… Евгеша и есть, — бормотал Чебаков, прослезившись. — Довелось. Сколько ж лет! А я помнил, помнил.

Он не знал, куда посадить гостя.

— Обнимемся, старый. — Петров хлопнул старика по спине. — Ничуть ты не сдал.

— Чего же не писал, Евгеша?

— Трудно это было.

— Да где ж ты был?

— До ночи рассказывать.

— Ну, садись, садись. — Старик все еще не мог прийти в себя. — Так вот… уходят люди, а потом все-таки объявляются. Не было тебя, а на имечко-то твое шли ко мне. Вот он, Буров, пришел. Чай пить будешь?

— Чай! А еще чего поставишь?

— Ну, это, Евгеша, не про нас теперь. Мастера, точно, воруют спирт, а я и забыл, как она пахнет, смоленая головка.

— Бедовый старик. — Петров обернулся к Бурову. — Кабана-то помнишь?

— Помню, помню, Евгеша.

— Это ко мне раз нагрянули. Я из окна увидел, что идут. Сунул Палычу пачку листовок, а у него кабан колотый висел на чердаке. Он ему в брюхо и запихнул. Городовики все обшарили, ничего нет, пошли на чердак, Палыч за ними. «Твой кабан?» — «Мой. Хотите, кусок поджарю?» Покуда они жареного внизу ждали, он пачку из брюха вынул и всю спалил.

— Было, было, Евгеша, родной.

Чебаков провел гостей в столярную, а сам вышел. Он знал, что ему не нужно быть при разговоре, который сейчас начнется. Дверной колокольчик слабо звякнул раз, другой. Слышно стало, как в сенях пришедшие обивают с валенок снег. За окном бушевала метель. Явился Дедка. Разговор в столярне затянулся за полночь. Петров приехал с Путиловского, где он теперь работал.

— Здесь у вас, может быть, начнут раньше, чем у других, — говорил Петров. — Не то, что в пятом.

— А в пятом годе у нас что, болото было? — сразу прервал Дедка.

— Болото не болото, а все-таки сзади шли. Это я помню.

— В каких смыслах сзади? Ты что же, учить приехал?

Вот такой он всегда, все должны признавать: где Брахин, там большие дела, — на броненосце «Мономах», у Речкина, на Семянниковской, на Устьевском. А не признают — сразу поднимает крик. Даже в такие дни он не может подавить это в себе.

— Потап, погоди. Чего ты за пятый год беспокоишься? Тебя же тут в пятом годе вовсе не было.

Дедка только крякнул на полуслове и зло оглянулся — вокруг улыбались.

— Я не за себя, — пробурчал он, — а за других.

Петров продолжал:

— Не сегодня-завтра в Петрограде станет половина заводов. Но надо с самого начала знать, что дело тут посерьезнее, чем нехватка хлеба. Потому и хотим знать, кто у вас в руководстве?

Буров медленно прошелся по комнате и сказал, обратившись к Брахину:

— О пятом годе тут недаром вспоминали… Это и сейчас важно.

— А ты тут был тогда? — не удержался Дедка.

Сидел он развалившись и как-то свысока смотрел на Петрова, словно хотел спросить: «Ты что же, поучать нас приехал?»

— Да, я тут тогда не был, — ответил Буров, — но знаю. Большая сила была здесь у эсеров. Есть для них подходящий народ. Не город, не деревня, а посад с собором, домишко, огород, корова, имущество да родичей поднатаскали, кого для учета, кому и пить-есть надо.

— Все, что ли, такие? — не унимается старик.

— Далеко не все, а за двести лет успели таких в посаде развести. Там, в кабинете с бюстом Вильсона, тоже не дураки сидели. Знали, с какими будет спокойней. Сербиянинов еще пчельников разводил. Если они теперь верх возьмут, то дадут одним хлебом успокоить. Что там четырнадцать требований, которые мы собираемся предъявить, — хоть двадцать писать, на трех сойдутся! Если затянется, бросят это дело, вас бросят; коровников, огородников послушают, а не вас. Про кого сказано, что либералы с бомбой? Про эсеров. А теперь они и без бомбы.

— Так это когда было сказано? — кричит Дедка.

— А теперь они лучше?

В комнате тихо. Исподлобья поглядывают на Бурова. Все знают его спокойным и ровным, но сегодня он не может справиться с волнением. Встает, опирается руками о стол.

— Вот что, Потап Сергеич, если останешься один, а нас не будет, да пойдешь с Козловским, что будет? За это с большевика голову снять.

Дедка молчит. Угрюмо сосет козью ножку, яростно сдувает с нее пепел.

— Козловский тебе говорил, что считает себя циммервальдовцем?

— Говорил.

— А почему только тебе он сказал и больше никому?

— Не знаю.

— Ты ему веришь?

— Верю.

— Несмотря на это? — Буров в упор смотрит на Брахина. — Ведь он выбрал тебя одного. И больше никому ни слова. Он и ты.

Долгое и тяжелое молчание. И тут впервые за все эти годы Буров понял, что отстал Брахин, что весь он в прошлом, этот кипучий старик, которого прозвали Дедкой.

— Я, может, последний раз здесь говорю. Так вот, Дунина взяли. Андрею пришлось скрыться. А если меня возьмут… Не отдавайте забастовки эсерам! Погубят.

Волнение мешало ему говорить. Ведь сделано немало, сделано исподволь. Его возьмут — этого не избежать. Но не о себе он думал. Доведут ли до конца то, что они — а их так мало — успели начать? Тяжело думать об этом. Была долгая, незаметная, муравьиная работа. А узел завязался тугой — впору вспомнить о пятом годе. Неужели пропадут их усилия?

Буров помолчал и вспомнил о других. Нет, не пропала даром его работа. Не зря здесь прожил годы Дунин и он, Буров. Они вырастили боевых товарищей — из них первый Федор Воробьев.

Огромный, сильный, Буров тяжело опустился на стул и, как бы стыдясь внезапного волнения, смущенно улыбнулся.

Ему хотелось сказать вот так: «Товарищи, родные вы мои!» Ведь это же друзья, ближе которых никого нет. Но это был очень сдержанный в словах человек.

Рано утром Евгений Петров, закутавшись в башлык, пошел к первому поезду.

5. Слежка

И Родион и Филипп давно уже видели, что за ними следят. Их подстерегали у ворот завода, у дверей чайной, на станции, когда ждали поезда в Петроград, на улицах Петрограда. Но неприметный дом оставался для полиции нераскрытым.

Шпики следили нагло. Они и не старались прятаться, шли по пятам, всего на шаг сзади. Буров остановится — остановится и шпик. Можно было плюнуть в лицо — шпик все равно пойдет дальше. Горячий Дунин мог дать в морду, шпик не поднимет скандала. Как все это было не похоже на прежний негласный надзор. В то время лишь долгая выучка подпольщика могла ему подсказать, что за ним следят. Теперь об этом легко догадался бы и непосвященный человек. Нельзя было понять — то ли шпики неопытны, то ли особые причины заставляют их поступать так.

Однажды вечером на берегу канала Буров остановился у фонаря и поглядел на молчаливого человека, который неотступно следовал за ним.

— Тяжелая у тебя стала нынче служба, гороховый.

«Гороховый» — это слово теперь забылось. А пошло оно оттого, что в столице на Гороховой улице помещалась канцелярия градоначальника. У него, как и у жандармов, были свои негласные наблюдатели. Их-то и называли гороховыми.

Шпик не ответил. Под фонарем Буров разглядел безбровое, нездоровое лицо, неподвижные глаза. Вокруг никого не было, недалеко на берегу канала белел дом начальника завода, в окнах не было огней. На лавке возле калитки дремал караульный в тяжелом тулупе. Буров расправил плечи. Таким он сильным и грозным показался в эту минуту, что рука человека, который шел за ним, судорожно сжалась в кармане.

— За собачку держишься, гороховый? — Гадливое чувство охватило Бурова.

Шпик опять не ответил. Только беззвучно шевельнулись губы. Постояли и пошли.

Назойливость шпиков удивляла Бурова. По своей воле они в открытую ходить не будут. Должно быть, Люринг, жандармский ротмистр, так им приказал. Люринг, видимо, не хочет Бурова брать сразу. Он чего-то боится. Возможно, избегает лишних столкновений с рабочими. Жандарм не мог не видеть, что люди стали гораздо смелее. Еще год назад, когда Дунина взяли на месяц прямо из цеха, произошло то, что встревожило начальство. Дунин собрал инструменты и спокойно сказал:

— Остерегайтесь Шишкевича, товарищи.

У него были веские подозрения против соседа по станку — лысого лавочника, который спасался на заводе от фронта. В цехе зашумели. Не сразу удалось увести Дунина.

— Шишкевича? — ответили ему. — Это он тебя выдал, Дунин? Ладно.

А потом Шишкевич долго ждал приема у начальника завода и заплакал у него в кабинете.

— Ваше превосходительство, за что же это? Совсем жисти не стало. Жена утром на работу плачем провожает… будто покойника видит. Идешь и крестишься. За что же это? Ну, поспорили мы с ним насчет войны. Он свое говорил двум парням, а я мимо шел и встрял в разговор. А больше ничего и не было.

Сербиянинов вполне понимал, в чем тут дело, но, брезгливо морща губы, говорил:

— Не знаю, о чем ты толкуешь, братец. Это меня не касается. Сообщи полиции.

Промучавшись в таком страхе с неделю, Шишкевич скрылся из поселка.

Шпиков Люринг развел немало — явных и тайных. В ячейке в прокатной Елкин, молодой парень, которому еще многое не было доверено, — в дом к Чебакову его никогда не звали, — часто по непонятным причинам ездил в город. Если с ним кто едет вместе, то у вокзала он торопится проститься.

Однажды он сказал Диме Волчку, что едет на Охту. Но Волчок сумел проследить его: в городе Елкин поехал совсем в другую сторону. Водились у Елкина лишние деньги, откуда-то у него взялся револьвер, который нащупали в кармане пальто.

Буров тотчас назначил проверку. Он предложил Брахину сначала оповестить членов ячейки, чтобы те собрались у него на квартире, а потом предупредить всех, кроме Елкина, что приходить не нужно. Елкин пришел неестественно оживленный. Посидели, поговорили, потом Елкин спросил:

— А остальные-то?.. Должны же прийти.

— Погоди.

Брахину заранее сказали, что держаться он должен с Елкиным непринужденно, по-приятельски толковать о всякой всячине. Но Брахин не мог пересилить себя. Он пощипывал бородку и не сводил с Елкина колючих глаз. Они долго молчали. Потом Брахин говорил: «Кабы был у меня шпалер, я бы хлопнул его».

— Но что же… — забеспокоился Елкин, заглядывая в другую комнату.

— Погоди, говорю, — односложно повторил Брахин.

Елкин сидел бледный, опустив голову.

Когда полиция пришла с обыском, в доме были только он и Потап Брахин. Никого не взяли, а обыск произвели поверхностно.

Тогда вызвали в дом к Чебакову всю ячейку, только без Елкина.

— Вот что, — сказал Буров, — немедленно выкидывайте провокатора.

Но у Елкина нашлись защитники.

— Да ты докажи, Буров. Зря тоже человека винить не годится.

Ведь два года работали с Елкиным! Привыкли к его круглому говорку, к веселым рассказам, на которые был мастер. Ведь по всем повадкам свой, рабочий человек.

Расследование было долгое. Буров требовал, чтобы вспомнили все, даже самое незначительное, что могло бы как-то прояснить Елкина, и напомнил им случай, когда в шестом году провокатора опознали по папиросам.

— Это как же?

— При нас курил «Трезвон», пачка три копейки, а в городском саду дорогие с золотым ободком, была у него страстишка такая. Ну вот, от папирос и пошло. И провокатор-то был дрянненький, признался, что и всего-то десятку в месяц получал — на дорогие папиросы да на пиво.

Странно, но рассказ этот произвел на людей впечатление.

— Из-за папирос продал своих?

— Сначала из-за страха. Так-то, друзья. Ну, начнем не с мелочей, а с того, что поважнее. Кого из вас в поддувало таскали?

— Да все бывали, — кружковцы переглянулись.

— А Елкин?

— Был, был там. И его таскали.

— Был — с обеда до ужина.

— Ну и что?

— А то, что после этого зачастил в город. И скрывает, куда ездит…

На другой день сказали Елкину, что ячейку придется распустить. Он и глазом не моргнул, но все-таки спросил:

— Может, соберемся еще?..

Скоро он исчез из поселка. Но из-за него-то и арестовали Дунина.

Дунин лишь за месяц до ареста переехал в город. В Устьеве ему уже нельзя было оставаться. Решили, что оттуда он должен поддерживать связь с заводом. В столице Дунину долго не удавалось встать на работу. Его имя оказалось в черных списках. Держали Дунина по два, по три дня на заводе, по неделе, а как только находили его имя в списках, немедленно рассчитывали. Не в силах был помочь ему и знакомый инженер, который близко стоял к партии.

Зимой Дунин без цели бродил по столице. С ним была жена. Все было продано, они начинали недоедать. Зашли в чайную согреться и закусить. По прежним временам Дунин знал, что этот дом с проходным двором.

Дунин подержал окоченевшие пальцы над расписным чайником, помедлил, прежде чем налить чаю. В чайной было тепло, играл орган. От тепла и от музыки возвращалась бодрость. Соседний стол был свободен, за него погодя сели двое. И Дунин услышал знакомый голос. Это был голос Елкина.

Они одновременно обернулись и посмотрели друг на друга.

Дунин с первого взгляда понял, в какой теперь роли Елкин. Так часто бывало. Провокатор, которого уличали, открыто переходил на службу к жандармам. Он уже ни в чем не стеснял себя.

Елкин был пьян. Из-под форменной фуражки у него спустился клок напомаженных волос. Стало понятно, что Елкин хочет мстить ему, Дунину, за прежние свои страхи, за стыд, за бегство из поселка.

Елкин громко говорил приятелю:

— Ты в бане был?

— Был.

— А я вот так и не успел.

— Почему?

— Дела много. Вот с этими… — он глазами показал на Дунина. — Недавно вот на Волгу посылали. Ловили… этих самых, — опять знак в сторону соседнего стола, — целую ночь на дереве просидел. Поймали штук двадцать вот таких, как этот господин, что рядом сидит. Всю организацию поймали. Раньше гоняли туда, куда ворон костей не заносил. А теперь посерьезнее с ними будет. Время-то военное.

Жена Дунина забеспокоилась. Она удержала мужа за руку: Дунин схватил чайник, швырнул его в голову Елкину. Елкин, бледный, отскочил в сторону. Кипяток разлился по столу.

— Двадцать человек сдал? — говорил Дунин, подступив к Елкину. — Филер, продажная душа.

Чайник упал на пол, попадали чашки, блюдечки.

— Царя тебе не надо? Войны тебе не надо? — кричал белый как мел Елкин. — Всех вас перевешаем, как собак паршивых перевешаем.

Все в чайной повскакали с мест. Хозяин метался между столами, прижимал руки к груди. Елкин понял, что сочувствия ему здесь нет ни от кого. И все-таки он кричал:

— Я тебе покажу «долой царя»! С веревкой на шее покричишь!

Но в его голосе слышалась не только ненависть. Слышалось и другое — страх перед тем, что готовится в городе, отчаянный страх за себя самого.

Их разняли. Елкин и его приятель бросились к двери.

— А теперь и ты скорей уходи, — сказали Дунину. — Хозяин за посуду не спросит.

— Ладно, ладно, чего там, — махал руками хозяин. — Только уходи поскорее!

Дунин прошел через трактирную кухню во двор. Но второй выход оказался заколоченным. Дунину пришлось вернуться. Он шепнул жене: «Ну, Катя, теперь возьмут». У ворот стоял Елкин с городовым. Попрощаться Дунину с женой не дали. Когда его уводили, он нащупал в кармане пальто две сайки, которые они купили к чаю. Жена незаметно засунула их. Он обернулся, но уже не увидел ее, а Елкин ткнул его в спину.

А когда остановился завод, арестовали на митинге и Бурова.

6. На Новгородской площади

Вечером того дня, когда царский поезд метался от станции к станции, в поселке еще ничего определенного не знали. Правда, собирались на Новгородской площади возле завода, но, собираясь, ловили считанные минуты — те минуты, когда с завода звонили в казачью сотню.

Слухи расползались по поселку, уже не такие, как прежде, а гораздо острее, от которых дух захватывало. Дома никому не сиделось, хотя и знали, что могут нагрянуть казаки. На площади оставались долго, а цокота подков не было слышно. Стояли небольшими группами устьевцы, знавшие друг друга по цеху или не знавшие вовсе, и вели негромкий разговор. Все были возбуждены ожиданием перемен, которые (не знали, а чувствовали) неминуемо должны были свершиться.

Федор Воробьев понимал, что Бурову и Дунину удалось бы сейчас объединить эти группы в одну силу. А он, что он сумеет сделать?

Федор Воробьев наскоро совещался с молодыми товарищами.

— Надо с народом говорить, — повторял он, — а какой я оратор! Надо говорить о самом важном. Что там Дружкин говорил?

Дружкина часто видели со студентом Козловским.

— Что генералы на фронте плохие:

— А к чему это он?

— Ну, понятно, дядя Федя. Раз плохие, так плохие. Слишком много народа кладут.

— Не до конца вы поняли, ребята. Выходит, что он против плохих генералов, но за войну. А мы? Надо отвечать Дружкину. Родион ответил бы, Филипп тоже.

Он припоминал все то, чему его с конца прошлого года учил Буров. Вспомнил он листовку, про которую Родион говорил, что она написана в Швейцарии замечательным человеком. Как били в сердце эти слова о войне! В сердце каждого простого человека откликнутся они.

— Дядя Федя, ты все-таки зря не рискуй, — советовал Волчок, — закутайся башлыком. Так и говори. Дай-ка я тебе помогу.

— Осторожный ты стал. — Шутить Воробьеву было непривычно. — Боишься один остаться. Так, что ли? Ты тогда держись, парень.

— Ну, не кутайся. — Волчок по-мальчишески обиделся.

— Нет, ты дело, дело сказал. Слушаю, молодой товарищ.

Волчок заботливо повязал ему башлык. Воробьев полез на бочку.

— Товарищи устьевцы, — начал он громким, резким голосом. — Есть ли здесь хоть один дом, который не страдал бы от войны? Есть ли по всей стране хоть одна такая хижина? Нет, Дружкин, мы враги твоей войне. Не за что нам воевать.

На площади темнело. Никогда на ней не было так много народу и никогда не было так тихо. Воробьев порывисто поворачивался в разные стороны. У него срывался голос. Руками он делал торопливые и резкие движения, словно опасался, что не успеет высказать все, что из проулка покажется казачья сотня и тогда надо будет спрыгнуть с бочки и нырнуть в толпу. Он передавал людям то, что вычитал в листовке, пришедшей тайно из Швейцарии. Слова были такие непривычные, что одобрение люди выражали вполголоса. Но Воробьев слышал эти возгласы, только не различал лиц потому, что на площади было почти темно.

— Верно, нет такого дома.

— Человека такого нет!

— Да кто это говорит?

Воробьев окончил.

Дружкин, который так и не стал близок ни Воробьеву, ни его друзьям, признавался потому, что и он был взволнован этой речью.

К бочке подошел кто-то другой, поднялся на нее и сделал рукой знак, что хочет говорить.

Люди, стоявшие возле бочки, обомлели.

— Ты? Никаноров?

Да, это был старший махальный Никаноров. И он почуял, что все меняется в стране. И ему не сиделось дома. Весь день он ходил по поселку, потом поспешил на станцию, чтобы что-нибудь разузнать. Из города проходил на Бологое запоздавший поезд. Останавливаться ему здесь не полагалось, но семафор держали закрытым. В окне паровозной будки Никаноров увидел лицо знакомого машиниста. Тот поманил его к себе. Никаноров ухватился за поручню, а машинист совершенно спокойно сказал сверху:

— Плохо с Николкой!

— Всамделишно? Убили? Когда? — сдавленным шепотом спросил Никаноров.

— Смешнее чем убили. Не пропускают в Питер царский поезд. Никуда его не принимают.

— Да ты верно? — Никаноров все еще говорил шепотом. — Это же, брат, такое…

— Чего вернее. Движенцы говорили. Заперли поезд, как в мышеловке. Мечется по дорогам. Пока ты у ворот шагал, Николку-то и скантовали.

Машинист увидел, что семафор открыли, дал протяжный гудок, повернулся к помощнику.

— Постой! — заорал Никаноров во всю глотку, повиснув на поручнях. — Досказывай!

— Только это и знаю. Сходи!

Никаноров спрыгнул, поднял упавшую шапку, поезд тронулся.

«Вот не удержали же, — с тяжелой злобой подумал Никаноров. — Давно понимать надо было, что так не удержат. Куда же смотрели. Вокруг все трещало, со всех сторон видать было, а они прохлаждались…»

В раздумье он постоял на станции.

Внешне все было в порядке — и дежурный расхаживал в красной фуражке, и телеграфист стучал свое за окном, и жандарм еще дежурил. Но ничему уже не верил старший махальный. Угрюмо побрел он на площадь. Человек от природы неглупый, он понимал, что теперь уже этих людей не загонишь назад, как бывало. И потому Никаноров с решительным видом полез на бочку, с которой после Воробьева говорили другие, но как-то нерешительно.

— Чего ж ты скажешь? — кричали ему. — То молчал, как статуй каменный, то вдруг в ораторы…

— А вот послушай.

И говорил Никаноров про царя — говорил так, что не уцелеть Никанорову в махальных, если уцелеет царь. Говорил, что теперь, в самый раз нужен такой царь, как Петр Первый, что без такого не обойтись России. Кто, к примеру, Устьевский завод поставил? Петр Первый.

— А в Галерной гавани евоные амбары стоят по сей день — кладка четыре с половиной кирпича, еще тыщу лет простоят. Вот мало теперь хлеба выдают. Это в России да хлеба не взять! Петр мог взять.

— Почему Петр? Зачем о Петре? — кричали Никанорову. — Ты яснее!

— Зачем я о Петре? А затем, что крепкий он был. Кулак у него был — во! Все мог сломить.

— А кулак на кого? На нас? Вот чего тебе хочется. Ну погоди, махальный…

Никаноров испугался.

— Брось! — кричали ему. — Не в царях спасение.

— Я не об том, постойте! Не на вас кулак. А министры плохие. На них кулак. У нынешнего он куда слабже. Всегда оно так — что у царей, что у купцов. Первый — полный хозяин, все видит, а наследники вниз да вниз, до самого дна. Петра-то, конечно, теперь нет… Так другого найти надо. Уж это обязательно!

И Никаноров соглашался поставить в цари двоюродного дядю нынешнего царя, великого князя Николая Николаевича.

— Без хозяина пропадете! — кричал он в ответ на возгласы.

Рассмешил Никаноров народ в тревожный этот вечер. Смеясь, его тащили с бочки.

— Тебя поставим в цари! Пойдешь? Медаль дадим оловянную во все твое седло. Шут гороховый.

Так и не зацокали в тот вечер подковы в соседней улице. Сотня оставалась в казармах. Командиру стало известно о том, что произошло с царским поездом.

7. Последний день в тюрьме

Ранним утром Бурова вывели из решетчатого вагона на вокзале в столице. У боковых ворот ждала грязная, облезлая жандармская карета. Сколько в этих каретах, которые прохожие провожали долгим сочувственным взглядом, перевезли таких людей, как Родион!

В ней было темно и душно, как в тесном ящике, пахло лежалой сбруей. Родион приподнял занавеску, чтобы поглядеть, куда его везут. Жандарм недовольно засопел, но ничего не сказал. Буров удивился: прежде жандарм грубо отдернул бы его руку от занавески или прикрикнул бы. Буров снова приподнял занавеску. Он сразу повеселел. По опыту своих прошлых арестов Родион знал, как важно в тюрьме для человека настоять на своем, хотя бы в мелочи, как это прибавляет ему уверенности.

На улицах было пусто. Проходили наряды городовых. Неподвижно и молча стояли на снегу выгнанные спозаранку из казармы запасные солдаты пожилых годов. Догорали ночные костры. И возле каждой булочной жались к стене длиннейшие очереди, — в них почти сплошь женщины.

Карета повернула в сторону канала. Здесь стояли заводы. Родиону хотелось узнать, бастуют они еще или нет. Он наполовину отдернул занавеску — жандарм и сейчас ничего не сказал. Завод Сан-Галли, мельница, лесопильный завод. Ворота заперты наглухо, как по воскресеньям. У ворот черные шинели городовых. Все стало понятно.

— Арестованный, не полагается, ведь знаете, — жандарм подал наконец голос.

— Откуда же я знаю? — Родион тотчас начал разговор.

— Видно, что вы не впервой.

— Много теперь возите?

— Хватает… И разговаривать тоже не полагается.

Разговор прекратился. Но Родиону было достаточно этого. В голосе жандарма звучала неуверенность.

«Вот так они всегда, — думал он, — как мы нажимаем, они трусят. Так было в пятом году, так и теперь. Не посмел он на меня прикрикнуть. Посмотрим, что в тюрьме будет».

Ехали долго.

«Не в «Кресты» везут, — определил Родион. — Там раньше были бы. И не на Шпалерку».

Карета въехала в ворота и остановилась.

Тюрьма была знакомая, — самая старая в столице, с четырьмя башнями, с ангелом, несущим крест, похожая на замок.

Последовало то, что уже давно было известно Родиону по опыту, — формальности, обыск, опись вещей, находившихся в карманах.

Родион сразу же осмотрел все надписи в камере. Их было много. Камера никогда не пустовала, потому и не оказалось времени их закрасить. Булавкой, острием припрятанного ножа, обломком проволоки, пронесенным в камеру, ногтем наносили на эту стену короткие надписи люди, близкие Родиону по партии. Это летопись их тюремных дней.

В надписях отразились почти три года. За первую надпись Родион признал слова в углу у окна: «Война началась. Так будет же война дворцам, мир хижинам. 1914, июль». Снова июль. И та же рука: «Сосед за войну. Прекратил с ним перестук». Еще несколько дней. «Сосед прощен и выпущен, догнивай, предатель, оборонец!», «А на Выборгской войну встречали баррикадой. Привет, братья». Другие люди, другой год: «Избит за отказ встать». «Без воздуха месяц». «На Путиловском бастуют». Наполовину стершаяся надпись: «…куда-то за Читу. Завтра». «Передай на Лангензиппен, не скрутили «Чижа». «Остерегайтесь булочника». Передано ли на волю предостережение? «Булочник» — разумеется, кличка. Унылые стихи: «Куда идем? Когда дойдем? Поймет ли тот, кого ведем?» И рядом острый ответ в стихах — «Марсельеза соглашателей»:

Бросим красное знамя свободы,

Мы трехцветное смело возьмем

И свои пролетарские взводы

На немецких рабочих пошлем.

Так твердит сам Георгий Плеханов,

Шейдеман, Вандервельде и Гед.

В Государственной думе Бурьянов

Повторяет с трибуны их бред.

Да это ж пел раньше Дунин… Он привез эту песню из столицы. Не его ли рука? Нет, не узнать, нацарапано булавкой. Филипп, дорогой…

Еще дальше: «Привет рабочим депутатам. Везде вам поможем». Все это было подписано инициалами, а чаще вовсе не подписано. Но Родион видел их всех — того, кто уходил за Читу, того, кто долгими часами заботливо и крупно вырезал бессмертный лозунг, того, кто посылал проклятие прощенному предателю. Парень с Лангензиппена, который пишет, что не скрутили его, наверное, совсем молод, как Волчок, вероятно, и неосторожен.

Все это боевые товарищи, это след их дней, непреклонные годы его партии. Когда Родион прочел эти надписи на стене, камера стала для него словно обжитой. Одна надпись заставила его задуматься. Мелкие буквы извещали: «Здесь есть зверь, молодой и опасный, он был за мостом». За мостом? Что это значит? Надо додумать.

Всегда обострялись чувства Родиона, лишь только он переступал порог тюрьмы. Скоро пришла догадка, но скорым догадкам Буров не торопился верить. Однако когда на другой день в камеру, придерживая шашку, ворвался молодой блондин и заорал: «Встать!» — все стало понятным.

Это был давно знакомый тюремщик, Леман. Пять лет тому назад Буров видел его надзирателем в «Крестах» — «за мостом», как говорила надпись, на другом берегу Невы. Недоучившийся юнкер, пьяница и мучитель, он тонко придумывал обиды заключенным и держал в трепете надзирателей. На мелкие куски крошил еду, присланную с воли, отвратительно ругался. За пять лет он дослужился до начальника тюрьмы в столице. Случай совершенно небывалый. Объясняли это тем, что ему покровительствовал министр. Все на Лемане было новое, с иголочки, даже ножные сабли. На руке блестели три отполированных тюремных ключа.

— Встать, говорю! — Он вытаращил расширившиеся голубые глаза маньяка.

— Не вовремя карьеру делаете, господин Леман, — неторопливо ответил Буров.

— Почему? — Леман вдруг глупо сбился с тона. — Как вы осмелились?

— Тут не «Кресты», а главное — не те уже годы. Посмирней вам надо быть теперь. Ведь можно было самому догадаться.

Надзиратели смотрели на Родиона исподлобья, с испугом и с любопытством. Они-то мрачно чуяли, что огромный город за стеной тюрьмы готов восстать с минуты на минуту, что уходит сила из рук начальников и напрасно этот Леман по-прежнему круто поступает с заключенными.

— Встать!

Рослый, широкий Буров так встал, что Леман попятился к двери. Его лицо искривилось в улыбке, он щелкнул отполированными ключами по лакированной кобуре.

— Знаю, на что надеешься, скотина. Смотри, если дойдет до того, все шесть пуль вам.

Через два дня Буров получил с воли посылку. Надзиратель для вида полоснул ножом по куску студня. В студне Родион нашел записку. На ней оказались только две буквы «Ф» и «А». Вторая буква была подчеркнута. Так было условлено заранее. «Ф» — это Федор Воробьев. Многое означало это: забастовка на Устьевском продолжается, Воробьев связался с Башкирцевым. Подчеркнутое «А» говорило о том, что Андрей Башкирцев сообщил обо всем в Петроградский комитет большевиков, что связь завода с комитетом восстановилась.

На прогулке во дворе Бурова тихо окликнули. Он обернулся и замер.

— Филипп! Друг!

Дунин шел ему навстречу, маленький, улыбался всем лицом, морщинами и оспинами. Бурову ужасно захотелось его обнять. Они пошли вместе, заговорили, и надзиратели не окрикнули.

— Что, Филипп, дрейфит начальство?

— Замечал я это. Хотя к нам шпика подсадили. Старый прием.

— Что ж ты?

— Набил ему морду. Убрали.

— А ты где?

— В общей, пониже тебя, в другом конце, седьмой номер. Наши держатся. Имею весть.

Раздался свисток. Прогулка окончилась.

А на другой день вдали загремели выстрелы. Они слышались ближе, становились частыми. Буров приник к окошку. На минуту выстрелы затихли, и стало слышно, как с крыши падает каплями растопленный солнцем снег. Неужели уже все прошло? Кто стрелял? В конце коридора послышалась торопливая возня, бегущие шаги. Опять выстрелы, и за ними — томительная тишина. Постучали в стенку. Сосед сообщил, что в переднем корпусе видели зарево. Родиону казалось, что он слышит далекий гул голосов. Откуда-то стало уже известно, что громят и жгут полицейский участок. По двору, пригибаясь, как от пуль, пробежала стража. Изо всей силы Родион стал стучать в стенку: «Дунину в седьмую общую. Передайте…»

По стенам и трубам через весь корпус полетело: «Дунину в седьмую общую. Если подойдут к тюрьме, прежде всего хватайте Лемана».

Это был акт самозащиты, приказ руководителя. У маньяка, которого поставили начальником тюрьмы, где содержались враги рухнувшей власти, были еще возможности пролить кровь. Надо было немедленно обезвредить его.

Донесся сигнал: «Подходят к тюрьме».

Седьмая камера таранила в дверь тяжелой скамьей. Под старыми сводами удары отдавались страшным грохотом. Родион бросился к своей двери и заколотил по ней табуретом. Градом лил с него пот — не от усилий, а от волнения.

— Открывай!

Снаружи толпа подошла к воротам. Тарахтел грузовик с вооруженными людьми. Солдаты тюремной охраны подняли над головой винтовки. Разрастался гул голосов. Родион все бил в дверь. От тяжелого табурета осталась одна ножка. Тюремщик, торопливо вставляя ключ, говорил:

— Открываю, открываю, господин. Да, он так и сказал — «господин».

Коридоры и переходы уже были полны народа. Пожилой человек высоко взмахнул красным флагом, начал речь:

— Именем восставшего народа…

Он не окончил. Тотчас раздалось: «Вставай, проклятьем заклейменный…»

Пели вместе — освобожденные и освободители.

Родион увидел Дунина и тут же по-настоящему обнял его, поцеловал и оторвал от земли, как ребенка. Ненадолго задержались в конторе — брали вещи и документы. На столе лежал связанный Леман — на него уже не обращали внимания. Родион спросил старшего надзирателя:

— Всех выпустили из камер?

Тот взял под козырек:

— Так точно, всех.

— Вы отвечаете за это.

Надзиратель растерялся.

— Да нам-то что! От нас зависело — мы бы раньше всех выпустили. В больнице еще двое. Больные. Как прикажете с ними быть?

— Перевезите в ближайшую городскую больницу.

— Слушаюсь!

Родион отвел Дунина в угол.

— Филипп, как хочешь, поездом, на дрезине, по шпалам — на завод. До вечера там быть. Собирай народ. Мы только еще начинаем. На разворот пойдем, Филипп, дорогой.

— Ты куда сейчас?

— Пойду искать, где комитет. Должно быть, он в другом месте. Ну увидимся.

Они прошли улицу и, обернувшись, увидели, что тюрьма горит. Она выгорела насквозь. Долгие годы простояли пустые стены тюрьмы, которую называли Литовским замком, четыре башни, ангел с крестом, пока не поставили на этом месте жилой высокий дом.

8. Игра с судьбою

Из казенных домов Устьевского завода выгоняли начальство. Неужели же выгонят и Сербиянинова? Он-то, казалось, прирос к вековому белому дому. Каждый день (сколько лет подряд!) видели его на чугунных плитах двора, в цехах. Лет двадцать, не меньше, прослужил он здесь. Его помнят и полковником и начальником цеха.

Но вот уже маленький Дунин, только что вернувшись из тюрьмы, ведет рабочих к белому дому начальника.

Сербиянинов не спит. Он ждет событий. Он видел, что они идут, и, ожидая, играл сам со своею судьбой в нехитрую игру — «чет и нечет». «Чет» — все обойдется, бунты будут подавлены, «нечет» — грянет беда, о которой страшно было подумать. Эти раздумья отразились и в переписке Сербиянинова со столицей.

И до войны бывали напоминания, что не все-то в стране благополучно, но жизнь в поселке шла своим чередом.

Правда, однажды грянуло острое испытание.

У себя в кабинете он услышал раскат ближнего взрыва. Спустя несколько минут ему доложили, что произошел взрыв в меднокотельной.

— Жертвы?

— Имеются, ваше превосходительство.

— Сколько?

— Еще неизвестно.

— Шинель!

Он сам отправился туда, где произошло несчастье. Так поступил бы и Вильсон.

Меднокотельная была окутана желтоватым дымом. Сербиянинов сразу же увидел, что пожарные работают бестолково. Суетливо бегают и не могут сбить языки пламени.

— Это тушение пожара или репетиция? — спросил он начальника команды. — Почему не пробираются внутрь?

— Ядовитые газы, ваше превосходительство.

— А респираторы?

— Увы…

— Что «увы»? Есть они или нет?

— Их нет.

— За это «увы» пойдете под суд. Отстраняю вас. Помощник, займите его место.

Жертв было много, но никто под суд не пошел. Начальник команды вымолил прощение — ему уже немного оставалось до пенсионной выслуги. Как же тут не простить человека, с которым прослужил десяток лет? Ведь есть какие-то неписаные обязательства перед кругом своих людей.

Потом было несколько неприятных часов. Докладывают о приезжем из столицы. Его нельзя не принять — это депутат Государственной думы. Входит высокий плотный человек, несколько похожий на рабочего Бурова, который на плохом счету у полиции. Об этом депутате Сербиянинову сообщили, что он социал-демократ и большевик. Начальник завода не вполне разбирался в этом.

Разговор начался официально.

— Чем могу служить?

— Я к вам по поводу несчастья. Хочу узнать о результатах расследования.

— Расследования не будет. Не считаю нужным производить его.

— Но ведь имеются жертвы.

— Там, где котлы и машины, всегда, увы, возможны жертвы.

— Я сам рабочий и знаю, что их можно предупредить.

— Не во всех условиях. Вы, вероятно, слышали о несчастье на пороховом заводе. Там жертв гораздо больше, чем у нас.

— Не только слышал, но и был там. Начальник завода сказал мне, что сам осеняет себя крестным знамением, когда посещает цех. Вероятно, это единственная мера предосторожности. Теперь я вижу, что и на Устьевском заводе обстоит так же.

Эту колкость пришлось стерпеть — все-таки депутат Государственной думы.

— Чем еще могу быть вам полезен?

— Я все выяснил.

Вильсон пошел бы на кладбище, когда хоронили жертв взрыва. Но ведь это были другие далекие времена — без политических партий, без Государственной думы, без тайных революционеров в цехах. Сербиянинов на кладбище не пошел. Он послал венок, мастеров из самых верных и старого инженера. Но слышал он издали «вечную память», которую пел возле братской могилы тысячеголосый хор. Пение заметно отличалось от церковного чем-то неуловимым, и Сербиянинов нервничал. Ему сообщили, что у братской могилы депутат Государственной думы произнес речь, которая может возбудить беспокойство. Но это уже дело жандармов. Похороны прошли, несчастье забывается, Устьево остается Устьевом.

И в первый год войны Сербиянинов оставался спокойным. Шли молебны о даровании победы армий — на них можно было видеть немало рабочих. Он-то понимал, что скорой победы не следует ждать. Но то, что случилось осенью пятнадцатого года, потрясло Сербиянинова — потеря Польши, быстрая сдача первоклассных крепостей, ужасающая нехватка снарядов.

Его старый знакомый генерал Дубницкий, поставленный управлять Путиловским заводом, говорил ему о том, что отступление из Польши было беспорядочным, позорным, таким, как в японскую войну. Сравнение было страшным, и оба не решались подумать ни про себя, ни вслух о том, что произошло в городах после военных неудач девятьсот пятого года.

Скоро стало плохо с углем, с хлебом, с мясом. Начались волнения в столице. Они, правда, через несколько дней окончились, но оставили после себя еще одно напоминание о девятьсот пятом годе.

Теперь Сербиянинов чувствует себя менее уверенно и позволяет открыть в поселке потребительское общество и выбрать рабочих в правление. Но войска закрепились на новых позициях. Волнения подавили. Старый порядок, видно, удержится. Стало быть, чет. Но скоро с досадой он убедился в том, что чет вышел ненадолго. Нечет за нечетом весь год подряд в какой-то дикой скачке. Бунты идут не только в городах, но и в армии. Деревенская страна не может накормить свои города, а города не могут дать вдоволь оружия.

В такие дни часто вспоминалось, что он, Сербиянинов, не только генерал-лейтенант, но и судостроитель не из последних. Он разрабатывает теорию гребного винта. Ах, это куда лучше, чем быть военным начальником двенадцати тысяч мастеровых! К чему чины, и ответственность, и огромный белый дом, и доклады в министерстве, если все затрещало в стране?

В беспокойные дни часто думается о том, как бы успокоить двенадцать тысяч мастеровых. В саду за большим белым домом стоят аккуратные рамочные ульи. Сербиянинов был знатоком пчеловодства. Надо передать это уменье мастеровым. Если бы вся страна занималась медом, было бы меньше волнений. Сербиянинов даже высчитал, что три улья принесут заметный приработок рабочей семье.

Генерал собирает любителей-пчеловодов и решается выдать им из казенных сумм на обзаведение. Из столицы привозят кипами книжечку «Речи дедушки Наума о пользе пчел», которую когда-то, не указав на обложке своего имени, издал Сербиянинов. Ее бесплатно раздали в конторе в день получки. Осенью открыли выставку местных пчеловодов, отличившимся вручили золоченые листы.

Но ульи не принесли успокоения.

Двенадцать тысяч мастеровых… Ведь это целая дивизия, дивизия устьевцев, которая становится крайне беспокойной. Как держать ее в повиновении в такие трудные годы? Из министерства распорядились о том, чтобы рабочие носили военную фуражку, ратный крест. Рабочие должны чувствовать себя как в армии. Но разве украсят их фуражка и крест?

Неужели они там, в столице, ничего не могут придумать?

После стычки городовых с рабочими у лавочки пришлось похлопать Дунина по плечу и сказать приставу:

— Дунина не трогать. Люблю, — очень уж ловкий, каналья.

Но еще изредка приходил чет. Наступление союзников… Неясные слухи о мире… И тогда можно было во весь бас гаркнуть на Бурова:

— Как стоишь перед генералом!

Все же чет не столь крепок, чтобы добавить:

— …как стоишь, подлец!

А до войны можно было добавить. Но от таких крепких слов он и тогда воздерживался.

По глазам внушительного Бурова — и то видно, что чет ненадежен. Усмехаются его глаза.

В спокойный день можно было позволить полиции взять Дунина. А к вечеру уже думалось, стоило ли это делать. Шишкевич заливался слезами в кабинете Сербиянинова. Захотят мастеровые, и не станет Шишкевича, и не в силах ему помочь начальник завода. Дунина скоро выпустили, а Шишкевичу пришлось бежать.

В феврале… Как стало тревожно в феврале! Сербиянинов слыхал, что полицию в городах вооружили пулеметами. Никогда еще не было пулеметов у полиции. Может быть, и впрямь обойдется? Однако это крайняя мера.

И в день стачки в завод были введены две сотни казаков. И на митинге у часовни арестовали Бурова.

Прошли еще три недели. Завод стоял. Сербиянинов писал по начальству, что завод закрыл он своей рукой. А все-таки звонили в колокол три раза в день.

И еще за два дня до конца царской власти один раз поверил в чет. Он просил крупы, мяса, масла для постоянной надежной военной охраны. Бронзовый генерал-работяга Вильсон смотрел ободряюще.

Но вышел нечет жестокий, окончательный.

Рано утром арестовали жандармского ротмистра Люринга. Когда к нему вошли, он крепко спал. В колодках стояли сапоги. На стуле висел бухарский халат. С минуту постояли, осмотрелись, переглянулись. Так вот как жили эти…

На стенке охотничье ружье, оленьи рога, расшитая бисером туфелька и женские головки. На пуховом одеяле вышита огромная буква «Л».

Люринг спит. У него очень молодое, почти мальчишеское лицо, пухлые губы. Ну можно ли, глядя на него, подумать, что этот человек способен издеваться над людьми вдвое старше его, оскорбительно кричать и даже бить, если видел перед собой безответного? Брезгливо морщась, Воробьев ткнул Люринга ножнами в зад. Ротмистр дрыгнул ногами, быстро сунул руку под подушку, руку тотчас перехватили — под подушкой лежал наган. Видимо, наяву он ждал такого мгновения.

Теперь Люринг вполне проснулся и все понял. Значит, случилось все-таки то самое, о чем секретно, иногда шифром писал ему департамент, о чем он писал из поселка в департамент, также совершенно секретно. У Люринга был очень растерянный вид, как у мальчишки, который ждет наказания.

— Вставайте, господин ротмистр, — угрюмо сказал Воробьев и почему-то добавил: — Ваших нет.

Люринг непослушными пальцами медленно застегивал рубашку на груди. И всем было противно смотреть на него. Теперь Люринг вызывал только чувство гадливости.

Воробьев подошел к столу. На столе в рамках весь род Люрингов — вплоть до деда на охоте, — лица сытых самодовольных людей.

Ротмистр, сидя на кровати, искоса следил за обыском. Бумаг на столе много. Всего сейчас не прочтут. У них вовсе нет опыта. Наудачу открывают, вытряхивают папки — не разобраться им в них. Вдруг Люринг похолодел. В руках у Воробьева оказалась аккуратная записная книжка в кожаном переплете, перетянутая резинкой.

Люринг ругнул себя, зачем он завел такую книжку. В ней были имена арестованных, даты арестов. Все было записано точно, четким мелким почерком.

Писал Люринг не только для себя, но и для них, для департамента. Три года его держали в этой дыре, одного на двенадцать тысяч устьевцев. У них там идут ордена и чины, у них столичная работа, а он все здесь. Вот когда все войдет в берега, Люринг, если представится случай, предъявит в департамент свой счет. Пусть смотрят, сколько он один на двенадцать тысяч устьевцев провел дел и что получил за это.

— Какой Трушев? — невольно вскрикнул Воробьев.

И все сразу стало понятно.

Как раз под рождество и взяли Трушева из его бригады…

За себя почему-то не было злобы. Стало даже смешно, когда Люринг, надевая рейтузы, запутался ногами в одной штанине. Неужели это он орал на него всего неделю тому назад, топал ногами, а потом хитрил, улещивал, или, как говорится на заводе, «поил кофеем»?

Но запись о Трушеве разъярила Воробьева.

Такой вот франт врывался по ночам, перетряхивал сундуки, сенники, лез за божницу, вываливал в одну кучу и школьные тетради и письма, вытирал пальцы батистовым платком, заставлял городовиков отдирать половицы, выгребать золу из печи и словно не слышал плача разбуженных, испуганных детей.

Раздался звук звонкой пощечины и еще одной. Получай за всех, кого оторвал от семьи! Получай, гадина! Вбежала простоволосая старая женщина — кухарка Люринга. Бухнулась в ноги и завопила: «Не убивайте барина!»

Ротмистра вывели на улицу, хотели тут же расстрелять. Но мимо шли женщины. Они подняли крик:

— Не убивай! Не убивай!

И это решило судьбу Люринга.

— Эх, бабы… — проворчал Воробьев.

Давно ли они кричали в столице: «Верни мужей, дай хлеба!» Давно ли бегали к «поддувалу» — нельзя ли мужу махорки передать? Давно ли разливались слезами в соборе, когда курили ладаном и молились по убиенному, а убиенный и не здесь, а за тысячу верст, в безвестной могиле! А Люринга пожалели. Да и у Воробьева и у других, лишь только закричали женщины, пропало желание расправиться с Люрингом.

Ротмистра повели по поселку. Он прятал в шинель голову. Но его узнавали. Устьевская знать, знакомые дамы боязливо глядели ему вслед из окон.

Спустя несколько часов, когда Дунин вернулся из столицы, арестовали Сербиянинова.

Генерал сидел у себя в кабинете и рассеянно смотрел на чертежи: продольный разрез «Ретвизана», «Громобоя», «Осляби», на обломок лопасти винта, который лежал возле чернильницы. Он пытался отвлечься от тяжелых мыслей, но это не удавалось ему. Начиналось что-то новое, совершенно непонятное ему, пугающее. Он уже знал, что царский поезд не пропущен в столицу.

Вошли молча. У Сербиянинова защемило сердце. Может, тут же и убьют. Но… жандарма Люринга и то не убили. Сербиянинов видел, как того вели мимо дома.

Вошедшие помолчали. Даже Дунин, смелый человек, так много видевший в жизни, не сразу освоился с мыслью о том, что сейчас он арестует начальника завода.

Начали с обыска. Потом приказали надеть шинель.

— Но за что же, господа? Кому я из вас сделал… плохое? Я ведь не Люринг? Я, бывало, защищал вас от него, если желаете знать.

В этих словах почувствовали скрытую ложь. Да, Сербиянинов порою осаживал жандарма, но делал он это не ради них, устьевцев, а для себя.

— Что это они все нынче долго одеваются? — хмуро пошутил кто-то.

Сербиянинов не сразу попал ногами в галоши, тяжелые галоши с медными задками. Когда вывели из дома, сразу отлегло от сердца. Он понял, что убивать не собираются.

Сняли с флагштока царский флаг. Отодрали от него две полосы. Собралась огромная толпа, и вместе с нею пошел по улицам поселка генерал-лейтенант Сербиянинов.

Толпа пела. Он стал подтягивать. Никогда раньше не думал, что наизусть знает запрещенные песни. Да и эту также — «Вышли мы все из народа». Оркестр еще не вполне успел разучить эти песни, а Сербиянинов уже справлялся с мелодией. Парень, приставший к толпе, покосился на поющего генерала и обомлел.

Высокий старик был виден всем. Попались навстречу морские офицеры, они отдавали честь толпе, а вместе с ней и ему. Он узнавал своих помощников, инженеров, мастеров. Словно в призрачном мире шагал начальник завода.

С Новгородской площади свернули в зимний театр. Театр стал полон в одну минуту. Вынесли стол из-за кулис.

За стол сели Дунин и еще кто-то. Сербиянинову предложили стул. Он снял генеральскую фуражку, вытер фуляром пот со лба, старался быть таким, как всегда, и сказал:

— Ну, теперь я согласен на ваши требования… На те требования, которые были выставлены перед тем, как началась забастовка.

— На все четырнадцать требований? — быстро спросил Дунин.

Сербиянинов уловил в его голосе насмешку. Но надо было как-то отвечать. Должно быть, из всех цехов набежали сюда. Некоторые люди ему знакомы. Вон старички из мартеновской. Работали еще в тот год, когда праздновали двухсотлетие завода. Сегодня, как и тогда, у старичков праздничный вид.

И нет ни одного лица, которое дружелюбно хоть на минуту посмотрело бы на него, старого начальника. Если бы тогда согласиться на все четырнадцать требований, если бы в других городах согласились, может, и обошлось бы. Или нет? Сейчас он не может ответить себе на этот вопрос. И не скоро ответит. Чужие, все чужие в зале. И все чего-то ждут от него, все притихли.

— Да, на все четырнадцать.

— Эх, жалко, — говорит Дунин, — надо было тогда сотню требований написать. И на сотню пошли бы теперь? Вы просчитались, да и мы тоже. А теперь поздновато. И для вас, и для нас, но по-разному.

Легкий хохот прошел по залу. Старички довольны. Заулыбались. Кто-то хлопнул себя шапкой по колену — здорово, мол, сказал маленький Дунин.

Но Дунин досадливо почесал переносицу. Боялся он благодушия, боялся, что выйдет кто из старичков, махнет рукой и пожалеет генерала:

— Чего за старое считаться? Что было, забыть надо. Вот и генерал теперь понимает, что людей жалеть надо.

Нет, не нашлось такого старика. Слишком много у каждого накопилось. Никто не вступился за Сербиянинова. В пятый год, может, и вступились бы. А теперь нет. Пятый год и большая эта война многому научили всех.

Сербиянинов невольно поднялся.

— Позвольте объяснить до конца, — нерешительно проговорил он, — чтобы не было взаимного непонимания. Почему я тогда отклонил эти четырнадцать требований? У меня же не было полномочий принять их. Никто, поверьте, никто бы не дал мне таких полномочий.

Казалось, его слушают внимательно и, может быть, молчаливо соглашаются с ним, не молодые, а те, кто постарше.

— Наоборот, от меня требовали твердости и непреклонности, и, хочешь не хочешь, я должен был, уверяю вас, я должен был…

Одна лишь фраза понадобилась Дунину, чтобы показать всем, как нелепы эти объяснения, и жалким почувствовал себя Сербиянинов.

— А теперь у вас есть полномочия согласиться на четырнадцать требований? Кто вам их дал? Мы, что ли?

«Мы, что ли?» — эти слова отбросили Сербиянинова куда-то далеко-далеко. Он один, один здесь. Никого нет рядом с ним, все с Дуниным.

Дунин встал, с трудом сдержал волнение, которое вновь нахлынуло на него от того, что он собирался сказать.

Вон он, написанный приказ от живых, от погибших. Голос старой, грязной, дымной, нищей, проклятой Устьевки. За себя, за погибших, за тех, кто изъеден каторгой, за тех, кто сгинул в Сибири, за больных детей, за генеральское хамство, за кривые дома. Вон оно, возмездие!

Сколько людей ждали этой минуты и сколько долгих лет! Ждал тот, кто первый на суде в глухое время сказал о мозолистой руке рабочего люда, ждали до него и после него. Дунин всю жизнь верил, что наступит такая минута. Но, веря, веря страстно, всем своим существом простого и честного человека, молодость которого совпала с молодостью партии, он не мог ни в прошедшем, ни в канун долгожданных перемен представить себе, каким будет в Устьеве заветный день.

Казалось, не низенький, бойкий Филипп Дунин поднимается за столом, а высокий, грозный человек.

— Именем восставших объявляю вам, генерал Сербиянинов, что вы больше не начальник завода.

Да, восставших. Он имел право сказать это. Ничем другим, кроме как восстанием, не могло окончиться то, что происходило теперь на Устьевском заводе, на других больших заводах — всюду, где во весь рост поднимался русский рабочий человек.

Старички и молодые повскакали с мест. Хлопали в заскорузлые ладони, бежали к столу, окружили Дунина. А тот, кто удивленно бил шапкой по колену, сказал:

— Молодцом, Филипп. Рассчитал начальника, а то все нас да нас… выгоняли.

Это был Чебаков.

Вызвали с завода автомобиль. Усадили генерала.

— Господин Дунин! — позвал Сербиянинов. — Семью не обижайте…

Дунин сначала молча посмотрел на него, а потом ответил:

— Да уж обойдемся лучше, чем при вас… с нашими семьями.

И, досадуя на себя за эти неожиданные слова, сухо добавил:

— Трогай! Не задерживайся.

Но Сербиянинов протянул к нему руку.

— Что еще?

— Конфиденциально, господин Дунин.

— Что такое? — Дунин не знал этого слова.

— Просьба у меня.

Сербиянинов изложил ее тихо, Дунин пожал плечами.

— Об этом можно было и громко. Ну ладно.

Сербиянинова повезли в столицу, в Таврический дворец. Через час машина пробиралась Шпалерной улицей. По дороге пристали двое солдат. Они легли на крылья автомобиля, вытянув вперед винтовки. Это часто можно было видеть в столице в те дни. Никто не звал этих солдат. Они, бросившие казарму, являлись сами собой и, увидев машину, которая шла по заданию новой временной власти, предлагали себя в конвоиры. Если их брали, то они ложились с винтовками на крылья автомобиля.

На Шпалерной улице было не протолкнуться. На тротуаре, на трамвайных путях стояли толпы. Шофер не снимал руку с резиновой груши, но машина медленно подвигалась вперед, поминутно тормозя. Наконец шофер сказал, обернувшись к Воробьеву:

— Дальше не проехать. Стеной стоят.

Воробьев подумал с минуту.

— Жди здесь.

Он вынул наган и предложил Сербиянинову выйти.

— Бежать не надейтесь, — хмуро напомнил он.

— Да что вы! Что вы! — Сербиянинов махнул рукой. — Куда бежать?

Теперь пригодились приставшие к машине неизвестно для чего солдаты. С этим конвоем Дунин повел начальника завода от ворот по дорожке, обсаженной низкорослыми пихтами. Огромный Екатерининский зал и переходы были забиты людьми.

— Пусти, пусти, товарищи, арестованного надо сдать, — говорил Федор Воробьев.

Люди медленно расступались, образуя узкий коридор. Сербиянинов не оглядывался на них. Но тысячи глаз глядели на него.

— Какого арестованного? Министра?

— Где взяли?

— Покажи-ка нам министра!

— Пропустите!

— Нет, постой.

— Какого там министра! Генерала, начальника завода Устьевского ведем.

— А-а… Ну, веди, веди заводского генерала.

Сербиянинову слышалось добродушие в этом возгласе.

Теперь можно было осмотреться вокруг. Так вот он какой, Таврический дворец! Сербиянинов никогда здесь не бывал. Зажжены все люстры, и колонны увиты кумачом. Ну можно ли было раньше представить себе такое. Ведь здесь бывал в особо торжественные дни царь.

А что, если бы царь не поссорился с Думой, приехал бы запросто в Таврический дворец и поговорил с депутатами, уступил бы в очень важном, может быть, и обошлось бы? Сербиянинов огляделся вокруг, вздохнул и решил, что нет, не обошлось бы. Столько, оказывается, народа ждало таких дней, что мирно уладить все это было бы невозможно. В какой-нибудь час восставшие завладели дворцом. Солдаты отказались пойти против них, и все рухнуло.

Рабочие — такие же, как у него на Устьевском, — солдаты, студенты, девицы. И опять удивило генерала, что рабочие одеты по-праздничному, — не жалеют для таких дней. Уж он-то знал, как берегут рабочие добротную одежду. Никакой силой их теперь отсюда не выгнать. Двое протягивают веревку между колоннами и прикрепляют к ней полотнище. И здешний служитель, одетый в куртку, обшитую серебряными галунами, помогает им.

Вдруг Дунина, конвоиров, Сербиянинова с силой оттеснили в сторону. Послышался пронзительный крик, перекрывший глухой и грозный шум.

— Не трогайте его! Не прикасайтесь! Он арестован… В руки закона отдать! В руки закона! Товарищи, не оскверняйте себя насилием.

Кричал студент в очках. Рядом с ним стоял человек высокого роста, в черном пальто, очень бледный, с блуждающими глазами, с трясущейся челюстью — министр внутренних дел, самый ненавистный из всех царских министров.

— Насилие? — послышался чей-то голос. — А то, что он городовиков за пулеметы сажал? Это как? Насилие? Или мирный поступок?

Голос был четкий, спокойный. Глухой шум сменился смехом, но недобрым.

Студент повторял одно и то же:

— В руки закона! В руки закона! Не унижайте себя расправой. Он сам отдался в руки закона.

Студент беспорядочно размахивал огромным револьвером, отнятым у городового, и было видно, что впервые он держит оружие.

— Сам отдался? — повторил Воробьев, пристально посмотрев на студента. — Для него это спокойней, чем дома сидеть. Из дома могли и на фонарь потащить.

Студент удивленно вскинул бровями — такая мысль для него, видимо, была новой.

У дверей в коридор пришлось задержаться. Воробьев взглянул на столик и оживился.

— Родион Степаныч! Здесь?

За столом сидел Буров, не успевший еще побриться после тюрьмы. Он ответил спокойно, словно вчера только видел Воробьева:

— Здорово, Федор Терентьич. Зачем ты тут? А-а…

Буров заметил Сербиянинова, генерал отвел глаза.

На маленьком столе было сложено много газет, брошюр и листовок.

— Погоди немного, Федор Терентьич, тут один вопрос не можем разрешить. — В глазах Бурова зажглись искорки насмешки. — А там с тобой поговорю.

Возле Бурова стоял небольшой стройный человек лет сорока, с закрученными кверху усиками, в отличном костюме. Он говорил вежливо, но не мог потушить в глазах ненависть, с которой смотрел на Бурова.

— Вы должны отдать себе отчет в том, что вот эти столики, — два пальца вышли из-за борта жилета и брезгливо показали на газеты и листовки, — такое дикое скопище, — чуть заметный кивок в сторону толпы, — нарушают нашу работу комитета Государственной думы.

— Она и без того нарушена. Жаловаться не на кого.

— Нарушена только по этой причине. Вы захватили наше помещение. Судите сами, насколько это законно.

— Так ведь и вы нарушили присягу обожаемому монарху. — Буров чуточку улыбнулся. — Тоже не по закону?

— Есть законы и законы.

— Одним выгодные, другим — нет. — У Бурова, всегда серьезного и сосредоточенного, скупого на слова, было сейчас задорное настроение.

— Я не собираюсь спорить с вами на политические темы. — Человек в отличном костюме побледнел. — Мы отвели вам известное помещение. Следует держаться в границах.

— Движение растет и растет. Какие уж тут границы!

— Вы отнимаете у нас комнату за комнатой. Мы должны помещаться бог знает где. На задворках дворца. Мы пришли в этот дворец представителями народа. А это кто? — опять едва заметный кивок назад.

— Представители народа, — серьезно ответил Буров. — Самые настоящие представители.

— Вы весьма любезно изволили уравнять нас…

— Нет, гражданин Шульгин, не равняю, никак не равняю. Помню, как мы по рабочей курии в Думу выбирали. С утра ждали в прихожей, пока выйдет губернатор. Мы миллионы голосов могли тогда собрать. А миллионам этим выхода не давали. Да вы все знаете не хуже меня всю механику. Если бы уравняли нас тогда, то вы бы тут никогда не заседали, гражданин Шульгин.

А тот словно и не слышал Бурова.

— Вернемся к помещениям. Проявите умеренность. Перенесите куда-нибудь вашу деятельность.

— А вот спросите представителей народа. Спросите, считают ли они себя скопищем. Они уж вам ответят.

Шульгин молча повернулся на каблуках и ушел в коридор.

Воробьев подмигнул Бурову:

— Страсть не любят хозяева уходить. Всюду одно… Вот и у нас так.

Но мысли Бурова были в этот момент где-то далеко. Он не сразу ответил:

— Не любят уходить, говоришь? Да, серьезные дела начинаются. Здесь это особенно чувствуется.

Сербиянинов все смотрел в сторону.

— Не забудь зайти ко мне, когда освободишься. Тут… я вам кое-что приготовлю.

Сербиянинов с конвоирами прошел по коридору. Они остановились у двери с матовыми стеклами. Вышел дежурный офицер.

— Кого доставили? — недовольно спросил он. — Почему всех сюда и сюда везут?

— У себя держать не хотели.

— Где это у себя?

— В заводе. На Устьевском.

— Нелепость! Скоро со всех городов сюда повезут. Здесь не тюрьма, понимаете вы. Да, может быть, и не нужна в данном случае тюрьма. Обязательно надо за шиворот. Как у Глеба Успенского. Все лезут в красные будочники.

— Вы разберитесь. Может, за нашим генералом и есть что-нибудь такое, — настаивал Воробьев.

Настаивал он не очень решительно, потому что немного смутился и даже оробел.

В широком и светлом помещении, которое называли министерским павильоном, — Воробьев успел заглянуть в открытую дверь, — было что-то особое. На улицах бурное оживление. Толпы и толпы идут к Таврическому дворцу. Родион верно сказал — «какие уж тут границы». А за дверью с матовым стеклом удивительно спокойно, и офицер пренебрежительно говорит с ним, Воробьевым, которого послал сюда огромный Устьевский завод. А что, если вдруг схлынет это волнение на улицах столицы — и опустеет дворец, и отпустят тех, кого доставили в министерский павильон?

Мысль была смутная, но тревожащая. Спустя короткое время она стала отчетливой и выражалась так: «Чья возьмет?»

— А эти солдаты? — спросил офицер.

Воробьев не сразу понял.

— Конвой? Тоже с завода?

— Н-нет… — Воробьев несколько растерялся. — Не от нас. Мы по дороге взяли.

— Черт знает что! Берете откуда-то солдат, везете с собой. Дикий беспорядок.

Сербиянинов стоял тут же и слушал. Но это, оказалось, не так страшно. Он многое передумал, сидя в машине, как думают в последний час жизни. Офицер держится прилично по отношению к нему, даже козырнул, а на этих прикрикнул.

— Хорошо, можете вернуться к себе на завод. И больше никого не везите.

Но Воробьев потребовал расписку. Дежурный офицер снова пожал плечами, хихикнул и небрежно написал что-то на листке из блокнота.

— Пожалуйте, — сказал он Сербиянинову, открывая дверь с матовыми стеклами.

Воробьев вслух медленно перечитывал то, что было неразборчиво набросано на листке.

— «Дос-тав-лен в ми-нис-терский па-вильон на-чаль-ник…»

Он бережно сложил листок и спрятал его в подкладку шапки.

Столик, за которым сидел Буров, успели за это время перенести во внутреннюю комнату.

— Вот и еще одну комнату отхватили у… хозяев, — сказал Буров. — На заводе буду завтра. Обязательно буду, так и передай. Возьми-ка, Федор Терентьич, вот это для начала. — Он протянул Воробьеву большую пачку листовок, туго перетянутых бечевкой. — Надо, чтобы сегодня прочли и расклеили. Погоди минуточку. Хорошо бы, знаешь, сделать так — постоять там, где наклеите. Будут, конечно, задавать вопросы, надо отвечать, объяснять людям.

— Сначала надо самому взять в толк.

Воробьев остановился у столика и начал читать:

— «…немедленная и неотложная задача Временного революционного правительства войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей…»

Он невольно прервал чтение.

— Вот это написано так написано! Настоящие слова! — восторженно сказал он. — Ох, хозяевам, должно быть, не по вкусу. Что они говорят-то? Ты скажи, как они дальше собираются?

— Собираются вас в узде держать, — усмехнулся Буров. — Это с самого начала было ясно.

— Ну, это… — Воробьев снова взглянул на листовку. — Когда писали-то?

— Двадцать шестого. Тогда же и печатали.

Двадцать шестого… В этот день до поселка дошли только смутные слухи. Ротмистр Люринг еще гулял по улице с огромной собакой. Махальные еще торчали у ворот завода. Сербиянинов сидел у себя в кабинете над аркой. И две сотни казаков еще стояли у себя в казарме.

Двадцать шестого… Немолодой Федор Воробьев был совсем молодым членом партии. Но он уже успел помять, особенно в эту минуту, когда получил от товарища старше его и годами и опытом неровно напечатанную листовку, что такой партией можно было гордиться.

Она одна смело сказала в эти дни то, что было близко простым людям. Какая еще партия могла сделать это?

Забыв, что он получил высокую кипу таких же листовок, Воробьев бережно сложил одну и спрятал ее за подкладку шапки — туда, где лежала расписка в приеме Сербиянинова.

Лицо высокого человека, проходившего мимо, показалось Воробьеву знакомым.

— Кто это? — шепотом спросил он.

— Новый министр земледелия… Депутат Думы, кадет, — объяснил Буров.

— Постой-ка… Это он у нас был год тому назад? Насчет военного займа уговаривал? Филипп Дунин с ним спорил тогда?

— Он.

— А с ним кто?

— Ну, это у кадетов голова. Министр иностранных дел. Насчет Константинополя все хлопочет.

— Так вот он какой… мягкий. Будто кот. Седой кот.

Движения у министра были плавные, мягкие. И мягкие седые волосы. Даже седые усы казались мягкими. Да, он походил на старого выхоленного кота.

— Так вот он мягко к чужой земле подбирается. Хочет, чтоб за нее воевали.

Два министра шли так, словно не видели множества людей, наполнивших это помещение, не слышали их голосов. Такое внешнее спокойствие может быть вызвано только крайним внутренним напряжением.

— Торопись, торопись, Федор Терентьич. Завтра буду. Вот еще один знакомый, — добавил Родион вполголоса.

Мимо в павильон вели человека в черной шинели. Он повис на руках, как пьяный, и цеплялся сапогами об пол. Но его глаза не были пьяны. Он внимательно осматривался по сторонам. Всегда спокойный, Буров мог без единого слова пропустить мимо себя арестованного Сербиянинова, но здесь он не выдержал:

— Вы же видите, видите меня, господин Леман. Не валяйте дурака, ничуть вы не пьяны.

Леман дернулся всем телом, но не ответил.

— Вот, Федор Терентьич, вчера еще нам все шесть пуль обещал.

— Ну, и на него пуля найдется.

— Надо бы. Да, знаешь, и Елкина привели сюда.

— Ох, вот его бы я… своими руками.

Машина с трудом выбиралась с Шпалерной. Толпа за это время стала еще плотней. Слышалось нестройное пение, доносились звуки оркестров. Со всех сторон подходили воинские части, и уже первые красногвардейцы с алыми повязками на рукаве показались на улице. На месте, где раньше сидел Сербиянинов, лежала кипа листовок. Очень хотелось устьевцам потолкаться на Литейном возле сгоревшего здания суда, возле старых пушек, у которых митинговали и спорили с каждой минутой все острее и острее. Но надо было немедленно возвращаться в поселок — там их ждали нетерпеливо. Остановились только у дома, где стояла длинная очередь. Сквозь окно, проделанное в воротах, подавали кипы наскоро отпечатанных газет. Солдат, наблюдавший за порядком, распределял их.

— Друг! — обратился к нему Воробьев. — Нельзя нам ждать. Мы с Устьевского. Только что в Думу генерала своего сдали.

— Граждане, не возражаете?

Каким новым, особенно в устах солдата, было это слово — «граждане».

— Даешь! — и это слово было новым.

А Сербиянинов, войдя за дверь с матовыми стеклами, совершенно успокоился. По стенам стояли глубокие кресла, диваны и высокие пальмы. Окна, что выходили в сад, были также с матовыми стеклами, и от этого становилось еще спокойнее на душе. Из сада зал совсем не виден.

Сербиянинов видел людей из царской свиты, бакенбарды крупных сановников, слышал французскую речь, в которой был не силен. Все эти люди дремали, прикорнув возле пальм, закусывали и пили чай, как пассажиры на станции. Но даже и здесь они держались замкнуто и беседовали только в своем тесном кругу. С кем-то из них пришел камердинер.

Камердинер готовил для барина постель на диване. Начальник завода и кораблестроитель почувствовал острую неприязнь к этим людям. Вот из-за того, что такие не смогли толково распорядиться страной, он должен торчать здесь. Почему они такие надутые? В тюрьме так в тюрьме — надо запросто. А чего, в сущности, стоят эти люди? Ну, знают ли они хотя бы о том, из чего делается гребной винт? Ведь это просто лишний нарост на том деле, которое делал на заводе он, Сербиянинов.

Сейчас, сидя в министерском павильоне, он снова понял, и понял так, чтобы не обращаться больше к мысли, родившейся у него в последние дни, что, на какие бы уступки ни шла власть в пятнадцатом, в шестнадцатом году, перед самым февралем, взрыв не удалось бы предупредить. Слишком острым было напряжение, которое неудержимо росло год от года, — надо было бы получше приглядеться к этому в потерянном для него Устьеве, слишком бездарной была власть, чтобы предвидеть и предотвратить свое падение.

Ненавидел ли он теперь Дунина, Воробьева, Бурова? Да, но с какой-то усталостью и не так сильно, как этих жалких людей, запертых в министерском павильоне. Ведь, в сущности, если разобраться, Дунин поступил с ним деликатно. Старый вдовец Сербиянинов год тому назад женился на молодой. Жена отлеживалась после трудных родов. Сербиянинов просил разрешения проститься с нею, («Если я не увижусь с ней перед отъездом, вы понимаете, господин Дунин, это произведет на нее тяжелое впечатление. А так я скажу, что ничего страшного со мной не случится, что скоро вернусь. Позвольте мне побывать дома — это займет минут десять»), Дунин дал ему возможность увидеться с женой.

Долго Сербиянинов сидел, опустив голову, один, чужой среди этой знати. Потом он заметил министра, который управлял военным флотом, военно-морскими заводами и самим Сербияниновым, и нерешительно подошел к нему.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — сказал он министру, шутливо вытянувшись.

— А-а, вы, дорогой мой, попали к нам в консьержери, — небрежно сказал министр.

Сербиянинов оторопел: «дорогой мой…», «к нам». Адмирал говорит, будто на приеме у себя в кабинете.

— Так-то, дорогой мой.

Министр ничего больше не сказал и отвернулся к кружку своих людей.

Сербиянинов отыскал свободное место. Мелькнуло лицо Люринга. Он прошел мимо. Сербиянинову показалось, что ротмистр хочет завести с ним разговор. Ну его, дурака, к черту! И в Устьеве не было близким знакомство, и здесь ни к чему сближение с ним. Вид у Люринга был истрепанный.

Что это за люди жмутся по стенам? На вид простые. Грузные, усатые, с бычьей шеей, совсем как мордастые махальные в Устьеве. Министерские вахтеры, что ли? Да это ж городовые. Их оттащили от пулеметов, с которыми засели на чердаках. Городовые — одеты в черные грубые пальто, в зимние штатские шапки, но сапоги казенные и под пальто видны казенные штаны — угрюмо молчат. Косолапо, стараясь ступать на носки, подходят к огромным жестяным чайникам, наливают кружки. Чайники расставлены возле самых пальм, где поместились высокие сановники, свитские генералы. Выпучив глаза, городовые смотрят на министра, который вооружил их пулеметами. А он словно и не замечает их.

«А что это такое консьер-жери? — подумал Сербиянинов. — Что-то из истории. Забыл. Ах да, из французской революции… Тюрьма, в которую сажали знать».

Опять мелькнуло лицо, которое показалось Сербиянинову знакомым. Генерал посмотрел на него, но ничего не мог вспомнить. Кажется, видел на Устьевском.

Это был Елкин, сильно помятый, растерянный, без напомаженного клока волос, который спускался на лоб. Его арестовали в тот же день, когда с завода увозили Сербиянинова.

Люринг издали увидел Елкина, но только махнул рукой, словно хотел сказать: «Не до тебя, братец». Елкин поместился возле городовых — вместе с ними пил чай, вместе молчал. Городовые сразу поняли, кто он такой, и смотрели на него презрительно.

Погодя морской министр поманил к себе Сербиянинова.

— Как с вами обращались? — спросил он.

— Жаловаться, право, не на что.

— Да? И со мной довольно мирно. А вот генерала Дубницкого убили. Ну, того, который управлял Путиловским заводом. Знаете об этом?

Сербиянинов слушал с ужасом.

— Но за что?

— За что? Об этом, пожалуй, и спрашивать не стоит. Везли сюда и не довезли. Толпа отняла его у конвоя, растерзала и бросила в Обводный канал.

Министр вернулся к людям своего круга. А у Сербиянинова впервые мелькнула мысль о том, что толпа может теперь натворить страшных жестокостей, если не будут ее сдерживать такие люди, как этот самый Дунин.

Не прошло и суток, как Сербиянинов, Люринг, Елкин и Леман получили полное прощение новой власти и были отпущены из павильона. В тот же день Люринг, Елкин и Леман исчезли — Люринг бесследно, а кровавые следы Елкина и Лемана отыскались спустя несколько лет.

Сербиянинов не исчез. С год он ходил без службы и занимался тем, что чинил всему дому, где жил, чайники, кастрюли, обувь, мастерил печки-времянки. Его руки многое умели. Потом он пошел на службу в прежнее свое министерство, которое называлось уже по-другому. Служил, как мог, своими стареющими и необновляемыми знаниями. И они пригодились для того времени.

Бывали у него страхи за себя напрасные и ненапрасные. Но и при этом не мог он покинуть родину, хотя и не привык ко всем переменам и далеко не все постигал в них.

Если встречался знакомый по старым временам, один из тех, кто затаил в себе обиду и злобно отошел от всего живого, и спрашивал у Сербиянинова, кому же он теперь служит, старик отвечал:

— Служу тем, кто уберег Россию от распада.

Это он усвоил твердо.

И еще несколько лет было дано ему. И он успел увидеть, как его младший сын, родившийся перед Февралем, надел на себя пионерский галстук.

9. Отменили звон

Воробьев вернулся к митингу. Опять люди тесно стояли на Новгородской площади, но теперь они уже ничего не боялись.

Возле трибуны Воробьев увидел людей, которые вместе никогда не собирались. Рядом стояли Дунин, эсер Козловский и тут же генерал Реполов и полковник Башмаков, которого устьевцы прозвали «Дунькой» за то, что он был бестолков, вздорен и капризен и ровно ничего не смыслил в делах большого цеха, порученного ему.

— Свез? — спросил Дунин.

— Доставили в целости. Вот и расписка.

— Куда именно доставили? — спросил Реполов.

Ему не ответили.

Генерал Реполов озадаченно почесал пальцем в седенькой бородке и больше уже ни о чем не спрашивал. Он только слушал речи о войне, новом правительстве, контроле Советов над ним, о хлебе, о мире немедленном, мире с победой, об отказе от чужих земель, о захвате империалистами чужих земель. Но думал он лишь об одном, уволят ли его с пенсией или без пенсии. Только бы немного успокоилось — он съездит в столицу и узнает у влиятельных людей. Но кто теперь влиятельные люди?

— Это что еще у тебя такое? — спросил Дунин Воробьева, когда тот протянул ему кипу листовок.

— Манифест привез. Буров дал. Завтра сам будет.

— Манифест? — встрепенулся Реполов.

— Да не царский, не царский, — усмехнулся Дунин. — Царские отошли. Большевистский манифест.

— Позвольте, позвольте один экземпляр.

Реполов старательно прочел манифест. «Дунька» надел на толстый нос тяжелое золотое пенсне с пружиной. Реполов, вздохнув, сложил листовку. Нет, ничего в этом манифесте не сказано о пенсиях.

Читает манифест и Козловский.

— Конец войне? — говорит он Дунину. — Не рано ли? Вы всегда начинаете с самых крайних слов.

Дунин видит, что теперь Козловский держится намного увереннее, чем раньше.

— А при Гучкове и землю и волю обрели. Так вас понимать, что ли? С этим вы пойдете к народу?

— Времена были другие, товарищ Дунин. Царь под арестом еще не сидел. Дунин сидел, Козловский сидел.

— Значит, при Гучкове все изменилось? Вы уже с землей и волей? Вот это не рано ли? При царе штык в землю, при Гучкове — коли в немецкий живот?

— Как все это узко. Застарелое сектантство, — поморщился Козловский.

Митинг проходил шумно и без порядка. Хотели все сказать сразу, обязательно все. Вовсю хлопали Дунину, когда он говорил о немедленном мире. Но потом кто-то стал доказывать, что давно уже основан в Поповке евангельский угол жизни, где все равны.

Заводский комитет еще не выбрали, а уже кто-то вспомнил сквозняки да мутную воду в чанах. Реполов вынимал книжку и записывал — он все это исполнит, все, чего не сделал его предшественник. Предшественник почти открыто презирал своего помощника, и Реполов его не жалел. Записывал Реполов, не переставая кивал головой.

— Чего вы хмуритесь, товарищ Дунин? Чем недовольны? — посмеиваясь, спросил Козловский.

— Время теряем… евангелист какой-то вылез.

— И они тоже могут говорить. Не хуже наб с вами.

— Вы бы еще настоятеля соборного позвали.

— Придет — и ему дадим сказать.

— Нет на свете хуже такой вот широты, — вздохнул Дунин. — Барская широта. Нам она дорого может обойтись.

— Кому? Большевикам?

— Не одним большевикам. Рабочим.

Заводский комитет начали выбирать, когда уже темнело. Десятки имен летели в президиум собрания.

— Какого Петрова? Петровых у нас целый полк…

— Не того Федосеева… один есть мастер — сволочь.

— Почему сволочь?

— Из кармана тянет. А вот Федосеев Георгий…

— Седунова давай, хороший человек.

— Чем хорош?

— Как же… Ну, одним словом…

Реполов и это стал записывать. Потом перечеркнул — не его дело, да и не разобрать, слишком много накричали.

— Такой комитет — дом на песке. Долго не выживет.

— И тут вы недовольны, товарищ Дунин. Вот и ваши попали, наш общий друг Брахин, например… Мы уловили общее настроение, — начал горячиться Козловский. — А вы чего хотите?

— Толку хотим. Ведь людей не знают, которые попали. Общее настроение? Воду взбаламутили руку запустили. Свое вытащили. Ну, ничего, мы еще переделаем. Люди учатся на своих ошибках. И вот когда поймут ошибки…

— Дудки, — сердито перебил его Козловский. — Не пройдет. Комитет выбран — и точка.

— Еще как пройдет! Дайте только время!

Перед тем как начали расходиться с площади, на трибуну поднялся сталевар Чебаков.

— Ребята, то есть товарищи, — заговорил он. — Коли есть комитет, то ему мое первейшее слово. Заповедь моя или как это называется… — старик замаялся.

— Наказ, что ли?

— Во-во, — обрадовался старик. — Наказ, наказ. После пятого года нас гудка лишили. Почему это — никто не знает. Наказываю я комитету, чтоб как будут завод открывать, убрали бы к чертовой матери заводскую колокольню.

На минуту взял слово Дунин. Этой возможности он, массовик по натуре своей, не мог пропустить.

— Верно говоришь, старый, — обратился он к Чебакову. — И радостно мне, что ты первый сказал о звоне. Ты нам больше чем товарищ, ты друг. Теперь можно открыть: в его доме мы собирались. Он никогда не отказывал, хоть и ставил себя под удар.

Чебаков был растроган и смущен.

— И вот теперь он правильно наказал комитету. Но одно у тебя не так, старый. Говоришь, никто не знал, для чего звон. Начальство знало, и хорошо, брат, знало. Звон — чтобы напомнить, что тише воды, ниже травы ты должен тут быть. Товарищи, я работал и у старого Лесснера, и у нового, и у Айваза, и в других местах. Отовсюду, правда, вышибали, но всюду же был гудок, А звоном здесь только унижали рабочего человека. В соборе звон, на заводе звон. Будто к заутрене идем. Мы же не монахи, не попы. Мы рабочие. Мы устьевцы.

— Убрать колокольню! — неслось с площади. — Давай гудок!

— Будет сделано, будет сделано, — кивал головой Реполов, торопясь записать в книжечку. — Действительно, звон неуместен. Он, так сказать, устарел.

— Ну, видите, товарищ Дунин, — заметил Козловский, — комитет начинает работать.

Голос его звучал примирительно.

10. Если придется принять бой…

Буров вернулся из столицы. На другой же день он, Дунин, их ближайшие товарищи по подполью явились к Реполову. Он теперь сидел в кабинете Сербиянинова.

— Вот мы, комитет… — начал Буров.

— Временный комитет по управлению заводом?

Так назывался в те дни заводский комитет.

— Нет, не временный комитет по управлению заводом, а устьевский комитет РСДРП.

— Виноват… Я не понял.

— …комитет социал-демократов, большевиков…

— Значит, не временный комитет по управлению заводом? Я вот и думаю — не те фамилии. — Реполов посмотрел в книжечку. — Я вот и подумал… Так что же, господа?

— Нашему комитету требуется помещение. Для работы.

— Простите, для какой именно работы?

— Для политической работы.

— Для политической? А у вас прежде не было помещения?

Буров незаметно пожал плечами. Что это? Смеется над ними Реполов или он полный идиот? Вернее, последнее…

— Что и говорить — не было, — усмехнулся Буров.

— Да, теперь я понимаю, что у вас не было помещения. Да. Но вы можете снять что-нибудь. Теперь свобода организаций, всяких собраний.

Нет, не остолоп, хоть и с дуринкой. Дуринка у него злая, но и осторожная. Она то показывается наружу, то прячется.

— Да мы к вам не за справкой пришли, господин генерал, — раздражаясь, заметил Дунин. — Знаем, что свобода собраний. Нанять — карман не позволяет.

— Конечно, это затруднение. — Реполов снял пенсне. — Но при чем здесь, однако, здешний завод?

— При том, что мы рабочие здешнего завода.

— Завод — это цехи, мастерские, стапеля. А разные комитеты… Право, я не знаю, как быть…

— А офицерское собрание — это мастерские?

— Бильярдный цех, — ввернул Дунин.

Когда делегация ушла, Реполова прорвало. За все сразу — за страхи на площади, за тревожные думы о пенсии, за то, что из шапки вынули расписку в приеме Сербиянинова. Из засаленной шапки! Шапка вовсе не была засаленной. Но теперь она казалась Реполову грязной, рваной, с пятнами. И из нее вынули расписку в доставке генерала. Правда, этот генерал был нелюбим им, Реполовым, но генерал же.

Реполов зло бегал из угла в угол и шумно отодвигал стулья.

— Помещение вам, а? Офицерское собрание? Про бильярды напомнили? Не помещение, а ротный нужник им. Пусть там собираются. Хамы! — визгливо кричал Реполов, оставшись один. — Нет, каковы?

Он еще немного побуйствовал, потом подумал и позвал смотрителя зданий.

— Подите сговоритесь с ними… насчет помещения…

Смотритель зданий, старый служака, видевший насквозь своего генерала, сразу понял, в чем дело, и побежал догонять Бурова и Дунина.

В коридоре, лишь только Буров и друзья отошли от кабинета Реполова, навстречу попался лейтенант Березовский, инженер-электротехник, красивый брюнет. На нем была морская офицерская фуражка и опрятный синий комбинезон. Березовский дружески махнул рукой и остановился.

— Вы от него, господа? От генерала? Что там слышно?

— А ну его! — вырвалось у кого-то.

Березовский тихонько засмеялся.

— Песочнице пора на покой.

— Вы, оказывается, без почтения к генералу…

— Уж теперь-то почтение не за чины, — подхватил Березовский. — А дел от песочницы не дождешься. Да и от «Дуньки» тоже.

Видел, что понравилось и это: лейтенант, а знает, как рабочие зовут бестолкового полковника.

— Вот третий день толкую Реполову: завод будут пускать, так надо кольцевую смазку моторов проверить. Месяц стояли. Я сам сейчас от моторов — высохли. Мы запорем моторы. А он — ровно ничего. Думал я, хоть комитет придет, да где комитет? А вы с ним о чем, господа?

— Про помещение для партии толковали. Спросил, какое у нас раньше было помещение…

— Ох, и дуб же. Дуб с погонами. Генеральский анекдот.

Смотритель зданий догнал делегацию во дворе и приставил к ней Никанорова.

Делегацию провели в четвертый двор, на второй этаж одинокого здания. Они поднялись по сводчатой лестнице, ступени которой расходились широкими радиусами. Между маршами стояла глухая столетняя стена могучей кладки.

— Будто тюрьма, — сказал Дунин.

— Зато еще сто лет не развалится, — хмуро откликнулся Никаноров.

Здесь жил недавно умерший экзекутор заводской канцелярии. На окне болталась забытая занавеска. По полу были разбросаны номера журнала «Нива». Буров высунулся в форточку. Прямо перед окнами поднималась пожарная стена.

— Ты поди, Никаноров. Мы тебя потом найдем. На вот, закури. — Дунин отослал махального.

Бил в нос тяжелый воздух запущенного жилья. Под отодранными половицами проступила сырость, со стен свисали ободранные клочья обоев, было слышно, как попискивали крысы.

— Говорите, брать этот дворец или не брать? — спросил, осмотревшись, Буров.

— Что ж… Это-то все заделать можно, починить.

Буров еще раз внимательно посмотрел в окно. Все сели на подоконники, и в квартире покойного экзекутора началось первое легальное заседание большевистского комитета.

— По-моему, не брать.

— Почему так? Что мы, разборчивая невеста?

— Посмотри в окно.

— Смотрел.

— Что видишь?

— Двор вижу.

— Четвертый двор от ворот. Полверсты по дворам. Далеко ходить рабочим к нам. Не найдут. А главное — тупик. Никуда из него не уйдешь в случае чего. И не отобьешься. Как в мышеловке. — Буров еще раз огляделся.

— В случае чего? Ты говори яснее.

Заговорили почему-то вполголоса.

— А вам не ясно? Большевики вы или кто? Или тоже ошалели от великой, от бескровной? Где она, бескровная? Это для них была бескровная! И дальше… Пойдет ли мирно? Хорошо бы, да кто поручится за это?

Бурову попалась на глаза картина из «Нивы». Военный бал. Старик в придворном мундире поднимает бокал. Буров ткнул пальцем в картину.

— Эти вам позволят бескровную? Только Реполовы с силой соберутся.

— Не до того им сейчас.

— Сейчас — не до того. Завтра — до того. Своего так не отдадут. Ведь оружие собираем, не в мышеловке же с ним сидеть. Если придется бой принять.

Раз такой оборот — подумать надо…

— Мышеловку не берем. Пускай эсеры берут или сектанты здесь молельню ставят. Нам тут не работать.

Буров до вечера ходил по Устьеву. На другой день он сказал товарищам:

— Врут, что посад забит. Бараки забиты. А в заводских особнячках ничего. Высмотрел я один. Лучше всего нам на Царскосельской устроиться.

И снова он поразил товарищей неожиданным доводом:

— Почему? В Царском Селе гвардия стоит, которая ближе всего к царю была. Есть среди гвардии всякие… Если захотят нас смять, так оттуда силу поведут. Прямо по дороге придут. Тут нам из дома и видно, какая машина в Царское, какая из Царского. На хорошем месте стоим.

В нижнем этаже особняка на Царскосельской жил делопроизводитель завода. Верхний этаж был свободен. Его и заняли большевики.

В тот же вечер расставили столы и скамейки. Кто принес из дому стул, кто табуретку. Сколачивали в большой комнате помост, и над помостом опускалось красное знамя. Портрет Маркса висел на стене, наспех нарисованный любителем. Буров принес из дома скрипучую этажерку и складывал на нее газеты.

В передней Воробьев выводил на красном полотнище заключительный призыв «Манифеста Коммунистической партии». Перед ним на табурете лежала книжечка, которая стала «общей программой многих миллионов рабочих всех стран, от Сибири до Калифорнии», — книжечка, которую Буров сберег с пятого года. Он возил ее всюду с собой, она и в ссылке побывала с ним.

Книжечка была раскрыта на последней странице, и по ее последней строке ежеминутно, держа влажную кисть в руке, справлялся Воробьев.

Пройдет двадцать лет, и на стене этого дома прикрепят мраморную доску.

Наступит тягчайшее время осады, дом выгорит, пустые окна заложат кирпичами. Но сохранится доска с золотыми буквами, сохранится как напоминание о силе, которая остается источником всех наших побед, залогом того, что народ, руководимый ею, одолеет любое испытание на своем пути, о силе партии, которую никому не сломить.

11. Должники и кредиторы

Еще не успел Воробьев дописать на полотнище все слова, которые подчеркнул в потрепанной книжечке Буров, как в переднюю вошел человек лет сорока — сорока пяти. Он деликатно кашлянул. Воробьев обернулся.

Лицо ему показалось знакомым. Должно быть, они встречались у ворот и на улице. На вид вошедший — серьезный, даже суровый человек. У него длинные усы, которые шутники зовут «усы номер двести семнадцать». Густые брови нависли над глазами, но если узнать его поближе, то не обманут ни внушительные усы, ни густейшие брови, ни суровое выражение лица. Идет в праздник такой усатый по Устьеву, крепко хватив в гостях или дома, и люди сторонятся. Еще расшибет под горячую руку. Под хмельком он поет грустные песни, а то кричит, что сейчас отправится к Сербиянинову говорить насчет прав. Женщины с визгом тянут его на место. Да он не очень-то и сопротивляется. А проспится — тишайший человек. Когда с начальством говорит в мастерской, мнет картуз в руках и потеет от страха. А что суровые запорожские усы, начальство этому не препятствует. В этих усах патриархальность, такая же, как в звоне. Не то что усы Бурова, короткие, щеткой. Те усы для мастерового — просто дерзость. В войну кто-то из офицеров рекомендовал Сербиянинову издать особый приказ насчет усов — носить только одной формы. Как ратный крест, только длинные, но Сербиянинов посмеялся над этой идеей.

Даже здесь, в большевистском комитете, человек с длинными усами робко кашлянул, снял шапку, помялся, снова кашлянул и наконец решился:

— Значит… выводите?

Полотнище уже было расписано. Воробьев проверял свою работу.

— А к примеру… Вот эти слова — о чем бы они?

— Сразу не объяснишь, — отвечал Воробьев. — Тут большой разговор нужен. Это понять надо.

— Понимать это все, верно, надо, — вздохнул усатый. — У вас, говорят, главный есть — Буров. Я к нему насчет понятия. Повидать бы его.

— А имя тебе?

— Имя мне — Бондарев, Матвей Степанов.

— Откуда?

— Из железокотельной.

— Глухарь, значит?

— Покуда еще не так, чтобы очень, но без этого не обойдется. На правое туговат — даже музыку в трактире плохо им слышу.

— Иди в ту залу. Буров там.

Матвей Степаныч на носках огромных сапог осторожненько переступил порог.

— Записываться, что ли, к нам пришел, товарищ Бондарев? — спросил Буров.

Бондарев испуганно замахал руками.

— Где мне записываться. Я только насчет правды, как говорится, узнать.

Брахин, сидевший тут же, сразу вскипел:

— А у нас что, правда каждому напрокат? Поносил да бросил? К нам за правдой, а записывался небось у трезвенников?

— Был и у трезвенников, — вздохнув, смиренно согласился Бондарев.

— Под молитву записывался, что пить не будешь?

— Под молитву.

— А выдерживал? — вдруг спросил Буров, выразительно посмотрев на Брахина. Тот, видимо, опять готовился сказать что-то колючее.

— Ну, разве с месяц выдерживал.

— А больше?

— Ни в какую, — усмехнулся Бондарев.

Усмехнулся и Родион. Простой и понятный человек стоял перед Буровым. Свой… но уж больно темный человек. Может, и на маевках бывал, и речи подпольщиков слушал, и даже читал листовки. А на заводе покупал за пятак бульварную газету и углублялся в чтение романа из жизни большого света.

Отставший это человек, и многое еще потребуется, чтобы разбудить его.

Бондарев и сам понимал, что сознание у него темное.

— Конечно, не ко времени это, — признался он. — Как литейщики говорят, товарищ Буров Родион Степаныч, в голове у меня… ну будто «козел»[2] засел.

— Выбивать его надо…

— Надо, конечно. Да как бы башку при этом не расшибить.

Брахин презрительно посмотрел на Бондарева, снова хотел сказать что-то едкое на этот раз насчет «козла», но опять встретился взглядом с Буровым и промолчал.

— Зачем же ты пришел, товарищ Бондарев?

— Тут не моя одна правда, — заторопился Бондарев, — тут, понимаешь, многих правда. Я, как это теперь говорится, значит, делегат и целой компании нашей.

— Да что это за компания?

— Ступина из меднокотельной знаешь? Павла Егорыча Солова из новосборочной? Силантьева из цепной? Корзухина из ремонтной?

И он назвал еще имен десять.

— Знаете их?

— Нет, не знаю их. Но какое у тебя все-таки дело?

— Все ходим, говорим между собой — платить или не платить? И не можем решить. И так примеряемся и этак, даже ругались промеж себя. Платить или не платить?

— Кому платить-то?

— Да Ноткевичу, Тавиеву. Им.

— А, вот оно что! В заклад носил?

— Всю жизнь носил. Все годы. — Бондарев обрадовался тому, что Буров его понял с полуслова. — Да не в заклад, не в заклад. Что у меня для заклада есть! Под расписку брал. Приходим мы теперь в сомнение — неужто платить? Ходили мы и к Александру Модестовичу Козловскому. Посоветуй, значит.

— А Александр Модестович что вам советует?

— Мало понятно. Перво-наперво борись, говорит, за светлую жизнь. Вникай, говорит. Говорит, что наобум нельзя. Говорит, будут новые законы. Говорит, жди, объявка будет от Учредительного собрания. А какая она, объявка, будет? И чего учреждать-то будут для нас?

Буров переглянулся с Брахиным.

— Даже это Козловский до Учредительного собрания хочет оставить.

— Портится он, портиться он начинает, — проворчал Брахин. — Ну, я и пропишу Модестычу.

Ему надо было обратить против кого-нибудь свое раздражение, которое почему-то все накапливалось в нем.

Два приветливых домика с чистеньким крыльцом — кто не знал их в поселке? Добрая половина устьевцев поднималась по этому крыльцу. Жили в домиках Ноткевич и Тавиев, два устьевских финансиста. Оба — старики, но разные. Ноткевич попроще, приветливей, как и весь его домик, говорун и остряк. Тавиев — молчалив. Ноткевич показывал серебряные часы и предлагал купить их. Он вынимал всегда одни и те же часы — помятые, с ключиком для завода. Какой-то унтер взял их, как приз за стрельбу, и сплавил Ноткевичу.

— Царские часы, — шутил Ноткевич.

На крышке был портрет царя с царицей.

— Как же они нынче ходят? — в тон Ноткевичу спрашивал устьевец.

— Ходят они нынче в четвертной.

— Господин Ноткевич, да им цена-то в девять, от силы в десять с полтиной, — молил устьевец.

— Царским-то часам! — качал головой Ноткевич. — На царском заводе состоишь, а такие слова произносишь.

— Да они и не ходят.

— А тебе требовается, чтоб ходили? Сейчас починим царские часы.

Ноткевич доставал лупу, открывал крышку, трогал пружину. А дальше происходило одно и то же, что и много лет подряд.

— Да не требовается, чтоб часы ходили. Надо… чтоб подешевле покупка обошлась.

Оба знали до последнего слова старый обряд покупки помятых серебряных часов. Ноткевич совершал обряд с важностью феодала, который принимает у вассала землю в обмен за покровительство, а потом дарит вассалу эту же землю. Отступлений от формы Ноткевич не допускал. Он был не только веселый, но и осторожный человек.

— Что ж… Пишите, господин Ноткевич.

И Ноткевич писал, что мастеровой Устьевского завода такой-то купил у него в кредит серебряные часы заграничной системы за двадцать рублей, что эту сумму мастеровой такой-то обязуется уплатить тогда-то. Написав, Ноткевич говорил:

— С покупкой. А теперь продай мне часы за наличные. За наличные с уступочкой полагается. Что возьмешь?

— Пятнадцать мне надо, господин Ноткевич. До зарезу надо. Никак не меньше.

— Уж и пятнадцать. Сам сказал, что от силы стоят они девять с полтиной.

Устьевец уходил с десяткой в кармане, подписав обязательство на двадцать. По дороге встречался знакомый.

— Куда ходил?

— К Ноткевичу часы смотреть.

— С церемонией?

— С церемонией.

Тавиев предлагал на выбор четыре брошки с монограммами дутого золота — «Вера», «Надежда», «Любовь», «София».

Тавиев шутил неумело и противно:

— Покупай «Софию». Может, у тебя в посаде есть такая Сонечка. Подаришь ей.

Происходил такой же обряд продажи.

Был еще и третий финансист, Петухов, но к нему ходили только те, кому Ноткевич и Тавиев опасались давать, зато и брал Петухов больше всех. Это был угрюмый неумолимый человек. На его совести было не только разорение убогих должников, но и одно самоубийство. Этого ему не забывали, и Петухов с опаской ходил по улицам, а дом свой застраховал в крупную сумму.

В канун получки Тавиев и Ноткевич пробирались к заводу. Ноткевич был одет попроще, Тавиев — в длинную шубу. Ноткевич ходил быстро, Тавиев опирался на суковатую палку.

Старый конторщик, бывалый человек, принимая от них пачку расписок, подмигивал.

— Ну, и часов перед светлым праздником продали, господин Ноткевич. Скоро у нас все с брошечками будут, господин Тавиев.

Контора раскладывала долг на четыре, на пять получек, а если мастеровой был под сомнением, то все снимала с одной получки, а там как хочешь: пиши хоть на высочайшее имя.

После Февраля Ноткевич и Тавиев забеспокоились. На завод они больше не надеялись. Конторщик, не раз принимавший от них угощение, только руками разводил: ничем он помочь не в состоянии, заводский комитет не позволяет.

Ноткевич сам принялся разыскивать должников. Бойко бегал в коротком тулупчике по поселку. На тулупчик он также приколол красный бантик.

— Постой, погоди, родной мой, — кричал он, заметив издали должника. — Забыл ты меня.

— Да и тебе бы, господин Ноткевич, надо меня забыть. Ведь революция у нас.

— Забыть, говоришь? Царя еще забуду, а это как же забыть? Сколько лет выручал тебя, а теперь крест поставить?

— Волк овцу выручал.

— Кто ж еще тебя выручал? А праздник встретить, жена разрешается или так, выпить, — ко мне бегал. Слушай, родной, половинку я, так и быть, сброшу. Ты хочь чистый долг уплати.

— Чистый долг? Ничего на мне нет. В десять раз больше заплачено. Эх ты. Все не сыт нами.

Встретив Бондарева, Ноткевич также остановил его.

— Скажи вашим, что забывать не полагается. Вот и правительство пишет, что не полагается.

— Какое правительство?

— Наше с тобой правительство. Новое, теперешнее. Временное.

Ноткевич вынул из бумажника вырезку из газеты.

— Грамотный? Ну так вот, читай: все сделки, что при царе заключены, действительны и теперь. Понял? Царь царем, а деньги денежками.

— Кто закон-то писал? — растерялся Бондарев.

— Сенат, Сенат. Правительствующий Сенат.

После этой встречи Бондарев и другие должники забеспокоились. Собрались, подумали. Говорили с Козловским — вовсе не поняли Козловского. Тогда решили послать Бондарева делегатом к большевикам.

— Полвека у меня Ноткевич съел, — говорил Бондарев, — так я эти полвека назад у него не спрашиваю. А теперь платить или не платить? Опутаны мы.

Буров смотрел на него во все глаза.

— Да неужели платить думаете?

— Не думаем, да ведь оно… как дальше обернется, — замялся Бондарев.

— Ни копейки не платить, Матвей Степаныч.

— Дурак будешь, — ввернул Брахин. — Последний дурак.

— Не платить нисколько. А то дети потом засмеют.

— Не платить. Верно, — сразу успокоился Бондарев. — Так и я понимаю. А то жди, какая будет объявка от собрания и что оно еще учредит такое. Не платить. К чертовой бабушке!

Бондарев с удовольствием глядел на Бурова.

— А насчет Сената…

Бондарев спохватился и стал говорить тише.

— Не может так Сенат написать, что плати и Ноткевичу, и Тавиеву?

Да, темный это и робкий человек.

— Не будет Сенат заниматься Ноткевичем и Тавиевым.

— А ежели все-таки?

— Ну, тогда опять приходи к нам.

Что же еще можно было сказать Бондареву?

— Приду обязательно.

— А пока вот, возьми с собой, почитай про таких, как Ноткевич.

Буров протянул ему тоненькую книжечку, напечатанную крупными буквами.

— Ну? Тут и про самого Ноткевича записано?

— Разберешь, разберешь, о ком говорится.

Бондарев деликатно простился, поправил пышный бант, погладил усы и ушел.

Тоненькая книжечка, напечатанная крупными буквами, называлась «Пауки и мухи». Должно быть, прочли ее все должники Ноткевича и Тавиева. Стариков напрямик называли «пауками», и «кровососами», и «осьминогами». Ноткевич и Тавиев незаметно исчезли из поселка, увезя с собой непогашенные расписки, долговые книги, царские часы и брошки с женскими именами.

Это маленькое событие Буров считал первой победой комитета — победой над чем? Над робостью людей перед недавним прошлым.

12. Выгоняют Реполова

После встречи с Буровым Реполов несколько дней испытывал острую тревогу. Он укорял себя за то, что слишком резко закончил свою беседу с ним. Поехав в столицу, Реполов повез с собой доклад о состоянии завода. Но больше всего ему хотелось, чтобы сейчас же оформили пенсию, хотя разговор с начальником заводов морского министерства адмиралом Корре неожиданно его успокоил.

Корре, с которым Реполов давно был знаком, держался невозмутимо. Он небрежно помешивал ложечкой в стакане чая, а доклад отложил в сторону. Реполов жадно слушал его и завидовал этой уверенности.

— Собственно… Откуда такая тревога? Не могу понять.

— Но как же… Вдруг это все… — Реполов с недоумением посмотрел на адмирала.

Может быть, начальник только бравирует своим спокойствием.

— Разве можно было представить себе, что наши военные неудачи и неповоротливость, — Корре повысил голос, — да, именно неповоротливость власти пройдут бесследно? Ну что ж, к необходимости быть твердым прибавилась еще необходимость быть дипломатом. И даже тонким дипломатом.

— От этого увольте, — бурчит Реполов. — Не умею-с.

— Жаль. А, в общем, это довольно просто. Надо только улавливать настроения малых мира сего.

Корре дотронулся до коленки Реполова и начал пояснять свою мысль.

Он начал с примера, который относится к временам его далекой молодости. Будучи молодым офицером, он по-особому объяснял матросам значение козыряния. Не кричал на них, если они забывали козырнуть, не сажал в карцер. Говорил матросам: «Представь себе, что ты в деревне и выходишь на улицу. Встречается тебе сосед постарше тебя. Ведь ты снимешь шапку, чтоб поздороваться? Снимешь?» — «Так что, сниму, ваше…» — «Вот видишь, я такой же сосед. Только шапку снимать хлопотно, бескозырку. Приложи руку к виску — и пошел своей дорогой».

— Но соседушка наш теперь не тот, что раньше, — злобно проговорил Реполов.

Да, улыбается Корре, не тот. Соседушка стал нахальнее. Не назовет «превосходительством», а только «господином генералом». Что ж, у французов, например, давно уж так. А все-таки существуют у французов и генералы и адмиралы.

— Однако нельзя забыть об убийстве адмирала Непенина, — хмуро напомнил Реполов.

Улыбка сходит с лица Корре. Да, соседушка тут себя показал. И все же он, Корре, спокоен. Спокоен, хотя соседушке на этот раз и не надели петлю на шею, как он того заслужил. Бывало, что свои же солдаты убивали своих же генералов, — и в древности случалось, и в недавнее время. Но убивали неумелых. И надо сказать, адмирал Непенин не всегда поступал так, как требовало сложное время. Некоторые, слишком непреклонные, сами спешат уйти. Корре называет имя одного из чинов морского ведомства. Этот человек застрелился на другой день после отречения государя, оставив записку, что «хамам служить не будет».

Корре пожал плечами. Незаметная смерть, неумный выстрел. Время покажет, кто кому служит — они соседушке или соседушка им. Всего неделю назад было гораздо хуже. А теперь соседушка наорался, и его, пожалуй, можно будет взять в руки, но постепенно, только постепенно. Генералы остались на своих местах, а новые комиссары помогают генералам. Сербиянинова держали под арестом только сутки. Морского министра также выпустили. Вчера Корре был у нового министра, у того самого, что ездил к государю за отречением. И тот также говорил, что нужны новые приемы обращения с солдатами и матросами.

Спокойная твердость и любезность дипломата — вот что требуется от генерала. С этим можно благополучно дождаться значительнейших перемен.

Корре умолчал о том, что ему пришелся не по душе разговор с Сербияниновым. Нет, Сербиянинов не считал, что тонкая дипломатия чему-либо поможет.

— Слишком раскачался наш корабль, — сказал он. — Волна слишком крута.

— Да когда вы пришли к такому выводу? — Корре был неприятно удивлен.

— Я не зря прослужил столько лет на Устьевском.

— Ну, и что же?

— Теперь-то я понял этих людей. Их дипломатией не успокоишь.

Корре поспешил закончить неприятный для себя разговор и подумал о том, что теперь такие, как Сербиянинов, неудобны на службе.

А в беседе с одним из подчиненных, которому он особенно доверял, Корре пошутил насчет Сербиянинова:

— Незавидна его участь — он и Устьево потерял и нас не получил, зато молодую жену приобрел.

Но перед Реполовым это повторять не следует — слишком он глуп.

Корре несколько удивлен запросами Реполова. Следует ли платить тем, кто бастовал в последние царские дни? Надо заплатить, заплатить тотчас.

Под конец разговора Реполов окончательно успокоился и преданно смотрел на Корре выцветшими, мутными глазами старого пьяницы. Из всей этой беседы он запомнил лишь одно: министерства открыты, правительство есть и комиссары Временного правительства должны помогать генералам. С этим он откланялся. А Корре отметил про себя, что Реполова придется уволить в отставку, — не теперь, а несколько позже.

Приехав на завод, Реполов потребовал немедленно вернуть ему машину, на которой увозили Сербиянинова. Потом созвал военное начальство завода. Он говорил твердо и приказательно. Сегодня у ворот вывесят приказ. Завод начнет работать, сами собой прекратятся митинги на Новгородской. Правительство имеется, война продолжается.

Собравшиеся разошлись в глубоком изумлении. Откуда появилась такая твердость у этого пустомели? Сербиянинов в грош не ставил своего помощника. Начальствовал Реполов разве что над махальными.

Но самый младший чином, сидевший в этом кабинете, не удивился. С неделю тому назад, встретив в коридоре большевиков, выходивших от Реполова, лейтенант Березовский открыто смеялся над генералом. Теперь на заседании в кабинете он смеялся одними глазами, и черные глаза говорили: «Ну и дурак же ты, ваше превосходительство, петый дурак. Ничего ты не понял…»

Однако Березовский встал вместе с другими и почтительно откланялся.

Потом Реполов принял у себя представителей временного комитета по управлению заводом. Пришли Брахин и Хлебников, человек на заводе малоизвестный, смущенный тем, что его в числе других выбрали на Новгородской площади. Хлебников чувствовал, что произошло это случайно, и теперь, когда они шли к Реполову, озадаченно говорил Брахину:

— Записали мы с тобой целую сотню вопросов, а что в голове стоит на первом, значит, месте — не столковались. Как бы оно… Не запуталось вконец.

— Со мной идешь, не с кем другим, — оборвал его Брахин.

— С тобой-то с тобой, Потап Сергеич, — вздыхал Хлебников, — а если дела не добьемся, наши поленом благословят, И правильно сделают. Уж коли выбирали вас, сукины дети, так вы…

— Да что ты раскудахтался? И не такие дела я поднимал, — говорил Брахин, а сам также чего-то робел.

Реполов принял их не сразу. Оба поняли, что Реполов теперь совсем не такой, каким видели его на Новгородской площади, когда он пугливо и послушно кивал головой в ответ на каждое требование.

— Вот… мы… — запинаясь, начал Брахин, — комитет…

— Какой комитет? — отрывисто спросил Реполов.

И голос у него совсем не тот.

— Комитет по управлению заводом.

— Такого комитета нет. Вам иначе назваться надо будет. Что это у вас за бумага?

— Список членов комитета.

Реполов надел золотое пенсне.

— А при чем здесь столовая?

— Какая то есть столовая? — Брахин не сразу понял.

— Общедоступная, устьевская, — Реполов ткнул пальцем в печать на бумаге.

Много было разговоров о круглой печати. Почему-то решили, что на списке должна быть печать — иначе как-то не внушительно. А где ее взять? Заказать не успели. Поставили на списке печать общедоступной столовой.

— За неимением гербовой, пишут на простой, — снисходительно сказал Реполов. — Да. Только к такой печати надо было заодно и ложку привесить. Так чем же вы будете управлять? Общедоступной столовой?

— Заводом, — выкрикнул Дедка, он покраснел от обиды.

— Заводом? Допустим. Но как? Помолчали.

— Рабочий контроль, — начал было Дедка. — Доглядать будем, что и как.

— Позвольте, позвольте. Что значит, контроль? Над чем это контроль?

— Откуда заказы идут… И вообще…

— Известно откуда заказы идут: из министерства, — отрубил Реполов.

— На что казенные деньги идут… — проговорил, краснея от натуги, Хлебников.

— Народные деньги, — вставил Брахин.

— Тоже давно известно: на покупку материалов или вам на получку. Контроль! У нас есть приемщики от морского министерства, от военного! Коли каждый будет контролировать, то у нас десять тысяч контролеров появится. Что же получится? Полнейший хаос. Вы надо мною контролер. Я над вами. А работать кто будет? У нас военные заказы. — Он говорил, не пощипывая бородку, а важно поглаживая ее.

— Может, войны и вовсе скоро не будет, — угрюмо сказал Дедка.

— Не знаю-с. Это вопрос высокой политики. А пока что военные заказы.

— Восьмичасовой рабочий день. И вообще… — Дедка с трудом подбирал выражения. — Социальное страхование…

— А-а. Но это уже проведено или будет проведено. Я согласовал с адмиралом Корре. И за увечье и за болезнь будут платить. И за прогульное время при старом правительстве. Приходили от вашей политической партии — я предоставил помещение. Спокойно работайте и… какой тут еще контроль?

— А вот вы на площади в книжечку тогда многое записывали, господин генерал, — съязвил Дедка.

Реполова передернуло от этих слов. Неприятно было вспомнить о книжечке. В тот день казалось, что эти люди захватили все, и надо поскорее приспособиться к ним.

— Моя книжечка касается меня одного. Если у вас есть еще претензии — изложите.

Представители устали. Им захотелось поскорей уйти. Все же Брахин добавил:

— Первое мая праздновать будем. Не так, как при царе, — не тайком в зелененьком лесу.

— Я слышал, что выйдет закон, что в первое мая устанавливается табельный день.

— Да, табельный!.. Заместо ваших царских! — визгливо выкрикнул Дедка.

— Если закон издадут, не будете работать. А самочинно — нет и нет.

— То есть как это «нет и нет»? — Дедка все искал возможности затеять острый спор.

— А так, что только по закону! — Реполов повысил голос.

— Обижаются люди, — вставил Хлебников, — что учительша в заводской школе ставит на колени носом в угол, к иконе. Может, другие теперь и вовсе в бога верить перестанут…

Он беспорядочно вспоминал о всей той сотне вопросов, которые записывали до ночи, и не мог вспомнить основных.

— Хорошо-с. Я поговорю с… у ч и т е л ь ш е й, — Реполов быстро взглянул на Хлебникова. — Что же это, полагается теперь не верить в бога?

— Бумажечки от попа, что на духу были, не понесем, — на прощанье подразнил Дедка.

На улицу не вышли, а вывалились. И зазвенел сердитый тенорок Дедки:

— Гнать такого генерала надо. Не нужен он нам. Гнать. Я! Я! Я! Я!

— Выгонят, — урезонивал Хлебников. — Другие выгонят. Да и нам за это дело будет от них, — похлопал себя по затылку. — Ох, депутаты! Самого же главного не сказали. Тут и помещение для детей, про больницу, о продуктах для потребиловки. Все мимо. После такого срама по-старому бы в полпивную зайти очухаться. Знаешь, Потап, пойдем ко мне. Племяш из города привез.

И хотя Дедке было наказано тотчас же идти к Бурову на отчет, он угрюмо поплелся за Хлебниковым.

Вечером Хлебников и сам подался к Бурову. Не знал он, о чем будут говорить с ним, но потянуло. Может, обругает Буров — легче станет. Он встретил Родиона на улице, когда тот шел вместе с Брахиным. Преувеличенно твердым шагом, как солдат на параде, Хлебников подошел к Бурову и отдал честь. Родион понял, что шутовство не от озорства, а оттого что совестно стало человеку перед самим собой.

— Здорово, новгородец.

— Верно, — согласился Хлебников. — Новгородское вече и есть. Читал я где-то, что новгородцы такали, такали, да Новгород и протакали.

— И вы чуть было не протакали заводский комитет.

— Верно, — одобрительно закивал Хлебников.

— Поправлять придется.

— Постой, Родион, — закипятился Дедка. — У нас тут идет с тобой партийный разговор. Хлебников в ячейке не был и не записан у нас покуда.

— Нехорошо, Потап, — заметил Буров. — Вот хочу, чтобы Хлебников был при партийном нашем разговоре. Ему полезно. Не чужой он для нас.

Хлебников сразу стал серьезнее.

— Ваша правда, — сказал он. — Гамузом и скопом ничего не сделаешь. Надо направлять людей. Я теперь с вами пойду, с вашим комитетом… Если примете. Только вы и можете направить. Не было бы такого срама, как сегодня, если бы с самого начала…

— Так чего ты, Потап Сергеич, сразу не пришел в партийный комитет после разговора с Реполовым?

Дедка остолбенел.

— Что тебя задержало?

— Говорено об этом, Родион. — Брахин отвел глаза. Теперь ему стало совестно, нестерпимо совестно.

— Говорено до Хлебникова, а теперь я при нем хочу. Ему это полезно. К нам человек идет. Записать его просит.

Брахин, однако, не стал повторять постыдное для себя признание, и Родион не настаивал. Он и до этих дней, а особенно теперь, замечал, что Брахин, неистовый Брахин, опускается. Это и беспокоило и сердило его. И теперь он рассердился так, что Дедка сразу же умолк и не решился возражать ему.

— А знаешь, мы за три часа, что ты где-то проболтался, много поправить могли. Могли народ позвать в цеха. И сегодня же Реполова выгнать. Почему сегодня же? Да чтобы показать нашу силу. Показать, что нам в лицо плевать нельзя.

Ночью Буров собрал заседание в доме на Царскосельской. До утра по устьевским улицам бегали курьеры. Была среди этих курьеров молодежь, были люди и посолиднее, большевики — старые и молодые, — был с ними и Хлебников. Курьеры стучали в спящие дома, вызывали товарища на крыльцо.

— Завтра чуть свет в завод. Новый комитет выбирать. Скажи еще кому.

— Почему ночью бегаете? Почему чуть свет вставать? Завод еще не работает.

— Нельзя им времени давать. Гнать его, покуда с силой не собрались.

— Кого гнать?

— Реполова.

— А вчерашний комитет?

— Плох. За себя не постоял. Сдрейфил комитет перед Реполовым.

Разбуженный одевался и шел будить другие дома. И оттуда также выходила на темную улицу живая повестка.

Собрания в цехах прошли быстро, но деловито. Через полчаса был выбран новый заводский комитет. Посылали в комитет двоих от каждого цеха. Кое-где в цехах потребовали отчета от тех, кого прозвали новгородцами.

— Выходи, не прячься.

— Я и не прячусь, — с готовностью отвечал Хлебников. — Весь я тут перед вами.

— Расскажи, как вы там рассыпались. Ночь из-за вас не спали. Потешь по крайней мере.

— Кофеем Реполов поил?

— Во фрунт перед ним стояли? Или благородно было — за ручку?

— Ребята, за ручку было, — признавался Хлебников. — И в креслах сидели.

Когда пошли из цехов, решили, не сговариваясь, что надо в ту же минуту выгнать Реполова. У него опять шло заседание — последнее перед пуском завода.

— Хлебников, ты там человек бывалый. Веди нас!

— Да я уж не в комитете.

— Ничего, веди. С тобой интересней будет.

И опять стоял Хлебников в кабинете генерала, но говорил уж не то, что вчера.

— Новый комитет привел, господин генерал. К этим ложку не привесишь. Народ обижается, что вы так с нами обошлись.

— Чем я вас обидел? — не понимал Реполов.

— Да коли как по прошлому году разговаривать, то действительно не обидно. А по нынешнему времени совсем не подходит. Все-таки комитет заводский к вам приходил. Народ ждет, господин генерал.

Площадь перед главными воротами была черна от людей. В кабинете начальника завода стало очень тихо. С улицы доносился неясный шум. Хлебников с большим интересом смотрел на Реполова. Генерал менялся у него на глазах. Вот Реполов уже и не вчерашний важный старик, который не сразу им руку подал и так обидно говорил. На носу синеют жилки и дрожит золотое пенсне. Когда царя не стало, он носил тужурку, а теперь опять надел военный сюртук с генеральскими погонами. Но обмяк он сейчас в сюртуке. Молчал Реполов, молчали его помощники.

— Чего это ждет народ?

— Теперь вы говорите. — Хлебников обернулся к комитетчикам и отошел.

— А того, что уйдете с завода. Совсем уйдете. Тихо, смирно, без неудовольствия, — предложил Воробьев.

Реполов вдруг закричал срывающимся голосом:

— Не вы меня назначили! Не вы!

— Назначили не мы, а выгоним мы.

— Пока не пущу завод…

— Без вас пустят завод. Ничего не сделали, чтобы пустить, а говорите.

— Я вам сказал… — В голосе Реполова уже не было ни силы, ни смелости. И больше ни слова.

— А ну, ваше превосходительство, не хотите тихо-смирно, тогда просто — вон! Марш маршем. Засиделись вы у нас.

Из дома Реполов позвонил в столицу Корре. Корре досадливо слушал и ругал себя за то, что сразу же не списал Реполова в отставку, — не такие люди нужны теперь.

13. Березовский

Вместе с генералом Реполовым выгнали еще несколько человек, ненавистных заводу, и с ними по ошибке — лейтенанта Березовского, Березовский нисколько не обиделся на это.

Он уже год назад чувствовал, что высокие начальники зашатались. Презирал он не только стариков. Прапорщик Сигов, косноязычный мальчишка, орал на мастеровых, если те выходили без ратного креста. Березовский никогда не ругал подчиненных. Молча спускал и больше. Однажды он подобрал возле станка прокламацию, бегло прочел ее и только усмехнулся в усы.

— Спрячь это получше, братец, — сказал он мастеровому. — Такими шутками не шутят. Хорошо, что заметил я, а не кто-нибудь другой. Понимаешь?

У Березовского была репутация дельного человека. Старики с погонами не давали ему хода, он был злопамятен. С горечью вспоминал он годы службы на «Севастополе». В кают-компании вестовые несли блюдо ему последнему, полуостывшее. А платил за стол то же, что и другие. Когда дредноут посетила высочайшая особа, Березовского не позвали сниматься. На балах он не был уверен, сможет ли пригласить даму на вальс. Ведь он техник, а не строевик.

На корабле Березовский не захотел остаться и отпросился на завод. И вот он живет в часе езды от столицы в грязном посаде с деревянными мостками. Морское собрание, дым в бильярдной. Березовский здесь самый интересный мужчина. Жены начальников благосклонны к нему, на улице подгородные пригожие мещанки подолгу глядят вслед — статный, ладный, озорные глаза. Но всего этого мало для жизни. Что будет дальше?

Десять лет лейтенантом, еще десять — старшим лейтенантом, и только к старости, когда и ревматизм, и подагра, и геморрой, и глупость, доберешься до генеральских погон, да и то, если родовитые жеребцы не спихнут тебя в отставку. Бывало это с военными инженерами поталантливее, чем он. Один предлагал дешевую броню, другой — новый двигатель, менее громоздкий, чем обычные, более экономичный для подводных лодок. И все-таки убирали их, а дубина Реполов торчит.

Вчера, когда Реполов делал доклад, вернувшись из министерства, Березовскому стало тяжело. Он подумал, что, может, и впрямь Реполов останется на заводе, если уж говорит так уверенно. Он согнал улыбку с лица, опустил озорные глаза и даже сподличал — после заседания крепко пожал Реполову руку, поздравил его.

Но сегодня все изменилось в одну минуту.

Березовский за воротами сразу отделился от стариков, которых выгнали с завода. Он подбежал к дереву. Молодой и сильный, подтянулся на сук, обломал этот сук, вытащил из кармана красный платок, прикрепил его к палке и пошел с флагом на митинг. Он догнал рабочих, весело поглядел черными озорными глазами и задорно крикнул:

— С митинга не прогоните?

— Давай! Давай!

— Я не Сербиянинов. Я сам иду.

— Просим!

На площади он переходил от одной группы к другой и говорил одно и то же:

— Вот мы тут с речами выступаем, а не видим главного.

— В чем главное?

— В кольцевой смазке, — отвечал Березовский.

— Это моторы-то?

— Запущено. Месяц без смазки. Сам ходил — да что я один могу сделать? Перегорят.

Так он обошел всю площадь. Березовский безошибочно угадывал, Какой перед ним цех, какие люди.

Если чесанки с галошами, значит — мастер. Если человек руку к уху подносит, значит — клепальщик. В кепке и почище на вид — обязательно монтер. Впалая грудь и желтое лицо — работает на кислотах. Высок и широкоплеч — молотобоец. Ноги дугой — каталь. Лицо в черных точках — кочегар. Если на вид солиднее, чем другие, — слесарь, токарь или фрезеровщик. Пожилой и одет много чище, чем соседи, щелкает крышкой серебряных часов — лекальщик. Легко узнать смазчика — темные, но не шершавые, как у других, руки. Совсем плохо одет, землистые руки — формовщик, шишельник. О сталеварах и говорить нечего — сразу бросаются в глаза. Свои признаки у столяра, у модельщика, у маляра. Березовский не смог бы объяснить, какие это признаки, но не ошибался. Поодаль стоят люди в полукафтанчиках из домотканины, подпоясанные сыромятным ремешком, в лаптях с теплыми онучами. Это те, кто недавно пришли из деревни. Березовский не так уж давно служил на Устьевском заводе, но знал его насквозь.

Березовский поднялся на трибуну. Он снял офицерскую фуражку и положил ее на барьер.

— Я, — начал Березовский, — стою здесь с вами, как равный среди равных.

Он говорит высоким тенором и слышен всем. И одно это обеспечивает ему внимание собравшихся.

— За несколько дней мы стали друзьями. Можно ли забыть такие дни?

Навстречу летят возгласы, и Березовский понимает, что на них надо отвечать немедленно.

— Кто вы?

— Кто я? Инженер-механик.

— Какие взгляды?

— Сейчас объяснюсь. Я социалист, да, я социалист. Я уже давно склонялся к этому.

— Какой социалист? Социалисты бывают разные! — это густой голос. — Бывают такие, что хуже капиталистов.

— Насчет земли говори! — требуют сезонники.

— Какой социалист? Еще не знаю. Нас, товарищ Буров, в инженерном училище этому не учили. Одно я знаю — если бы не чувствовал себя равным, не пошел бы сюда, а пошел бы домой, когда выгнали с завода.

По легкому шуму, который пронесся по площади и утих, почувствовал, что сказал удачно.

— Думаете, легко было, когда выгоняли? За что меня гнать? Реполов всю жизнь прожил, а что хорошего видели от него? Ну, какому цеху он был нужен?

На площади громко смеются. Летят остроты.

— Пьяному цеху!.. Цеху дураков!

— Ну, а я-то. Я и до половины жизни еще не дошел. Видели от меня худое? За что же гнать?

— Да чего там? Не вас гнали. С вами промашка получилась, — кричат из толпы.

— Я и сам понял, что ошибка. Насчет земли сказать? У меня земли нет и не было. Я сам сиротской ложкой ел, если хотите знать. Мой отец такой же скромный инженер-механик, как я. Он рано умер. Нас трое осталось у матери.

И опять этот легкий, быстро смолкающий говор, и в легком говоре он слышит чьи-то слова: «Зря обидели».

— Я не в обиде, товарищи. Я и раньше солдата на губу не гнал. Выйдите, скажите, кого я за ратный крест тянул. Никто не скажет. Я за чужую землю не заступник. Земля тому, у кого ее нет. Сам видел — под парками или так просто без дела тысячи десятин лежат, а рядом люди как в муравейнике. А если взять одни царские имения…

Высокий нескладный парень в домотканине неумело бьет в ладони. А потом и многие захлопали.

Кто первый крикнул об этом, Березовский не заметил. Видел, что кричат с разных сторон площади. Потом на трибуну протискался высокий худой человек. Он стал рядом с Березовским, ударил шапкой о рейку.

— Товарищи, без начальника заводу не быть. Предлагаю в начальники товарища Березовского. Чином мал, да разве нам чины нужны? Нам чтоб человек был. Он один из офицеров выступил здесь. Вот другие стоят. Почему они молчат? С нами они или нет?

И Березовского без долгих обсуждений избрали в начальники Устьевского завода.

Березовский жал руки и благодарил. За ночь он с бригадой смазчиков обошел моторы. К утру моторы были в исправности.

Утром в первый раз за много лет в поселке услышали гудок, а не колокол.

Когда пошли на работу, а шли дружно, весело посмеиваясь, без прежней унылой озабоченности, без ожесточения, Березовский был у ворот.

То, что случилось накануне на площади, ошеломило его. Он и не рассчитывал на то, что сразу после выступления его поставят начальником такого завода. Все произошло с поразительной быстротой, и в те часы, когда остался наедине с собой, Березовский попытался поглубже разобраться в этом.

Избрание на площади — законно ли? Ведь, если повернется на старое (он и на трибуне успел подумать об этом), ему несдобровать. Это будет конец всему. Жалким будет остаток его жизни. Но повернется ли? Разве можно упустить такое время? Надо, черт возьми, быть смелым. Если запросто гонят с завода генералов, то нет, не вернется старое. И говорят, что удача один только раз стучит в окошко.

Он решился на рискованный поступок. Беспокойство не покидало его. Но мог ли он знать, что всего лишь через несколько месяцев этот риск круто изменит его жизнь? Что не будет ни карьеры, ни того возможного проигрыша, о котором он успел подумать заранее, а будет до конца жизни совсем другое, негаданное и безрадостное.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Первые винтовки

Это был один из тех горячих дней первого месяца революции, — а для многих она пришла неожиданно, — после которого наступает трезвое раздумье.

Буров слышал о том, как назавтра, после изгнания Реполова, говорили о нем и о Березовском.

— Раненько, раненько пошел Реполов к посту с чемоданчиком. Самому бы поскорее от нас, а имущество потом, без него. И ничего генеральского в нем нет. Всю спесь потерял. А недавно-то — орел!

— Ну да, орел! Нос сизый. Видно, что зашибал.

— Нос, конечно, сизый. А так — не подходи.

— Вот времечко-то. На место генерала совсем молодого поставили.

— Не нравится он мне.

— Однако ночью сам от мотора к мотору бегал. Мазал.

— И людей мажет, не то что моторы.

— Все-таки посмотреть надо, что за человек. Подождать надо…

— Подождать можно, а все-таки чересчур он ласковый. Еще христосоваться полезет, как по пятому году бывало.

— Сказал: я равный среди равных.

— Сказать-то сказал…

Буров прислушался к разговору. Ему также не нравился Березовский. «Признаете ли вы рабочий контроль? — спросил он тогда на площади. — Будете ли считаться с ним?» — «Разумеется, — тотчас ответил Березовский. — Как же теперь без рабочего контроля?»

Реполов был просто старый глупый человек. Он не мог понять, почему устьевцы теперь не могут не знать о том, куда идут деньги и материалы, нет ли излишеств в расходах начальства, почему не расширяют больницу. Если растолковать это самому серому сезоннику, и он решит, что так оно справедливее. Березовский достаточно умен, чтобы понять, что без рабочего контроля ему не дадут управлять заводом. Но ответ был слишком торопливым, не от сердца шел он.

Разговор шел в саду, что при зимнем театре. Весна наступила ранняя. Посад тонул в грязи. Сани скрипели и по воде, и по снегу, и по ледяной корке. В снегу на каналах проступали темные пятна.

На подсыхающей площадке сошлись отдохнуть и покурить человек тридцать. Винтовки приставили к деревьям. Это были разные винтовки — пехотные, одна кавалерийская, австрийские винтовки, о которых фронтовые солдаты отзывались плохо, японская винтовка со сложным затвором. Пехотные отобрали у солдат понтонного батальона на другой же день после отречения царя — разоружили на улице посада отряд. Молоденький офицер сначала грозил, а потом плакал.

— Господа, весь если вы не победите, меня за это расстреляют. Не поверят, что силой взяли. Вы же голыми руками…

Кто-то из разоружавших сказал:

— И в такой-то день о своей шкуре гадает, — и плюнул с сердцем.

Кавалерийскую винтовку нашли у станционного жандарма в коровнике. Австрийские винтовки привезли как трофеи фронтовые солдаты. Японскую винтовку кто-то из знакомых людей выдал тайком с интендантского склада.

Ложа одних винтовок потемнели, захватанные руками множества людей, на них выведены чернильным карандашом какие-то буквы, имена и годы — знаки войны и судьбы. Другие винтовки еще хранят свежий лак.

— А полагается винтовки ставить так вот, прямо у дерева? — спросил Буров.

Он, организатор первого партийного комитета, решил пройти военное обучение наравне с другими красногвардейцами.

Чернецов, молодой, высокий унтер-офицер, раненый, хвативший газов, и окопного ревматизма, и окопного тифа, вступивший в эти дни в партию и обучавший красногвардейцев военному делу, отвечал:

— Как их только там не ставят! Офицеры уже не глядят за этим. Редко-редко проверят.

— Нет, ты скажи, на учении по уставу можно этак прямо к дереву?

— Ну, на учении на губу угодишь.

— Хоть мы и без губы живем, а тоже нельзя. Объясни, как надо ставить.

— Вейся, вейся, не развейся… — Голос раздался по ту сторону ограды.

С улицы на ученье в саду смотрел пожилой рабочий. Он шутливо отдал честь Бурову.

— О веревочке забыли, орлы боевые.

— А, Бондарев…

— Да, веревочка нужна. Кольца из шпагата, — подтвердил Чернецов. — Одно кольцо на три штыка. Да шпагата у нас нет.

— Принести, что ли? — вызвался Бондарев.

Через пять минут он крикнул из-за ограды:

— Вояки устьевские, принимай.

В сад полетел тяжелый клубок отличного шпагата.

— Где орден твой, товарищ Чернецов? — вдруг спросил Буров.

— Какой? — удивился Чернецов.

— Тот самый. Что царь пожаловал.

Чернецов не любил вспоминать об этом. Два года тому назад он вместе с другими солдатами стоял под львовскими знаменами на площади возле костела. Для этого дня отобрали самых статных и высоких, выдали им новые шинели и новые пояса, фуражку велели надеть лихо — на самые брови. Ждали в строю два часа. Плохо держали застуженные ноги. Кто-то упал, вынесли. На далекой улице послышался оркестр — звуки военной музыки стали приближаться, оркестр на соседней улице и марш на площади. Адъютант нес за царем дамскую корзиночку. В корзиночке позвякивали кресты. Царь накалывал крест солдатам на грудь и, не глядя в лицо, шел дальше. Потом он устал и кресты стал накалывать великий князь, а после него — командующий фронтом.

— Крест? Да как к вам приписался, стыдно мне с ним. Дома в шкатулке лежит.

— Все-таки ты носи его покуда, товарищ Чернецов.

— Постой, товарищ Буров, ты это серьезно?

— Вполне серьезно.

— Зачем? — не понимал Чернецов. — Ведь мы же против войны идем.

— Затем и носи покуда, что мы против этой войны. Разная сволочь вопит — дескать, оттого вы против войны, что шкуру бережете. И Козловский разводит это, и поп Пасхалов. А мы покажем им — у самих боевые кавалеры имеются. Если дойдет, знаешь, до потасовки, то в первый ряд тебя поставим и с орденом обязательно. Пусть на той сторонке соображают.

И молодой унтер-офицер Чернецов стал ходить на занятия с георгиевским крестом на груди. Он удивленно замечал, что, когда появляется с орденом, ученье проходит гораздо лучше, народ подтягивается.

Сначала красногвардейцев был один взвод — двадцать — тридцать человек. Но скоро набралось до семидесяти. Вторым командиром, или, как тогда говорили, обучающим, назначили Буянова. Этот высокий жилистый человек выходил на учения когда в шляпе, когда в кепке. Буянов говорил о себе:

— По земле — я эсер, по Красной гвардии — большевик.

— А почему ты по земле эсер? — спросил Буров, давно знавший Буянова.

— Программа у них на этот счет такая, что увлекает.

— А нашу программу знаешь?

— И вашу знаю.

— Ой ли? Нет, Леня, и насчет земли умнее будешь. А по вопросу о Красной гвардии уже поумнел.

— Ты, что же, смеешься надо мной?

— Боже сохрани.

— Ста-ановись! — Буянов намеренно прекратил разговор, и Родион стал в строй.

Чернецов был спокоен. Буянов горяч. Он был слышен в саду, и на улице, и даже у собора.

— Буянов буянит, — говорили про него красногвардейцы.

— Как штык, как штык держишь? — кричал Буянов. — А мушка? Куда мушка смотрит? На базар смотрит, а не в цель. А что такое цель? Это враг.

Когда Буянов очень волновался, он становился бестолков. Снимал шляпу, хлопал ею по коленке, а если стоял на трибуне, то и по трибуне.

— Ну, этот замолотит, — так встречали сезонники его появление на трибуне.

Слово — и хлоп по рейке шляпой или кепкой. Спорил ли с большевиками насчет программы (знал ее смутно, больше со слов Козловского), спорил ли со своими эсерами насчет Красной гвардии, насчет мира (в этом также скоро стал большевиком), выходило всегда одинаково: слово — и хлоп шляпой. Выдвигал Березовского в начальники завода — и опять хлоп шляпой. Буянов жаловался Бурову:

— Все сразу хочу сказать. В словах недочет — за шляпу берусь, — и конфузливо показывал обтрепанную, обколоченную шляпу.

Однажды после раздумья он спросил:

— Все-таки, Родион Степаныч, в чем я умней буду?

— Еще посмотрю, будешь ли, — пошутил Буров.

— Нет! Ты говорил! — загорячился Буянов. — Почему я по земле не умен?

— Потому, что Модестыча долго слушал. Модестыч твой не только землю не дает мужику, но и винтовку отобрать попробует. Не спится ему, покуда у нас винтовка.

— Не пророчь, Родион! Зря! Тебе верят многие, но не обманись. Вдруг даст? Иванову, Степанову, Буянову даст… У меня брат в деревне.

— А хоть и так, все одно уйдет от твоего брата земля. Не вытянет он это богатство. Проклянет его. И у меня брат в деревне. И он проклянет.

— Землю проклянет?

— Ну, допустим, хотя и не верю я в это, прирежут брату Буянова или моему пяток десятин. Поднимет он без скотины, без молотилки, без навоза? Без денег?

— Трудно, конечно.

— Для эсеров все в деревне одинаковые, а для нас — разные. — Эта мысль, вероятно, была новой для Буянова. Он промолчал.

— Поковыряет большим пальцем царь земли Буянов, голый царь свои десятины и бросит. Бросит землю, а кулак, у которого все есть, зажмет его. А царь земли Буянов придет сюда на черную работу.

— Как же их устроить?

— Ты сначала скажи, нужна нам винтовка, чтобы брата твоего устроить?

— Она нам теперь для всего нужна.

— А вот Модестыч косится на нее.

— Ну, не так, не так, — Буянов сорвал с себя шляпу. — Ей-же-богу, не так. Ты его не понял, Родион Степаныч. Он совсем другой.

— Я, Леня, этих Модестычей с пятого года знаю. Не веришь? Присмотрись. Ведь они устьевцев даже от ростовщиков защитить не смогли. Так где уж от помещиков…

И вскоре после этого Буянов присмотрелся.

2. Писал не тот, кто подписывал

Однажды вечером в комитет, запыхавшись, прибежал Волчок.

— Родион Степаныч, вот содрал со столба, — и протянул Бурову афишку. — Нам ничего не сказали, а прямо на столб.

— Вот и выпустил коготки, белесый, — сказал Буров, два раза прочитав афишку.

— Какой же он белесый? Дружкин-то белесый?

Буров помолчал, собираясь с мыслями.

— Что Дружкин? Стоит за стеклом. Напялят на деревяшку пиджак, манишку, фрак, а хозяин в магазине сидит, не виден. Так вот и Дружкин. А хозяин будет белесый Козловский, студент.

Как он в эту минуту ненавидел Козловского. Белесый, бесцветный, расплывчатый, что ли, невзрачный, хотя и не маленький. Говорит пришепетывая и через каждые два слова: «Понимаете меня, товарищ?» Что ему тут надо? Жил бы в столице. Не хочет. Там у эсеров покрупнее есть люди, а здесь он эсерам голова, самый ученый, самый умный. Это один из тех людей, которые не могут жить без того, чтобы не возвышаться над другими людьми.

На бумажке крупными буквами было напечатано:

«…свободные граждане могут быть вполне уверены, что правопорядок непоколебим и ничто не угрожает достоинству, достоянию и безопасности гражданина свободной России. Организована милиция, охрана поселка в надежных руках…

Граждане обязаны сдать оружие. Оружие необходимо на фронте для храброй армии, отстаивающей дело международной демократии от германских милитаристов. Назначаю следующие сроки для сдачи…»

И подпись начальника милиции Дружкина.

Решили Дружкину не отвечать, будто и не читали его афишку.

Буров тотчас созвал совещание. Дима Волчок быстро сбегал за членами комитета.

Явился Лапшин, высокий, полный, благодушный, вежливый человек, и с ним Герасимов, устьевский старожил, который за свою аккуратность и рачительность во всем был прозван хозяином.

— Заседание без протокола, — предупредил Буров.

— При «новой демократической», — подмигнул Дунин.

Он читал бумажку, прищурившись, почесывал переносицу.

— Разоружить нас студент хочет в самом начале. А ведь дурак, ей-богу.

— Почему дурак?

— Горячее железо руками хватает. Не даст ребятам остыть. А они не остыли.

— Так как же поступим?

С минуту помолчали.

— Можно так сделать, — предложил Чернецов. — Расписать винтовки и патроны по людям. В случае чего, предупредить, чтоб разобрали и спрятали.

— Это дело, — одобрил Буров. — А собрать долго?

— Исправный солдат в пять минут затвор соберет.

Лапшин потирал руки и благодушно улыбался.

— А можно без всякого шума обойтись. Ну, отдать пяток завалященьких.

Буров задумался.

— Нет. Совсем это не годится. Отдай завалященькие, а там многие из поселка понесут, раз Красная гвардия пример подает, покоряется.

— А по-моему, Лапшин прав, — заметил Герасимов.

— Пойми, хозяин, мы на виду, — возразил Дунин.

— Но так спокойней было бы, — Герасимов пожал плечами.

— Покоя не ждите, — резко ответил Буров. — Не будет его теперь.

Герасимов нахохлился. Он не любил ни беспокойств, ни возражений.

Буров внимательно и укоризненно посмотрел на Герасимова, и тот понял значение этого взгляда.

«Ну, Лапшин — одно дело. Он только что вступил в партию. А тебя, Герасимов, знаем уже с двенадцатого года. Да и в пятом году ты, говорят, не стоял в стороне. Почему же ты предлагаешь идти на соглашение с эсером, на такое соглашение, от которого нам потом было бы стыдно перед устьевцами? Сколько неизвестного у нас впереди, а ты уже теперь такой уставший, хозяин». — Вот что говорил сам себе Буров.

Решили выждать и ничего не отвечать Дружкину.

Ну другой день в комитет явился милиционер. Он приложил руку к козырьку и почтительно сказал:

— Товарищ начальник милиции просит вас прийти, товарищ Буров, для переговоров о сдаче оружия.

— Передай ему, — ответил Буров, — что рад бы прийти, да времени нет.

Милиционер повернулся на каблуках, отошел к двери, снова повернулся и, краснея от смущения, проговорил:

— Товарищ начальник милиции приказал сказать, что, если вам некогда, товарищ Буров, он и сам придет.

— Ну что ж…

Дружкин в комитете не появился. Но разговор об оружии все-таки состоялся. Это было ночью.

Буров возвращался домой вместе с Дуниным. Когда они повернули на полукруглый канал, к ним подошел Дружкин.

— Что ты тут так поздно делаешь, начальник милиции?

— От фонаря примерялся закурить, — как-то принужденно засмеялся Дружкин.

— Фонарей-то у тебя, начальник милиции, маловато, — заметил Дунин. — Этак всю ночь не куривши пробегаешь.

Желтые фонари слабо светили в Заречье да у пожарного сарая, — то мелькнут на секунду, то пропадут в мартовской тьме.

— Толстосумы поскупились, — отвечал Дружкин. — Никак их не проймешь.

— Ты, начальник милиции, положи каждому по десятку фонарей поставить, — предложил Буров. — Не слиняют. Они за войну столько накопили, что могут малость потратиться на поселок.

— Просто вы там все в комитете решаете, — вздохнул Дружкин.

— А это уж такой сложный вопрос? Фонари-то? Эх ты, товарищ Дружкин.

— Не за хрип же брать?

— А почему нет? Если надо, возьми, — предложил Дунин.

— Ну, так как твои добле́стные дела, Родион Степаныч?

— Добле́стные нынче у тебя. — Буров повторил это неверное ударение на слове, которое звучало, как легкая издевка.

— У меня? Как был Дружкин, так и остался Дружкин. По одежде и по нутру.

— А ты сразу мундир захотел? Рысачью пару? Ты и без того райскую дверь охраняешь, то есть в поддувало, — Буров показал на кобуру, неловко пристегнутую к пиджаку с мерлушкой. — Погоди, станет Модестыч министром, дадут тебе и мундир, как у Дунаева.

Напоминание о Дунаеве не понравилось Дружкину. Дунаев был устьевский пристав, ненавистный всему посаду. На второй же день революции Дунаеву рубанули шашкой по руке.

— Что ты все о Дунаеве? В поддувале у меня только воры сидят.

— Какие воры?

— Обыкновенные, которые тебе в карман лезут.

— Ко мне многие в карман лезут. Вот Протасов с Хабаровым лезут.

Хабаров и Протасов — устьевские купцы, гласные Думы.

— Сахар они припрятали. Так сидят у тебя в поддувале? Ты бы посадил их. А то как бы народ чего похуже с ними не сотворил. Загодя сажай. Так спокойней будет.

Разговор о постороннем уже нельзя было продолжать.

— Слушай, Петр, — предложил Дунин. — Все равно не спим. А поговорить есть о чем. Пойдем ко мне или к Родиону.

— Да, потолковать есть о чем. Ведь ты же для нас все-таки не чужой, — поддержал Буров.

Дружкина они знали не первый год. В другое время он мог бы вызвать к себе сочувствие. В войну начальнику цеха вздумалось сделать его указателем. А месяца через два его разжаловали, — не за то, что он брал взятки с рабочих, и не за то, что издевался над ними. Ничего этого не делал Петр Дружкин, обыкновенный честный человек.

— Я думал, ты моим глазом будешь, Дружкин, — сказал ему начальник цеха, — а ты мастеровых распускаешь. Время военное. Что не так — можно и в ухо. Стерпят. Все-таки лучше здесь в ухо, чем на фронт под пули идти.

— Увольте, не по мне это.

— То-то, не по тебе. Но между прочим, на фронте порку вводят. С нашими иначе нельзя. А ты человек положительный. Сына через гимназию тянешь. Ведь мы ему освобождение от платы выхлопотали. Что ж… Становись к станку.

Никто не знал, что по ночам Дружкин доставал из потайного места книги, которые он спрятал после пятого года, — записки тех, кто томились в Шлиссельбургской крепости, воспоминания о казненных террористах. Это были люди, перед которыми благоговел Петр Дружкин, тихий и незаметный человек.

Дружкин отказался, однако, пойти и к Бурову и к Дунину.

— Ну, как знаешь, — зевнул Буров и двинулся к мосту.

Дружкин остановил его.

— Погоди, Родион Степаныч. Я вот что хотел сказать. Анархия выходит с оружием. К нам его несут, возвращают. А от вас ни звука.

— И не будет тебе звука. Ты что задумал?

— Частные лица не имеют права…

— У нас не частные лица. У нас Красная гвардия. Организация. Неужели не знаешь?

— А к какому министерству приписана ваша организация?

— Вот теперь получается, что ты не только чужой, но и дур-рак, — зло и с расстановкой сказал Буров. — Хоть и начальник, а дурак. Это бы интеллигентишке пугливому сбрехнуть, а не тебе, рабочему.

— Оружие полагается только органам демократической власти, — бестолково продолжал Дружкин.

— Не срамись, Петр. У Протасова с Хабаровым спекулянтский сахар отобрать боишься, а к нам за оружием лезешь. Пошли, Филипп.

Дружкин догнал их у моста.

— Послушай, Родион Степаныч. Ты злое слово, я злое слово. Так мы не столкуемся.

— Не столкуемся, покуда у тебя слова не свои. Купили Дружкина.

— Чем купили? Что было у меня, то и есть!

— Покуда за чин купили, а дальше за деньги. Ведь не сам ты бумажку писал. Кто?

— Модестыч, — тихо ответил Дружкин и сразу закричал: — Я евоной голове верю. Или не страдал он? Давно мог быть доктором.

— Хоть бы и был. Не мешал бы нам теперь.

— Ученье два раза бросал. Писал он, а думали мы вместе. Послушай, Родион Степаныч, ругай как хочешь. Вы мне тоже не чужие. Давайте так. Обучаться — обучайтесь. Я сам для обучения винтовки оставлю, которые старенькие. Остальные отдайте.

— Пятый год, Петр, помнишь? — спросил Родион, опершись о перила.

— Ну, помню. Ну, что?

— Если бы хорошо помнил, не стал бы такие бумаги писать. Голенькими нас хочешь оставить? Чтоб как кур взяли?

— Да кто возьмет-то?

— А ты думаешь, что все гладко, все без драки пойдет?

— Драка драке рознь.

— Ну, не одними словами будут драться.

— Не думаю, чтобы так было.

— А вот мы думаем. Ведь под боком царская гвардия. Видел же ты ее.

В середине марта в столице и поселке ходили слухи, что царь якшается с гвардией, охраняющей дворец. Говорили, что готовится побег царской семьи, что гвардейцы пьют за царское здоровье и кричат «ура». Из Петроградского Совета ездили проверять. Буров с красногвардейцами также ходил проверять. И Дружкин отправился с ними. Стояли у ограды Александровского дворца, смотрели, как царь лепит снежную бабу и сгребает снег. Вернувшись в поселок, доложили на митинге, что царь не сбежал. Но толсторожие гвардейцы в щегольском обмундировании казались подозрительными. Они не ответили на воинское приветствие Чернецова и смотрели враждебно.

— Гвардия теперь тихая, — сказал Дружкин.

— Тишины хочешь? Не будет ее. А за то дело, которое ты затеял, помяни мое слово, голову с тебя снимут. Развяжись ты с Модестычем, да и конец.

— Постой, да ведь я все продумал. — Дружкин чуть ли не умолял. — Оружие я запру, а если зашевелится реакция, выдам его.

— Нет, милый, у нас сохранней будет.

— Дорожил я вами! — вдруг рассердился Дружкин. — Не хотел, чтобы плохое про вас говорили. Кто не сдал, знаешь? Вы и Ширхан.

Ширхан — подозрительное место в посаде, мимо которого опасно проходить.

— Заодно с Ширханом идете! Честью вашей дорожил, — кричал Дружкин. — А теперь баста. Пусть про вас говорят самое что ни на есть плохое. Я уж буду в стороне.

— А знаешь, ширханские на днях милицейских лупцевали. Спасибо скажи Чернецову да ребятам из отряда. Подоспели, а то бы твоих под лед пустили. Последнее слово, Петр, — чем у нас винтовки отнимать, ты лучше за фонарями смотри. Мало у тебя керосину льют. Должно, воруют. Воду льют. А керосин Протасову носят.

— И вот еще что, — добавил Дунин. — Забыл ты, должно быть, что в Красную гвардию несколько человек из твоей партии записалось. Вот, Буянов, например…

— С ним у нас особый разговор будет, — угрожающе протянул Дружкин.

— Не поможешь таким разговором. Не удержишь.

В Заречье последний раз мигнул фонарь. И поселок погрузился в глубокую тьму.

3. «Согласен»

С разных концов завода доносился шум, которого не было слышно вот уже больше месяца. Загрохотало на рудном дворе. Где-то поблизости зафырчали моторы: проверяют недоделанные «Остины». Свистнул паровоз — через ворота пошли на дорогу вагоны со шрапнельными стаканами. Затрясся пол — вступили в работу паровые молоты.

Люди вышли на работу, но это уже во многом были другие люди — не те, что бросили ее. В короткое время изменились они. И у каждого есть теперь та затравка, которая поможет ему и дальше принимать всей душой то, что несет так быстро меняющееся время.

Все как было месяц назад. Везут опоки к мартенам. Землекопы роют у печей длинную канаву. В механической требуют шорника, чтобы он наладил ремень. В околотке фельдшер ждет первого пострадавшего от работы. Фельдшер одет в белоснежный халат. Насчет чистоты халата лично распорядился Березовский.

Все как было. Но человек пятьдесят на заводе слишком уж часто стараются глядеть рабочим прямо в глаза и слишком часто шумят.

— Ну что, Анисим Иваныч, за месяц отдохнули?

Анисиму Иванычу очень хотелось бы послать шутника к чертовой матери. Но мастер смешон и жалок. Анисим Иваныч только сдержанно ухмыляется. И эта чуть заметная ухмылка беспокоит шутника.

— Зато теперь содержание за весь месяц получите, Анисим Иваныч… Как станок, Алексей Петрович, не болтает?

— Весь расходился.

— Проверим ночью.

Какими ласковыми вдруг стали эти люди. Они знали, что за прошлое с них могли спросить, и спросить строжайше.

Когда смена ушла на обед, в заводский комитет прибежали сообщить:

— Сигова на тачке повезли. Как бы не утопили в канале.

Побежали в ту сторону, откуда доносились громкие голоса. Сигов, инженер и прапорщик, который месяц тому назад вздумал остановить забастовку шашкой, ехал теперь в тачке по двору. Везли его быстро, голова тряслась из стороны в сторону, будто Сигов кланялся на прощанье заводу. Военная фуражка сползла на затылок, а потом и вовсе упала. Откуда-то взялся гармонист.

Топить Сигова не собирались. За воротами тачку остановили с разбегу, и Сигов вывалился на землю.

Рыжий мастер Блинов, яростный помощник Сигова, прятался в укромных углах цеха. Одного он хотел — выиграть время. Авось остынут после Сигова. Блинов сидел согнувшись за огромным ларем, в который сбрасывали негодные инструменты, и мелко крестился. Вот так здесь в феврале мелкой дрожью било одинокого штрейха, над которым издевался Блинов. Теперь он сам замирал от ужаса. До обеда с ним говорили спокойно, но от этого становилось еще страшнее. А когда вернулись с обеда, Блинова будто и не заметили. Он ободрился. Что Сигов! Сигов офицерские погоны носил, шашкой замахнулся. Блинов ходил по пролетам и пытался шутить. А когда смена подошла к концу, Блинов вдруг понял, что надо было бежать отсюда не оглядываясь.

— Блинов, теперь твой черед. Что с ним делать, ребята? Тачку? Да что мы, рысаки, что ли, чтобы всех катать? Иди сюда, Блинов.

Его поволокли в другой конец цеха. У стены стоял огромный бак с машинным маслом.

— Лезь, Блинов, в купель.

Каким-то особым, почти животным чутьем Блинов догадался, что останется жив, и покорно шагнул к баку.

— На евоные грехи такой купели мало. Да не в масле, а в чистом спирту. Смывать надо с себя подлость.

Блинов перекрестился и шагнул к баку.

— Одежду сними. Одежда не виновата. Подлости на тебе, а не на ней.

— И подштанники сними.

Блинов быстро скинул сапоги, одежду и голый, с серебряным крестом на шее, полез в бак.

— Во Иордане крещашуся… — запел кто-то.

Церковную службу на казенном заводе знали хорошо.

Тепловатое масло доходило Блинову до шеи. Ногами он чувствовал дно. Но мастер барахтался, чтоб рассмешить или разжалобить людей.

— А ты мыряй! — крикнул очутившийся в цехе деревенский парень. — Мыряй с головой. Мы мельника нашего у плотины купали за обвес…

Блинов согнул колени и на мгновение погрузил голову в масло, не забыв закрыть нос и уши. Поднял голову, с рыжих усов стекало тяжелое масло.

— Чисто тюлень. Гладкий, и усы торчат. Тюлень ученый. Его бы в цирк.

— Мыряй! — в восторге кричал парень. — Еще мыряй!

— Хватит. Распотешились! Вылазь, Блинов.

— Чего там распотешились! Поучили малость.

— Машинным маслом не учат. Вылазь.

Подоспели из заводского комитета.

Кто-то принес Блинову сухой пакли обтереться.

— С маслом что делать? Нельзя его теперь в дело пустить.

— Это почему же?

— А в нем блиновская подлость осталась. Заест ею станки.

Блинов кланялся и говорил:

— Спасибо, ребята, что поучили. Без этого весь век слепой прожил бы.

— Ты не ластись. Не кошенок.

— Знал, что делал.

В другом цехе чинили в это время допрос мастеру Шевчуку. Вины на нем было меньше, чем на Блинове, да и отвечать мог лучше, веселей.

— Литки ведь брал? У каждого брал?

Литками называли угощения, которые ставили мастеру перед приемом на работу или по случаю прибавки.

— Брал, — соглашался Шевчук. — Было это…

— Почему было? Совесть на гвоздок повесил?

— Почему я брал? — отвечал Шевчук. — Думал, мир не на трех, а на четырех китах стоит. Три кита — обыкновенные, четвертый — литки. Кто не брал в заводе литков? Найди такого мастера.

— Андреев не брал. Мы его уважаем.

Но Андреев был один такой мастер во всем заводе.

— Дурость моя. Плюнуть при царе на литки — и меня бы вы уважали. Только литки за мной и водились.

— Теперь живи без уваженья.

Шевчук шумно вздыхал.

Припомнили ему, как он показывал свиное ухо татарам-каталям. Один из них вышел вперед и кричал:

— Если я татарин, то ты можешь так, а? Можешь?

Припомнили, что Шевчук обидно дразнил Хайкевича, единственного в цехе еврея-рабочего. Евреев на завод не принимали.

— Только раз и было. Я не против евреев. У меня, если хотите знать, брат у евреев служит. Артельщик, значит, он. Как артельщик, говорит, — лучше нет, чем с евреями работать.

Подошел Хайкевич.

— Я не сержусь на него, ребята. Темный он человек.

— Это твое дело — сердиться или нет. А мы за все спросим. Темные тоже разные бывают.

— Не быть ему мастером.

— К станку его!

Шевчук кланялся и также благодарил за учение.

Многие думали, что на этом и обойдется. Даже три большевика, избранные в заводский комитет, не подавали голоса. Буров поторопился вызвать их в комитет.

— Что же получается, друзья? Пять человек выгнали, и баста. Тут сволочь подбирали, как хороший помещик собачью свору. Народ видит эту сволочь, кто умом, кто нутром. Но может такое начаться, что не только подлецы пострадают.

Он был встревожен и словно знал заранее, что́ будет. На другой же день в мартеновской едва не бросили в печь инженера Дудника. Дудника давно ненавидели. Это был злобный человек и кокаинист. Иногда он, «занюхавшись», в одном белье прибегал в цех, осыпал всех отвратительной бранью, бывало, и дрался. Но в тот же день какие-то хулиганы тяжело оскорбили другого инженера, который уж никак не был сволочью.

В поселке толпа нашла сахар, спрятанный в подвале у лавочника Протасова. Протасова били. Ему повесили на шею картонный лист: «Я — спекулянт и мародер» — и так водили по улице. Его заставляли кричать: «Я спрятал сто пудов сахару». Довели до Горбатого моста и хотели сбросить в черную полынью. Отбивать Протасова пришлось красногвардейцам. Из толпы кричали:

— Чего ж вы? На попятный? Чью шкуру спасаете?

— Судить. Судить его будем.

— Уйдет от суда. Не давай уйти!

Пришлось тут же возле Горбатого моста устроить народный суд. В свидетели позвали старого служащего городской управы.

Он удостоверил, что сахар был получен Протасовым по твердым ценам, что лавочник должен был продавать его с небольшой накидкой.

— Так? — грозно спросили Протасова.

Он тоскливо посмотрел в сторону канала и замотал головой.

— Всего тридцать пудов было по твердым ценам.

Суда все требовали самого справедливого и потому строго спросили у служащего управы:

— Тридцать пудов было? Так? Зачем прибавляешь?

Тот, побледнев, повторял:

— Сто пудов было, сто пудов.

Он встретился взглядом с Протасовым и тотчас отвел глаза. Это заметили.

— Почему не глядишь ему в глаза?

— Могу… Пожалуйста…

Протасов опустил голову. Он не сказал о том, что этот служащий получил от него мешок сахара.

Протасова приговорили к вечному изгнанию из Устьева. Ночью лавочника отвезли в Царское Село. Красногвардейцы ссадили его у ворот.

— Дальше сам пойдешь.

Лавочник приподнял картуз и заковылял, держа в руках ковровый чемоданчик с бельем и едой.

Когда судилище кончилось, Буров видел, как к Горбатому мосту поскакал верхом Дружкин. Сидел он на лошади криво, только-только держался.

— Куда летишь, кавалерия? — крикнул ему Буров. — Поздно — там уже разобрались, начальник.

— А вот я уж и не начальник, — растерянно ответил Дружкин. — Новый будет.

И он крикнул что-то еще, чего Буров не разобрал.

После всех этих событий три большевика из заводского комитета и близкие им товарищи ходили по цехам. Они записывали самых ненавистных заводу людей.

Список понесли к новому начальнику завода. Березовский понял, что возражать не приходится. В длинном списке были знакомые Березовскому люди. Одно имя было такое, что Березовский поморщился. Нет, не самое это имя… И не самый этот человек, а его жена. Милая женщина, не скоро ее забудешь. Что она скажет теперь о нем, новом начальнике?

Березовский, подавив вздох, написал в верхнем углу листа: «Согласен».

Может быть, выдать этим тридцати пяти из особых сумм, хотя бы офицерам? Нет, и это не удастся. Заводский комитет не утвердит. Одно только и мог сделать Березовский — в формулярах было отмечено, что каждый из тридцати пяти увольняется по собственному желанию. О формулярах в заводском комитете забыли.

4. Две встречи

Шли со станции нагруженные вещами. Молодая миловидная женщина несла ребенка. Ребенок спокойно спал, всю дорогу. Отец ребенка только начинал приближаться к средним годам. Но глубоко сидевшие очки, серьезные глаза делали его старше. Это шли со станции в комитет на Царскосельскую муж и жена Башкирцевы.

Полгода назад монтер Андрей Иванович Башкирцев был арестован в поселке. Его выпустили. Но в Устьеве ему больше нельзя было показаться. Он работал в столице и держал связь с заводом. Башкирцев устраивал Дунина на работу, выводил химическим составом злосчастную пятерку[3] с паспорта Дунина, доставал для завода листовки из подпольного петроградского комитета.

Товарищи встретили Башкирцевых на станции. Буров нес корзинку с одеждой и с бельем. Дунин — тюк с книгами. В тюке был «Капитал», переплетенный домашними средствами, подчеркнутый во многих местах, с пометками, сделанными в разных городах ссылки и эмиграции; Владимир Ильин, «Экономические этюды и статьи», — книга с пометками не только самого Башкирцева, но и участников подпольных кружков, которыми он руководил; Пушкин в дешевом издании (на обложке Руслан на вздыбленном коне возле мертвой головы) и «Без семьи» Гектора Мало — книга, очень любимая Елизаветой Петровной Башкирцевой.

Екатерина Ивановна Бурова несла детскую ванну. Волчок нес две кастрюли и керосинку. Он хмурился. Казалось ему, что больно уж тут неуютно в посаде для молодой, красивой, образованной женщины. Куда ни оглянись — косые заборы, почерневшие дома и доски под ногами прогибаются. Через каждые два шага он говорил, как бы прося извинить его:

— Грязно тут… Грязно у нас. Всюду копоть осела. Да и под ногами всюду глина.

А молодая женщина понимала причину этого беспокойства и улыбалась.

Когда уходили со станции, на перроне играл духовой оркестр пожарной команды.

Козловский торопливо пробежал мимо, махнул фуражкой и на ходу крикнул:

— Товарищ Буров, приветственное слово не скажете? Хорошо бы.

— Кого приветствовать?

— Как же! Берга, нашего ветерана. Вернулся. Работать здесь будет. Начальником милиции. Берг — народоволец!

По дороге Башкирцева и его товарищей обогнала лакированная коляска. В коляске сидели Берг и Козловский. Увидев Бурова, Козловский что-то сказал Бергу. Тот осанисто снял шляпу. Буров ответил на поклон и поинтересовался:

— Чьи же кони?

Кони были купеческие, сытые. Буров спросил у знакомого ему литейщика Чебакова, который им встретился по пути.

— Хабаровские кони, — подтвердил Чебаков. — И кучер хабаровский.

— Что ж, белесый Бергом все устьевские классы объединять будет?

— В точку, в точку, Родион, — сказал Башкирцев. — Именно в этом его цель.

— Опера, а не партия, — заметил Дунин.

Подошли к дому на Царскосельской. Башкирцеву отвели для жилья комнату при комитете. В комитете раздался пронзительный детский крик. Ребенок проснулся. Его накормили и снова уложили спать. Вещи расставили. Волчок прибил гвоздь для умывальника и стал прибивать гвозди для одежды. Шкафа не было.

5. Не тот Якут

Хабаровская коляска остановилась возле дома на Адмиралтейской улице. Старик шутливо спросил Козловского:

— Что же? Ваша штаб-квартира?

— Наш комитет, — с гордым удовольствием ответил Козловский.

— Ничего палаты отхватили.

На красном полотнище буквами, видными издали, было выведено: «В борьбе обретешь ты право свое».

— Обрели, значит? — обратился старик к Козловскому.

— Обрели, Алексей Семенович.

— Долгонько обретали. Мы за это вон куда путешествовали, — Берг махнул рукой в ту сторону, откуда доносились паровозные гудки, — а вы, молодежь, пришли на готовое.

Берг шутливо потрепал Козловского по плечу. Старик был много выше Козловского и стоял прямее, чем он, молодой.

— Я, Алексей Семеныч, — заторопился Козловский, — не пришел, знаете, на готовое. Тоже потопал. И медицинский факультет пришлось бросить.

— И вы баланды отведали?

— Баланды?

— Вот сразу видать, что дальше столичной тюрьмы не ходил человек, — покровительственно заметил Берг. — Сибирская тюремная похлебка. Крупинка за крупинкой гонится с дубинкой.

Вечером в этом доме Козловский устроил «чашку чаю». Набралась полная зала. Старики рабочие давно знали Берга. Они работали с ним в мастерской еще в прошлом веке.

— Якут, — растроганно говорил один из стариков. — Якут и есть.

«Якутом» Берга прозвали в мастерских после возвращения из якутской ссылки, возвращения ненадолго. Он побывал здесь в пятом году, но вскоре уехал, и о нем как-то забыли тогда.

Старым знакомым Якута хотелось подсесть к нему, напомнить о себе. Но почетные места возле Берга были заняты совсем другими людьми. Сидел там полковник Башмаков, иначе «Дунька», объявивший себя в эти дни эсером. Пришел настоятель собора Пасхалов, пришла Прутковская, жена начальника цеха, рослая говорливая женщина, с испанским гребнем в волосах. Их посадили вместе. А старички жались в конце стола. Обидно им стало. Ведь с этим самым Якутом ездили в прошлом веке на другой берег читать запрещенную московскую книжку «Хитрая механика — правдивый рассказ, откуда и куда идут мужицкие денежки», возили и удочки и бутылки.

— Александр Модестыч, — позвал Козловского один из старичков, — как бы это нас с Якутом рядышком.

— Ну, товарищи, пересаживать неудобно. Потом всласть наговоритесь, как старые знакомые, — И Козловский побежал хлопотать.

А старичок конфузливо крякнул и стал усиленно вытирать платком лоб.

И сейчас еще не трудно было узнать того самого Якута, хотя Бергу шел шестьдесят седьмой год. Когда-то в прошлом веке назойливый человек пристально глядел на Берга в конке, а потом пошел за ним следом по улице.

— Я художник, а вы — редкая натура. Такая красивая голова. Не разрешите ли вас нарисовать?

Нет, он не мог этого разрешить. Эту «натуру» разыскивали шпики, и нельзя было оставить рисунок у неизвестного человека.

Берг был красив и теперь. Он держался прямо, во весь огромный рост. И грудь такая же богатырская, как в молодости. И плечи такие же. Голубые глаза, правда, чуть выцвели от старости, а длинные, когда-то каштановые волосы сплошь серебрились.

Почти полвека назад Алексей Семенович ходил на Васильевский остров к Обнорскому, слушал Кропоткина, пел русскую «Марсельезу», а у «Марсельезы» тогда были другие слова: «Пришла пора народной славы». Он водил дружбу со столяром Степаном Халтуриным.

Но что же случилось с Якутом? Сталевар Чебаков непонимающе смотрит на старого знакомого. Смотрит и хмурится незаметно для себя. Вчера Чебакову не понравилось, что Берга везли кони городского головы, а сегодня не нравятся и речи Якута. Почему?

Чебаков этого не знает, не знают и его соседи-старики, также давние приятели Якута. Не знает и сам Берг. И никто в этом зале не знает.

Пять лет на Олекме, далекие пять лет…

Прожитое невозвратимо. Но если в прожитом пропущено то, что могло озарить человеку другие пять лет и еще пять лет, всю жизнь до последнего ее дня, горечь утраты становится невыносимой, и рано или поздно человек почувствует ее.

На Олекме в конце века в избу, где жил ссыльный Берг, постучался человек, которого ссылали еще дальше. Он переночевал здесь. Был он значительно моложе, чем хозяин, и потому Берг смотрел на него снисходительно. Он был, гостеприимен с пришельцем, но к утру после того, как они долго и утомительно спорили, радовался про себя, что тот уходит от него.

В тот день новое постучалось в сознание Берга, но он досадливо отвернулся от него, — досадливо потому, что привык жить старыми думами и старыми волнениями, и уже не хотелось ничего другого.

— Что же, мы, старики, ничего для вас не сделали? — насмешливо спрашивал Берг.

А молодой гость в тон ему насмешливо отвечал:

— Как же ничего? Мы получили в Питере печатные станки народовольцев. Спасибо за них.

— И это все?

— Алексей Семеныч, теперь России нужно совсем другое, не то, что было у вас.

— Нет, вы меня не убедили, молодой товарищ. Я сам рабочий. Слышали про Устьевский завод? Возле Питера. По дороге на Москву.

— Как же. Из вагона виден.

— Мне ли не знать рабочей доли! У нас есть рабочие. Но когда вы выдвигаете понятие рабочего класса, да еще какого-то особого, пролетариата, то я скажу, что это нагромождение. В этом отношении мы не Запад. Сие давно доказано.

— Нет, доказано противоположное.

Нетемнеющая, олекминская летняя ночь смотрела в узкое окошко избы, защищенное от мошкары плотной сеткой, а они все спорили, хозяин и гость. Берг слабел в этом споре. Гость пересказывал ему содержание книги, которая была написана в год коронации царя в столичной тюрьме молодым революционером. Берг слушал без всякого интереса.

— Капитализм в России? Да его нет, как нет и класса пролетариев, — бездумно повторял он.

— Так кто же он, по-вашему, русский рабочий?

— Представитель деревни в городе.

— Все-таки прочтите эту книгу, — говорил гость, прощаясь.

— Нет уж, увольте. Я на ином воспитан, на жизни, а не на умствованиях ваших марксистов.

Если бы Степан Халтурин дожил до свержения последнего царя, он пошел бы по дороге, указанной молодым Лениным. Берг дожил, но сидит за одним юбилейным столом с устьевской знатью.

Вечер открыл Козловский. Волнуясь, он становится косноязычным и часто мигает белесыми ресницами.

— Наша партия — наследница «Народной воли», и мы, наследники, низко кланяемся дорогому учителю Алексею Семеновичу Бергу, старому устьевцу, славному создателю и хранителю революционных традиций.

Оркестр пожарной команды грянул туш. В зале становилось жарко. Прутковская вынула из сумочки веер. Берг сочувственно ей улыбнулся. А Козловский все говорил и говорил. В конце своей речи он перешел к вопросу о земле. Об этом нельзя было не говорить в Устьеве.

— Только на демократических началах мы можем решить земельный вопрос, и он будет решен, но не захватом, не односторонним актом. Я не во всем согласен с Толстым. Но Нехлюдов говорил правильно. Грабежи, произвол, от кого бы они ни исходили, никогда не помогали прогрессу. Помните, что Нехлюдов говорил крестьянам в саду?

Нехлюдова Козловский поминал теперь часто.

Передохнув, Козловский продолжал. Ему хотелось сказать еще очень многое.

— Что такое ныне наша партия? Это проводник демократического процесса в обществе. Что такое история? Наш учитель Лавров говорил, что важны мысли знаменосца.

При этих словах Чебаков покрутил головой. «Ох, и знаменосец же ты…» — невесело подумал он, поглядев на Козловского.

— Я, товарищи, — поднялся Берг, — оратором никогда не был. Кто меня знал раньше, тот это подтвердит.

Да, старички помнят, что Якут всегда говорил мало, но веско. Теперь Берг разговорился.

— Пришла пора великой справедливости. Спасибо за поклон. Мы, старики, несли на своих плечах…

И слышат старички только то, что он говорил в прошлом веке. Нет у него новых слов. Думать, что ли, перестал? Кабы это год назад говорил, при царе… Нет, и год назад не ново было. Вот тогда, на другом берегу полукруглого канала, тридцать лет тому назад, оно подходило. Вот тогда, после чтения книжки «Хитрая механика», Чебаков вскочил и поднял руки к небу: «Братцы, да это же… это же…» Так его обожгли те слова.

А теперь этого мало, совсем мало. Сыновья говорят о контроле над начальством. А война? А десять миллионов людей в окопах? И каждый день из всех городов везут на фронт маршевые роты. Для чего людей убивают? Почему об этом не сказал Якут?

Когда Козловский говорил о земле, один из старичков не выдержал:

— Значит, землю мужику дадут, когда он по-французски, что ли, выучится?

Козловский не ответил. А Якут строго посмотрел в ту сторону, откуда донесся возглас.

И зачем Якут прослезился? И зачем он запел: «Дин-дон, дин-дон, слышен звон кандальный…»

Для пятого года это еще годилось.

Так и не удалось в тот вечер говорить с Бергом. Он устал, пожал старикам руки и ушел спать. А когда расходились, Чебаков задумчиво сказал на улице соседу:

— Не такой Якут стал.

— Может, это наперво только. С дороги. Оркестр. Речи. Голову закружили. Очухается потом. Очумел он малость.

Но Чебаков с сомнением покачал головой.

6. Пасхалов и перемены жизни

Он часто развивал свою любимую мысль:

— Коли в газетах о нас пишут или судят, покуда ты не расстрига, то перед именем ставят маленькое «о» да точку. Скажем про меня — отец Александр. А народ говорит о нас попросту — поп да поп. Ученые утверждают, что слово это происходит от греческого «папас». Похоже, что правда. А «папас», как помню я еще из семинарского словаря, означает: «первые лепетанья дитяти, когда оно ласкается к отцу». Ласканье к нам у народа-дитяти прошло, ох, прошло. Давно замечалось мною — идешь в рясе по улице, и народ тебе вослед такое лепетанье пошлет, что хоть в подворотню сворачивай.

Отношения у нас с народом-дитятей стали трудные. И у нас, и у господа бога. Народу от веры до кощунства один шаг. И сие не только в России. Когда приходилось мне паствити в Западном крае, епископ из римско-католической епархии рассказывал про Испанию. Снаряжают там в большой праздник религиозные шествия от различных кварталов города. Каждому шествию желательно первым прийти к святому месту. И у каждого шествия своя богоматерь. Громко спорят при этом. Одни говорят: «Наша богоматерь старше вашей будет. Ее раньше писали». Хотя святое место и близко, как от нас, к примеру, завод, а кричат: «Какая такая старше! Да ваша богоматерь…» До кулаков доходит и до ножей, которые по-тамошнему зовутся навахи.

А вот у нас. С одной стороны, почитают. В церковь ходят, за требы дарят. Дескать, ты человек почти небесный. Поговорка даже есть: «Верно, поп с гармонью!» Так понимай, что никогда в жизни веселого попа не встретишь! И вот как верно, что не увидишь попа с гармонью, так верно, что ты, друг любезный, врешь. А взять меня — сделай милость, неси двухрядку, трехрядку, с немецким строем, с русским строем — все одно, и даже баян, — сыграю. Неудовольствия имел по этой причине от епархии.

Потому что я земной поп, всем близкий. Так вот, с одной стороны, кажущаяся небесность. С другой — мало ли сложено про нас обидных поговорок. По какой причине это происходит? По причине древней неподвижности нашей церкви. Это, дескать, не земное заведение.

В католической церкви оно иначе. Бывает и так, что монастырь кооператив заводит, сепараторы купит, свиные туши разделывает повыгоднее. Крестьянин видит для себя пользу. Недаром патер с пастушьим посохом ходит. Опять же церковные больницы и даже родильные дома. В Привислинском крае на деньги князя Радзивилла родильный дом построен. А мысль князю подала церковь.

К тому же мирянин желает, чтобы с попом и с богом сподручнее было, чтобы даже богоматерь за крепкие слова не обижалась. А церковь православная неподвижна. Даже добивалась, чтоб за крепкие слова о господе боге или о попе на волостном сходе пороли. Все это подлежит теперь изменению. Мирянин говорит о спекуляции — поп вникай и говори первый. Мирянин о войне говорит — поп вникай. Про восемь часов работы — опять вникай.

Про социализм говорят — и тут поп разберись обязательно. Не токмо что следи за мыслью мирянина, но даже предупреждай ее своей мыслью.

Так частенько рассуждал вслух настоятель Устьевского собора Александр Пасхалов. Появился он в поселке во время войны. Белорус родом, он звался прежде Сердюк. Сразу смекнул, что в чисто русском приходе Сердюком зваться будет неприлично. Поэтому после долгих хлопот в Синоде стал зваться Пасхаловым. Был он крепкий, не очень высокий, но видный, с красивой окладистой бородой, спокойный. Скоро он оттеснил простоватых устьевских попов и стал настоятелем собора. В революцию нацепил на рясу красный бант и с амвона громил пороки знати:

— При мне так не будет, что хилый сластолюбивый старец приедет тайком из царской резиденции сюда, в посад бедняков, сочетаться браком с молодой неискушенной девицей. Это было покровительство разврата божьим словом. Не допущу в наш собор. Ты у себя венчайся. А то несешь свой грех в церковь, где паства победней.

Это многим нравилось, особенно женщинам. На митингах Пасхалов часто говорил о том, сколько Россия должна Франции и Англии в отдельности. Цифры он знал наизусть.

— Может, освободит кто от должишек? — прищуривался Пасхалов. — Господин Ротшильд освободит? Или ваш брат тамошний рабочий? Ротшильду по шапке даст? Насчет отдельных неудовольствий с рабочими — не ручаюсь. Может, это и бывает там. А на бунт не надейтесь. Про бунт там не слышно.

Говорил он подчеркнуто по-народному, не так, как в церкви. Там он иногда позволял себе библейские сравнения. Если говорил о «неистовствующих людях» (прямо называть большевиков считал неудобным), то поминал города Содом и Гоморру, погибшие от своих грехов.

Знакомым Пасхалов объяснял значение этого различия:

— По месту и речь. Прихожанам по сердцу исконный язык проповеди. Вокруг золото, свечи, лампады. А на митингах — там проще требуется. Ближе нам к народу надо. Вот я замыслил… Заводский комитет, слыхать, становится управителем. В городскую думу также вошли рабочие. И у нас в клире рабочие тоже будут. Я этого добьюсь.

На двух людей Пасхалов обратил особое внимание. Рабочим из них, правда, был один. Другой служил конторщиком. Рабочего звали Поленов, конторщика — Аникин. Оба — люди, любимые начальством. Поленова начальство ставило в пример. Был у него аккуратный домишко с огородом. На стенке висел золоченый лист за выслугу лет. Много лет Поленов и Аникин пели на клиросе неистовыми басами. В царские дни оба пели на концертах. Надевали бумажную манишку, от волнения ужасно потели, и манишка становилась серой. Дружно гремели кантату «Славься, славься…», стараясь перекричать один другого. Высокое начальство, посетившее завод, сказало о Поленове:

— Это даже не бас, а чистое бассо-профундо. Октава, самородок.

Весной Пасхалов позвал к себе Поленова и Аникина.

— Сан хотите принять?

Пасхалов прикидывал возможные доходы.

— Дом свой сдашь в аренду, — говорил он Поленову, — переедешь в дом при церкви.

— За него ничего не платить? — осведомился Поленов.

Аникин сразу согласился, а Поленов испугался.

— Засмеют нас, прохода не будет от людей. Ведь столько лет знали нас как заводских, а тут вдруг на тебе…

— Кто и посмеется, — спокойно согласился Пасхалов, — недельку-другую, а потом забудут.

Аникин перенес дело на семейный совет. Высказывались разные соображения.

— С разводом, говорят, теперь будет легче, чем было. Значит, и венчаний будет больше. Второе — дома нынче в Устьеве дорого ходят. Дрова при казенной квартире дадут.

— Покуда я хлопотать о вас буду, вы волосы отпускайте и бороду подлиннее, — говорил Пасхалов.

Хлопотать Пасхалову пришлось долго. Он ругался:

— Святые отцы! Сидят, будто ничего не произошло. Говорю им: лестно будет простым людям. А они — невежественны, мол, эти двое-то! А где им образования было набраться? Службу знают? Мирян знают? Чего же еще? Говорят: «Вы еще и диакониц заведете». — «А заведу». — «Так это осуждено Вселенским собором». — «А при Вселенском соборе революция, говорю, была?»

Аникин быстро освоился с переменой в жизни, Поленов же конфузился и путался ногами в рясе. Но скоро и он привык к своему новому положению. Устьевские купцы были еще при деньгах, хотя и без прежней силы.

Звали Поленова на пирог, на именины.

— Теперь уж ты не как слесарь, а как отец Георгий провозгласи.

Провозглашал.

— Господи, что делается! Этак скоро тебе и ручку доведется лобызать.

Пасхалов, если он сидел здесь же, отвечал:

— Ручку мы вовсе отставим. Ручка — это небесность. Поп должен быть земной, легкий. В ручку лобызнут, а сзади… лепетание пустят.

— Да вы скажите, отец Александр, кто ручку-то отставит?

— Собор.

— Какой собор? Здешний?

— Общий.

— А вы подробнее.

Но Пасхалов до поры до времени молчал.

В июне он собрал в приходе подарки солдатам и уехал на фронт.

Вернулся Пасхалов после провалившегося июньского наступления и, вернувшись, рассказывал:

— Видел я на фронте делегацию французских социалистов. В частности, господина Тома. С бородой, весьма почтенного вида. Я с ним через переводчика беседовал. И узнал, что во Франции социалисты религию не рушат. Церковь влияние на умы имеет большое. И сам господин Тома сказал мне, что он верующий, хоть и просвещенный социалист, верующий, но обрядов не исполняет. В каждом у них полку, на каждом военном корабле имеется священнослужитель — по-тамошнему о-монь-е. И ничего, живет клир!

Разговоры эти Пасхалов вел потому, что вскоре после возвращения с фронта начались споры между собором и заводским комитетом. Дунин обнаружил, что завод платит собору большие деньги на содержание священников. На общем собрании рабочих он предложил отменить этот расход.

Пасхалов сначала возражал мягко:

— Не зря платят рабочие. Есть люди, ваши же рабочие, кои не без пользы ходят в собор. Успокоение от дум находят. Это необходимо человеку. А если он любитель музыки, то и хор слушает. Хор у нас великолепный.

— Чем год за ваши концерты платить, лучше раз Шаляпина привезти. Пусть верующие за хор платят.

— Так-то вы народ жалеете? Весь причт хотите ему на спину взвалить!

— Как народ жалеем — не ваше дело, — отвечал Дунин. — От народа вы тоже брать не отказываетесь, хотя и завод платил. Чего там говорить — за старушечьи удовольствия, за вековух платить не будем.

— Верно! — крикнул кто-то слишком уж веселый. — Коли платить, так за молодух!

Веселый оказался пьяным. Его немедленно вывели.

И тогда Пасхалов не вытерпел. Он заговорил было, как на амвоне:

— Сей небольшой ростом, но весьма ядовитый еретик Дунин…

Но ему не дали досказать. Его стали неучтиво толкать к выходу. И было бы совсем плохо Пасхалову, если бы не закричали ему:

— К вечерне звонят! Спеши, батя, на работу.

И с первого июля платежи собору прекратили.

7. Устьевский Гиппократ

Издавна жили в поселке два врача, люди одного возраста, но очень отличавшиеся друг от друга, — доктор Коротеев и доктор Сухин.

Коротеев был плотный высокий человек добродушного нрава, с плавными движениями, ласковый в обращении с людьми. Он говорил каким-то воркующим голосом:

— Разденьтесь, родной мой… Сестра, сделайте ему укольчик… Эти капельки надо принимать по три раза в день… Покажи, детка, язычок… Попрошу следующего.

Сухин, худущий, с острой бородой, говорил приказательно:

— Разденься. Не реви, как корова! Нарыв же буду резать, а не ногу напрочь. А еще кузнец. Сестра, не копайся!

Оба сделали много добра поселку, к обоим прочно пристали-прозвища «доктор воркотун» и «доктор бурав».

На улице Коротеев окликал знакомого:

— Как ваша жена изволит поживать?

А Сухин коротко спрашивал:

— Баба твоя поднялась?

И о них говорили по-разному:

— Ох, буравил же меня Сухин за то, что я в другой раз к нему не пришел. Ох, буравил. До костей пронял.

— Воркотун — он ласковее.

— Да, это так.

И все-таки предпочитали «доктора бурава», хотя к обоим можно было прийти и ночью и позвать к себе можно было ночью, в дождь, в метель, в любой конец поселка или в трущобу за железнодорожным полотном. Отправлялись они на вызов и тогда, когда самим следовало оставаться в постели.

Врачи дружили, но в спорах иногда доходили до ссоры. Сухин признавал только самые простые средства лечения — те, что подешевле, и отказывался от доброй половины лекарств, которые можно было достать в местной аптеке. А в тех случаях, когда он убеждался в том, что и простые средства не могут помочь, Сухин говорил больному:

— От сорока твоих болезней прими, друг, сороковочку. Может, и полегчает.

Это приводило в ужас Коротеева. Однажды он обвинил Сухина в жестокости.

— Я жесток? — прищурившись, спросил Сухин. — Хорошо-с. Вы пропишете литейщику поездку в Боржом, абсолютный покой, может быть, тертую курицу? И все это на рубль сорок в день? Я здесь тридцать лет.

— Я всего на год меньше, позвольте вам заметить.

— Я вижу, quae medicamenta non sanant, сороковка sanat.

Так он, отзывчивый, хотя и резкий человек, часто приходивший в отчаяние оттого, что оказывался не и состоянии помочь людям, иногда прикрывавший глухое отчаяние показным цинизмом, переделал классическое известное изречение знаменитого врача древности, которое начиналось словами: «То, что не излечивают лекарства…»

— Э, да вы, оказывается, устьевский Гиппократ, — с неудовольствием заметил Коротеев.

— Изволите острить? Вы знаете, что санитарный врач Френкель проследовал из Питера в ссылку в Вологодскую губернию. А за что? Написал правдивый доклад о санитарном состоянии столицы. Вот и вся вина.

Коротеев помолчал и вздохнул:

— Да. Но сороковку больному…

— А вы видели, сколько осталось жить этому литейщику?

— Надо ему сказать, что он тяжело болен и…

— Что «и»? Никакого «и» нету. С такой правдой ему только тяжелей будет доживать. Мне в этом проклятом посаде бывает стыдно за нашу науку, за мой диплом.

И вот этот доктор Сухин стал бывать в зале большевистского комитета, когда там устраивали лекции и доклады для всех желающих.

Коротеев нерешительно говорил старому другу, что не следует ему ходить туда, что это бросает на него тень.

— Хожу, — отвечал Сухин, — потому, что слышу там неглупые слова.

— Вы еще «Правду» выпишите.

— А что ж? Выпишу. Другие газеты уже начинают надоедать болтовней. Пойдем-ка со мной к ним сегодня на доклад. У них есть один толковый человек.

— Нет уж, слуга покорный.

Человеком, о котором говорил Сухин, был Андрей Башкирцев. Он принес с собой знания, которых не хватало товарищам, в том числе и Родиону Бурову. Несколько раз Башкирцев читал доклад о Марксе. О Марксе многим хотелось узнать — и большевикам, и завтрашним большевикам, и посторонним людям. Волчок расставлял скамейки, хозяйственно прикидывал взглядом, сколько на них поместится людей, тащил со двора садовые скамейки, которые достал где-то.

До двухсот человек собиралось на этот доклад. Для Устьева это было очень много. Среди этих двухсот выделялся Сухин, высокий, в пальто с черным бархатным воротником. Он вешал шляпу на набалдашник палки и сидел чуть раскачиваясь, словно мысленно разговаривал сам с собой. Да так оно и было. Он следил за речью докладчика и в то же время старался ответить на вопросы, которые уже давно задавал себе.

Однажды он спросил вслух:

— Вы сказали и повторили, товарищ, что экономические условия влияют на все? Хорошо-с. Относится ли это также к медицине?

— Бесспорно, доктор.

— Значит, если бы были эти условия благоприятнее, то было бы меньше, скажем, случаев туберкулеза?

— На Западе давно уже считают, что туберкулез — это социальная болезнь. У нас об этом говорили в четверть голоса или даже намеками.

— Но туберкулез поражает и богатых. Как известно, брат последнего царя умер от туберкулеза.

Башкирцев был невозмутимый человек, он и острил спокойно.

— Ликвидируйте болезнь снизу, этим вы защитите от нее и богатых, и родовитых.

В зале засмеялись, засмеялся и Сухин.

— Позвольте, однако, продолжить. Если бы были жизненные условия лучше, то было бы меньше и язв желудка, и тифов, и сложных болезней.

Башкирцев сел рядом с ним.

— Доктор, зачем нам таиться друг от друга? Ведь эти мысли давно уже приходили в голову вам, старому практику.

— Признаюсь.

— Но только вы как-то не могли их точно выразить.

— И в этом признаюсь.

— А они яснее всего выражаются нашими словами. Ваш коллега, коллега только по медицине, в прошлом земский врач, а ныне министр земледелия, написал книгу о вырождении деревни, книгу, в которой страшный материал. Но он написал об одной деревне. Он побоялся сказать, что это относится и к другим деревням России, что надо отменить общие условия. Но одной медицине это не по силам. Должна вмешаться история.

Все в зале переводили глаза с Башкирцева на Сухина.

— Да, конечно. — Сухин был побежден этими доводами. — Но это простые мысли. Отчего же я только теперь узнаю о них?

— Да, простые. Но они появились намного позже того, как появилась медицина, — мягко отвечает Башкирцев.

8. Они дополняли друг друга

Однажды в эти дни на митинге в городском театре, после длинной речи столичного оратора, Дунину, который возражал ему, предложили с места:

— Ты про эволюцию скажи. А то непонятно.

Об эволюции теперь спрашивали часто, — это слово как заслон выставляли те, кто считал, что ничего тревожного впереди уже не будет, что все перемены свершились.

Об эволюции говорил и приезжий оратор, который сразу же понял, что нелегко ему будет с этой аудиторией. Перед ним сидели люди, которые требовали простой правды в простых словах, не терпели фальши и недомолвок и, главное, многого ждали от дальнейшего. Вот почему здесь, как и на Путиловском, как и на Обуховском, особенно трудно приходилось оратору, который все надежды людей возлагал на эволюцию, лишенную строгой определенности.

— Дунин, отвечай!

И Дунин с готовностью отвечал:

— Эволюция — это если тебе капиталисты прибавляют по гривеннику в неделю, а в голодный год, когда у ворот стоят тысячи народа, снижают по рублю.

И зал стонал от смеха.

Это было хорошо для того случая, когда дело касалось самого жгучего, а противник был недостаточно прям. Тут можно было и огрубить правду. Но сколько бывало таких случаев, когда одной лишь меткости, веселого слова не хватало для того, чтобы убедительно ответить противнику.

Нужны были знания. Знаний недоставало ни Бурову, ни Дунину, и оба чувствовали это, и не просто, а с какой-то внутренней обидой.

В этом их намного превосходил Андрей Башкирцев. Сын земского служащего, он окончил реальное училище, потом (это было после пятого года) попал под надзор полиции, уехал продолжать учение в Бельгию, но средств на это не оказалось (отец умер), и Башкирцев стал в Бельгии рабочим-монтером.

— Интеллигенту трудно стать рабочим, но рабочему еще труднее стать интеллигентом, — говорил ему Буров.

Когда Башкирцев, живя по подложному паспорту, обосновался в Устьеве, Буров стал ходить к нему заниматься.

— Я попробовал тюремного университета, но мало, — говорил он, — нигде мне долго сидеть не давали. Все по этапам гоняли. Вот и недоучился я.

Родион чертил треугольники и довольно корявыми буквами писал о том, что сумма углов равняется 2d. Это он понимал довольно просто. Но когда дошли до тех d, о которых говорится в политической экономии, Родиону стало трудно.

— Андрей, что такое метаморфоза?

— Превращение.

— Ну, хорошо. Значит, метаморфоза товара это превращение товара. Но он ни во что не превращается.

— Подумай, Родиоша, — Андрей улыбался, — представь себе яснее.

— Стараюсь, но одно и то же остается.

Родион писал d — t — d и рассуждал вслух:

— Где же оно, это превращение? Все как было, так и осталось. Товар и деньги. Ведь я ему деньги дал. Он товар дал. Все как было.

Башкирцев старался объяснить возможно деликатнее, что абстрактные понятия не просто даются человеку. Но Родион не понимал тогда и значения слова «абстракция». Андрею не всегда удавалось перевести абстракцию в область близких, чувствуемых понятий.

— Одно только я в тюрьме и прочел по-настоящему — «Коммунистический Манифест». Это на сердце легло, Андрей.

Но было и то, в чем Родион превосходил Башкирцева. И Андрей видел это.

— Порою интеллигент, — говорил он после Февраля, — чересчур умствует по поводу самых простых вещей.

— Ты пример приведи. — Родиону было интересно это.

— Пример? Изволь. Вот когда Сербиянинов раздавал эту брошюру о пчелах.

— «Речи дедушки Наума»?

— Да. Когда он деньги раздавал на то, чтобы пчел разводили, я все гадал, как это отзовется. А ты тогда сказал: чепуха, рабочие сразу раскусят. И верно, раскусили.

Пройдет несколько месяцев, и подтверждение своей мысли Башкирцев найдет в статье Ленина, написанной в последнем подполье. На квартире у рабочего, где скрывался Ленин, к обеду подали хороший хлеб, а еще недавно он был плохим. И рабочий тотчас сопоставил качество хлеба с последними политическими событиями. Питерские рабочие нажали, власть позаботилась о качестве хлеба. Так рассуждал рабочий, а мысли интеллигента о хлебе пошли бы запутанным путем. Этой безошибочной простоте мысли Андрей и учился на Устьевском заводе.

Они хорошо дополняли друг друга — Родион Буров и Андрей Башкирцев. Башкирцев был сильнее Бурова в знаниях, но у Родиона было драгоценное качество, которое сделало его руководителем. Он как-то незаметно умел узнавать то, о чем думают в цехах огромного завода. Неожиданностей в этом для него не было, потому-то он и находил решение новых вопросов. А вопросы возникали каждый день.

9. Сторожиха комитета

И еще и еще появляются в этом доме на Царскосельской улице новые люди. Некоторые приходят нерешительно — только для того, чтобы поговорить о том, что наболело. Иногда задают наивные вопросы («Может ли теперь мастер ругаться?», «Должна ли меня по нынешним временам дочка слушать?», «Христос пострадал за правду или как?», «Нужно ли теперь кормить царя или чтоб он работал?», «Скажу я вам, товарищ Буров, так. Крыша у меня вконец прохудилась. Нужно мне по крайности три тысячи дранки. А он. (Кто он?) Ну, Самохин. Склад Самохина знаете? Он требует дороже, чем при царе. Да еще скалится. Для вас свобода и для меня свобода — сколько хочу, столько и беру. Совсем изубыточил нас…», «А мы, товарищ Буров, пни корчевали — себе на дрова. До войны — пожалуйста, бери, только чтоб чисто после тебя было. А в войну по четвертаку с пня начали брать да потом еще гривенник набавили. Лесничий говорит — это на подарки георгиевским кавалерам. Ну, георгиевские кавалеры подарков, верно, стоят, но почему же с нас брать, а не с богатеев? Ведь мы, окромя пней, других дров и не видим», «Сахару мало, а зачем его на фруктовые воды изводят? Вот вы напишите в газету из комитета»).

Уйдет такой человек и не оставит следа.

Но другие крепко сближались с людьми, которые оживили этот дом. И свое особое место прочно заняла женщина, казавшаяся старше своих лет, которую все стали запросто звать Анисимовной.

Девушкой она работала в Петербурге на фабрике Паля, о которой на окраине была сложена игривая песня: «Идет моя Валя с фабрики Паля, одета как краля…»

На этой самой фабрике она, бывало, разбрасывала у машин листовки. Читать их еще не могла, но листовки знала на слух и в справедливость того, что написано, верила свято.

В посад она приехала с мужем, когда началась война. Муж поступил на завод маляром. В первый же год замужества узнала, что мужу долго не жить. У него открылся тяжелый туберкулез. Ездила в столицу, на Охту, к старухам, что разводят столетник. Она варила столетник с медом, ходила в лес за березовыми почками, звала докторов. Продала все, что было в доме. В столице в зеркальном магазине покупала икру — кто-то сказал, что это помогает. Толстые, румяные приказчики посмеивались, заворачивая осьмушку. И хотелось плюнуть им в рожу.

По весне осталась вдовой. Поп торопился отпеть. Столько у него в войну было панихид, поминаний, девятин да сороковин, что не поспевал. На улице, по дороге к кладбищу, говорили:

— Мужа хоронит, а самой рожать.

Наступило лето. Она ходила в лес по чернику. Закутывала Кольку в нижнюю юбку, клала под дерево. Колька спал, а сама бродила невдалеке, ссыпала ягоды в корзинку, оглядывалась на ребенка.

Когда не стало мужа, опять потянуло к тем людям, от которых на фабрике Паля получала листовки. Узнала, что они собираются в лесу по дороге на соседнюю станцию. Подбила соседку, и та пошла с ней. А когда возвращались, увидели издали конного жандарма. Анисимовна что-то смекнула. Она побежала обратно в лес и сумела предупредить собрание. Люди успели разойтись.

Анисимовна подумала:

«Надо палок наломать, чтоб он чего не подумал».

Она еще на фабрике Паля немного научилась тому, как надо скрывать от этих людей то, что они усиленно ищут. Анисимовна и соседка вышли на дорогу с вязанками хвороста за плечами. У самого посада их нагнал жандарм.

— В лес ходили?

Конь шагом шел рядом.

— А зачем? Хочу знать?

— Видишь, господин унтер, — Анисимовна встряхнула вязанку.

— Коли палки ломают, не то что бабы — мужики устают. А ты как на пляс идешь. Свежая.

— До пляса ли мне, вдове?

— А что в лесу видела?

— Мыша да галку у дороги.

— У меня с тобой не любезность, вдова. Люди в лесу были? Говори, видела их?

— Окромя нас, не видела.

Жандарм не поверил. Он доехал за ними до самой станции. И у станции погрозился:

— Попадись ты мне в другой раз, вдова сахарная. Развяжу язык, с кем ты там палки ломала.

Он стеганул коня, будто ненароком задев женщину плеткой по плечу.

— Псина, зажрался, — ругнулась Анисимовна. — Небось такого на немца не посылают.

Осенью второго года войны ее наняли уборщицей в заводский дом на Царскосельской улице. К концу зимы туда въехали другие хозяева. Дом стал называться комитетом большевиков. Анисимовна пришла к Бурову:

— До вас я тут убирала. Может, и теперь оставите?

Она сразу прижилась в комитете и стала полезным человеком. Задушевно Анисимовна говорила Бурову:

— При господах и не знала я, какая серая. При вас понимаю.

— Это как же получилось? — Бурова заинтересовало ее признание.

— Новые слова говорите. Такие слова — не понять. Враз на голову свалились.

— А у господ какие слова?

— У них? Все пустые. И понимать нечего.

— О чем же говорят они?

— О чем? О портнихах, о танцах, кто с кем блудит. А коли умственность, то ненастоящая.

Настоящей «умственностью» для нее была правда, но не всю правду она понимала. Вот говорит Башкирцев. Это настоящая «умственность», а ей в том и не разобраться. Она начинала стыдиться своей серости. По привычке говорила:

— Башкирчев.

Товарищи смеялись, Анисимовна обижалась, уходила к себе за загородку, где стоял ведерный самовар, и твердила, чтобы выучить:

— Башкирчев… Башкирцев…

Еще неграмотной возила для комитета «Правду» из города. Грамоту ей заменяла редкая память. Она помнила за целый месяц, в какой день сколько привезла из города газет. Вечером прибирала комитет, утром спешила на поезд. И к обеду бежала по поселку с кипой газет. Комитетского курьера все теперь знали в поселке. С крыльца дома, где помещался эсеровский комитет, Козловский кричал ей вдогонку:

— Ну, Луиза Мишель, растолкуй, что сегодня в твоем официозе написано?

Случалось ей заходить в милицию. Козловский, если он оказывался там же, продолжал обидно шутить над сторожихой:

— Луиза Мишель, что у вас в комитете говорят об анархо-синдикализме?

После июльских дней, когда Анисимовна вернулась из города с пустыми руками, Козловский кричал:

— Вот и прихлопнули ваш официоз, Луиза Мишель!

Она жаловалась в комитете:

— Чего привязался, черт такой? Прилип как банный лист… Зовет Луиза, маркитантка, говорит, комитетская. Не могу я ему отвечать. Серая я. Ничего доказать ему не могу. Ну кто это Луиза?

Башкирцев рассказал.

— Видишь, какая она была. Разве обидно тебе?

— От него обидно слышать.

В один из этих дней кто-то ворвался в комитет с криком:

— Бурова убили… На мосту… Только что…

Анисимовна побежала в другую комнату, схватила винтовку.

Ее догнали на крыльце.

— Куда ты, дурная?

— Я знаю кто… — кричала она. — Умом им не одолеть, так бьют.

Винтовку у нее отняли, Анисимовна сидела у себя и все рыдала, пока живой Буров не коснулся плеча.

— Хватит, тебе набрехали. Видишь, цел. Маленько сцепился с эсерами у Горбатого моста. Хотели в воду пихнуть, да наши подоспели, отняли.

Горбатый мост был как бы Тарпейской скалой посада. С этого же моста пытались сбросить спекулянта Протасова. Теперь там насели на Бурова. А через несколько дней мещанки, огородницы, шинкарки, торговки, темные бабы гнали к мосту Анисимовну. У нее сбили платок с головы. Зацепившись концом за шпильку, платок болтался на спине.

— Живая не уйдешь, — кричали они, — коли на собор не покрестишься!

— В чем креститься, дуры вы такие?

— Ругается еще, сука. Крестись, что ни ногой больше в комитет.

— Крестись на собор! Рука не отсохнет. Крестись, говорят тебе.

Милиционеры отняли Анисимовну, когда посадские бабы уж пригибали ей голову над перилами.

Но оказались у нее и друзья. Незнакомая женщина по секрету передала ей:

— Ты, милая, берегись. Нападать собираются на тебя.

— Верно ли говоришь?

— Ждут, как останешься одна в комитете, придут на разбой. Смотрят за тобою.

С того дня в комитете дежурили по ночам красногвардейцы. Один раз они опоздали на дежурство, и тогда-то с улицы полетели в окна камни.

— Серьезные дела у тебя начинаются, Анисимовна, — сказал Буров. — Вот возьми.

Ей дали старенький «лефоше́», научили стрелять.

С этим «лефоше́» она ездила теперь за газетами, расклеивала объявления, дежурила в корниловские дни на телефонной станции.

Глубокой ночью в октябре постучали в окошко Анисимовны. Она узнала голос Волчка. Накинув платок, сторожиха выбежала на крыльцо. У дома пофыркивал грузовик. Начали сносить в комнаты длинные ящики. Там их открыли. Сторожиха до утра перетирала винтовки.

На другой день Анисимовну принимали в партию. Это был канун восстания. Через пять дней сторожиха, повязавшись платочком, все с тем же «лефоше́» в кармане ходила в разведку смотреть, нет ли поблизости от поселка красновских казаков. Вернулась — надела халат санитарки и поехала в Пулково подбирать раненых.

10. Комитетские дети

Дом, в котором начиналось детство Людмилы и Коли, всегда был полон — люди приходили даже ночью. Они громко говорили, выносили тяжелые ящики, снаружи гудел грузовик. Дети — Людмила, дочь Башкирцевых, и Коля, сын сторожихи Анисимовны, — шли ко всем. Они стали очень общительны.

Привезли воз песку в сад. За столом под диким каштаном сидели люди — знакомые или незнакомые. Мама что-то писала на большом листе и оглядывалась на песочную кучу. Другая мама посматривала из дому в окно, которое выходило в сад. И обе беспокоились, не набрали ли дети песку в рот.

Горшенин приходил к детям с полными карманами. Дети неистово прыгали, когда видели его. Буров торопил его:

— Вынимай твою экономию. Видишь, из рук моих рвутся, что рысаки!

И Горшенин вытаскивал конфеты, которые приберег с вечера в клубе.

Однажды Буров открыл дверь в комнату, где хранилось оружие, и замер на пороге. Дети возились возле ящика с динамитными шашками. Коля деловито постукивал молотком по доскам и ковырял гвоздем. Буров схватил обоих в охапку, посадил на стол, за которым работал, и тогда только отдышался.

Часто дети оставались без матерей. Анисимовну посылали в город, у Башкирцевой оказывалось дело на заводе.

— Озябли, комитетские? — спрашивал дежуривший красногвардеец. — А ну, — предлагал он другому красногвардейцу, — бери Людмилу, а я Николая.

Они согревали детей под шинелью, выносили перед сном на воздух. Поставят винтовку у забора и походят с детьми по саду. Потом несли детей в комнату, качали зыбку и напевали. Но курили они так, что дети чихали во сне. С тех пор и стали говорить, что Людмила и Коля прокурены в октябрьском дыму.

Бывало, что дети оставались с матерями, но без отцов. И один такой вечер особенно памятен матерям. Дело было после июльских дней. Женщины сидели одни в комнате. Зазвенело стекло. На пол упал булыжник. Погасили свет. На улице толпились те, кого Буров называл судаками, — устьевские мясники, маклаки, лавочники, пьяные бабы. Показались злые рожи, послышались злые выкрики. Старик в поддевке тряс палкой над головой. Еще полетел камень, и еще. В темноте камни падали на пол и глухо катились по полу.

— Через сад надо уходить, — шепотом сказала Анисимович.

Они завернули детей в одеяла. Но толпа вдруг расступилась. К дому подходили два красногвардейца с винтовками.

Голодным летом следующего года Горшенин, бывало, говорил Башкирцевой:

— Ты, Елизавета Петровна, возьми у меня молоко. Куда мне, старому черту, молоко? Да и не люблю я его. На водке вырос. Дашь мне чего другого, когда у тебя будет.

И конфузился при этом. Молоко шло Людмиле. А в другой раз он, позабыв, что говорил в прошлый раз, предлагал:

— Ты, Елизавета Петровна, возьми повидло. Не люблю я. Дашь мне, когда у тебя будет… простокваши, что ли.

Другие красногвардейцы также отдавали детям пайковое молоко.

Тем летом комитетские дети навсегда расстались. Людмилу увезли сначала на Урал, потом в Москву. Она и Коля не увидели больше друг друга, но подростками начали переписываться. Коля увлекался техникой. Он сообщал о себе Людмиле:

«Мне шестнадцать лет. Читаю. Так читаю, что сердце бьется. О чем оно бьется? О жизни бьется. Мы строим лесопильный завод, а в десяти верстах граница, и там неистовый враг… Я уже четвертый месяц в комсомоле. А вы?»

Переписка продолжалась годы, но комитетские дети так и не встретились.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Когда ждут Ленина

Депутаты, которые были избраны в Петроградский Совет, после первых заседаний возвращались домой хмурые.

Говорили об оборонцах, у которых в то время было большинство в Петроградском Совете.

В тот день во время острого спора кто-то раздраженно бросил реплику большинству: «Это не Петросовет, а обороносовет».

Сокращенное слово «Петросовет» было еще новым.

— И чего они к нам вернулись, скажи на милость? — недоумевал Дунин. — Походили с нами в пятом годе, ушли. Они не плакали, мы не рыдали. Вышли они, как говорится, в люди. Кто в газете заправлял, кто в банке орудовал, кто в профессора вылез, кто больных до ночи принимает. Деньги на книжку положены. Чего же к нам возвращаться-то?

— Они не к рабочим вернулись, они рабочих к себе норовят вернуть, — возражает Буров. — Да и у нас-то во фракции большевиков есть кое-кто с оборонческим душком. Путают они насчет войны, а тут не должно быть путаницы. Не должно быть! Что у нас о войне было сказано? За что наши депутаты в Сибирь поехали? За что солдату воевать? За гучковские деньги? За родзянковские экономии?

И начинали говорить о Ленине.

— Приедет Ленин, — думал вслух Буров, — вот-то он задаст и меньшевикам, оборонцам, полуоборонцам.

Пригородные поезда ходили переполненными. В каждом вагоне у двери помещалось купе — одно на весь вагон. Если купе было свободно, депутаты занимали его, закрывали дверь и вели долгие разговоры. Иногда стучали в дверь.

— Ваш-ши билетики.

Они недовольно смотрели на контролера. Этот угрюмый старик уже много лет работал на линии. Хотелось позлить старика за то, что помешал разговору. И знали, как его позлить.

— У солдат-то проверил? — простовато спрашивал Дунин.

Старик махнул рукой.

— Скоро все без билетов будут ездить. Зачем теперь касса? Я зачем служу? Сажай даром всю Россию — и три звонка. Не умудрил господь помереть раньше.

— Ничего, поживи. Еще пощелкаешь. — Старик уходил. — Расстроился кощей. Щипцами своим присягал? А что выходит? — Ничего хорошего и не выходит, — продолжал Буров. — Буржуи на солдата пеняют, что без ремня ходит, на улице торгует. А он другой и быть сейчас не может. Ничего путного солдату не сказали, а за турецкие воды не станет он воевать. Тут уж такое начнется. Не то что кассу — дорогу сомнут. Говорят, мы солдата портим. А кто портит? Мы или те, кто норовит в австрийские земли помещиками ехать?

— Так, говоришь, Ленин приедет — задаст оборонцам?

— Конечно.

Не знает еще Буров о словах и мыслях, которые везет Ленин. Не знает о «Письмах из далека». Но то, что Ленин везет на родину то слово, которое укрепит его веру, веру товарищей в их дело, — в этом Родион убежден. Ведь так было однажды в очень трудное время, когда многие растерялись. Старый знакомый Тарас Кондратьев показал ему полученный из Швейцарии, написанный Лениным манифест большевиков о войне, и сколько силы прибавили ему эти слова.

На перегоне от столицы к поселку Буров расспрашивал Башкирцева о Ленине:

— Ведь ты видел его, Андрей, слышал его за границей?

— Был у него в Париже, слышал его.

— Какой же он?

— Простой, это все скажут тебе. Не видно в нем чувства превосходства над тобой. В Плеханове это сразу замечаешь. Перед Плехановым робеешь. Даже слово «товарищ» у него звучит не так, как у Ленина. На его докладах люди не решаются задавать ему вопросы. А с Лениным ты себя чувствуешь просто с первой же минуты.

Башкирцев вспоминает о том, как он и один питерский рабочий навестили Ленина в воскресный день. Они подошли к дому как раз в ту минуту, когда Ленин возвращался откуда-то на велосипеде. Хотели помочь Ленину внести велосипед наверх, но он привычным движением надел раму на плечо и быстро поднялся по лестнице. В темной прихожей, подвешивая велосипед на гвоздь, он приглашал:

— Входите, входите, товарищи.

Потом вошел сам, вытирая испарину на лбу.

— Уралец и питерец? Ну, это мне подарок.

Он принес с газовой плиты чайник, расстелил скатерть, нарезал ломтями хлеб, придвинул масло. И начался разговор. Это было перед выборами в Третью государственную думу. Невозможно было в то время не говорить о ликвидаторах, об отзовистах.

— Ликвидаторы никого и ничего не ликвидируют, кроме как самих себя. Это будет очень скоро, до больших событий, — сказал Ленин. — Пройдет год-два — и меньшевиков на заводах останется ничтожно мало, не больше, чем черносотенцев. Вот на Путиловском…

Он называет еще несколько заводов. Он знает, о чем люди думают там. Прямые нити отходят от этой комнаты в Париже к рабочим кварталам городов России.

Ленин достал с этажерки брошюру. На обложке указано, что она печаталась в Москве, в типографии Горизонтова. Но такой типографии нет. Это сделано для того, чтобы сбить жандармов со следа. Ленин показывает еще одну брошюру. Одна написана им — «Против бойкота», другую написал Юрий К-в «За бойкот».

Кто такой Юрий К-в, Башкирцев тогда не знал.

— Вот этот К-в пишет, — говорит Ленин, — на вид ужасно левые слова, а что это по существу? Эффект, и вредный. Мы должны использовать всякую возможность, чтобы, говорить с рабочими, от имени рабочих, для рабочих. Кто от этой возможности отказывается, тот вредит. Каждому же практику нашего дела это ясно. Разве не так?

— Так, — задумчиво и как бы устало говорит спутник Башкирцева, — но вот дело-то в чем. Тот интерес к выборам, который был два года тому назад, теперь не всюду встретишь, не у каждого.

— Понятно, понятно, товарищ. — Ленин встал. — Ведь власть манифестом обманула людей. Нетрудно представить себе, что теперь чувствует немудрящий человек. Обещано было всеобщее избирательное право, а над правом этим надругались. Но рабочим надо объяснять, каждому, терпеливо, настойчиво, что и от куцего права нельзя отказываться. Мы наши возможности выстрадали в борьбе, на баррикадах, в подполье. Чего же ради нам отказаться от них? Ради позы?

Ленин изменился в лице. Не стало ни добродушия, ни легкой насмешливости. Лицо было гневным.

— Какой наш путь за пятнадцать лет? От кружка к массе, к улице, к широкой политической борьбе. И вы двое прошли этим путем. Потому-то мне особенно интересно говорить с вами. Что же предлагают ликвидаторы? Назад, к уютным кружкам, будто мы и не создавали партию рабочего класса. Ведь без нее нет будущего России. Отказаться от партии, от всего, что нами добыто, — это предательство. — Заметно было, что он сдерживает волнение. — Но это предательство никогда не совершится. — Ленин улыбнулся и повторил свою фразу: — Ликвидаторы ликвидируют только самих себя.

В тот же вечер Башкирцев слышал, как Ленин выступал против ликвидаторов. Сначала говорил Мартов. Щуплый, он как-то пританцовывал у стола. Он старался задеть Ленина ехидными словечками: самодовольно, заранее уверенный в успехе, сострил насчет двустороннего флюса и искоса проказливо поглядел на Ленина.

Ленин остался спокойным. Острота не задела его, будто и не было ее вовсе. А когда Ленин стал отвечать, Мартов сидел так, как будто и сам недоволен был своей остротой. Он потонул в очках и натужно улыбался.

— Ленин говорит без предисловий, сразу о самом главном. Нет у него мелких слов, — вспоминает Башкирцев. — А еще раз я слышал его.

Он слышал Ленина в тихом швейцарском городе в дни, которые стали историческими.

Понимал ли это тогда Башкирцев? Он себе честно ответил: тогда, в 1914 году не вполне понимал, но верил Ленину так, как привык верить, — увлеченно, страстно, без тени сомнения в его правоте.

Переполненный и, пожалуй, несколько настороженный зал. Ленин один возражает Плеханову. Он стоит рядом с Плехановым, но отныне они чужие люди. Он называет Плеханова докладчиком, а не товарищем — так было впервые. Всего десять минут дано Ленину. В эти десять минут собравшиеся здесь люди узнали о манифесте большевиков о войне. Для многих эти мысли были слишком непривычны. И могло бы показаться, что Ленин в тяжелом одиночестве.

Но эти десять минут вскоре сделали свое. Когда Ленин спустя три дня в Лозанне в Народном доме читал свой доклад о войне, зал был переполнен до отказа. Зал ожидал докладчика. И сразу стало видно, что Ленин уже многих завоевал, что доводы помогают им избавиться от робости мысли, от преклонения перед теми авторитетами, которые в тяжкое время указывали молодым поколениям неверный, страшный путь.

Но и в этом переполненном зале были люди, которые считали несбыточной мысль Ленина о том, что последовательные революционеры всех государств, ведущих войну, должны добиваться поражения правительств своих стран.

— Чересчур грандиозно! — прошептал сосед Башкирцева. — Как добиваться такого поражения? Скажет ли он?

Когда Ленин упомянул о том, что в Петрограде большевики уже выпустили первую листовку против войны, тот же слушатель сказал:

— Мало, слишком мало.

Ленин услышал, сделал паузу, покачал головой:

— Нет, это уже не мало. Здесь начало. Мы увидим и продолжение.

Он сказал негромко, но с такой убежденностью в голосе, что она передалась и другим.

Пройдут годы, многое надо пережить Башкирцеву, и он поймет, что те дни в маленькой и тихой Лозанне были историческими для судеб человечества. Ленин видел будущее.

2. Солдат Ильин

Ждали Ленина Буров, Дунин, Башкирцев, их друзья. Ждал его и пришлый солдат Ильин из понтонного батальона. Но этот ждал по-своему.

Ильин был высокий, сутулый, худой, желтый от малярии, с бескровными деснами. На собраниях в батальоне, куда комитет посылал своих людей, он часто спорил с Буровым. Не спорил, а надрывно кричал. Ильин побывал на Кавказе, был контужен под Перемышлем и хватил газов в Польше.

— Война, говоришь, грабительская? — кричал он, дергаясь. — Значит, и я грабитель? В этом роде, да? Дай сказать, не мешай. Значит, все я делал зря? Жил как крот? Жрал, в сортир бегал? А самое, главное — кровь моя за что отдана? Другим на потребу, как от борова, взяли? Я до войны пять пудов тянул. А теперь меньше четырех. Воевали три года, а дальше делай немец с нами что хочешь? Известно, что генералы дерьмовые, а страдания мои кошке под хвост? Немцу под ноги? Я знаю, какие они, немцы. Я у них в экономии работал. Они на меня и не глядели, будто вол. А это я тоже за грабеж получил?

Он ткнул себя в грудь. На груди два креста и медаль.

— Кровью заплачено.

Его поддерживали офицеры, прощая ему то, что на митингах он резко говорил о бездарных генералах царской армии. Офицеры ему демонстративно аплодировали — такой солдат-оборонец им очень нужен был в те дни, — но и на них Ильин смотрел злобно, как на Бурова.

— В грабители произвели воинство небесное! — кричал он. — За что такая обида? — И он заплакал однажды с такой болью, что сначала солдаты приумолкли, а потом глухо зашумели.

В одно из таких выступлений Ильин, размахивая газетой, заявил, что большевики подкуплены.

— Больной ты, Ильин, — говорил ему Буров. — Вот приедет один человек — он тебя вылечит. Подкупили нас, говоришь? Газету ты какую в руках держишь?

Газета была «Русское слово».

— Так вот, если б этот человек, которого она ругает, хоть раз написал бы в буржуазной газете, на всю жизнь был бы обеспечен. И не надо бы ему ни нужду годами терпеть, ни в тесной комнате жить.

— Что за человек? — резко спросил Ильин.

— Ленин.

Летом солдат Ильин пришел в комитет к Бурову:

— Теперь я ваш. Я слышал Ленина на митинге. Дайте мне билет.

— Какой билет?

— Большевистский.

Ильин стал спокойнее. Он сбрил рыжую щетину, не дергался, как бывало раньше.

— Я три года терпел, — рассказывал он. — В болоте лежал. В морду совали — терпел. Считал так: океан крови пролили, так надо додержать. Солдаты коситься стали на меня. Не холуй ли, мол, стал? В морду мне офицеры уже не совали. Георгиевскому кавалеру разве можно в морду? Тянулся я, тянулся. Вижу, чужой в роте становишься. Терпел и это. Считал так: еще раз по немцу ударить — и всему конец. Слышал я, что у немца дети без ногтей рождаются, что покойников в химию бросают. Значит, не выстоять теперь немцу. Вот и тянулся я. А за что я тянулся? — Лихорадочный огонь разгорался в глазах Ильина.

Боялись, что он опять зарыдает, как в батальоне, и грохнется на пол. Но Ильин сдерживал себя.

— Если хороших генералов не вывел, так не воюй, не гони народ. Офицерье в резерве храброе — в зубы тычет, орет, а на позицию пришли, и не видать их. Смирные. Знали, что от своих могут гостинца получить. Помню я Ивана Петровича. Вроде из ваших был. Говорил мне: не тянись, жизнь не трать попусту. Они, говорит, двенадцать миллионов жизней в шинеля одели. И вот невзлюбил его ротный. Все заставлял «ура» кричать. У Ивана Петровича голосок тоненький, — он два года в Баке, город такой на Кавказе, бухгалтером служил. Ходит по плацу — и «ура». Ротный ему: «Без души кричишь». И гонял допоздна. Чего-то открыли такое. Сундук опечатали. Увели Ивана Петровича в военную тюрьму, там он и помер. Как лихорадка меня бьет, все стоит передо мной Иван Петрович. Голосок тоненький: «Ура! Ура!» До ночи на плацу держат. Мы ужинать идем, а он все «ура».

Ильин стал часто ходить в комитет. Он водил с собой других понтонщиков, в батальон газеты носил. Но билета Ильин пока не получил. Оставалось одно победить в нем, веру в бога. Ильин говорил Бурову:

— Царя тронь, генералов и буржуев — тоже. Попов тронь, да и сектантов разных. Помещика гони обязательно. А бога не тронь, покуда нет ему замены.

— Какой же ты, Ильин, хочешь ему замены?

— Ясно, какой. Большой совести у каждого. Чтоб никакого мошенства не было, чтоб не крали, не заедали чужой век.

— А может, Ильин, большую совесть богом и заменили?

— А зачем?

— Попам выгоднее.

— Это нам с тобой не проверить. Началось оно две тысячи лет тому назад. Нам с тобой две тысячи лет по годам не перебрать, как горох. Значит, не доискаться, как началось.

С тем Ильин и уехал в деревню, когда окончилась война.

3. На тихом перегоне

Пригородные поезда были набиты. И в каждом вагоне спорили. Однажды какой-то старик сказал Дунину:

— Ваш посад весь перегон портит. Тихий у нас был перегон. Церкви да дачки. Кроме вас, тут на сотни верст заводов нету. А вы грохотуны. Испортили перегон, хоть в поезд не садись.

— Вся Россия загрохотала, — поддержал кто-то старика.

— А где отгрохочется? — Старик сплюнул. — Ну, об чем говорили нынче возле Исакия? Я сам туда попал по случайности. Слушал-слушал, ничего в толк не возьму. Одно только орание.

Дунин оглядел соседей. Сидели финки-молочницы с огромными помятыми бидонами. Они закусывали и неподвижными глазами смотрели на пассажиров. Рядом поместились лавочники в пыльных лакированных сапогах, чиновник в пелерине с бронзовой застежкой, сырая старуха в малиновом салопе, двое крепких, свежих молодцов, — видать, купеческие дети. Сыздавна вдоль дороги расселилось пригородное мещанство.

— А ты, папаша, не беспокойся о том, что возле Исакия говорили. Года твои не такие, чтоб покоя себя лишать. Ты спи лучше, — дружелюбно сказал ему Дунин.

— И хочешь, да не спишь. Знаю, чего осматриваешься. Своих устьевцев ищешь. Не тут они. Кричали, что вся Россия теперь братья. А по вагонам разделяются. Твои в третий от паровоза сели. Видел я.

— Ну, спасибо.

Следом за Дуниным из вагона вышел невзрачный крестьянин. На тамбуре он сказал:

— Тих-хий перегон. А сколько плачут на эт-том перегоне!

— Ты откуда?

— Из колонии.

— Чего же ты плачешь?

— Не я, другие.

— Кто же? — Они шли через вагоны.

— Пр-риедешь к нам, увидишь. Вы большевики? Приезжайте в колонию. Надо пор-рядки переменить, если мож-жно. Старший брат на земле. А я? Боб-быль. Старик говор-рил, что вы взяли от немцев два миллиона. Я не вер-рю. Они генералам давали. Приезжайте к нам. Надо митинг устроить.

Дунин прошел в вагон к своим. В городе он растерял их на улице. В этот день в столице была первая демонстрация против правительства, против войны.

Сойдя с поезда, устьевцы пристали к семянниковцам[4]. С ними постояли возле памятника, что у вокзала. По проспекту двигалась немноголюдная демонстрация.

— Милюковцы, не иначе, — определил Дунин.

Шли отлично одетые люди. Над котелками, над плюшевыми шляпами, над чиновничьими и офицерскими фуражками плыл плакат со словами о доверии министрам.

Семянниковцы с устьевцами направились к Петроградскому Совету на Шпалерную. Там было не протолкаться, как в те дни, когда отвозили Сербиянинова. Пожилой человек, взволнованно жестикулируя, садился возле колонны в автомобиль.

— Чхеидзе, председатель, — послышалось в толпе.

— Э, да с ним наш Козловский, — засмеялся Дунин. — Вон куда залетел!

Козловский сидел впереди рядом с шофером, близоруко вглядывался в толпу и не заметил знакомых.

Автомобиль медленно пошел вдоль демонстрантов. Чхеидзе окликнул устьевцев:

— Кто вы?

— С Устьевского.

— Только вас в этой каше не хватало! — Он махнул рукой.

Спустя час очутились на площади возле Мариинского дворца, где прежде помещался Государственный Совет.

На балкон Мариинского дворца выходили члены кабинета министров. Милюков на этот раз говорил коротко, но волновался, чего с ним раньше не бывало. Он ударял рукой по барьеру, словно рубил кого-то невидимого.

Воробьев вспомнил:

— Тогда в Думе был мягкий, как кот. Когда Сербиянинова привезли… А теперь нервы шалят.

Бурова на площади удивил Ливенский, увязавшийся за ними в столицу. Его глаза горели, он шумел больше всех:

— Вот… вызвать солдат. И выгнать сейчас из дворца генералов и министров.

— Ты на своем веку много генералов выгонял? — осведомился Буров.

— Так самое же время.

— Уймись, Ливенский. Сочиняй лучше стихи.

В эту минуту Родион увидел, как из бокового подъезда дворца вышел Козловский — неказистый и, как всегда, в мятой студенческой тужурке.

— Товарищ Козловский! — крикнул Буров. — Расскажите, что там происходит.

Козловский отмахнулся от него, потом, словно раздумывая о чем-то, подошел к Бурову, но ничего не сказал. Он казался подавленным, и никто не узнал о том унижении, которое Козловский только что испытал во дворце.

После обеда он поехал в город, чтобы просить председателя Петроградского Совета выступить на заводе. Чхеидзе не дослушал его до конца.

— Мне надо в Мариинский дворец. Поедемте вместе, — рассеянно предложил он, — в дороге поговорим.

Но говорить в дороге им не пришлось. Чхеидзе жестом позвал Козловского за собой во дворец и там сразу же забыл о нем. Так Козловский попал в эту комнату перед балконом. С минуты на минуту должно было начаться совещание о новом составе правительства. Заседание оттягивалось. На площади шумели демонстранты. Министры выходили на балкон. Навстречу им неслись дерзкие возгласы. Милюков делал вид, что не слышит их, и держался угрюмо. У Шингарева на лице появилась улыбка — неуверенная, неохотная.

Слова, произнесенные шепотом в этой комнате перед балконом, заставили Козловского вздрогнуть и обернуться.

— …и вообще все пропало.

Неужели это сказал председатель Совета?

Чхеидзе устало повторил:

— …все пропало. Мы уже не можем руководить движением.

Рядом с ним Козловский увидел Шульгина. Шульгин холодно говорил:

— Сто лет тому назад нашлась сила разогнать на этой площади толпу.

Шингарев пожал плечами, как бы показывая, что бестактен этот товарищ по Думе, по былой оппозиции. Назвать декабристов толпой, когда правительство собирается воздвигнуть им памятник! Он возразил Шульгину с неожиданной резкостью:

— Если бы не разогнали ту толпу, не было бы сегодняшней!

Затем собравшиеся удалились на совещание. Чхеидзе так и не вспомнил о Козловском. Козловский вышел на площадь. Он отмахнулся от человека, который окликнул его, от своего противника, и постарался забыть о своем унижении.

Дунин возвращался в задорном настроении. Его подмывало с кем-нибудь поспорить. В углу вагона собрал вокруг себя женщин пожилой благообразного вида человек. С первых же слов стало понято, что это евангелист, — на одной из ближних станций была их община. Ездили туда и с Устьевского завода, ездили и жертвовали на общину.

— Говоришь, — Дунин вмешался в разговор, — что каждое евангельское слово на вес золота, что это общая книга братства. Я Евангелие знаю. Там сказано: раб да повинуется господину. Кому это на пользу — рабу или господину?

Евангелист степенно отвечает:

— В Евангелии, равно и в других книгах, есть слова, которые надо понимать не прямо.

— А это будет прямо — ударят по щеке, подставь другую? Как понимать?

— Прямо понимать. Это светлая истина для всех — для богатого и бедного.

— Так вот я прямо и отвечаю: если рабочего ударят в ухо, выбей челюсть тому, кто ударил. Чтоб душа из костей вон.

— А от этого пойдет по чистой божьей земле разбой.

— А с войной миритесь? Война для вас не разбой?

— Насчет войны я прямо скажу: мириться надо, — вмешался Никаноров, бывший махальный.

Он стоял за мир, но соображения приводил совершенно неожиданные:

— Немец холоду напустит. И карачун всем. Никто у нас не уцелеет.

— Как же немец этого добьется? — удивились в вагоне.

Две женщины стали усиленно креститься.

— Теплая вода к нам через Кильский канал идет. Закроет немец Кильский канал — и не живи, все замерзнет. У него двойные железные ворота есть.

— Что же он до сих пор не морозил?

— Потому — евоные солдаты у нас на земле. А скоро такая бумага будет — уступайте, не то солдат уведу, а вас заморожу.

— Да ну тебя к черту с твоим каналом. Разговору с божьим человеком помешал.

— Верно. Пусть тебе бож-жий человек расскажет, какое у них в общине братство, — подхватил белесый крестьянин, который пришел следом за Дуниным.

— Что? — насторожился евангелист. — Не ужился у нас, так злые слова говоришь.

— Насмотрелся у вас. Бр-ратство? Для всех? Генеральшу как приняли?

Колонист хорошо знал, кому и как живется на станциях тихого перегона.

— Генеральшу? — развеселился Дунин.

— Возле Обухова жила. Генеральша испугалась, что цар-ря больше нет. В общину денеж-жки привезла, сунд-дуки. Палату ей отвели На работу не ходит, цвет-точки поливает. Ванну из города я возил для генеральши? Не община, а банкирский дом. Кто больше принесет, больше и получит.

Но пора было прекращать разговор. Поезд загремел по мосту. Показался мартеновский цех.

— Большевики, прих-ходите к нам, — еще раз попросил белесый крестьянин.

Дунин пометил у себя в книжке.

4. Дунин и казачий сотник

Все стремительнее и стремительнее становились дни в июне. Сегодняшний далеко уходил от вчерашнего. Но во многом поселок оставался таким, как и в прошлое лето.

По вечерам, так же как и раньше, скользили по реке лодки. Согнувшиеся деревья касались листьями самой воды. С протоки доносились гитара, песни и смех. К плотине запрещено было близко подплывать, — дальше начинался завод. На плотину начальство ставило часовым придурковатого, красноносого, согнутого от ран солдата, который даже летом еще плохо понимал, что царя больше нет. Солдат громко кричал на парней, сидевших в лодке:

— Но! Но! Уходи! — и брал винтовку наперевес.

В открытые окна комитета были слышны и песни, и смех, и скрип уключины. Но ничего этого Волчок теперь не слышал. Он всегда был занят. В июне готовились к демонстрации в столице. Решили выйти со своим знаменем. Волчок помогал Елизавете Петровне и Анисимовне. На полу в комитете было разостлано полотно, к нему пришивали буквы, которые Волчок выкраивал здесь же. Он посмеивался:

— Вот уж никогда не гадал, что буду таким лекальщиком.

Работали всю ночь. Волчок, окончив свое дело, по просьбе матерей, на цыпочках ходил смотреть, как спят Людмила и Коля. К утру полотнище было готово. Развернули его во дворе. Буквы были пришиты правильно. «Долой десять министров-капиталистов!»

В столице, на Марсовом поле, возле могил жертв революции, эсеры попытались отнять это знамя у большевиков. Чья-то чужая рука схватила древко. Мелькнул человек в черной шляпе. Он ударил по этой руке. Завязалась свалка. Устьевцам помогли матросы.

— Даешь сюда ваше доверие! — закричал кто-то из матросов.

Так они называли шелковое знамя эсеров, на котором было написано о доверии правительству.

— Шелка не пожалели. На наше знамя напали, так вот вам память о доверии.

Во время свалки Буров неожиданно увидел Буянова. Буянов — откуда он взялся? — помогал большевикам. Он-то и отбросил человека, который схватился за древко большевистского знамени.

— Буянов! — крикнул Буров. — Да ведь по земле ты с ними.

— По земле, да не по министрам, — крикнул в ответ Буянов и исчез в толпе.

Но на этом не окончился бурный июньский день.

Вернувшись из города, они в поселке возле станции наткнулись на спешенную сотню казаков. Угрюмого вида сотник держал речь. Он напрягал голос, будто подавал команду:

— Армия сегодня перешла в наступление. Есть известия, что взяты орудия и пленные. И знамена. Этого давно уже не было. А в тылу измена. Так выучим же тыл. Хлеба мало? Будет еще меньше. У меня в казармах лишних пятнадцать тысяч пудов хлеба. Если снимемся, то с собой не повезем. Но ни зерна не дам посаду. Не дам, пока не бросят большевистские штучки. Подайте мне живого большевика — разорву на куски.

В один миг Дунин очутился перед сотником.

— Я и есть живой большевик, — вынул билет и помахал им перед носом сотника. — Ну, рви!

Он с любопытством и без всякого страха смотрел на казаков. Он хорошо помнил пятый год и видел, что не те теперь казаки. Три года войны и Февраль не прошли бесследно для них. Раньше такому сотнику достаточно было приказать, чтобы казаки разогнали рабочих, а теперь придется уговаривать, да и удастся ли уговорить?

Сотник сопел как лошадь, которую остановили на скаку.

— Не веришь, ваше благородие? — Дунин встал перед ним. — Тогда я поговорю. Хоть здесь, хоть в казарме у тебя.

Глаза у Дунина заблестели. Он закричал:

— Пойдем в казарму! Один на вас всех буду. Тогда поймешь, что есть такое живой большевик. Тут со мной рабочие, а там один буду. Товарищи рабочие, прошу, как товарищ, не ходите за мной.

Двинулись к казарме. Дунин смешался с казаками. Был он им по плечо. Казаки на него смотрели без всякой неприязни.

— Ящик мне какой поставить, чтоб видней был.

Принесли табуретку.

— Ваше благородие, — начал Дунин, — условимся насчет спора. Сейчас я у вас в казарме. А завтра вы один на завод придете говорить. Идет? Сейчас я вас, господин сотник, раздену до нитки, а потом опять одену. Пусть казаки видят, из чего вы состоите.

Бородатый урядник рванул рукоять шашки.

— Ты в казарме, а не на толчку! С сотником баешь, не с сидельцем.

По казарме пошел гул.

— Пусть говорит. Говори, как обучен. Нечего там. Не придирайся!

— Товарищи казаки!

— Товарищей знаешь в каких домах ищи, — не унимался урядник. — Я скажу…

Ему не дали досказать.

— Урядник. На конюшню выведем. Мы человеку слово дали, что слушать будем.

Ну разве это те казаки, которые заслужили дурную славу в пятом году?

— Что касается домов, насчет которых тут урядник кричал, то знаем, что в городах солдаты, да и вы в затылок возле таких домов стоите. Офицеры — те, конечно, почище устраиваются, — начал Дунин.

— Верно! Верно! — заговорили вокруг. — С милосердными сестрами.

— Так насчет сотника. У вас лишних пятнадцать тысяч хлеба, и заводу от него ни мякины. Но чей будет хлеб? Сотников? Если сотник и будет такой добрый, что повезет его на базар, так даже сам в мешки не насыплет. Вы насыпать будете. А мешок сотник дал? Баба шила. Может, рядовая казачья жена. Может, до боли в глазах штопала. А жена сотника будет ходить вот тут и указывать, как насыпать, кому почище, кому со шварой. Так все в мире делается. Откуда хлеб? Сотникова семья не пахала. Батраки пахали. У вас в области Войска Донского я не был. Но правда одна, что для вашей земли, что для Лондона.

Снова одобрительный гул.

— Ну, скажите, все у вас живут богато? У одного из тысяч паркет стелили? У одного в дому тесаный пол, а десять в хате землю утоптали, чтобы ровней была. Так у вас или не так, товарищи казаки?

— Та-ак, — выдохнула сотня.

— На войну все в охотку шли? Крестов надавали вам больше, чем пехоте. Вижу, у многих кресты. Да Георгии с чего — с охотки или с отчаянства? Не знаю, пошли б вы или нет, коли сказали б вам тогда, что на три, на четыре года из дому ведут. А мы, большевики, говорим, что ни одного дня больше крови не лить. И если б власть Советам — завтра же мир. Если б власть Советам, то сотник пятнадцати тысяч хлеба у себя не держал. Сотник насчет чужих трудов не думал. В детстве сказали: так бог создал. Вот погоны сияют на плечах. Всех вас видней. Тоже бог? Хоть золотник металла, а нужно для погонов. Иди рабочий в рудники руду доставать. Лезь в шахту, чтобы уголь достать, на чем металл плавить. А шпоры?

Сотник стоял багровый. Он никогда не задумывался, откуда у него погоны и шпоры.

— А гимнастерка? Вы овец гоняли, стригли? Ты, английский рабочий, делай машины. Ты, фабричная девчонка, становись ткать. Будет сотнику гимнастерка. Если бы не мы с вами, сотник голяком ходил бы. Так кто ж теперь бандит выходит, кто на ком уселся?

Дунин возвысил голос. И голос звучал требовательно:

— Кто из вас, товарищи, за мир?

И вся сотня подняла руку.

— А кто за то, чтобы землю у помещиков даром взять?

И опять все дружно подняли руку.

— Так это же по-нашему! — закричал Дунин. — Ходили вы, а не знали.

Он повернулся к сотнику.

— Ну, теперь, ваше благородие, рви на куски живого большевика. Хочешь, здесь рви, хочешь на завод приходи рвать.

Когда Дунин рассказывал об этом в комитете, Лапшин поморщился:

— Ну, зря ты шкуру под шашку ставил. У казаков теперь и веса нет. В пятом годе его растеряли. Как были звери, так и живут.

— Звери, когда руку за мир подымают?

— Сегодня-то подымают. А завтра?

В последнее время Лапшин не раз говорил о том, что произойдет завтра, и говорил с тревогой.

Дедка и на этот раз поддержал Лапшина:

— Конечно, зря на дуэль с сотником ходил. Моя бы воля, я бы этих казачишек всех под ноль подстриг. Всем бы памятку за пятый год поставил.

Он с удовольствием рассказал о том, как на стоянке судов в Новороссийске матросы на берегу подрались с казаками и казакам сильно досталось тогда.

5. Машина герцога

Уже два месяца как работал завод. Тот, кто завод знал давно и глядел внимательно, на каждом шагу замечал особые перемены.

Инженеров в цехах вовсе не было видно. Если опаздывали подвезти уголь, шихту, никто из них не бежал к телефону. Падало давление пара, еле вертелись шкивы — никто не выходил из кабинета. Березовский пропадал в столице.

Приезжая, Березовский собирал военных инженеров. Инженеры с большими чинами ненавидели его за то, что он так быстро опередил их по службе. Инженеры помоложе завидовали ему.

Лихой шофер, которого приблизил к себе Березовский, осаживал машину, как горячего рысака. Березовский быстро взбегал по лестнице наверх. Всем своим видом, словами, жестами он старался показать, что за время, пока его не было на заводе, чего-то не сделали, что-то упустили.

Начинались звонки к уборщицам. Испуганные уборщицы летели в кабинет.

— Пыль! Везде пыль! — кричал Березовский. — Что это? Прошу, господа.

Издавна так повелось: курили на заседаниях только после того, как закуривал начальник завода. Березовский не склонен был менять этот порядок. Но начальник цеха полковник Башмаков сразу же начинал крутить в руках папиросу. Ах, вот вы как? Ну, хорошо. Березовский откидывался на спинку кресла и молчал томительно долго. Он внимательно смотрел на папиросу Башмакова. Всем становилось неловко. «Дунька» не выдерживал характера и прятал папиросу в портсигар. Лишь тогда Березовский открывал заседание.

— Прошу внимания, господа, — начинал он. — Морской министр совершенно справедливо заметил мне на докладе, что работа завода ниже всякой критики. И вот, должен сознаться, что мы многое упустили.

— Я считаю, — шумно вздыхал Башмаков, — что работа не пойдет, пока у нас двоевластие.

— Где же двоевластие?

— Как прикажете работать? Кто хозяин в цехах? Стены заклеены вздорными бумажками. Назначают новых мастеров. Вы бы доложили господину министру. Вы спросили, где двоевластие? На каждом шагу. Из-за этого появляется и безвластие.

Березовский про себя ругнул Башмакова. То, что он говорит, надо держать глубоко в себе. Березовский терпеливо ожидал того дня, когда установится твердая власть. Он надеялся и при ней остаться начальником завода. Твердой власти нужны новые люди, а не эти «Дуньки». Башмаков объявил себя эсером, но старозаветность прет из него. Нет, такому не удержаться. Однажды Березовский услышав о себе на улице: «Вот наш Керенский местного масштаба». Эти слова обожгли его. Так говорят о несерьезном человеке. Он постарался забыть это. Нет, черт возьми, надо удержаться. Но как это трудно!

— Позвольте мне, — поднимался молчаливый, задумчивый человек.

Он был одет в штатское платье и казался чужим среди военных инженеров.

— Слушаю вас внимательно, Анатолий Борисович. — Березовский всегда был подчеркнуто любезен с этим человеком, выделяя его из всех инженеров.

Он дорожил Адамовым, своим полезным помощником. Адамов, человек и опытом и годами старше, чем начальник завода, тихо и незаметно делал все то, что должен был бы делать он, Березовский. Никогда не выдвигал себя на первый план. Это был талантливый инженер, которого уважали рабочие.

— С недавнего времени, — говорил Адамов, — качество шихты резко ухудшилось. Металлический лом, который мы получаем от поставщиков, совершенно непохож на прежний. Если действовать по законам военного времени, то поставщики… подлежали бы суду. Я составил десятки актов — и ни разу не получил ответа. Если уж мы патриоты, если мы сторонники войны, то надо прежде всего покончить с этим мошенничеством.

— Мы, конечно, примем это во внимание, — Березовский спешил поддержать своего помощника. — Но вот что, господа, замечание полковника Башмакова я считаю несущественным. Он, разумеется, имел в виду рабочий контроль. Так вот, никакой рабочий контроль не должен мешать работе. Завод военный. Комиссаров у нас нет. А в остальном — дело вашего умения.

После заседания Березовский обычно принимал Воробьева.

— Разве я не пошел заводскому комитету навстречу? — горячился начальник завода. — Я сделал все, что мог. Сравните обстановку в цехах раньше и при мне. Я даже баками для воды занимался.

Воробьев слушал невнимательно. Березовский понимал, что его горячности не верят.

— Мы вас просили в комитет спуститься… Ведь напоминали вам.

— К кому мне раньше идти — к министру или к вам?

— Потом бумаги вам писали. И не раз писали. Надо бы вам ответить.

— Это?

Березовский брался за толстую папку с письмами заводского комитета. Воробьев темнел от обиды, но сдерживался. Думали, писали, собирали материалы. А он сунул в ящик, да и забыл. «Это?» — в голосе начальника завода прозвучало пренебрежение.

— Не успел рассмотреть.

«Получайте, любезные. Теперь не март, а июнь. Тогда вы, большевики, заставили подписать увольнение целой группы. В одном случае я даже поступил, как… не как джентльмен. Встретил эту женщину в Петрограде. Хотел подвезти на машине и уже открыл дверцу. Но она взглянула… Все понял по ее взгляду. Теперь не март, а июнь. Есть правительство. Армия будет наступать — это уже решено».

— Мы это на общее собрание поставим.

— А для меня ваше общее собрание не…

Хотел сказать «не парламент». Но вдруг вспомнил, как выгоняли Реполова.

— Чего там, — Березовский добавил почти по-приятельски. — Подождите дня два. Рассмотрю. Честное слово, заездили меня. Рассмотрю.

На собраниях лицом к лицу с рабочими Березовский говорил увлекательно. По-прежнему он называл себя социалистом, но при этом добавлял: «Я социалист вне партии». Он при случае ругал кадетов, сидевших в устьевской городской управе. Откуда-то Березовский достал два вагона мясных консервов, их продавали с большой скидкой в заводской лавке.

Если просили говорить о заводе, начинал сыпать цифрами. Вскачь неслись калорийность угля, марки стали, эффективность резцов, показатели станков старых и станков, которые идут из Америки.

В заводском комитете между большевиками и эсерами шли жаркие споры из-за Березовского. Эсерам Березовский нравился.

— Кадетов ругает, а сам чистой воды кадет, — говорил Воробьев. — Весь он на кадетской подкладке. От нашего глаза не спрячешься.

— Чем это ваш глаз отличается от нашего? — морщился Дачин, председатель комитета, болезненный человек, избегавший ходить к Березовскому. — Почему он кадет, когда ругает кадетов?

— А как иначе? Поди назовись на заводе кадетом. Будут рабочие слушать? «Дунька» и то в эсеры пошел.

Дачин хватался за сердце, хватался за колокольчик.

— Без оскорблений! Товарищ Башмаков член нашей партии.

— Ну и зря.

Скоро Дачин махнул на все рукой, взял из комитета пособие и уехал лечиться в Крым. Оттуда прислал письмо о том, что, по совету врачей, снимает с себя председательство в комитете.

На его место председателем выбрали Афонина, также эсера. Дачин был болезненный, вялый, Афонин — гигант с громовым голосом, демагог, свирепый матерщинник, один из промелькнувших в то время людей, о которых вскоре забыли.

Афонина выдвигал Козловский.

— Это силища, — говорил про него студент. — Самородок.

Настойчиво и незаметно большевики из заводского комитета усиливали рабочий контроль. Но Афонин мешал этому грубостью, невежеством, отсутствием всякого интереса к трудному делу. Когда бухгалтер приносил отчеты на проверку, Афонин громовым голосом говорил бухгалтеру:

— Бухгалтер Беляков, я в твоих листах ни хрена не понимаю, а подпись руки ставлю. Но если ты меня обманул, трепещи до седьмого поколения. Сделаю с тобой, как расправлялись в пещере Лейхтвейса с угнетателями народа.

И подносил к носу перепуганного старого бухгалтера волосатый кулак.

Теперь Березовский решил свести счеты с заводским комитетом. Это было легче сделать при бестолковом Афонине. На собрании рабочих, докладывая о расходах завода, он невзначай сообщил:

— Двадцать две тысячи мы отпустили заводскому комитету на покупку автомобиля.

Понеслись крики:

— Что за автомобиль такой? Зачем им автомобиль?

Ответ Березовский приготовил заранее. Каждое слово было тщательно подобрано.

— Герцог Лейхтенбергский, родственник низложенной династии, уезжая за границу, распродавал имущество. Наш заводский комитет купил для себя машину.

Он знал, какой эффект произведут его слова, и сделал паузу.

Поднялась буря. Рабочие подскакивали к столу президиума, размахивали кулаками.

— На чугунке не можете доехать! Фон-бароны нашлись! Сбросить к чертовой матери!

Еще минута — и Афонина выволокли бы из-за стола. Но он поднялся и загремел на весь цех:

— А ну, дай сказать! Стеньке Разину и то перед тем, как голову оттяпать, говорить дали. Дай сказать!

— Говори напоследок.

Афонин говорил задумчиво и покаянно:

— Ребята, бес, что ли, попутал, но было лестно. Что ты был для герцога? Грязь жизни. Пакля после обтирки. Так или нет? И вот приходит шахер-махер в котелке и говорит: герцог уезжает, не желаете ли что купить из его имущества? Как хотите, ребята, — загремел Афонин, — а было лестно. Рабочий класс может купить у герцога машину. Его величество рабочий класс! Рубите голову, толкайте с Горбатого моста… — не удержался я.

В передних рядах уже улыбались.

— А машина какая, Афонин? Расскажи.

— Посмотрели бы вы, ребята! Четыре фонаря по концам. Два сверху, над шофером, — как из хрусталя. Подножка лакированная, и внутри, ребята, розовый шелк.

Афонин говорил с увлечением, но наблюдал весь цех. Знал, что умеет смешить.

— А в розовом шелку — дух. Что за дух! Умели, черти, душить. Столько времени прошло, а все дух. Вот и полагаешь, садился герцог или на подножку такая дама капризная ножку ставили. А теперь мы сидим. Для кого душили, выходит? Сядем мы в город ехать и не знаем, в раю мы или где.

— Ох, и всыплем мы вам за рай! — весело кричали Афонину.

На этот раз обошлось. Афонин уцелел.

Собрание решило, что машина должна быть продана без убытка. Убыток все же был. Афонину удалось его от рабочих скрыть. Он стал еще уверенней. Без грубой брани Афонин теперь ни с кем не говорил.

На нового председателя посыпались жалобы. Козловский решил вызвать его для внушения. И прохожие могли видеть, как из серовского дома выбегали на улицу женщины. Потом, размахивая руками, призывая кого-то на помощь, выбежал Модестыч. Зазвенело стекло, и в окошко полетели папки, книги, газеты, полетела лампа. На крыльце показался сам Афонин. Он колотил о перила портретом Михайловского и дико ругался:

— Мне, пролетарию, кляп в рот? У-у! Подлецы! Кого унять хочешь? Меня? Сукин сын, мозгляк!

Он вытащил из кармана эсеровский билет, разорвал его на клочки и растоптал.

Афонина сместили. Березовский позлорадствовал, но не долго. Опорочить заводский комитет ему не удалось. Большевики в нем стали сильнее.

В столице, в ресторане на Забалканском, Березовский повстречал в те дни старого приятеля, и приятель поздравил его.

— С чем же это? — желчно спросил Березовский.

— Помилуй. Сколько тебе лет, а уже начальник завода. Я перед тобой, что взводный перед генералом.

— Не то, — вздохнул Березовский, — понимаешь, совсем не то. Какой ты начальник, когда тебе на ногу наступают эти черты серые. Видал, гуляют.

Он говорил про солдат, которые запрудили проспект.

— Расхлыстанные, без пояса, хлястик болтается. Торгуют селедками. И не посторонятся, когда проходишь, а того гляди толкнут. С такими, брат, лучше взводным быть, чем генералом. Я бы их! Да вот и на моем заводе! Вот вчера…

Березовский любил все английское. Вчера в столице он купил для кабинета небольшое английское бюро красного дерева. На ящиках пластинки из слоновой кости с надписями: «Bills paid», «Bills unpaid», «Letters answered», «Letters unanswered»[5].

Но заводский комитет отказался утвердить счет.

— Понимаешь, — кричал Березовский, сильно выпив, — ты, взводный, что выходит, а? Нет, врешь, заплатят. Как еще заплатят. А то unpaid. Да ты по-английски знаешь? Сейчас не то. Но будет еще то, именно то.

Приятель по-английски знал, но не вполне понимал, что, собственно, хочет сказать Березовский.

Успокоившись, Березовский повел друга на улицу показывать машину. Он говорил, что это новейший походный «фиат», врал, будто таких машин пока во всей Европе только три — у него, у Керенского и у маршала Фоша, что Фош каждый день делает на такой машине по триста километров вдоль линии фронта и нисколько не устает, хотя и старик.

6. Буров в мастерских

Буров на заводе больше не работал, но в мастерские ходил каждый день. За несколько дней до июля на Бурова во дворе орлом налетел Башмаков. Они до Февраля знали друг друга.

— По какому вы здесь делу, позвольте узнать?

— А зачем вам это знать?

— Прошу без шуток. Я не могу пускать неизвестных мне лиц. И вообще. Мы не в плену, — Башмакову, видимо, давно хотелось это сказать, — мы не в плену у Циммер, Циммер, — он побагровел, запнулся, — у Циммер-Кинталя.

— Плохо вас Модестыч накачал, господин полковник, — засмеялся Буров, — Циммервальд одно, а Кинталь другое.

Родион пошел дальше.

— Остановитесь!

Родион махнул рукой — не приставайте, мол, Башмаков.

Придурковатого солдата сняли с плотины и поставили у входа в цех. Солдат выставлял вперед штык, делал свирепое лицо и требовал у Бурова пропуск.

— Где ранен, товарищ?

— Но-но, давай пропуск!

У солдата было обветренное, облезлое лицо, обтрепанная, грязная, слишком длинная шинель, остановившиеся глаза. Он держался как-то криво: должно быть, ему вырезали ребро. Давно пора было отпустить такого с белым билетом.

— Экий ты, — спокойно говорил Родион. — Да я же Буров.

Он отводил штык в сторону и входил в цех. А там к нему бежали навстречу знакомые и незнакомые.

— Родиоша, детка, мальчик! — кричал ему шутник Чебаков. — Пожаловал к нам!

«Мальчик» был гораздо крупнее Чебакова.

— Никак расстроен?

— Что у входа в цех у вас делается-то?

— А что?

— Идиотом пользуются, чтоб меня не пускать к вам.

— Да мы, Родиоша, служивого сейчас по шеям.

— Нельзя такого по шеям… Жалкий он какой-то.

Они садились в стороне в кружок.

— Чего ж работу бросил, Палыч?

— Душа не лежит. И часы нам уменьшили. И посмей мне мастер худое слово сказать, так я ему… Клуб есть «Новая культура». А не лежит душа. Сумно мне. На днях в город ездил. Ходил по проспектам. Гулял.

— Ишь ты! — литейщик помоложе скалит зубы. — Кровь взыграла. По проспектам ходишь, франт.

Чебаков медленно поворачивается к нему.

— Кровь взыграла. Да не на баб.

— На что же взыграла, Палыч? — Буров положил руку ему на колени. — Интересуюсь знать.

— Слушай, мальчик. Вот на что взыграла. Ты тогда, Родион, в поддувале сидел, когда царь на Дно поехал. Захватили тут генерала, мышиного жеребчика. Старенький и в башлыке с галуном. Говорит: «Хоть и стреляют, а за пенсией еду». Аккуратный до денег. Он это фуражку снял: «Поздравляю вас, господа, с великой победой. Я, говорит, если хотите знать, то и сам пострадал от царя. Служил в пехоте, был еще в силе, кабы в гвардии да знатного рода, мне бы и дальше чины назначали. А тут пожалуйте на покой, леггорнов разводить. Поздравляю вас, господа. Однако, говорит, поменьше крови, господа. Конечно, посмеялись мы тут и отпустили страдальца. Вот и думаю я о генералах.

— Куда повел, Чебак?

— Все туда же. Я о жизни думаю, о всей жизни. Всего было, Родиоша, у меня. Ходили стенка на стенку, я ходил. В солдаты взяли, угнали на реку Рион. Ходили солдаты на Рион плакать, я ходил. Ну, и чужой век заедал тоже. Не только своя, но соседские бабы плакали от меня. Полагал я так. Жизнь тебя не жалеет, и ты не жалей ее. В пятом годе глянула жизнь. Поверил ей. Долго ли так глядела? Думал я так — когда царь на Дно проехал, у кого была сила? У нас вся сила была. Красные банты, и генерала Сербиянинова по улице водим. Царя, конечно, все-таки нет. Но от генералов царских освобожденья тоже нет. Гляжу намедни в городе. Оправились генералы. Катят в машинах по проспекту. Как же теперь жизнь оборачивается? Мошенство жизни. Ведь надует жизнь, если ее самим куда желаешь не обернуть, как в пятом годе надует. Месяц она поласкала нас, а теперь опять машину генералам подает.

Чебаков продолжал, но тише:

— Сын у меня под Тарнополем. Опять повели их в бой. Кто ведет? Генералы у нас те же «Дуньки». Что ни бой, то просчет. В дорогих жизнях просчет. Что выходит, Родион? Вернется сын, здоровый… или деревяшки заместо рук приделают, чтоб Христа ради было чем брать. Или не вернется. Живой либо мертвый, а будет мне говорить: «Что же ты, старый сукин кот, смотрел? Возле столицы сидел, а не мог жизнь повернуть. Месяц сила была у вас в руках. Чего ты с силой своей сделал? Ведь как Питер, так и все. Почему генералов опять пустили в машину садиться?» Вот о чем думаю я, Родиоша, и не согласен я ждать.

— Наболело?

— А тут еще Якут доконал. Виделся я с ним. Тоже он стал штатский генерал. Будто и кандалами не звенел. Вот тебе и «дин-дон». Говорит он мне: «Имей терпение, борись за светлое будущее». А я ему: «Какое терпение иметь, как это бороться?» Он мне: «Вникай», — говорит, «Куда, говорю, вникать?» — «Куда, говорит, жизнь покажет». Говорю: «Генералы опять в машине катят». А он говорит: «Это, говорит, у тебя от преступного экстр…» Забыл, как оно. Кажись, папиросы такие есть, что ли, экстр… Да у нас так ночную работу называли[6].

— Экстремизма? — улыбнулся Буров. — Это ты хочешь сказать?

— Он это сказал, Родиоша. «Это, говорит, в тебе от преступного экс-тремизма». Я и не понял. Не тот Якут.

Буров обнял его за плечи.

— Якут все тот же, а время другое. Обошло оно его.

— Обошло! Верно!

Чебаков говорил спокойней, чем начал. Он даже примирительно усмехнулся, когда упомянул про мудреное слово, — чего, мол, люди не выдумают. И вдруг он опять загорячился:

— Родиоша, понимай меня так. Когда при царе Алешку взяли, я голову об стенку не бил. Чего при царе не делали с нами! Теперь бью голову. Я, Родиоша, человек бедовый. Рука у меня болит — я ее к печи, на самое пекло. И проходит рука. А душа теперь не проходит. Забыть не могу, что месяц генералов в страхе держали. И опять жизнь хвостом трепанула. Вернется Алешка без рук и проклянет меня, старого черта. Родиоша, ведь солдата-то нашего можно было от смерти здесь, в Питере, защитить.

Таких слов Буров от Чебакова не ожидал. А тот шепнул ему на ухо:

— Родиоша, не томи, скажи, когда начнем. Ты все знаешь.

— Чего ты начинать хочешь, Палыч, дорогой?

— Слух отовсюду идет. Генералов с министрами в бутылку загнать и пробкой заткнуть. А?

Старик смотрел любовно, но и с хитринкой.

— Значит, как наболело, Палыч, так и начинать?

— А как же?

— И не жди ни дня?

— Ни минуты. Дуй — все поддержат.

— А если рано?

— Не может быть.

— Может быть. Боль болью, а расчет расчетом.

— Как же этому ужиться? — Чебаков удивился. — Значит, душа как огонь, а башка как ледник. Неужто так бывает?

— Обязательно бывает.

— Да у кого так бывает? Покажи человека.

— Вот Ленин такой.

— Ленин… Как же это у него выходит?

— Выходит. Душа кричит: действуй. Голова говорит: действуй, но гляди, когда тебе выгодней. Не то предашь товарищей.

— А у меня, Родиоша, душа с башкой общая.

— А у меня все козел в башке, — послышался чей-то знакомый голос.

Знакомый голос, знакомые слова. Да это же Бондарев, тихий человек с пышными усами. Он скромно поместился сзади.

— Козел в башке у меня, а душа тоже кричит.

— Так ты ведь с Модестычем, Бондарев.

— Хоть и с Модестычем, а все кричит душа.

— Ты скажи, — Чебаков не отпускает Бурова, — что вам душа кричит?

Хитрый старик…

— Свой звонок дадим. Посмотрим, сколько людей с нами.

— Вроде как маневры, — говорит на прощанье Чебаков. — Только вот тебе мое слово: если выйдет народ, не удержишь его.

Буров это и сам видел. Он ходил из мастерской в мастерскую, подолгу разговаривал. Знакомые у него были повсюду.

7. Вопль о справедливости

Приходя в комитет на дежурство, Лапшин углублялся в чтение книги «Социальное страхование в Бельгии».

— К чему тебе сдалась сейчас Бельгия? — удивился однажды. Дунин.

Лапшин щелкал на деревянных счетах.

— Хочу знать, в какой процент капитал этот вгоняет.

— Брось-ка покуда счеты. Надо нам с тобой в колонию собираться. Оттуда приходили.

— Что там?

— Там сегодня министры.

Через час они были в колонии. Собрание назначили на току. В полураскрытые двери сарая были видны сани с поднятыми вверх оглоблями. Принесли стол. Баба вытерла юбкой табурет и пододвинула его министру земледелия. Дунин и Лапшин поместились на обрубках бревна. Министр земледелия Шингарев поглядел на Дунина и дружески сказал:

— Как будто бы встречались с вами, товарищ?

— Зимой к нам на завод приезжали. Тогда вы еще не министр были.

— А, да. — Министр внимательно оглядел Дунина. — Помню…

Это было в ноябре 1916 года. Зал был полон, но не потому, что устьевцев интересовал царский заем. Пришли посмотреть депутата Думы. А главное — ждали, что выступят большевики, — об этом шли слухи.

Шингарев старался говорить попросту:

— Врага бьют и дубьем, и рублем.

И как он далек был от людей, перед которыми выступал!

Дунин отвечал ему:

— Генеральского дубья много. Только бьют-то этим дубьем нас, господин депутат.

Депутат смутился:

— Я не собираюсь защищать всех генералов. Я приехал говорить о рубле, который совершенно необходим для победы. Как ни глядеть разно на вещи, а надо знать, что без жертв нет победы. Рублем пожертвовать легче, чем жизнью. Вы, господа, работающие в тылу, должны это сознавать.

— А товарищами легко жертвовать?

Депутат не сразу понял:

— То есть как товарищами?

— Вашими товарищами по Думе. Пять наших депутатов — народные представители. Ведь Дума отдала их жандармам.

— Господа, это больной вопрос. — Шингарев заметно смешался. — Отнюдь не каждый член Думы одобрил это…

Это было немногим больше полугода тому назад. Министр земледелия спросил Дунина:

— А скажите, товарищ, тогда это имело для вас последствия?

— Вскоре меня арестовали.

— Та-ак, товарищ…

Помолчав, министр добавил:

— Вот если бы тогда царская власть не наделала бы глупостей, преступных глупостей, то не было бы теперь ни затруднений, ни крайностей.

Дунин спросил:

— Когда же это?

— Да с год тому назад.

— Ответственное министерство? — прищурился Дунин.

— Да, я это хотел сказать. — Министр заторопился окончить разговор, становившийся острым.

Этот низенький человек, всего-навсего рабочий Устьевского завода, правда, один из тех, кого можно считать рабочими главарями, говорил ту правду, которую Шингарев скрывал от себя.

Дунин покачал головой:

— Нет, не разрядило бы оно. Столько всего накопилось! Не удалось бы пар спустить.

Уже должен был начаться митинг, как к столу подошел невзрачный колонист. Он вел за руку другого, также невзрачного человека. Тот слегка упирался. За ними медленно двигался молодой грузный мужчина с закрученными усиками. Ожидающие встретили их легким хохотом — очень уж забавными казались они трое. Улыбнулся Дунин, улыбнулся Шингарев.

— Ах, это Франц. Шутник… — послышались голоса. — Нет, право, в голове не хватает… Господин министр, это Франц, он немного дурак… Всякие глупости делал… Может быть, выгнать Франца? Нет, пусть Франц говорит… Франц вовсе не дурак. Вы заели Франца… Кто это заел?… Брат Иоахим заел, и вы заели… Говори, Франц…

В колонии сыздавна существовал закон: двор и землю наследовал старший сын, а младшим ничего не доставалось.

Франц начал говорить. Он был знаком Дунину: в поезде ругал евангелистов и, встречаясь с Дуниным, каждый раз просил: «Приходите в колонию». А сегодня дал знать, что туда на митинг приедет министр земледелия.

— Нас три брата, — начал Франц, — старший Иоахим, я — Франц и Авель. И я хочу, чтобы добрые люди и чтобы вы, господин министр, судили меня и Иоахима.

Иоахим уставился в землю. У него подслеповатые глаза, он низкого роста, худ, в огромных сапогах. Грязный воротник и шейный платок потемнели от пота.

— Какой суд? — забормотал Иоахим. — У нас митинг. Ты мешаешь, Франц.

— Какой такой суд? — закричали старики.

— Пусть говорит Франц!

— Нас три брата. Авель не хочет землю.

Авель на голову выше братьев. Рукава пиджака ползут вверх — им не совладать с мускулами Авеля. Авель сплюнул, показал золотой зуб, хлопнул зеленой веткой по желтым крагам и сказал:

— Земли мне не надо. Я боксер.

— Авель отказался. А мне надо. Я хочу на земле р-р-работать.

Старики вынули изо рта прокопченные трубки и продолжали кричать:

— Франц, что ты хочешь? Ты хочешь, чтобы все у нас погибло? Так всегда здесь было — старший сын имеет землю.

— Старший сын имеет землю? — Франц медленно обвел всех глазами. — Иоахим имеет всю землю потому, что он раньше вылез…

— Фуй, что за слова, Франц! У нас господин министр. Прогнать Франца.

Министр земледелия сделал неопределенный жест рукой.

— Иоахим имеет всю землю? А Франц? Что имеет Франц? Франц работал всю жизнь. А ты, Иоахим, бегал по докторам, говорил, что больной. Потом ты торговал. Ты имеешь землю, три симменталки, два першерона, косилку, сепаратор и меня, батрака. Что я имею? У меня нет жены. Ты отдашь за меня дочку? — обратился он к длинному старику. — Не отдашь. Я батрак.

— Стой! Я буду говорить, — вмешался Иоахим. — Кто виноват, Франц? Нас три брата. Авель ушел в город.

— Земля мне не нужна. Я боксер, — повторяет Авель, хлопая веткой по крагам.

— Тебе нехорошо было, Франц? — продолжает Иоахим. — Но вот война. Кто хотел, зарабатывал большие деньги. Ты мог зарабатывать и покупать землю. Тут недалеко. Под Суйдой есть дешевая земля. Ты зевал.

— Я работал! — надрывался Франц. — Я работал!

Дунин наблюдал за Лапшиным. К нему подошел министр. Должно быть, они сговариваются насчет порядка митинга. А Лапшин… Черт его знает, что за человек? Стоит довольный, будто ему что подарили, вытянув шею, как половой. Улыбается, сияет и пускает в оборот слова посложней.

— Да, да… Все будет в соответствии с регламентом. Вам полчаса, нашему полчаса.

Но министр говорил долго, больше получаса:

— Я не в претензии на товарища Франца за то, что он отнял у нас время. Я слышу в его словах вопль о справедливости. Таких воплей мне приходилось слышать множество. Я слышал их и здесь, и в Средней России, где я работал обыкновенным земским врачом. Я писал об этом, но это, полагаю, неизвестно присутствующим. Нет, я отвергаю тот путь, который старший брат указывал Францу. На войне честные люди не зарабатывают. Правительство, если крайние элементы не будут ему мешать, сможет пойти навстречу честным людям. И обязательно это сделает. Земельный вопрос — наболевший вопрос. Говорят о передаче земли без выкупа. И кое-где уже были насильственные акты со стороны крестьян. Но насилие всегда ведет к анархии. Это другая сторона болезни, еще более страшная. Я напомню недавние слова одного члена Государственной думы, владеющего землей: «Мы согласны быть нищими, но у себя на родине». Земли, которые нужны Францу, есть и здесь, возле Суйды, и в просторах юга, Сибири. Но принцип справедливости не должен быть односторонним. Надо установить справедливый выкуп за землю.

— Платить за землю? — Франц вскочил.

— Правительство поможет вам в этом. Считаете вы возможным ограбить человека, который добровольно соглашается на нищету? В Мценском уезде, Орловской губернии, такой грабеж успел состояться. И что же? Земля осталась незасеянной.

Он кончил речь. И зашевелилось у министра знакомое чувство неуверенности. Нет, не убедить ему этих людей.

Слово взял Дунин:

— Министр рассказал про хорошего человека, который согласен даром отдать землю, а сам идти в куски, только бы на родине оставили. Не знаю, как зовут этого человека. Может быть, он и хороший. Но не хватит его земли на всех Францев. А потом, раз такой хороший человек — чего же он до сих пор молчал? Получал деньги, а у Франца шли годы. Сдается мне, что доброта особая, с расчетом. Когда я мальчишкой был, сколько раз видел: дерутся собаки, и которая видит, что силы не хватает, валится на спину и лапки кверху — не нападай, мол.

— Сравнение неподходящее, — заметил министр. — Оскорбительно для той и для другой стороны.

— Ничего, — ответил Дунин, — моя сторона не оскорбится. Ваши газеты изменниками нас звали, а мы и то не оскорблялись. Просто отвечали, что брешете. Молчал-молчал хороший человек, а теперь и лапки кверху. Вот откуда эта доброта. Да и надо ли ему в куски идти? Сколько лет получал, наверное, припас на старость. А если не припас, значит, на певичек тратил. Нет, Франц, не торопись за землю платить. Знаешь, сколько ты заплатил? Со времени царя, про которого нам в школе да в церкви башку дурили, что освободитель он был, заплатил ты копеечка в копеечку восемь миллиардов целковых. И нечего мужика оскорблять, что землю под Мценском взяли, да не засеяли. У помещиков сколько незасеянной земли! Сколько лет впустую держат?

— Есть! — подал голос Франц. — Видел. Не сеют. Под Малой Вишерой видел.

— И та партия, — окончил Дунин, — которая и теперь говорит крестьянину: плати за землю, — это не партия народной свободы, как сами зовутся, а партия народной невзгоды.

И все-таки митинг закончился тем, что прошла резолюция о доверии правительству. Старики с трубками постояли за себя. Их еще боялись в колонии. Но когда министр садился в машину, Франц подошел, положил руку на борт и задумался.

— Вы хотите что-то сказать? — спросил министр.

Франц поднял на него бледно-голубые неподвижные глаза.

— Да, хочу сказать… За землю не надо платить. Не будем платить. А то опять… жизни не увидишь.

Министр земледелия дотронулся до плеча шофера.

8. Вроде Жака Люни

Правда и справедливость…

Мучительно искал их солдат Ильин из понтонного батальона. Искала Анисимовна. По-своему искали Бондарев, его приятели. Для них дело было не только в том, чтобы решить вопрос — платить или не платить ростовщикам, которым столько переплачено, но и в простейшей правде. И Родион Буров понимал это. Все теперь в поселке искали правду. Шли к Бурову, ходили к Козловскому. Бывали у Берга.

Берг плохо слушал тех, кто приходил к нему. Он все рассказывал об Олекме, о пересыльных тюрьмах. Иногда его заставали подремывающим за служебным столом.

— Вы нам наследники, — медленно и важно говорил он, — но вижу в вас односторонность, и это меня огорчает. Думаете, все, мол, кого прогнали, звери были? Не все, далеко не все. Помню, начальник пересыльной в Омске, когда меня отправляли, обед устроил у себя на квартире. Ведь даже жандарм, когда допрашивал, думал, глядя на тебя: «Ну, а мой сын… За кем-то пойдет?» Зачем же делить людей на две непримиримых половины? Устарел такой дележ.

Козловскому советовали свои же люди:

— Дряхлеет Берг. Может, ему и не под силу нести такую службу… Схлопотать бы ему пенсию хорошую, что ли. Пенсии-то выдают таким?

Но Козловский возражал — он не терял своей старой надежды на Берга.

— Нет, товарищи, одна фигура Алексея Семеновича, одно его присутствие должно заставить здешних маратов думать о приличии. Не на каждое Устьево есть такой Берг. И этим надо дорожить.

Маратами он, конечно, называл большевиков. Иногда он называл их и дешевыми маратами. Однако Модестыч пытался установить с ними приятельские отношения. Однажды он перехватил Дунина на дороге со станции.

— Товарищ Дунин, как же нам ликвидировать… неприятное дело с… Лекаревым?

Лекарев прошел в Совет от эсеров, и вскоре после этого его имя обнаружили в списке провокаторов.

— Товарищ Дунин… Надо ли много говорить об этом факте… на собраниях? Ведь это позорит нас, да и Совет. Надо ли, чтобы рабочие широко это обсуждали?

— А список? Имя-то Лекарева есть в списке. Газеты список напечатали.

— Газеты не все читают… А… а… внимательно еще меньше читают. Ну, мы согласны не говорить больше о Елкине, который у вас был в ячейке, а вы…

Дунин вспыхнул:

— Сделку предлагаете? О Елкине мы сами сказали, мы первые.

Козловский покраснел. Дунину захотелось его позлить.

— Я и забыл о Лекареве. Да вы напомнили.

И говорил Дунин на собрании:

— Кто из вас, ребята, думает, к какой партии приписаться, — у меня спрашивай. Я совет дам. Солидные люди из новоогородной идут, например, к эсерам.

Новоогородной Дунин называл новосборочную. Новосборочная была гордостью и надеждой Козловского. Там работали зажиточные люди. У них свои дома, огороды, ульи. У кого жена ларек на толкучке держит. В новосборочной к станку допускали только родию. До сих пор там еще говорили, что Гапона напрасно повесили. У кого-то хранился текст проповеди, с которой выступал Гапон.

Если старика из другой мастерской жаловали золоченым листом за выслугу лет, лист прятали за шкаф, а старичок только мотал головой:

— Не радость, а заплатка на судьбе…

Но человек из новосборочной вешал наградной лист под фамильными портретами. Другие мастерские звали новосборочную «гвардией Сербиянинова», а те в отместку величали пришлых «коблами».

И не легко бывало человеку иного духа удержаться в этой небольшой, но совершенно особой мастерской (так, по-старинному, начальство называло цех, отличавшийся от других новизной своих станков). Если попадал туда к станку человек сравнительно молодой и неженатый (а это было не легко), к нему присматривались, и если признавали в пришельце своего — женили на своей, если же нет, то выживали. Сербиянинов об этом знал, знал и смешливо разводил руками — ничего, мол, не могу поделать с неподатливой мастерской.

— Понятно, по какой такой причине солидные люди идут в эсеры, — Дунин развивал свою мысль. — Солидная же партия. Полковник Башмаков триста рублей отвалил за членский билет. Не партия, а страховое общество. Страхует капиталистов и огородников от огня и неприятностей. Солидные люди, сор из избы не выносят, совсем как в великосветском обществе. Намедни подходит ко мне возле станции товарищ Козловский и просит: не говори уж очень про Лекарева. У нас этой солидности, конечно, нет. За билет ничего не берем.

Козловский, заикаясь от злости, закричал:

— В-всех к себе берете?

— «Дуньку» и за миллион не возьмем.

Но в эти месяцы Козловский мог бы торжествовать. Много было у него народа в комитетском списке. И он решил похвалиться этим — пусть в правительственных кругах узнают о его организации.

В летний день Козловский созвал на Новгородской площади большой митинг. Он долго готовился к этому. Расступилась толпа, и к трибуне вместе с Козловским направился новый министр земледелия Чернов.

Козловский говорил без умолку, захлебываясь. Министр его не слушал. Он оглядывался по сторонам. Народу несколько тысяч. Уже с пятого года ему не приходилось выступать перед рабочей массой. Он чувствует, что прежнее уменье у него убавилось. И нет уверенности в том, что его встретят и проводят одобрением, что посмеются его шуткам, на которые он давно признанный мастер. Теперь стало гораздо сложнее, чем в пятом году. К тому времени политические партии в России еще только появились, теперь у каждой своя история. И люди уже научились разбираться в партиях. Они относятся, к ним не восторженно, как еще недавно, а требовательно. Меньшевики уже на закате, а что будет с его партией?

Ну, он передаст привет митингу, затем скажет насчет Америки… Остальное как-нибудь само придет. Хорошо бы все-таки, если бы для начала оркестр сыграл временный гимн. Как это… «безбрежная стихия великой суждена…». Или «…великая стихия безбрежной суждена…». Правда, временный гимн не особенно популярен, его мало поют, все же в нем есть известное становление государственности. И музыка перед речью всегда приподнимает. Хорошо еще сказать, что кадетам не нравится его борода, — остроты всегда смешат публику. Как называется этот завод? Ах, да, Устьевский.

Надо прощупать настроение. Студент говорил, что у него здесь большая организация. Чернов снял шляпу и приветственно помахал ею. Нет, отвечают не очень горячо. Он поправил седеющую, заботливо выращенную бородку, провел по пышным волосам, круто повернулся к Козловскому и сердито спросил:

— Позвольте, а перед кем я буду говорить? Что это? Ну, впереди?

— Впереди… Наши. Собрались члены партии… — Козловский не понимает.

— И это также наше? — Чернов указывает на знамя. — Вы признали руководство большевиков?

— Это? — На лице Козловского показалось отчаяние. — Я… не знаю, почему они принесли… Явный подвох. Я сейчас… выясню.

— Погодите. Надо начинать. Ждут. — И министр поднимается на трибуну.

Говор смолкает, слышны первые слова министра.

— Я, признаться, удивлен, товарищи. Вы оказали мне честь. Пришли на митинг со знаменем. Только это не наше знамя, а большевистское…

Все поворачивают голову к знамени. На нем написано: «Долой десять министров-капиталистов!»

Козловский подходит к Буянову и говорит вполголоса.

— Как подсунули? — громко возмущается Буянов. — Мы с этим знаменем в город ездили.

— Я тогда не был. Обман.

— А вы за министров-капиталистов?

Козловский машет рукой и отходит. Чернов разворачивается долго. Вкратце упоминает о новом кабинете министров. Потом об американской демократии, «которая вынуждена вступить в войну, чтобы спасти мир от милитаризма». Наконец он переходит к земле.

Он старается говорить проще, и это ему удается с трудом. Там, в городе, в театральных залах, где объявляют концерт-митинг, можно поговорить об особых исторических путях крестьянства, вспомнить свои статьи против марксистов, написанные в начале века. Там даже о философии можно сказать — о том, что мир отнюдь не однороден в своих проявлениях. Одно проявление в духе, другое — в материи, третье — в городе, четвертое — в деревне. Там знают такое слово — плюрализм. Там, отговорив, можно остаться на четверть часа в кресле, отвечать на почтительные поклоны, пошутить с молодежью, послушать знаменитое сопрано. Здесь надо говорить только о самом волнующем. И большевиков здесь приходится ругать иначе, чем в городских залах. Потому и выскакивает у министра фраза, которую в устах другого оратора он счел бы вульгарной:

— Поживем, посмотрим, как это большевики залезут в сундук капиталиста, как они поднимут крышечку.

Раздался смешок, но министр не чувствует все же того, что поддерживает оратора на многолюдном собрании.

Труднее всего ему говорить о войне. Одной американской демократией никак не обойтись. Ну, можно сказать, что обновили состав генералов, заменив самых неспособных. Можно похвалить солдатские комитеты. Но главное…

Вот оно, это главное. Раздается возглас, первый за всю речь:

— Скажи, когда война кончится.

И еще:

— Чего вы с ней тянете?

И еще, и еще:

— Ведь кровь наша льется!

Он поворачивается на возгласы, но начинается шум. Плавное течение речи прервано. Удастся ли восстановить его? Но дальше, дальше… Начинается движение в толпе.

— Не путайте с войной, как напутали с этим знаменем! — почти кричит Чернов.

Отирает испарину. Но что это? Высокий жилистый человек с черными усами, который сердито говорил с этим студентом, а потом яростно хлопал себя шляпой по колену, срывается с места, подбегает к трибуне, ставит на край стакан воды.

— Пей! Ты устал, товарищ министр! Попьешь, может, толковей скажешь!

Невзрачный студент, задыхаясь, подбегает к ним:

— Товарищ Буянов, это бе-бе-безобразие!

Стакан падает на землю. Скорее, скорее окончить! Речь провалена. Он это видит. Теперь уже полетит возглас за возгласом! Говорит, что в земельных комитетах крестьяне сидят рядом с помещиками, и слышит:

— А солдат на усмиренье послали?

Крестьян будет в комитетах больше, чем до сих пор. И снова возглас:

— Ай да либерал!

Как-нибудь закончить. Подыскать на прощанье что-нибудь энергичное, пообещать что-нибудь.

— Не слушайте тех, кто сулит вам привезти мир и социализм на почтовых. Дайте срок, отберем у заводчиков все сто процентов военной прибыли. Отберем!

Высокий жилистый оказывается рядом с ним на трибуне. Он ловит его за рукав и кричит в лицо:

— Почему ж тогда вы знаменем недовольны? Если отберем, то долой министров-капиталистов.

Шум. Крики. Начинается давка возле самой трибуны. К ней проталкиваются. Ему будут возражать. Нет, хватит. Пусть без него кончают митинг. Надо возвращаться а город к спокойным залам. Где невзрачный студент?

— У вас не организация, а… — Чернов едва удержался от непечатного слова. — Проводите меня к телефону. Мне необходимо связаться с министерством.

Козловский ведет министра в комитет. За ними идет понурый Бондарев. Он говорит на ходу:

— Александр Модестыч, и вы, товарищ министр! Скажем так. Вот ты, Александр Модестыч, говоришь: борись. Я согласен бороться. Да ты скажи, за что бороться. Ведь без того народу никак не разобраться.

Бондареву не ответили. Он конфузливо крякнул и отстал.

Буров наблюдал, как люди слушают министра. Он хотел одного: тут же на площади понять наконец, чем они еще удерживают за собою так много народа.

Была минута, когда показалось, что министр овладел толпой. Притихли. И Модестыч уже чиркал что-то в блокноте, должно быть, готовил резолюцию. Но это только одна минута. Митинг провалился. Министр сбежал. Подходят к Бурову.

— Да это, Родион Степаныч, не оратор, а Жак Люни.

Нельзя было не рассмеяться меткости сравнения. Вот он, рабочий юмор, разящий, острый, иногда безжалостный.

В поселке стоял балаган, вроде цирка. Жак Люни был жонглер, пожилой, неумелый. Исполняя свой номер, он дрожал от страха. Вот-вот свалится поднос с бутылками, который с трудом установил на палке. Бутылки сползали на край, падали. Жак Люни их поднимал, и было понятно, что ему ужасно хочется скорее кончить плохую работу и уйти.

Сравнение было в точку. Чернову также скорее хотелось отговорить и уехать. Как-нибудь закруглить фразы и сойти с трибуны. А фразы были пустые, без жизни, полемические отговорки, часто неловкие. В пятом году Чернов и такие же, как он, ораторы, эсеры, меньшевики, говорили куда увереннее. Буров это помнит. Да и месяц тому назад у них не было такой неудачи. А теперь они стоят перед массой чужие, боятся отвечать на реплики и торопятся окончить. После провала Чернова видные эсеры уже не приезжали на Устьевский завод. Однажды из города к ним прислали высокую, худую, не очень толковую женщину. Женщина через два слова в третье сообщила восторженно-пискливым голосом:

— Товарищ Керенский есть товарищ Керенский!

Сначала люди посмеивались, потом надоело, и понеслись такие частые в то время крики:

— О войне скажи. О прибылях капиталистов… О дороговизне.

— Товарищи, для меня тоже все дорого.

— Вольному воля! — За этим возгласом следует смех.

А в ответ все то же подергивание худой шеей. Она поправляет шпильки, которые готовы упасть от слишком быстрых жестов. Невероятные движения ключиц — вот-вот прорвут кожу, и пискливый голос повторяет:

— Товарищ Керенский есть товарищ Керенский… И что бы там ни говорили, он, будучи адвокатом, ездил на Лену защищать интересы наших погибших братьев.

Ответил ей Дунин. Он с сожалением развел руками, очень уж насмешила его эта женщина.

— Э-эх, гражданочка, дорогой товарищ, против того, что Керенский на Лену ездил, не возражаю. Мы ему тогда письмо благодарственное послали. А вот против того, что он под Тарнополь солдат толкать в бой ездил, возражаем. И вся Россия возражает.

Накануне Буров прикидывал:

— А ну, сколько там после эсеровских речей народу у нас прибавится?

Дунин роздал семьдесят пять бланков о вступлении в партию. И все семьдесят пять были заполнены. Их оставили на минуту в цеховой комнате. А когда в конце митинга пришли за ними, бланков не оказалось. Кто-то прибежал с криком:

— Эсеры украли бланки! Выбросили…

Началась суматоха. Могло окончиться свалкой. Эсеры отнекивались, но язвили:

— Так-то бережете вашу канцелярию, ловцы душ?

К ним подступали с кулаками:

— Говори, кто бланки стянул. Из цеха не выпустим!

Найти никого не удалось. Но на другой день было заполнено сто бланков.

9. Женщины

Так уж повелось у женщин в комитете. Сядут возле окошка и читают вслух книгу. Книжку любили жалостливую — ту, которую привез с собой Башкирцев, называлась она «Без семьи». Елизавета Петровна читает вслух, женщины заливаются слезами.

— И как он, бедненький, стоит за дверью и на чужих смотрит. Те-то едят, — вздыхала жена Бурова.

— А он стоит голодный, — подхватывала Дунина. — Иззяб, крошка.

— Сиротка…

— Потекли вавилонские реки, — ворчал Дедка. — И откуда у баб столько слез берется? Про своих плачут, про чужих хватает. Легкие у баб слезы.

Над женщинами Брахин посмеивался, но женское общество любил, и, когда замечал красивую, пригожую, глаза у него становились ласковыми. Трудно было поверить, что это тот же самый Брахин, недобрый, ехидный человек.

Иногда женщины прерывали чтение и вспоминали, что и в жизни бывают такие же случаи, как в книге.

— Вот другой бросит ребят, как утят, и свищет себе.

— Так… погоди, Катерина Ивановна. По книге же не бросил. Там оно как получилось?

Книгу они уважали.

— Я что хочу сказать? Что вот такие подлецы… Кротов бросил семейство, а они, — кивали в сторону Бурова, — в партии его держат.

Кротов был рабочий-большевик, который в первые дни революции развелся с женой.

— А что же, нам его к жене привязать? — откликнулся Буров.

— На цепь к бабе посадить захотели? — с удовольствием подхватил Дедка. — Чего еще!

Таких вопросов комитет не умел пока разбирать.

За месяц до июля пришла слушать книжку и плакать новая женщина. Звали ее Пелагеей. Ее муж большевиком не был, но иногда бывал на собраниях у большевиков. Слушая речи, он сосредоточенно сдвигал густейшие брови и чуть шевелил скулами, будто прожевывал что-то твердое. На рабочего он мало походил — скорее лесной приказчик: куртка из домотканого сукна, болотные сапоги и шапка с продольной впадиной, таких шапок уже давно не носили. Пришел на завод в войну. Может, раньше и был лесным десятником, а стал молотобойцем, чтобы не взяли в солдаты. Рассуждал он солидно:

— Адвокатам этим с Россией не совладать. Тут и война, и земля, и народ, и хлеб. Чего только за тысячу лет не накопилось! Не совладать адвокатам.

Козорезов — так звали этого человека — был намного старше Пелагеи. Женщин, что читали книгу Гектора, мало это занимало. Пелагея охотно объясняла им:

— Парней на войну погнали. Погнали здоровых, а кто без ноги вертается, кто с культяпкой. Один Мишка Седунов прапором приехал. Прежде на святках со мной сидел. А тут Ергунова дочку, там у нас помещик из маленьких есть, в лес водит гулять. Смех-то. Матка и говорит: может, парней и вовсе назад не пустят. Года-то идут. А девку-то не пожалеют, смотри, Пелагея. Тут и Петр Андреевич объявился.

— А ты его любишь? — спрашивали женщины.

Пелагея только медленно улыбалась в ответ: «Чего ж!» Была она очень красива, высокая, неторопливая в движениях. Снимала платок, а под платком темные, тяжелые волосы, туго заплетенные. Глаза синие, спокойные. Да и вся спокойная. Бурова и Дунина также видные были женщины. Елизавета Петровна говорила с удовольствием:

— Ничего пролетарочки у нас. Если приодеть, то офицерское собрание ахнет. Куда лучше, чем тамошние.

Но Пелагея всех красивей. Пелагея повернет голову, посмотрит на шутника, медленно обозначатся две ямочки на щеках, и блеснет зубами.

Брахин подсаживался к Пелагее и начинал разговор:

— Скажи, красавица, много вас таких у батьки с маткой?

— Одна я. А было семеро.

— А куда шестеро подевались?

— Телята их сожрали.

— Что же, у вас телята ребят жрут?

— Еще как! Телят для города поим. Молока на ребят и нету. Вот и мрут. Одна я и осталась.

Чего только не видели в своей жизни эти люди, и все-таки наступает тяжелое молчание. А потом Дедка, покряхтев, говорит:

— Давай шутки шутить. Я ведь твое Веретье знаю. Был у вас. Могу рассказать. Посреди деревни магазея, тут колодец с журавлем, по задам картошка. У магазеи пруд, утки плавают. В весну его чистят. А то еще яма у магазеи, свиньи грязью моются.

— Горазд врать, дед, — смеялась Пелагея. — Везде оно так. А прудка-то у нас и нету. Вот и наврал.

Певала Пелагея частушки. Одна из них запомнилась женщинам:

В большой колокол ударили

Да серебряным кольцом.

Не со мной, мила подружка,

Ты стояла под венцом.

Пела она на один тон, с глубоким вздохом. Женщины хотя и не плакали, как от книги «Без семьи», но тоже вздыхали и задумывались.

Скоро Пелагея стала шушукаться с женщинами.

— Да ты смотри, хороший ли человек? — взволнованно и с любопытством спрашивали они.

— Как еще смотреть…

— А ты его любишь?

— Когда б не любила, чего ж мне вертеться.

— Говорили-то вы с ним, как жить вместе будете?

— Вчера вот до ночи по плитам ходили. Так уж говорили. Мой-то Петр Андреич всегда со мной молчит. Два года женившись, а молчит. Поест, что сготовила, и молчит.

Пелагея полюбила другого человека. Был он помоложе, чем Козорезов. Женщины, которые узнали, с кем встречается Пелагея, предупредили:

— Мать у него яд-старуха, смотри.

Пелагея только улыбалась.

— Ночная кукушка денную перекукует.

— Тогда что ж… Если любишь и он тебя любит…

— Уходить? — веселела Пелагея и сразу пугалась. — Ой, до чего просто! Да боязно.

Дедка подслушал разговоры женщин и стал ругаться:

— Вот как вы правду любите! Любите, когда правда ваша. Кротову небось нельзя, заругали. А вашей сестре дозволяется?

— Да у Кротова ребята, а у них детей нету, — неуверенно защищались женщины.

Однажды Пелагея забежала в комитет и перецеловала женщин.

— Теперь долго не свидимся. Ухожу. Все хорошо… Вот только Петру Андреичу не постирала я.

Но не таков был Козорезов, чтоб просто отпустить молодую жену. Он написал в деревню, и оттуда — хотя и страда была — понаехала Пелагеина родня. Разыскали Пелагею в другом доме, уговаривали, ругали. Свекровь помогала им. Однажды в комитет прибежал мальчишка.

— Тетенька, — сказал он Елизавете Петровне, — Козорезиха кланяться велела. Она запертая сидит.

Ничего не могли добиться от мальчишки. Козорезов больше в комитете не бывал. Видели его на улице — ходит в болотных сапогах, молчит. Уходя на работу, он запирал Пелагею и сам покупал что надо для хозяйства.

После июльских дней, когда многие говорили, что теперь уж навсегда одолели капиталисты, Пелагея пришла как-то в комитет. Была она похудевшая, с синими кругами под глазами. Пелагея обняла Елизавету Петровну.

— Слышала, в тюрьму вас всех посадят. Пришла на тебя поглядеть напоследок.

— Может, и не напоследок, — пошутила Башкирцева.

— Ты мне из тюрьмы дай знать, пришлю чего.

Пелагея поцеловала Елизавету Петровну, дыхнула ей в лицо самогонкой.

— Петровна, контрреволюция победила!

Сказала она это старательно, как чужие, недавно услышанные слова.

— Потому и меня возвратили, Петровна, к постылому. Победили меня.

И горько заплакала Пелагея.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Мирная, только мирная

Казалось, завод вплотную придвинулся к столице. Война у Тарнополя становилась войной в Петрограде. Открывался час первой пробы сил. Он нес горечь первой неудачи и веру в непреложность завтрашней победы. Его зорко издали видела партия. Его с неудержимой страстью ждали миллионы таких же людей, как старик Чебаков. Наступил июль.

В комитете назначили так: Дунин дежурит на станции и требует вагонов для того, чтобы перевезти рабочих в столицу.

Волчок и его друзья перед гудком должны собраться у дальних ворот завода, и когда народ пойдет на работу, они проводят митинг на ходу.

— Только вот людей-то вы не слишком знаете, — говорил Буров.

— Несколько тысяч, Родион. Где всех знать?

— У нас, что и говорить, не адресный стол, — отвечал Буров. — Но хорошо бы так: где бы ни был, чтобы сразу рядом с тобой становились близкие люди.

Телефон работал всю ночь. Буров говорил с Петроградским комитетом. Ему напоминали:

— Не забудьте, о чем условились, товарищ.

— Помню. Наши-то знают, — задумчиво сказал он, вешая трубку. — Но смотреть в оба надо. Есть озорники. Ливенский или кто. А есть и такие, которые по-честному горят. Смотреть надо, ребята, во все стороны. Если заденут, не отвечать. Тут одной хлопушки довольно, чтоб на нас бросились. Андрей, как того генерала у французов звали?

— Кавеньяк.

— Кавеньяк. Постреляют, а потом распишут, что начали мы, потому и виноваты.

Раза два ночью ответили, что город занят.

— Кто же еще отсюда ночью звонит? — не понимал Буров.

Он не знал, что в клубе имени Михайловского горит поздний свет, что Модестыч также не ложится и кричит в трубку своему столичному комитету:

— Удержать? Чтоб не ездили в город?.. Да, мы говорили… Да, да… Удалось ли? Не знаю, не знаю… Что?.. Ну, не мы одни виноваты… Как?.. Товарищ Чернов своими глазами видел… Да, их влияние выросло. Ну, уж ко мне это не относится. Я тоже немало отдал партии…

Буров оставался в комитете всю ночь. То, что он испытывал, не было острой тревогой. Но глубокие раздумья волновали его. Завтра в столице состоится то, что назвали пробой сил. Сила его партии росла и росла. И завтра это все увидят.

Когда он спрашивал знакомых путиловцев, как у них, они отвечали: «Накипело». Так отвечали и обуховцы. Накипело оттого, что люди требовали ясности в самом жизненном. Будет ли мир? Дадут ли крестьянину землю? Обуздают ли капиталиста, который начал свертывать работу заводов? Надвигалась разруха. В уклончивости правительства видели обман. Военная неудача потрясла всех.

И то, что накопилось, могло бурно прорваться. Не на это ли рассчитывали кадеты, уйдя из правительства? Прорвется, и что же будет дальше?

Буров задремал за столом. Во сне ему послышался голос Анисимовны. Она и разбудила его. Одной рукой трясла за плечо, а другой держала телефонную трубку.

— Бужу, бужу. Из города звонят. Говорят — мирная, чтобы мирная.

Родион взялся за трубку:

— Да, я, Буров, у телефона. Внимательно слушаю вас, товарищ…

Тонкий летний туман быстро свернулся на канале, заскользил, как валик, по воде и растаял. Стали видны сваи. Стояло погожее утро. Раньше за этой минутой тишины начинал звонить колокол. Теперь ждали гудка. У дальних и у ближних ворот было шумно. Весь поселок пришел к заводским воротам.

Старенький колесный пароход «Николай Чудотворец», пыхтя, подвез людей из поселка с берега Невы. Этих людей называли босотой. Жили они своим отгороженным мирком, крепко пили и больно дрались, если чужие совались к ним. Рваные, крикливые, они повалили с парохода. Но сегодня как будто не было вражды между ними и здешним поселком. Встретились мирно, без ругани, без издевок.

Все эти люди окружали Воробьева, Волчка, Горшенина, их товарищей по комитету, задавали вопросы, на которые не успевали отвечать.

Подходили люди из большой огородной, и тогда начинались споры.

— Чего ж, за прогулку в город платишь? Тогда прогуляемся, — кричали огородники. — Из большевистского кармана платишь? На всех у вас-то хватит?

— У вас сразу — карман да карман.

— Мы не баре, чтобы по Невскому с песнями ходить. Находились. Нам за день плати. Мы пролетарии.

— Пролетарии? Посадские приписные к заводу, вот вы кто такие!

— Мы-то приписные? Мы кровные. От отцов и дедов. А вы коблы приблудные. Гав-гав!

— Мы-то коблы? Чертовы огородники!

— Свой огород разведи. Попотей над ним.

— Не ты потел. Ты пузом до огурца достанешь.

— А ты мое пузо не меряй. Ты свою дурость меряй. Как живу, так и живу, — не к тебе рапорт нести.

— Понесешь. Гнали мы вас перед Февралем из цехов и теперь погоним.

— Народ требует: кончай войну! Для того народ и едет в Питер! — кричал парень, такой немудрящий с виду, сезонник крестьянский, красный от возмущения. — А они — за день плати. Вот иудино племя. Ведь есть же у вас сыновья на фронте. Или всех от войны спрятали?

— Ребята, слушай. Соберем огородникам по копейке, чтоб ихний день не пропадал. Поставим их в Питере в особый ряд да с плакатом — вот, мол, какие приписные уроды у нас есть.

— Это мы-то приписные?

Наступит день, и до острого накала, до крови дойдет старая вражда между новосборочной, куда начальство издавна тщательно подбирало верных людей, и остальными устьевцами. А сейчас, на счастье огородников, в эту минуту завыл гудок, и они юркнули в ворота. Толпа почти не поредела, так мало стало этих огородников на разросшемся Устьевском заводе.

На станции Дунин вел переговоры с начальником. Начальник станции за Керенского не стоял, не стоял и за большевиков, но большевиков уже начинал побаиваться. И спорить он не стал.

Он сидел с карандашом и высчитывал:

— Если по сорок сажать в вагон, так это почти два состава. Где же их взять? У меня нет.

— Вызывайте.

— Да ведь не дадут, товарищи.

— Сажай по восемьдесят человек, даже по сто, — хозяйственно советовал Дунин. — И часу до города нет. Пожмутся.

— Да вагонов же нет. Поезжайте пассажирскими.

— Нам сегодня нельзя врозь.

На платформе показался Франц. Он услышал, что устьевцы поедут в город, и прибежал из колонии.

— Франц! — обрадовался Дунин. — Беги в комитет и скажи, чтоб Буров шел. Посоветоваться надо.

По доскам затопали ноги, и Дунин увидел солдата Ильина, а с ним чуть не весь понтонный батальон.

— Ильин, как ты добился?

Солдаты подтянулись: шинель не распоясанная, а на ремне, молодцеватые, побрились. Совсем старая выучка. Офицеры бьются, бьются, а вернуть этого не могут.

— Ничего я не говорил, — отвечает Ильин. — Сами догадались. Потому — проба сил.

И он знал эти слова.

Скоро на станцию пришел Буров. Батальон ему также понравился. Но он отозвал Ильина.

— Слушай, друже, с винтовочками там осторожнее. Так условлено. Мне из города наши звонили. Без баловства.

— Какое же баловство?

— Патроны есть?

— В подсумках.

— Так осторожнее, осторожнее.

Трудно приходилось Модестычу в это утро.

На станции он заводил разговоры с солдатами. Привязался к бородачу, старался попроще объяснить ему, чего можно ждать от большевиков.

— Капитал отнимут? — спрашивал бородач. — Как это капитал?

— Весь капитал, какой есть. Так они сами пишут. Можешь почитать у них в газетах.

— И тот капитал, что у меня, скажем, в кошельке?

— Товарищ Козловский, — вмешался Буров, — вы студент, должны знать. Скажите, что капитал по-нашему не то, что в кошельке у него, а орудия производства. Или впрямь не знаете? О-ру-дия про-из-вод-ства. Сколько у тебя мельниц, бородатый?

— Какие такие мельницы? Были бы мельницы, я бы от войны откупился.

Начальник станции кричал в телефон и разводил руками:

— Вагоны — сделайте одолжение. А паровоза не дают. Думал маневровый перехватить, да угнали.

Ждали и ждали. Решили взять заводский паровоз. Нашелся свой машинист.

Начальник станции схватился за голову: откроют ли такому поезду семафор?

— Звоните!

Но в это время прибежал из комитета Волчок. Отозвал Бурова в сторону.

— Отменили? Почему? Что, началось? Да ты хорошо ли понял?

Родион побежал в комитет к телефону. Удалось еще раз соединиться с городом. Разговор скоро оборвали. Но все понял Буров. Подумал немного.

— Не отпускать же людей ни с чем. Здесь митинг проведем. Зовите на митинг. Пусть Дунин и понтонцев приведет.

Модестыч, видимо, успел разузнать что-то. Он сразу же бросился к рабочим.

— Товарищи, — захлебывался Козловский, — начинается черная анархия. В Питере полный разгром большевиков. А здесь… Дунин ведет понтонцев стрелять в вас. Расходись, товарищи!

— Гадина! — Буров побелел от ярости, его еще не видели таким. — Мерзавец!

Поднялся шум, и уже ничего нельзя было разобрать.

Кажется, впервые в этот день крепкий и широкий Буров смутно почувствовал, что он болен. Невыносимо ныло пониже сердца.

2. Той же ночью

К вечеру Анисимовна вернулась из столицы. Забыв снять косынку, она в изнеможении опустилась на стул. Ее била мелкая дрожь.

— Убили… Прикладом убили… Свалили на панель, — тихо сказала Анисимовна.

— Кого?

— Дайте испить.

Дима побежал за водой. Анисимовна все не могла успокоиться.

— Не знаю кого. Вместе мы с ним газету получали. А потом пошла я на вокзал. Тут толпа с Литейного. Сразу стало не пройти. Сама я видела, как юнкера его из ворот вытащили, на камни валили. Прикладами кости ломали.

На другой день Буров узнал по телефону, что убили рабочего Воинова, который продавал «Правду».

— А ты как же ушла?

Анисимовна протянула тючок. В тючке оказались последние номера «Правды».

— Забежала я в подворотню. Сняла исподнюю юбку, завернула газеты. Пошла дальше. Оглянулась, а он все лежал. Убили и не прибрали. Фуражка на камне. Темя разбито…

Она вскочила, погрозила кулаком:

— Белесый черт! У-у, яд! Козловский… Иду сейчас с тючком, а он кричит: «Луиза, газетке твоей крышка!» Черт белесый. Не могу я ему отвечать. Слов у меня таких нету. За газетку-то кровью заплачено.

Анисимовна развязала косынку, глубоко вздохнула и пошла взглянуть на Кольку.

А через несколько минут явился Чебаков. Он, тяжело дыша, обвел всех блуждающими глазами:

— Ребята, я оттуда, из города.

— Как же ты попал туда?

— Да я раненько, покуда пассажирские ходили. Ведь так оно и получилось, как я тебе в цехе говорил, Родиоша. — Он с трудом подбирал слова.

— Что получилось?

— Да сына из-под Тарнополя привезли. Раненый. Я к нему в госпиталь, а чуть самого не положили на Невском. Будто как в пятом годе. Ой, что было. Родиоша! Только что нагайки не попробовал. Что же с нами делают, Родиоша? Или опять притихнуть нам, а? Во двор меня загнали тоже, как в пятом годе, и женщин с детьми загнали.

— К сыну-то попал?

— Попал погодя. Стыдно мне было ему в глаза глядеть.

Не этим были заняты теперь мысли Родиона, но вспомнил он слово в слово, что говорил ему Чебаков о том, как будет укорять его сын, который сейчас под Тарнополем.

— Они, раненые, и то на улицу рвутся. Хоть на костылях пойдем, — продолжал Чебаков.

Он вдруг засуетился и, сказав: «Прости, Родиоша», — вышел на улицу.

Спешно собрался комитет. Просидели до глубокой ночи.

Буров составил три списка. Он много передумал в этот день о каждом из товарищей. В трех списках каждый из его новых и старых друзей должен был безошибочно занять свое место. Родион вспомнил ту ночь в феврале, разговоры в доме на отлете и свою минуту слабости. Порою он бывал чересчур строг к себе. Нет, не минута слабости набежала тогда, а слишком сильное волнение. Так мало было в те дни своих верных людей, и он тревожился, что чужие, неустойчивые, слабые люди распорядятся забастовкой, которая должна была начаться со дня на день. Товарищей забирала война, отнимала тюрьма. В столице подпольный комитет переходил с квартиры на квартиру.

Тогда, в феврале, Буров считал по пальцам: «Если меня возьмут, Дунин станет, если его возьмут…» И пальцев было слишком много для такого счета. А теперь людей прибавилось. Есть они, вот они!

Можно положиться на Диму, на таких же, как он, молодых по годам парней. Одному девятнадцать, другому на год больше. Но за эти четыре месяца сколько они набрались опыта! Кто скажет, что только тем и знаменит был Дима в прошлом году, что свистел на весь посад, пел чувствительные песни на реке, да, закинув дробовик на плечи, пропадал в устьевских пустошах. Порывистости у него не убавилось, но стало в нем больше солидности, вдумчивости, что ли. Вот даже шляпу купил. Под шляпой безусое, почти мальчишеское лицо. Рано взрослеют наши парни. Ему можно поручить опасное и серьезное дело. Парни взрослеют, а вот Дедка… назад идет, что ли. Ничего не прибавил Дедка. Успокоился на том, что царя нет. Да еще генералов поминает изредка. Стал лениться, пришлось его убрать из заводского комитета. Прошлое цепко держит его — только о нем и рассказывает он с увлечением. Бесконечны его рассказы, и порою он так привирает, что и молодые видят это. И нельзя сделать и деликатного замечания — он это примет как обиду ему, старшему по годам.

— Друзья, — говорит Буров, — будьте готовы к тому, что нас разгонят. Если разгонят, опять начинаем работу в подполье. Мы разбиваемся на три комитета. Если схватят один комитет, заступит другой, если другой схватят, останется третий.

— Комитеты трех тюремных очередей, — пошутил Дунин, — при новой демократической власти.

Таковы уж были шутки Дунина — он умел объяснять ими самое серьезное, и это неизменно приносило ему успех на митингах.

Они сидели в задней комнате комитетского дома. Свет падал в сад, огороженный забором. Под окном дежурил вооруженный красногвардеец. Елизавета Петровна выходила посмотреть на дочку.

Первый подпольный комитет составили Буров, Дунин, Башкирцев.

В комитеты второй и третьей очереди входят Воробьев, Волчок, Горшенин, Елизавета Петровна. Кассу комитета тут же вручили Волчку. Он спрятал деньги в свою папку.

Наступила минута глубокого молчания. Комитет «первой тюремной очереди», три друга — Буров, Дунин и Башкирцев — сидят рядом. В этом молчании каждый близко чувствует другого. Андрей положил Родиону руку на плечо и в который раз спрашивал себя: «Да откуда берется у Родиона умение в трудную минуту найти такое решение, которое необходимо для нашего дела? А стоит ли спрашивать себя об этом?»

— Что ты хочешь сказать, Андрей?

— Все то же, о дрожжах. Хорош наш Волчок, а вот этого еще не поймет.

— Чего не пойму? — Волчок несколько задет словами Башкирцева.

— Ну, не обижайся.

Андрей сказал как-то Родиону, что взошел он на ленинских дрожжах пятого года, отсюда и все его чудесное умение видеть людей, и глядеть вперед, и без ошибки выбирать средства.

— Погоди, поймет и молодежь. Теперь дрожжи еще сильнее стали. Такие люди взойдут на них!

Открыли дверь в зал. Свет упал на полотнище на стене, на столы, заваленные газетами, на скамейки, лег полосой на портрет Маркса.

Сколько людей прошло через этот зал!

За дверью слышались голоса. Насторожились. Неужели начинается то, к чему готовился Родион? Нет, не то. За дверью двое спорят.

— Говорю тебе — был я у него дома. Нет его. Не иначе как здесь. Мне важно. Не против меня тебя поставили. Пусти.

Дверь отворилась, и в залу вошел Буянов. На него все выжидательно поглядели.

— Здорово, Родион Степаныч! — Буянов был заметно смущен. — Что это вы заставились охраной, а?

— Есть от кого. Сам понимаешь.

— Это верно… — Буянов не знал, с чего начать.

— Помочь тебе, что ли? — Родион подошел к нему вплотную и взглянул на него в упор. — Ну, Леня, что Модестыч с нами сделать собирается? Я ведь знал, что ты придешь к нам.

— Почему же ты знал, Родион? — Буянов отступил на шаг, неожиданны были для него слова Бурова.

— Совесть твою знал. Ты от нас не будешь скрывать то, что Модестыч думает сделать.

— Как раз я оттуда, — подтвердил Буянов. — С комитета.

— С вашего?

— Ну, с эсеровского. У нас уже давно кончили. Пошел я домой, но неспокойно мне было. Не уснуть… — Буянову хотелось все сказать разом, как на митинге. — Сам знаешь, Модестыч говорит так, что не сразу раскусишь, для всех слова запасает. Коли обидится купец Хабаров, скажет: нет: господин Хабаров, не говорил я, чтоб у вас дома и магазины взять. Мужики обидятся, — он им: а ну, найдите у меня, чтоб я говорил, чтоб вы без земли всю жизнь сидели. У него по паре слов на всех запасено.

Черная шляпа яростно хлопнула по колену.

— Значит, понимаешь ты Модестыча!

— О вас Модестыч говорит так, что по вашей вине весь посад будет голодать, хлеба не дадут.

— С-сука. Сотник тоже так говорил, — вспомнил Дунин.

— Так вот он с чем теперь к рабочему классу пойдет, — как бы сам себе сказал Буров. — Думает на нас рабочих натравить. Чуть хлеба убавят, он козырем ударит: скажет, что по нашей вине. Как ты думаешь, Андрей?

— Я думаю, что он глуп. Никудышный у него козырь. Власть не посмеет теперь давить на рабочих голодом, побоится этого.

— Берг был там сегодня? — спросил Буров.

— Что Берг! — оживился Буянов. — Клюет носом. Говорит, что вы все умалишенные безумцы, что Красная гвардия — государство в государстве, а государство у нас одно — новое, что французы после своей революции тоже войну вели, не обижались, а здесь обижаются, что нас задушат прусские юнкера. Почему одни юнкера — непонятно. Там же у них и генералы и все такое… Юнкера, кажись, нас в Питере душат. Почему, спрашиваю, юнкера?

— Это особ статья, — заметил Башкирцев. — Встретимся потом — объясню.

Буянов простился.

Он пошел было к двери и вернулся.

— Между прочим, Модестыч сказал, что вы к нему на мировую подсылали. Что, мол, предлагали мириться. Чтоб ни ты против нас, ни мы против вас.

Когда Буянов ушел, Буров спросил, говорил ли кто с Козловским об этом на улице или в поезде.

— Сейчас это очень опасно. Потап Сергеич, давай по правде — может, ты?

Но Дедка махал руками.

— После евоной подлости не знаюсь с ним, Да я его! Я! — И застучал кулаком по столу.

Пора было расходиться.

Свежее летнее утро. Манит оно вдаль, за ту черту, где застыли чернеющие лодки. Эта даль красива только отсюда, — там топкие поля с неверными кочками да редкий низкорослый лес.

А вблизи как жалок и убог поселок — посад, продымленный, с почерневшими, подгнившими домами. Уже не один срок служат заборы у палисадников, и давно пора их сменить. Как ни трудно жилось, но старались люди хоть немного украсить дома. Резьба на наличниках — под кружево, под крестики, под елочку, под желобок, под гармошку. На угольниках, прикрывающих край сруба, — квадратики, шишечки, витушки. И наличники, бывало, раскрашивали поярче, иногда ультрамарином, и издали казались они большими ярмарочными пряниками: посередине облиты белым-белым сахаром, а по краям цветасто.

Но безжалостно время. Не хватает забот на бедную красоту устьевских домов. Облезла краска на наличниках, под нею жухлое дерево. Это чаще всего значит, что не угодил чем-то хозяин начальству и взяли его на войну. Вернется ли он, кормилец? (Только у домов, где живет новосборочная, вид поновее, не нужно заплат на драночную крышу и не выцвели наличники.)

Пройти за дома — там еще неказистее: на заднем плетне горшок, да продырявленное решето, да латаное-перелатанное бельишко. На курятнике дверь из черных досок, принесенных, видно, с пожарища.

И кажется, что неохотно из подвешенной к сараю клетки вылетают ослепительно белые с вороными хвостами голуби — гордость и утеха старика, который, шлепая в рваных галошах, открывает калитку. А рядом с сараем две яблоньки — обе хилые. Одна померзла. Долго ее будут отливать, сколько воды наносят! Покажутся на ней два-три листочка, робкие, маленькие, обрадуется старик — и напрасно. Не оживет яблонька — на растопку пойдет она.

Светлело. Посад спал. Вдали на полукруглом канале чернели замерзшие на одном месте лодки. Волчок как-то по-особому поглядел в ту сторону.

— Что Димушка? — спросил Родион.

Он весело посмотрел на Волчка, и веселость не была наигранной. В нем укрепилось то чувство, которое охватило его, когда они, окончив заседание, вышли в зал и постояли там с минуту. Нет, не отнимут у них ту силу, которую они накопили.

— Что, Димушка, те-то «подальше от грешной земли», — он пропел эти слова из матросской песни и показал на лодки вдали. — А, товарищ Савельев?

Волчок не ответил. В его взгляде можно было прочесть: «Вот есть же люди, которым и в такие дни все нипочем. Сели за весла — и давай».

А прошлым летом Дима, страстный любитель раннего лова, сам был бы в это время в лодке.

На одну минуту от крошечной проказливой тучки брызнул, как сквозь сито, освежающий меленький-меленький дождичек, чуть зарябило на протоке, чуть поиграл ветер в верхушках вязов, склонившихся над протокой, чуть подрожали на воде листья, первые листья, которые опалило жаркое солнце и сдул вниз ветер, и снова стало тихо и неподвижно.

Они простились, каждый направился к себе. В палисаднике одного дома, положив руку на калитку, стоял человек, немного знакомый Родиону, и человек этот поманил его к себе.

— Родион Степаныч, что я тебе скажу.

— Что же, Петр Акимыч?

Это был один из тех людей, которые изредка заходили в комитет, говорили как-то выжидательно и свое отношение к самому важному определяли довольно осторожно. Не трусость подсказывала им это, а неуверенность в том, что они вполне поймут Бурова, Дунина, Башкирцева, докладчика, приехавшего из столицы. Они терялись в общей массе устьевцев, у некоторых были свои дома, довольно аккуратные на вид, они и в церковь ходили. Но это были не люди из новосборочной, не враги дома на Царскосельской, люди еще тише, еще незаметнее, чем Бондарев, который в первые дни революции принес в комитет свою жалобу на ростовщиков.

— Я к тебе заходил, Родион Степаныч, мы ж почти что соседи. Не застал тебя, вот жду… Люринг опять приехал. Надо, чтобы ты знал и берегся.

— Люринг? Жандармский ротмистр?

— Он.

— Ты сам видел его?

— Люди видели. Одни говорят — вещи забрать, а другие — опять, мол, порядок наводить приехал. Родион Степаныч, ночуй у меня.

— Да уж ночи-то нет.

— Ну, пережди. А потом пойдешь.

Буров смеялся.

— Да что ты? — В голосе человека, который вызвался оказать услугу, звучала обида. — Тут не смех. Не веришь?

— Не верю.

— Да почему?

Непросто было объяснить такому человеку, что даже теперь, после стрельбы на Невском, после разгрома «Правды», жандарм Люринг, прощенный новой властью, не посмеет показаться в поселке Устьево.

— Но тебе спасибо, Петр Акимыч. Спасибо за то, что беспокоишься за нас.

— Беспокоюсь — это верно.

Он с сожалением посмотрел на Бурова, который направился к себе.

3. Уходящие

Об уходящих не жалели. Но все-таки вспоминались Бурову совсем недавние дни. Кто же они, эти люди, которые теперь виновато появлялись в комитете?

Елизавета Петровна развязывает пачку анкет. Перелистывая, она шепчет:

— Пальцев… Пименов… Приемский… Рогожин… Скворцов… Вот ваша анкета, Скворцов.

Скворцов подходит к столу и берет назад анкету. Видимо, он ждет, что ему будут говорить сердитые слова. Он опустил голову, но тщательно прячет анкету в карман и внимательно следит за тем, как Елизавета Петровна зачеркивает его имя в списке большевиков.

Но ничего не говорят Скворцову, словно его и не было здесь. Тогда он сам решается напомнить:

— Я… ведь по домашним обстоятельствам. Извините.

Елизавета Петровна снова шепчет:

— Андронов… Бабичев… Вороной… Гущин… Дымчук… Дорофеев. Вот ваша анкета, Дорофеев.

«Нет, — говорил сам себе Родион, — пусть такие уходят. От этого мы станем только крепче».

Но двое людей, которых он знал ближе, заставили его призадуматься. Герасимов, которого за аккуратность прозвали «хозяином», уехал, никого не предупредив. Вернулся он через месяц, а поездку объяснил тем, что родня вызывала в деревню по неотложному делу.

— Какое же неотложное? — спросил Родион.

— Ну, делиться надумали. Раздор пошел. Мне-то, конечно, из имущества этого ничего не нужно. Но они вызвали меня, чтобы разобрал их. Так мне надоело там.

Родион чувствовал, что объяснение тщательно подготовлено, что за ним скрывается неправда. Но ведь он пять лет знал Герасимова.

— Ты, Родион, не сомневайся… не считай, что я на попятный, — сказал он.

— Да, не должно бы быть, — ответил Буров.

Но от сомнения он все-таки не мог избавиться.

Лапшин никуда не уезжал, и каждый день его видели в комитете. Он приходил оживленный, всегда с какими-то новостями. Но вел необычные разговоры, и можно было понять, что в нем засел смутный страх.

— По совести сказать, Родиоша, народ, конечно, наша сила, — говорит он в такие минуты. — А еще, по совести сказать, народ — это как в театре мелкие артисты, которые только руками машут, а если говорят, то все разом. Видел ты такую пьесу, называется «Юлий Цезарь»? Я забыл, кто автор. Посмотри. Я видел. Выходит там один и говорит: «А Брут, бесспорно, честный человек». Брут, между прочим, кинжалом подколол Цезаря. А они и орут — без тебя, мол, знаем, что честный, честнее, чем вы с покойным Цезарем. Он речь повел так — говорит одно, а хочет, чтобы понимали наоборот. И будто невзначай: Цезарь вам, народу, большие деньги оставил. И потом опять: «А Брут, бесспорно, честный человек». Тут ему про Брута и говорить больше не дают — катись ты с этим честным человеком… Хорошая пьеса. Нет, Родиоша, народ — это… сложное целое. Да и целое ли? Может быть, он еще и пойдет, народ, за нами. А может быть…

Было в Лапшине что-то такое, чего не мог разобрать в нем Буров.

4. Жена Димы

В один из тех дней под вечер в комитет, как буря, влетела молодая женщина.

— Где Димка? Куда его дели?

— Волчок? В город уехал. Тебе зачем?

— Под пули посылаете? — заголосила женщина. — Мне рожать, а вы его под пули.

Анисимовна поила ее водой, а та не слушала и продолжала пронзительно кричать:

— Будет Димка к вам шляться — рожать не стану! Бабка спицей вычистит. Завтра вычищу.

Возле дома начали собираться. В окно заглядывали злорадные лица. Не трудно было понять, что все это подготовлено заранее. Буров тихо сказал женщине:

— Знаешь, что орать на тебя нельзя. Пользуешься этим? Говори — они тебя подослали?

Он указал на окошко. Женщина не сдавалась:

— Вам подкину. Есть у вас двое комитетских, растите третьего.

— И вырастим. Подкидывай.

А у самого выступили тяжелые капли пота на лбу.

— «Вы-ырастим». Голову вам сымут… Дитятко мое, — заплакала женщина, — нет тебе участи.

С улицы в открытом окне показалась голова пожилой женщины в темном платке. Все в ней было лживо — слеза на морщине, плачущий голос и вздох.

— Убивается, доченька. Народом управлять лезете. А собой управиться можете?

Анисимовна увела молодую женщину в свою комнату, положила ее на постель.

Посадские еще долго кричали под окнами:

— Ты в газетах объяви — нанесут тебе девки шпитонков!

— Так ты, оказывается, женат, пострел? — спросил Буров Волчка. — То-то ты барышень больше на лодке не катаешь. Почему на свадьбу не звал?

— Не было свадьбы, хоть и… женат, — отвечал смущенный Волчок.

— Плохо выходит. Не смог ты жену приучить к тому, что большевик.

— Родион Степаныч! — взмолился Дима. — Все могу, а это не получается. Такие у нее отец с матерью — не переломить, особенно мать.

И неожиданно он заплакал, тоненько, с обидой, и размазывал слезы по лицу, по светлым волосам, спадавшим на лоб.

— Дима! Дима! Спокойней! — Елизавета Петровна гладила его по плечу.

— Дима! — Буров был озадачен. — От пуль же не ревел!

Волчок выбежал в другую комнату.

— Уйди, Родион Степаныч, — шепотом просила Елизавета Петровна. — Женщина тут лучше поможет.

— Нет, уж давай вместе помогать парню.

Волчок вернулся с красными, сердитыми глазами.

— Рассказывай, Дима, по порядку, — предложил Буров. — Чья она?

— Корзуновых. На той стороне, за лесом, живут. Отец бы ничего. Но мать да родня все портят. Дядька у ней Никаноров, знаешь, махальный…

— Уводи жену оттуда.

— Не идет она. Говорит: «Выбирай — я или твой комитет». Грозится, что, — Дима отвернулся, — рожать не станет.

— Уводи жену и живи как живешь. Надо тебе помочь. Сам ты не сладишь, видно.

Дима смущенно опустил голову и молчал. Буров, уходя, выразительно посмотрел на Елизавету Петровну — вот теперь, мол, действительно надо женщине потолковать с парнем. И Елизавета Петровна долго говорила с Димой. И он заметно успокоился.

5. Явка в Смольном

В те дни на имя Бурова и Дунина пришло несколько анонимных писем. Им советовали немедленно убраться из поселка — иначе не миновать расправы. В уголке одного листка была нарисована виселица. И кто-то наклеил такой же листок на заборе у станции. И возле него собирались зеваки.

А несколькими днями раньше Дунин стоял возле Троицкого моста и видел издали, как самокатчики змейкой въехали во дворец Кшесинской. Вслед за ними подъехали на грузовике щеголеватые юнкера. Из дворца выносили папки с документами, книги, газеты, пишущую машинку, вынесли портрет Маркса. Все это швыряли в грузовик. Вынесли знамя, которое подарили Центральному Комитету путиловцы. Дунин все смотрел и смотрел. Он еще не знал, где сейчас Ленин. Ходили слухи, что Ленин собирается явиться к судебным властям… Юнкера со смехом отодрали знамя от древка. Кто-то наступил на древко, и оно переломилось.

Сзади подошел Башкирцев.

— Андрей, где же теперь будет явка?

— Не знаю еще, Филипп…

Башкирцев тоже молча смотрел на юнкеров.

Пожилая, просто одетая женщина вышла из дворца и, заторопившись, словно о чем-то вспомнила, повернула налево. Башкирцев и Дунин знали ее. Она работала в Центральном Комитете.

— Постой, ее отпустили… Или незаметно ушла?

— По Дворянской пошла. Догоним, — предложил Дунин. — Должно быть, на Выборгскую идет.

— Нельзя, чтоб юнкера видели. Пойдем по набережной.

Они нагнали женщину возле Гренадерского моста.

— Где явка? — спросил Дунин.

— Пока во фракции Смольного, а там видно будет… Дадим знать. Извините, спешу.

На стенах домов белели объявления-четвертушки. Градоначальник и прокурор судебной палаты обещали за поимку Ленина крупную награду. Возле четвертушек собирались зеваки.

— Значит, не открылся, — тихо сказал Дунин. — Так и следует.

Минуло два месяца с тех пор, как Дунин впервые увидел Ленина. Это было на Апрельской конференции. Дунин в перерыве подошел к Ленину. Ленин сидел на диване и с кем-то беседовал.

— Вы ко мне, товарищ?

— Боюсь, что помешал вам.

— Ничего, ничего, прошу.

На Дунина внимательно и приветливо смотрели глаза Ленина.

— Если помешал, то извините.

— Ох, как он стесняется. Никому вы не помешали. Что скажете? Откуда вы?

Ленин потеснился на диване. Дунин сел рядом.

— Большой завод? Этот, что у самого полотна стоит?

— Разве бывали?

— Нет, проезжал только мимо. Жил недалеко от вас по той же дороге. Но это давно было. После пятого года, но завод помню. А сколько теперь у вас народу? Махина. А организация ваша какая? Сколько? Не очень много. На таком заводе может быть и больше.

— Народ у нас разный…

Дунин говорил, что в посаде есть и мещане — на заводе стоит у станка, а в душе и дома обыватель, и даже еще хуже.

— Что значит хуже? Что вы хотите сказать этим, товарищ Дунин?

— А то, что они были опорой начальства.

— Ну, такие люди есть на каждом заводе, особенно на казенных. Например, на уральских заводах. Близость земли дает себя чувствовать. На Путиловском этого меньше. Но не помешали же вам такие люди объявить забастовку в феврале. Завод же стоял до самой революции. Великолепно, хотя вас и пересажали почти всех.

— Вы это знаете, товарищ Ленин?

— Я это должен знать.

Ленин посмотрел на Башкирцева, который подошел к дивану и молча поклонился.

— Где мы с вами встречались, товарищ?

— В Париже, в Лозанне.

— Вспомнил. Вы изменились. Постарели, но немного. Вот так, товарищ Дунин, выглядит за границей солидный, квалифицированный, но подпорченный капитализмом рабочий, из рабочей аристократии.

На Башкирцеве был хороший, тщательно отглаженный женою костюм, очки в золотой оправе.

— Что ж… Обличье можно одобрить, но нутро у наших гораздо лучше, глубже. Ну, а кто у вас был опорой начальства, вероятно, в триковых парах, с пояском, сапоги бутылками?

— Именно так, товарищ Ленин. — Дунин, смеясь, кивал головой.

— А какая у вас кличка тогда была, товарищ Башкирцев? Мне предварительно писали о вас тогда, но я, признаться, забыл.

— Кличка? Солиднов.

— Вот, у нас и клички были меткие. А что, товарищ Башкирцев, не бывало ли так, что по обличью вас теперь на митингах принимали? — Глаза Ленина сузились, в них блеснули искорки смеха.

Молчаливый и сдержанный Андрей рассмеялся.

— Угадали. Да, на одном митинге недавно меня сочли за эсера-интеллигента. Говорить не давали, пока не выяснили.

— Ого! Это большой наш успех в том месте, где вы выступали. В других местах эсеров еще не гонят с трибуны. Приятно было узнать.

— Но мне неприятно было стоять там в первые минуты.

— Старому большевику можно посочувствовать. А ведь мы уже старые большевики, товарищи. — Ленин огляделся. — Старые большевики, которые обязаны теперь быть молодыми, полными сил.

Андрей Башкирцев подумал (потом он сказал об этом Дунину), что совсем иначе с ними разговаривал бы Плеханов. «Я это должен знать…» Нет, от Плеханова они бы не услышали таких слов. Для него Путиловский завод оставался Путиловским заводом восьмидесятых годов, когда Плеханов был совсем молодым. Революция пятого года не привлекла его на родину.

— Так какое же у вас дело, товарищ?

Дунин просил приехать в Устьево с докладом.

Ленин обещал приехать, но день пока не мог назначить.

— Будем помещение искать… специальное, — сказал Дунин, — народ повалит. Не знаю, где и собирать. Хоть собор занимай.

— Что ж! И это бывало, — оживился Ленин. — В Лондоне мы всем съездом в церкви заседали.

К Ленину подходили два рослых бородача солдата. Они прислушались к разговору, и один полюбопытствовал:

— Церковь-то силой, что ли, заняли, товарищ Ленин?

— Что вы, товарищи! Где ж нам в Лондоне действовать силой! И вообще церкви нельзя силой занимать, это не банки. Сняли церковь на время. Деньги платили.

Товарищ, сидевший справа от Ленина, шепнул ему на ухо. Глаза Ленина были уже не смеющимися, а серьезными и чуть влажными. Он встал с дивана, крепко пожал бородачам руки.

— Спасибо вам, товарищи.

Это были солдаты полка, который вышел на демонстрацию с плакатом «Прекратите травлю Ленина».

— Есть у вас среди солдат оборонцы? — спросил Ленин.

— Есть и такие, — подтвердил один из бородачей. — Да и они лозунг насчет вас одобряли. За войну они так… по привычке. Не могут сразу отрешиться… ровно после пара в предбанник пойти. Вы скажите в полку слово хоть на пять минут — качать будут.

— Такие закачают! Ростом мы с вами не вышли, товарищ Дунин, — засмеялся Ленин.

И он, и Дунин были солдатам по плечо.

Явка была во фракции Смольного. Комитетчики ездили туда по очереди. В Смольный к тому времени переехал из Таврического дворца Петроградский Совет.

Дворец сразу опустел. Проходя по Шпалерной, Буров с любопытством посмотрел за ограду. Садовник, присев на корточки, возился возле седых приземистых пихт. На летнем солнце грели спину думские вахтеры, огромные, на подбор. В черных мундирах они лениво проходили по двору, словно Дума разъехалась на каникулы и снова соберется осенью. Караульные солдаты поддразнивали вахтеров:

— Чего столько николок на груди выставил? Не прежнее время.

— Да и у вас медали, — вяло отвечали вахтеры.

— У нас медали боевые. А тебе за что дали? Генерала на горшок водил?

Рысцой пробежал куда-то писарь с бумагами. Жизнь отсюда ушла. Буров вспомнил, как он ругался здесь с Шульгиным из-за комнат, и ему показалось, что это было так давно. Тогда еще и Ленин был за границей, и товарищи не собрались из Сибири.

А может, и сейчас думский комитет собирается здесь, в далеких комнатах, и втихомолку зреют здесь измена и заговор.

На трамвайное кольцо к Смольному приходили переполненные вагоны. Люди говорливой вереницей шли к ограде. Шумно было в бесконечных коридорах. Жизнь страны была здесь, да, здесь, несмотря ни на что, — на разгром «Правды», насилия, угрозы врага, на то, что уже не было больше двоевластия — счастливого пути истории, который мог привести к тому, что бескровно господство в стране перейдет к народу. Теперь не могло быть мира.

На лестницах, на переходах — повсюду люди. Все заводы и фронты отныне притягивал к себе Смольный. Если бы не он, то и не бывать в столице многим, очень многим из этих людей в шинелях.

Прошли дни затишья после июля. Победа врага оказалась призрачной. С каждым днем все больше устремляется сюда делегатов в шинелях. Полки и армии идут по этим длинным коридорам в новый штаб страны.

— Товарищи, как тут попасть к большевикам?

Бурову всегда казалось, что он может сразу отличить путиловцев от семянниковцев. Были неуловимые для другого, но отчетливые для него, старого питерского рабочего, признаки в одежде, в разговоре. У путиловца редко увидишь фуражку блином — все больше кепки или полуморской картуз. У обуховцев еще многие щеголяют в блинах прошлого века или маленькой шапочке с проломом, похожей на пирожок с завернутым сверху тестом. Таких шапочек теперь и в продаже нет, — порыжевшие от времени, они переходят по наследству. Почему-то к ним особенно привержены кузнецы.

Вот пожилой, с прокуренными усами рабочий — не иначе как путиловец. И красногвардеец. Еще недавно он проходил весь длинный путь через город, от заставы к Смольному, с винтовкой на ремне. На центральных улицах раздавалась вслед ему ругань, раздавались насмешки. Там не могли примириться с тем, что за спиной рабочего винтовка. Он шел не оборачиваясь. А если оборачивался, пугливо стихали. Он носил нарукавную повязку красногвардейца. Теперь винтовка припрятана, повязка пока что снята. Но Буров узнает красногвардейца и без красной повязки.

А те двое — совсем другого порядка. Такие не брали винтовку и не носили повязку на рукаве. На вид они торговцы, пивники. Только по рукам и узнаешь — потемнели от масла и инструментов. Оба в клетчатых летних костюмах и в желтых беретках. Они говорят громче, чем другие, шумно смеются и вдруг пальнут ломаным французским словом.

С этим словом они обращаются к спутнику — коренастому мужчине. У него черные, слегка выпученные глаза, золотые часы на руке, завитые усики.

— Это и есть, товарищ Артюр, — говорят ему, — мэзон…[7] где Совет… Компрене?[8] И тут все партии, которые левее кадетов или радикалов.

— Уй, радикаль! — отвечает Артюр.

Это, кажется, единственное слово, которое дошло до него.

— Понятно, Артюр? А есть и совсем левые, большевики.

«Что за гуси?» — подумал Буров. Он сразу же нашел ответ. Не иначе как с завода Семенова, что на Петроградской стороне. Небольшой заводик, совсем недавно построенный, владелец которого знает толк в новой технике. Завод выпускает тонкие, сложные машины — папиросные, весы-автоматы. Принимают туда с большим разбором. Глубоко смотрят в мастерство, а в душу — до дна. Рабочие зовут таких субчиков баронами от станка, почетными меньшевиками. Таких баронов тысяча-две, от силы три на весь город — лекальщики, инструментальщики, заядлые секретчики. Соседу своего мастерства такой никогда не откроет, только сыну передаст. Но сыновей они чаще учили в гимназиях. Такие еще до войны выгоняли по полтораста в месяц. Даже дачи строили в пригородах.

Француз, должно быть, мастер оттуда. Эти получают больше русского инженера и к заводу подъезжают на извозчике. Бароны от станка показывают ему Смольный. В свою меньшевистскую фракцию ведут, что ли?

У самой стенки пробирается Либер, меньшевистский вожак. У него беспорядочно, клочьями, до самых глаз доходит борода, и кажется, что маленькие, злые, темные глазки смотрят прямо из бороды. Либер усмехается, клочья бороды отходят от глаз, он жмет французу руку:

— Приветствую потомка якобинцев!

Он неловко подбирает французские слова. Андрей Башкирцев по-французски говорит свободней.

Буров замечает, что после июля Либер держится уверенней. Взгляд у него твердый и властный.

А помнишь ли ты, бородатый, как отчитал тебя Андрей на заводе, когда ты держал длинную речь о том, что Маркса можно понимать на всякий манер, как кому удобно, что многие положения Маркса окончательно устарели? Тогда небось не глядел ни властно, ни твердо, а поскорее удрал на вечерний поезд!

Бурова обгоняет группа моряков — молодые, щеголеватые, статные. Коридор наполовину темен. У окон, что в обоих концах, светлая полоса, сумрак переходит в день.

В этой полосе вдруг выделяется иностранный офицер, кажется — представитель военной миссии. У нагрудного кармана цветная ленточка — знаки орденов, которыми он награжден. Сухое лицо, длинный нос, фуражка с высоко поднятым каркасом уже побывали на страницах газет. В газете это лицо улыбалось, здесь оно замкнуто, ни на кого не смотрит и все видит. Это глаза соглядатая.

Сегодня же вечером он будет писать начальству о том, что видел в огромном доме, к которому устремились любовь и великие ожидания народа. Чем дальше, тем чаще запрашивает шифром встревоженное начальство: за кем же больше силы — за этим домом или Зимним дворцом. Офицер смотрит на картонные стрелы на стенах и словно подсчитывает, в какую сторону, к какой фракции Совета идет больше людей.

Дверь за дверью во всю длину коридора. Буров усмехнулся. На дверях еще прибиты старые дощечки: «Дортуар», «Классная дама», «Кастелянша».

В одну из этих комнат и надо Бурову. До него туда пришли моряки, обогнавшие его в коридоре. Комната полна. Каждый стол окружают несколько человек — представители заводов и полков. У одного стола молодой матрос рассказывал о том, как накануне министр юстиции и прокурор приехали в Кронштадт приструнить балтийцев.

Моряк показывал всех в лицах. Нельзя было не смеяться. По сходням идет близорукий, озирающийся человек. Можно узнать кабинетного соглашателя. Его спутник пытается казаться холодным и спокойным. Сзади секретарь с двумя портфелями. Кое-как стоит собранный наспех почетный караул. Пристань и набережная полны матросами. Глубокое молчание. Местный военный прокурор, багровый толстяк, взял под козырек. Министр поспешно садится в коляску, забыв обойти караул. Моряк уверяет, что у министра юстиции подгибались колени от страха. Вечером состоялись такие же молчаливые проводы. Но когда пароход отвалил от стенки, вслед министру понесся над водой тысячеголосый морской пронзительный свист.

— Вот и вся расправа над ними, — заканчивает матрос.

У другого стола — фронтовик издалека. Фронтовики каждый день появляются у этого стола. В нагрудном кармане письмо полка, корпуса, армии. Оно пойдет к Ленину через его друзей. И от Ленина, от его помощников, которые в тяжелое время сберегли и укрепили ленинский штаб, с трибуны столичной солдатской конференции делегат услышит ответное ленинское слово и повезет его к залитым кровью полям Тарнополя, к Трапезундским горам.

— Наказали мне: сам повидай Ленина, сам ему скажи от нас, да вот пока я ехал…

Скатанная шинель через плечо. Она служит свой второй, третий срок второму, третьему человеку. Ее снимали с убитых. Развернуть — увидишь пятна ружейного масла, замытой крови. На боку бачок, три года заменяющий чайник и тарелку. Вещевой мешок, который три года служит подушкой.

Лицо, посеревшее от окопной бессонницы, от зыбкой дремы, прерываемой канонадой, толчком офицера, смертью соседа.

Сколько дней он пробирался к Ленину в столицу! Он спал под дождем на вагонных крышах, на вокзальных плитах узловых станций. И вот развязан вещевой мешок.

— Передайте Ленину наши фронтовые подарки.

Пепельница, выточенная из шрапнельного стакана. Острием штыка нанесено имя Ленина.

— Да он не курит, товарищ.

— Все одно, пусть у него на столе будет. А вот и место, где мы стоим.

Маленькая картина в рамке из колючей проволоки. Полковой художник, как мог, но вдохновенно, нарисовал землянку после обстрела. Вывороченные бревна, сорванная с петель дверь, пробитый ржавый чайник, папаха на земле. Вокруг изрытое поле — ни травы, ни куста, в воздухе рвется шрапнель.

Тяжелая плетка-треххвостка.

— Мы ее у румынского офицера отобрали. Солдат он стегал ею. Хотели при народе ею офицеру всыпать, да полковой комитет не позволил.

Тонкая, но очень крепкая цепочка.

— А этой у австрийцев солдат с пулеметом сковывают.

Последний, пятый подарок — шелковый красный флаг, и на нем: «Дорогому Ленину солдатский фронтовой привет из далекого края».

— Считайте, что флаг с неба упал. Шелк взяли у ракеты. Астриец, видишь, ночью пускает ракеты для освещения. Чтоб горела дольше, над ней такой зонтик распускается и долго-долго к земле вниз идет. На зорьке подползли к их окопам и взяли шелк. Сами покрасили.

Вынуто письмо из нагрудного кармана гимнастерки. Фронтовик прощается.

— А бережете-то его крепко? О нем весь народ думает. Не простят вам, ежели недоглядите… — Фронтовик сказал об этом сурово, требовательно.

Эти дни были кануном Шестого съезда партии — съезда, который взял курс на восстание. И небывалые прежде разговоры слышал Родион в этой комнате. В них уже определялся завтрашний хозяин страны, его заботы, его думы о будущем.

Путиловцы говорят об угле, о нефти, о чугуне, о всем своем заводе.

— Как же вы заметили? Когда?

— У нас свой человек на угольном складе. Говорит, что раньше держали запас на три месяца. Теперь показал — наполовину уже пусто. И чугун не везут. Раньше, что ни час, жди на шоссе у переезда, пока состав на завод пройдет. Теперь всегда шлагбаум открыт.

— А как у вас на заводе, товарищ Буров?

— Насчет угля не знаю, — говорит Родион. — Признаться, не присматривались. Начнем смотреть.

— Обязательно смотрите.

И на другой же день Федя Воробьев потребует у бухгалтера справку, сколько осталось на заводе нефти, масел, угля, лома.

Отсюда, от этой комнаты в Смольном, пойдут к Ленину донесения завтрашних хозяев страны. Каждое из них — та точка, через которую будет проведена прямая ленинская линия. И догадка, которая дается прозорливостью гиганта, опытом стратега и философа, откроет тайный план врага. Этот план состоит в том, чтобы опустошить северную столицу, убить в городе жизнь, остановить заводы, отнять у рабочих и хлеб и энергию, сдать столицу немцам.

А начинается догадка с простого рассказа путиловца о том, что шлагбаум за заставой теперь всегда открыт, что не видать на заводских рельсах угольных поездов.

В комнату входит молодой солдат. Он помахивает четвертушкой картона.

— Отобрано у соглашателя. Первого пулеметного полка нет, а пулеметчиков в Совет на место меньшевиков посылают.

— Когда переизбрали?

— Вчера вечером. Только неделя, как я в эту часть пришел. Сразу ко мне внимание. Слава за нами идет. Слышу, говорят, что это, мол, парень из первого пулеметного полка, на который Керенский сердится, там все боевые. Рассказал я им на собрании, как Керенский нас безоружных на позор на площадь вывел, как фотографы нацеливались, как дамочки с тротуаров плевались и зонтиками трясли, как знамя жгли. Разволновались, — давай, говорят, переизберем депутата. Вот и выбрали меня. Сейчас ходил к меньшевикам мандат отбирать.

— Тихо обошлось?

— Деликатно. Прежний делегат сидит, отчет пишет. Я ему — не надо, мол, отчета, вы больше не депутат. Показал протокол. Ничего, отдал мандат. Только Либер сбоку зашипел: одурили, мол, баранов. Я не стал слушать. Одним соглашателем меньше в Совете.

— Третий случай со вчерашнего дня.

Буров уходит. Его догоняет у двери девушка. Рядом с Буровым она кажется хрупкой. Снизу вверх на огромного Бурова смотрят нервные глаза. Она хлопотливым движением поправляет на ходу выбившуюся из пышных волос шпильку. Буров ее помнит еще по февральским дням в Таврическом дворце. Была такая же хлопотливая, быстрая, быстрее Волчка. Не могла тогда влезть на высокий грузовик. Родион поднял ее — и не почувствовал ее веса.

— Как у вас в организации с деньгами, товарищ Буров? Надо выкупать товарищей из тюрьмы. Под денежный залог. Теперь особенно надо…

Родион знает, почему теперь. В кармане у него лежит адрес дома на Выборгской стороне. Ему там скажут, когда соберется съезд, дадут последние статьи Ленина.

— Сколько ж надо денег?

— За кого требуют пятнадцать, за кого двадцать тысяч.

— Одного выкупить сможем.

Это последние деньги в кассе комитета, которую поручили Волчку.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Книги Бурова

Как ни было тревожно время, а Родион не забывал о книгах, которых уже немало скопилось у него. Он покупал их во время поездок в столицу. Большей частью это были небольшие по объему книги — по истории революции, социалистических учений, — которые в большом количестве выпускали еще в пятом году. Тогда на них был спрос, а потом спрос упал, и больше десяти лет книги пролежали на складе. На некоторые из них в свое время был наложен запрет. Теперь их продавали на улицах.

С Буровым всегда бывало так: если слышал непонятное слово, он испытывал беспокойство и даже легкую обиду. Почему другие знают, а он нет? Ведь многое ему надо знать теперь.

Что такое эмансипация? Что такое «метод экстраполирования?»

И он, как бывало прежде, жаловался Андрею на то, что слишком мало побыл в тюремном университете.

— Я все вразбивку сидел. Потому и не дочитал своего.

Андрей, более искушенный в этом, держался другого мнения.

— Видел я в эмиграции людей, которые тысячи книг прочли. Они тебе насчет метода экстраполирования лекцию прочтут, а главного не поймут. Они и меня по этой части заткнут за пояс. Вот тот же Либер. Прочел-то он много, а куда пришел? К прямому предательству. Для него будущего нет.

— Да, брат, главное для нас — понять, где мы сегодня и где будем завтра.

В июле после первой тревожной ночи в комитете, когда он пришел домой, Катя спросила его только взглядом: что же будет теперь? Спросила и прижалась к нему. В этом движении был ее ответ самой себе.

А давно ли (года три тому назад) Катя бранилась, даже в слезы ударялась, когда он говорил ей, что бога нет.

— Как нет? Кто же на месте бога?

Трудно ей было избавиться от наивного представления — место бога не может быть пустым.

В любви Кати, в любви Прасковьи Тимофеевны было что-то особое, общее и для них, и для многих других семей, знакомых Родиону. Это общее выражалось в простом и чудесном слове. Спросить Катю — она ответит, что не только любит мужа, но и  ж а л е е т  его. Любя, жалеет мужа, когда ему тяжко, когда он измучен.

Андрей Башкирцев, проживший годы за границей, говорил:

— Ни в одном языке, пожалуй, не сближаются так эти два слова. Это уж исконное русской женщины, от тяжелой жизни родилось оно. Это не обычная жалость к слабому, а та, что делает любовь душевнее и глубже.

— Да, а все-таки, как ввернешь некстати иностранное слово, то самому тошно делается. Вот истории совсем не знаю. Ты, Андрей, мне дай всю историю, какая у тебя есть.

— Как это — всю?

— Дай мне с самого первобытного человека. Я от него пойду к нашим временам.

Из комитета Родион возвращался поздно. Он входил на цыпочках, чтобы не будить своих. Жена окликала сонным голосом:

— Я чайник укутала.

Родион зажигал лампу. Вот они, книги новые и старые, о разных веках. Рабы появились в далекие, первобытные времена. Старейшины рода заставляли их делать у себя домашнюю работу. Сами уходили на охоту. Потом народы не жили охотой. Рабы оставались. Почему так долго не могли они освободиться? Почему не победил Спартак? Почему не мог Пугачев пойти дальше Казани? Мало было силы у рабов? Но и у помещиков было ее меньше, чем теперь у царя с генералами.

Пятый год Родиону куда понятней. Сам видел, почему не удалось победить.

Он записывал на отдельную бумажку непонятные слова и потом разыскивал объяснение, узнавал, кто такие якобинцы, о которых говорил Либер, и кто такая Луиза Мишель. Находя объяснение он улыбался от удовольствия.

Над книгами Буров сидел ночи напролет. Жена находила Родиона во дворе, куда он уходил с первым светом. Брал с собой подушку, ложился под деревом. Иногда и засыпал там, а книга лежала рядом.

Жена качала головой:

— Изведешься вконец. Не по твоим годам в ученье лезть.

Ворчание, Родион знал, было шуткой. Катя всюду пойдет за ним, с его судьбой, с его книгами, с его трудной жизнью. Она не прибежит в комитет, не потребует мужа домой. Год тому назад разносила по Устьеву листовки, которые он печатал на гектографе.

Как повезло ему с женой! Ни слова она в укор не скажет, — пусть даже опять в тюрьму посадят. На стирку пойдет или огороды полоть. Сбережет детей. Но отчего так? Все ли понимает, что он знает? Нет, многого она еще не знает. Просто потому, что любит.

И тут возникал неожиданный вопрос самому себе: а любила бы, если б не у большевиков был, а в черной сотне? За такой вопрос Буров обзывает себя дураком. Ведь любит его Катя таким, как он есть. В черной сотне он был бы весь другой. Ну, как мордач Никаноров, что ли…

И у лучшего друга, у Филиппа Дунина, так же надежна жизнь с его Прасковьей Тимофеевной. Чебаков душевно говорил про их жен:

— Такие бабы веку прибавляют.

Буров стряхивает травинки с ситцевой наволочки и поднимает книгу «История цивилизации в Англии». Книга ему не понравилась: тяжело и слишком длинно. Но занимает человек, который написал ее. Говорят, до сорока лет ничего не писал и только примерялся к разным книгам, и никто о нем не слышал. А потом надумал написать большую научную книгу. И самоучка справился с этим. Родион осведомляется у Башкирцева:

— Андрей, неужели этим зачитывались?

— Еще как! Поколения зачитывались.

— А по-моему, можно было куда короче написать…

2. Чиновник из столицы

К Бергу в милицию приехал чиновник из столичной прокуратуры — молодой человек в чесучовом костюме, с университетским значком на груди. Он вынул из портфеля бумаги, разложил их на столе. Чиновник говорил быстро и авторитетно:

— Это приходилось терпеть до июльской авантюры. Тогда у нас объявляли шлиссельбургскую республику, устраивали мценскую анархию. Это прошло. Вам известен здешний некто Савельев?

— Секретарь Совета — Волчок?

— Его титул, ранг и партийная кличка меня не слишком занимают. Секретарь здешний присвоил себе функции, которых не будет иметь даже будущий президент Российской республики. Махальный Никаноров выселяет из своего дома жильца, который неаккуратно платит за квартиру. Вмешивается… здешний Савельев и водворяет жильца обратно. Этого не может сделать даже министр-председатель.

— Насколько мне известно, — тихо говорит Берг, — там… большая семья. Они очутились на улице.

Чиновник смотрит на него с сожалением.

— Что? Вы социалист? Я также социалист. Но социализм Савельева вот где у нас. Савельевы еще не государство.

Чиновник собирает бумаги в портфель. Одну из бумаг он протягивает Бергу.

Берг хватает молодого человека за рукав:

— Товарищ… Думалось ли, что мы тоже будем сажать? Ведь рабочий. Хотел, чтоб лучше было рабочей семье. Пусть неуклюже. Постойте, как же это? Молодой человек, ведь если так, то… впору мне на Олекму вернуться.

— Успокойтесь, успокойтесь, товарищ, — снисходительно говорит на ходу молодой чиновник.

— Нет, позвольте… — Берг не знает, что сказать.

Он загораживает чиновнику дорогу. Берг понимает — то, что произошло в доме Никанорова, — это проба противоположных сил на маленьком, на малюсеньком участке, куда он поставлен своей партией. Бергу становится стыдно и даже страшно. Никогда он прежде не испытывал такого стыда. Он, старый устьевец, должен выселить семью устьевца и арестовать секретаря местного Совета, который помог этой семье.

Чиновник вручает Бергу ордер на арест Волчка и, не дожидаясь ответа, идет к машине. Берг бросает ордер на стол и беспомощно опускается в свое кресло. У него невыносимо ноет сердце.

3. Красные сваты

В ближайшее воскресенье Родион позвал с собой Дунина:

— Пойдем, Филипп, нашего Диму сватать.

— Опоздали мы с тобой, Родион, — засмеялся Дунин. — Там уже все состоялось.

— Да вот надо уладить то, что состоялось.

— Ну что ж… Пойдем, красный сват.

Волчок, которого они взяли с собой, сначала был сумрачен.

— Вам смехи…

— Так тебе и надо. Зачем скрывался?

Они прошли за полотно, в рощу, которая звалась Зелененьким лесом. Давно они уже не бывали здесь. Место это было издавна знакомо Родиону и Дунину. Обоих взяли здесь в тринадцатом году на маевке.

— Пели потом у нас об этом на заводе, Родион, — вспоминает Дунин.

Эх, програчили ребята,

Прозевали казаков.

Встанем крепко брат за брата,

Не сломить наших рядов.

— Для тебя это, Дима, история. Ты сам зелененький, хотя и женатый, хотя и шляпу носишь.

— В конце концов, — разгорячился Дима, — я не виноват. Времени нет. То туда, то сюда. Мне домашними делами некогда заняться.

— Ладно, ладно, Дима, у тещи разберемся. Там, чую, крепко тебе влетит, милый.

Они пересекли полотно и прошли мимо пленных. Люди в серых рваных куртках, в рваных обмотках строились в ряд на площадке. Слышались окрики: «Тунчик… Гейман… Матеш… Вапке…» Резко подняв голову, пленные отвечали грудным «ия-а!». Они по четверо пошли за похлебкой.

Бывало, они предлагали из-за колючей проволоки прохожим: «Рус, на ремень, дай хлеба». Но и в поселке мало хлеба. Зато из колонии каждый день приезжают чернозубые старики, кричат через проволоку: «Брудер, брудер!» — и берут за полфунта хлеба ремень, бритву, рамку, из которой пленный вынимает фотографию подружки.

Но жизнь проникла и сюда, за колючую проволоку. С недавнего времени пленные кричат: «Рус товарищ!»

День выдался ясный, жаркий, тихий. По другую сторону полотна видны старые дома поселка. Бабы на реке медленно шлепают вальками — разморились. Козел лениво пощипал кусты и, вздохнув, лег под дерево.

— Эх, хорошо бы тут полежать под кустиком, — говорит Дунин. — Пивца бы хорошо, а, Родион? Я уже и вкус его забыл.

На него находит шутливый стих. Роща напомнила о том, что давно было пережито.

— Родион, а почему мы, собственно, бунтовали с тобой? У кого у кого, а у нас с тобой заработки были приличные. У жен косынки не самые дешевые, у нас соломенные шляпы да тросточки. Вот сторож с железной дороги втрое меньше нашего получал, начистит он бляху кирпичом и до смерти уважает начальство. А мы с тобой бунтовали. Почему? Как вы это понимаете, Родион Степаныч? А, дважды ссыльный, трижды сидевший?

У Родиона такой взгляд, словно хочет он сказать: «Да сам же ты отлично понимаешь это».

— Да, — лицо у Дунина становится просветленным, — другими мы с тобой и быть не могли.

И вот они подошли к дому, где живет жена Димы со своими родителями.

Пожилая женщина, — та самая, что просовывала в окошко комитетского дома лживое, сокрушенное лицо, — встречает пришедших на крыльце и говорит ядовитым голосом:

— Здравствуйте, дорогие гости! Здравствуй, здравствуй, невенчанный зятек!

Ей, видимо, не терпелось начать ругань, но Буров отвечал солидно:

— Приятно познакомиться с вами, Федора Кондратьевна!

Он сразу понял, что всем в доме распоряжается эта женщина.

За накрытым столом сидели ее муж, человек робкого вида, махальный Никаноров, хмурый Козорезов и Бондарев. На столе стояла почти выпитая бутылка коньяку. Все были под хмельком, но не сильно. Никаноров шевелил тупыми пальцами и отдувался. Бондарев налил в стакан остатки коньяку и протянул Бурову.

— От меня угощеньице, прошу покорнейше.

— Разоряешься, Бондарев.

Бондарев смутился.

— Кажись, уходить надо, — подал голос Никаноров. — Тут люди семейные дела хотят уладить. Но желаю вам прежде рассказать мою правду жизни.

Он обращался к Бурову:

— Вы речи говорите насчет программы. У меня тоже есть программа. Желаете знать мою программу жизни? Я ее в двух словах. Что нынешние министры со страной не управятся — это правильно.

— Адвокаты не управятся, — солидно подтвердил Козорезов.

— То-то. Дом мой? Мой. Хочу Мишкина выгнать, а он живет себе да живет. Из города от прокурора бумагу привозили, чтоб тебя, Волчок, посадить. Надо бы тебя посадить за такие дела для острастки, чтоб впредь неповадно было. Ведь дом-то мой? А ты с папкой бегаешь по посаду. Значит, дом и не мой. Один туман. Так это под самой столицей делается. А Сибирь? А Дальний Восток? Или взять Кавказские горы.

— Хива, — прибавляет Козорезов.

— Хива. А тебе бабу, Козорезов, власть вернула? Ты родню вызвал, на власть надежды нет. И с заводами не управятся. С заводами будет так. Все, говорят, народное, так и заводы народные. Продадут завод за границу, и деньги дели между народом. Нашему цена двадцать миллионов, даже двадцать два, мне бухгалтер сказывал. Ведь за двести лет копили. У батьки моего чаша железная стояла, как в царский юбилей гуляли, ему ее полную конфет подарили. И на ней сказано, что двести лет. На заводе не сотня, а тысячи народу. Этак на каждого…

— Этак не много на брата выходит, — быстро сосчитал Козорезов, — не ахти.

— Не всем давать! — строго возражает Никаноров. — Если, побыл пять лет — получай, а то приблудных коблов много. Машины, значит, продать. Остатнее железо свезти в склады в разные губернии, во все стороны, чтоб везде была такая гора, на разные надобности, потому что совсем без железа тоже нельзя. Каждый бери инструмент — и айда в деревню чинить, паять, слесарить.

— А города? — Бондарев испуган. — Как же города?

— Не устоять городам. Свезут остатнее от войны железо, сложат в горы. Гора, скажем, такая в Орловской губернии, в Тамбовской. И бери железо, кому надо. Много ли деревне требовается. Лемех отковать или вилы. Справишь, что мужику надо, он тебе провизии выдаст по твоей работе.

— А ежели я в город побриться?

— Обойдешься, — рубит Никаноров.

— Освещение?

— Керосину деревня и так не жгет. А к бабе на печку и без электричества попадешь.

— А, скажем, стекло?

— Рыбьим пузырем заклеишь.

— А ежели газету? Я страсть газеты люблю, не нынешние, правда, а вот «Петербургский листок». В нем про убийства писали — зачитаешься.

— Обойдешься без газетины.

— Господи, твоя воля! — Бондарев, побледнев, откидывается на спинку стула. — Нет, как же совсем без города? Это, сват, даже знаешь…

— Ты что думал? — кричит Никаноров. — Города себя не оправдали! Земля — та всегда держит. Вот моя программа. В партию я ни в какую не записан, а программа у меня есть. А теперь пойдем… Тут семейный разговор начинается.

Он берет Бондарева под руку, и оба они уходят. А снаружи слышен голос Никанорова:

— Сотрут твои города… Пыль от них пойдет. Так и надо. Чего нам на заграницу глядеть?

— Нравится вам, Федора Кондратьевна, такая программа? — осведомляется Буров. — Чтоб без городов люди обходились?

Но она уже уткнула руки в бока и говорит запальчиво:

— Насмешки не строй. При вас какая жизнь будет? Коли вас наверх поставить, а?

— Мать, мать! — нерешительно урезонивает Корзунов. — Не шуми! Гости ведь.

— Нет, пусть скажет. А ты помолчи-ка.

— Жизнь при нас будет умная, — говорит Буров, — у детей не будут отнимать, чтобы пять лампадок день и ночь жечь.

Федора Кондратьевна покраснела. Младшие дети у нее ходят полуоборванные, слабые. А в углу горят неугасимые.

— Лампадки мои тебя не касаются!

— Да разве я про вас! — удивляется Буров. — У вас три, а не пять… Веруйте, как желаете. Куры, да яйца, да масло тоже не к попам пойдут, а детям, чтоб здоровее, веселее были, чтобы крепче росли.

Он опять задел чувствительное место. Корзунов оторопело смотрит на Бурова. Откуда же он знает, что жена носит попу яйца и цыплят!

— Иная принесет попу в дом лукошко яиц, — безжалостно продолжает Буров, — подержится с попадьей за ручку и думает, что ей за это счастье будет, если не на этом, так на том свете.

Снова и снова без промаха: почитает Федора Кондратьевна попадью Пасхалову.

— Нет, Федора Кондратьевна, лампадками счастье не вымолишь.

— А невенчанным счастье какое будет? — кипятится Федора Кондратьевна, наскакивая на Бурова. — Будет счастье некрещеному…

Она выпалила унижающее слово. На этот раз слезы в голосе были неподдельные.

Нерешительный Корзунов вдруг ударил кулаком по столу.

— Ты, мать, не смей так про дочку, про внука.

Волчок вскочил, сжав кулаки, Буров с силой усадил его на место.

— Да я бы за это год назад дочку за волосья по двору протащила. Господи, что ж теперь делается! — Федора Кондратьевна повернулась к иконам, подняла было руку ко лбу и, не донеся до лба, яростно повернулась к Бурову. — Пусть он бросит ваш комитет. Тогда его зятем признаю, внука вынянчу. Не то нет моего признания, на порог не пустим, и дочка не пойдет к нему. Сама мне говорила, ее воля.

— Сама говорила? А не твои ли слова она кричала у нас в комитете? Сама ль надумала грозить, что рожать не станет? С твоего голосу было, мамаша. — Буров также взволновался и говорил сердито. — На такие слова родную дочь подбивать?

Женщина густо покраснела.

— И что вы за люди такие, что не отругаешь вас! Да год назад я бы вас метлой из дома погнала бы, поганой метлой, да! Вот перевешают вас, дочка-то вдовой останется. Ну куда же ей тогда?

Старуха махнула рукой и опять тоненько заплакала.

— Погоди отпевать. Мы покуда не повешенные. Жить будем. И внук будет жить.

— Какая у некрещеных жизнь!

— А вот хочешь, Федора Кондратьевна, расскажу, какой не будет жизни у внука, — оживился Дунин.

Буров незаметно усмехнулся — Филипп почувствовал себя в своей стихии.

— Подрастет малость. Назовем Степушкой, что ли. Кудрявенький такой. В семействе нуждишка. Посылают Степушку в лес. Несет на станцию землянику к поезду. А проезжая дама ломается: «Ах, да у тебя лежалая, мальчик, ах, да на тарелочке мало…»

Дунин, приседая, показывал проезжую даму.

— А жандарм Степушку кулаком торк: не шляйся, мол, здесь.

Он показал и станционного жандарма, которого после Февраля прогнали из Устьева.

— До восьми лет ходил Степушка босенький. Побыл год в школе, а то и не был. А за ним уж народились и Ванечка, и Манечка, и Катенька. Идет бабка — ты, значит, — к заводу. Ждет, ждет, пока пройдет генерал. «Ах, ваше превосходительство, да я у вас стирала, явите милость, определите мальчишку». Хорошо, возьмут Степушку на завод. Ему бы самое время в чижика гонять, а тут через голову раскаленные болты бросают, подавай дальше. Руки обжигает, слезы льет в дыму, маленький ведь, не успеть ему. Хорошо не изуродуют, а то придет домой калекой. Лицо пробито гайкой, рука сожжена, рубаха изодрана, сменить нечего.

Он еще долго собирался рассказывать о взрослом Степушке, но Федора Кондратьевна прервала:

— Что сердце рвешь, рябой черт!

— Так не будет внуку твоему такой жизни. Дадим и наиграться, и окрепнуть, и шапку ломать не будет, и поучится не год, а дольше.

— Кто даст-то?

— Не поп, а мы, большевики.

— Ох, уговорщики, сладкие уговорщики…

— Нет, мы люди совсем не сладкие. Кому-то мы очень горькие, мамаша. — Дунин в шутку обнимает Федору Кондратьевну.

Та, притворно сердясь, отталкивает его.

— Ну, нам пора, — заключает Буров беседу. — Ты уж к зятьку подобрее, Федора Кондратьевна. Хороший парень. Да дочку не тревожь. Все будет замечательно, увидишь. Да где же наш герой? Куда он делся?

Димы давно уже не было в комнате.

— Вот, видишь, как поладили. — Дунин указал в окошко.

Дима и его жена сидели на бревнах у забора. Дима о чем-то горячо говорил, жена задумчиво кусала травинку, а потом засмеялась.

— Молодые, красивые. Дочка у тебя, Федора Кондратьевна, ладная. Чего еще! Ты уж им не мешай. Пойдет у них жизнь.

— Ох, уговорщики, уговорщики!

Уже начинало темнеть, когда они пошли назад через рощу.

— Ну, Дима, дальше сам обрабатывай тещу, — сказал Дунин. — Она у тебя еще побунтует. Удивительно, откуда у них коньяк.

— Бондарев из эсеровского клуба принес. У них в клубе частенько вечера с закуской. Модестыч к этому делу Бондарева приставил. Стоит у них Бондарев с красным бантом за буфетом. И совестно ему, и выпить хочется.

Родион молчал. Ему вдруг вспомнилось то, что говорил Никаноров. Буров отряхнулся, словно попал в грязь.

— Фу, чумовой… кулачище… Вот уж картину будущего нарисовал! Назад, к первобытному обществу.

— И эсеровский душок у него есть. Он тоже за Модестычем теперь ходит.

А Модестыч был легок на помине. У переезда через рельсы он попался им навстречу.

Буров внимательно оглядел его. Козловский весь был какой-то поношенный, измятый, вышитая рубашка гармошкой. Буров раньше считал его ученым человеком. А что сказал за все лето!

Только о князе Нехлюдове да Лаврова поминает.

Сразу же можно было понять, что Козловский ищет такой встречи.

— Я-то д-думал, товарищ Буров, вы уж и говорить со мной не станете. Как оскорбили тогда.

— Ну, это… на станции-то? А вы ваши слова забыли?

— Д-давайте оба забудем. В политической борьбе чего не бывает.

— Все бывает, верно. Вот пошли бы послушали, как ваша крестьянская демократия насчет городов рассуждает.

Козловский промолчал. Вероятно, ему были известны мысли Никанорова о будущем городов.

— Разбиваем мы с вами силы, товарищ Буров.

— Кто виноват?

— И в-вы… И м-мы…

— У кого правда, тот никогда не виноват.

— Ох, эта монополия на правду. Она рабочему движению дорого стоит.

— Да что вы знаете о рабочем движении? — не скрывая презрения, ответил Буров.

— То знаю, — обозлился Козловский, — что из вашего же комитета приходят ко мне с претензией на эту монополию.

Буров чуть было не крикнул: «Кто? Лапшин?» Ему вдруг представилось, что толстый Лапшин приходит к Козловскому жаловаться. Ведь это он недавно говорил в комитете: «Всех облаяли. Одни теперь и остались». Начался спор. Лапшина ругали. Но за него бестолково вступился Дедка. Какие-то примирительные слова говорил Герасимов, по прозвищу «Хозяин». Он хватал Бурова за руку и горячо шептал: «Верно, одни мы после июля остались. Надо б союзников поискать. Модестыч как ни плох, а все сказал: не допущу, чтоб у большевиков комитет громили».

— Я т-то знаю, — продолжает Козловский, — что нельзя так оскорблять в присутствии массы, как вы меня.

— А то позволительно, что вы делаете? В поселке есть нечего. А вы боровков кормите да колете. Пожалуйте на семейный вечер! Бондарева за коньяком гоняете. Выпивка и закуска. Чтоб рабочих от нас оттянуть. Большую огородную зовете, Пасхалова, «Дуньку». Семейный вечер! Вы бы послушали, что про ваши вечера говорят. Этак-то вы рабочие массы привлекаете. Бондарев съездит раз за вашим партийным коньяком, постоит с красным бантом за буфетом, а потом семь дней плюется. Не знаете вы рабочего, товарищ Козловский. И товарищем-то вас называть не хочется.

— Опять м-монополия.

— Хотите их сберечь у себя, вот и говорите, что не допущу разгрома. И чего вы так держитесь за наше Устьево, вам бы ваша партия и в столице место дала.

— Эт-то уж дело п-партии.

— Для вас Устьево, как для английского парламентария, — гнилое местечко, чтоб в большую политику выйти, — горячо продолжал Буров.

Модестыч глядел на него изумленно. Он не ожидал от Родиона таких слов.

— Выйти в большую политику, а местечко хоть пропадай. Гнилое-то оно гнилое, дышать трудно, да тут под два десятка тысяч людей. Наше родное место.

— Оскорбительно понимаете вы меня.

— По мне, вы меня хоть сто раз облайте, а если дельное выдумаете, я эти сто раз забуду…

— Вот я и хочу дельное, — заторопился Козловский.

— Вечера с партийным коньяком устраиваете, а в поселок другую сотню казаков пригнали. Что об этом говорят, знаете? Вы бы сначала этих казаков убрали, добились.

Из-за этой новой сотни в комитете снова шли споры. Казаки вели себя вызывающе. Они приставали к женщинам, избили нескольких устьевцев.

— И уберу, и добьюсь, что уберут вторую сотню, — сказал Козловский.

— Наши вот за этим в Петроградский Совет поедут.

— Я не от Совета добьюсь. Я ох товарища по партии добьюсь.

— От кого же?

— От Александра Федоровича Керенского.

— Ого! Стоит ли к самому вашему главному?

— Нет, с ним буду говорить. В-вот вы увидите, чего можно добиться у нас в партии. В-вот пошлите со мной кого из ваших. В-вы потом поймете. Ручаюсь.

— Хвалилась синица… Ну, посмотрим.

Козловский проводил их до самого комитета. И долго они еще говорили на улице.

4. Вместе, но как-то сбоку

В это время, которое было и новым и трудным, гораздо лучше, чем раньше, узнавались многие люди.

Неприятно удивлял всех старик Брахин. Ничему в то время не научился Дедка. Он требовал себе почета, разражался бранью, если не слушали его рассказов, стучал палкой по полу.

Газет он не читал, занимали его только заметки о том, что солдаты на фронте избили генерала, что с другого генерала содрали погоны и заставили его варить кашу, что Колчак бросил шпагу в море.

— Эх, задали баню генералишкам да адмиралишкам! — Дедка с удовольствием потирал руки.

С генералами у него были старые счеты.

Брахин попивал, сквернословил, задирал молодых. Он сблизился с Лапшиным и Любиковым. Те ему не отказывали в почете. Здороваясь с Дедкой, Лапшин любезно выделял его:

— Ветерану здешних мест.

Это явно нравилось Брахину.

Лапшина в поселке знали давно. Его отец держал маленькую булочную, в которой работала вся лапшинская семья, разорился, и сын пошел на завод.

Любиков был новый человек. Он осел в поселке после Февраля, служил вольноопределяющимся в понтонном батальоне, но в казарме не жил. К большевикам он пристал незаметно для всех. Высокий, стройный, пышноволосый, со смеющимися глазами, он многих привлекал к себе веселым характером, разговорчивостью. Ходил он размашистыми, такими быстрыми шагами, что за ним трудно было поспеть. Его прозвали «вольнопёром», и кличка укрепилась за ним на долгие годы. В ней оказался свой смысл. Дунин так объяснял кличку:

— Вольнопёр — он в строю и не в строю. На одно собрание Любиков придет, а потом ищи его, когда нужен. В общем, оба они — Лапшин и вольнопёр — идут с нами, но как-то сбоку.

— А Дедка, Хозяин? — спрашивали у Дунина.

От этого вопроса Дунин становился серьезен. Брахина и Герасимова он знал давно, и говорить о них ему было тяжело.

— Да, с Дедкой сложное дело… Как с ним быть-то? Устарел. А Хозяин закрылся — не видать его. То чуточку откроется, то опять такой же…

Все предполагали, что после июля Лапшин и Любиков исчезнут из комитета так же незаметно, как и появились. Часто Любикову попадало за то, что небрежен в работе, а он улыбался и виновато и весело.

— Ну, скажи напрямик, Любиков, — спросил однажды Буров, — зачем ты пришел к нам?

Ответ был неожиданный:

— С вами гораздо интереснее.

— Объясни.

— Жизнь широкая и взгляды также… споры ваши. А там моей натуре тесно было.

Буров качал головой.

— Немного ты понял, вольнопёр.

— Конечно, мало, — весело соглашался Любиков. — Так я же молодой.

Буров видел, что человек этот несерьезный, но чем-то все-таки Любиков был ему приятен.

В это время у Дедки появилась поговорка, которую Родион уже слышал от Лапшина:

— А Брут, бесспорно, честный человек.

А если другие спрашивали, о чем это, Дедка потирал руки и подмигивал:

— Это, брат, едкий перец. Касается это главным образом нашего российского мужика, который сейчас в солдатских шинелях ходит.

Он частенько зазывал в гости Лапшина и Любикова, и, когда приходил Хозяин, Дедка вынимал из печи пирог из темной муки или картошку, ставил на стол бутылку денатурата. Он щелкал пальцем по наклейке, на которой был изображен череп и две скрещенные кости, и объявлял:

— Рекомендую. Коньяк «три косточки»!

Пил он денатурат легко, Лапшин пил морщась, Любиков — мучительно, Герасимов вовсе не пил.

— Эх, интеллигенция, — презрительно говорил Дедка, — да я ж его на вишнях очищал. Я, брат, могу столько…

И начиналось безудержное хвастовство.

— Почему у нас теперь плохо? — увлекся Дедка. — Я говорил в комитете. Мальчишек принимают, Волчков разных. Стариков учить лезут.

— Так и я мальчишка, Потап Сергеич! — хохотал Любиков.

Дедка ерошил его пышные волосы.

— Мальчишка, чтоб тебе пусто было… Но поперек мне не становись, слышал?

В воскресенье после такой выпивки Дедка вдруг разбушевался и отправился к Бурову. В дом он не вошел, только стукнул в окно и, когда Родион высунулся, стал выкладывать то, о чем говорилось за коньяком «три косточки». Тут было и про вешалку, и то, что народ прилип к эсерам. Буров послушал и сказал:

— Запомни, Потап Сергеич, кто такое говорит, первый от нас сбежит, если до вешалки дойдет дело.

— Я-то, я-то сбегу? На меня подозрение имеешь?

Буров захлопнул окно, а Брахин все надрывался:

— На меня подозрение? Да я!..

Кричал он долго и зло. И топал ногами. И стучал в окно.

5. Поездка в Зимний дворец

В одну из темных ночей в начале августа с двери комитетского дома сорвали картонную дощечку.

Воробьев, немного умевший малярить, засел за работу. Работу он не окончил. Рядом стояли двое.

— Неловко у тебя получается, друг. Не так буквы расставил.

Буров сидел у стола, углубившись в газету.

— А, Корзунов, — улыбнулся он. — Пожаловал к нам…

— Кланялась вам хозяйка моя, Федора Кондратьевна.

Бондарев ежился и глядел на носки своих тяжелых сапог.

— Чего вздыхаешь, Бондарев? Ты нам ничего не должен.

Бондарев нерешительно усмехнулся.

— Должен, Родион Степаныч. И отдать покуда не хватает.

— За что же?

— Думаю так. Никто не мог нас разобрать с Тавиевым да с Ноткевичем, кроме как вы. Сказали — не отдавай, мы и не отдали. На это у нас характера хватило. А на все прочее… что в комитете у вас говорят: генералов скинуть, Керенского, самим заводами заправлять — нет у меня такой смелости. Не рано ли оно? Не мало ли ума на это? Говоришь ты — верю тебе больше, чем Модестычу верю, ты родней, а кончил ты говорить — я и сомневаюсь…

— Нет, ум тут большой, — перебивает Корзунов. — Вот пришел Буров раз ко мне домой, час посидел, и у меня в доме ума прибавилось. Вчера ночью сквозь сон слышу, что не спит моя Федора Кондратьевна, ворочается. Я глаза приоткрыл. Тихонько это встает она, дунула на две лампадки и сама себе: «Одной хватит», говорит. Утром мы встали — одна и горит. Федора Кондратьевна и говорит: «Погасли две — ну и ладно, одной хватит, а то расход большой. Бог не осердится».

Корзунов оживился:

— Это что! Подумать только. Если бы раньше так дочка принесла ребенка, незамужняя, что бы с ней сделали! Страшно! Бог да святые нас хуже царей жали, душу жали. Тысячу лет! И вот в один день моя Федора Кондратьевна за ум взялась! Это большое дело, что она две лампадки погасила, ей-богу, большое. Это, брат…

Он не нашелся досказать, а только назидательно поднял палец и вдруг неожиданно прибавил:

— Вывеску я вам новую напишу. Ходить к вам буду.

А Бондарев сидел невеселый и вздыхал. Он протянул Бурову картонный квадратик.

— Так, — Родион прочел. — Значит, на семейный вечер зовет меня Модестыч. Значит, за буфетом свинина и коньяк и Бондарев с красным бантом на груди наливает в рюмки.

Бондарев развел руками.

— Некрасиво получается, Бондарев. Отдай назад. И сам бы ты ушел из буфетчиков.

Встретив на другой день Бурова, Модестыч подержал его с минуту за пуговицу.

— Я п-потому вас приглашал, что хотел сговориться об одном деле.

— Можно и здесь, если дело стоит того.

— Д-да, можно и здесь.

Вид у Козловского был уверенный.

— З-завтра я еду говорить насчет этой новой сотни. П-приглашаю вашего представителя. Вы убедитесь, что мы что-нибудь значим в г-государстве.

Убеждаться поехал Дунин, человек любопытный, любитель острых зрелищ.

Он всю дорогу молчал, чтобы не сердить Козловского, но у Зимнего дворца не выдержал:

— А где ж тут он помещается?

— Он? Александр Федорович? В левом крыле.

— Ишь ты, хоть и во дворце царском, а все-таки в левом крыле.

Они шли по ковровой лестнице мимо гобеленов. Сверху донизу по стене висели портреты полководцев — одни опирались на эфес, другие не опирались, в париках, без париков. За ними — на горизонте пожарища рвущиеся ядра и сквозь дым солдаты и штыки. По углам стояла потемневшая бронза. На другой площадке рядом с огромной фарфоровой вазой, которую обвивал зеленый дракон (подарок богдыхана), задрала ствол вверх настоящая пушка, не очень старая.

— Ее зачем же притащили сюда? — удивился Дунин.

Старый служитель в ливрее, в белых чулках и войлочных туфлях нехотя ответил:

— Подарок прусского принца императору Александру Второму.

Дунин обратил внимание на то, что стена сверху и потолок были закопчены дочерна.

— От взрыва, — все так же нехотя объяснил служитель. — Давно уже это случилось.

— А… тут, значит, Халтурин мину вел? — оживился Дунин. — Где ж царь-то был в это время?

— Император с принцем прусским шли к столу и остановились вон там. — Старческий палец показал вглубь направо.

— Не дошел, значит? — с сожалением сказал Дунин. — Сорок лет не могли отремонтировать, а туда же, страной правили.

— Оставили как напоминание, — строго поправил старик.

Служитель с презрением смотрел на Дунина, — таких людей здесь еще не бывало. Старик зевнул. Ночью ему не пришлось спать. Министр-председатель водил по дворцу американского корреспондента, а старик должен был рассказывать, где тут и как жили три последние царя и их жены. Министр переводил на французский язык, и у него не ладилось. Американец записывал до утра. Старик очень устал, — его не радовали даже щедрые чаевые.

Вступили в комнаты правительства. Писаря, щеголеватее, чем в других местах, стриженные под бобрик, стучали на машинках. Носились курьеры с портфелями, окованными медью. До полу спускались карты фронтов. По картам ползали мухи. Фронт проходил беспорядочной вогнутой линией флажков. Можно было понять, что передвигали их неаккуратно.

Ординарец равнодушно провел их в большую приемную. Козловский и Дунин поместились возле окна. На них глядели с удивлением. Козловский был в потертой тужурке, из-под которой выбились кисти пояса, — он словно явился во дворец прямо из подпольного студенческого кружка, Дунин — в кургузом пиджачке. Козловский потупился и молчал, Дунин весело оглядывал комнату. К ним подошел дежурный генерал.

— Благоволите сообщить, по какому делу к министру-председателю?

— Я у-условился п-по телефону… Обо мне известно.

В золоченых креслах ждало человек десять. Ждал человек лет сорока в пенсне, в полувоенной одежде. Брюшко явно мешало молодцеватому виду, который он старался сохранять. Он торопливо просматривал свой дорожный блокнот.

— Комиссар Керенского, — вполголоса определил Дунин. — Уговариватель.

Грузного человека с соломенной квадратной бородкой он определил так:

— Из первейших акул. Насчет прогрессивного налога пришел торговаться. Будет говорить, что теперь дорого платят нам, рабочим. Вот проверить бы его счет, сколько миллионов скрыл от налога.

А остальные — иностранный генерал, сидевший отчужденно, как только мог, русский генерал, крупный чиновник из министерства.

— Одного Березовского не хватает, — сказал Дунин.

Дежурный генерал наклонялся к очередному посетителю.

— Министр-председатель вас просит.

Приоткрывалась глухая парчовая портьера, за которой не слышно было шагов.

Время шло и шло. За открытым окном была видна Нева. Доносились звонки трамваев.

— Не пустят нас за занавеску. Все генералов пускают. — Дунин зевнул. — Да вот этого, что насчет прогрессивного налога…

— За этой занавеской, — сердито перебил его Козловский, — Романовых лишили права выбирать в Учредительное собрание.

— Н-да, для этого большая смелость требовалась, — протянул Дунин.

Козловский нервно пощипывал кисти пояса. Часа через два дежурный генерал, остановившись на ходу, сообщил Козловскому:

— У министра-председателя начинается экстренное заседание.

По лестницам летели совсем юные адъютанты. Они кричали петушиными голосами:

— Машину Наштасева пода-ай! — хотя машина и без того стояла у крыльца.

— Наштасев? Что это такое? — сам себя спросил Дунин.

— Начальник штаба Северного фронта, — отчеканил юный офицер, услышавший его.

Его также неприятно удивил такой посетитель. Военные шоферы глядели на адъютантов насмешливо.

На площади Дунин покачал головой:

— Не устоять этому.

— Почему? — угрюмо и раздраженно спросил Козловский.

— Хотя бы по одному этому, — он показал на мороженщика, который подкатил тележку на средину площади, к самой триумфальной колонне. — Если б было крепко, не дали бы ему тут стоять. Ну и картина!

Мороженщик торговал бойко. К нему бегали через площадь солдаты.

— Что, купец, не боишься, что тебя отсюда в шею турнут? — спросил Дунин.

Мороженщик махнул рукой в сторону дворца:

— Эти? Не по ранжиру им будет.

Солдаты одобрительно захохотали.

В это самое время в доме на короткой улице, напротив памятника Екатерине, Волчок толковал со старым чиновником министерства юстиции.

— За кого залог вносите?

— За товарища…

— За подследственного, — строго перебил старик, служивший трем царям и недавней власти. — Товарищей здесь не было и нет.

У кассы Волчок развернул ситцевый платок и долго пересчитывал деньги. Кассир торопил его.

— Сами ж такие деньги печатаете, — огрызался Волчок. — Разве это деньги? Этикетки с пива.

После этой поездки Козловский не предлагал больше союза Бурову и встреч с ним не искал. Он стал сумрачным.

Ходили слухи, что Козловский вот-вот уедет из Устьева. Людей у Козловского становилось меньше и меньше. А у большевиков заметно прибавлялось. В комитет на Царскосельской заявлялись даже те, кто в июле сбежали «по домашним обстоятельствам». Этих назад не брали.

…Как-то ночью, повязавшись теплым платком, вышла на улицу Анисимовна последить за теми, кто срывает большевистские листовки. Это повторялось несколько дней подряд. Сначала такое дежурство взял на себя Дедка, который вдруг вспомнил, что уже давно не получал никаких поручений. Но и это поручение сразу же надоело ему. Возле листовок он наклеил четвертушки бумаги, в которых грозно предупреждал:

«Граждане Устьева, мы ничьи листовки также плакаты не срываем. Не трогайте наши. А кто будет срывать — будет иметь весьма плачевный конец. Пымаю кого, изобью нещадно. Потап Брахин».

Подпись была выведена красными чернилами.

Пришлось эти четвертушки убрать, и следить стала Анисимовна. Комитетская сторожиха дежурила всю ночь.

На заре она увидела Модестыча. Он ехал на велосипеде, останавливался и сдирал листовки. От изумления у Анисимовны захватило дух: «На что же он пустился, белесый! Совсем как мальчишка-хулиган с Ширхана».

— Стой! — закричала она и бросилась за Козловским. — Жулик! Вот где твоя правда! Я тебе покажу Луизу!

Ночью прошел дождь. Велосипед застревал в грязи. Модестыч из последних сил налегал на педали. Анисимовна догоняла его. С непривычной для него быстротой Козловский соскочил, перенес велосипед на сухое место и, нервно оглядываясь назад, вовсю заработал педалями.

Когда об этом узнали в комитете, Брахин раз и навсегда отрекся от знакомства с Козловским.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. В дни тревоги

Родион никогда не бывал прежде в Доме офицерского собрания. Козловский там бывал. Некоторые офицеры записались в партию эсеров, и Козловский несколько раз выступал здесь с докладами.

Родион поднимался по скрипучей, рассохшейся лестнице, похожей на корабельную. Блестели медные, ярко начищенные кольца на перилах. Наверху вдоль стен тянулись узкие кожаные диваны, как на военных кораблях. В углу на столе под стеклом стояла модель «Варяга» и рядом — серебряная чаша для жженки с тяжелой разливательной ложкой.

Сюда доносился громкий разговор и стук шаров. В стеклянную дверь было видно, как офицеры в расстегнутых кителях ходят вокруг бильярдного стола. Офицеры играли мало и рассеянно. Игрок объявлял шар и целился, но клал кий на плечо и возбужденно говорил другому:

— Ты думаешь как, ваше высокородие, Россия — не Россия, а какой-то ботанический сад? Столько разных цветов оказалось, но в этом саду все быстро отцветает. Гучков отцвел, князь Львов отцвел. Брусилов отцвел. Наконец, сам знаешь, кто теперь отцветает.

— Господа, как старший в собрании, предлагаю воздержаться от таких слов, — взывал толстяк в кителе.

— Как младший в собрании, говорю: не мешай разговору, простокваша, — петушился лейтенант. — Я спрашиваю: чего надо санкюлотам?

Возможен ли был бы здесь такой обмен репликами не то что год, а два-три месяца тому назад?

— Башку они хотят нам свернуть, вот что…

— Как самый умный в собрании… ну вас к черту. Вестовой, мигом к буфетчику.

И когда вестовой ушел, офицер закрыл за ним плотно двери и добавил вполголоса:

— При ком глотку дерете!

— Вестовые еще с нами… хотя шоферы от нас уже отошли.

— И вестовые-то с нами только по причине выпивки.

— Юнец прав — выбора нет. Или нам башку, или мы им башку. Предпочитаю второе.

— …Алексеев отцвел, Брусилов отцвел. Один Лавр цветет. Вникай в эту притчу, юнец.

— Да, надо хорошенько подумать.

Думай, думай — не поможет,

Сорок бед — один ответ.

Из больницы на рогоже

Стащат к черту на обед.

— Чьи стишки?

— Не все ли равно? К нам относится. Ты думать хочешь? Поздно. Цвети с Лавром. С Лавром Георгиевичем Корниловым. И все тут!

За стеклянной дверью Волчок встревоженно шепнул Бурову:

— Родион Степаныч, может, еще позвать ребят? Их вон сколько.

Буров пренебрежительно ответил:

— На этих хватит нас двоих.

Он открыл дверь.

Офицеры знали Бурова в лицо. Много они слышали о нем теперь.

Родион всюду приносил с собой спокойную уверенность. Когда он, высокий, крупный, несколько тяжелый на вид, вышел на средину комнаты, все умолкли. Только юный офицер вызывающе бросил:

— Незваный гость…

Родион и не взглянул на него.

— Господа, потрудитесь очистить помещение.

— Туда ли вы попали? Здесь офицерское собрание.

— Здесь теперь военно-революционный комитет. Поторопитесь, господа. Потом вы все узнаете.

Как многому научили комитетчиков эти месяцы — и молодых и старших.

Волчок… Раньше он думал, что весь мир можно уговорить добрыми словами, все, в ком есть совесть, согласятся с большевиками. В день июньской демонстрации на Марсовом поле Волчок вбегал в каждый дом, где был балкон. Он врывался в богатые квартиры и, прижимая руки к груди, убеждал хозяев:

— Разве вам нужна война? Это сын? — Он тыкал в портрет молодого человека в военной форме. — Молодой! Красивый! Жалеете его? Небось ждете, когда вернется? Керенский не прекратит войны, а мы прекратим. Позвольте поговорить с вашего балкона.

И смеялись ребята, которые шли по полю возле братских могил, — шляпа Волчка мелькала то тут, то там на балконе.

Помнят ли Волчка в квартирах этих домов возле Марсова поля?

Июль… Ребята стали сразу серьезней. Но август… Неужели они были когда-то зелеными юнцами? Такой, каким Волчок стал теперь, мог бы до войны руководить подпольной организацией на большом заводе.

— Да что вы, ребята, — удивлялся Родион, — будто университет после июля прошли? — И добавлял: — И у меня был свой университет… на Выборгской.

Так он называл Шестой съезд партии, на который его выбрали делегатом.

Волчок, встревожившийся только в первую минуту, уже привык к тому, что в этом доме будет устьевский военно-революционный комитет, и прикидывает взглядом, где надо поставить полевой телефон, где будут дежурить красногвардейцы и сколько их понадобится.

В Смольном Родиона предупредили:

— Корнилов двигает корпуса по Варшавской магистрали. Но может со Дна послать часть на Бологое. Тогда пойдет и по Николаевской.

Устьевский — последний завод, выдвинутый на Николаевскую. Если Корнилов пойдет по Николаевской, устьевцы должны будут принять бой первыми.

Когда пришло известие о корниловском походе, выставили караулы на железной дороге у мостов. Понтонным батальоном командовали уже не офицеры, их как-то незаметно устранили. Любикову было приказано безотлучно находиться в батальоне. Понтонщики минировали мосты, выставили вперед пулеметчиков. В заводском комитете теперь сплошь сидели большевики. Они могли в любую минуту вывести за ворота броневые машины.

Отряд Красной гвардии вторые сутки стоял под ружьем. Домой не отлучались. Каждые два часа люди ездили в Смольный и назад.

И теперь уже всем честным людям стало ясно, что только заводы, только партия, которая вела их, могли избавить страну от диктатуры генералов, от бесцельного кровопролития. В минуту растерянности это понял даже временщик, стоявший во главе правительства, но ничему не научила его и минута просветления. Через два месяца, находясь за пределами столицы, он послал войска против той силы, которая принесла спасение стране, затратив всего несколько часов на то, чтобы остановить начинавшуюся гибельную гражданскую войну — гибельную потому, что партия Ленина еще не была у власти.

Когда в Устьеве узнали о том, что путиловские отряды вышли к Александровке, а корниловские войска подошли к Луге, все побросали работу. Многие прибежали в милицию. Они окружили Берга:

— Выдавай винтовки! Где они у тебя? Револьверы давай!

Старик растерялся:

— Нам только сабли отпущены.

— Были же винтовки. На постах стояли с винтовками. Мы же помним.

— Товарищи… — Берг не мог продолжать, он расплакался, но минута была такая острая, что на это не обратили внимания.

Козловский, оказавшийся тут же, вскочил на стол. Эта речь была его последним выступлением перед массой.

— Товарищи, — торопился Козловский, — Корнилова надо отразить. Но будьте оч-чень осторожны, есть среди нас экстремисты. Не выплесните с ванной и ребенка.

— Какого ребенка? Хоть теперь говори напрямик!

— Это иносказательно, товарищ. Ребенок — это демократическая власть, которая ведет нас к справедливому миру и светлому будущему. Мы призываем вас защищать Временное правительство.

— Оно позвало Корнилова! — крикнул Дунин.

— Ложь! — Козловский тряс кулаками.

Его стащили со стола.

Дунин догнал Дружкина, который спешил выйти на улицу, и схватил его за рукав:

— Ну — оружие против генералов в нужный момент… Вот он, нужный момент. Где оружие? Где оно, оружие? Помнишь, что ты говорил ночью у фонаря?

Дружкин отшатнулся.

— Что ты знаешь, Дунин?

— Знаю, что милицейские винтовки и то куда-то дели. Куда? Отвечай нам!

Дружкина окружили.

— Никуда мы их не дели.

— Врешь! На постах мы стояли с ними, а потом селедки[9] вместо них дали.

— Разоружили вы нас.

— Не выпускай его, покуда не скажет!

А Берг сидел у себя, всеми забытый в эту минуту.

Дружкин наконец решился.

— Мы их сдали… организованно… на фронт… А… то тут лишняя стрельба… бывала… Так чтобы не было возбуждения… и чтоб фронту… И винтовки-то были старенькие.

— Старенькие фронту? Все врет он.

— Подлец! — Буянов бросился к нему. — Все вы подлецы. Мазуренки проклятые![10] — кричал Буянов.

— Видишь, Леня, даже от тебя скрыли, — успел сказать Дунин.

В разорванной куртке, Дружкин пробился к выходу, юркнул в дверь и огородами побежал домой. На улицу он побоялся показаться. Густая толпа стояла у заводских ворот.

Два броневика с завода шли на соседнюю станцию. В броневиках сидели Чернецов, как самый опытный в военном деле, Волчок и красногвардейцы. Поехал с ними и Любиков.

Броневики поспели вовремя. На станции стоял прорвавшийся окольными путями неполный эшелон корниловцев. Чернецов поставил броневики так, чтобы держать вагоны под прицелом. Он, и Волчок, и Любиков вошли в штабной вагон.

— Зачем вы приехали? — спрашивал офицер.

— Вы-то зачем?

— Об этом знает верховное командование, — офицер начинал раздражаться. — Много у вас на заводе таких? — Он указал на машины.

— Хватит.

— Какого полка? — Офицер поглядел на георгиевский крест Чернецова.

— Не вашего, — запальчиво ответил Волчок.

— Так слушайте. Сколько бы ни было у вас машин, они вам не помогут. А вы, вольноопределяющийся, что тут делаете? Унтер и вы — всё командование?

— Ну, вам и генералы не помогут, — усмехнулся Любиков.

— Да? Тогда посмотрите на карту. Вы в мешке.

Первый раз в жизни Волчок видел военную карту, и ее показывал враг.

— Сегодня к вечеру столица будет занята вот отсюда, — офицер показал на Варшавскую магистраль. — Видите столицу? Вот Нева. Вы будете отрезаны от столицы, и от Невы, и от Мариинской системы, не получите ни хлеба, ни угля, никаких грузов. Завод остановится. Что вы тогда будете делать с вашими броневиками? Покоритесь — голова на плечах останется.

Чернецов сделал знак — он, Волчок и Любиков поднялись.

— Теперь о вашей голове подумайте, — сказал Волчок, еле сдерживаясь. — Надо нам с вами показаться наружу. Пойдемте.

— Зачем?

— Так условились с ребятами. Если через пятнадцать минут не покажемся, они вас обстреляют.

— Но ведь вы со мной?

— Они откроют огонь по другим вагонам, и вы будете в ответе.

Офицер покорно вышел с ними на площадку.

— А теперь вы должны уйти отсюда. Паровоза вам на Питер не дали? Обратно дадут. Мы распорядимся.

Спустя несколько минут вагоны прошли мимо броневиков в обратную сторону.

Глубокой ночью у комитета на Царскосельской зафырчал грузовик с потушенными огнями. Выносили тяжелые ящики. Анисимовна до утра перетирала винтовки.

На другой день в комитет заявился делегат Туземной дивизии. Он окружными путями пробирался в Петроград и очутился в поселке. По улицам посада ходил высокий, тонкий человек в бешмете, в папахе, с кинжалом и спокойно спрашивал:

— Комитет… где?

Мальчишки переглянулись и догадались привести его не в комитет Козловского, а к Родиону. Делегата отвезли в Смольный.

В эти два дня Родион, Дунин, Андрей Башкирцев не ложились. Выступали на площади, во всех больших цехах, днем и ночью. Вокруг неподвижных станков, на стальных плитах, на отливках и на переплетах железных креплений — всюду, даже в кабинках подъемного крана, было густо от народа. Под стропилами шипели дуговые фонари. Желтоватый свет падал на возбужденные лица.

Как всегда в напряженные, узловые дни, сам собой рождался лозунг, короткий, ударный, волевой, приковывавший к себе миллионы людей.

Родион поднимался на ящик.

— Корнилов в Питер не войдет!

Сколько раз в эти дни встречу летел вопрос:

— Буров, скажи, где теперь Ленин?

Спрашивали — красногвардеец, державший на коленях винтовку, совсем молодой парень, старик, проживший здесь всю жизнь, люди, которых Буров знал прежде, и люди, которых он не знал.

— Ленин, товарищи, в надежном месте.

В один из этих тревожных дней раздался вопрос, который особенно глубоко взволновал Родиона, взволновал и обрадовал. По этому вопросу было видно, что теперь уже всем на заводе понятен смысл происходивших событий.

— А можешь, Буров, дать нам слово, что делается так, как Ленин сказал?

Это были слова Чебакова. Он вплотную придвинулся к Родиону.

И весь многолюдный цех в напряженной тишине ожидал ответа.

2. Цех увозят

Началось ранней осенью перед падением Риги. Но за кем было первое слово? Об этом тогда не могли узнать в Устьеве. Начинали в домах заводчиков, банкиров, в отдельных кабинетах загородных ресторанов.

Это был план, разработанный еще в августе — в те дни, когда созвали в Москве государственное совещание — коварный, далеко идущий план.

Петроград пугал промышленников, банкиров, помещиков. Они могли договориться с немцами, но не со своей столицей. Теперь для них уже не было родины. Чтобы разгромить революцию, им надо было удушить Петроград. По их плану предполагалось вывезти из столицы большие заводы, сократить подвоз хлеба и угля. В середине августа у Березовского происходил долгий разговор в морском министерстве с Корре.

Старик смотрел на него с любопытством и без той неприязни, которую еще недавно чувствовал к Березовскому.

Корре понял, что именно Березовский нужен ему в такие дни, а не Сербиянинов. Сербиянинов отказался бы проводить этот план на Устьевском заводе, и не только потому, что боялся устьевцев. Это был человек старого закала. Для него немец — это немец, Вильгельм Второй — Вильгельм Второй, присяга — присяга, если воевать так воевать, если глупый приказ, то это глупый приказ. Окольных путей он не видит.

«Э, милый мой, да в тебе, старинушка, еще мушкетный порох остался», — мысленно сказал себе, отпустив в последний раз Сербиянинова, Корре, умный, циничный и бессовестный человек.

Березовский — совсем другое. Это ловкий карьерист. Но хватит ли у него смелости?

Долгий разговор начался с намеков, полунамеков, а потом стал откровенным.

П о л у н а м е к. Понимаете, мой милый, положение у нас пресложное. О, если бы прямой опасностью были только немцы! Ведь у нас могучие союзники, которые все сильнее и сильнее нажимают на них с запада. Пожалуйста, курите.

Березовский сидел как будто бы непроницаемый, глаз не отводил, но что-то неуловимое промелькнуло у него на лице.

Н а м е к. Кого же нам больше опасаться — Вильгельма или этих? Легко ли вам управлять заводом?

— С каждым днем труднее. — Березовский смотрит в упор на Корре, в его черных глазах, которые устьевские дамы называют то цыганскими, то разбойничьими, жгучее ожидание.

О т к р о в е н н о с т ь. Ваша карьера, уважаемый, необычайна и, надо сказать, как-то неожиданна. Но вы нам можете сослужить полезнейшую службу, незабываемую.

Надо было немедленно решить. Он, Березовский, навсегда станет для этих людей своим человеком, если пойдет с ними. Он сохранит за собой видное место, он может подняться еще выше. Но как трудно решиться. Кто кого одолеет? Армия наступать уже не будет. В Устьеве лучше, чем в столице, видно, что большевики не разбиты. Рабочие теперь идут только за ними. Что же будет дальше? Что выбрать? Может быть, разразится вторая схватка, и большевиков сомнут. Да, это может случиться.

Из кабинета Корре Березовский вышел своим человеком. Корре открыл ему правду, но не всю. Березовский не узнал о том, кто разработал коварный план, не узнал о совещаниях банкиров, политиков, промышленников.

Он получил приказ от министерства. Он знал, что целиком выполнить его почти невозможно. Об этом приказе он сперва ничего не сообщил заводскому комитету. Березовский часто появлялся в цехах, смотрел, записывал. И многие инженеры записывали. А потом рабочие из гильзовой мастерской были переведены в другие цеха. В завод вошли платформы, груженные досками. На канале появилась баржа с буксиром. На баржу погрузили громоздкие ящики.

Потом каждый день на каналах стояли баржи и буксиры. В гильзовой под электрические краны были подведены леса. Краны снимали.

Новость грянула как гром. В поселке передавали один другому: «Гильзовую увозят!» — и люди сбегались к цеху. В воздухе висела густая горькая пыль. Разворачивали кирпичный настил, чтобы сдвинуть с места вросшие в землю станки. От корпуса к каналу стояли один за другим тяжеленные ящики. Их подталкивали на катках. Лебедка, поворачиваясь назад, словно присматривалась к станкам, обитым досками, и выбирала. Она накладывала на ящик петлю из троса и, подняв ящик в воздух, опускала его в трюм баржи и снова оборачивалась назад.

Все это казалось устьевцам невероятным, невозможным. Люди долго молчали. На развороченном кирпичном настиле топтался Бондарев. Он недоуменно поглядывал по сторонам и тихо говорил какому-то старику:

— И не узнаешь, где тут мой стоял. Тут стоял. Против двери. Двадцать лет ковырялся тут, а где оно? Будто не было. А как станка добивался! Что я мастеру тогда отдал! Так где он? Прах. Разворотили.

— Из земли взят, в землю уйдешь, — наставительно заметил Никаноров.

Он зачем-то вертелся тут же.

— Пошел к черту, идол. Спрашиваю — где оно? Жил я здесь или не жил?

На канале буксиры так надымили, что черный дым пополз в корпус. Одна баржа уже была нагружена. Буксир рванул вперед, натянулись канаты. Закипела вода под винтом. Буксир заревел. На барже просмоленный дымом ладожский мужичонка уцепился руками за огромное бревно неуклюжего руля. Баржа сдвинулась с места. Дым оседал к самой воде. Вода была уже мутной. В ней плавало все, что осенние ветры смели с полей и с деревьев. Вдали на конце полукруглого канала повис легкий туман. И виден был низкий берег, с которого еще недавно стреляли перелетных гусей. Легкий туман пропустил через себя сначала буксир, за ним — баржу. Они еще были видны с минуту, а потом в прорыв стала стекать жидкая пелена, и туман сомкнулся. И опять лебедка, повизгивая, опустила хобот к очередному ящику.

— Вот и прощай, гильзовая!

— И куда ее везут?

Бондарев без шапки, словно пьяный, спотыкаясь, выбежал из корпуса и налетел на машиниста лебедки.

— Ну куда мой станок поставил? Говори. Двадцать лет, слышишь?

Машинист, смеясь, оттолкнул его.

— На Волгу, говорят, повезли.

— Зачем на Волгу? Здесь, что ли, плохо стоит?

— Сюда немец подходит.

— Утопят цех. Барки старые, а вода по осени тяжелая.

Бондарев не унимался. Он побежал обратно в цех. Корпус был почти пуст. Монтажники возились Под самым потолком, разбирая кран. Завтра и его снимут. На стенах останутся только рельсы, по которым, звеня, плавно двигался кран.

— На моих глазах ставили! — кричал Бондарев. — Двадцать пять лет тому назад.

Его пышные усы смешно обвисли. Теребя их, он спрашивал сам себя:

— Зачем увозят? Зачем увозят?

Никаноров объяснял:

— Под Расею колеса подводят. Везут Расею из городов. Города не кормят ныне. А вот горы железа у Тамбова, у Калуги, еще где…

И он стал развивать свою неуемную мысль. Но его не слушали.

— То царского дядьку в цари прочил, то железо в горы складать.

— Прочил. Говорил — без такого человека пропадете. Вот и подводят под Расею колеса.

— Прочил? А в канал не хочешь?

Никаноров на всякий случай отошел от берега, но спокойно и убежденно продолжал:

— Говорил вам — не устоите…

На станции часто и пронзительно посвистывал маневровый паровоз. И от этого становилось еще тревожнее. Появился прибежавший на шум оборванный, пьяный Монастырев, презираемый всеми человек. В феврале он, как штрейкбрехер, копошился в цехе, а теперь слонялся без дела. Монастырев мутными глазами посмотрел на Никанорова.

— Говоришь, колеса под всю Расею подводят?

— Проходи. — И Никаноров не хотел с ним знаться на людях.

Монастырев затянул, приплясывая, сиплым голосом: «Мать Расея, мать Расея, мать расейская страна».

Этого уже никто не смог стерпеть.

— Гони его, сукиного сына.

— В канал его!

И Монастырева вытолкали за ворота.

Бондарев все бегал из цеха к лебедке и обратно.

— И чего мечешься? — урезонивал Никаноров. — Не горит.

— Горит! Жизнь горит! — кричал Бондарев и, обернувшись к молчаливой толпе, затряс руками. — Зачем отдавали?

Ему не ответили.

Было тяжело подумать, что сразу одним цехом стало меньше в заводе. Двести лет завод заполнял эти берега вдоль каналов, рос беспорядочно, но рос. И вдруг увозят большой цех. К этому не могли привыкнуть.

— Чего же комитет смотрит? — громко спросил кто-то.

Вопрос был сразу обращен к заводскому комитету, в который выбрали большевиков, и к партийному. Но тогда в августе до корниловского мятежа у комитетов — заводского и партийного — еще не было достаточно силы для того, чтобы оставить этот цех на заводе. Эта сила пришла позже. Березовскому удалось осуществить лишь незначительную часть своего плана.

3. Лапшина исключают

Корнилов в Питер не вошел. Березовский нерешительно намекнул, что теперь можно было бы освободить офицерское собрание. Ему и не ответили. В эти дни многие из всех цехов ходили в морское собрание. Ступали осторожно и даже говорили тише, чем в других местах, — сказалась старая робость. Литейщик Чебаков объяснил:

— Скажем, летний или зимний театр — это с Февраля наше. Управа, хоть и не наши сидят там, ну, недалеко от нас. А офицерское, морское-то, Родиоша, детка… Я ведь тут мимо тридцать лет ходил. И в окошко посмотреть боялся. Швейцар что генерал. А вы пришли и взяли, черти, в минуту. Ведь для меня это как дворец. Теперь, выходит, только Николашкин дворец посмотреть нам.

И Чебаков хитро подмигнул Родиону.

Буров только улыбнулся в ответ. Улыбнулся и Чебаков. Они понимали один другого. Но Родиону было еще известно о письме Ленина из Финляндии. Родиону предстояло узнать примерный день или неделю, а Чебаков пока догадывался по разговорам в цехах.

Чебаков спрашивал глазами, а товарищи по комитету, по партии напрямик:

— Когда же день? Давай день.

— День еще не дан, — отвечал Родион.

Через две недели он приехал из столицы с поздним поездом. Из комитета уже все разошлись. Родион послал Анисимовну разыскивать товарищей.

Пришли сразу: знали, что Родион должен привезти важное известие. Во второй раз после июльских дней собрались ночью.

Родион читал то, что несколько дней назад было написано рукой Ленина на листке клетчатой бумаги:

— «…Признавая, таким образом, что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело…»

Родион дочитал.

Но все по очереди взяли тот листок, который он держал в руках, и снова перечли его и медлили отдать Родиону. На минуту стало очень тихо.

— День вы там ищете, что ли? — окликнул Родион друзей. — День еще не записан.

— Близко, — ответил Дунин. — У них там власть кончается. Это ясно теперь.

Он махнул рукой в сторону арки под кабинетом начальника, в сторону того крыла в Зимнем дворце, где он недавно был, в сторону тех балконов, с которых летом Волчок говорил речи. Он чувствовал, знал, что такие комнаты, как эта, и такие люди, как его друзья, куда сильнее тех вековых мест.

Перечитывали эти строки Башкирцев, Волчок, который утром должен был уехать на Охту за оружием. Воробьев перечитывать не стал.

— Говори, Родион Степаныч, точно, — сказал он, — что надо делать.

И тогда Родион заметил, как бледен Лапшин. Лапшин взял бумагу, потряс ею и закричал:

— Вы подо что подписываетесь? Вы под свои головы подписываетесь.

Обычно он говорил грамотнее, но теперь в испуге ему не хватало слов.

О Лапшине в последнее время как-то забыли. Между ним и остальными возникло отчуждение, и все к тому привыкли. Его словно не замечали.

— С кем вы пойдете на режим? — кричал Лапшин. — Вас толкают, а вы бумажкой увлеклись.

— Бумажкой? Ты что, Лапшин? — Дунин вплотную подступил к нему. — А, прорвало тебя наконец. А то все молчал.

Буров и с любопытством и с презрением поглядел на Лапшина:

— Ну, предлагай свое.

— Ждать Учредительное — вот мое.

— С Модестычем решил?

— Это у него не свое. — Воробьев в упор смотрел на Лапшина.

— Так ты что думал, когда к нам шел, страховой агент? — кричал Дунин. — В речи играть?

Что думал Лапшин, когда вступал в партию, когда решился остаться в ней? Разве можно сейчас сказать им?

Летом, когда Лапшин читал о социальном страховании в Бельгии, ему не думалось, что дело дойдет до новых боев в столице. После июля он тайком бегал к Козловскому, думал стать на место Бурова, но вдруг увидел, что его товарищи по комитету не испуганы и что места Родиона ему не занять.

— С чем вы пойдете на правительство? — еще раз выкрикнул Лапшин. — Красногвардеец в небо из винтовки попасть не может. А против ва-ас — министерства, министерства. Генеральный штаб!

Ранней осенью товарищи часто говорили про день, который теперь близок. Лапшин не смел им возражать. Он поддакивал — и не верил в такой день. Свое будущее он видел спокойным. Большевики станут крупной влиятельной фракцией в Учредительном собрании. Он, Лапшин, будет служить, ну, скажем, в примирительной камере Союза металлистов в столице. К нему в камеру приходят и путиловцы и семянниковцы. Приходят и заводчики. Он разбирает споры, разумеется, чаще в пользу рабочих, но споры, а не столкновения. К чему столкновения?

Многого ему, Лапшину, не надо. Квартиру в две-три комнаты, купит энциклопедию в сто томов — очень помогает говорить речи. Теперь все любят и долго будут любить примеры из Французской революции — он найдет их в энциклопедии. Пусть другие, те же заводчики, которым приходится ездить в его примирительную камеру, платят золотой за кресло, когда поет Шаляпин. Он, Лапшин, посидит и на балконе. Его отец говаривал: «Мне многого не надо, давай мне то, что у соседа и еще малость. А если много — тоже ничего». Вот только бы война окончилась… Он видел, видел с некоторой боязнью, что большевики накапливают силы. Он убедился в этом еще в июне и решил, что не стоит отставать от большевиков. Разве пойдут рабочие за такими, как Модестыч? Все это он передумал летом. Но что теперь собираются делать такие, как Буров? Ведь разобьют, хуже чем в июле. На площадях растопчут. А потом тюрьма, Сибирь.

Рослый, полный, он покрылся липкой испариной, расстегнул воротник рубашки.

— Не голосовать чохом, — требует Лапшин. — Каждый пиши за себя. Чтоб было потом видно.

Дунин, дрожащий от негодования, вплотную придвинулся к нему.

— И напишем. Пишу под свою голову. Мы не трусим. Смотри!

Он писал: «Я, Филипп Дунин, за восстание, за войну дворцам…»

Но Буров отбирает у Дунина эту бумагу и возражает, не повысив голоса:

— Нет, Филипп, не так надо. Мы под его диктовку ничего делать не будем.

Лапшин озирается. Даже Брахин не решается защитить его сейчас. Молчит и Любиков.

— Все мы написать это можем, — говорит Буров. — Один ты не согласен с комитетом. Что ж… Спорить сейчас некогда. Может, еще кто не согласен? Что ты скажешь, товарищ Любиков?

Но тот трясет пышноволосой головой:

— Нет, я согласен с большинством.

Буров предлагает вывести Лапшина из членов комитета. Это сразу принимается. Дунин, успокоившись, шутит напоследок:

— Вот и не бойся теперь за голову, товарищ страховой агент.

Лапшин ушел с собрания. На другой день он переехал в столицу. В поселке он побывал еще раз, вскоре после Октября, и больше не показывался.

Зимой в конце 1917 года обыватели в столице со вкусом рассказывали об одном комиссаре, который украл в банке крупную сумму. Говорили, что вор не то нанял, не то купил самолет и с деньгами перелетел не то в Швецию, не то в Варшаву. Обыватели потрезвее говорили, что самолета вовсе и не было, что вор удрал поездом. Но кражу в банке действительно совершили. Деньги и ценности украл Лапшин. Когда об этом узнали в поселке, Родион пожалел:

— Надо было его тогда не из комитета, а из партии выгнать и билет отобрать. Не догадались мы.

Воробьев прибавил:

— А самого его хлопнуть. Он не только иуда, но и вор.

Брахин отмалчивался. Товарищи не знали, что он тайком от комитета выдал Лапшину рекомендацию. С этой рекомендацией Лапшин и поступил в банк.

…Проходят двадцать три года. Ты еще не старик, Лапшин, но кажешься стариком. Ты идешь по Таллину, который снова стал советским городом, и смотришь с каким-то особым чувством на то новое, что принесли неожиданные для тебя перемены, смотришь с любопытством и с тревогой.

И трудно в тебе узнать теперь того Лапшина, который когда-то произносил революционные речи в далеком Устьеве. По обличию делец средней руки. Да, но делец разорившийся. А когда пришло разорение, ты снова показал, что можешь быть не только вором, но и иудой, как говорил Федор Воробьев. Ты служишь тайной полиции буржуазной Эстонии кем-то вроде политического эксперта. Ты извлекаешь прибыль из своего прошлого, но очень уж маленькую. Ты устаревший предатель — таким платят дешево.

О, как тебе хочется подойти к людям, которые приехали оттуда, и спросить: «Ну, а как там теперь?» Но ты боишься. Нет в живых Бурова, погиб Воробьев. Ты жив, но скоро придет расплата — не за то, что ты струсил в памятные дни, не за то, что украл, не за то, что ты радовался успехам Юденича, — об этом не знают, — а за то, что ты и теперь иуда.

На том заседании, когда исключили Лапшина, у комитета был еще один вопрос, но короткий. Открыли дверь.

— Анисимовна, садись.

— В партию просится, — объяснял Буров. — Задавайте вопросы. Вот я спрошу: зачем ты идешь в партию? Почему надумала?

— Сам знаешь, почему надумала, — тихо отвечала Анисимовна. — Говорено с тобой было. Все при вас была, а теперь как? Такие дни идут. Не гадала, что такое в жизни увижу.

— Что ж, и дальше будешь при нас, хоть и без красной карточки, а будешь.

— Вот ты какой! Дальше-то все умней делаются. Я, может, с карточкой тоже умней стану. Карточка — она толкает. Вот хочу, скажем, белесому черту толковей отвечать, Модестычу.

— Молодец, Луиза.

— Какие к ней вопросы! Знаем ее.

Без Анисимовны не могли себе и комитет представить.

— Белесому отвечать? Ему, может, завтра так ответят, что не заденет тебя больше.

Теперь заветный день приходилось скрывать от Лапшина, а не от Анисимовны.

— Отпусти ее, Родион, завтра ей рано ехать.

— Значит, приняли тебя. Только с чтением у тебя не так-то хорошо.

— Верно, — вздохнула Анисимовна. — Хотя в вагоне могу теперь газету разбирать. Но буду учиться. Каждую свободную минуту.

— Мало их у тебя, но все-таки учись.

На этом и отпустили Анисимовну. А скоро и сами разошлись.

4. Утро на Охте

На рассвете Волчок был на Охте. Адрес ему указали в Смольном. На Охту с ним пошел представитель с Путиловского, человек от Семянниковского и рабочий из Охтинских ремонтных мастерских пароходства. Всех их ночью свели в Смольном. На пустой осенней реке хрипло гудел черный буксир. У берегов стояли неуклюжие, со срезанной кормой плашкоуты. На улицах было пусто. Волчок прочел на столбе объявление: «Починка самоваров, тут же продается коза», — и рассмеялся, спутники с удивлением посмотрели на него, и он не смог объяснить, почему вдруг развеселился. Объявление выцвело на летнем солнце. Писали его не так давно. С тех пор сколько перемен прошло в жизни, а коза все еще не продана. Вот что рассмешило Волчка.

На Охте еще не открывались деревянные ворота. Буксир на Неве замолк. На мосту прозвенел грузовой трамвай. Они шли какими-то переулками возле огородов, свернули в боковую улицу и остановились у дома с вывеской: «Рабочий кооператив». На окнах висели ставни и замки. Открыли дверь и поежились от сырости. Крутнули выключателем — свет не загорелся.

— Эх, окна придется открывать! А не надо бы это сейчас. Совсем оно лишнее.

— У меня фонарь карманный. Из комитета дали, — успокоил Волчок.

В ларях лежала пыльная картошка. Острый запах гнили шел из капустной бочки.

— Небогатая торговля.

— Ничего, скоро будет побогаче.

Да, это был рабочий кооператив, незаметный, недавно открытый, каких немало в заводских районах столицы. Но у этого на боковой улице Охты было с лета особое задание. И выполняли его люди, которые были проверены партией в трудных делах. В небольшом полутемном помещении с лета хранилось оружие, которое удалось сберечь после июля. Стоглазая рабочая охрана была у кооператива — люди, которые, казалось, шли по своим делам, смотрели за каждой машиной, за каждым новым человеком, появлявшимся здесь. Так оберегали затерявшийся среди охтинских улиц маленький дом с вывеской «Рабочий кооператив».

Они прошли в заднее помещение магазина. Тонкий луч скользнул по полкам. Фонарь осветил длинные ящики. И на вид, и на ощупь они были очень тяжелы.

— Сюда-то мы и свозили в августе, — вспомнил Волчок.

В конце лета Буров послал его помочь сестрорецким рабочим спрятать на Охте винтовки.

— Вы свозили, а мы до того тут так дрались с меньшевиками, что они и не понимали. Обалдели вконец. Говорили: на улице вам в июле нахлопали, Ленин скрывается, а за лавку до крови деретесь. Крупу, что ли, в ленинском духе продавать будете? Будем, говорим. Не знали они, к чему нам кооператив. Всех своих провели в правление. Картошку и ту наши вешали. Ночной сторож и тот наш верный дед.

Это рассказывал товарищ из ремонтных мастерских, что на Охте. Ночной сторож, костистый старик, сидел тут же в тяжелом тулупе. Он выходил наружу, прислушивался, не тарахтят ли грузовики.

— Вот кооператив и пригодился. Сохранили.

— А нам эсеры предлагали винтовки сохранить, — сказал Волчок.

— Эти сохранят, — гукнул из тулупа сторож. — Как же! Верил я им до того, как людей на убой погнали. Тогда к большевикам подался.

Через полчаса подошли грузовики. Сторож похлопал рукой по ящику. Раздался стук как от молотка.

— Чтоб для дела пошли они у вас, снетки. За меня заплати. Кабы не это, сам заплатил. — Сторож скинул тулуп, и все увидели, что рука, которой он хлопал по ящику, была с железным крючком на конце. — От Скобелева из Геок-Тепе привез, — объяснил он. — За руку мою заплати.

— Да уж за все заплатим, дед.

— Ну, счастливо. — Однорукий старик стал запирать лавку. — Скоро опять открываться, а чем торговать? Ругаться будут бабочки, а мы чем виноваты?

Наглухо закрыли ящики брезентом. За мостом грузовики повернули в разные стороны.

Волчок ехал по пустым улицам столицы. Шли сменяться караулы. Сколько еще дней им сменяться? Вчера Анисимовне довелось второй раз увидеть, как выставили караул у типографии «Правда» на Шпалерной и второй раз запечатали типографию. Министры еще пытаются что-то сделать.

Но теперь уже сила у Смольного. Прикажут оттуда — и караульщик, который сейчас стоит у закрытой типографии «Правды», уйдет с поста. Встречается военная походная машина. Везут генерала, должно быть из Гатчины или из-под Пскова. Скажет Смольный — и шофер высадит генерала. Да разве есть теперь в столице хоть один рабочий, который снял бы с этого грузовика винтовку и пошел бы защищать министров?

Грузовик пошел к Обводному каналу. В городе начинался день, серый, дождливый. С призаставских улиц потянулись цугом ломовые подводы. Открылись чайные. Из ночлежек выгнали на улицу народ. Проехал домой щеголеватый лихач. У него слишком богатый вид для этих запущенных, потрепанных войною улиц. Он обдал жидкой грязью женщин, стоявших в очереди у лавки. Ему крикнули:

— Теперь недолго покатаешь буржуев.

И в крыло лакированной коляски ударил камень. Лихач прибавил ходу. Поравнявшись с грузовиком, на котором трясся Волчок, он нагло ухмыльнулся. Дорогая лошадь легко обогнала изношенную машину.

У заставы Волчка окликнул плотный человек в поддевке:

— Эй, не подвезешь ли груз? Заплачу как скажешь.

«Шпик или спекулянт?» — подумал Волчок.

Ему показалось, что тот внимательно оглядел машину. В десяти верстах от заставы Волчок свернул в крестьянский двор, заранее указанный ему Буровым. Днем туда приехал на велосипеде его приятель Пашка. Волчок велел передать Родиону, что все в полном порядке. Темным вечером грузовик с потушенными огнями подошел к комитету. И в комитете также было темно. Казалось, что никого там нет.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. Канун

С половины октября Родиона почти не видели в поселке. Он оставался ночевать в столице, а если приезжал, то на час, на два. Все время он проводил в Смольном. К Родиону каждый день ездили из комитета то Андрей Башкирцев, то Дунин и довольно часто — Волчок.

Однажды Дима опоздал на последний обратный поезд и вернулся с вокзала в Смольный.

Он столкнулся с Родионом у двери его комнаты. Родион вручал военному велосипедисту запечатанный конверт.

В коридорах из конца в конец горел яркий свет, Родион щурил воспаленные глаза — ему почти не удавалось поспать.

Несмотря на поздний час, было людно. Прошел монтер с катушкой полевого телефона. Проходили солдаты с винтовкой на ремне. У боковой лестницы покуривали и тихо говорили красногвардейцы. Медленно несли тяжелый длинный ящик.

— Как те, что на Охте брал, — шепнул Волчок Родиону. — Неделю тому назад.

— Ну, ну… Здесь можешь не шептать.

— Да, забыл.

Родион дежурил в большой комнате, беспорядочно заставленной мебелью. На столе в старинный подсвечник была воткнута свеча и рядом стоял аккумуляторный фонарь.

— На случай, если электричество выключат, — объяснил Родион. — От них всего жди. Вчера поймали тут типа — подбирался распределитель сломать.

— Кто такой?

— Черт его знает. Не удалось выяснить. Пришлось просто выкинуть вон.

— Эх, э-эх… — с досадой протянул Дима.

— А что поделаешь? Власти-то пока нет у нас. Кабы власть, выяснили бы, кто его послал.

— А молодой?

— Молодой, подлец.

Дима сел в глубокое кресло. Он взял со стола бронзовый колокольчик в форме оленьей головы, осторожно его потрогал, звякнул.

— Ох, и молод ты, Дима! — усмехнулся Родион. — К какому времени подрос! Такие дни увидишь… Ради них стоило жить, Дима. А то — ни к чему. После первой ссылки я, знаешь, словно сто лет прожил, а теперь как в один день все прошло.

— Ну, а как же тот день, наш? Когда выступаем? Ты уж мне теперь скажи, Родион Степаныч. Теперь я, кажется, на деле проверен.

— Тебя еще не раз проверят, Дима. Время проверит каждого. Видел я людей — в пятом году такие горячие были, пули на лету готовы были ловить, а в шестом году дворника с метлой боялись.

— Ну, не наш брат рабочий.

— И нашего брата захватило это тогда краешком. Готовят, готовят такой день, он в верных руках.

— Слушай, — Дима перешел на шепот, — говорят, что Ленин вернулся.

— Говорят, говорят.

И Дима понял, что Родион ничего ему больше не скажет об этом.

Родион поглядел на часы, закрыл глаза, потянулся, дремота начала одолевать его. Но он очнулся раньше, чем зазвонил телефон, словно, и засыпая, чувствовал, что вот-вот раздастся звонок, которым вызовут его.

— Хорошо. Слушаю. Сейчас же пошлю, — торопливо отвечал в трубку Родион.

Он вышел в коридор, поговорил с красногвардейцами, расположившимися у боковой лестницы, и те с винтовками быстро пошли на улицу.

Родион вернулся, неся огромный чайник.

— Надо было охрану в «Рабочий путь»[11] послать, — объяснил он. — Какие-то сукины дети грозили, что разнесут редакцию.

На мраморном столе с натугой захрипели старинные часы. Дима с любопытством оглянулся. Поднялась крышка, выскочили фигурки гвардейских офицеров давнопрошедших времен, покружились по диску три раза и скрылись. Было три часа ночи.

— Выдумают же! — с восхищением сказал Дима.

— Крепостной мастер сработал. Часы от Екатерины. Мне здешний служитель сказал. Спать будешь?

— Какой теперь сон!

— А то ложись. — Родион показал на диван, обитый кожей.

Дима перешел к окну. Комната была угловая во флигеле, выдавшемся вперед. Капли редкого осеннего дождя сползали по стеклу. Было так тихо, что Дима слышал, как в саду поскрипывают оголенные деревья. Впереди все утопало во тьме — берега Невы, улицы Песков, площадь у Смольного. Месяц прорывал острым концом черное облако, и тогда различались тяжело повисшие во тьме, тускло поблескивавшие купола собора. Впереди — ни одного огня, темный город впереди, в котором не различить было домов. Не горели уличные фонари.

Еще три раза, пока Дима не отправился на вокзал, кружились по диску фигурки офицеров, а Родиона два-три раза каждый час вызывали наверх.

Наверху, в комнатах, откуда звонили Родиону, уже был получен план боев, которые открыли новый день человечества. Мысль гиганта работала над этим планом почти полгода — план созревал под крышей шалаша в пригородной пустоши, в доме на тихой улице Гельсингфорса, снова под столицей в сторожке завода, в комнате на Выборгской стороне…

Теперь он был полностью готов. Незримые линии стремительно идут отсюда через карту города к тем местам, где держали власть веками, где теперь, чтобы спасти свою власть, тайно готовились сдать столицу немцам, как была сдана последняя сильная крепость на подступах к ней.

Да, они еще незримы, эти линии, но пройдут десятилетия, и, перенесенные на музейную схему, они покажут молодому и старому, как был замкнут в кольцо дворец последнего временщика, как был поставлен дворец под дула крепостных орудий, как отрезали его от тех мест, откуда еще могла прийти к нему помощь. Они идут, неудержимые линии грозной силы, стрелки точно нацеленных ударов, от Смольного, от застав, от казарм, верных революции, они собираются в центре, и навсегда с ними войдет сюда вооруженная рабочая окраина.

Он был готов, безошибочный ленинский план восстания. Еще сутки и немногие часы — и начнется новая история мира.

Под утро, когда начинало светать, Родиона снова вызвали звонком. Он скоро вернулся озабоченный.

— Дима, поезжай первым же поездом.

— Еду. — Волчок поднялся, чувствуя, что Родион еще не все сказал.

— Передай, чтобы Дунин и Башкирцев приехали немедля. А ты вот что скажи… как с броневиками?

— На отделке пять машин…

Месяц тому назад комитет устроил так, что Волчок, не секретаривший больше в Совете, перешел на работу по отделке машин. Он обивал окалину войлоком, хотя до того никогда обойщиком не был. Все, что делалось в этом цехе, было известно комитету.

— Мы же тебе говорили, Родион Степаныч.

— Да, пять штук? Ни одной нельзя отдавать приемщикам министерства.

— Трудно это, — нерешительно сказал Дима. — Ведь машины почти совсем готовы.

— Обязательно добейтесь этого. Затяните отделку. Вот тебе наказ, как знаешь изловчись. Пять штук… А еще будут?

— Да ты скажи, сколько надо?

— Сколько надо? Побольше надо.

Родиону сказали так в Военно-революционном комитете.

Дима надевал пальто.

— В бою всегда надо больше… И чтоб все время машины были заправлены. На наши броневики большая надежда.

— Значит, скоро?

— Собирайся, собирайся.

Дима торопливо ушел. На станции в Устьеве он лицом к лицу столкнулся с Дуниным и Башкирцевым.

— А мне Родион велел передать вам… — начал он.

— Знаем. Он, кроме того, звонил, торопил нас. В Смольном снова должны были собраться представители рабочих районов.

2. В назначенный день

Двадцать третьего октября Родион на короткое время приехал на завод.

У Смольного в тот день было намного люднее, чем всегда. Подходили воинские части. Красногвардейцы встали по двое у всех дверей. У ограды стояли покрашенные в защитный цвет велосипеды — круглые сутки дежурили самокатчики. На ступенях у главной двери установили тяжелый пулемет. Туда же на канатах втаскивали тяжелое орудие. Прицел был взят прямо по проезду. Пулеметную заставу выдвинули почти к самой площади.

— Привез день, — объявил Родион, рассказавший обо всем этом в Устьеве.

— Когда?

— Завтра. Керенский грозит арестовать Военно-революционный комитет. Больше не ждем ни одного дня.

Ночь на дворе работали при фонарях. К утру были готовы семь броневиков.

Это были те самые машины, которые прежде уходили на Якобштадт, на Тарнополь. Теперь они шли на столицу.

В комнате, над аркой, Березовский подошел к окну и посмотрел вниз. Все стало понятно ему. Он бросился к столу, нервно нажал кнопку звонка, вытер холодную испарину и понял, что ничего он сейчас не может сделать. Все же он отдал приказание, из конторы к воротам побежал курьер.

— Начальник спрашивает, куда идут машины? По какому наряду?

— Передай ему, что по наряду Ленина, — отвечал Дима.

— Трогай, — торопил Родион. — Воробьев, Федя, собирай людей.

Поездом отправлялся отряд красногвардейцев.

Курьер так и передал Березовскому.

— Они сказали, что по наряду Ленина.

— Иди!

— Это как же… — старый служака, не понявший до конца того, что произошло на его глазах, осмелился просить разъяснения у начальника завода.

— Иди! — повторил Березовский.

Через час броневики подъезжали к городу. Ехали быстро и потому не услышали предупредительного выстрела. Несколько пуль ударили в броню. Остановились. Это было на Московском шоссе возле Чесменской богадельни. К ним бежал солдат.

— Открой машину, а то… — Он показал связку гранат.

— Очумел, что ли? Свои.

— За кого вы? Чего после выстрела не стали? Всех на дороге проверяем. Вот, видите? — Солдат указал на группу обезоруженных офицеров. — Из Гатчины на прорыв шли. Министрам на подмогу. Поймали их, как перепелов.

Потом он сказал другим голосом:

— Где это вас так угораздило? В драке еще не были, а рожа в крови.

На быстрой езде войлок отвалился, и осыпавшаяся окалина расцарапала лицо и руки.

— Твоя работенка, Дима, — подразнили Волчка. — Ну и обойщик. И дальше думаешь так работать, а? Уволим.

С любопытством без всякой злобы посмотрели на группу офицеров. Так вот с кем предстояло им драться в столице. Офицеры, почти все молодые, стояли молча, казалось, ко всему равнодушные, засунув руки в карманы шинелей, без оружия, с поднятыми воротниками. Завтра же их отпустят на все четыре стороны. Доведется ли встретиться с ними, с такими же, не так, как сегодня, а в бою? Доведется устьевцам.

На прощанье солдат сказал:

— Знаешь, в каком доме стоим?

— А что?

— В этом доме, брат, покойника Гришку обмывали. Там его и держали. — Он указал на часовенку.

— Какого Гришку?

— Да Распутина. Честное слово!

Позади остались пригородные пустыри. Выехали на Забалканский, на Обводный канал. Шли отряды с «Сименс-Шуккерта», со «Скорохода», с завода Речкина. Открыли люки машин. На этих улицах стрельбы не было.

У самой заставы на подножку переднего броневика вскочил красногвардеец.

Он крикнул в глазок:

— Откуда?

— Из Устьева.

— А, дело, дело. Вас ждут в Смольном. Сейчас позвоню туда, что едете. По полевому буду звонить. Городская телефонная не отвечает. — Он махнул рукой и побежал.

Поехали кратчайшей дорогой, минуя центр города. Вдоль канала и через дорогу на Лиговке стояли цугом опустевшие в одну минуту трамвайные вагоны, У казарм казачьего полка замедлили ход и пригляделись. В июле этот полк помогал юнкерам. В дни Шестого съезда Диму посылали сюда поглядывать, не садится ли полк в седло. Теперь полк отказался выйти на улицу. Ворота были открыты. Казаки в шинелях, накинутых на плечи, ходили вразвалку, собирались по трое, переговаривались.

— Держат нейтралитет, — сказал Родион и вдруг весело рассмеялся. — Посмотри-ка, посмотри! Вот картина-то.

Из ворот выходил нахмуренный офицер, за ним вприпрыжку поспевал тощий длинноволосый человек в полувоенной одежде. Он о чем-то возбужденно и как бы умоляюще говорил офицеру.

— Без слов понять можно. Пари держу. Это эсер или меньшевик хотел уговорить казаков, чтобы помогли Керенскому.

Это были последние часы перед боями, когда «Аврора» уже стояла на Неве, когда окружили те места, откуда еще могла прийти правительству помощь. Одно такое блокированное место Родион и его друзья увидели у Николаевского вокзала. Военная гостиница «Селект», известная столице пьяными офицерскими буйствами, была окружена сильным нарядом солдат и красногвардейцев. У офицеров отбирали оружие. Оружия оказалось много. Массивные «кольты», «парабеллумы» бросали тут же в автомобиль. Такой же наряд стоял на Суворовском проспекте у Академии генерального штаба. Оттуда из подвалов выносили разобранные пулеметы.

У Смольного броневики ожидала команда. Машины сразу же ушли к телефонной станции и к юнкерским училищам.

Родион, Дунин, Башкирцев и Дима поднялись наверх. Люди безостановочно двигались по лестницам и переходам. Это были людские потоки, устремившиеся сюда отовсюду, — из ближних и далеких городов, с тысячеверстного фронта, из сел, с военных кораблей. Уже в эти часы, последние часы перед штурмом, Смольный стал центром всей страны.

Неужели не прошло и четырех месяцев после выстрелов в июле?

Оглянись только на мгновение назад! За плечами полное тревог лето, когда враг всему миру объявил о своем торжестве. Оглянись! Твои товарищи в тюрьме, и надо описать для будущего жизнь величайшего из современников. Оглянись! Народу грозят виселицами, каторгой и уже подводят осужденных к первой виселице. Оглянись! По магистралям к столице движутся воинские эшелоны завтрашнего диктатора.

Нет, не наступит для него завтрашний день. Не гляди больше назад. Будь здесь, в новом центре страны. Здесь рождается наше завтра.

Каким же чудодейственным было то начало, которое разбудило в народе столько сил в короткое это время, начало начал!

Сейчас некогда подумать об этом. Ты движешься в нескончаемых людских потоках. Но потом спустя годы будешь вспоминать об этих часах часто. Вот тогда погляди назад, и волнение снова охватит тебя. И волнение и гордость за наше прошлое, за начало начал, которое открыло нам и всему миру путь в грядущее.

Делегаты съезда отдыхали где попало — на вещевом мешке, в золоченом кресле прошлого века, на школьной парте. Здесь можно было увидеть делегата из Сибири, с Кавказа, с Урала, из Туркестана. Молодая девушка, записывавшая делегатов, удивилась, насколько можно было удивиться в этом шумном движении:

— С Камчатки, товарищ! Неужели оттуда?

— А что ж?

— Да вы самый дальний делегат.

Был он простоват с виду, в сером полузимнем пиджаке, в сапогах с голенищами выше колен.

— Самый дальний, говорите? Видно, так. Я три недели ехал. Выехал при одной власти, а приехал в столицу-то… — Он сделал короткую паузу, словно не решался договорить, но закончил, махнув рукой: — А приехал-то, видно, помогать новой. К чему меня тут можно применить, а?

— Отдохните пока, — предложила девушка.

Но отдыхать камчатскому делегату не хотелось.

— Большевик я, — сказал он, — хоть и дальний, а большевик. Хоть записался перед самым выездом, а большевик. Как Ленин? Где?

— Все сегодня будет известно, товарищ.

Родион бегом спустился вниз к товарищам. С ним, застегивая шинель на ходу, шел военный.

— Дима, на телеграф… Есть приказ.

Делегат с Камчатки двинулся с ними.

На улице Родион огляделся.

— Где тут машину взять?

Броневиков уже не было.

Они шли проспектом. Дунин, выбрав дом побогаче, позвонил дворнику.

— Открывай гараж!

Он сказал это уверенно, будто давно знал, что здесь стоит автомобиль.

— У нас не гараж, у нас лошади, — испуганно отвечал старый дворник.

Открыли конюшню. Вывели пару серых, в яблоках рысаков. Из подвала выбежал бородатый, дородный человек.

— Товарищи… Господа… Как же это?

— Запрягай поскорее, по-военному.

— Знатные кони, — восхищенно сказал делегат с Камчатки.

— Да, умели буржуи от войны прятать.

— Верно, что спрятали, — неожиданно откликнулся кучер. — Сунул лошадиному доктору в руку — сам видел, помереть, — он и признал, что ноги разбиты.

— У этих-то разбиты?

— Лучше нет коней на проспекте, — не без гордости сказал кучер.

— Поторапливайся.

— А у нас с Камчатки всех коней взяли. Мы переселенцы из Рязани. Только обзавелись, а взяли. На людях мы всю войну пахали, ей-богу, правда. Да на последних коровах.

Выкатили лакированную карету с дворянским гербом. Кучер медленно натягивал на себя кафтан со сборками и с лисьей оторочкой.

— Брось наряжаться. Не к царю на бал едем.

— Наш у царя не бывал. Все к министру ездил. Он не успел одеться по всей кучерской форме.

В окна с ужасом глядели жильцы богатого дома. Вот как приходят сюда перемены. В одном этаже открылась форточка, женщина требовательно говорила:

— Да звоните же!

— Куда? — уныло спрашивал мужчина.

Форточка закрылась.

— Граждане, вшестером в карету никак нельзя, — протестовал кучер, — рессора лопнет. Лучше я дрожки заложу. Еще конь есть.

— А кто за кучера поедет?

— Дай-кось я бывшим барским конем поправлю. У себя расскажу — не поверят.

Делегат с Камчатки полез на козлы щегольского экипажа.

Удивительный выезд в столице увидели прохожие. По опустевшим улицам летела дворянская карета. На козлах кучер в пиджаке и в четырехугольной бархатной шапке и рядом с ним парень лет двадцати — это был Дима, — с винтовкой, с красным флагом на штыке. Сзади в открытой коляске сидели еще двое вооруженных, а на козлах человек в полузимнем пиджаке из крестьянского сукна, с холщовым мешком через плечо. У Мойки патруль матросов остановил карету:

— Кто такие? Куда?

С Дворцовой площади доносилась частая стрельба.

Родион соскочил с коляски.

— На телеграф.

— Давай!

Кони бешено помчали по торцам Морской мимо притихших особняков с занавешенными окнами. Коляска обогнала карету. У телефонной станции стоял броневик.

— Наш! — крикнул Дима. — Устьевский! Чего он тут?

Они не знали, что на телефонной станции засели юнкера.

Мимо Исаакия карета проскакала сквозь пули. С разбегу остановились у почтамта.

— Вот город, — говорил делегат с Камчатки. — Во сне не увидишь. Только утром с чугунки — и в такое дело попал. Нигде ж я раньше не был, даже в Пензе.

— При чем тут Пенза?

— А к слову.

— Чего ты коня настегивал, деревня? — ругался кучер. — Он тысячный. Как он вас об фонарь не ударил… удивляюсь.

В большом зале телеграфа было совсем пусто. Молчали под чехлами аппараты.

— Где чиновники? — спросил Родион.

— Бастуют.

— Раньше небось никогда не бастовали.

— Бастовали в пятом году, — Родион не мог не поправить Волчка.

— Так что — это для них новый пятый год?

— Погоди, Дима. Все бастуют?

— Один только старичок пришел, знающий.

— Где он?

Старик был сухой, морщинистый, в очках, глубоко ушедших в переносье, в форменной тужурке с коленкоровыми нарукавниками.

— Значит, признаете нашу власть? — обратился к нему военный.

Старичок пожал плечами:

— Затрудняюсь ответить. У меня насчет власти никогда не спрашивали, а аппараты оставить, как прочие, не могу. Как это, чтоб телеграф стоял? Ненормально. Если, скажем, кто болен, надо мать вызвать или другое… или другое неотложное сообщение…

— Хорошо, потом разберетесь. — Родион тронул его за плечо. — На каком аппарате работаете?

— Я все системы знаю. Сорок лет здесь. А лучше всего на том. — Старик сел за свой юз, включил его для испытания.

— А где же все-таки другие телеграфисты?

— Где же им быть? У себя дома, — смущенно отвечал старичок.

— А где живут?

— Есть тут их адреса, — совсем тихо ответил старичок.

Этот вопрос, видимо, был ему очень неприятен.

— Привести их сюда, как в Устьеве пекарей, — горячо сказал Волчок.

Родион выглянул в окно. К телеграфу подходил отряд из Смольного. Буров передал ему важный пост.

И день и ночь Родион и его друзья ходили по городу. Делегат с Камчатки не отставал от них. Уже был взят Зимний дворец и министры отвезены в крепость, обезоружены юнкера и офицеры, но оставались еще неотложные дела. Таких вооруженных рабочих групп было много, и все они выполняли важные поручения.

Город нуждался в охране. Вечером чья-то рука открыла двери никому не известных раньше винных складов, кто-то собирал у этих складов толпу, начинался грабеж, разгул. Это была особая часть того коварного плана, рассчитанного на то, чтобы убить в революционной столице всякую жизнь.

За несколько дней до того в поселке офицеры с жаром толковали о том, что скоро в городе начнется винная вакханалия («праздник Бахуса», — сказал один офицер), а с ней и пожары, разбой. Верный человек сообщил об этом Дунину.

Родион и Чернецов, обучавшие устьевских красногвардейцев, обходили с патрулем центральные улицы. Они увидели толпу на Николаевской улице. Откуда-то тащили бревно, чтобы таранить железные двери винного погреба. Было темно. Горел смоляной факел. Раздался грохот. Дверь сдала, и в ту же минуту патруль стал у входа, щелкнули затворы винтовок. Толпа, бешено ругаясь, отступила.

— Ну вот, видите, — говорил Родион, — если бы не мы, до полного хаоса дошел бы город при их власти. Да и вся страна. Тут уж такая анархия разыгралась бы, что… прямо в пропасть.

На темной улице послышался знакомый голос. У парадного крыльца, под фонарем, собрав вокруг себя дворников, в расстегнутом пальто, из-под которого была видна бархатная куртка, без шапки стоял Ливенский, поэт, который летом какое-то время пробыл в Устьеве и даже вступил в партию, а после июля не показывался в поселке. Был он сейчас пьяный, бледный.

— Дворники и швейцары! — кричал Ливенский. — Творите анархию! Не будьте сторожевыми псами богачей. Оставьте ворота открытыми и уходите. Дворники, вы свидетели пороков и излишеств богачей, творите анархию! За мною!

Дворники посмеивались.

— А ну-ка, творец, пошел отсюда, чумовой. — Родион дал Ливенскому по шее, не сильно, но тот едва удержался на ногах.

Ливенский шмыгнул в темный переулок, но и оттуда послышался его голос: «Дворники!»

— Чего ты нам выпить не дал? — вопрос был обращен к Родиону. — Мы не на продажу, а себе.

— Идите-ка спать.

— И то, — дворники разошлись.

А они не ложились всю ночь и утром снова обходили город. Стрельбы не было. На стенах домов белели воззвания новой власти. Трамваи уже не стояли впритык. Проносились автомобили с красными флажками на радиаторах. Казалось, жизнь города снова восстановилась полностью и можно было вернуться в поселок. Но впереди, в тот же день, были другие поручения.

Родион и Дима с отрядом красногвардейцев отправились к большому казенному дому в центр города. До Февраля этот дом назывался департаментом. С лета его называли, для того чтобы у правительства было больше популярности, министерством социального обеспечения. Бастовало и это министерство.

Нескончаемая очередь стояла у дверей. У Димы дрогнуло сердце. В рубище из истрепанной, потемневшей от фронтовых дождей, от окопной сырости, разорванной на колючей проволоке шинели, в расползающихся ватниках, в солдатских фуражках, давно потерявших цвет и форму, стояли инвалиды войны. Без ноги, потерянной у Перемышля, у Ковно, с культяпкой вместо руки, с колесиками вместо ног, в синих очках, слепые, с изъеденными глазами, подергивающие головой, они мокли под мелким холодным дождем. Стояли женщины, старые и молодые, с детьми, закутанными в тряпки. Держали в руках листки и книжки казенного образца. В пустом доме металась от окна к окну молодая женщина, посланная из Смольного, ломала руки и плакала.

— Пенсию, несчастные гроши, задержали за месяц, а теперь все запутали и ушли, — говорила она Родиону. — Касса уведена на дом к этой графине, министру.

— Но ведь им же платили через казначейство.

— Не всем. Казначейство уже не справлялось. Многим платили здесь.

Когда выходили на улицу, Родион, бледный, говорил Диме:

— Запомни это, Дима, навсегда запомни. Даже калек хотят натравить на нас. Вот приведем, как пекарей в Устьеве.

— Те-то «ханжой» обожрались, — угрюмо проговорил Волчок, — темные люди, а эта… С ней круче надо.

Через полчаса они были в особняке у Таврического сада. Особняк занимала графиня, потомок екатерининского канцлера, довоенный либерал и просветитель, благотворительница, которую летом сделали министром, чтобы показать, что в правительстве могут быть и женщины.

С минуту подождали в библиотеке. Никогда ни Родион, ни Дима не видели сразу столько книг. Красногвардейцы держались как-то смущенно, Родион сердито на них посмотрел. Графиня вышла спокойная, но сопровождавший ее человек ученого вида возмущался, размахивая руками:

— Недопустимо так обращаться с женщиной! Графиня столько добра сделала рабочим!

— Слишком мы добрые, — отвечал Родион. — Ругать нас будут — и поделом. За это надо бы по меньшей мере в тюрьму, за такое зверство. Где министерская касса?

— Я ее передала законному правительству.

— А это закон, что калека не может купить хлеба даже по карточке? Чтобы слепой под дождем мокнул? Их с хоругвями на войну провожали… Собирайтесь с нами. Запутали — теперь распутывать придется.

Он был так взволнован, что в автомобиле, нарушив обыкновение, сказал еще графине:

— Помню ваш дом на Тамбовской улице… Рабочим по воскресеньям лекции насчет звездного мира читали. Все, чтоб… подальше от земли.

Неожиданно для него заговорила графиня. Подняв брови, она сказала:

— Но вы пользовались моим домом на Тамбовской и для других целей. Там выступал лет десять тому назад ваш нынешний лидер.

Родиона изумили ее слова — так неумны они были. Он ответил:

— Ну, это уж наша заслуга.

И дальше они всю дорогу промолчали. Родион смотрел в окно.

К Смольному шел полк. Солдаты были немолодые, поздних призывов, бородатые, очевидно прежние ратники, не знавшие действительной службы. Но давно не видел Родион такого образцового порядка. Шинели были старательно надеты и подпоясаны. Трубы оркестра, который играл военный марш, ярко начищены, и дождь не расстроил порядка.

«Да, не то что летом, — сам себе сказал Родион. — Керенский небось не мог так бородачей на Марсово поле вывести».

Графиню Панину сдали в Смольном, и снова для устьевцев нашлось много дела.

3. «Ленин здесь!»

Только поздним вечером они смогли вернуться в Смольный. В этот час открывался великий съезд, который подытоживал напряженную борьбу и начинал еще более напряженную, еще более страстную, беспощадную, тяжелую, долгую, жертвенную и счастливую.

В другой стороне города стоял дворец, лишенный всякой власти, всякой связи со страной, с потушенными огнями, безлюдный, за баррикадой из дровяных штабелей — последней линией безнадежной обороны правительства, — со следами пуль в стенах. Так и останутся эти следы в стенах дворца на все годы гражданской войны и еще на два-три трудных года после нее — зримое напоминание о штурме. А Смольный был виден издали по огням, осветившим все этажи. Пулеметная застава на проезде, ведущем ко дворцу, еще не была снята, и на возвышении у самых дверей обходили полевое орудие, четвертый день смотревшее жерлом в центр города.

— Ленин! — передавали в переполненных коридорах.

— Ленин здесь!

— Ленин! — неслось из этажа в этаж, в переходах, где люди двигались вплотную один к другому.

Никогда ни к одному человеку не устремлялась такая любовь всей страны.

Торопился старый крестьянин. Знал ли он, что тоненькая книжечка о деревенской бедноте, взволновавшая его когда-то, написана человеком, о котором теперь все говорили? Думал ли он, вырезая на дорогу палку, к которой был привешен узелок с деревенскими сухарями, что теперь, через четырнадцать лет, спустя две войны и три революции, он встретится с ним в зале дворца?

— Ленин! — отдавалось во всех углах векового дворца.

И в этот час уже начинали говорить:

— Ильич!

Медленно одолевал крутую лестницу матрос с забинтованной ногой. Ему помогали товарищи. Матрос был ранен в июльские дни и до сих пор лежал в госпитале. Сегодня он упросил товарищей привезти его сюда. За матросами шла сестра милосердия.

Пробирались ткачихи с правого берега Невы, видевшие у себя Ленина в прошлом веке, шел в пестром халате делегат из Туркестана. Шли солдаты, сменившиеся с караула.

Съезд становился гигантским собранием всех городов и народов страны.

Родион и Дунин поместились у стены напротив прохода. В зале было вдвое, втрое больше людей, чем он мог вместить. Принесли мебель из других комнат. Между колоннами стояли старинные выгнутые диваны, кресла с бархатной малиновой обивкой, кухонная широкая скамья. И несмотря на то что тысячи людей, в огромном большинстве своем молодых, заполнили этот зал, в нем сейчас было удивительно тихо.

Это была особая, глубокая, полная ожидания тишина после дней бури и натиска — та тишина, в которой командир оглашает сводку боев.

Навсегда войдут в историю ленинские слова о восстании — «на редкость бескровном и на редкость успешном». Таким оно стало потому, что его готовили день за днем, по-ленински осторожно, смело, дальновидно, и день за днем в сознании масс укреплялась мысль, что иного исхода для них не может быть.

Восстание было и на редкость великодушным. Врагу, бросившему оружие, лишенному власти, уже не угрожала никакая опасность. Он становился под защиту новых отношений в обществе, еще не записанных в законе, но провозглашенных навсегда. Когда и где в дни восстаний оказывали такую милость свергнутому врагу? История не знает таких примеров.

В ленинском плане великого штурма, решительном и прозорливом, сказался и ленинский гуманизм. И то, что милость победителей была вскоре же отвергнута, пало проклятием на головы побежденных.

Родион обнял Дунина за плечи, и они так стояли, два друга — высокий, крупный и низенький. Неужели всего три месяца тому назад в полутемном доме на Выборгской, в городе, которым еще управляли враги, незаметно собирался съезд партии, начавший то, что было окончено сегодня?

Ленин не мог прийти туда, в полутемный дом на Выборгской. Но исполнилось то, о чем говорил Ленин, о чем говорила партия три месяца, три года, десять, пятнадцать лет тому назад, когда Родион стал жить так, как учил его Ленин.

На трибуне…

Нет, это была не высокая трибуна, а простой стол. И за ним стоял человек, близкий, доступный и понятный каждому, кто выбирал этих людей. Всего четыре месяца назад друзья скрывали его. В последнем коротком изгнании, в лесной глуши, на чердаке, в тесной комнате под городом, он, основатель партии, философ, мыслитель, писал бессмертную книгу о государстве и революции, он, стратег, собирал ту силу, которая совершила вчерашний штурм.

В незаметном убежище ему была видна вся страна — рабочие Питера и Москвы, Советы двух столиц, завоеванные партией рабочей диктатуры. Красноярский Совет, взявший власть в свои руки, кирсановские крестьяне, навсегда изгнавшие помещиков, рабочие Калуги, бившиеся против белого отряда за свой Совет, моряки Балтики, громившие в Моонзунде неприятельский флот, ибо в столице, которую они теперь защищали, зрела революция. Слова из убежища шли и в столицы, и в Кирсанов, и в Моонзунд. Они шли ко всей стране навстречу ее страстным ожиданиям.

…Он сказал как-то близкому человеку: «…Когда я выступал «в качестве оратора», я все время думал о рабочих и крестьянах, как о своих слушателях. Я хотел, чтобы они меня поняли».

С необыкновенной силой это сказалось сейчас. Он, простой обличьем, был мудр и прост в каждом своем слове, первый из великих теоретиков, обращавшийся непосредственно к массам, ведомым партией для перестройки мира, а потому и великий практик. И никто, как он, не умел так переводить на язык, доступный миллионам, понятия сложной и самой широкой, самой совершенной из теорий.

Вчера после собрания Петроградского Совета в чужой комнате — своей у него, начиная с лета, еще не было — на улице возле Смольного, куда друзья отвели его отдохнуть, ночью, когда уснул весь дом, Ленин писал декреты о мире и о земле — первые декреты Октября.

— Этого у нас никто не отнимет, — сказал он.

Теперь он говорил о первых решениях новой власти. Он говорил негромко. В тишине, которая сменила бурю оваций, не пропадало ни одно слово. Люди не слушали, а вбирали в себя ленинские слова. Его речь подходила к концу. Ленин слегка наклонился над маленьким столом. Он хотел опереться о него обеими руками, но правая поднялась для короткого движения, которое подчеркнуло особо важные слова.

На полу у стола, за которым говорил Ленин, расположились два солдата. Должно быть, они только что сменились в карауле. Оба в шинелях, пропитанных осенней сыростью, с поднятыми воротниками, которые забыли опустить, в мерлушковых папахах, которые забыли снять, оба зачарованные тем, что слышали. Рядом с ними присел Андрей Башкирцев, не смыкавший глаз уже две ночи, измученный непосильной работой. Но и он был зачарован.

Вот и свершилось то, о чем три года тому назад ранней осенью в тишайшей Лозанне говорил Ленин в десять минут, предоставленных ему, он, один глядевший так далеко, в непреложное будущее, самый прозорливый и самый отважный штурман неизведанных, но неизбежных путей.

Старик крестьянин, которого Родион видел в коридоре, застыл в напряжении. Он прикрыл надбровье рукой, чтобы лучше видеть Ленина, — мешал слепящий, непривычный свет люстр. Он не смотрел, а вырезывал в памяти каждую черту Ленина, чтоб навсегда сохранить это в себе, чтобы донести до других.

Такие же старики в деревенской одежде увидят Ленина в его рабочем кабинете, будут говорить с ним подолгу и хозяйственно, тем живым голосом масс, который всегда жадно слушал Ильич. Сколько их из самых далеких краев пройдет через кремлевский кабинет Ильича!

Вчера тридцать или сорок человек ушли со съезда, когда большевик огласил декларацию победившего народа. А сегодня они показывались в зале и тотчас исчезали. Они безостановочно совещались где-то рядом. Они видели, что на съезде для них все потеряно, и все-таки ходили, осматривались, чего-то ждали, словно не могли еще поверить в то, что не сидеть им больше в президиуме Совета, в армейском комитете, что не показаться им в те полки, где их слушали полгода тому назад, что все их привычные политические радости и возможности, которые после июля уменьшались со дня на день, теперь были утрачены навсегда. Позавчера они могли прийти в казачий полк, сегодня им нельзя было явиться и туда. Позавчера еще оставался призрак прошлой власти, политического влияния, сегодня не было и призрака. То, что было начато летом, теперь закончилось — эти люди были навсегда отрезаны от народа и в день решающих, боев остались бессильными, озлобленными одиночками.

У Дунина нашлось для них свое дунинское слово:

— Мельтешат тут, будто прогоревшие купчишки. Все не могут привыкнуть, что дом не их теперь и капиталу больше нету.

Они были окружены глубоким презрением, эти ушедшие, возвращавшиеся, снова уходившие одиночки. И это презрение было наказанием за все: за июньскую, за июльскую кровь, за осенние виселицы на фронте, за то, что в марте и в апреле помешали советам мирно взять власть в руки, а передали власть врагам и сами пошли за ними.

За все: за клевету против Ленина, за разгон крестьянских комитетов, за братание с миллионерами, за отряды, посланные разоружать Красную гвардию.

Они в эти минуты стояли у стены возле двери. Меньшевик помоложе почтительно говорил что-то на ухо бывшему министру, тот не слушал его. Он смотрел неподвижными глазами вперед, на помост. Полгода тому назад в другом зале, на Первом съезде Советов, он, встревоженный уже тогда, но прятавший тревогу в себе, говорил, что нет в стране такой партии, которая могла бы взять у буржуазии власть. Делегат съезда Ленин возразил:

— Такая партия есть — это партия большевиков.

Теперь, через полгода, он говорит от имени той партии, которая завоевала власть.

Никогда еще не звучал этот гимн с такой силой. Пела вся страна, собранная на съезде. Пели люди, посланные сюда двумя столицами, рабочими окраинами, деревней, фронтами. Пели во всю силу своей любви к Ленину, партии, которая повела за собой страну. Пели победители.

Заседание окончилось почти под утро.

Гасли огни. Утренний осенний свет медленно проходил в окна. Показались мокрые деревья сада, пустая Нева. Но площадь перед Смольным чернела от народа. Первый трамвай приближался к кольцу.

В коридоре у самого окна Родион услыхал такие странные слова не ко времени и не к месту, что озадаченно остановился. Здоровались и целовались двое старых знакомых, встретившихся здесь. Один из них говорил:

— Вот где мы с вами встретились после ссылки!

— Поздравляю вас с высоким назначением.

— Благодарю, благодарю.

— Ну-с, куда же это пойдет дальше?

— Кто знает! — Бритоголовый махнул рукой. — Вы с кем?

— Выясняю.

— Что ж… Занятие мудрое. Заходите.

Еще раз пожав руки, они разошлись.

Родион говорил Диме:

— Это, брат, тебе, молодому, тоже запомнить надо. Наглядный урок.

— Что запомнить?

— А эти слова «кто знает». Мы знаем, куда идем. А он — «кто знает», этак рукой махнул. Тоже человек сбоку, но крупнее наших устьевских, значит, и опаснее.

— Так он же с нами.

— Бывает, что и с нами, а потом против нас. По пятому году знаю.

И уж никогда не забывал Родион небрежных слов этого человека и движения рукой, которое говорило еще больше, чем его слова.

Обратно в поселок ехали на грузовике. Взяли с собой делегата с Камчатки. Он осматривался по сторонам и все еще дивился городу и тому, что пережил в нем. Вокруг простирались выцветшие, мокрые осенние поля, крутился ранний, едва видный снег.

— Труб высоких сколько! — говорил делегат с Камчатки. — Всю страну проехал, а столько не видел. В Сибири их нет, первые на Урале увидел.

В поселке ветер гнал по каналам последнюю желтую листву. Вода замутилась, била о сваи. Плоты были залиты водой. Камыш у берегов давно уже стал жухлым. За дождевой завесой, в которой вдруг посыпал снег, едва виднелся островок. Поздняя осень обступила поселок.

Родион, словно очнувшись, проговорил:

— Неказисто наше местечко, особенно в такую пору. Как есть посад. Что делегат с Камчатки скажет?

— Потрудись — красивей будет. Позови народ, артелью поможет. Теперь это стоит. А то, брат, мы тоже до войны под Каинском себе место разделали, ничего. А потом сказало начальство, что неправильно землю нам выделили, и поехали мы, брат, дальше на Камчатку… Так мы туда и попали — дальше некуда было. К самому океану оттеснили. Ну ничего, и там жить стали.

— Да уж теперь можно будет потрудиться.

Перед работой на заводской площади состоялся короткий митинг. С трибуны, с которой летом прогнали Чернова, говорил делегат из далекого края. Ему предоставили честь первому говорить поселку о новой власти.

4. Возле Устьева

Прошло два дня. Керенский вел казаков на столицу. Вблизи завода показались разъезды. Кто-то видел их у соседнего поселка, носившего название Груздевка. Надо было разведать. Вызвалась Анисимовна. Она оделась по-крестьянски, взяла корзинку. В корзинку положила живую курицу. Анисимовна походила среди дач, зорко осматриваясь вокруг. Вернувшись, рассказала, что видала каких-то двух людей, которые чистили в садике возле дачи винтовку и револьвер.

— Похоже, что тамошние… Откуда же им еще быть? На приезжих не похожи.

Соседний поселок был сомнительным местом. На пути к столице он мог стать пробкой. Если Керенский выйдет на Московское шоссе, а в Груздевке будет пробка, дорога к Питеру окажется закрытой. Это поняли еще в те дни, когда Корнилов поднял мятеж.

Тотчас поехали на грузовике в Груздевку. На лужайке возле дачи какие-то люди проделывали военные упражнения. Одеты они были в осенние ватные пальто, в добротные теплые пиджаки, которые носят зажиточные люди пригорода, а кто и в романовский дубленый полушубок.

— Эт-ть, два… На р-руку! — кричал молодой человек, сильный, румяный, в пиджаке с каракулевой оторочкой, в офицерской фуражке, с которой, однако, снята была кокарда.

— Протасов! — закричали с грузовика. — Протасов и есть!

Пожилой крепыш, державший винтовку, недовольно оглянулся.

— Протасов! — кричали рабочие, которые летом арестовали Протасова и отвели его в Царское Село. — Как ты сюда попал?

— Чего попал! — пробурчал Протасов. — Купил здесь дом.

— Денег-то награбил, чтоб всю Груздевку купить. Эх, надо было тебе велеть, чтоб на сто верст не подходил.

— Тихо! — оборвал Буров. — Скажите, граждане, кто вы такие?

— Мы Красная гвардия поселка Груздевка, — бойко ответил молодой человек, командовавший отрядом.

— Красная гвардия? А чего с нами не соединились? Кому вы подчиняетесь?

— Мы Красная гвардия местного назначения. Для защиты интересов дачевладельцев и прочих граждан.

— Оружие где взяли?

Последовало молчание. Молодой и те, кого он обучал, переглянулись, кто-то из них крякнул.

— Вот что, местная гвардия, — приказал Буров, — сдавай оружие!

— На р-руку! — зазвенел было молодой румяный человек.

— Санька! — пронзительно закричал старик Протасов. — Дур-рак! Стой!

— Правильно, дурак Санька, — смеялись на грузовике. — Успокой сынка.

На грузовике были сверстники Саньки — они помнили его по приходской школе, по дракам. В войну Санька приезжал юнкером, гулял под руку с девицами и на улице отворачивался от сверстников. Это было обидно, и они ему кричали: «Юнкер! Селедочник!»

— Слушай батьку, Санька! Он хоть и жулик, а понимает. А ты баран без погонов.

Лавочники побросали винтовки, словно держали раскаленное железо.

— Дачная гвардия демобилизована, — объявил Чернецов, сосчитав винтовки.

— Отец и сын Протасовы, ко мне! — позвал Буров. — За все, что тут будет, вы в ответе.

— Это почему? — испугался Протасов. — Если им что взбредет, я в ответе? Я сам не хотел брать винтовку. Я тихий. По какому праву? Товарищи…

— Да ты у них самый влиятельный. Тебя слушают.

— Ставим тебя тут комиссаром! — смеялись с грузовика.

Сейчас это были оробевшие люди в зимних пиджаках, пальто, в теплых сапогах. Но если бы их вооружили у июле, если бы удалось им тогда ворваться в рабочие кварталы, сколько крови пролили бы эти самые лавочники! Они, имевшие накануне дело только с прилавком, с весами, убивали бы без разбора.

«Поздно взялись вы за оружие», — подумал Буров.

Оставив в Груздевке пост, устьевцы вернулись к себе. Возвращались они в веселом настроении.

5. Секунда, остановившая карьер

На заводе их ждал приказ из столицы. Надо было сразу выступить в Пулково. Керенский уже успел занять Царское Село. Поехали на том же грузовике, спереди шли два броневика. С легковым автомобилем отправилась Анисимовна. С нею были сестры милосердия. Доктор Сухин дал им с собой аптечку, сам он готовил больницу к приему раненых. Когда машина выбралась из поселка, со стороны Царского Села доносились раскаты пушек. Анисимовна велела завернуть к аптеке.

— Давай бинты, — сказала она аптекарю.

Провизор выложил на стекло с полдюжины бинтов и вопросительно поглядел на сторожиху.

— Все давай, какие есть, — приказала Анисимовна. — Покупателям говори, что на Красную гвардию ушло. Богатый простынку порвет, если надо. А бедный не обидится.

На шоссе недалеко от Груздевки наткнулись на казачий разъезд. Впервые стреляли со своих броневиков. Разъезд взял коней в плеть и свернул в поле. Санитарный автомобиль ушел под Верхние Сузи. Броневики пошли в полевой штаб. Там Воробьев сдал их под расписку. Отряд с Чернецовым остановился у Верхнего Кузьмина. Все это были пригородные деревушки, разбросанные вокруг Пулковских высот.

С Пулковской горы были видны переплетающиеся и расходящиеся дороги, рельсы. По дорогам, как и всегда, тянулись из города подводы. Медленно катилась паровая трамбовка. Скот ходил по озими. Поля серебрились первыми заморозками.

На Царскосельской, на Балтийской, на Варшавской дорогах поездов не было. Эти дороги закупорил Керенский. С высот было видно, как к деревушкам и дорогам стягиваются из столицы солдатские, матросские, красногвардейские отряды. Если из этих потоков вырывался вперед черный или серый комок, то можно было понять, что из Смольного спешит штабной автомобиль.

Унтер-офицер Чернецов, который в первые дни после Февраля обучал устьевских красногвардейцев, теперь командовал отрядом. Отряд остановился у Верхнего Кузьмина. С правого фланга с минуты на минуту на поле должны были показаться красновские казаки.

Чернецов смотрел в бинокль в сторону Царского Села. Он долго, проверяя себя, рассматривал деревья — не спрятана ли в них артиллерия? Никто еще не двигался. День начинался спокойно. Казалось, что он так и окончится в этой неподвижности. Но бывает на войне такая тишина, которая тревожит фронтовика острее, чем выстрелы. Это тишина ожидания, неразгаданности того, что собирается предпринять враг.

По цепи передавали приказ полевого штаба: «…не отступают и не сдаются войска свободного народа…»

В комнате полевого штаба солдат, пробравшийся спокойными пока полями из Царского Села, рассказывал под хохот матросов о Керенском:

— Приехал он грозный. И руку за спиной держит. И глядит орлом. Приказал построить пехоту — и нет у него пехоты. Генералы стоят злые. И когда он узнал, что пехоты у него нет, он к генералам с улыбкой, будто на хлеб просит. Ему даже и не отвечают. Все вертится возле генералов. Хотел говорить речь казакам. Тут генерал на него даже крикнул: «Вы нам не речь, вы пехоту давайте». Тут он обратно сел в машину.

Чернецов еще раз проверил оружие и молча оглядел своих. Первый раз ребята вступали в дело — и в какое дело! В бой с кавалерией. Ему военная выдержка далась двумя годами фронта, двумя ранами, газами. Он и сегодня был в шинели с георгиевским крестом. Если не глядеть на цепь, на бойцов в разной одежде, то можно на минуту представить, что ты в Польше, за Варшавой, два года назад, когда начинали зарываться в тысячеверстные окопы от моря до моря.

Да… Так, если забыть, что в цепи лежат устьевские ребята, то вот-вот… он увидит на горизонте флаги немцев, выдвинутых далеко вперед, чтобы замкнуть русских в кольцо. Мало, мало военной выучки у устьевских ребят. Что же произойдет через час? Погибнуть? Не раз это висело над ним на фронте. И не страх держал его в напряженности. Неужели красновцы прорвутся к столице? Он лучше, чем молодые парни, которых ему поручили, знал, на что способны красновцы. Они станут не победителями, а карателями. И от этой мысли Чернецову было трудно сохранять хладнокровие, которое обязательно для командира. Но он пересилил себя и казался спокойным.

Сейчас на горизонте золотятся купола Царскосельского собора. И гораздо выше куполов врезается в небо тонкая мачта радиотелеграфа: от нее дорога во все концы мира. Два дня тому назад отсюда во все страны уходили слова Ленина.

— Обедай с нами! — закричали Чернецову балтийцы.

У них дымилась походная кухня. Отряд Чернецова ничего не взял с собой.

— Пришли с запасом, а ушли из города совсем без запаса. Взяли в Финляндском полку пустую кухню. Так и повезли пустой. Заехал я на кожевенный завод. Там обед варится, хороший обед, с мясом. К повару: «Одолжи новой власти обед». Он испугался и говорит: «Мездрильщики в ножи возьмут. Отпетая, говорит, публика». Я говорю: «Ничего, скажи, что для Красной гвардии, которая в бой идет». Однако вызвал он мездрильщиков. Я им: «Не будете ругаться, если обед возьмем?» — «Ничего». И даже говорят: «Бери без отдачи». Правда, я им тоже пуд гречихи оставил, — рассказывал рабочий с Балтийского завода. — А мездрильщики так со мной попрощались: «Но если вы отступите, сукины дети…»

Пообедали на краю канавы. Разведка донесла, что неприятель начал передвижение. Чернецов еще и еще раз оглядел товарищей. При атаке кавалерии главное — глаз и нервы. У него это было. А у них? Он один опытный солдат в этом отряде. Буров и Дунин — его учителя в политике — сейчас лежали в цепи рядовыми.

Но раньше чем показалась кавалерия, за цепью разорвались снаряды.

— Ложись! — яростно закричал Чернецов, глядя на молодого парня из своего отряда. — Да что ты… торчишь… как дубина?.. Ложись!

Парень широка улыбался, беспечно и вместе с тем испуганно. На шее у него висело две связки бубликов. Он не хотел лечь с ними в грязь и беспомощно стоял во весь рост под снарядами. Чернецов схватил парня в охапку и с силой пригнул к земле. Парень лег и стал раздавать бублики товарищам, чтобы не пропали. А снаряды перелетали через цепь и разрывались в огородах.

Чернецов решил держать этого парня рядом с собой. Он совсем еще зелен, — видно, из любопытства пристал к отряду. Таких на фронте звали «попить, что ли». Бывало, молодой необстрелянный солдат поднимался в неглубоком окопе во весь рост: «Пойти попить, что ли?» — и падал с простреленной головой.

Артиллерийская стрельба смолкла. Наступила короткая пауза, вслед за которой начинается атака.

— Лежи, лежи, — говорил Чернецов товарищам. — Сейчас он пойдет…

Казаков различили за версту. Они шли обыкновенной рысью, будто и не в бой. Погодя казаки вынули шашки и стали помахивать, легко и спокойно, словно для того только, чтобы размять плечо.

— Без команды не стрелять! — крикнул Чернецов своим. — Буров! Савельев! Все!

Это звучало: «Смотрите и за другими!» А про себя Чернецов проворчал:

— Знаем мы эти штучки.

Эти «штучки» он видел еще три года тому назад в Восточной Пруссии. Нервы отборной, хорошо выученной прусской гвардии сдавали тотчас. Это было для нее нестерпимо. Казаки молча и медленно рысили версту, половину второй версты помахивали саблями над головой, и на клинках играло солнце.

И вот наступала страшная минута. На половине второй версты казаки вдруг начинали дико завывать, и кони переходили в бешеный карьер. Вой катился по полю впереди безудержных коней. Гвардейская цепь тотчас распадалась. Прусская пехота бросала винтовки. Люди, обезумев от ужаса, бежали назад или оставались на месте и, уронив винтовку, закрывали лицо руками. От пехоты на поле оставалось крошево.

Чернецов это видел не раз и тогда же понял, в чем спасенье пехоты. Надо сбить карьер перед самым его началом, надо спокойно установить эту секунду. Каждый должен выбрать одну живую мишень. И если на полуверсте стрельба будет меткой, карьер оборвется, не начавшись: в это мгновение пехота становится сильнее кавалерии. И может не понадобится команда: «От кавалерии закройсь!», когда солдат поднимал винтовку над головой, держа ее двумя руками параллельно плечам.

Чернецов велел поставить рамку на четыреста. Красновцы продолжали рысить. Еще саженей двести — и кони ринутся карьером. Отряд в цепи лежал спокойно. Цепь могла выдержать. Но парня «попить, что ли» била лихорадка. Он вдруг стал отползать на локтях. Чернецов встряхнул его.

— Дурак, на локтях от коня не уйдешь!.. Выбери одного на мушку и смотри за ним… только за одним.

И тут же бешено закричал:

— Огонь!

Он чувствовал, что это та самая секунда.

Залп, второй, третий. Заработал пулемет, скрытый за кустом. Рассеялся дым, и уже стало видно, что линия конницы расстроена и кони без седоков испуганно кружат по полю. В карьер не удалось перейти. Казаки не хотели больше рисковать — они повернули назад. Теперь они без пехоты в атаку не пойдут, а пехоту взять неоткуда.

Боевой день кончался. Керенский прятался и от матросов, проникших в Гатчину, и от своих же казаков. Анисимовна везла раненых из Новых Сузей. Часом раньше из Новых Сузей в столицу ушел траурный автомобиль. В нем везли товарища, который три месяца назад просил Бурова в Смольном собрать на заводе деньги для выкупа арестованного большевика, — девушку, убитую на глазах у сторожихи из комитета.

Под вечер заняли Царское Село. Отряд Чернецова вернулся домой. Привели с собой гнедую лошадь с белой мордой, пойманную на поле, когда стрельба остановила казачий карьер. Лошадь тут же прозвали Белоголовкой.

На другой день коляску, запряженную Белоголовкой, подали к крыльцу доктора Сухина.

Он впервые в жизни ехал к больному в экипаже.

6. «А ну, разберись, комиссар!»

Через два дня Дунину сказали в партийном комитете:

— Иди принимай посад! Людей у нас покуда мало. Ты у нас будешь и милиция, и суд, и городская управа, и продовольствие. А там… подошлем помощников.

Дунин пошел было, Родион вернул его от дверей.

— Вот что… Ты старика Берга сменять будешь. Так с ним поделикатнее.

— Понимаю, — улыбнулся Дунин. — Деликатно проводить в славное прошлое.

— У тебя, Филипп, смешных слов много, но тут ни-ни. Будет ругаться — ты молчи. Предложи ему работу по культуре. Нет, постой, Филипп. Позволь-ка я сам это проведу, хотя я здесь партия, а не власть.

И Родион отправился к Бергу.

Берг поднял на него побледневшее от злобы лицо. От красивой старости в эту минуту ничего не оставалось. Он сутки готовился к встрече, хотел быть холодным, величественным, придумывал внушительные слова, полные строгого достоинства.

Но Буров вошел просто и уверенно, и старик тотчас почувствовал свое бессилие.

— Отлично, оч-чень хорошо! — говорил Берг.

Затряслись тяжелые мешки под глазами.

— Хорошо-с! — пронзительно выкрикнул старик.

Он с треском выдвинул ящик, другой.

— Дел никаких. Пусто-с! Объяснения давать вам не намерен.

Берг схватил со стола последний карандаш, сломал его о колено, бросил в горящую печку.

— Заводите новые дела! Вы нам не наследники.

— Эх, Алексей Семеныч, не дело все это.

Буров посмотрел на него с грустью. Берг театрально поклонился ему в пояс.

— Спасибо! Я отцам вашим «Хитрую механику» читал. На чухонском берегу. Спросите здешних стариков — они еще помнят.

— За это всегда спасибо!

— Заводите новые дела! — Берг скомкал и бросил в огонь какую-то бумагу. — Заводите! Только надолго ли?

— А вот за эту хитрую механику спасибо никто не скажет.

— Да?

— Да! Ну, Алексей Семеныч, зачем вы в саботаж ввязались? Почему бумаги сожгли? Нас не удастся с толку сбить.

— А вы чего, собственно, ожидали от нас?

Буров был правдивый человек.

— Я лично ждал, что не с ними будете вы.

— С кем же?

— Знаете.

Берг схватил фуражку, быстро вышел, вернулся, хотел было еще что-то сказать, круто повернулся и захлопнул за собой дверь, но перед этим обернулся, посмотрел. В его глазах была старческая жалость к себе и ненависть к Бурову.

— Вот была «Народная воля», — неизвестно к кому обратился Буров, стоя посреди комнаты. — Об Олекме рассказывал. А на поверку… Последний карандаш в печку бросил, чтоб нашей власти не достался.

— Да уж, разошелся старичок, — отозвался молодой милиционер.

На пороге показался Дунин.

— Ну, Филипп, ничего у меня не вышло. Продолжай ты, власть.

— Пойдем в городскую управу, — приказал Дунин милиционеру.

Там они нашли совершенный хаос. Отчеты исчезли, нельзя было понять, сколько осталось муки на складе. Бумаги в папках оказались перепутанными. Дунин стал перелистывать их и сразу же почувствовал себя беспомощным. Он открыл шкаф и наткнулся на лист бумаги, на котором крупными буквами было написано: «А ну, разберись, комиссар!» В эту минуту его охватила неудержимая ярость.

— Ну если на такое вы пошли, то погодите, — проговорил он сквозь зубы и приказал милиционеру: — Собери-ка наряд.

Через час в милицию были приведены арестованные служащие управы.

Два дня Прутковская — женщина с испанским гребнем в волосах, та самая, которую посадили рядом с Бергом, когда Козловский устроил в его честь «чашку чая», — водила с собой в милицию устьевских дам. Дамы носили арестованным цветы, еду, конфеты. Еду Дунин передавал, а цветы предлагал унести.

— Чем виноваты астры? — высокомерно спрашивала Прутковская.

— У нас тут не красота, а политика. Не артисты, а саботажники под замком сидят.

Утром Дунин подходил к камерам, стучал в дверь, окликал арестованных:

— Дела согласны распутать?

В камерах молчали.

— Ну, посидите, наберитесь ума.

Явился Берг:

— Я к вам от имени демократической общественности… Эти аресты позорны. Вы что же, устрашать начали? Скоро однако же.

— Да, устрашаю! — Дунин вскипел и в сердцах хватил кулаком по столу. — Устрашаю… от имени общественности, которая голодает. Пусть распутают дела и идут ко всем чертям! Такие нам не нужны.

— Но в камерах грязно, темно, сыро.

— В этом вы с управой виноваты. Небось, когда наших при вас сажали, не болела у вас голова, что в камерах грязно. За восемь месяцев при Керенском не могли камеры почистить.

Берг как-то сник и стал беспорядочно теребить бороду.

— Вот сейчас позову их, вы с ними поговорите, — предложил Дунин.

— Нет, нет. — Берг поторопился уйти.

На четвертый день арестованные дали подписку распутать дела.

Много людей ходило в эти дни к Дунину. И дела встречались такие, что Дунин робел. Сколько неожиданных задач возложило на него время.

Немолодой солдат в замасленной папахе хмуро объявил:

— Товарищ новый комиссар, у меня, должно, дома убийство будет.

— Весело. Кто это кого убьет?

— Я жену.

— Ты что же, на фронте тронулся?

— Нет. Из-под Двинска я вернулся. А дома чужого дядю застал! Говорю жене, как дальше быть? Плачет она, винится и от дяди не отказывается. Мне мальчишка еще под Двинск писал.

Вынул измятую бумажку, сдунул с нее махорку.

«Батька, — читал Дунин, — вчерась Керенского скантовали. С немцами будет замирение. Все так говорят, не сумлевайся. Батька, ты приезжай, а то мамка за другого выходит. Он нам не по душе. Сердитый, Москву за уши показывал…»

— Тяжелое дело, — задумался Дунин. — Надо тебя развести.

— Разведите, а то дома убийство будет. Маш, — позвал солдат.

Из коридора вышла женщина, молча села в стороне.

— Как вы скажете, гражданка? Насчет нового? Это что же, прочно у вас?

Дунин с трудом подбирал слова.

— Привыкла к нему, — тихо ответила женщина.

Была она такая растерянная, такая виноватая, что Дунин не решился ее укорить.

— Придется вас развести.

Дунин писал справку о разводе и говорил:

— Все война наделала.

— Война, — вздохнула женщина.

— Иди в Совет, к товарищу Башкирцеву, он тебе печать поставит.

— Товарищ комиссар, а эта бумага верная?

— На советской земле верная, а если к Каледину попадешь — не показывай. Постой, как вы насчет детей решили?

— Старшенький к нему идет, — виновато улыбнулась женщина. — Меньшой при мне.

— Меньшому помогать будешь?

— Мне покуда самому помогать надо, — отвечал солдат. — Белья смены нет. На мне все казенное. Как поднимусь, ну тогда…

— Прокормлю, не надо, — говорила женщина.

Дунин пожал плечами — новых законов об этом еще не было.

Слух о его решении обежал поселок, и к Дунину заявлялись другие с тем же.

Инженер Нейман робко осмотрелся.

— Товарищ комиссар, действительно ли так просто теперь развод получить?

— А вам зачем? — Дунин старался не показать своего любопытства.

Как неприступен был прежде Нейман в цехах! А теперь он разразился почти со слезами:

— Жизнь мою испортила. Мещанка, сплетница, злючка!

— Что вы, что вы! — Дунину было неудобно и интересно.

— Не могу больше! — кричал Нейман. — Какой стыд был этот суд из-за прислуги! Помните? Товарищ Горшенин тогда прокурором был. Обморок закатила. Ведь все ложь это. Мне месяц жизни с ней за год считать надо. Хватит! Никто в меня камень не бросит.

— Да какой там камень! Вы проще.

Инженер помедлил, а потом спросил так, как спрашивают о главном:

— Товарищ Дунин, а если я эту бумагу получу, она юридическую силу имеет?

— На советской земле имеет силу, — убежденно повторил Дунин. — А если к Каледину попадете…

— Значит, не… повсеместно?

Нейман сказал, что еще подумает. За разводом он пришел через шесть лет.

Удавалось и мирить. Дунин стоял в большой комнате и горячо, находя удачные слова, убеждал, что жизнь ломать из-за пустяка не следует.

— Что вы можете, гражданка, ему предъявить? Накричала ты, будто Ванька Каин, а не муж. А в общем, он не хуже других. А ты, гражданин, в чем можешь обвинить? Тоже слова говорил, что и сорока и язва. Разобрались мы сообща — и ничего не остается. Развести-то можно. Только с божьим благословением что будете делать? — Показал на мальчишку. — Как растить? Тех, с Павловской улицы, я, верно, развел. Так там убийство назревало. Война подвела. А вам горшки да соседские сплетни закрыли жизнь.

Бывало, он убеждал. Женщина говорила мужу:

— Подержи Мишку, я самовар поставлю, товарищ комиссар с нами чаю попьет.

— Спасибо, некогда мне.

Решения надо было принимать моментально, на месте. Дунин чувствовал, что иначе он запутается.

Дома поздно вечером он делился сомнениями с женой:

— Законов еще нет, а решай.

— Решай по совести.

— Конечно, по совести. Да мне люди судьбу несут. Разбираться в ней надо. Ты и на то и на это ответ дай, А где было учиться всему этому?

Он озадаченно и смешливо крутил головой.

— И все время в деле. Даже испугаться некогда, Паша.

— Слыхала я, — говорила польщенная Прасковья Тимофеевна, — что разбираешь ты правильно.

И Дунин, на которого возложили и милицию, и суд, и управу, разводы, свадьбы, рождения, смерти, воду, свет, раздел наследства, беспокойно засыпал до утра. А утро приходило еще более хлопотливое. Порою Дунин видел, что ошибается. Утешал себя тем, что исправит, когда придут новые законы. Неожиданно пришлось вмешаться в церковные дела.

Вызванный повесткой, священник Пасхалов тотчас с полной готовностью явился к Дунину. Дунин теперь был для него не маленький рябой человек, которого так неудачно и во вред себе летом обозвал «еретиком», а новой властью, по всем признакам властью решительной.

Но власть сразу же огорошила Пасхалова вопросом:

— За теплоту, за светлоту сколько берете?

— То есть? Виноват?

— Свет для церкви кто вам дает?

— Завод, как известно.

— Да, покуда завод. И бесплатно. Оно бы не надо вовсе. Да есть еще верующие, обижать мы их не хотим. Вот вы зато их жмете.

— Чем же я их жму, помилуйте?

— Мы как хлеб распределяем? Кто богаче, тому меньше. А вы — кто богаче, тому больше света. Тоже классовое распределение, только наоборот. Когда за сотнягу венчаете — свет во всей церкви, за четвертной — алтарь освещен. А за десятку — так и венцов не видно. У меня две жалобы лежат.

— Поверьте, — оправдывался Пасхалов, — это, должно быть, дьякон с дьячком… Конечно, при теперешнем равенстве… Какие же принять меры?

— Твердые цены мне для вас ввести, что ли? Торговлю светом бросьте, вот что. Одинаково светите всем. Не то выключим свет.

И когда Пасхалов ушел, Дунин сказал сам себе:

— Втирается, подлец, на дьякона и дьячка валит.

Он был недоволен собой. Ему казалось, что он не додумал в этом деле. Но не мог же он допустить, чтобы в церкви торговали заводским светом!

Долго размышлять ему об этом не пришлось. За окном ребятишки загалдели:

— Монастырев топится!

Дунин побежал к реке. Сейчас он прекратит раз и навсегда скоморошьи сцены!

Монастырев, давно уже пропивший совесть, гнилой человек, штрейкбрехер, которого гнали от заводских ворот в февральскую забастовку, принялся за старое. Пьяный, он, бывало, бросался с Горбатого моста. Городовой, надуваясь, кричал вниз:

— Вылезай, сукин сын! Не безобразь! Я тебя!

Монастырев хрипло отвечал:

— Не выйду, пока не пожалует их превосходительство.

Являлся генерал Реполов. Он, хихикая, спрашивал с моста:

— На что жалуешься, земноводное?

— Имею претензию на судьбу, ваше превосходительство. Пожалуйте на полбутылки.

Реполов приседал от хохота.

— Ну, лезь, земноводное! На!

И клал двугривенный на перила.

Так продолжалось лет двадцать. В этих сценах было что-то унижавшее весь поселок.

А теперь Дунин, принявший власть, наклонившись над перилами, сказал с невыразимым презрением:

— Слушай, холуй! Потонешь или нет — никому дела нет. На работу мы тебя пустим, но ни один прогул тебе не простится. Судить будем при всем народе, подлую душу твою вывернем.

Монастырев тотчас вылез и побрел по берегу. Больше он не бросался с Горбатого моста.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1. «Вы не участвуете в текущем моменте»

Здание офицерского собрания уже давно было занято большевиками. Офицеры временно устроились в другом доме. Пасхалов здесь дважды служил молебен Учредительному собранию. В этом доме предсказывали, что в день, когда откроется Учредительное, в столице что-то произойдет. Об этом толковали неясно, осторожными намеками, но все сходились в одном: произойдет то, что сделает новую власть недолгой.

К этому дню готовились бойко. Ходили по домам лавочников, по домам большой огородной. Пасхалов, ручался за свой приход, особенно за женщин. И все-таки в эти дни Пасхалов нарушил приказ своего высокого начальства. Он был так озадачен посланием патриарха, что посовещался с дьяконом Поленовым. Совещание происходило в алтаре после того, как окончилась служба и они разоблачились.

— Вот ты слесарил тут, — говорил Пасхалов, — и должен разбираться в настроениях. Прочти то, что велено огласить в церкви.

Он протянул Поленову послание патриарха Тихона. Патриарх грозил отлучением от церкви тем, кто посягнет на монастырские земли.

— Возможно ли исполнить патриаршее веление? — спросил Пасхалов.

Поленов тяжело молчал. Сколько на заводе людей, связанных с деревней. Ведь там задыхаются от безземелья, и разве теперь отучишь их, даже верующих, от мысли, что можно взять и помещичью землю, и царскую, и монастырскую?

— Что же не отвечаешь?

— Этакое если оглашать, то разве в столице, у Исакия, а здесь… — Поленов несмело поднял глаза на настоятеля.

— Голова у тебя работает, — похвалил его Пасхалов.

Он не огласил послания патриарха в Устьевском соборе. С этого и начались несогласия Пасхалова с патриархией, и на время они увели его в ту церковь, которая называлась живой. Но в конце концов он спустя годы, вымолив прощение, вернулся в лоно прежней своей церкви.

В день выборов в Учредительное Буров и Анисимовна не раз сталкивались на улицах с богомольными женщинами, которых отрядил Пасхалов агитировать за эсеров. Убедить в чем-либо этих женщин оказалось невозможным. Они отвечали одно и то же: «Отец Александр знает, как и что…» Встречалась Прутковская, жена смотрителя складов. Анисимовна заметила, что Прутковская голосовала три раза, и накинулась на нее:

— Такие-то вы честные! Босяки в орлянку и то честней играют.

Прутковская бросилась вон. Ей заулюлюкали вслед. Кто-то побежал за ней отдать испанский гребень, который выпал в схватке.

В эти дни Козловский попытался еще раз укрепить свои силы. Он выбрал для этого вторую механическую — там у него еще имелись сторонники. В конце цеха было земляное возвышение, которое в шутку звали Голгофой. Там в дни собраний ставили трибуну. Это было опасное для оборонцев место. Начиная с дней провалившегося июньского наступления их не раз оттуда прогоняли. Потому-то и прозвали это место так невесело. В тот день на завод приехал Володарский. Козловский задумал сорвать его выступление. Лишь только он начал говорить, раздался лязг и грохот. Козловский и его сторонники сидели возле Голгофы и неистово били в железные листы. Володарский, совершенно спокойный, сел на скамью, чтобы переждать, а Козловский вскочил на Голгофу и завопил:

— Долой узурпаторов!

И тогда Анисимовна заплатила ему сразу за все насмешки. Она тянула его за ноги вниз и приговаривала:

— Вот тебе за Луизу, белесый черт! Вот тебе за газету!

Козловский покатился с Голгофы. И неистовый хохот собрания добил его. Володарский потом говорил Анисимовне:

— Вы сделали больше, чем моя речь, но, надо сказать, мы вам подготовили почву. Если бы вы его потянули за ноги в мае, политический эффект был бы другой.

— Да в мае я бы его не потянула, — ответила Анисимовна. — Тоже не дура я.

Она взглянула на Володарского и заботливо сказала:

— Ох, вам бы поспать, товарищ Володарский.

Он устало махнул рукой:

— Не знаю, когда представится такая возможность.

— А то идите к нам в комитет. Я устрою вас. Часика на три, а?

— Никак нельзя, спасибо.

Но выступил он горячо, без всякого признака усталости.

В Учредительное собрание был выбран Буров. Пятого января рано утром он выехал в столицу. Вблизи станции он заметил группу людей. Козловский еще накануне собирал устьевцев на демонстрацию в честь Учредительного собрания. Поехали пятнадцать человек. Эти пятнадцать шли молча. Козловский держал свернутое знамя, оставшееся с лета.

Собрание еще не было открыто. В Екатерининском зале шептались старики. Один из них пришел в сюртуке и держался отчужденно. Потом появилось еще несколько в сюртуках, строгих и недоступных. Еще не открылось первое заседание, а они своим видом представляли вчерашний день Таврического дворца, они как бы молча говорили о том, что уже миновала пора Учредительного собрания, начавшего свою деятельность слишком поздно, — слишком поздно потому, что не собиралось ни в чем уступать новому времени, которое так быстро переросло все то, с чем явились сюда недоступные старики в черных сюртуках.

С весны Родион не был в Таврическом дворце. Дворец ему показался скучным и неуверенным. На колоннах не было ни плакатов, ни полотнищ, как в первые дни после Февраля.

В Смольном, где два народных комиссариата делили между собой одну комнату, один диван и один чайник, била жизнь, там чувствовался нерв всей страны. Здесь же оставалась торжественная пустота, холодный свет огромных люстр. И даже служители, которые хлопотливо прибивали к спинкам кресел именные карточки, как будто не верили, что делают это всерьез.

— Покойником пахнет во дворце, — сказал Родион знакомому, — как ни стоят за себя старички… эти Берги.

Старики в сюртуках и не в сюртуках, ровесники Берга, их ученики — все те, кого навсегда проводили свистом с заводской, с фронтовых трибун, отказали восставшему народу в своей подписи под его декларацией прав, завоеванных в боях, в штурме Зимнего дворца.

Объявили перерыв. Иностранные журналисты побежали к Чернову. Они его закидали торопливыми вопросами — ждал телеграф. У всех у них был один вопрос к председателю: подчинятся ли отказу эти люди из Смольного, которые только что поднялись с места и покинули зал? Чернов приготовился ответить, но ему отдали стенограмму его вступительной речи, и он с жадностью накинулся на листки, словно в них было главное событие дня.

В комнате, куда большевики ушли на совещание, царило веселое настроение. Развеселила торжественная неприступность, с которой старики и полустарики отвергли декларацию прав, добытых восставшим народом.

В большом зале Ленин сначала внимательно слушал речи людей другой стороны, привычным жестом приложил руку к левому уху, а потом отнял руку, поняв, что слушать больше нечего.

Люди, ушедшие из зала, разом облегченно вздохнули, словно хотели сказать: «Фу, что за нелепый день», — и шумно заговорили. В углу за столом Ленин, прищурившись, писал резолюцию.

Вот и дописана резолюция, и Ленин, потянувшись, говорит:

— От этой скуки можно устать. Они конченые люди. Ведь многому учились, других учили и когда-то смело шли и на каторгу и на виселицу. А теперь встали на дороге истории и думают, что удержатся на ногах. Впрочем, они уже очень мало думают. Они обещали землю народу и не решились ее дать. А если большевики дают землю, то земле анафема. Мы вводим новый календарь вместо устаревшего — так анафема и календарю. Если бы завтра большевики сумели открыть детские дома для всех военных сирот, то и детским домам — анафема. Пойдемте, товарищи. Здесь больше нечего делать.

И он вспомнил слова Маркса:

— Крот истории хорошо поработал. — И, чуть помедлив, добавил: — И в какое короткое время! Вот это особенно замечательно.

В этот час по Шпалерной улице, которую спустя несколько лет назвали именем рабочего Воинова, убитого здесь в июле, шли в демонстрации защитники опоздавших законодателей. Для того чтобы их казалось больше, они построились узкими рядами. Козловский — с ним уже было только десять заводских, пятеро отстали в городе — развернул знамя, расписанное славянской вязью.

Вожаки колонны подошли к красногвардейской цепи. Они потребовали пропустить колонну на Шпалерную и получили отказ. Пожилой красногвардеец пояснил:

— Вы не участвуете в текущем моменте.

Козловский обернулся к колонне и запел: «Вихри враждебные веют над нами!» Никто бы на заводе не поверил, что у Козловского бывает такой пронзительный голос. Пел он злобно и торжественно.

Начальник отряда выстрелил из нагана в воздух и спросил:

— Граждане хористы, может, на этом кончим?

Не допев, жидкая колонна разбежалась по пустому Литейному проспекту.

После того как большевики покинули зал, Родион поднялся на хоры. Именные места — места Ленина, соратников Ленина, место его, Бурова, — оставались пустыми. Зал был наполовину пуст. Еще произносили речи, и запоздавшие законодатели правили листки стенограммы. Но они, как сказал пожилой красногвардеец, уже «не участвовали в текущем моменте».

Буров был на хорах однажды шесть лет тому назад, когда рабочий депутат устроил ему пропуск на одно заседание Государственной думы. Он заглянул тогда вниз и встретился взглядом с депутатом, сидевшим на крайней левой скамье. И тот сделал незаметное движение, которое о многом говорило, — вот, мол, с какими зубрами приходится заседать. Да, внизу на депутатских местах были родовитые помещики, державшиеся небрежно, как хозяева этого зала, откровенные погромщики с тупыми квадратными лицами, немало попов, кулаки, называвшие себя крестьянами. Это было большинство, наглое, упивавшееся своей ролью. И все же и тогда сюда залетали отзвуки настоящей жизни. Здесь шла тяжелая для рабочих депутатов борьба.

Здесь в те годы порою в речи рабочего депутата звучало и ленинское слово. Но кто бы сказал, что оно тайными путями пришло из-за рубежа? В том  д а л е к е, которое Ленин называл не прекрасным, а проклятым, он видел родину так, словно и не покидал ее. Потому-то и звучало ленинское слово так, как будто родилось оно здесь, убеждающе, по-деловому, полное жизненной силы.

А сейчас Родиону не с кем было встретиться взглядом. Не осталось жизни в пышном зале.

Неужели только час тому назад Ленин сидел вот там? Родион поглядел вниз, на безжизненный зал, и подумал: «Да, конец, и какой жалкий конец». Мимо по хорам шел Берг, гость собрания. Он недобро поглядел на Бурова, хотел сказать что-то колкое. Родион спустился, взял пальто и ушел из Таврического дворца.

2. Речь в манеже

Отряды Красной гвардии бивуаком стояли вокруг Смольного. Тысяч двадцать вооруженных рабочих собрались на площади. На берегу позади Смольного обнажилась земля. На Неве показались полыньи, и черная вода, выступившая на поверхность, сердито поглощала редкий, лениво падавший снег.

Это были дни оттепели. Тонкий снег, покрывший на ночь площадь, прорвался во многих местах. Видны были следы подбитых гвоздями тяжелых сапог, калош, автомобилей, пушек и санитарных двуколок.

Стояли с ночи. У костров грелись пестро одетые красногвардейцы — кто в зимнем пиджаке, кто в ватнике, выданном из интендантства, в кожаной тужурке, кто подпоясал осеннее пальто шарфом. Подрагивали застывшие от неподвижности лошади. Везли походные кухни, цинковые ящики с патронами, муку.

У костров знакомились красногвардейцы разных заводов. И у костров они прощались с женами.

Все эти двадцать тысяч питерцев должны были сегодня отправиться на запад, в те места, где оголился фронт и, где уже собирались генеральские отряды, устремлявшиеся на Дон к Каледину.

С Невы было видно окно Ленина. Всю ночь в дверь к Ленину входили народные комиссары, делегаты от заводов, военные работники. В кабинете Ленина сидели фронтовые солдаты, только что приехавшие в столицу. Ленин показывал им на карте самые слабые участки фронта, стрелки, которыми были отмечены ближайшие удары неприятеля, жирную изогнутую стрелку от Балтики на Петроград. Фронтовые делегаты, не отдохнув ни минуты, пошли к поездам, увозя с собой в окопы слова Ленина.

С каким трудом доставался мир, мир, который был провозглашен сразу же после победы народа! Осенний заговор капиталистов и генералов облегчил врагу поход на столицу. И он собирался диктовать свою волю во всем.

Генерал Гофман, по должности начальник штаба германской армии, а по существу командующий, держался загадочно. Он принимал мир, но собирался занять столицу России. Он готовил себя к этому много лет. Его считали самым подходящим генералом для движения на восток. Он знал русские крепости, русские дороги, он знал даже о ссорах между русскими генералами. Он предвидел, что из-за раздоров, которые начались в русско-японскую войну, — Гофман был ее свидетелем, — Ренненкампф в Восточной Пруссии не придет на помощь Самсонову и можно было решиться осенью четырнадцатого года на дерзкий маневр. Это поможет создать легенду о победе при Танненберге. От людей будет скрыто, что не доблесть германских солдат, а прямое преступление генерала русской службы принесет русским войскам горькое поражение.

Говоря о мире, Гофман готовился занять северную столицу. И никогда он, Гофман, автор книги о походе на восток, не поймет, почему оказалась невыполнимой эта задача. Те заводы, которые послали вооруженных людей на площадь перед Смольным, жаждали мира, как и вся страна, но никакая сила не заставила бы их отдать свой Петроград. И двадцать тысяч человек пришли с заводов для того, чтобы помочь стране в грозный час. Двадцать тысяч человек направились на рубежи развалившегося фронта. Это были те люди, о которых Ленин говорил, что они умрут, но не дрогнут.

У костров слышались голоса. Женщины долго оставались и после прощания с мужьями.

— …а написать-то оттуда можно? Ты пиши.

— …с вами тогда встречались у Царского, как Керенского отбили. И теперь вместе идем.

Это говорит путиловец обуховцу, которого сейчас узнал на площади.

— Тогда музыкой встретили. Комиссар наперед послал в город, чтобы музыка на вокзал пришла.

— И сейчас музыка.

Небольшая воинская часть привела свой оркестр. Оркестр не переставая играет на площади, но к нему почти и не прислушиваются.

Путиловец оглядывается вокруг.

— Сегодня мы Красная гвардия разных возрастов, но одной закалки. Хватит ли ее?

— Закалки хватит, а вот выучки…

— Это да, брат. Старой армии почти что нет. От нее только оружие осталось.

— Зато флот на месте, — горячо подхватывает моряк. — Флот не кончился.

— Флот — особое дело.

— И корабли в готовности, и людей он на сушу дает.

— А что же на месте старой-то армии? Одними нами не обойтись.

— Новая будет. Без нее нельзя.

— Но какая она будет? Одни добровольцы, что ли?

— Пока что не скажешь.

— А тяжелое у нас дело, ребята. Даже не представляю себе, какой он сейчас, фронт.

Это мысли и слова рабочего Петрограда, первых революционных оборонцев, собравшихся февральским утром возле костров у Смольного.

Женщина, тяжело дыша, подбегает к костру.

— Вот… достала у спекулянта за углом.

И сует мужу в карман кусок запылившегося кирпичного чая, пачку папирос.

— …береги себя.

— Ну-ну, ничего! Скоро назад будем.

— …написать оттуда можно. Ежели дойдет не сразу, ты… ничего такого не подумай.

— Ежели что, то сразу сообщат тебе, — о том же говорят рядом.

Короткое молчание.

— Взял бы одеяло! Говорила тебе.

Вспомнив, что начинается день, что скоро проснутся дети, женщины медленно отходят от костров. Они идут на Охту, на Петроградскую, за Нарвскую.

Устьевский отряд снова пришел под командой Чернецова. Ему помогал Любиков. Возможно, Любиков и больше подходил быть командиром — он почти офицер. Чернецов сам говорил об этом Бурову. Но командовать Любиков наотрез отказался.

— Отвечать за них не могу.

— Так это ты про массу?

— Еще сто лет дозревать надо твоей массе!

— А до того, чтобы Керенского прогнать, она дозрела все-таки?

— Дотянули к этому. Тут все нам на руку играло. Война, генеральская глупость.

— Барские у тебя слова, красный вольнопёр.

Рядом вполголоса происходил разговор, не похожий на все, что говорили на Лафонской площади в ранний тревожный час. Средних лет человек, одетый в пиджак шинельного сукна, в старом картузе, тихо унимал высокую пожилую женщину. Это были муж и жена Корзуновы, тесть и теща Димы Волчка.

Случилось то, чего никак не могла предвидеть властная Федора Кондратьевна, неограниченно правившая домом.

В ноябре Дунин зарегистрировал брак Димы с дочкой Корзуновых. Федора Кондратьевна была при этом и даже осмотрела печати, чтобы не было обмана. Она стала мягче, заботилась о дочери и о зяте. Но и для нее было непостижимой новостью то, что муж, всегда покорный Корзунов, вдруг подался в заводский отряд и теперь уходит на фронт. Она проплакала всю ночь, бегала к соседям. И все поражались — Корзунов был тихий, недалекий человек, такой решительности никто от него не ждал. А он повторял одно:

— Пришел Буров ко мне домой, посидел, поговорил, и дом мой другой стал. Нам попы в жизни начадили, вот и дышали мы этим. А он, Буров, одним словом чад поповский вон, ну, не весь без остатка, а все-таки много. Легче дышать стало. Значит, какая сила у них в слове. Ты, брат, это пойми. Такую силу потерять жалко. Что, ежели потеряют? Тогда опять Федора Кондратьевна пять лампадок запалит и внук мне вроде не внук, а на дочке позор.

Он ждал, что у дочки родится сын.

— Зять идет по своей партийности, это уж положено ему, ну, и я иду. Я в военном деле опытней его. Я строевой солдат. В японской был. Могу пользу принести. Я за стрельбу серебряные часы и знак имел.

Напрасно наругавшись и проплакав всю ночь, Федора Кондратьевна поехала в город. Она и тут бранчливо убеждала мужа:

— Семейство не жалеешь, старый черт. Ну, зачем сорвался! Убьют тебя — пропаду я с ребятами.

— Теперь не пропадешь. В японскую обязательно пропала бы. Свои люди помогут. У них теперь все в руках. Люди нас слушают, не позорь ты меня. Одна ты такая на всей площади.

— Пускай одна, — визгливо заплакала Федора Кондратьевна.

Чернецов мигнул ребятам, те окружили ее так, что со стороны не видно.

— Зачем Козорезов не идет?

— Ну что ты? С кем сравняла. Этому все одно кто, только бы молодую бабу при себе удержать. А мне не все одно.

— Разговорился, старый дурак. То всю жизнь молчал, то слова разные… Жили мы спокойно…

— Для кого был покой, Федора…

— Я, что ли, тебе жизнь заедала? Если и была какая дурость, так ведь баба, простить можно.

— У меня зла к тебе нет. Жизнь прожили. Давай-ка попрощаемся, мать.

— Ну, прощай. Береги себя. — Высокая женщина прижала к себе мужа. — Ну уж, а с этим хочешь не хочешь, а я…

И незаметно для всех перекрестила его. Корзунов был очень смущен.

— Да не видели, отец… Сахар-то, сахар возьми, для тебя собрала. И табак.

И как много лет тому назад, перед японской войной, она запихнула ему в мешок махорку и потемневший сахар. Федора Кондратьевна, такая строгая прежде, пошла, обернулась, посмотрела на мужа, пошла дальше, еще раз прослезившись на ходу.

Среди двадцати тысяч людей на площади Дунин отыскал товарищей со своего завода. Дунин сдал дела в поселке и теперь часто дежурил в Смольном. Окруженный телефонами, он сидел в комнате недалеко от кабинета Ленина.

— Ну как Ленин? — спрашивали наперебой товарищи.

— Нас трое сменяются, а у него все свет в кабинете. И все время народ у него. Вчера тут фронтовые делегаты ушли, на приеме был… Ну, кто? Угадайте. Граф из французского посольства, военный, Люберсак, — Дунин старательно выговорил имя. — Вошел так это вежливо, ничего не показал, умеет себя держать. А потом мне Владимир Ильич говорит: «Видели, сколько у него злости в глазах? Он бы нас с вами, товарищ Дунин, с удовольствием повесил». А это было вечером. Владимир Ильич собирался на часок отдохнуть. И говорит мне дальше: «Да что графы, нам даже светлейшие князья пишут. Вы, товарищ Дунин, любите смешное, так вот вам на память. Когда мы жизнь по-нашенскому построим, посмотрите на это послание и посмеетесь».

— Что это? — Дунина тесно обступили.

Он вынул из кармана конверт. В нем лежал плотный лист бумаги с княжеским гербом.

— «…Милостивый государь, господин Ленин, — медленно читал Дунин, — прочитав в газетах декрет об уничтожении сословий, я открыл наудачу Гёте, и вот что я там прочел… Светлейший князь Волконский».

— Тут немецкое стихотворение.

— Любиков по-немецки знает. Читай, Любиков.

Но Любиков запнулся на втором слове.

— Плохо ты на наши деньги в гимназии учился.

— Мне в Наркоминделе перевели. Я записал.

Дунин вынул свой листок и медленно, с ударением на каждом слове прочел: «В туманной и снежной ночи я слышу, как воют голодные волки и как кричит сова… Увы, увы!»

Все были озадачены.

— При чем тут волки? Спятил этот князь напоследок.

— Владимир Ильич объяснил: «Светлейшие пророки появились. Без дворян, без купцов, мол, темно на земле будет, только волкам выть. Дальше своего титула ничего не видит, России не видит, А ведь учили человека, да что дураку богатство! Вот сохраните, товарищ Дунин. Когда-нибудь посмеетесь». И сам Владимир Ильич тут смеялся…

— Вот тебе и увы, увы, увы! А ну его к черту, князька. Наша Россия, а не его.

— Нет, это он не наудачу прочел, а выбрал, сукин сын.

— Стройся!

Командиры собирали свои отряды. Опять заиграл оркестр.

— Вечером, если буду свободен, приду проводить. Прощайте, ребята.

Дунин вернулся в Смольный.

Вечером был назначен митинг в Михайловском манеже, митинг уезжающих на фронт. Манеж был тускло освещен. В полутьме стояли в ряд броневики.

Чернецов узнал свои заводские машины, с которыми два месяца назад отряд пришел в столицу. Возле проводов и фонарей возились монтеры. Морозное дыхание поднималось к фонарям.

В этот вечер в манеже Ленин говорил уходящим на фронт рабочим о новом солдате, о новой на земле социалистической армии.

Ночью, когда вагоны шли мимо тех мест, откуда поздней осенью гнали Керенского, в отряде вспоминали о напутственных словах Ленина. И каждый дополнял другого:

— Постой, что он говорил про старуху?

— Встретил в лесу старуху с вязанкой дров. Она говорит, что теперь солдата не боится.

В тот вечер, когда вооруженные рабочие построились у манежа в ряды, чтобы идти к вокзалу, Ленин сел в машину. Машина пошла к Смольному. У Семеновского моста на Фонтанке шофер нажал вовсю акселератор, чтобы скорей проехать. В тумане машина врезалась в кучу снега, шофер в тревоге обернулся назад:

— Все… живы?

Раздался спокойный голос Ленина:

— Разве в самом деле стреляли?

Машина была пробита в пяти местах.

Вспоминали еще и за Оредежью. Кое-кто уже спал.

— Так говорил: в окопах поддерживайте слабых, которые устали, колеблются. Личным примером поддерживайте.

Поезд прибавлял ход, и подрагивал слабый огонек в фонаре, подвешенном к потолку.

Той же ночью из манежа звонили в Смольный дежурному Дунину:

— Уведены два броневика. Неизвестными.

— Прозевали?

Дунин побежал прямо к Ленину. Ленин не спал. Комната была ярко освещена.

Дунин невольно остановился на пороге, боясь нарушить тишину. В дни своего дежурства в Смольном он научился различать ту тишину ленинского кабинета, когда в нем принимались важные решения. Обычно такие минуты наступали поздно вечером, когда утихал шум в коридорах, когда приходили телеграммы из далеких городов и из-за границы, и по последним военным сводкам можно было увидеть, как прожил этот день тысячеверстный фронт.

Вот и сейчас пришла такая минута. Лампа с зеленым абажуром отбрасывает на пол густую тень. На столе Ленина — пачка телеграмм. Одну из них Ленин держит в руке. Он стоит у карты, опускающейся до пола. Карта изрезана новыми стре́лками. Это движение немцев за день, путь генерала Гофмана на восток.

Ленин заметил Дунина и подошел к нему.

— Что случилось, товарищ?.. Угнали? Разбудите Дзержинского… Да он только что ушел отдохнуть. Все-таки разбудите. Потом мне доложите.

— Слушаю, — почему-то шепотом сказал Дунин и закрыл за собой дверь комнаты, где рождалось решение, которое остановит наступающего врага.

Броневики, уведенные врагом, всю ночь носились по улицам. Выстрелы слышались и на Исаакиевской площади, и у Николаевского вокзала, и у Троицкого моста. Убили старуху и дворника, дежурившего у ворот, продырявили окна в аптеке. Это была сумасшедшая попытка совершить то, о чем намеками говорили в Устьеве офицеры, лишившиеся своего офицерского дома.

Броневики были брошены пустыми на окраине. В одном из них нашли похабную погромную записку. И никто не знал, что Березовский, начальник завода, сообщил белым офицерам, где находятся машины, выпущенные заводом, и что его человек помог им вывести броневики за ворота манежа.

3. Письма с Дона

Люди, изгнанные из помещения офицерского собрания, стали собираться в другом месте. Очень часто они теперь играли в карты и еще чаще ели именинные пироги. Именины объявлялись каждый день. Праздновали начальники цехов, старшие инженеры, недавние офицеры. Были ли они теперь начальниками? И да и нет. Должности за ними еще сохранялись. Жалованье они получали, но на завод почти не ходили.

Увлекались в ту пору американским аукционом. На таком аукционе можно было дорогую вещь купить за гривенник, если никто не набавлял, зато за каждую надбавку — покупал или нет — полагалось платить. Дамы приносили шелковые мешочки с крупчаткой. Мешочки были кокетливо оторочены кружевами. Аукционер кричал:

— Пять фунтов крупчатки в шелковой таре, возможно, последней крупчатки земли русской… Кто больше? Веер из моржовой кости, японской работы. Привезен из дальнего плавания еще в те времена, когда нижние чины не были товарищами… Кто больше? Флакон парижских духов под названием «Восемь и девять», — очевидно, для вечерних туалетов, возможно, что последний флакон на земле русской. Коробка конфет «Шары-Шуры».

Деньги, собранные на американском аукционе, отвозили в столицу для тех юношей, которые уезжали на Дон к Каледину. Однажды тут читали письмо молодого офицера, который добрался до Новочеркасска. Юноша писал:

«За сто верст от города уже можно было распороть подкладку и вынуть погоны. По письму ротмистра М. меня приняли прекрасно и сразу зачислили, чин пока прежний. Здесь солнечная погода, в церквах служат молебны о здравии императора и августейшей семьи. А небось завидно вам, трусишки? Божественная музыка — вчера слышал, именно слышал, как есаул Н. дал в ухо вестовому. А у вас и вестовых нет. Здесь говорят так: если уж драться, так за все старое, не за демократическую гнусную половинку, а за престол, за ордена. За Новую Деревню, за вечера с цыганами, которых я так мало видел из-за молодых моих лет и этой самой революции…»

Все старое — раньше это не устраивало военных инженеров с офицерскими чинами. Раньше они роптали на заносчивых гвардейцев. Они скромно ездили на конке или в трамвае, не часто — на извозчике, гвардейцы проносились мимо на рысачьих парах. А по какому праву? Ведь без них, механиков и техников, не может сдвинуться с места военный корабль. От гвардейцев какая польза? Но теперь эти военные соглашались на все старое — и пусть их, гвардейцы, скачут на рысачьих парах в Новую Деревню.

Теперь в том доме, куда негласно переселилось офицерское собрание, решили не подавать руки врачу Сухину и инженеру Адамову за то, что те так просто и не за страх работали у большевиков. И всласть гадали здесь, что станет с Сухиным и Адамовым, когда все повернется на старое, — только ли арестантские роты и публичная порка или вешалка?

Однажды пришлось все же позвать Сухина. Кто-то опился плохим ликером. Сухин избегал прямых обращений — он знал, что его здесь ненавидят, — а говорил, ни на кого не глядя: «Больного положить повыше… желудок прочистить вот этим… Если станет хуже, сообщите мне. А эту отраву выкиньте…» Больной, запрокинув белое как мел лицо, мычал, идиотски скривив рот: «Доктор, спаси-ите…»

О Березовском ничего не говорили, хотя многие помнили обиды. Березовский изредка бывал здесь, соблюдая осторожность. Раньше его считали изменником, вспоминали, как он отломил сук и пошел с толпой, неся красный флаг. Летом, будучи начальником завода, Березовский получал ругательные письма без подписи. Теперь же он сидел, как свой среди этих людей, чокался, принимал от гладко зачесанной молодящейся женщины чашку чаю и мило шутил, что жениться ему поздно, что все привлекательные женщины уже замужем.

При Березовском не читали писем с Дона и не ругали громко новую власть. Березовский пока еще оставался начальником завода. Он отводил на вечеринках кое-кого из этих людей в сторону и говорил с ними тихо, доверительно.

4. Когда разваливается фронт

Навстречу проносились неправдоподобно забитые людьми составы. На станции кто-то лез в открытое окно, но поезд тронулся, и ноги в сапогах из бурой, негнущейся кожи, в сапогах последнего года войны, болтались снаружи — десятки рук принимали человека, а развязавшуюся рваную обмотку уносил в поле ветер. Вагоны встречных поездов скрипели на ходу и, казалось, готовы были каждую минуту соскочить с колес.

На станции вблизи Витебска пришлось долго ожидать. Буров стоял на платформе. Рядом с ним остановился проезжий офицер лет сорока, в шинели без погон. Он глядел на поезда, которые проносились через станцию, и говорил сам себе:

— Какая же это демобилизация, скажите на милость?! Хаотическое переселение народов. Народы моршанские, народы кексгольмские, народы стародубские, народы пензенские…

Родион также глядел вслед поездам.

В Смольном Бурову говорили:

— Вы цемент. Вы должны укрепить фронт.

Так хватит ли для этого двадцати тысяч питерских рабочих? Неоткуда сейчас взять солдат. Вспомнился ему в эту минуту солдат Ильин, который приходил к большевикам в Устьево. Хороший, правдивый человек, а воевать и он «сейчас не захочет.

— …народы чухломские, сморгонские, кашинские…

— Долго вы считать будете? — резко спросил Родион.

— Целого народа уже нет.

— Для нас он есть.

— Почему же он уходит с фронта?

— Потому что вы разложили солдата.

— Мы? До сих пор я думал иначе.

— Вы три года не могли ему объяснить, за что он воюет.

— Политики у меня не спрашивайте. Я просто фронтовой офицер. Я домой еду забыться, отоспаться и никогда не вспоминать об этой войне, если удастся.

— Хорош фронтовой офицер, который… чухломские народы считает. Тем-то вы и разлагали армию, что не было для вас народа, а была только серая скотинка в шинели.

Офицер круто отвернулся и отошел в сторону.

В Витебске на вокзале отряд встретил представитель местного Совета.

— Мы по телеграмме узнали, что едут питерские рабочие, — сказал он. — В городе тревожно. Помогите нам. У нас нет своих сил.

— Мы не можем оставаться.

— С центром согласовано. Вот телеграмма.

В Витебске собрался какой-то подозрительный съезд национальных партий. Съезд пытались было открыть в столице, но не решились и переехали сюда всем составом.

В день открытия съезда в Витебске против Советов выступили сразу три религии — костел, церковь и синагога. Процессия из синагоги направилась к церкви, там к ней присоединились попы в облачении и крестный ход. Из костела вышли ксендзы.

Единая процессия трех религий приблизилась к дому на площади, где открылся съезд. Купцы и адвокаты вышли на балкон. Они казались заграничными парламентариями, были в сюртуках и в цилиндрах.

С балкона говорили речи, когда отряд с Буровым и Чернецовым приближался к площади. Броневик оставили на соседней улице.

В толпе Родион вдруг увидел знакомое лицо. Это был его знакомый по вагону офицер, говоривший о переселении народов. И рядом стояли молодые люди. Их было несколько десятков. Буров послал на соседнюю улицу сказать броневикам, чтоб были готовы выехать на площадь.

На балконе рядом с купцами в цилиндрах появились ксендзы в круглых шапочках и поп.

— Только Пасхалова не хватает, — посмеивались в отряде.

На балконе стоял долговязый немолодой человек. Он говорил о том, что узурпаторы рассылают по всей стране отряды, чтобы навязать народу свою волю, что такой отряд сегодня прибыл в Витебск и что он, оратор, будет апеллировать к загранице.

— Я видел этот отряд. У народа недостаток во всем. А они сидят возле мешка с сахаром и прямо загребают ложками.

— Подлюга, — говорили в толпе. — У нас и сахару с собой нет.

— Народ видит и негодует!

На площади раздался пронзительный, далеко слышный фальцет:

— Дай я от народа скажу!

Кричал невзрачный мужичонка. Он был одет в слишком широкую для него солдатскую шинель, бурую от грязи, рваную, болтавшуюся сзади фестонами. Он засучивал рукава и торопливо махал руками.

— Дай я скажу от народа. Слушай, попы! Наш — православный, католицкий и рабин. Чудно́. Я из-под Невеля, я знаю, как вы друг на дружку нож точили. Рабин, помнишь, что три года тому назад было? Девка мертвого мальчонку подбросила, а сказали, будто это евреи. Евреи уже и лавки свои запирали — вот-вот фулиганы резать будут. Наш русский поп сплетни пущал, что, верно, евреи мальчонку погубили. Чего ж вы теперь вроде как братья ходите? По какому закону? Грызлись от сотворения мира, а теперь под ручку. А главней всего — на кого идете с крестом да с еврейской книгой?

На соседней улице заводили броневик. Родион говорил:

— Раза два в воздух пальните из винтовок. Больше не надо. Обойдется без крови.

Броневики медленно прошли через площадь. Никто не понял, откуда стреляют. Многим показалось, что стреляли броневики. Толпа бросилась на соседнюю улицу.

Тут же на улице стали обыскивать людей, внушавших подозрение. У офицера, который ехал вместе с Родионом, и у молодых людей нашли оружие. У некоторых отобрали по два револьвера. На балконе с треском захлопнули дверь.

Когда раздались выстрелы, низкорослый солдат, кричавший фальцетом, нырнул в кучу снега за будкой. Буров тронул его за плечо, приподнял:

— Вставай, правдолюбец!

Бородач отряхнулся:

— Машины стреляли?

— Какие там машины! Так, попугали малость.

— А попы где?

— Деру дали. Ты откуда?

— Недалече. Домой пробираюсь. Смотришь, чего в снег солдат зарылся? Неохота напоследок у самой деревни помирать.

— Иди к нам в отряд. У нас фронтовых мало. А нужны.

— Не, навоевался.

— А с купцами кто справится?

— Это вы как-нибудь. А мне к семейству надо.

Им довелось встретиться, но не здесь и не скоро.

Тут же Родион допросил рослого офицера, арестованного на площади, того самого, с которым говорил на станции:

— Ну, ехали поспать, забыться. А между прочим, по дороге заодно и свергнуть здешний Совет. Кто это с вами?

— Просто молодые люди.

— Это юнкера, которых мы в Питере на честное слово отпустили. А они снова за оружие? Больше на честное слово не отпустим.

Арестованных отправили в столицу. Остановка в Витебске была короткой. Спустя три часа поехали дальше.

5. «Попомнишь Жлобин»

Фронт приближался.

Встречались по дороге загнанные, остывшие паровозы. Отряд гнал воров, которые снимали с них медь. Видели брошенные санитарные повозки. Из соседних деревень сбежались снимать колеса. «И зачем вам колеса?» — кричали из вагонов. «На железо», — отвечали. На глухой станции к устьевцам пришла в слезах сестра милосердия. Ни один поезд не брал с собой раненых, а их было восемь вагонов. Уже неделю стоят здесь. Четверо умерли у нее на руках.

Пришлось закрыть семафор и выкатить на платформу пулеметы. Машинист остановленного поезда предлагал расстрелять его на месте — восемь теплушек он не возьмет, и без того большой перегруз. Солдаты этого поезда начали было щелкать затворами. С двух сторон на них глядели пулеметы. Это не помогло. Помогли слова Родиона. Он встал у вагона, из которого собирались стрелять, и сказал:

— Они умрут, если вы их не возьмете, такие же фронтовики, как вы.

Он сказал это спокойно, но спокойствие многого ему стоило.

Когда поезд ушел, прицепив теплушки, Чернецов сказал с горечью:

— Вот до чего свои фронтовики докатились…

— Сестрица-то молодая, а седая.

— Сказала мне, что здесь поседела. Вчера одному сама ногу пилила. Врач в жару лежит.

Чернецов предавался невеселым мыслям. Есть фронт или уже нет его? С ними едут солдаты, которых принимал Ленин. И они спешат довезти до фронта его слова. Приедут в знакомые места, а где девяносто седьмой? Нет девяносто седьмого. Ушел он день-два тому назад, покинул рубеж. Опустевшие окопы, чернеет труба кухни, жестянка противогаза, покривившаяся рогатка с колючей проволокой, обрывки газет, конвертов. Нет полка, нет батареи, которая стояла за ним, брошены орудия.

Буров угадывал его мысли.

— Что, служивый, задумался? — спрашивал он. — Вот лежит у Ленина на столе карта. Час за часом на ней он отмечает, что немцы ближе, ближе к Питеру подходят. Заслоном должны мы стать.

— Трудно, Родион Степаныч, — тихо отвечал Чернецов. — Ребятам не говорю, а вам скажу напрямик.

— Ребята тоже понимают, что трудно. Как же иначе? Сам ты видел, как солдата все эти годы разлагали и царские генералы, и Керенский, бойня в июле, ложь, такие офицеришки, как этот, что народ на племена теперь делит. А Питер все-таки сбережем.

На другой станции нашли гору снарядов. Их нельзя было оставить врагу. Всю ночь рыли огромную яму, на ближнем телеграфном столбе поставили метку. Эту метку обнаружили спустя два года во время боев с армией Пилсудского — тогда и вырыли снаряды.

И вот реже стали попадаться навстречу поезда. Но еще какие-то отряды шевелились вблизи фронта.

В Жлобине все оказалось очень сложным. Много хлопот доставил еще конный польский корпус генерала Довбор-Мусницкого. Корпус ударом занял Рогачев, готовился занять Жлобин.

Корпус назывался конным, но в нем были и пехотные части. На конях сидели молодцы с фольварков, в пехоте ходили крестьяне победнее. Эти части формировали еще при царе, когда стало известно, что в австрийской армии сражаются легионы Пилсудского. Тогда создали польские части и на русской стороне. Довбор-Мусницкий открыто ненавидел Пилсудского. Но после Октября говорили, что между этими частями наладилась тайная связь. Может быть, потому Довбор-Мусницкий, объявляя себя врагом немцев и Советов, дрался только с советскими войсками.

В корпусе было предписано считать офицеров братьями солдат, старшими, но отнюдь не товарищами. Офицеры и сам Довбор-Мусницкий понимали, что им надо заметно попростеть, пока корпус стоит рядом с русскими войсками. Про корпус шла слава, будто там установились суровые братские нравы шведской армии Густава-Адольфа. В полках молились по нескольку раз в день. Врагами Польши было приказано считать большевиков и евреев. О немцах в последнее время почти не говорили.

После Жлобина корпус собирался идти на Могилев. Занять Могилев и отбить у большевиков ставку главнокомандующего — значило показать верность Антанте.

Движение корпуса на ставку надо было остановить во что бы то ни стало! Таков был приказ из столицы. Чернецов видел, что это очень нелегко. Против Красной гвардии идут конница, пехота и много офицеров.

В боях с корпусом сто человек будут заменять полк, а пятьсот — дивизию. И одной храбрости тут не хватит. Нужна выучка, которой так мало. И нужны командиры, которых почти нет.

— Попомнишь этот Жлобин, — случайно сказал Чернецов, и его слова стали потом повторять в других случаях.

Чернецов был старше всех в отряде на целую войну, а Родион был старше Чернецова на три революции. Но в боевой полосе бесспорным начальником был Чернецов, и Родион подчеркивал это тем, что держался с Чернецовым, как рядовой красногвардеец. Но вечерами с глазу на глаз они принимали решения.

Под Бобруйском к Чернецову пришел паренек лет восемнадцати. Он сел на лавку и расплакался.

— Возьми в отряд!

— Реву такого? Откуда будешь?

В окно вагона была видна замерзшая Березина. На другом берегу передвигались разъезды Довбор-Мусницкого. Издали казалось, что они только лениво и без толку переезжают с места на место. Но все знали, что не сегодня-завтра противник попытается перейти реку.

— Возьми… мой отряд к себе, а меня ставьте на последнее место.

В глазах паренька стояли слезы, из-под фуражки на лоб спускались потные, спутанные волосы — прядь тяжелой усталости.

— Ты что, командир? — Чернецов вскочил. — Ты командир? Видал такого командира, Родион Степаныч?

— Говори по порядку, — предложил Родион.

Но паренек рассказал сбивчиво. Один из красногвардейских отрядов в дороге потерял связь. Паренька выбрали за бойкий характер командиром, и ему это было лестно. На станциях он успешно ругался с дежурными, грозил револьвером, заставлял скорее пропускать вагоны, доставал для отряда еду. Но сегодня, посмотрев только на карту, он понял, что не может быть командиром.

— Ну, говори, что да что у тебя есть в отряде, — предложил Чернецов. — Вольешься к нам.

Прислали еще один отряд из Гомеля, человек триста. Любиков, сам устранившийся от командования, говорил Чернецову:

— Мальчишки! Красные потешные! О чем думают наверху? Таких вести в бой! Верно прохвост Лапшин сказал: в небо из винтовки не попадут. Командуй такими.

Гомельские ребята были совсем молоды. Щетинщики, портные, шапочники, сапожники. Многие из них были евреи, довольно хилые на вид, неуемные остряки. Запомнился шапочник, чернявый мальчишка Шлема. Разбирая винтовку, сказал Чернецову:

— Этому нас ребе не учил.

И подмигнул:

— У меня в роду вояк не было. Я первый… Мой род пока что только били.

Садясь обедать, он смешливо произносил нараспев над щами со свининой древнееврейские слова благословения пище.

Бывало, кто-нибудь перебирал на гармони печальную, но исконно русскую песню, а Шлема прилаживал слова из заунывной песни «Письмо маме».

Все это были шустрые ребята, лет по восемнадцати и моложе, пламенные, но еще не испытанные бойцы.

Но молодость их не тревожила Чернецова. Первые выстрелы меняют человека. У ребят появлялось чувство фронта: они делались ловчее, опытнее, спокойнее стреляли. К Чернецову, лишь только вошли в полосу огня, полностью также вернулось это старое чувство. Вернулся и окопный сон, о котором он уже забыл за год, — неровный, с больными толчками в сердце. Глядя на ребят, Чернецов думал, что хорошо бы их теперь отвести недели на две в резерв и там погонять, поучить.

Зато командир гомельского отряда всерьез тревожил Чернецова. Командовал отрядом человек лет сорока, плотный, бывший фельдфебель. Недаром на фронте говорили, что умных солдат выше унтера не пускают, а в фельдфебели берут дураков. Никто не смог сказать, откуда он взялся. Вероятно, это был один из тех случайных людей, которые на короткое время оказывались на виду и исчезали, не оставив следа.

Командир гомельского отряда солидно сопел над картой, любил смотреть в бинокль, выпивал, играл с ребятами в очко на спички. Иногда он пробовал обучать ребят.

— Солдат революционного отряда должен развивать в себе… что? Развивать а-на-ца-ативу… Вот…

Он очень любил похабство.

— Фронт всему научит! — гремел фельдфебель. — Без фронта ты не человек, не мужчина. Вот пойдем мы к девочкам, ты попадешься, а я нет.

Чтобы укрепить отряд, Чернецов приставил к нему свой броневик.

Но командир-фельдфебель все-таки подвел. Это случилось уже после того, как отошли от Бобруйска. Довбор-Мусницкий метил на узловой Жлобин.

Несколько дней обе стороны стояли в ожидании. Чернецов сделал вылазку в окрестные деревни, без единого выстрела ночью взял в плен польский офицерский отряд в семьдесят человек и вернулся в город. Обошлось без крови. Красногвардейцы окружили дом и двор, где находились офицеры. Те и не попытались отбиться. После нескольких выстрелов в воздух была открыта форточка и начались переговоры, которые окончились спустя минуту, — офицеры сложили оружие.

Но на другой день прервалась связь со слободкой, которую занимал гомельский отряд. Послали телеграфистов с катушками. Оттуда прибежали два шофера и пулеметчик броневика. Кроме них уцелел Шлема — он в тот день был послан в город. Поляки вырезали ночью отряд. Фельдфебель не выставил охранения. Зарубленных крестьяне снесли в братскую могилу, насыпали низенький холмик, воткнули в холмик зеленую елку.

После этого патрули Довбор-Мусницкого подъезжали к самому Жлобину и кричали матерные слова. Подбрасывали листовки, написанные на молитвенном языке («…кто верит в бога Иисуса и в деву Марию…»), но со страшными угрозами.

Впереди Жлобина была выставлена застава. И все же однажды утром раздался крик:

— Поляки!

Началась яростная беспорядочная стрельба. По станции бежали легионеры с гранатами. Они прорвались к поезду.

Чернецов собрал отряд за станционными домами. Оттуда и пошли в атаку. Поляки были отброшены от броневика.

— Паровоз, паровоз захвати! Не давай уйти! — кричал кто-то.

И Шлема, в роду которого не было вояк, побежал к паровозу. Он прогнал бы машиниста или убил бы его, но легионеры вовремя поняли, что на станции им не удержаться. Броневик уже бил по вагонам. Дюжие легионеры бросились к паровозу, скрутили Шлему и швырнули на тендер. В суматохе красногвардейцы не заметили, как исчез парень.

Польский поезд, отстреливаясь, уходил назад.

— А как же на заставе? — прокричал Буров в ухо Чернецову. — Как она пропустила?

Тот не ответил.

На заставе был пулеметный пост. Там оставались Воробьев и Дима Волчок.

Патруль никого не нашел. Потом все объяснилось. Пулеметчик на заставе оказался неопытный. У него в «максиме» заело. Заставу окружили и увели.

— Что твоя команда, то мои речи, — плевался Любиков. — Пролетарии хуже новобранцев. Новобранцы хоть кулака боялись.

И в который раз думал про себя Чернецов: «Командиров сюда, крепких, спокойных, знающих, умелых, своих, кровных».

Ведь это война, настоящая война, злее и опаснее прежней. В этой войне пуль меньше, чем в прежней, но летят они со всех сторон. И даже ему, Чернецову, для этой войны уже не хватает прежнего опыта. Он еще не знает чему, но чему-то и он должен учиться.

Да, настоящая, тяжелая война. Гомельский отряд весь зарублен, пленные есть у той и у другой стороны. Сегодня увозят в Устьево два гроба. В гробах — Корзунов, тесть Димы, и Михин, погибшие при налете кавалеристов на станцию.

В этот самый день пленных вели через деревни и села к Рогачеву. Пехотинцы Довбор-Мусницкого обращались с ними сносно. Даже хлопали по плечу. Но в последней деревне возле самого Рогачева пехотинцев сменил кавалерийский конвой. Крестьяне вынесли для пленных молока. Конвоиры опрокинули кринки, прострелили руку рабочему, который заговорил с крестьянкой. Кавалеристы тихо переговаривались, указывая глазами на Шлему. На улицах Рогачева они стали его избивать. Пленные потихоньку втаскивали Шлему в середину группы. Красногвардейцы прикрывали его спиной. На спину падали удары плетки. Раздавалась команда:

— Жида на край!

— Не отдавай! — шепотом говорил Воробьев, и товарищи еще тесней окружали парня.

Кавалерист с бранью врезывался в толпу и гнал Шлему к краю. Дурными голосами кричали с улицы женщины. Шлема едва шел. Воробьев подвинулся на край и поддерживал парня. У тюрьмы их разлучили. И что стало со Шлемой, об этом не узнали.

Всех втолкнули в одну камеру. Наступила ночь. Люди тяжело дремали. Воробьев вытащил партийный билет. На первой странице сверху стоят слова, которые он выводил на полотнище, когда Родион и Дунин открывали первый легальный комитет, — слова, которые облетели весь мир, «от Сибири до Калифорнии». Воробьев подвинулся к ночнику, разбудил Диму. Они разорвали билеты на мелкие клочки, отыскали в половице глубокую щель и засунули туда обрывки.

— Чтоб не досталось им, — объяснил Воробьев, — а то еще попользуются, подошлют кого.

Утром их повели на берег реки. Одни шли спокойно, другие — слишком спокойно, с тем безразличием, которое говорило о глубокой усталости. Офицер указал рукой на противоположный берег и сказал:

— Как по-русски говорится, близок локоть… Близко ваша сторона…

Потом он осведомился, внимательно оглядев взятых в плен:

— Есть среди вас верующие?

Ему не ответили. Один, у кого было такое безразличное лицо — лицо почти умершего человека, прошептал побелевшими губами:

— Ищи верующих у кого другого.

Ветер бил в лицо снежной пылью. Надо льдом торчали жерди мережек. Пленные взглянули на высокий обрыв — нечего и думать о том, чтобы уйти.

Они стояли у обрыва, им ничего не говорили, не приказывали. С полчаса прошло в тяжелом молчании. А потом офицер велел идти назад. Вернувшись в тюрьму, они подумали: «Попугать хотели».

Днем снаружи раздалось приветствие, которое полагается только генералу. В тюрьму приехал Довбор-Мусницкий. Его прозвали польским Густавом-Адольфом, и он старался оправдать кличку. Одет был в солдатскую гимнастерку, на груди среди орденов висел солдатский Георгий. Он был коротко подстрижен, выделялся сабельный рубец на лице. Довбор-Мусницкий старался говорить отрывисто:

— Большевики? Да еще столичные! Дайте на вас посмотрю. Сколько вам заплатили? Что с вами делать? Посажу в подвал и залью водой, как мышей.

Помедлив, он сказал, что сейчас их отпустит. Надо только подписать бумагу, что в плену с ними вежливо и хорошо обращались и кормили сытно. И, словно зная, что Воробьев здесь самый авторитетный, протянул ему готовую бумагу.

Федор Терентьевич, усмехнувшись, покачал головой:

— Никто из нас это не подпишет.

Он догадался, что у Довбор-Мусницкого были особые причины приехать сюда. Не иначе, как случилось что-то неприятное для генерала.

— А вы что же, думали, что вас рябчиками будут кормить? — закричал Довбор-Мусницкий.

— Где наш товарищ?

— Какой еще товарищ?

— Которого стащили с паровоза. Его нет с нами.

Адъютант шептал что-то на ухо генералу.

— Он у нас в госпитале, — ответил генерал.

— Покажите его нам.

— Что-о? — Довбор-Мусницкий отступил на шаг. — Показать? Вы не верите?

Слова Воробьева он расценил как неслыханную дерзость.

— Я вам другое покажу! — С этой угрозой он и уехал.

Их продержали еще полдня, а потом повели к мосту.

Они еще не знали, что сделал для них Буров.

После налета легионеров на станцию Родион послал в Рогачев парламентера с письмом. Он писал Довбор-Мусницкому, что всякое насилие над пленными отзовется на судьбе семидесяти польских офицеров. Кроме того, Буров предложил польским офицерам написать, что они действительно находятся у него в плену. Офицеры написали длинное письмо. Сколько было в нем льстивых слов, мольбы, трусости!.. В письме превозносилась милость «господина Бурова». Можно было подумать, что офицеры живут не в тесном бараке, а в лучшей гостинице.

Родион только покрутил головой, прочитав офицерское письмо.

Оно лежало в кармане генерала, когда он посетил тюрьму. Он знал, что второй экземпляр письма остался у Бурова.

За ночь на другом берегу Березины появились новые отряды, присланные из Петрограда, и дорога конному корпусу на ставку была закрыта. Все это привело генерала в дурное настроение. Он хотел по крайней мере получить от тех пленных, которые оказались у него в руках, такое же умоляющее, просительное письмо. Утром пленных и готовили к этому. Их с полчаса потомили страхом… Безмолвно вывели из тюрьмы, спросили, есть ли верующие. Потом к ним приехал генерал. И вдруг этот человек в одежде рабочего отказал с первого же слова, отказал за всех!

К полудню офицер привез парламентеру, которого послал Буров, ответ. Офицер сам пожелал объяснить, почему корпус воюет с Красной гвардией.

— Мы отберем у вас Бобруйск и Гомель, мы станем у Днепра! — кричал офицер.

Но польскому пехотинцу, который был в дозоре, не нравилось, что его командир так резок с русскими. Пехотинец подошел к парламентеру и миролюбиво заговорил:

— Рус, Польша — во, Россия — во! — Провел носком сапога линию границы. — Рус, ничего… Можно жить. Будем жить в мире.

Офицер погрозил дать часовому в ухо, как старший брат, который имеет на это неоспоримое право, и солдат отошел, смутившись.

Через час пленные были у моста. С другой стороны приближались семьдесят польских офицеров. Их окружал наш конвой. Воробьев издали увидел Бурова, все понял и махнул ему рукой.

Когда обмен был совершен и обе стороны сошли на правый и левый берега, на мост вдруг стали ложиться снаряды. Била артиллерия Довбор-Мусницкого. Фермы с грохотом полетели вниз.

Густав-Адольф польский отказался от похода на ставку, но от вражды не отказался. И, чтобы подтвердить это, он разрушил еще один русский мост. Так через два года другой польский генерал, Рыдзь Смиглый, покидая Киев, разрушил мост через Днепр.

В тот год Буров, Чернецов и их друзья на заводе не раз повторяли: «Попомнишь Жлобин». Они вспоминали Жлобин в дни наших военных неудач, когда мы под натиском армии Вильгельма Второго уходили из Украины. О, если была бы у нас тогда настоящая армия, с опытными командирами, с боевой выучкой! От многих бед была бы избавлена страна. На время между двумя армиями образовался разрыв. Он таил в себе смертельную опасность для страны.

Они стали реже поминать Жлобин с тех пор, как родилась и день за днем, бой за боем крепла Красная Армия.

Летом 1918 года Чернецову случилось проезжать через Москву. Красная Армия была еще совсем молода, но Ленин настоял на том, чтобы в эти дни на Ходынском поле был проведен парад ее московских частей. Надо было показать всему миру, что Советская страна не отказалась от мысли защищать свое будущее. По полю шли молодые части. Среди приглашенных стоял офицер из германского посольства. Он старался смотреть рассеянно. Эти войска не занимали его. Любопытство возбудили только несколько командиров с явно офицерской выправкой. На плечах у них он увидел следы погон и подумал: неужели же сумели привлечь на службу прежних офицеров?

Шли трехгорцы, рабочие с Гужоновского завода, из Перовских мастерских. Одеты были неодинаково. И шли неровно. И нелегко было вручную тянуть по земле пулеметы на колесиках. Один самолет сделал круг над полем и ушел на посадку — не хватило керосину. Лошадей, тащивших пушки, вычистили не так тщательно, как требуется на параде. Какие пыльные обмотки у пехотинцев, какие изломанные, измятые фуражки! Но все же это были уже не красногвардейцы зимних месяцев, в шляпах, в пальто, опоясанные пулеметными лентами, люди, которым в один день пришлось стать воинами.

Военный из германского посольства вынимает платок, чтобы прикрыть высокомерный зевок. У него уже складываются в голове язвительные фразы об этой армии. Но мысль, возникшая неизвестно откуда, оборвала эту фразу.

А вдруг они все-таки создадут заново армию? У них бывают ошеломляющие неожиданности. Ведь в феврале, когда германская армия, не встречая сопротивления, двинулась к Петрограду, ее вдруг остановили у Пскова новые части, о которых не было известно. Над этим стоит подумать. Но смогут ли они создать большую армию европейского образца? Ведь страна отрезана от угля, руды, нефти. Один только самолет покружился над полем. Нет, большая армия — нереальная для них задача. Он так и напишет в донесении.

А Чернецов, который стоял на другом конце поля и снова после прощальной речи в питерском манеже видел Ленина, чувствовал, что эти части уже куда лучше тех, которые дрались у Жлобина.

И на минуту он, командир Красной Армии, увидел себя на другом поле четыре года тому назад. Неужели же только четыре года прошло?

Он, гвардеец, стоит на смотру в Красном Селе под Петербургом. Здесь на лето располагалась огромным лагерем столичная гвардия. Здесь и сложили веселую песню, которую и теперь можно услышать, — «Лагерь, город полотняный».

Летом на смотр приезжал царь. Как готовились к этому дню! В одной строгой линии штыки — ни один не нарушит ее. Солнцем отсвечивали пуговицы. Строй — заглядение. Все это давно уже примелькалось. Но появилось и новое — стало больше артиллерии, пулеметов. Появились и автомобили с установленным на них полевым радиотелеграфом. Казалось, многому научила японская война. Казалось, что выучка гвардейцев и то новое, что пришло в последнее время, составили силу, на которую можно положиться в любых испытаниях.

Так же как и другие, Чернецов кричал «ура!», он маршировал в образцовом строю. Однако он, всего-навсего ефрейтор гвардии, успел кое-что прочесть к тому времени, и у него рождались тревожные мысли, которые в конце концов привели Чернецова к Бурову.

Нет, не верил он тому, что это надежная военная сила. Он чувствовал — что-то незримо подтачивало ее, и это незримое скажется завтра же в первых боях. С этими мыслями и ушел Чернецов воевать.

А сегодня на Ходынском поле… Да разве можно было сравнить линию этих штыков с гвардейской! И весь строй не тот. Но было то безобманное чувство, которое позволяло избавиться от мучительной тревоги. Нет, это уже не отряд под Жлобином, а ядро, из которого вырастет боевая армия, и забудутся горькие слова, которые вырвались у него тогда, на Днепре.

Многое было наивно в этом первом столичном параде. Но настроение у тех, кто видел его, было бодрым и даже задорным. Мешковаты гимнастерки и шаровары? Будут лучше. Не очень четок шаг? Научатся ходить лучше. А стреляют уже наверняка не хуже царских солдат. Один только самолет покружил над полем? Досадно, но будут и самолеты. Вот то, что нет кавалерии, — это, конечно, плохо. На параде она только дополняет картину, а в завтрашних боях без нее будет трудно. Она еще не отжила свой век, хотя и простояла долго в окопах.

Что за иностранный офицер, который так спесиво смотрит на перовцев, на гужоновцев, ставших бойцами? А, из германского посольства — единственный атташе, присутствующий на параде. Что ж… Смотри, смотри. И военных атташе будет много на московских парадах.

«Попомнишь Жлобин!» Забудутся эти слова. Лишь однажды их напомнят Любикову, но по другой причине и в другой обстановке, напомнят спустя несколько лет.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1. Похороны Корзунова

Две женщины идут через Горбатый мост. Несут по мешку щепок. У берегов — тонкий, в неровных дырках лед. Тонкие льдины неуверенно шуршат и будто осматриваются, выбирая место, где можно остановиться на зиму. Начинаются холода. Стоит темный день, в котором словно и не было утра. В прудах за мостом — снежная каша. Одинокая коза выбирает стебли ссохшейся, подмороженной, ломкой травы.

Женщины перешли мост, окликнули знакомую, которая шла с коромыслом, поговорили. Знакомая сказала, что нынче, видать, плохо будет с майнами[12]. Кто станет их чистить?

— Чем платить? На деньги не глядят, Федора.

— Не глядят, милая. Что теперь деньги! Вон… колонисту за мешок картошки диван отдали.

— А щепок где насобирали?

— У самого конца. Сруб стоит с осени. Иди, коли надо. Еще осталось там.

За мостом возле клуба, который прежде был домом офицерского собрания, женщины остановились, прислушались. У дверей собралась толпа.

— Зайдем в дом, посмотрим, чего там.

— Со щепками-то?

— Ну, так отсюда посмотрим.

Они стали глядеть в окна. Зал полон. Кто-то говорит. На помосте два гроба, обитые красной бумажной материей.

Паренек, которого женщины встретили у крыльца, удивленно спросил:

— Федора Кондратьевна, а ты чего не там? Искали тебя дома.

Он проговорил это запинаясь, никому еще он не приносил горестных вестей.

— Ну… — начала было Федора Кондратьевна и задохнулась, прижав руки к груди.

Не хотела поверить тому, что ей сейчас скажут.

— Корзунова с Михиным привезли. Ждут тебя.

Мешок со щепками упал на землю. Женщина бросилась в дом.

Петр Егорыч — здесь он, ее муж. Лицо у него спокойное, — должно быть, без муки принял смерть.

— Федора Кондратьевна, — спешит сказать Буров (он в этот же день вернулся из-под Жлобина), — было это утром… Не могли мы его там оставить, не должны были.

Женщина не слушает. Она водит рукой по пиджаку, в который одет Корзунов. Вместе когда-то они ездили в город покупать пиджак. Провожая на фронт, она повязала ему горло шарфом. И сейчас под воротником шарф. Хорошо бы заголосить, облегчить сердце, — невыносимо больно оно сжимается.

— Светинька мой, Петр Егорович… — начинает Федора Кондратьевна, начинает и останавливается.

Не такой это дом, чтобы голосить. Над Корзуновым низко свешивается красное знамя. Четыре товарища с винтовками стоят по сторонам. Погодя на их место становятся другие четверо. Широкая красная лента протянута над помостом.

— Глазам моим не видеть бы, Петр Егорович. — Федора Кондратьевна не голосит, а шепчет и умолкает, опустив голову.

«Встань, друг ты мой любезный» — вот так голосили плакальщицы — мастерицы своего дела.

Нет, не годится здесь голосить. Она слушает, что говорит Буров собравшимся о ее муже. Товарищи с винтовками спускаются с помоста. Сейчас понесут Корзунова, понесут до кладбища открытым. Так всегда хоронят в поселке.

Федора Кондратьевна тянет Бурова за рукав.

Родион встревоженно смотрит на нее.

— Попы сюда не придут, Кондратьевна.

— Может, и так, Родион Степаныч. — Женщина не сдается. — Может, и пойму я… когда. Только как это хоронить Петра Егорыча без попов?

Родион отошел к своим:

— Что тут делать? Говорите.

Решили наспех:

— Уступить ей надо. Корзунов ведь не был в партии.

— Так как это сделать?

— Отсюда в собор, а оттуда на кладбище.

Пасхалов оторопел, когда сказали, что Корзунова несут к нему в собор, сейчас он должен отпевать человека, который пошел против всего того, чем жил Пасхалов. Давно ли это был смирный, богомольный человек? И вдруг взял винтовку в руки, а воюет не только против богачей, но и против бога. Пасхалов покрутил головой и спрятал в бороде улыбку. Он нашел выход — отпевать Корзунова он будет, но пусть и они кое в чем уступят церкви.

Когда, неся на руках гроб, обогнули закопченный корпус старой сборочной мастерской и подошли к собору, Пасхалов сказал с паперти:

— Красный цвет с гроба, однако, снимите. Иначе не могу отпевать.

Он опасался, что красная ткань в церкви может поссорить его с влиятельными прихожанами и прежде всего с церковным начальством. Ведь и без того ослушался он патриарха, не огласив в соборе его послание о земле.

— У церкви никаких флагов нет. — Пасхалов попытался смягчить отказ.

В замешательстве остановились у паперти. Пасхалов повернул в церковь. И тогда Федора Кондратьевна вдруг выбежала вперед, схватила его за край ризы. Он испуганно отшатнулся, — за ризу еще никогда не хватали.

— Пойми ты это! Ему, Петру Егорычу, честь от товарищей. Как можешь говорить, что снимите! Мешает тебе, что от товарищей внимание?

В толпе угрожающе загудели. Пасхалову пришлось уступить. Внесли гроб в церковь. В церкви Федора Кондратьевна дала волю слезам и причитаниям. Через открытую дверь доносился запах ладана. Был слышен густой голос Пасхалова: «…во блаженном успении… раба твоего Петра…»

Сидя на крыльце Дома Совета напротив собора, молча покуривал Буров. Литейщик Чебаков и другие старички придвинулись к самой двери, а некоторые вошли в церковь. Пасхалов выводил: «…и сотвори ему вечную память…» Старички дружно подхватили.

Но не эти слова слышались Бурову, и не по-церковному пели старички. Вспомнился зимний день пять лет тому назад, до войны, когда взорвалась котельная. Через поселок несли гробы. В них лежали старые друзья. Пристав потянулся сорвать красные ленты с венков, взглянул в лицо провожавшим и молча попятился. На кладбище у могилы поп затянул «Вечную память», и тысяча людей подхватила. Подхватил и он, Буров. Пел и депутат Думы — большевик, приехавший из столицы. И пели так, что поп испуганно покачивал головой. Не церковная, а земная память, в которой слышались и проклятие и клятва отомстить тем, кто оцепил кладбище. И сейчас старички поют, как в тот самый день, с теми самыми несказанными словами, с той же клятвой отомстить за родную кровь.

Родиону до щемящей боли в сердце было жалко Корзунова, но к этой боли примешивалось и что-то другое. Пройдет боль и у него и даже у Федоры Кондратьевны. Но смерть Корзунова открыла то, что не забудется. Родион понял это еще в Жлобине, когда Корзунова клали в гроб. С лица Димы не сходило горестное изумление, словно хотел он сказать о своем тесте: «Вот жил он поживал, тихий на заводе, тихий дома, молился без особой веры, считал так — коли для отцов был бог, так и нам не следует от него отказываться. Выпивал не много — столько, сколько позволяла строгая жена. Никому не завидовал, ничем чужим не попользовался. А что еще в нем раньше было? Да вот ничего. И вдруг он, тишайший человек…»

— Ну, как же это, Родион Степаныч? — спросил Дима вслух. — Ведь не только теща, я его тоже отговаривал. Ведь ему-то сорок пять уже было. Где тут воевать, а пошел — не удержишь.

И ответить можно было одно: если Корзунов взял винтовку в руки в грозный час, значит, бесконечно дорого даже таким тихим и незаметным то, что произошло в Питере, в стране.

Это и было то другое, что примешивалось к боли, к жалости.

Пасхалов торопливо, скороговоркой окончил службу. Он вышел с кадилом в руках на паперть, но его не позвали провожать. На кладбище Корзунова и Михина ждала братская могила, первая в поселке могила без креста. Пасхалов помахал вслед гробу кадилом и ушел к себе. А потом Федора Кондратьевна приходила заказывать девятину.

Пасхалов покачал головой:

— Как умер-то твой… И для чего?

— Умер, как хотел, — резко оборвала Федора Кондратьевна.

А через месяц она пришла заказать сорокоуст. И низко поклонилась Пасхалову. Казалась она покорной, но настоятель уже побоялся говорить с ней, как в прошлый раз.

В ту зиму Федора Кондратьевна чистила майны. Платили ей дешевыми деньгами, изредка дорогим хлебом. Работа эта, почти невыносимая в дни, когда дул ветер, кормила сирот.

2. Волжский план

Морского министерства больше не было. Но Корре, прежний начальник морских заводов, еще оставался на службе. Он, как и раньше, был ровен, суховат и ничуть не изменился внешне.

Опустели многие кабинеты огромного старинного дома. Адмиралы попрятались у себя, многие уехали из Петрограда. В длинном зале из конца в конец в два ряда стояли койки — там жили матросы. Для того чтобы попасть в свой кабинет, Корре надо было пройти и через зал. Он шел, спокойный, неторопливый, и вовсе не видел направленных на него недобрых взглядов.

Старый, преданный ему вахтер предупреждал:

— Андрей Карлыч, вы бы опасались.

— Кого?

— Да братишек.

— А, соседушек?

— Не ровен час, Андрей Карлыч.

— Глупости. Я у новой власти на службе. Она меня и защищает.

Даже перед этим старым человеком, с которым когда-то Корре дважды совершил кругосветное путешествие, он не открывался до конца. Зачем тому все знать? Слишком прост для этого.

Корре принимал доклады, сам писал доклады, и со стороны казалось, что он помогает флоту в тревожные времена, когда многие боевые корабли попали в руки врага, а остальные было так трудно сохранить.

Березовский бывал у него теперь чаще, чем раньше. Корре не мог избавиться от неприязни к нему, но отдавал Березовскому должное — он с полуслова понимает то, во что его посвящают.

Вот он делает очередной доклад, но Корре почти не слушает его. Из зала доносится негромкое пение матросов. Песня о «Варяге». Ну что ж, эту песню и до революции пели. Но сейчас в ней слышится что-то тревожащее.

Корре, поглаживая седеющую бородку клинышком, холодно смотрит на молодого начальника Устьевского завода и невежливо перебивает:

— Скажите лучше, какие у вас отношения с большевистским комитетом? Сейчас это исключительно важно. Сумеют ли они вам помешать?

— Теперь надо действовать особенно осторожно. — Березовский сидел в кресле, чуть подавшись вперед, отчего нос с горбинкой казался длиннее.

Задорного выражения в его цыганских глазах нет, — он смотрит на Корре почтительно.

— Это не ответ на мой вопрос. Верят они вам?

— Они никому из нас не верят.

А матросы в зале всё поют: «Пощады никто не желает…» Корре усмехается уголками губ. Всю бы эту сволочь…

— Они не верят, — повторяет Березовский. — Поэтому надо спешить.

— С этим я согласен. Спешить, но умело. Мы остались на службе у большевиков только для того, чтобы ободрать столицу. Иначе наша служба глупость, даже преступление.

На следующий же день Березовский явился в заводский комитет. Он принес футляр с географическими картами.

Начальник завода прикрепил кнопками карты к стене, отошел на несколько шагов, посмотрел, еще раз надавил на кнопку и приступил к докладу.

Воробьев, председатель заводского комитета, почувствовал непонятное беспокойство. Доклад, видимо, будет важным. Березовский неспроста пришел сюда, пришел без зова. Что же он принес? Воробьев шепнул Диме Волчку:

— Беги за Буровым, за Дуниным.

Волчок снова оказал комитету услугу своими быстрыми ногами. Он, запыхавшись, вбежал к Бурову и крикнул с порога:

— Родион Степаныч, Березовский там… наверное, с подвохом. Воробьев тебя на подмогу требует.

Когда Буров и Дунин пришли в заводский комитет, Березовский уже излагал самое главное из своего доклада.

Черные извилистые линии шли по карте от столицы на восток. Они проходили через пятна, обозначавшие северные озера, а потом опять начинались извилистые линии. Палец Березовского миновал Кострому, Нижний, Казань и остановился недалеко от Казани на берегу Волги. Это был путь, по которому буксиры тянули баржи со станками Устьевского завода.

— Вероятно, нам навяжут тяжелые условия мира. — Это было отчеканено с таким явным удовольствием, что Березовский, спохватившись, посмотрел на членов комитета. Нет, они, кажется, не почувствовали особой интонации в его голосе. — Будущее России, очевидно, уже не связано больше с морями. Политике Петра пришел конец. Что ж делать? Мы должны укрепиться на внутренней системе рек и каналов.

Ноготь мизинца заскользил по Волге, по Дону, по Каме. Другой палец пренебрежительно указал на Западную Двину, на Днепр.

— На этих рубежах нам не удержаться. Должно быть, сбывается старое, мрачное пророчество: быть Петербургу пусту.

Березовский не мог предвидеть, какое впечатление произведут эти слова, и тотчас пожалел о них. Ведь те, кому он их сказал, были коренные питерцы, связанные с городом своей жизнью, кровью, судьбой.

Поднялся шум. Заседание было прервано на полчаса. Дунин вплотную подступил к Березовскому:

— Стыдно вам! От какой кликуши вы это слышали? На какой паперти? Старух пугайте, а не нас.

Тщетно Родион успокаивал членов комитета, Дунин хватил кулаком по столу.

— Не будет пустой. Для чего мы начинали, чтоб стоял пустой? Мы и Керенскому не дали бежать в Москву… — Ему не хватило слов.

Березовский побледнел и, когда шум утих, продолжал, уже не глядя на карты:

— Поймите одно — Петроград дышать не может без кардифского угля. В войну везли из Донецкого бассейна. Он хуже, но в дело шел. А теперь? От Донецкого бассейна мы отрезаны. Везти уголь через Украину? Это уже особое государство. Нас задушат транзитными сборами. По цене это будет не уголь, а сливочное масло.

Все эти слова и цифры были подготовлены на тайных совещаниях с Корре.

Березовский говорил взволнованно, с увлечением:

— Я не политик, я техник. И я пока что начальник завода. Вы, товарищ Буров, смотрите на меня с подозрением, вы, товарищ Дунин, ударили кулаком по столу. Я понимаю вашу боль. Да, это больно. Но скажите сами: чем может держаться Петроград? Немец под боком, сырья нет, хлеба нет. Ведь вы умеете глядеть правде в глаза, какой бы жестокой она ни была. Есть план разгрузки столицы. Работает комиссия, которая утверждена новым правительством.

В эту минуту Березовский понял, что ведет опасную игру, но отступать уже было некуда. Можно только продолжать. На него смотрели здесь с ненавистью, которую еще не высказали открыто.

— Разгружать — не значит опустошать, — прервал Буров его речь.

— А кто говорит, что надо опустошать!

— Вы, но другими словами.

— Тогда ищите сами решение, товарищи. Я ничего не могу больше предложить. Я не держусь за свое место. Быть рядовым инженером сейчас гораздо легче. Я завидую себе прежнему.

Родион едва удержался от того, чтобы покачать головой. Но Березовский угадал его мысли.

— Не верится? А какие сейчас преимущества у начальника завода? Бензина и то не выдают на мою машину.

Да, Родион не верил Березовскому. Но многое для него оставалось неизвестным. Придет время, и узнается, что в комиссии, о которой упомянул Березовский, есть заговорщики, крепко связанные с Корре. Они сумели обмануть людей, у которых был революционный опыт, но не хватало хозяйственного, — таких людей, как Буров и Дунин, как их старшие товарищи в столице.

— Скажите сами себе, но с полной откровенностью, — сможете ли вы удержать здесь людей, если не будет хлеба?

Мучительный вопрос… Как трудно ответить на него. Березовский знает об этом.

— И разве я сказал, что все это навсегда? Просто… пока Петроград отпадет. Как будут развиваться события? Кто укажет с полной точностью?

Он сделал долгую паузу.

— Товарищи, вы знаете дом на Кронверкском?

— Какой дом?

— Большой дом с башенкой. Новый. Там биржа труда. Я человек бывалый, но я содрогнулся, когда вошел туда. Безработным дают билеты на выезд. Верстовые очереди через весь зал, через лестницы. Токаря, инструментальщики. Золотой народ! Едут в деревню кормиться. А когда здесь кричали: «Прощай, гильзовая», — у меня разве не дрогнуло сердце? Но другого выхода для Устьевского завода сейчас нет. Волга — или пустое место.

Он снова помолчал.

— Уральский чугун. Кузнецкий уголь. И наконец, свой хлеб. У нас на заводе много обветшавших машин. Провинциальные власти будут рады их обменять на хлеб. Они хотят у себя открывать заводы. Ну, что ж…

— Что? — поднял голос Дунин. — Менять машины на хлеб? Да разве мы это позволим?

— Только на самый крайний случай. Хлеб будет и без того, — спохватился Березовский. — На Волге люди живут сытно. Подите сами спросите у рабочих, хотят ли они без дела и без хлеба сидеть здесь или работать за хлеб на Волге? И еще одно я вижу — полного доверия ко мне здесь нет. Случилось так, что с осени мы не встречались. Я ошибался и многого не понимал. Но не вы одни меня ругали. Вот кто еще ругал меня. Вам надо узнать об этом.

Березовский показывает ругательные письма инженеров-офицеров и среди них одно письмо, которое нельзя показывать женщинам, — в нем похабные ругательства.

Березовский кончил. Он поглядывает на собравшихся, ждет: что-то они скажут? А в сущности, дело сделано уже больше чем наполовину. Гильзовый цех он вывез еще при Керенском, вывез и часть никеля. Теперь бы только отправить турбины, снять краны в главных цехах, и завод неминуемо остановится.

Встает человек, который сидит в конце стола. Он коренаст и румян. У него черные курчавые волосы и крупный нос.

Сначала не понять, о чем он говорит. Слова разных языков врываются в его речь. Он дергает за узкие концы мягкого воротничка.

— Наш завод и все заводы должны разъезжаться по всей стране. Большие заводы — каторга людей. Советский власть должен ту эболиш[13] каторга, как она гоняет капиталистов. Слушать меня: на земле не будет счастье, пока есть большой заводы. Счастье будет, когда завод разъезжается по страна и ин кооперейтинг с крестьянами основает коммуны на земле.

Он едва дышит от волнения.

— Так будет большой, настоящий счастье на земле!

Ему не отвечают. Если ответить, начнется долгий, истощающий, пустой спор. Румяного человека зовут Мильдик, Арсений Мильдик. Полурусский-полулитовец, он родился и вырос в России, но жил во всех частях света, наполовину выучил чужие языки, наполовину забыл родной. На завод он приехал перед Октябрем.

Он называл себя анархистом-коммунистом. У него были друзья в Барселоне, которые четверть века подряд собирали деньги на памятник Бакунину. Каждый год среди этих друзей оказывался человек, который предавал остальных. И каждый год приходилось убивать предателя. Это делали по жребию. Перед войной жребий пал на Мильдика. Его в ночь после убийства предателя спрятали в трюме американского парохода. В Америке он проработал на заводе два года. Однажды владелец вышел к рабочим и сказал, что из-за военной дороговизны он увеличивает заработную плату на пять процентов. Мильдик спросил задыхаясь:

— А сколько, сэр, вы прибавили содержанкам?

Он был удивлен, когда рабочие выкинули его за дверь.

После этого Мильдик стал говорить, что американские рабочие вконец развращены, что настоящему революционеру с ними нечего делать. Мильдика дважды поколотили.

Его выслали как нежелательного иностранца. Он работал в болотах Мексики и болел лихорадкой, потом уехал в Бразилию. В марте 1917 года редакция большой газеты в Рио-де-Жанейро вывесила в окне большой плакат, в котором часто упоминалось слово «tzar» — царь. Приземистый и румяный человек вбежал в редакцию и стал просить:

— Ради бога объясните, что случилось в России?

Мильдик не понимал по-португальски.

Через Тихий океан, через Японию и Сибирь Мильдик добрался до Петрограда. Он стал работать на Устьевском заводе. Мильдик был приметен в поселке. Он собирал вокруг себя рабочих на Новгородской площади, взбирался на помост и важно начинал:

— Вы молодец, что прогнали капиталистов. Но вы еще должны понять…

И говорил о том, что большие заводы надо немедленно распустить. Если он видел рядом женщину с ребенком, Мильдик брал ребенка на руки и целовал его.

— О, как он будет счастлив! Он будет жить в смешанной коммуне рабочих и крестьян. Там не будет ни дым, ни грохот, ни звонок, ни номерок на работе. Никакой дисциплины, одна сознательность. О, какой ты будешь счастливый!

И поднимал ребенка высоко над головой.

Всю зиму он ходил в диагоналевой черной куртке. Он носил черные обмотки, шляпу с невероятно широкими полями.

С ним обращались сердечно, но скоро начались томительные споры. Спорили терпеливо, как с больным, и Мильдик выходил из себя.

— Вы держитесь за этот каторга! — кричал он. — У вас вместо душа привычка, привычка. И это есть русский рабочий! Я вчера зашел один дом и что вижу? Что ви-ижу? — Мильдик делал испуганные глаза. — Народный суд вижу! И секретарь с бумагами!

— Ну, а что, судить не надо? Потачку ворам?

— Судить надо, но на площадь! Это и есть народный. А вы в канцелярии…

— Трудный он человек, — говорил о нем Родион. — Умереть за нас может и всем заводам напортить может.

Когда увозили гильзовый цех, Мильдик ходил по берегу канала и убеждал:

— Зачем кричишь «прощай!»? Зачем печально кричишь? Так и надо, пусть увозят.

Всю зиму Мильдик доказывал, что завод надо разделить между десятью губерниями. А дальше эти части завода будут сами делиться, и так постепенно через год или через два вырастут смешанные коммуны рабочих и крестьян. Сама собой образовалась комиссия по эвакуации завода. Выбрали в нее Мильдика. К нему часто приходил Никаноров. Он излагал анархисту свой план ликвидации городов. Мильдик его внимательно слушал и говорил:

— Да, да. Город это нонсенс[14] и ужас. Только надо не горы железа, а коммуны рабочих и крестьян.

Иногда Мильдик вывешивал на заборе свои плакаты — подобия газет. На видном месте он печатал статьи — «Преступления бога». Статьи многим нравились.

Под «Преступлениями бога» Мильдик писал о том, что в эти голодные дни попов надо посадить на берега Невы — пусть ловят рыбу для рабочих. «Если мог ловить апостол Петр, — спрашивал Мильдик, — почему не может настоятель Пасхалов?»

— За грехи господни, выходит, — говорил Пасхалов, читая. — Что ж, рыбарем так рыбарем.

По ночам плакат-газету срывали. А в следующем номере Мильдик опять писал: «А попы все-таки будут ловить рыбу!» Плакат опять кто-то рвал в клочки, на его место вешали провонявшую плотву.

3. Письма с Волги

Березовский ходил пока что неразгаданный. Ни Буров, ни Дунин, ни другие не знали, почему он так торопится. Но ему явно не верили. Завод постепенно замирал, и не было сил помешать этому.

Любиков сказал как-то, смеясь, Бурову:

— У всех теперь планы… У меня свой есть. Завод не вывозить… а если придется немцу отдавать, то, вырыть котлован, натащить тысячу пудов динамиту и взорвать к чертовой матери. А потом новый построить.

— Из рук вон грандиозно, товарищ вольнопёр, — медленно проговорил Родион, пристально глядя на Любикова.

— Ну конечно. Чего жалеть? Мильдик прав, каторга это. Человеку нужна воля и воля.

— А ты подумал, будет ли у нас воля без всего этого?

— Где ему, вольнопёру, думать? — вставил Дунин. — Он все любуется своей краснотой.

— Опасная краснота. — Буров посуровел. — Вот что: о твоем грандиозном плане никому ни слова. Люди и так издерганы. Не беспокой завод. Не сметь, говорю.

— Ну, Родион Степаныч, это ж только молодечество, согласен, неуместное. Подчиняюсь. И в шутку никому не скажу, — смущенно оправдывался Любиков.

Лицо у него было как у провинившегося мальчишки.

С каждым днем становилось тревожнее в поселке. И многим казалось — сбывается то, что предсказывал Березовский.

Но знал Буров, знал Дунин, знали те, кто шли с ними, — не займут немцы Петроград, что оживут еще и Устьевский и Путиловский.

Но комиссию, в которую вошел Мильдик, пока приходилось терпеть. Березовский собрался на Волгу. Вдогонку поехал Воробьев, увязался с ним и Мильдик. Они осмотрели небольшой завод, куда Березовский отправлял машины.

Завод был старый, малоизвестный, делали на нем что придется.

Комиссия пожила на Волге, осмотрелась. На берегу в беспорядке стояли тяжелые ящики. Некоторые были разворочены. Увидели турбину, увезенную Березовским. Она стояла на земле, прикрытая тряпьем. Рядом валялись части станков. И не верилось, что увезенные на баржах машины будут собраны и начнут здесь работать.

Два письма пришли вскоре оттуда. Мильдику завод понравился — стоит в красивом месте. Завод почти уютный и не в городе. Правда, это еще не то, о чем думает Мильдик, но уже некоторое приближение к идеалу.

«Я объяснил крестьянам, что есть такая смешанная коммуна, — писал Мильдик. — Сейчас меня не все поняли и даже громко ругались. Но когда вы приедете, то можно будет показать на деле, что это есть такое».

Федор Терентьич Воробьев писал Бурову:

«…Барки — которые дошли, а одна потонула. Машины лежат на снегу. Места им нет. Березовский на нас когда косится, когда без мыла лезет. А самое главное, зачем везли кран? Шире он, чем тут между стенами, я мерил. Потолки тут низкие, куда же кран? Продукты тут, верно, дешевле и есть, да ведь работы не будет — куда машины сунешь? И вообще это кузня большая, а не завод. Кран тоже лежит на снегу…»

Получив это письмо, заводский комитет запретил вывозить имущество завода. Березовский прислал резкую телеграмму. Он обвинял комитет в самоуправстве. Делегаты вернулись в Устьево.

4. Весна

Все, что осенью прошлого года готовили тайком враги, все, о чем они сговорились в Москве на съезде заводчиков, в Петрограде — в кабинетах банкиров и генералов, — все весной 1918 года обратилось против рабочих: голод, замирающие заводы, белые мятежи, взрывы, пожары, забитые дороги.

Весна в поселке была погожая, ясная. Жухлые, бесцветные, вымоченные снегом, топкие острова вдруг зазеленели над водой в день, в два. Первый раз за все те годы, что стоит поселок, пастух затрубил, не дождавшись Егория, и зашлепали к полям уцелевшие коровы.

Весною люди шатались от слабости и падали на улицах поселка. На базаре стало бедно и пестро. Бычью печенку рубили на двадцать кусков, на грязных лотках лежали по три картофелины и по одной луковице к ним, стояла бутыль с подсолнечным маслом, и от нее отливали по рюмке. Появились недоеденные в войну интендантские консервы в помятых банках. Продавали недоношенные в войну интендантские ватники и гимнастерки.

Весна опустошала дома. Несли продавать на базар стеганые одеяла, у кого они были, а то подушку и пестрый платок. Расставались с отрезом на пальто, купленным еще до войны, даже с гармонью.

Старики из немецкой колонии, посасывая трубку, ощупывали вещи, глядели на свет и сбрасывали с воза мешок прошлогодней картошки. На ругань они не отвечали. Постояв на базаре до полудня, старики трогали лошадь с места. Они сидели на возу, прямые и молчаливые, и, не разжимая рта, понукали лошадь горловым «ие-у», которое, казалось, проходило через трубку.

Однажды Родион их встретил у бараков, возле переезда. Пленных уже не было. Бараки стояли наполовину разломанные. Из щелей выбивался войлок, повалились набок рогатки из колючей проволоки. Где-то теперь эти люди, которые робко и просяще окликали рабочих: «Русс товарищ!»?

Родион шел мимо бараков. Лесная мышь суетливо перебежала через дорожку. Слышно было, как ветер треплет в пустом доме забытую бумагу. Родион увидел человека, и человек метнулся от него за угол. Кто бы это был? Недавно у поселка сожгли дорожный деревянный мост.

Буров вытащил револьвер и закричал:

— Стой на месте!

— Это… я, Родиоша.

— Чебаков? Чего ты бегаешь от меня?

В руках у Чебакова были клещи. Он казался смущенным и переминался с ноги на ногу.

— Видишь… Родиоша, неловко, да ладно, скажу. Которые с завода тащат, а я этого не могу. Хлеба, сам знаешь, когда полфунта, а то и четвертинку или даже восьминку дадут. А баракам этим все одно конец, пленные поломали, да старики с колонии и ребятишки ломают. Вот я тут гвозди тягаю. Мало-мало на картоху сменяешь.

Старик хотел улыбнуться, но не вышло.

— Вот почему ты прячешься…

— Неловко мне на людях, Родиоша, детка. Я ведь речи на народе говорил и теперь, бывает, говорю. Так как мне на людях гвозди тягать! Вот и смотрю, когда мальчишек или кого нет… Да вон они идут, мальчишки-то! Ну, не сюда, это они в поля пошли, — успокоился старик.

На дороге показались трое мальчишек. Одеты они были в вылинявшие, вероятно, отцовские рубахи, а один — и в материнскую кофту. Шли все трое вприпрыжку.

— Ишь ты, посвистывает. Есть нечего, да жить весело. По картоху пошли.

— Какая теперь картошка?

— Прошлогодняя. Покуда не запахано, ищут ее, где она осталась. Померзла, конечно, помокла. Может, обойной муки мамка достанет и спечет чего с картохой.

Они присели на черных досках покосившегося крыльца.

— А что, Родиоша, верно, будто от нас отряды за хлебом пойдут?

— Да уж пошли.

— И на этих тоже отряды? — Чебаков мотнул головой в сторону колонии.

Колония была не так богата, как такие же поселки в других краях, но теперь, когда в Устьеве голодали, казалось, что в колонии живут одни богачи, и старая неприязнь переросла в ненависть.

— А что? Не любишь их?

— Не люблю! Будто и на царя такой обиды не помню. — Старик скрипнул зубами и сплюнул. — Дочка у меня меньшая. Года два как припас ей платок, цветы и птица — сирин, как есть шаль. Накинет на плечи — будто и не чебаковская дочка стоит. Вчерась отдал этому брудеру за пуд картошки. И все им несут, Родиоша.

Буров промолчал — вчера жена обменяла на картошку свои ботинки.

— Кулак хуже царя, хоть и бедней будет. Царь всех не видел, и то хорошо. А уж коли ты у кулака в соседях, то пропал. Вчера пошли мальчонки на поле. Роют они землю. На обочине брудер присел. Сидит и закусывает. И яйцо у него, и сало свиное. Увидел мальчишек и побежал на них с кнутом. Скажи, убыток, летошнюю картошку ищут! С кнутом на них, по ногам начесывает. И кричит: «Вор, свинья!» Я ему тут тоже чесанул. Нет, кулак — разве человек?

Все кругом было тихо. Раньше хоть паровозы насвистывали. Теперь совсем не стало свисту. И почти не стало заводского шума.

Старик прислушался.

— Жалеет машинист нынче пар. Прежде зальется на час, что твой соловей. Нынче так обходится. Э-эх… — Он осторожно спросил: — А что, Родиоша, народ вы нынче накормите?

— Что у брудеров возьмем, то и дадим. Шел бы и ты, Палыч, в отряд. Не так уж стар…

— Куда мне, Родиоша, детка! Сын пошел, пишет мне, что с отрядом.

— Это за него ты в прошлом году тревожился?

— Все я беспокоился, что придет от Керенского без рук да Христа ради буржуев просить будет: подайте, мол, воину. Ну, буржуев прогнали. Война дворцам. Пришел с руками. Шею гнуть не будет, но ранен был серьезно. Только трудно… Когда вот это…

— Все ты — когда да когда! Все ты точный день требуешь! Взять у кулаков надо — вот что. Если не возьмем, то не жить городам.

Чебаков замахал руками:

— Ни-ни, я не жалуюсь. Только знаешь, Родиоша, думы всякие… Вот старики говорят — приметы нынче замечательные. Дух от деревьев сильный, и вода синяя. Я-то знаю. Вода синяя почему? Масла в ней нет. Завод совсем стоит. Дух такой сильный почему? Дыму завод не пускает. Вот я об этом когда и беспокоюсь, верно. Даже скучаю когда.

— Чтобы не скучал, едем со мной в город, Палыч. Гвоздей ты натягал, свободный теперь.

— А делать что там будем?

— Послезавтра Первое мая. Надо хоть детям чего добыть. Звонил я — обещают.

— Сейчас. Я только гвозди зарою, — старик заметно обрадовался поездке.

Они вернулись из города к ночи. Привезли мешок жестких пряников и немного конфет. Ночью в комитете готовили маленькие кулечки. В них клали по полпряника, по три конфетки и по одному твердому, как камень, финику.

Рано утром Чебаков обходил дома на своей улице. Он говорил женщинам, чтобы шли с детьми к комитету.

Женщины наспех умывали детей, но почище одеть не смогли. Все, что было получше, увезли брудеры. И хуже всего было с сапогами — многие пошли, как бегали по улицам, босиком. А земля еще не прогрелась.

Были на улице, где жил Чебаков, и сварливые женщины. В злую минуту ругали они большевиков за то, что нет хлеба и картошки, за то, что завод едва работает, за то, что Пасхалова держали под арестом. А детей привели и эти сварливые. И когда детям роздали бедные подарки, когда дети стали в колонну своего первого праздника, замахали флажками и запели, смягчились самые неподатливые. И начались у женщин небывалые по душевности разговоры. Как ни трудно жилось, а праздник-то был все же свой. И женщины почувствовали это.

Одна говорила:

— Привела я соседкиных. Померла соседка, пять дней уже. Замочила белье, да и померла. Белье и разлезлось, не во что их одеть. Свое кое-как собрала. Что с ребятами-то будет? Товарищ Буров, ты запиши их. Дом, говорят, у вас такой есть теперь.

А другая рассказывала не то озадаченно, не то с гордостью:

— Не знаю, что с моими и делать. Вчера спрятала творог за образа. Чтоб не достали. Ушла, а они давай голосить: «Бог, дай пожрать!» Голосили, голосили, а после в сердцах, что не допросились, как ахнут шваброй по образу. Творог и посыпался. Пришла я — они и говорят: вот бог какой жадный, у себя творог прячет, а не дает. Порола я их после, а самой стыдно.

Шли мимо вросших в землю черных домов поселка, шли мимо хороших домов, где еще жили те чиновники и офицеры, которые собирались на тайных вечеринках, жили, но стали намного тише. Сегодня окна в этих домах были занавешены. Но с улицы замечали, что люди посматривают сквозь занавески. И в этих домах были дети, и туда Родион послал своего человека, чтобы известить о завтрашнем празднике. Но никто не пришел из этих домов. В обиде были устьевские женщины.

— Брезгают нами. Небось когда голоса подавать надо было в Учредиловку, то все наши дома обошли, чтоб за ихних подавать. А теперь как?

— Не ходи к ним стирать.

— И ни боже мой.

А сама знала наперед — пойдет все-таки, если пообещают хлеба или крупы. Дети-то дома голодные.

— Помню — и ко мне тогда пришли. А как наш праздник, то врозь.

Вот когда почувствовалось, что это наш праздник, Пусть бледными вышли детишки, кто во что одет, пусть жидковато звучала музыка (оркестр пожарной команды сильно поредел), и, как нарочно, опоздала весна, и все было голо вокруг, и сыростью тянуло с каналов. И все-таки это был весенний праздник.

5. Бунт огородников

А через неделю после праздника взбунтовались те, кого давно уже прозвали «огородниками». В последнее время их часто видели в комиссии по эвакуации завода. Они не торопясь расспрашивали, почем на Волге хлеб и можно ли привезти с собой корову, живет ли пчела в тех местах. Один пришел осведомиться, дадут ли платформу, чтобы перевезти разобранный дом. Дунин едко пообещал:

— Не то что под дом, под огород твой дадим платформу. Знай перевози. Недалеко — полторы тыщи верст. Не заметишь, как там будешь.

И Дунин, и Родион не сразу разобрались в теперешних настроениях людей из новосборочной. Казалось бы, эти зажиточные устьевцы, у которых и дом — не покосившийся, а крепкий, ремонтируемый каждое лето, — и огород, и корова (у кого и не одна), и покос — именно они должны были бы держаться за старые обжитые места.

А вот и нет — почти все замыслили переселиться на Волгу.

Но скоро нашли объяснение этому. Видимо, огородники решили, что заводу больше не работать, а одним своим хозяйством не проживешь. Кому будешь продавать ранние огурцы (у них и парники были) да мед, если вокруг все опустеет, если и Питер будет не Питер больше? Ведь перевели же отсюда столицу — вот до чего дожили.

Кто скажет, были ли среди них прямые потомки тех, кого насильно посадили здесь на землю при Петре, но об участи Петрограда, из-за которого столько муки приняли на себя первые поселенцы, они нисколько не жалели. Что ж, если дадут переселиться всем домом, с коровой, да с телкой, да с набором инструментов (у каждого был свой недешевый, рассчитанный на самые разнообразные поделки) — то поедут. А там и дом поставят, и огород появится — баб на прополку всюду найдешь, теперь вдов военных бессчетно, все это вместе с заводом и составит прочную судьбу на новом месте. Чего его, нового места, бояться, когда на старом уже нечего больше ждать? Обживутся на новом. Даже акация разрастется у забора… и, как здесь, будут срывать мальчишки стручки — только это и отдает такой хозяин без денег. Вот яблонь жалко. Ну, да ведь здешние яблоки больше баловство, чем прибыль. Если бы Березовский прямо обратился к новосборочной, его встретили бы горячим одобрением. Но сговариваться с этими людьми на виду у всех начальник завода опасался: и без того его мысли были известны огородникам. Пропадать Питеру — так без них.

В комиссии по эвакуации завода шли споры, которые заканчивались перепалкой.

— Что вы народу сулили? Что дали? — кричали огородники.

— Какой вы народ! Вы Алексашкины холуи.

Шутить спокойно и весело, как шутил он год тому назад, Дунин теперь не мог. Огородники, дай им волю, растащат весь завод. Когда о хлебе говорил старый Чебаков, его можно было убедить, как бы он ни ругался. Но у огородников в каждом слове таилась хитрость, свой особый расчет. Было их всего с полтысячи на весь поселок, но эти люди, их дома, их крепко сколоченная, еще не расшатанная жизнь могла стать опасной силой.

Дунин знает, что по вечерам в дома огородников стучатся матери голодных детей, просят снятого молока. Женщине дадут стакан за деньги или в долг, но уж так ее не отпустят — всего она наслушается: и о хлебе и о нем, Дунине.

— Больной ты человек, Филипп, — говорили ему огородники. — А глаза как у хорька… ишь горят.

Дунин высох от голода и казался еще меньше. Он начинал харкать кровью.

— Молоком тебя, Филипп, парным отпоить надо. Вот на Волгу коров перевезем — обязательно отпоим.

Так говорил Лукин, самый влиятельный из огородников. Был он высок, силен и на вид благодушен. Говорил редко и неглупо. Оскорбительны были его слова. Дунин бледнел, а Лукин продолжал совершенно спокойно:

— Что ты смотришь на меня? Чем я тебе подозрителен? Не скажешь ведь, что я черносотенец, что царю многолетие там пел?

Нет, Дунин оставался справедливым даже в сильном гневе. Попадались на заводе те, кто были записаны в черносотенной организации, которая нагло называла себя Союзом русского народа. Эти доносили на соседей по работе, вешали у себя дома портрет царя. Но в войну они попритихли и не осмелились бы поднять голову и сейчас. Лукин не такой. Три года тому назад, после отступления из Польши, он говорил о царе: «Дурак-то он дурак, но не вся беда в этом. Вокруг него дураки, потому и не удержат». Нет, он у себя царского портрета не вешал.

Ближе всех ему, Лукину, конечно, эсеры, но и их он не очень-то жаловал. Буянов шел за эсерами потому, что верил им, пока не разуверился. Лукин приблизился к ним по другой причине: наступило такое время, когда трудно было оставаться один на один с собой. Но и в это время Лукин повторял: «Как был он Лукин, так и есть Лукин». И это означало — плевать ему на всех в мире. Его раньше побаивались мастера. Он и сам мог бы стать мастером — о царе плохое говорил только тем людям, которые не донесут, и у начальства был на хорошем счету. Ни дружбы, ни близкого знакомства у него в те времена с Дуниным не могло и быть. Но была все же общность по работе, а теперь и ее нет. Лукин становился опасен для завода.

— Что ж ты не отвечаешь мне, Филипп, а?

Дунин схватился за чернильницу, но пересилил себя. Мильдик, вернувшийся с Волги, бормотал:

— Друзья, друзья, давайте разберемся… Что нам мешает понять всех?

Он бросился было за водой для Дунина, но Филипп остановил его знаком.

Лукин не повышал голоса:

— Правду в могилу не унесешь. Скажи хоть сейчас, какого Алексашки мы холуи? Керенского, скажем, или Меншикова?

— От Алексашкиной пильни[15] вы и пошли, — напомнил Дунин.

— При том Алексашке наших предков до смерти пороли. Ты это должен знать, — Лукин не сдавался.

— Их до смерти, а вы до огородов дослужились.

— Огороды что же, клейма на нас? — прищурился Лукин.

— Клейма, потому что вы огородами от всего мира отгородились. Для вас корова дороже завода. Пусть он провалится, только бы она не пала.

— А кто довел? Кто довел?

И опять начинали разговор о хлебе.

— Народ поймет нас, поймет, почему хлеба нет! — кричал Дунин.

— Поймет, да помрет…

— Ваши господа, Керенский с генералами да с Козловским, с прошлого года намутили. Потому и голод теперь. Вы-то знаете, только охота вам на хлебце сыграть. Правду свою вы прожили. Давай по всей правде! Кабы учет был, всем хлеба хватило бы. И молока. Так ты свою буренку первый угонишь от учета. Скажешь, что яловая…

— Жили мы без учета.

В мастерскую огородники ходили исправно, но ничего там не делали. Линовали лист фанеры, садились играть в шашки, пили морковный чай и с азартом толковали о том, сколько народа вымрет нынче в Питере, где вспыхнула эпидемия холеры.

— В холеру при царе умирали по сто, а теперь клади…

Чебаков сказал в сердцах, встретившись с Лукиным у проходной:

— Будто в очко играете, а не о людях говорите.

А тот ему все так же спокойно:

— Без дела ты болтаешься, Палыч. Приходи к нам в цех в шашки играть. Мартен-то твой остановился.

— Тьфу, что за люди…

— Устьевские.

— Устьевские, да со всячинкой.

После Первого мая огородники посмеивались:

— Сунули ребятам по полфиника — знай, мол, наших. Финик-то советский топором рубить…

С финика и пошло.

Через два дня Буров проходил по цеху, где работали огородники. Он не смотрел по сторонам, но все видел: игру в шашки, остановившиеся станки, чайники.

— Буров, по полфиника вы дали, а хлеб когда?

Родион, не отвечая, шел дальше.

— Ребятам по полфиника, а себе по мешку? — закричал Лукин. — А хлеб где?

Родион, смертельно побледнев от оскорбления, вплотную подошел к Лукину.

— Вам, подлецам, ни хлеба, ни жизни.

Этого только и ждали. Огородники галдели почти радостно, довольные тем, что не выдержал всегда спокойный Буров.

Лукина рядом уже не было. Неслись беспорядочные выкрики:

— Завладели наганами, так оскорблять можешь? Ну, погоди, дойдет…

— Говори, зачем завод не вывозишь?

— Завод не дадим растащить. Хотите, чтоб лопухом заросло?

Кто-то ударил по станку железным листом.

— Не выпускайте его отсюда! Когда завод вывезешь?

Это был голос Лукина.

На Родиона насели. Ловко и с силой он сбросил сразу двоих, и те откатились в сторону, удивленно поглядывая на него. Огородники закричали:

— Не здесь! Не здесь! Волоки его, черта, к Горбатому мосту.

На Бурова навалилось человек десять. Ему скрутили назад руки и так повели к воротам. Навстречу показался Федор Воробьев. Он бросился к огородникам.

— Товарищи, оставьте! Что вы?

А вокруг было почти пусто. Все, кто работал в других цехах, — а работало теперь очень мало, — разошлись на обед. В цехе задержались одни огородники. Лукин правильно выбрал время для бунта. Воробьев понесся к воротам звать на помощь. Огородники прижали его к закопченной низкой стенке. Федор видел перед собой раскрасневшихся от злобы людей.

— А кляп в рот признаешь?

— Дорого вам обойдется, подлецам, — прохрипел он, падая на землю.

Родиона били в грудь и пониже, в бок. Удары в бок были нестерпимы, он едва удерживался от стонов. Били расчетливо и приговаривали:

— Ничего, окунешься с моста — легче станет. Не бойсь, мы тебя на веревке спустим и подымем.

С соседних улиц бежали торговки, посадские мещане. Родион стал терять сознание. Он уже ничего не видел, тяжелые удары отдавались в голове, и он машинально их считал: «Раз, два… Сейчас опять ударят…» Но он еще чувствовал, что ноги передвигаются. Куда он идет? И вдруг под самым ухом послышался пьяный голос:

— Родион Степаныч, я, Монастырев, презренный штрейх, тебя не бью… Выпил я сегодня… Душа у меня пропащая… Не бью тебя, дорогой товарищ Буров… На том свете скажи господу, может, скинут мне что за это…

Раздался смех. Огородники отгоняли Монастырева прочь.

До Горбатого моста Бурова не довели. Красногвардейцы, которые проходили в саду ученье, выскочили на улицу. Один из них выстрелил в воздух. Пуля ударилась в стену больничного дома и, отскочив, рикошетом убила случайного прохожего. Толпа разбежалась.

Бурова подняли с земли и внесли в больницу. Сухин дважды был у Родиона в тот день.

— Тут больно? — спросил он, осторожно нажав на печень.

— Болит.

Его лицо покрылось холодной испариной. Сухин видел, что боль невыносима.

— По этому месту и били?

— Да. И по этому…

— Знали они, что ли, куда бить?.. — Сухин словно спрашивал сам себя. — Так и доконать могли. А вы-то знаете, что… серьезно больны?

— Со мной успеем, — Буров нетерпеливо приподнялся на кровати. — Доктор, прошу вас, честного человека, скажите, верно ли, что того убило рикошетом? А со мной после.

Он не выдержал и застонал.

— Да ведь говорил я, было вскрытие. Пуля вошла обратной стороной, понимаете? И на стенке след, штукатурка обвалилась.

— Доктор… — Родион помедлил для того, чтобы найти самые убедительные слова. — Доктор, Орест Сергеич, посад наш — место маленькое, а политика сегодня была серьезная, злая. Убит Домрачев. Он при Керенском за эсерами ходил, а потом от всех отошел, никто он. И все равно — будут кричать, что мы таких на мушку берем. Это для них хлеб. Редкий случай. Им от такой смерти нажива. Не поверят, что отскоком… Нам запишут. Так верно ли, доктор, что пуля другой стороной ударила? Или только говорите, чтоб мне спокойнее было? Вот этого не надо. Скажите, как есть, я разберу кто.

— Было вскрытие, установили. Акт написали.

— Вот мне бы эту бумагу.

— Будет, будет. Лежите спокойно.

— К утру поднимете меня на ноги?

— Недели через две-три. — Сухин сказал это для успокоения больного, он подозревал худшее.

— Так я сам поднимусь. Нельзя мне сейчас лежать. — Буров опустил на пол ноги, и в беззвучном плаче затряслись плечи. — Для них что кровь, что голод — только бы в свое очко сыграть.

Утром с первым поездом из Питера приехали в поселок незнакомые люди. Они бродили вокруг завода, а больше толкались на базаре и расспрашивали, записывали в книжку. Были они в светлых пиджаках и в соломенных шляпах, счищали грязь с желтых ботинок, принюхивались к людям, и лишь только человек начинал говорить, как они перебивали и досказывали за него. Трое были молодые и поджарые, четвертый пожилой, в золотом пенсне, потный, неряшливый. Пожилой, как только мог, старался поспевать за молодыми, и ему это давалось нелегко. Он больше разговаривал с женщинами и окликал их, точно квакал: «Ба-бушка» или «Те-тенька».

— Ну да, ну да, — торопил он женщину, которая им повстречалась, — значит, сначала оцепили завод…

— Этого я не знаю, — нерешительно отвечала женщина. — Как его оцепить? Тут ведь на несколько верст кругом будет.

— Ворота-то одни, — торопили ее эти люди, не отрываясь от блокнотов.

— Ворота одни, а в заборе теперь столько ходов повыломали. Так что оцепляй не оцепляй…

— Погоди, тетенька. А потом выбежали красногвардейцы и не предупредив, да?

Он переглянулся с тремя другими:

— В пятом году полиция предупреждала, — и быстро сделал пометку в блокноте.

— Да ведь выстрел я слышала издалека, — слабо возражала сбитая с толку женщина. — Один был выстрел. Я за водой шла, и вот слышу я…

Но она уже была не нужна приезжим. Дунин пошел за ними следом и окликнул пожилого:

— Папаша, вы из какой газеты будете? Да кто вас разберет! Вчера назывались «День», сегодня «Ночь», вчера «Речь», сегодня «Полслова». Папаша, чего ты за бабами гоняешься, ты меня, большевика, спроси. Все расскажу по порядку. Без вранья, одну правду.

Пожилой поглядел и сказал с расстановкой:

— С вас еще спросят, гражданин хороший! Мою газету как Виктор Михайлович назвал, так она и называется.

— Чернов-то? Вон с той площади его и турнули, воду поднесли, чтоб очухался. Нехорошо, папаша, в летах, а за кровью гоняешься. Взопрел даже.

На другой день в «Деле народа» писали, что на улице поселка красногвардейцы стреляли в рабочих пачками.

Эта газета лежала у Дунина. И он не знал, показывать ли ее больному Бурову. Посоветоваться было не с кем — Андрей Башкирцев уехал из поселка. Дунин читал, перечитывал. В нем закипала кровь от обиды. Он пошел к доктору Сухину и попросил разрешения навестить Бурова.

— Орест Сергеич, что у него?

— Он серьезно болен.

— Но что же?

Ответ ошеломил Дунина:

— У него, видимо, рак печени. Он уже давно болен, но скрывал это от себя и от нас.

— Да, нам болеть некогда. Не знаю, как быть.

— А что?

Дунин показал газету.

— Да ложь это все, мерзкая ложь. Но больного нельзя волновать.

— Нет, ему надо это знать, — решил Дунин. — Простите, но покажу. А то он мне не простит потом.

Буров побледнел, он почувствовал ужасную слабость, и газета выпала из рук.

— Филипп, ты понимаешь, что́ это значит. Поедем в город, — он спустил ноги с койки и застонал. — Нет, не могу. Филипп, отведи меня домой.

— Да нельзя, нельзя, — повторял Сухин, пришедший в палату.

Родиону не удалось подняться на ноги.

— Сам поезжай, Филипп, сейчас же. И объясни. А потом ко мне.

Наутро у заводских ворот повесили короткое объявление. Заводский комитет объявил мастерскую, где работали огородники, закрытой на день и предложил всем, кто работал в ней, поступать заново.

Лукин тотчас скрылся. Остальные проходили через приемочную комиссию. Председателем комиссии назначили Дунина. Огородники еще пытались постоять за себя.

— Двадцать лет проработал, а теперь… — кричал один из них, наскакивая на Дунина.

— Теперь докажи, кто ты, — с непривычным для него спокойствием отвечал Филипп.

— Я не с горячего поля, я тутошний. Чего еще доказывать? Душу вывернуть, что ли?

— Давай, тутошний, в цех, — предлагал Дунин.

Разбор продолжался в мастерской. Дунин подходил к инструментальному ящику.

— Чей это ящик?

— Ну… мой.

— Открой-ка его, тутошний!

В ящике лежали новенькие сковородки, грубо сделанные тёрки, новые чайники из жести, новые задвижки, замки, шпингалеты, с полсотни зажигалок. Лежал также всегда нужный, дорогой, как золото, баббит. Открыв ящик, молча поглядели друг на друга. Дунин тихо спросил:

— Свою промышленность разводили? Думали, не видим. Мы все видели. Видели и молчали, покуда само не раскроется.

— А кто довел?

— Ты уже давно такой, доведенный!

— Голод…

— Ты-то с коровой голодал?

— Не было же этого… при царе.

— Не было, потому что боялся, что сразу выгонят. Как из завода выносили?

Огородник молчал. За него кто-то ответил:

— Через пролом в стене.

— Дожили. При царе вашего умника Козловского через пролом пускали, а при нас воруете через пролом. С зажигалками на Невском стоял? Франтам предлагал? Перламутром отделал. На что твое мастерство пошло? Тутошний… Эх, дерьмо же ты, хоть и руки золотые.

На заводе все побросали работу и сбежались к мастерской.

— За баббит сколько выручил?

Дунин обернулся назад, спросил:

— А есть у вас дураки, что и не знали, какая сатана их с толку сбила? — И сам убежденно добавил: — Обязательно есть. Не все же такие прохвосты. Где жулики, там и дураки. Открой ящик! Это честный ящик, все в порядке. Про сковородки знал?

— Знал, — отвечал сбитый с толку огородниками человек. — Знал, да говорили они, что только для дома делают.

— Не пугали тебя?

— Когда и пугали. Только про баббит ничего я не знал, товарищ Дунин. Не допустил бы я этого. Без баббита заводу не жизнь. И зачем они его воровали? Ведь теперь его не продашь.

— На черный день запасали.

Ящик Лукина пришлось ломать. В нем лежали и сковородки, и пара наконечников для рогачей, и зажигалки, и, главное, кипа свежих эсеровских листовок.

— Вот ключик-то всему делу и нашли, — сказал Дунин.

И на глазах у всех в одну минуту раскололась большая огородная, которая прежде жила так сплоченно. Коренных огородников обступили тесным кольцом.

— Ключ прятали от нас, сукины дети!

— Куда тянули?

— Ради Чернова тянули.

— Грязь вы, грязь! Мошенники!

— Политика со сковородкой!

— Теперь понимаем механику. Сначала до драки довести, а потом листовки бросать. Дескать, народ начал, а мы подоспели. А с листовок начать боялись. Вот вы какой кавардак затеяли! И сколько десяток-другой сволочи натворить может!

Чебаков прорвался от двери, где он стоял с другими, на середину цеха.

— Азефы вы, как есть Азефы!

На заводе еще помнили о крупном провокаторе-эсере.

Листовка пошла по рукам.

— Ну вот, видите, — сказал Дунин, — в листовке и то душой кривят. Небось боитесь сразу сказать, что долой советскую власть. Шею за это намять могут, самый темный устьевец намнет. Обиняком сыграть хотели.

Огородники молчали. Они и в самом деле боялись, что теперь им намнут шею. Лучше было помолчать.

Из мастерской уволили пятьдесят человек. Они подходили к столу комиссии, получали документы и все-таки пытались еще поругаться. За ночь, видимо, с кем-то говорили и ободрились. Как же это так просто уйти с родового места! Есть дом с баней, корова и пчелы, покос, но при заводе это прочнее, а без завода неизвестно как будет.

— Ну и черт с вами. Все равно хлеба не даете.

— Будет у нас и хлеб, и мясо, и книжки, одеколон будет, а тебя, черта, не будет, — отвечал Дунин. — На пушечный выстрел не подходи к заводу.

В этот же день закрыли дом имени Михайловского. Там нашли разобранный пулемет и большую сумму денег. Нашли также и свинарник при доме и в нем двух боровов.

Потом отправились в городской сад. Год тому назад половиной сада владели большевики, а большей половиной — Козловский с друзьями. На главной аллее висело полотнище с теми же словами, которыми начинались найденные в ящике Лукина листовки. А у другого входа на красном полотне были написаны слова «Коммунистического Манифеста». На аллеях спорили и ругались, кричали до хрипоты. Башкирцев в шутку назвал сад устьевским «Гайд-парком».

С весны 1918 года «Гайд-парк» затих, народа стало меньше. И вот стали снимать с деревьев полотнище эсеров. Свернули, положили на траву, и «Гайд-парк» стал безраздельным заводским садом.

Вечером Буров позвал к себе товарищей.

— Вот что, — говорил он. — Чтоб соблазна не было, надо к чертовой матери разогнать эту комиссию эвакуации, будто ее и не было. Что она нам дала?

Пошли объявить Мильдику, что комиссия закрыта. Он один заседал теперь в ней.

— Эт-то нельзя закрыть, — заявил, побледнев, Мильдик.

— Закрыли — и точка.

— А как же смешанный коммуна рабочих и крестьян? А Волга? — почти жалобно спросил он.

— Проснись, Мильдик. С этим кончено.

— Н-ну! — Мильдик поднялся, и глаза его загорелись по-особому, как горели они в Барселоне, когда шел на улицу стрелять, как горели они в Америке, когда он кричал, что американские рабочие все стали продажными. — Ну-ну, погодите вы, вам заплатят за смерти!

Это было так неожиданно, что Дунин отшатнулся. Не думал он, чтобы у Мильдика, который мерз в своей смешной куртке и готов был голодать всю жизнь, оказались те же слова, что и у огородников.

— И ты тоже поверил, товарищ Мильдик? И ты говоришь, как воронье газетное?

— Погодите, вас будут гнать! — не помня себя от ярости, вопил Мильдик.

— Хватит, хватит! — хмуро ответил Филипп. — Забирай плакаты и уходи, не заставляй меня, знаешь…

Мильдик взял плакаты, взял потертый дорожный мешок, с которым объехал весь мир, и, ни с кем не простившись, ушел из поселка.

6. Девушка без настоящей души

Она незаметно появилась в поселке еще зимой — в то время, когда отправляли отряды под Жлобин. Откуда она и кто — хорошо не знали, в те горячие дни некогда было узнавать. Звалась она Елена Маковецкая, но называть просила ее Линой.

Была она лет двадцати пяти, недурна собой. Но это не была красота, располагающая к себе. Была она вся какая-то жесткая, даже неприятная — высокая, тонкая, смуглая с пышными черными волосами. Волосы выбивались из-под рыжего лисьего малахая. Уродливее шапки не найти было. Лина носила ободранную кожаную куртку и жесткие высокие сапоги. Казалось, Лина нарочно шлепает в них по лужам, а на прохожих она глядела так, будто хотела сказать: «Ну, и по лужам! Ну, и что с того!»

С каждым Лина тотчас переходила на «ты», а рабочие не решались ей так сразу отвечать. Ее называли даже «барышней» и только погодя стали звать «товарищ Лина». А фамилию немногие запомнили.

Скоро она поехала с отрядом на финляндскую границу. Финские белогвардейцы теснили рабочие отряды и подвигались к столице. Уезжая на фронт, Лина вышла замуж за устьевского рабочего. Она и муж подписали особый договор. В договоре было сказано, что супруги добровольно устанавливают для себя испытательный срок на год. Были перечислены всевозможные причины развода. Они были сформулированы Линой точно и круто:

«…а) если жена выяснит, что муж слюнтяй и хлюпик, а не настоящий большевик… б) если на войне муж станет инвалидом, он поступает на попечение государства и не вправе требовать от жены ни забот, ни внимания, так как это будет связывать революционную активность жены… в) … г) … к) … м) брачные отношения отнюдь не исключают отдельной личной жизни супругов, ревность же и всякие связанные с ней вопросы, как например: «Где ты был? была? Кому пишешь?», исключаются абсолютно… о) настоящий договор подлежит обязательному пересмотру через год, как бы сильны ни были в то время взаимные чувства супругов».

Но не через год, а раньше вернулись с фронта Лина и ее муж. Они вернулись уже не супругами и оба избегали говорить, почему разошлись. Об этом подолгу толковали женщины в поселке. Они за многое осуждали Лину.

— Кто ее поймет. Зачем выбирает она для себя что покривей? Если любила она Саньку, зачем бумагу писать? Значит, не любила, Ей и курить не хочется, а дымит без отдыху.

Лина яростно дула на самокрутку, а махорка рассыпалась по юбке и попадала в волосы.

— Вот увидишь, она штаны наденет — все чтоб в жизни навыворот было. Добро бы рожа была, а то ведь совсем ничего из себя. Расчесать ей волосищи да чуть одеть, тогда бы наша Линка получше офицерских жен была.

— Вот то-то и есть, что не наша она, Лина-то.

— Ну, как же не наша? Зачем же тогда пришла сюда?

Этого объяснить не могли.

— Чего-то она ищет такого…

— Саньку она любила, а и тут показать хотела, вот какая я.

— Вот Башкирцева тоже курит, но как человек. А эта, как труба, прокоптилась.

— Но бумагу-то, бумагу зачем она с Санькой писала? — Анисимовна пожимала плечами.

Она обращалась за разъяснениями к Елизавете Петровне:

— Ты образованная. Скажи, может быть, так надо теперь?

Елизавета Петровна смеялась, качала головой.

— Нет, будешь замуж выходить, не пиши никакой бумаги.

— Да ну тебя. Кто меня возьмет? Прошло мое бабье времечко. Да и не до свадеб нынче.

Башкирцева не любила Лину и избегала с ней встречаться.

Жила Лина в комнате при комитете. Жила неряшливо, совершенно не заботясь о себе. Постель часто оставалась неприбранной. Если падал гвоздь из гнезда, Лина бросала кожаную куртку на подоконник. Анисимовна тайком брала ее сапоги, чтобы счистить грязь. Лина вскакивала с постели и говорила:

— Брось это. Кто тебя просил? Не ко времени это…

Голос у нее был низкий, грудной.

— А грязь ко времени?

— Ладно, ладно. Бежать мне надо.

Поздно ночью Анисимовна, открывая Лине дверь, ругала ее:

— Зачем ты пьешь, Линка? Я тоже, бывает, рюмочку-другую. А ты всякую дрянь — кали-мали, кумышку. И не хочется тебе. Просто, чтоб от мужиков не отстать. Смотри, зеленая ты стала.

— Ладно, ладно, товарищ, — бормотала Лина и, пошатываясь, шла к себе.

В общем женщины сошлись на том, что у Лины не женская, не настоящая душа.

— Может, и женская, — возражали другие, — да…

Никак не могли определить точнее.

— Живи как человек, — урезонивал Волчок Лину и притащил откуда-то зеркало. — Какая же баба без зеркала?

— Тю-у, — протянула Лина и выбросила зеркало за окошко.

— Ну и дура!

Зеркало разбилось. С гиком налетели откуда-то мальчишки, разобрали по кусочку и стали забавляться. Лина назойливо говорила:

— Я сама из буржуйской семьи. Я знаю цену этим штукам. Конец многому.

— Чему конец?

— Субтильностям.

— Зеркалам?

— И зеркалам. Мешает все это человеку, а нам — особенно. Пойми, что человек свободней без этого. Я в моей куртке куда хочешь отправлюсь — поднимать людей в Германии, в Лондоне. Я всегда готова с места сняться. Мне хоть головой на полене спать…

— Да и мы спим на полене, когда надо, — отвечал Волчок. — А подушку-то надо ли выбрасывать?

Возражал он не очень уверенно — что-то в Лине ему казалось новым, о чем следует подумать и даже перенять.

Как-то Лина отправилась с Димой в родильную палату, проведать его жену. Дима надел белый халат, а Лина так и вошла в палату — в куртке, с револьвером на боку, в грубых сапогах, в шапке. Врач загородил ей дорогу. Она отстранила его и бросила через плечо:

— Много вы таких штучек изобрели? Придется вас отучить от них. Мешают. Человек гораздо крепче, чем вы учите. Отстала ваша наука.

Врач в смущении отступил перед нею.

Однажды приехала из Петрограда пожилая, хорошо одетая женщина. Она осмотрела комнату Лины, сапоги с засохшей грязью на полу, махорку, рассыпанную по полу, потянула носом и, заломив руки, сказала звенящим голосом:

— Лина, это не для тебя.

Лина мотнула подбородком и ответила:

— Мама, это для меня, для меня. Уезжай, пожалуйста. Уезжай поскорее. Уезжай и забудь. Заботься об отце, а нам не по пути. Ты этого никогда не поймешь.

Анисимовна потом корила Лину:

— Не пожалела ты мать.

Лина никого не жалела. Когда в пекарне открыли недостачу, она предложила немедля расстрелять всех пекарей.

— Вывести на Новгородскую площадь, — говорила она, щуря глаза. — И без долгих разговоров. Да хоть я сама…

— Подожди ты, расстрельщица, — морщился Буров. — Тебя только пусти. Такая, как ты, может бунт вызвать.

— А что ж! — Лина раздувала ноздри.

— Выставляйся меньше. Революция тебе не острое блюдо с кровавым соусом.

К весне Лина несколько изменилась. Весна давала себя знать даже в грязном посаде. Сквозь прель, которая шла от топких мест и от стоячей воды, пробивались весенние запахи. И в обшарпанных, неряшливых, оборванных кустах вдоль каналов начинал щелкать соловей.

Видели Лину в эти дни на дорожках возле каналов, и не одну. Играли при ней на гитаре, и она подтягивала грудным, довольно приятным голосом: «Эт-та, барин, дом казенный, А-александровский централ». И кто-то накидывал ей полу шинели на плечо, чтобы согреть, и она прижималась к спутнику и даже отодвигала кобуру, чтобы не мешала.

Лина в то время работала военным комиссаром поселка. Комендантом комиссариата служил у нее парень из немецкой колонии — Авель.

Это был тот самый Авель, который в прошлом году, когда в присутствии министра спорили Иоахим и Франц, говорил, что земля ему не нужна, что он боксер. Теперь в Петрограде закрылись все те клубы, где, как рассказывал Франц, Авелю за деньги били морду, и Авель подался в колонию к старшему брату.

Иоахим коротко спросил:

— Работать будешь?

На земле Авель работать не захотел. Он пришел в посад и сказал, что желает служить большевикам. Одет Авель был лучше всех в поселке. Он достал отличную длиннополую шинель, френч из хорошего сукна, сапоги из тонкой кожи. Был он высок, силен. Авель ходил по посаду, постукивал стеком и выпячивал грудь, на которой были приколоты замысловатые значки. Иногда Авель говорил, что значки он получил за бокс, а другой раз — за спасение утопающих.

Наступало лето, бои шли на Волге, враги шевелились и в Питере, и вокруг поселка. Провели первую мобилизацию, ловили первых дезертиров. Допрашивая дезертиров, Авель стучал стеком по столу, выкатывал глаза. Он орал, повторяя слова, слышанные им от Лины:

— Республика в тебе нуждается! А ты прячешься в своей норе! Суслик!

Искали оружие, спрятанное в посаде и у кулаков окрестных деревень. Решили произвести обыск в колонии. Лина поехала туда с красноармейцами. Чернозубые старики разводили руками, сосали трубку и чуть посмеивались. Перерыли все дома, но нашли один заржавевший тесак.

— Наше ор-ружие вот, — сказал чернозубый старик и молитвенно указал на борону и на плуг.

Лина и красноармейцы уехали ни с чем. На другой день из колонии прибежал Франц.

— Зачем говорили Авелю, что будет обыск? Зачем говорили?

— А что?

— Что? Авель вечером приходил в колонию и говорил: «Прячьте, прячьте».

Это обсуждали в комитете.

— Откуда же узнал это Авель? — спросил Буров и поглядел на Лину. — Ведь условились, что обыск будет внезапным. Даже красноармейцы не должны были знать, для чего их посылают в колонию.

Лина закрыла лицо руками и заплакала. В комнате стало тихо. Всхлипывая, Лина заговорила. И ее голос был не грудной и твердый, как всегда, а дрожащий, почти детский:

— Я сказала… случайно. Я не знала, что он такой. Не знала… Верьте мне, товарищи.

И, точно спохватившись, она вытерла рукавом кожанки слезы и сказала хрипло:

— Его надо расстрелять. Я сама могу… если скажете. Хоть сейчас…

Буров оборвал ее:

— Расстрелять? А может, и тебя? На фронте не стали бы разбирать, случайно или как. Продала прохвосту. Под боком теперь брудеры с оружием, а мы стереги их. Не знала, какой Авель? Любилась и не знала. С мужем бумагу писала, а тут не видела? Так, без подписки, пустила к себе? — Он хотел сказать грубее, но удержался. — Почему мы тебе должны верить? Пришла к нам буржуазная девчонка из Питера — и все. Вот и скажем, что больше ничего о тебе не знаем. Да и как пришла! Думаешь, если у нас, так непременно надо и пить, и махорку курить, и в зеркало не глядеться? Иначе не поверят? Ну что нам с тобой делать?

— Если надо, то и меня расстрелять, — тихо ответила Лина.

— А-а, и на это согласна… — Буров заговорил тише. — И кто тебе это в голову вбил, Линка! Ходишь ты по земле ненастоящая. Уж лучше бы тебя мамаша домой увезла.

Авеля арестовали и заперли в комнату при военном комиссариате. Ночью боксер выломал двойные рамы и бежал.

Лина через несколько дней уехала из поселка. Иногда доходили вести о ней. Кто-то повстречал ее на фронте. Она снова была замужем, о себе говорила неохотно и о заводе не вспоминала. Потом ее следы потерялись. Стала ли настоящим товарищем пришедшая извне девушка, которая старательно подбирала к себе все то, что случайно сопутствовало времени, охотно говорила о жестокости и слишком плохо видела главное, много хуже, чем простоватая Анисимовна? Или была Лина только спутником на короткое время? И когда миновала пора лисьего малахая и потертой кожанки, отошла она в сторону опустошенным, чужим человеком, а может быть, и врагом?

Об этом так и не узнали.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1. Одинокий инженер

Снимок сделан осенью 1918 года в кабинете, который когда-то занимал генерал Сербиянинов и совсем недавно — Березовский. На снимке — рабочая коллегия по управлению Устьевским заводом. Несколько человек сидят за письменным столом. Один из них — средних лет, с болезненным, слегка грустным лицом, с редкой, нерешительно растущей бородкой, в твердом воротничке, а это последнее было редкостью для конца 1918 года. Человек болезненного вида — член коллегии инженер Анатолий Борисович Адамов.

Год тому назад, летом, пропадая в столице, Березовский оставлял на этого инженера завод. Возвращаясь, Березовский созывал шумные собрания своих помощников и эффектно раздражался. Адамов молчаливо сидел в стороне, щипал реденькую бородку, сам того не замечая, и, казалось, не понимал, зачем шумят люди. О том ли надо говорить теперь? Если так будет продолжаться, скоро завод остановится. Угля нет, в литейной мрачно шутят, что мартены придется разжигать на ладане, если одолжит Пасхалов, нефти нет, инструмент из рук вон плох.

Адамов вынимает из жилетного кармана резец и прерывает совещание неожиданными словами:

— Вот не угодно ли! Я не знаю, долго ли будет продолжаться война, но с такими резцами ее можно проиграть. Говорят, шведские. Да, судя по клейму, это так. Но жулики бывают и в Швеции. Шесть ящиков привезли — все надо выбросить…

Березовский спешит сказать:

— Да, да, Анатолий Борисович, как же! Я обращу внимание министра. Очевидно, тут не обошлось дело без спекулянта. Если это наш спекулянт, то его следует судить военным судом. Но об этом после, а сейчас…

И продолжается бестолковое, злое, никому не нужное заседание.

Адамов одинок среди этих шумных людей. Он ни с кем не сходился на заводе. Он не бывал в офицерском собрании, не пил, не играл в карты и часто удивлялся тому, что у него нет близких знакомых.

Он незадолго до войны пришел на завод и вскоре же понял, что отношения здесь между людьми не только сложные, но и острые.

Вот он стоит на занесенной снегом площадке позади бронеотделочного цеха. За площадкой идут пустыри. Офицер броневой части, дородный, красивый, с завитыми усами, потирает озябшие руки и часто закуривает.

— Мы новый род войск, — весело говорит он Адамову, — мы пропащие люди. Угодят в это идолище, особенно в бензиновый бак, или испортится машина под огнем — и… несть вам ни болезни, ни печали, ни воздыхания. Неприятель больше всего зол на казаков, на пулеметчиков да на нас. Нас не берут в плен.

Инженер Адамов слушает недоверчиво. Красивый офицер уже с год околачивается при заводе, на фронт он не выезжал.

Рабочие тащат броневую плиту. Ее ставят возле груды битого кирпича.

До плиты шагов двести. Солдат подает винтовку. Офицер стреляет с колена, выпуская всю обойму. Потом все идут осматривать броневую плиту.

— Словно дробью стреляли, — говорит офицер. — Как булавкой по зеркалу, и только. А теперь зарядим бронебойными патронами.

Он вставляет новую обойму.

— Есть желающие пострелять? — Офицер смеющимися глазами смотрит на рабочих.

Надуваясь, стреляет мордач Никаноров. Стреляет рабочий маленького роста по фамилии Дунин. Опять идут к плите.

— Чистая работа, — аттестует офицер. — Бронебойная пуля также не берет.

Испытание окончено. Подписывают бумагу. Офицер говорит и говорит:

— Во всем прогресс. Десяток лет назад — ну где возьмешь такую плиту? Вспоминаю случай из пятого года. Казанка бунтовала. Тогда несколько дней забастовщики хозяйничали на линии — одни поезда пропускали, другие задерживали. Залегли мы возле насыпи. И показалось нам, что мимо идет поезд бунтовщиков. Потом выяснилось, что перепутали в донесении. Наставили пулемет. В одну минуту, поверите ли, срезали два вагона с осей. Крик, визг. Поезд был пригородный. В окна кидаются, с площадок. Словом, не по той цели мы стреляли. Вот бы им тогда такие плиты, вагонам. Да не было! Так прямо срезали вагоны.

Дунин, который отошел было в сторону, вдруг останавливается и оборачивается к офицеру:

— Живодеры! Звери!

И офицер попятился, поглядывая на Дунина и с испугом, и с любопытством.

Адамов поспешил за Дуниным. Они молча шли мимо замерзших заводских каналов. У самых ворот Адамов тихо сказал ему:

— Господин Дунин, как же это вы!

— Спустить гадине? — Дунин был все еще взволнован.

Адамов и сам хорошо помнил пятый год.

— Нет, не то… Конечно, это зверство. Но вы неосторожно поступили. Именно вы.

— Именно я? — спросил Дунин.

— Да.

Дунин внимательно посмотрел на инженера.

— Что же вы хотите сказать?

— Мне кое-что известно о вас. Ну, то, что другие знают. Потому-то я и сказал о неосторожности.

— Правильно, — Дунин вздохнул. — Но что он говорил, мерзавец! Два вагона срезал. В них просто пассажиры, вероятно, и женщины и дети. Если по ошибке, то зачем же хвалится теперь? А эта гадина с усиками хвастает. Если он еще раз скажет, я повторю.

— Но почему? Понимаю вас, но время военное, — продолжает Адамов. — Могут уволить с завода. На фронт послать. Вы семейный?

И сразу он понял, что задал лишний вопрос, — таких, как Дунин, об этом не спрашивают.

Еще долго Адамов размышлял: почему именно Дунин, а не он, осадил пухлого подлеца? Его не решатся тронуть. Он сварил сталь, в которую начнут теперь одевать броневики. А Дунин всегда под ударом. Человек этот на воле от ареста до ареста. И вот он-то, маленький, недавно вышедший из тюрьмы, на глазах у всех принизил мерзавца, от которого разило коньяком, наглую тварь! Что же дает такую силу духа этому маленькому человеку? Ведь говорили, что пятый год уже не повторится, что таким людям уже не поднять народ. Но вот есть у них и уверенность, и смелость, и достоинство. Эти слова, которые Дунин бросил в лицо подлецу, идут не от отчаяния загнанного человека, а от чего-то другого…

Они еще несколько раз встречались потом, говорили, правда, на ходу, но дружелюбно и с доверием друг к другу. И все же Дунин не сказал инженеру, почему он пошел на то, что Адамов назвал неосторожностью.

Если бы при испытании был только мордач Никаноров, Дунин сдержался бы. Но там стояла еще группа рабочих, и они выжидательно смотрели на Дунина. В их взгляде сквозил вопрос: «Мы смолчим, а что же скажешь ты?»

Он не мог не ответить негодяю. Иногда для подпольщика складывается так, что приходится поставить себя под удар.

Летом семнадцатого года Адамов незаметно для себя стал управлять заводом.

Началось с того, что Березовский попросил:

— Анатолий Борисович, побудьте за меня денька два. Увязаю в столице. Положиться, сами знаете, не на кого.

Он говорил тепло, как приятель. Одинокий, застенчивый Адамов ценил такое отношение.

Потом Березовский задерживался в столице на неделю. Вечерами он звонил на завод:

— Анатолий Борисович?.. Здравствуйте, дорогой. Что у вас? Замучился. Завтра меня не ждите. Сижу, как проклятый, в адмиралтействе. Был в синдикате. Задал им взбучку за резцы. Отдал ваши акты. Расследуют. Устал как собака… Что? Ремонт кузницы? Голубчик, придется вам одному распорядиться. И на час не могу вырваться, абсолютно не могу.

Цеховые инженеры ничего не хотели решать, они без конца писали Адамову докладные записки. В разговоре они называли рабочих товарищами, а в служебных записках — мастеровыми, и от записок веяло тайным злорадством.

Адамов нервно брался за телефон.

— Послушайте, неужели вы сами не можете переставить станок?

Его забрасывали бумагами о починке питьевого бака, о смене реостатов, о разбитых стеклах, о ящиках для ветоши. Они издевались открыто. Над ним? Да, и над ним. Но тут начиналось другое, во что Адамов не мог еще проникнуть.

«Сербиянинову не посмели бы писать о такой ерунде», — раздумывал Адамов.

Работать они теперь не хотят, — ни губастый «Дунька», ни другие инженеры, немолодые и молодые. Приемщики никогда не воровали так нагло, как в это лето, словно торопились украсть напоследок. Они заваливали склады поддельными шведскими резцами, принимали труху вместо лома, отработанное масло, гнутые лопаты. Кто бы мог теперь сказать, что они когда-то получили диплом инженера. Они умели обманывать и его, Адамова, и рабочий контроль.

В январе, после того как разогнали Учредительное собрание, Адамов получил письмо. Оно было подписано: «Порядочный человек». Неизвестный советовал Адамову немедленно бросить работу, не разговаривать с большевиками, не ходить на завод, а если ходить, то не работать. Иначе инженер Адамов не получит после большевиков никакой работы и окончит дни либо в арестантских ротах, либо в богадельне.

Адамов никому не показал письмо. Он недоумевал. Инженеры ненавидят его за то, что он работает. Ненавидят за то, что он не ждал Корнилова, за то, что не издевался над рабочим контролем, за то, что не ходил на вечеринки, где читали письма офицеров, сбежавших к белогвардейцам. Он должен заморозить мартены? Но ведь это потерянный год.

Как оправдались, — теперь еще более жестоко, чем прежде, — слова, которые поражали и студентов и молодых инженеров! Было это в начале века. Дмитрий Константинович Чернов, которого называли отцом русских металлургов, приезжал с Обуховского завода в город читать доклады. Чернов уже тогда был профессором в генеральском чине. Но говорил он необычайные для генеральского чина речи, и в зале становилось тихо.

— Молодые милостивые государи, вы, благополучно окончившие или кончающие курс учения на народные деньги, должны знать, что наука во многом могла бы помочь заводам, но адски трудно пробить дорогу новому.

Чернов рассказывал о своих последних работах, о работах заграничных ученых. Это доклад-обзор.

— Все это вам интересно узнать, мои милостивые государи, хотя вряд ли вам и пригодится. Послужив два-три года, вы прочно закоснеете, махнете рукой на работу и, самое большее, не будете брать взяток. И это я говорю не потому, милостивые государи, что вы плохи по природе своей. Отнюдь нет! А потому, что условия, в которых вы будете проходить службу, располагают к тому.

Тогда студенту Адамову думалось, что это только ворчанье старика, который сердит на весь свет, горечь смелого изобретателя, которому долго не удавалось осуществить свои замыслы. А теперь что же, ворчанье оказалось вещим? Инженер закоснел. Почему он вдруг бросил работу? Потому что переменились владельцы заводов и гораздо меньше стоят те деньги, которые платят дипломированному инженеру, и подорожали баретки для дочки? И потому надо заморозить мартены?

Да, пришло неожиданное, исключительно сложное время. Он многого не понимает в нем, многое даже чуждо ему. В самом деле, солдаты держат себя вызывающе, хотя, конечно, у народа, пожалуй, нет своих целей в долгой этой войне. Но противно смотреть на то, как солдаты торгуют в столице всякой всячиной и, отторговав, возвращаются в казарму.

Однако дипломированные инженеры не только бросают работу, но и портят ее. Чем же они лучше темных солдат? И почему они стали такими? Ответ может быть только один: они уже давно опустились. Казенная квартира, выпивка, преферанс. И он одинок среди них.

Весной восемнадцатого года Адамов уныло бродил по заводу. В цехах почти не работали. Возле пустых нефтяных баков пробивалась трава. Тихо было на каналах. Опустели заводские дворы и переходы. Однажды по улице протарахтел обшарпанный походный «фиат», загнанный Березовским во время лихих поездок. И вдруг Адамову стало ясно, что и Березовский дрянцо человек. Почему нет его теперь, в тяжелое время? Раньше он ссылался на министра, теперь он говорит только о Волге.

Перевоз гильзовой озадачил Адамова. Но его не спрашивали, и он молчал. Однажды только он заметил Березовскому, что в списках больших русских заводов, куда перевозят машины и станки, нет этого волжского завода. Удастся ли там наладить производство?

Березовский поморщился.

— Анатолий Борисович, уж вы-то не дергайте. Достаточно у меня контролеров.

В мае вы дался тревожный день, и Адамов вдруг пожалел, что дрянцо человек Березовский сейчас не на заводе. По телефону сообщили, что новосборочная бросила работу. Из окна кабинета, где еще стоял бронзовый бюст Вильсона, Адамов видел, что возле ворот били Бурова. Потом его потащили к Горбатому мосту. Спустя минуту грянул выстрел, и Адамов растерялся.

Что же будет дальше с заводом? Кто станет управлять? Сам он не может больше. Он ослабел и чего-то не понимает. Пусть снимут с него ответственность, которая становится страшной. Но кто же встанет на его место? Буров, Дунин, Воробьев — кажется, сильные и по-своему толковые люди, но когда они управляли заводом?

Он перебирал в памяти все, что делал в последнее время. Была ли ошибка и в чем?

Адамов не спал всю ночь, пал духом и струсил. Пусть уж лучше этот дрянь человек будет на заводе, решил он. Может быть, он разберется в запутавшихся делах, достанет нефти, угля, хлеба. Утром Березовскому на Волгу пошла телеграмма за подписью Адамова:

«На заводе полная анархия тчк За дальнейшее не ручаюсь тчк Вам надо немедленно вернуться».

Березовский не ответил. И еще долго Адамову было тяжело вспоминать о своей телеграмме.

В осенний вечер 1918 года, когда Адамов, сидя дома, без всякого интереса, только для того, чтобы убить время, перелистывал технические журналы, пришедшие из-за границы год тому назад, к нему постучался Дунин. Инженер неожиданно для себя обрадовался ему. Дунин сразу же приступил к разговору, для которого он пришел:

— Анатолий Борисович, сколько инженеров осталось на заводе?

— Всего двенадцать человек.

— Мало. А если было бы больше, все одно это делу не помогло бы.

— Какому делу? — не понял Адамов.

Дунин ответил не прямо.

— Что ж, ушли от нас… Жалеть не будем. Им веры нет. Да и к оставшимся доверия мало. А вам, Анатолий Борисович, верим вполне.

— А почему так? Ведь вы меня не знаете.

— Верим потому, что главное разглядели в вас. Дело вот в чем. Меня назначили председателем рабочей коллегии по управлению заводом. Длинное название, да? Лучше не могли придумать. Потом, вероятно, иначе будет. Зовем вас в члены коллегии. Пойдете? Время тяжелое, передышки не видать. Будем работать вместе, вместе бедовать.

— А что мы можем делать? — тихо спросил Адамов.

— Где можно — работать, остальное сохранять. Помощи нам особой не будет. На себя рассчитывать должны. Пойдете?

Дунин подошел к окну, из которого были видны заводский двор, каналы, — все без движения, видны были не дымившие больше трубы.

— Надо, надо его сохранить, Анатолий Борисович. Придет время — опять будет расти, но уж толковее, чем раньше. Или не верите?

Адамов долго приглядывался к людям, которые стали управлять заводом, и, сблизившись с ними, молчаливо делал о них свои выводы.

С новосборочной эти люди поступили круто, но разве можно было терпеть внутри завода частную мастерскую, мелкое воровство, которое в сумме своей превращалось в наглый грабеж? Адамов также не хотел терпеть все это и не знал, как надо помочь заводу. А эти люди знали. У них нет знаний инженера. Но как мало оставалось знаний у прежних инженеров с офицерскими чинами! И чему служат эти знания, если можно было брать взятки или удрать, как Березовский, и разрушить гильзовую?

Новые люди иногда ошибались, как дети. Но странно, Адамову порой нравились их ошибки. Они помогали ему ближе узнавать тех, с кем он работал теперь.

Впервые от Адамова члены рабочей коллегии услышали, что можно точно измерить силу падающей воды. А на другой день они уже думали о том, как распределить эту силу. Угля у завода не было ни пылинки. Станция работала только от плотины. Рабочая коллегия требовала выкладок — какая у воды силе весною, в июле, осенью. Раскладывали по месяцам — в июне, в июле, в августе свет посаду придется закрыть, все отдать заводу, но больнице оставить. В августе дать клубу, школе. В сентябре включить поселок на два часа, в октябре — на четыре часа в день.

И вот уже сидят у Дунина монтеры и заведующий главным материальным складом. Дунин спрашивает, сколько есть в наличии кабеля, провода, электрических лампочек. Перед ним план поселка. Он морщится, да, морщится от удовольствия, маленький человек с оспинами на лице, и мечтательно говорит:

— Вот на эту улочку свет подадим в рабочие дома. И сюда. Хоть не круглые сутки, а будут со светом. А то раньше только инженерам давали, и то не всем.

— Счетчиков ни одного в наличии нет, — напоминает заведующий складом.

— Эх вы! О деньгах-то скоро совсем забудут. Только по книгам узнают о них.

— Дай-то бог, — откликается заведующий складом, которому прежде порою приходилось туго из-за своей принадлежности к баптистам. — Все зло от них.

— От бога, однако, не меньше зла, от любого — от вашего, баптистского, от еврейского, от православного, — отвечал Дунин. — Вот ведь рабочие, я не об огородниках говорю, и не спрашивают, сколько им платить будут. В больнице теперь без денег, в аптеке, в школе. В Питере через месяц трамвай будет без денег. А вы свое — счетчики, будто Пасхалов.

— Я в церковь не хожу, — обиженно откликался баптист.

Дунин верил безотказно в то, что разрастется Устьевский, что появятся другие заводы, новее, совершеннее, что неизмеримо легче станет труд, что замостят улицы поселка, что помчатся по ним рабочие парни на велосипедах, на мотоциклах, что исчезнут прокопченные, прогнившие дома. Он видел завтра, но не видел путей, которые ведут в это завтра. Потому-то он и думал, подобно многим в то время, что деньги вскоре исчезнут и никогда уж не вернутся.

— И было, было бы так, — с глубокой горечью сказал он, когда в тяжелой практике познал, что пути эти не прямые, а сложные, извилистые, даже мучительные, — если бы не навязали нам войну, блокаду, голод, если бы каждый день не грозили нам новой войной. Да разве можно скинуть им со счета то, что они отняли у нас? Вспомню только, как замирал Устьевский, и дышать трудно.

А инженер Адамов? Верил ли он в это завтра? До веры ему было еще далеко. Но твердо знал он: завод надо сохранить для будущего.

Другу, который жил в далеком городе, Адамов написал:

«Представь себе, если бы меня назначили управлять делом, которого я вовсе не знаю, — скажем, археологией или консерваторией, я бы не выдержал. Я бы отпросился в смотрители кладбища. Один инженер, с которым я виделся в Петрограде, сказал, что это голый нахрап. Нет, совсем не нахрап. Это невиданная черта человека, которую я еще не могу назвать. Я, кажется, нашел. Мой коллега инженер Нейман не решается даже развестись с надоевшей ему скверной женщиной, потому что боится, что за развод при большевиках его накажут белые генералы. А рабочая коллегия берется управлять заводом, потому что не боится белых генералов. Но и в этом еще не все. Я должен найти ответ».

Однажды у Адамова спросили, можно ли разжечь мартены на дровах.

— Да почему вам нужен теперь мартен?

— А как же! Старых запасов скоро не хватит.

— Для чего не хватит?

— Для прокатки.

Оказывается, они подсчитали, сколько стали в болванках осталось на заводе и сколько давала за месяц прокатка при полной нагрузке. Но какая температура плавки в мартеновских печах — этого они не знали.

— Тысяча семьсот градусов, товарищи, — напомнил Адамов. — Какие же дрова могут дать такую калорийность?

Но ему возразили. Вот ведь на Урале чугун плавят на древесном угле.

— Так это же домны, доменки, — деликатно как мог объяснял Адамов. — Их в шутку называли самовары. А мартен не может обойтись без нефти.

С недоумением, почти с ужасом он видел, что не убедил их.

Целую неделю каждый день после работы ломали баржи, вмерзшие в лед, пилили столбы, лежавшие на складах, сломали даже лодки. Это была яростная и нелепая работа.

Старый инженер, собиравшийся покинуть поселок, подошел к нему и тихо сказал:

— Это ж дикари!.. Как вы не понимаете?.. Это ж все равно что заступом пробивать земной шар насквозь.

Адамов не ответил.

Эти люди на его глазах проходили свой курс ошибок. А что, если с такой волей пройти курс института? Что они тогда покажут?

Зимой по вечерам бывали долгие и душевные разговоры Адамова с товарищами по коллегии.

Инженер рассказывал о том, как он учился, о своей молодости и даже об обидах инженерской молодости.

— Все же машиностроение в Петербурге было в руках иностранцев, а мы были при них.

— Да, — подтверждал Дунин, — старый Лесснер, новый Лесснер, Розенкранц, Парвиайнен.

— И в Донецком бассейне иностранцы. И трамвай бельгийский.

Самой памятной обидой для него, Адамова, были любезные и наглые разговоры сослуживца лет пятнадцать тому назад. Адамов работал тогда в столице.

— Кто же был ваш обидчик, Анатолий Борисович? — осведомился Дунин.

— Обидчик, — улыбается Адамов, — был швед, молодой, красивый такой, приятный в обхождении, франт, бабник, кутила, но дельный инженер. Он тоже ходил слушать доклады Чернова, а потом говорил мне: «Чего расстраивается ваш ученый патриот? Конечно, ваши инженеры, простите, плохи. Их учат всему — и их ничему не учат. Гумбольдт сказал о программе Горного института, что ему в сто лет не выучить этого. Но чего вы расстраиваетесь? Страна не пропадет. К вам ездят, у вас работают заграничные инженеры, они привозят все новое. Слушайтесь их. Зачем выдумывать свое?»

Адамов сердито и неловко ответил, что рано или поздно откажутся от этих приездов.

— Никогда, — возразил швед.

— Как? — удивился Адамов. — Что помешает?

— Инструмент, — спокойно объяснил швед.

— Почему же инструмент?

— Вы хороший инженер, господин Адамов, и, конечно, понимаете, что техническая свобода — это прежде всего инструмент. Он сильнее золота. Если у вас нет своего хорошего инструмента, вы не свободны. У вас, если хотите, будет много чугуна, много нефти — пожалуйста, но мы вам не позволим иметь свой хороший инструмент, свою хорошую инструментальную сталь. Мы вам все покажем, не покажем только, как надо делать инструмент. Эта технология останется у нас в руках. Бог с вами, ищите нефть, но нашим инструментом. Так и быть, на сто метров ищите вашим инструментом, но на триста метров — покупайте наш. Стройте паровозы, но хорошее сверло, хороший резец, фрез, даже метчик — покупайте у нас, я уж не говорю о микрометрическом винте.

— Но ведь это цепь на шее!

— О нет, господин Адамов, только цепочка, легкая цепочка. Она вам позволяет отходить довольно далеко, но, пожалуйста, не к инструменту. У вас все есть. Но вы не свободны. Вы самые богатые невольники в мире.

Все это говорил ему швед за столиком загородного ресторана, попивая вино и подтягивая надоедливой музыке. Сейчас они уплатят по счету. Адамов поедет домой, а швед останется выбирать хористку на ночь.

— А где теперь швед? — сердито спрашивали члены коллегии, которые на долгом опыте знали, что такое хороший инструмент в руках.

— Поставлял буровые станки, а потом уехал в Швецию на завод.

— А-а… Значит, не здесь он.

И в этом «а-а» Адамов слышал угрюмое сожаление о том, что нельзя шведа наказать за дерзость.

Зимой к Адамову часто приходил мордач Никаноров, забирал старые и новые пиджаки, забрал охотничьи сапоги и золотую цепочку в обмен на хлеб — твердый, зачерствевший от холода хлеб, привезенный то из Вятки, то из Борисоглебска.

К весне Адамов остался при одном лишь пиджаке.

И в это время ударила болезнь. Навалился незалеченный когда-то ревматизм. Онемели ноги, почти онемели руки. Семьи у Адамова не было. Он жил один в старой казенной квартире, никто о нем не заботился.

Дунин узнал об этом, ругнул себя за то, что узнал не сразу, и посоветовался с женой.

— Ну что ж… — только и сказала Прасковья Тимофеевна. — Человек-то он стоящий?

— Уж поверь мне.

— Придется поверить, Филя. Ты тоже хороший покуда?

— Это что значит «покуда»?

— Да ведь в больших начальниках ходишь, Филя.

И оба засмеялись.

И вот нежданно-негаданно с ведром, шваброй и тряпкой в квартире Адамова появилась жена Дунина, который теперь был уже не председателем рабочей коллегии, а директором Устьевского завода.

— Да, что вы, ей-богу… — Растерявшийся Адамов не находил других слов.

А невысокая, быстрая в движениях женщина, прежде полная, а теперь исхудавшая, как и все в поселке, посмеивалась, орудуя тряпками и шваброй.

— Какой же вы стеснительный, Анатолий Борисович. Да разве так надо с нашей сестрой? Вот выздоровеете — жену вам найду подходящую. Что́ за сватовство отвалите?

Адамов потом сказал Дунину:

— Да неудобно же, право.

Дунин уверял его:

— Честное слово, сама додумалась. Я ничего не говорил. Бабы ведь народ отзывчивый. Вот, кстати, прислала вам.

Он ставил на стол корзиночку с подмороженной клюквой.

— Пошла утром в лес, ведро набрала. Пользительная вещь.

— Ну вот и это.

— А клюкву сейчас легко собирать. Просто метелкой — по первому снегу — и в ведро.

Каждое утро Адамова подвозили к заводу. Его везла, как и доктора Сухина, Белоголовка — трофейная лошадь, отбитая у Краснова.

Инженер не мог сам подняться наверх. Чебаков — мартеновская закрылась, он стоял теперь в сторожах — снимал с пролетки Адамова. Адамову становилось неловко. Чебаков это чувствовал и каждый раз повторял:

— Ничего, ничего, Анатолий Борисович, мне не трудно. Для хорошего человека стоит постараться. Солнышко пригреет — опять встанете на ноги. А вы чего тут?

Последнее относилось к зевакам, которые собирались смотреть, как несут главного инженера наверх.

Чебаков брал Адамова в охапку и поднимался с ним по лестнице. Инженер пытался обнять Чебакова за плечи, чтобы старику было легче, но безжизненно повисали больные руки. Наверху Адамов, опираясь на две палки, кое-как добирался до кабинета.

Сначала главный инженер ходил с докладом к директору. Но Дунин, заметив, какого труда это стоит ему, организовал дело иначе. Адамов нажимал кнопку, в комнате у Дунина зажигалась лампочка. Это означало, что главный инженер желает сделать доклад, и дирекция собиралась в кабинете у Адамова.

В цехах Адамов бывать больше не мог. Он их видел только из служебного окна. Но его память сохраняла весь завод. Однажды с ним попытались схитрить. Потребовали листового железа на ремонт навеса возле одной из мастерских.

— Позвольте, — откашлялся Адамов, — разве возле мастерской есть навес?

— Навеса, конечно, нет, — объяснил потом Дунин, разузнав подробности дела, — но колония охотно меняет кровельное железо на продукты.

И в тот же день два мошенника были отправлены им в трибунал.

И еще долгие годы потом Адамов, то поздоровевший, то вновь больной, ясно видел перед собой каждый цех, каждый станок, каждый поворот пути. Отдавая распоряжения, он обходился без заводского плана. Он говорил инженеру:

— Вы подвезете в старый мартен опоку, так последите, пожалуйста, за крестовиной возле склада. Знаете? Там вагоны соскакивали.

Каждый день завод появлялся перед ним в колонках цифр. Эти подсчеты! Их писала рука художника. На белом листе быстро появлялись столбцы маленьких, одинаковых по величине цифр. Больному человеку не дано было видеть ни людей, ни мастерских, ни печей. Он только слышал за стенами шум завода, теперь уже не такой громкий, как прежде, звон, свистки.

Рука больного человека не могла больше держать настоящий карандаш. Карандаш выпадал из негнущихся пальцев. В них держался только тоненький карандашик от записной книжки. Как боролся с больной рукой Адамов, когда был исписан последний тоненький карандашик! Таких больше негде было достать. Чебаков перерыл столы и дома и в кабинете, но не нашел. Адамов брал карандаш потолще, стискивал его в полумертвых пальцах, но карандаш падал. Адамов с ненавистью смотрел на свои руки.

2. Гранитная тумба

Весь долгий, тяжелый 1918 год одна мысль никому не давала покоя.

Если бы не было новой войны, если бы не наседали белые с юга и с Сибири, если бы не стояли у Архангельска и Мурманска английские крейсера, как можно было бы опять пустить завод! Высокая марка появилась бы на буксирах, на дизелях, на нефтянках, на чем еще?.. даже на моторах для дирижаблей — научились же их делать при Сербиянинове.

Анатолий Борисович Адамов, раздумывая об этом, почесывал карандашиком подбородок.

— Вполне можно работать, у нашего завода большие возможности. От казенной косности мы избавились. Но время не позволит.

Дунин угрюмо молчал. Адамов говорил правду, но какую безрадостную!

— Мечи на орало еще ни разу не перековали. Это только библейская сказка. Вот орало на меч — это сумели переделать.

— Как так?

— Да так. Сначала ведь изобрели трактор, а потом англичане пригляделись к нему и переделали в танк.

— Ну, это у них… — неуверенно возражал Дунин.

А сам он видел на каждом шагу, что «у них» не существуют в мире замкнуто, что они-то и навязали новую войну, на которую уходят силы Устьевского, Путиловского, всех заводов республики.

Сколько жгучих напоминаний о несовершенной, вдруг оборвавшейся работе каждый день вставало перед людьми!

Завод затихал. Начиналось с мелочей. То не хватало сверл определенного диаметра, то перегорал реостат и в кладовой не находили запасного, то вдруг под тяжелым станком начинал разваливаться бетонный фундамент. Разбивалась лампочка, и не ввинчивали другую. Останавливался станок. Скоро прекращала работу половина мастерской и вся мастерская. И вот тысяча, другая, три тысячи устьевцев сидели дома.

Завод закрывали на неделю. За эту неделю должны были выяснить, что же ему дальше делать, сколько народу оставить. Проходила неделя, другая, а решения не находили.

Народ рвался к работе. И тогда сам собой выплыл план переделки поселка. Сотни людей вдруг вышли на улицу. Одни вбивали колышки в землю и между колышками протягивали веревку — так обозначали линию тротуаров. Другие рыли траншеи для водопровода — у завода оказались трубы. Впервые в поселке пыхтела паровая трамбовка. Ее пригнали с Московского шоссе, где она оставалась, забытая и ненужная. Лежали груды щебня, битого кирпича, доски, балки. А вдоль по Никольской, по Царскосельской почти непрерывной лентой стоял народ из всех цехов. Кто работал заступом, кто киркой, лопатой, тесали доски для водосточных колодцев, разгребали снег. Откуда-то привезли гранитную тумбу. Говорили, что это первая тумба, что такие же будут стоять на всех перекрестках в посаде, как они стояли в чванной столице.

Чебаков, обвязав ноги тряпками, разбивал камни и приговаривал:

— Нам зима не зима. Тыщу лет. Россию летом строили — от Троицы до Казанской божьей матери, а мы и в морозы попробуем.

Он воткнул елочку-полусаженку в кучу снега возле того места, где работал, и, завидев Бурова, крикнул:

— Родиоша, детка, я на этом месте липу посажу! Пусть знают, где Чебаков после мартенов работал. Обнесите липу решеткой, как петровский дуб в Дудергофе. Пусть помнят Чебакова.

Неуемным было желание переделать старый поселок, с задымленными, слепыми домами, где прошла вся жизнь.

На улицах сами выделялись свои десятники и планировщики. Гадали, как расширят городской сад и как покрасят дома, как очистят пруды. Сколько у коренных устьевцев открывалось неожиданных знаний! Они оказались умелыми плотниками, землекопами, каменотесами. Знали, как тянуть водопровод, знали, что экономнее будет содержать те дороги, середина которых засеяна травой. Говорили насчет дренажа почвы. Оказалось, что знают, как варить асфальт. И кто-то вслух соображал, что надо будет разыскать зеркальные шары для клумб («Как у богачей?» — «А чем мы хуже?»). Спорили о том, где поставить новую баню и куда отводить сточные воды, и о том, какие деревья лучше принимаются ни севере и какая краска прочнее держится на севере. И кто-то рассказывал о полях орошения, где удивительно быстро растет капуста. И что за капуста! По десять фунтов кочан бывает. И уже записывали, что на таком поле орошения устьевцам надо будет сообща разделать огород десятин этак…

Лучшие люди поселка вышли на улицу, те, кто уже чувствовали себя хозяевами. Огромную артель составили они. И с каким азартом принялась артель за небывалое дело! Казалось, ничто не помешает ни ей, ни таким же веселым артелям в других рабочих городах. И еще, и еще тысячи людей, которые почувствуют себя хозяевами, если не сегодня, то скоро, вольются в них. И тогда на нашей земле скажется непобедимая сила такого труда, и в считанные годы преобразится вся страна.

— Сажай, сажай, Палыч, липу. Расти ей, чебаковской, сто, двести лет! — Родион был растроган. — Потом на дощечке и укажут — посажена устьевцем Чебаковым.

Среди работающих на улицах пронесся слух, который всех горячо заинтересовал:

— Американец к нам? В Устьево? Прямо из Америки? Настоящий?!

— В Питере он живет, а оттуда к нам. С Лениным, слышно, знаком.

— А ну, посмотрим на американца.

Он говорил через переводчика, человек лет тридцати, стройный, в пальто с кенгуровым воротником. И радостная улыбка не сходила у него с лица.

— Товарищи! Да, вы мне товарищи.

Гул радостного изумления пронесся среди тех, кто тесно обступил его. Такого иностранца они еще не видели.

— Мне в Смольном рассказали, за какое дело вы взялись. И я не мог не поехать к вам. И когда я увидел, что вы работаете, я понял, что вы действительно стали хозяевами вашей земли. Я не забуду того, что увидел здесь.

Он и за океаном не забывал о дне, проведенном в поселке Устьево. Ведь на его глазах начиналось преображение жизни, начиналось с малого.

Но он знал, наш друг, что уже готовится преступление против нового мира, что наготове стоят силы войны против государства, которое предложило мир всем странам, мир навечно.

Его закидали торопливыми вопросами. Поедет ли домой? Что будет делать там? Он отвечал, что поедет, что обязательно напишет правду. А дадут ли написать правду? Не опасно ли будет для него? Записан ли он в партии? Нет, товарищи, у нас в Америке такой партии, как у вас, еще нет. Только собираемся организовать ее. Да и вы не все, должно быть, в партии.

— Верно, далеко не каждый из нас в партии, но когда на этой работе, то все будто в партии. Вон с нами два главных большевика работают — Буров и Дунин. Был еще третий главный — самый ученый у них, монтер Башкирцев. И он был бы здесь сегодня, да в Москву послали. А из Америки напишешь нам? Не забудешь про Устьево?

Вперед выскочил раскрасневшийся от волнения Волчок. Он дергал за руки переводчика.

— Скажи ему, — кричал Волчок, — если будет трудно ему у себя, пусть снова едет к нам. Мы ему построим дом вон там. Работа будет. Скажи ему…

Он не окончил и обнял американца. А потом американец пошел с ними, взял заступ и начал долбить мерзлую землю.

Но скоро оборвалась эта нежданная, веселая на вид работа. Это произошло через неделю.

Для переделки поселка не нашлось ни денег, ни материалов. Улицы сразу опустели. Ямы засыпали. Еще висели веревки на колышках, но мальчишки их обрезали. И на годы осталась гранитная тумба. Так она и лежала на земле за станционным амбаром и медленно, тяжело уходила в землю.

Вместо большой работы начался разъезд. Уезжали из всех цехов. К станции подавали порожние составы. Люди грузились в товарные вагоны, мастерили печку-времянку, настилали нары. Многие приходили в заводский комитет прощаться, говорили, что напишут, просили, чтоб написали им, когда заводу станет легче. Ну можно ли было представить себе, что не вернутся в Устьево?

— А куда писать? — спрашивали в комитете.

Писать надо было на Тамбовщину и поближе — под Тверь. А многие обещали сообщить, где они осядут. Куда только не предстояло писать, когда у завода опять будет работа!

Раскачиваясь, со скрипом, звеня буферами, во все концы страны уходили потрепанные войной вагоны. Через две недели завод открыли, но в нем не было и четверти прежнего народа.

Летом начал объявляться новый заказчик. Приходили письма с Урала. Запрашивали, может ли завод изготовить вальцы для паровой мельницы, дизель, молотилку, сепараторы. Можно было гордиться: по всей стране, даже в такое сложное время, знали, что завод универсален, что всякий заказ можно выполнить в его цехах.

Это были признаки того, что вступал в силу ленинский план возрождения страны. И перед ним, казалось, отступал хаос, который принесла четырехлетняя война. Уже нет на железных дорогах эшелонов с солдатами, бросившими фронт. А из города Вятки в Устьево приходит письмо со штемпелем губернского Совета народного хозяйства, и он, этот Совет, желает вступить в деловые взаимоотношения с Устьевским заводом.

Мир заключен — в этом ленинская мудрость, позволявшая заглянуть в иные времена. Только бы продлился мир! Какие драгоценные возможности откроются тогда перед страной! Но мир не продлился.

И снова отпустил от себя завод тысячу-другую людей. Оставались последние две тысячи, которые уж никуда не уйдут. Это были лучшие слесари, токари, фрезеровщики, прокатчики, лекальщики. Но теперь у них не было настоящего дела.

Так кончался 1918 год. Зимой Дунин и Адамов просидели вечер над отчетом. На широком листе было тридцать граф — по числу цехов. В эти графы надо занести только одно слово — «работал» или «не работал».

С двумя мартеновскими цехами, с двумя механическими, с цепной кузницей и еще с полудесятком больших цехов обстояло проще простого. Сразу вывели в графе: «не работал». А вот трубная?

— Как будем писать, Анатолий Борисович?

Адамов негнущимся пальцем перелистывал страницы карманной книжки и водил по странице тоненьким карандашиком.

— Январь не работала. Апрель, май, июнь не работала. Горячий отдел вообще не работал. Холодный отдел работал.

— Как тут одним словом выразишь? А ну ее к черту, формалистику. Запишем, как было.

— Железокотельная? Меднокотельная?

Адамов взялся за карандашик.

— Работала частично.

— Частичка эта с гулькин нос.

Они хорошо знают, что обозначало в 1918 году слово «частично». Пускали на неделю, если через фронты на завод попадала нежданная платформа с углем. Тогда разогревали котельную, собирался народ. Потом котельщиков переводили в другие цехи, где они ждали своей недели.

— Кузнечная?

— Работала частично, без паровых молотов и печей, — определяет Адамов.

— Ну и работка! Хоть не пиши. Прокатная?

Адамов перевернул страничку.

— Январь, февраль, март, апрель, май и десять дней в июне не работала.

— А в остальное время — через пень-колоду.

Дунин вызывал по списку:

— Центральная электрическая станция!

— Работала, — удивленно откликается. Адамов. — Вы же знаете.

— Знаю, что на одной водичке работала. А угля ни синь пороха. А когда не было водички, работала?

— Чего вы сердитесь? — Адамов улыбнулся бескровными губами. — На кого?

— Эх, Анатолии Борисович, на тумбу сержусь… Тумбу-то видели?

— Какую тумбу?

— Гранитную, что у станции за амбаром лежит. Помните, хотели мы город из поселка сделать. Так говорят ехидные типы, что, мол, надо ее поставить вроде памятника тому городу будущего. Да… Была, мол, у вас мечта, — получайте тумбу. Белые генералы пути заперли. Да… А как можно было бы работать! Как работать! Даже сейчас, хоть и хлеба-то нет. И то работали бы. Дай только угля, нефти, металла.

Помолчали с минуту и снова принялись за отчет.

— Паровозоремонтная!

— Частично.

— Шамотный завод?

— Не работал.

— Да, мартены-то ведь стоят… Не для кого ему работать.

Снова помолчали, на этот раз молчание было особенно тяжелым. Дунин запустил руку в волосы, закрыл на мгновение глаза, глубоко ушел в директорское кресло.

— Вот так подводим итоги за год, — медленно проговорил он. — Завод на месте, кроме одного цеха. Рабочих пришлось отпустить. Инженеры, простите, сами сбежали. Вам спасибо, что не бросили нас.

— Бросить-то не бросил, — Адамов пощипывал бородку, — а, в сущности, чем помог?

— Уж одним тем, что не бросили, и то помогли. Ну, ладно. Латунная?

— Не работала.

— Моторная?

— Частично.

— Судостроительная?

— Не работала.

— Механическая номер три? — Дунин все не мог привыкнуть к тому, чтобы называть мастерские цехами.

— Частично.

Вот так, перебирая все тридцать шесть цехов, перекликались в тот вечер разные голоса: громкий, сердитый, отрывистый и тихий, с легким покашливанием.

3. Лес лесу не ровен

После мая огородники притихли. Старик Лукин скрывался где-то в окрестных хуторах. Потом пошли слухи, что он вернулся в поселок. Огородники принимались за старое, но исподволь.

Бывало, на улице окружали жену Дунина:

— Покажи, что у тебя в корзинке.

— Вы что, с ума спятили?

— Женой начальника стала. Вот и желаем знать, что на обед варить будешь. У нас хлеба нет, а вы небось шинпанское пьете.

Вырывали из рук корзинку. Это были жены огородников. Они попростели на вид — ходили в порыжевших сапогах с торчащими ушками, ситцевых грязных платках, сбившихся на макушку, совсем как коровницы. Но так было теперь, а недавно даже в будни они носили прюнелевые сапожки, недешевые шали, а зимою в праздник и лису-огневку на воротнике. Сейчас шали и лиса лежат запрятанные. И многое к ним прибавилось в сундуках. Молоко они за деньги не продают, берут только на вещи. По три самовара стоят у них на полке. И вот эти-то кричат, что хлеба нет!

— Ну, видели, что несу начальнику к обеду?

Из корзинки вынимали репу, два желтых огурца, половину селедки, половину кочна. Под капустой лежали старые калоши.

— Видели? — отвечала, трясясь от гнева, Прасковья Тимофеевна Дунина. — Может, сменяешь молоко на галоши? Да на них только одна латка. С шампанским начальник обедает? Нашли?

Но не одни огородницы ворошили корзинку. С ними были и старые соседки, с которыми вместе ходила на реку полоскать белье. Эти женщины смущенно говорили:

— Ты не сердись, Тимофеевна, слышь, не сердись. Шалеет народ, что хлеба нет.

А в лицо огородницам летели слова, которые Прасковья Тимофеевна слышала от мужа:

— Хлеб будет, мыло будет, мясо, одеколон будет, а вас, стерв, не будет с нами.

Однажды за ее спиной раздался злой голос, от которого женщины оробели:

— Вы что затеяли? В холодную захотели? А ну, по домам!

Женщины начали испуганно расходиться.

— Я вас еще не так, гадюки! — кричал им вслед Брахин.

Он пришел следом за Прасковьей Тимофеевной и сказал Дунину, который собирался на работу:

— Получай в целости супругу дорогую. А то чуть было не разорвали ее. Нацелились вороны горлицу клевать.

Прасковья Тимофеевна оторопела:

— Да что ты, Потап Сергеич, никто меня и не рвал. Или шутишь?

— Ну, ладно. Не признаешь, значит, что я тебя спас? А я-то думал, что поднесешь за спасение погибающих.

— Садись, Потап. Хотя ничего для гостя не припасли.

— Значит, управляем, Филипп, а? Завод стоит, а управлять-то все-таки надо.

Брахин сел, осмотрелся. Странным было начало разговора. И Дунин, и Прасковья Тимофеевна сразу почувствовали, что нет прежней сердечности между ними и Брахиным. А ведь бывало иначе. Потап приходил в эту самую комнату, приходил сюда и Родион. Им надо было посовещаться. А чтобы не заподозрили их в недозволенном, они и пели, пели с удовольствием, потому что все трое были музыкальны. Родион пел баритоном, а Брахин и Дунин тенором. Родион любил чувствительный романс «Глядя на луч пурпурного заката…». Брахин и Дунин подтягивали ему и подмигивали: знали, что Родион стесняется петь. Однажды к ним постучался проходивший мимо соборный регент.

— Поступай в хор ко мне, — убеждал он. — По десятке в месяц приработаете, обещаю вам. А ну, повторите.

И пришлось Родиону повторить чувствительный романс. Регент хвалил его:

— Да ты же на свадьбах петь можешь. Из какой мастерской? Двадцатку обещаю.

Потап и теперь, бывает, поет, но не у старых друзей, а у себя в исполкоме, где состоит заместителем председателя. На большее он не согласился. Председателем после того, как вернулись устьевцы из-под Жлобина, выбрали Любикова. Брахин согласился с этим.

— Он образованный, студент. А я при нем пролетарским глазом буду, недреманным оком.

Любил Брахин пышные слова. В исполкоме появился третий заметный человек по фамилии Грибков. Это был учитель с соседней станции, немолодой, с недавнего времени член партии. Крепыш, с волосами бобриком, он никогда не расставался с трубкой — скажет и впустит дым — и «пых-пых» сливалось у него со словами. Грибков стал секретарем исполкома.

Засиживались они в исполкоме допоздна, но не за делами — дела были все неопределенные, — а за беседой.

Брахин был неистощим в рассказах, а рассказывать любил только жестокое — о том, как вешали матросов, на которых сначала надевали саван, о том, как по его телу бегали крысы, когда он, избитый, лежал на берегу в карцере.

— Но я рассчитался с ним, лейтенантом Граве, из-за него-то и повесили ребят.

По рассказу Брахина, это произошло так. После пятого года он некоторое время жил без дела в деревне. В том краю начались волнения. Брахин возглавил крестьянский отряд. Граве (уже старший лейтенант)! приехал в имение к отцу. А темной ночью его выволокли из дома. Суд происходил на поляне. Потап осветил свое лицо факелом и сказал: «Знай напоследок, кто тебе мстит за ребят», — и на Граве надели саван.

Любиков и Грибков незаметно переглядывались. Что-то было в рассказе верное, а много и от выдумки. И чем больше бывало выдумки, тем медленнее рассказывал Брахин, и на лице появлялась натужная улыбка.

Любиков понимал — Брахин жил неистребимой ненавистью к старому, ненавистью человека, которого оскорбляли и мучали. Ненависть стала правдой его жизни. Но что жило в нем еще?

Брахин не работал, сквернословил, гонялся по коридору за уборщицей, шлепая ее по широкому заду, не терпел ни советов, ни замечаний, нередко доставал спирт. Откуда?

— Рабочий человек и в пустыне добудет. — Он подмигивал Любикову: — Пей, образованный председатель.

Темно в поселке, выключен свет, уборщица заправила лампу в кабинете председателя исполкома и ушла. Из темноты доносится крик и еще крик.

— Кому-то морду бьют, — спокойно определяет Брахин.

— Наверное, эти с Ширхана, пых-пых, — неторопливо говорит Грибков. — Надо бы что-нибудь предпринять. А то много жалоб на них. Совсем распустились. Женщины боятся вечером за водой идти.

— Пусть с утра запасают. Нечего бабам с ведрами шляться в такое время. Беляков надо бить. А Ширхан? Что Ширхан? По мне, так спалить его к чертовой матери. А, председатель?

Но Любиков молчит, положив руку на ладонь и устремив глаза… Куда устремив? Во все то пестрое, занимательное, небывалое прежде, что уже больше года проносится перед ним. Он не потерял к этому интереса, но до смысла происходящего, в которое втянут судьбою, не доискивается так же, как не доискивался и год тому назад.

Брахин достает из кармана бутылку, спирт смешивает с водой. Брахин поет, и песни у него жестокие, старинные, подновленные им, Брахиным. И мелодия у него своя, брахинская.

Ой, на чистом поле, да на чистом поле

Лежали порубанны наши молодцы.

Ой на чисто, да на чисто поле

Атаман послал на выручку меня.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить,

С нашим атаманом не приходится тужить.

Не раз еще повторится припев. Песня нескончаема. Впервые услыхал ее Потап в прошлом веке, когда мальчишкой покидал бедный отчий дом, скитался по Приазовью, работая у кулаков за хлеб да за ношеную одежду. И много раз переделывал ее Потап, сам того не замечая. И вот уже и тенор у него постарел, появилось в нем дребезжание, а петь-то все же хочется, так петь, чтобы раскрыть мятежную свою душу.

Как от первой пули, да как от первой пули,

Как от первой пули

Был на мне мамашин заговор.

Как вторая пуля, да как вторая пуля,

Как вторая пуля кончила меня.

Атаман узнает, кого не хватает,

Свой отряд пополнит и забудет про меня.

Парень черноусый, до девок охочий,

Моего возьмет к себе верного коня.

И вот конец старой приазовской песни:

Жена узнает, помолится, поплачет.

Да за другого, отпостившись, пойдет.

Только жаль мне деточек — мальчиков и девочек,

Вольной моей волюшки, любимого коня.

Потап стучит сильным костистым кулаком по столу.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить!

Эх, с нашим атаманом не приходится тужить.

— Самая малость осталась? — Он, щуря с сожалением глаза, смотрел на лампу сквозь почти пустую бутылку.

Только такие песни и любил теперь Брахин. Иногда он по старой памяти затягивал «Глядя на луч пурпурного заката…», но Любиков и Грибков недоумевали, почему звучит насмешка в голосе Потапа, а он приговаривал:

— Ай, Родиоша, учитель наш и руководитель. Не повезло тебе. Экая оказия.

Родион все еще не вставал. И не жалел его Потап. Без Родиона ему было заметно легче и перед самим собой, и перед другими.

— По разгонной, значит? «Едет чижик в лодочке в адмиральском чине. Не выпить ли водочки по этой причине?» А здорово побросали адмиралишек с лодочки-то, а? Ваше здоровье, кулики!

Порою вечернее сидение в исполкоме прерывалось странным образом. Возле бревенчатой башни пожарного депо начинала гудеть сирена. Гудела она надрывно, долго, зловеще. Туда сбегались. Начинали кричать, спорить, доходило и до драки. Появлялся Монастырев в тряпье. Он предлагал продать свою душу за бутылку самогонки, но предупреждал что душа гнилая — чуть-чуть держится.

Дунин пришел в исполком.

— А, пожаловал директор, — встретил его Брахин. — Что ж, мы власть.

— Пожаловал тебе не на радость. Сирену долго рядом держать будете?

Бревенчатая башня стояла напротив исполкома.

— А что?

— Что? Непонятно? Да ведь ею огородники пользуются. Может быть, тот же Лукин.

— Ну да! Просто озорство.

— Да, озорство, но скверное. Неспроста. Я думал, что власть сама поймет это.

Любиков, улыбаясь, отвечал, что есть, мол, в самой партии такие люди, которые готовы рабочему классу все грехи приписать. Народ пошумит сиреной — вот вам и политическое выступление.

— Ох, Любиков, с тобой серьезные разговоры нужны. Но это потом. Вот Родион встанет. А вообще вы тут что-нибудь делаете?

Брахин смиренно вздыхал:

— Лес лесу не ровен, Филипп. Тебе все заводы можно поручить, а мне и с половиной отдела не справиться. Что я могу? Могу селедки делить.

— А где это самое достаешь? — Дунин крутил носом, от Брахина несло спиртным.

— А уж это, Филя, извини, тайна мадридского двора.

Дунин видел, что не лежит у Любикова душа к новому делу. Он только тем и занят, что пишет длиннейшие статьи о предателях из Второго Интернационала. Статьи не печатают. Дунин сказал однажды Любикову:

— За тебя это другой товарищ делает — Ленин, А ты займись Устьевом.

Любиков произносит речи на ту же тему. Часто он поминает при этом Гомперса. Имя это он произносит со вкусом: «Матерый предатель в крахмальном воротничке Гомперс…», «Гомперс, продающий оптом и в розницу интересы американского рабочего класса».

Больше ничего он не знает о Гомперсе. Однажды в цехе в конце очередной речи он спросил сам себя:

— Так кто же оказался во главе профсоюзов заокеанской республики?

Мальчишеский голос ответил докладчику:

— Го-омперс.

— Где он, Гомперс? — спросил докладчик.

И тот же мальчишеский голос:

— В стане предателей.

Любиков ездил в Петроград хлопотать насчет того, чтобы поселку дали возможность издавать газету. Требовал он у завода динамо, дизель, нефть. Он решил ставить свою электростанцию для исполкома. Плотина его не устраивала: когда есть свет, когда нет его.

Дирекция отказала ему. Любиков развел руками.

— Вот как время быстро идет, уважаемые товарищи. Оглянуться не успели, а уж свои Рокфеллеры завелись. Машинами на Совет давите.

— Это как понимать, Любиков? — Дунин подступил к нему.

— Как шутку, как шутку, пых-пых, — Грибков поспешил на помощь Любикову.

— Прошутишь ты свою жизнь. Но это твое дело. А над нами так шутить не позволим.

Старик Чебаков, который многое понимал просто и верно, говорил на заводе:

— В разговорщики ушел от нас Потап Брахин, в табуреточную кавалерию. И эти двое туда же. Ой, и не люблю же я табуреточную кавалерию!..

Исполком заседал иногда дважды в день. Разбирали вопросов по пятнадцать и редко выносили твердое решение. Записывали в протокол: «Поручить такому-то» — и сразу забывали об этом. Иногда даже не подбирали имени, а оставляли для него свободное место. А потом секретарь Грибков вписывал имена, но случалось, что людей этих уже не было в поселке.

В один из дней вновь загудела зловещая сирена, и возле бревенчатой башни началась свалка. Дунин привел заводскую охрану. Арестовали двух прежних стражников и Монастырева. Сирену сняли. Спустя неделю из поселка уехали Любиков и Грибков — их мобилизовали в армию. Брахин еще оставался в исполкоме.

Но после сирены скоро замолк и заводской гудок. Подсчитали, что на гудок идет пудов двадцать угля в день. Теперь это было не по силам заводу. Старик Чебаков, служивший покуда в сторожах, выслушал приказание директора, с грустью покачал головой.

— Дорога́, говоришь, стала нынче эта гордость.

В прошлом году весной он потребовал отменить звон. А теперь каждый день, перед тем как ехать за Адамовым, Чебаков взбирался по обледеневшим ступенькам на вышку, и опять над опустевшим посадом плыл старый, установленный еще генералами, звон. И одна лишь тысяча рабочих сходилась к воротам.

4. Последний приказ Березовского

Ранним зимним утром на станции отцепили от проходившего в Петроград поезда небольшой, уютный вагон. Паровоз поставил вагон на третий путь и, словно прощаясь, свистнул и ушел. Было рано. На платформе стояли бабы, выходившие к поезду обменять на хлеб хваченную морозом клюкву да сушеные грибы на нитках.

Через час в уютном вагоне подняли занавеску. В окне показался высокий брюнет в сорочке, перетянутой подтяжками. Заспанными, равнодушными глазами посмотрел на пустую станцию и задернул занавеску. Проводник принес ему воды для бритья.

Это был Березовский. Три четверти года он провел на Волге.

Буксиры с баржами прошли по каналам, по верховьям Волги. Они давно были на месте. Правда, на баржах пока удалось привезти одну гильзовую да два крана и турбину, а потом вмешался заводский комитет. Адамов также возражал.

Березовский не хуже Адамова знал, что мастерские на Волге никак не могут быть базой нового, большого завода. Но надо было уходить ближе к Уралу. Зимой в Петрограде Корре позвал Березовского на тайную встречу с заводчиками. Она была короткой. Приезжал человек, которого они еще осенью прочили в диктаторы столицы. Это был горный инженер, профессор, политик. Приезжал он ненадолго и говорил, не снимая шубы. Он-то первый и сказал: «Ближе к Уралу».

На Волге Березовский делал вид, что планирует новый завод. Он привез подрядчика, заказал ему временные бараки. В первые месяцы после нового года Колчак объявился на Дальнем Востоке. Он со дня на день должен был двинуться через Сибирь на Урал. Предполагалось, что сибирскую магистраль займут в течение нескольких недель. Ведь армии у большевиков пока нет. За Уралом дело пойдет, вероятно, медленнее. Но в это время Березовский уже будет на Урале. И машины также будут там. И там будет никель: Березовский вывез с завода весь запас.

Потом придет день генеральского разбирательства. Для многих — для Бурова с Дуниным, а также для Адамова и доктора Сухина, для очень многих это будет жестокий день. Рассчитываться будут головой, унижением. Возможно, однако, что в этот день появится Сербиянинов, полковник Башмаков, он же «Дунька». Они напомнят, что Березовский отломил сук, надел на него красный платок и называл себя социалистом. Да, возможно, так и произойдет. Но на другую чашку весов в этот день бросят весь никель, гильзовую, буксир с баржами, бросят увещевательное письмо Адамову (писал Березовский, копия сохранена), ночную стрельбу с броневиков. И другая чашка перетянет. После судного дня Березовский не останется последним человеком в государстве. Таким, как Корре, нужен он, а не беспомощный Сербиянинов.

На Волге начиналась весна. Пароходы выползали из затонов. Подрядчик, ставивший бараки, доставал спирт. Ездили ловить стерлядей, озорно купаясь в весенней воде, разжигали костер. «Фиат» Березовский загнал в лихой езде на Царскосельской дороге. С собою на Волгу взял «бенц» поскромнее. Сажали в машину женщин и исчезали иногда на неделю. Шофер при Березовском был прежний, преданный. Так проходило ожидание.

Но заскучали инженеры, привезенные Березовским на Волгу. Завод разорван на две части, и они остались с меньшей частью. А тут еще стоглазый комитет подослал комиссию.

— Все пришлют, — успокаивал Березовский и начинал широко мечтать. — Тысячи тамошних рабочих уже разъехались по стране.

— Пришлют ли теперь? — сомневались инженеры.

— До последней шайбы.

— Но как вы добьетесь?

— Нам в этом помогают двое: царь-голод и дурак Мильдик.

С Мильдиком, который пробыл неделю на Волге, разговоры были самые душевные. Ему давали машину, чтобы он ездил по деревням говорить о смешанных коммунах. И смеялись же в тесном кругу над суматошным Мильдиком!

В мае пришла телеграмма от Адамова. Березовский поехал в Петроград разведать. В поселке он не показался и Адамову ничего не сообщил. Березовский остановился в Петрограде. Вызванный с завода инженер рассказал, что после бунта огородников заводский комитет все взял в свои руки.

Березовский проверил его рассказ. Был у него в поселке близкий человек — женщина средних лет, зубной врач. Она в прошлом году бросала Березовскому красные гвоздики, когда он выступал на митингах. Тогда они и сблизились.

Теперь они встретились в гостинице, где проживал Березовский. Женщина подтвердила: все теперь в руках у заводского комитета.

— Адамов?

— Он с ними.

— Простите… — Грубое ругательство он послал Адамову.

— Что же будет дальше? — Женщина молитвенно глядела на Березовского.

— Дальше? Вероятно, еще сложнее будет.

— А со мною?

— Я ни о чем не забыл.

Он прожил в Петрограде с неделю. Еще были открыты рестораны, и в них подавали за немыслимую плату вкусную еду и даже вино. По улицам ходили в полуштатском платье офицеры. И не видно было, чтобы они голодали. В городе еще оставались заводчики и знакомые генералы и даже политики времен Керенского. Но Корре уже не было. Он незаметно исчез, не дав знать об этом Березовскому.

По вечерам Березовский сидел в оперетке. Театр был полон спекулянтов. На сцене грустно пели о том, что чайный домик назначен к продаже. Гейши прижимались одна к другой и хором грустно спрашивали: «Хозяином кто будет нам?» А разоренный содержатель чайного домика — известный комик — отвечал благоговейным шепотом: «Колчак, Колчак, Колчак», — и в партере гоготали. Эти зрители ждали Колчака.

Не заехав в поселок, Березовский вернулся на Волгу.

Легионы чехословаков с боем прошли через Пензу. Вспыхнул бунт в Ярославле. На Волге показались балтийские миноносцы. Березовский кружил на машине вокруг города, занятого белыми. Он раздумывал, не перебраться ли ему туда. Он видел, как подходили отряды Красной Армии, и едва увел назад машину. Березовский чувствовал, что к нему приглядываются. Его выжидание здесь, когда рядом идут бои, разъезды с женщинами, ловля стерлядей, вероятно, показались подозрительными. Осенью Березовский решил уехать обратно. Бои затягивались. Белые были выбиты с правого берега Волги. А если их выбьют отовсюду и навсегда? Он знал, что на заводе теперь ему будет трудно оправдаться, но, подумав, решил, что рискнуть можно, нужна только поддержка. Для того чтобы получить ее, он по дороге в поселок остановился в Москве.

И вот Березовский поднимается по знакомой ему лестнице. На нем новая кожаная тужурка, кожаная фуражка и высокие сапоги. И на фуражке пятиконечная звезда.

Как, однако, пусто стало в коридоре возле кабинета. Убран малиновый коврик. Как грязно! Он бы до этого не допустил.

Березовский уже берется за ручку кабинетной двери. Над столом склонились Дунин и еще двое. Бронзовый бюст генерала Вильсона убрали.

— Здравия желаю! — развязно говорит Березовский с порога.

Они поднимают головы, и в их глазах Березовский видит ответ: ему не уступят. Березовский невольно нащупал в кармане бумажку насчет поддержки.

— Зачем пожаловали? — Дунин и не подумал пригласить его сесть.

— Управлять заводом.

— Каким?

— Этим заводом.

— Вон как просто. Сначала бросили, развалили, а потом управлять?

— Сейчас не время спорить, уважаемые товарищи, а время подчиняться.

— Заводом управлять не будете. Не допустим, пока мы здесь.

— Да вы уже не «здесь».

И Березовский вынимает привезенную с собой бумажку.

— Знакома вам подпись?

Подпись была Троцкого. Он назначал Березовского директором Устьевского завода.

Березовский получил эту бумажку так же легко, как уютный салон-вагон с вышколенным проводником и обмундирование, которое делало его похожим на нового командира.

— Ну?

— То есть как это «ну»?

— К заводу мы вас не допустим.

— Кем подписана бумага? — Веселые искорки заиграли в темных глазах Березовского. — Ну?

— Если бы это в Москве решалось при нас, то так не решили бы, — побледнел Дунин, нелегко это было сказать ему. — Нас выслушали бы. Подите в завод, спросите рабочих, согласны ли они, чтобы вы управляли. Покажитесь в цехах. Расскажите, что с гильзовой сделали, с турбинами, куда завод собирались упрятать.

— А вы, — усмехнулся Березовский, — без меня и угля для гудка не достали. Опять звон завели.

— И про звон скажите.

— Модная тема. — Березовский покривился. — Власть на местах. Но ее умеют обуздывать, такую власть, и жестоко.

В черных глазах мелькнуло торжество.

— Вон вы какие слова знаете! — насмешливо протянул Дунин. — Ничего вы не поняли, Березовский. И кончен разговор с вами.

— Нет, не окончен. Я телеграмму пошлю.

Березовский вышел в другую комнату и, не снимая фуражки, сел за пишущую машинку: «…числа я вновь вступил в управление заводом, о чем довожу…»

Приказ он собирался писать длинный. Дунин подошел к машинке и выдернул лист из валика. Березовский, закусив губу, заложил другой лист, но и этот лист был выдернут.

В комнату, опираясь на две палки, вошел Адамов.

— Анатолий Борисович, — Березовский вскочил, — скажите хоть вы этим анархистам…

Адамов тихо ответил:

— Вам лучше уйти. Вы здесь лишний.

Лишний? Березовский в упор взглянул на Адамова. Адамов почувствовал значение его взгляда и опустил глаза. Слово «анархисты» было сказано не случайно. Цела телеграмма, в которой Адамов сообщил об анархии на заводе. Может быть, показать ее сейчас. Нет, телеграмма еще пригодится. Он потом рассчитается с Адамовым.

— Что ж… — Березовский еще раз усмехнулся и ушел к себе в вагон.

Тотчас собрали партийный комитет. Любиков уже уехал из поселка и не мог помешать крепкому решению. Постановили арестовать Березовского и отправить его в Петроград в Чека.

Ночью Березовского в вагоне не оказалось. Поезда с полудня не ходили. Не иначе как Березовский ушел из посада пешком. Но как он узнал о том, что ему предстоит?

Вечером у Брахина разболелись зубы. Он отправился к зубному врачу.

— Ну, спасибо за то, что помогли старику. — Брахин, покряхтел, поднялся с кресла.

— Какой же вы старик? — ответила приятная на вид женщина. — Вами еще увлечься можно, Потап Сергеич.

— В самом деле?

Брахин был чувствителен и к лести, и к женской красоте. Любезное слово сразу снимало с него грубость. Он стал рассказывать о новостях.

— Представьте себе, Березовский объявился.

— Да где? — Женщина постаралась не выдать своего волнения.

— С форсом. В своем вагоне. Только не на радость это ему будет. Вот увидите. За все спросят с него.

Едва пациент вышел, как женщина, накинув на голову простой платок, побежала на станцию. Бывший начальник завода исчез бесследно.

Случайно в эту пору узнали о Мильдике. Он очутился на юге, свел дружбу с каким-то батькой, который также называл себя анархистом. В телегах батьки Мильдик кочевал по приазовским степям, где когда-то Брахин услышал заунывную старую песню, и в деревнях говорил речи о смешанных коммунах. Пытался Мильдик построить кузницу своего, особого типа, но не находил людей. Он просил у батьки дать ему для этого пленных красноармейцев, батька обещал. Первое время при Мильдике батька себя сдерживал. Грабить грабил, но зверства прекратил.

Выбитый из городов, батька надеялся примириться с советской властью, и Мильдик казался ему подходящим посредником. Примирение не состоялось. Надо было уходить подальше от Приазовья. В эти дни молодцы батьки захватили в плен красноармейский дозор. Мильдик побежал к батьке напомнить об обещании. Атамана он нашел в просторной хате. Батька поглядывал на красноармейцев.

— Плохо вас кормят… Будто скелеты. Ко мне пойдете?

Пленные не ответили.

— Хоть один раз накормлю вас досыта. Подать сюда галушек!

Внесли дымящийся котел.

— Ешьте!

Пленные ели осторожно — боялись отравы. Батька все молчал да молчал, и лицо наливалось кровью. Его молодцы тихо посмеивались. Они знали, что бывает у атамана вслед за долгим молчанием.

— Есть разучились? — спросил батька. — Запихать им галушки за пазуху да в подштанники.

Молодцы бросились на пленных, связали им руки.

— В шею их!

Галушки, как раскаленные камни, жгли тело.

Пленные медленно пошли. За околицей их зарубили.

Мильдик в ту же ночь скрылся. Его нагнали в степи и вернули к батьке.

— Предать меня захотел? — спросил атаман.

Огонь загорелся в глазах Мильдика.

— Ты зверь, — хрипло, с мукой в голосе проговорил он. — Ты подлый зверь.

Атаман велел его повесить на оглобле. И телегу со вздернутой вверх оглоблей и с мертвым Мильдиком возили по селам. Крестьяне спрашивали, кто же будет казненный. Бандиты лениво отвечали:

— Зраднека якогось веземо[16].

Мильдик смотрел мутными незакрытыми глазами в степь, куда он пришел уничтожать города и заводы и установить небывалые, неясные ему самому отношения между людьми.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Иных времен, иных картин

Провижу я начало.

Некрасов

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Совещательная печурка

Голод, войну, которая подходила ближе и ближе к Петрограду, разъезд тысяч устьевцев, заколоченные дома Устьева, гранитную тумбу, лежавшую у станции, почти замершую железную дорогу — все это назовут впоследствии разрухой, для того чтобы одним ёмким народным словом определить то, что выпало на долю страны в тяжкую пору.

Но и разруха не могла отучить людей от мыслей о нашем будущем.

Скоро ли оно откроется, будущее, или задержится надолго и придется пройти сквозь новые и новые страдания, потеряв счет жертвам, — кто мог тогда дать на это ответ? Но в будущее верили увлеченно. И как это помогало жить! О нем мечтали вслух, на людях.

Немудрящий парень гармонист Ленька, приятель Волчка, полюбил держать речи. Говорил всегда он восторженно, и лицо у него становилось просветленным. Куда бы ни посылал его партийный комитет — на цеховое собрание, к молодежи, к красноармейцам, уходившим на фронт, на открытие клуба, к школьникам, к женщинам, которые садились за азбуку, — он не забывал сказать о великих стройках будущего.

— Мы построим такие магистрали! От океана до океана. Дайте только срок и покой. Такие магистрали!

Ему понравилось красивое слово. Он не всегда справлялся с ним, к тому же чуточку шепелявил, и иногда получалось забавно, но слово запоминалось многим.

Однажды Дунин проходил по двору мимо прокатной. Цех давно стоял, не «частично», как бывало, а пустой, охлажденный, опоясанный неровными сугробами нетронутого снега.

Дунин удивился, что дверь прокатки была отперта. Возле стана возился худощавый человек с обвисшими плечами. Человек этот приседал, поднимался, невнятно говорил сам с собой и казался призрачным в полутьме длинного здания.

— Чебаков! Что ты тут делаешь, Палыч?

— Будто не видишь. — Старик и не повернулся.

— Вижу, а не понимаю. Кто тебя послал сюда?

— Сам себя послал.

— Ты бы потолковее, Палыч.

— Потолковее? Изволь, директор. От тоски я сюда пришел. Думаешь, весело на вышку подниматься да в колокол бить? Стан сохраняю. Магистрали обещают от океана до океана. Когда-нибудь проедусь по ним. Ну, а чтобы проехаться, надо прокатку сохранить. Или не согласен ты?

Шутливость, но какая хорошая шутливость звучала в словах Чебакова! Он старательно смазывал валки.

— Или бросить ее — пусть еще больше ржавчины да грязи осядет, а?

— Да где тебе одному сохранить, старый? — с неожиданной для себя грустью сказал Дунин.

Он не ожидал от Чебакова ни таких слов, ни такого поступка. Ведь Чебаков мартенщик. Он, вероятно, и не бывал раньше в прокатном цехе. А тот, словно угадав его мысли, продолжал:

— А сохраню. Прокатка — близкая родня мартену. Ты ее с другими не равняй. Я мартенщик и то ее жалею. Вот с мартенами, верно, мне одному не справиться, да они выдержат, а прокатка нежнее. Прокатка — мой сосед. Ни ей без мартена, ни мартену без нее не жить.

Со свистом гулял ветер под разбитой крышей. Неподвижно висел крюк остановившегося крана. Чебаков то бросал тряпье, чтобы удобней было говорить, то, махнув рукой, опять поворачивался к валкам.

— От мартена покуда запасы есть, а катать всегда надо. Ты Осипова знаешь? Прокатчика? У него тоже тоска. Так он мне вчера говорит: «Если не скажут, что катать надо, руками буду валки вертеть».

— Осипов?

— Ты удивляешься, а он тоже изменился. Не веришь?

— Нет, верю.

Сколько лет считали Осипова равнодушным ко всему человеком. Работал хорошо, но молча, водку пил и то молчал. Молчал и в революцию. На собрания ходил, газеты почитывал, но мнения своего никогда не выражал. Молчал и в июльское утро семнадцатого года, когда устьевцы тысячами собрались в столицу. И Осипов собрался с ними и ждал поезда. Ходил по платформе, худощавый, сутулый, нескладный, прислушивался к разговорам, но сам молчал. Он делал то же, что и другие, но как-то без души. И собрался в город, вероятно, только потому, что считал для себя постыдным быть заодно с огородниками. Запомнился он, пожалуй, только жестом своим: когда поднимал, голосуя, правую руку, то подпирал ее левой.

Да, время настойчиво и последовательно делало свое. Оно проводило грань между теми, кого цепко держало старое, и теми, кто становился другим, быть может, незаметно для себя. Но эта грань не была неподвижной. И случалось, одно газетное известие, слово, которое, возможно, забудется: неожиданный разговор в хлебной очереди, злобная выходка врага вдруг принесут озарение человеку, чего-то не додумавшему, в чем-то сомневающемуся и потому стоявшему в стороне, и это поможет ему шагнуть к тем, кто уже находится по ту сторону грани. Это происходило тогда всюду и каждый день.

Но Дунин давно знал устьевских людей. Он не считал Осипова очень уж далеким человеком. Зажигалки для франтов делать не станет, баббит не потащит с завода. Да вот и этот, как его, Семеркин, не безнадежен, хоть и до сих пор считает, что Георгий Гапон стоял за бедный люд, и до самого Февраля держал царский портрет у себя в доме. Портрет, правда, он сжег потом при всех в цехе, но это, может быть, и все, в чем Семеркин уступил новому времени. Чебаков совсем другой. Недаром явочная квартира была у него в доме. А Осипов, молчаливый, равнодушный на вид Осипов… Не думалось, что теперь он переломится. Здорово работает время. Появляется у людей артельное чувство, не прежнее, а иное, глубже и прочнее прежнего.

— А все-таки удивительно, — сказал Дунин, — что и Осипов уже не тот Осипов. Чем ты это объясняешь, Палыч?

Ему хотелось, чтобы Чебаков сам разобрался в этом. Он и разобрался, но по-своему, и начал издалека:

— Как тебе объяснить?.. Когда раньше тут мастера в фуражках стояли да с крестом ратным на груди покрикивали и каждый месяц ставь им, сукиным сынам, выпивку, да еще войдет «Дунька» в погонах, так чего же мне о машине болеть было?

— Значит, все оттого, что начальство другое? — поддразнил Дунин.

— Постой! Если бы при царе вышел, скажем, приказ, чтобы тебя считать начальством, я бы все одно не стал болеть из-за стана. А тебе приказ не от царя вышел… Все вокруг переменилось, и Осипов переменился, и я тоже. Теперь болеть за машину можно. Помнишь, как понтонный батальон на станцию в июле вышел в город ехать? Раньше расхлястанные, шинели что халат на рваном барине, без пояса. Офицерье заставить не могло по форме быть. А как свои позвали — уважили, подтянулись, хоть на парад. Так-то. Вот я и распорядился насчет стана.

— Так ты бы сказал в конторе, что стан смазать надо. Послали бы.

Чебаков рассмеялся:

— Думаешь, твоя контора хорошо уже работать стала? Я неделю тому назад говорил.

— Как так? — вспыхнул задетый за живое Дунин. — Ну, я им задам.

— Разбери, разбери. А покуда я сам распорядился.

— А это что у тебя? — Дунин указал на небольшие квадратные куски старой резины.

— Это я, Филипп Иваныч, кстати подметочный цех завел.

— Понимаю.

— Ну да, это же старые покрышки. В дело не годятся. Так я ребятам из них подметок нарезал. Ходить-то нам не в чем.

Чебаков натаскал тайком в цех бидонов с маслом, притащил тряпья и подобрал свой ключ, чтобы не просить каждый раз у коменданта. Иногда ему помогал Осипов.

То тут, то там на пустынном дворе, возле заколоченного, замерзшего цеха, Дунин порою встречал кого-нибудь из старых устьевцев. Их тянуло сюда. Они словно примеривались к работе — верили, что она снова начнется во всех цехах, невыносимо тоскливо было без нее, большой устьевской работы.

О, это не огородники, не те, кто жил в отгороженном от всего мира старом посаде, в отгороженном от всех своем крепком доме. Дом, а не завод был для них насиженным местом. Дом они хотели перенести на Волгу, чтобы появилось насиженное место там, более надежное, чем устьевское, где уж, видно, не судьба стала доживать свое. Для них завод был при доме. Для Чебакова завод стал его жизнью. Конечно, это не тот русский рабочий, который составил ядро партии и теперь показывает всему миру, как на месте развалившейся империи, огромной тюрьмы народов, строят новое государство. Но всей своей душой он, Чебаков, с теми, кто впереди его. Потому он и согласен пожертвовать многим, потому-то и тянет его сюда, в опустевшие цехи, чтобы хоть чем-нибудь помочь им.

— Почтение, Филипп Иваныч! — поздоровается с Дуниным кто-нибудь из коренников и посмотрит по-особому, словно хочет сказать: вот, мол, как трудно получилось, — вздохнет, будто и его доля вины есть в том, что нет у завода большой работы, а осталось так, кое-какое копошение.

Минет несколько лет, и в гневном, неуступчивом споре с теми, кто свернул с заповеданного Лениным пути, Дунина спросят, какие же они стали по природе своей, доставшиеся от прошлого заводы, кто владеет ими теперь. Вопрос этот задавали тогда часто. Дунин ответит так, как подсказывает ему долг ленинца, и, отвечая, увидит Чебакова, Осипова, которые в тяжкий год хотели одного — большой работы.

Еще минет несколько лет, и уйдут на покой и Чебаков, и Осипов, уйдут, но каждое утро в ранний час они, когда разносится гудок над Устьевом, будут встречаться у проходной. Ну как же им без этого?

А пока что зимним днем тяжкого года услышит Дунин на пустом дворе: «Почтение, Филипп Иваныч!» — остановится поговорить с коренником и снова убедится в том, что не угасло в нем ожидание большой хозяйской работы.

Тысяча устьевцев, которая осталась на заводе, была тысячей переменной. Половина болела, ездила за картошкой. Но можно было бы работать и с переменной тысячей, если бы не уголь.

Его не хватало и на малую работу.

Кузница, как было записано в книжечке Адамова, «работала частично, без паровых молотов и без печей». Адамов и сам понимал, что горькая ирония звучит в этой обыкновенной, служебной фразе.

Десятка три-четыре рабочих стояли возле горнов и наковален. Паровые молоты покрывались шершавым инеем. По ночам они обрастали ледяными сосульками. Утром сосульки скалывали. Был слышен нестройный стук и глухие возгласы. Да разве бывает так холодно в настоящей кузнице? Промозглый воздух, в нем не пар, а туман, и тускло просвечивают горны. Дунин осматривается.

Молотобоец высоко заносит молот над головой, но ему не совладать с тяжестью. Он напрягся, встал на цыпочки, сделал такое усилие, что задрожали ноги, но молот тянул его книзу.

Еще секунда — и человек рухнул бы на каменный пол. Все понял Дунин по этому усилию. Одним прыжком он очутился рядом и подхватил молот.

— Что с тобой? — тревожно спросил он, отводя кузнеца в сторону и усадив на ящик.

— Да знаешь, Филипп Иваныч, пожрать-то ведь надо.

Кузнец смотрел на Дунина сконфуженно, будто сам виноват в том, что у него не хватило сил.

— Что ж ты ел сегодня?

— Воблу да жареной водички.

— Может, в санаторий на поправку тебя записать… на недельку?

— Нет, погожу еще. Полегче молот возьму. Видишь, Филипп Иваныч, — он указал на место возле стены, где стояли три молота. — Четвертый за год меняю, все легче да легче. Сила назад пошла. Да три новые дырки на пояске проколол. Как молот полегче, так новую дырку.

— Значит, пойдешь на поправку.

— Нет, ты не беспокойся. Со мной ты погоди. Другие послабее будут.

Через несколько дней Дунин порадовал кузницу:

— Идет к нам уголь. Вот телеграмму дали.

— Сколько ж будет?

— Семь платформ, пудов по восьмисот. Ну, считайте, что по сто пудов с каждой в дороге украдут. Небогато, конечно.

— Но все-таки…

Вечером Чебаков принес в кабинет Дунина протокол.

— Вот наша бумага насчет прокатной.

— Как это вы назвались?

Сколько было споров из-за названия! Люди помоложе предложили такое название: «Цеховая рабочая группа на помощь советской власти». Но это нашли слишком длинным. Предложили короче: «Помогай заводу!» — не понравилось и это. Другой не подумав выдвинул: «Управляй цехом». Но тут уж все восстали:

— Как это управляй цехом! Управление цехом есть! С двух сторон управлять? Это выходит, как Мильдик чумовой учил: кто ни на есть — валяй управляй. Не тем держимся.

— Группа «Бей белых на фронте и у станка».

— Длинно.

Старики требовали короткого и делового названия.

Они и нашли: «Совет цеха».

В протоколе было записано:

«Слушали насчет того, что ожидается уголь. Постановили: в связи с тем, что ожидается уголь, помочь подготовить прокатку к пуску».

— Теперь уж не одни мы с Осиповым валки мазать будем, — пояснял Чебаков.

После прокатчиков такие советы завелись и в других цехах, и теперь часто в заводскую контору приносили протоколы.

После работы, когда сразу остывал наполовину нагретый цех, люди собирались возле печурки в конторке. Они нещадно накаливали печурку, дымили махоркой, в которой было три четверти дубового листа. Тяжелый синий дым оседал к полу. Люди болезненно кашляли, держались за простуженную грудь, бросали в чайник заварку, которая громко называлась «чаем высокого» — так в насмешку переделали название известной прежде фирмы чаеторговца Высоцкого, — а проще липовым цветом, и подолгу спорили. В спорах, иногда злых и раздраженных, находили такое решение, которое помогало цеху.

Разговоры возле печурки начались с того, что возле одной из мастерских нашли четыре недоделанных броневика «остина». Машины стояли с той осени, когда броневики пошли на помощь Смольному. Зимой их доверху замело снегом. Рядом лежали броневые плиты. Оставалось только одеть машины плитами, и можно было отправить их против Колчака и Деникина. Но кто же будет покрывать корпуса броней? Таких мастеров на заводе не осталось.

— Зачем отпустили Мигалкина? — кричали после работы, сидя у печурки. — Мигалкин, его партия лучше всех покрывала.

— Мигалкин на Волге.

— Ничего он не на Волге. За станцией его сестра живет. Я ее вчера видел. В Питере Мигалкин. У бывшего Артура Коппеля работает. И вся его партия. Что ему там делать? Напишу-ка я ему, сестра передаст.

И на письмо, составленное у печурки, Мигалкин ответил, что у бывшего Артура Коппеля ему и всей его партии делать, верно, нечего. Но он попал на какой-то особый учет, и сам с завода перевестись не может.

Тогда у печурки записали в протокол:

«Просить об обратном командировании партии Мигалкина на завод как мастеровых опытных и добросовестно относящихся к работе».

Мигалкин приехал. Через несколько дней он возле печурки говорил, что машины, как их доделывают теперь, на фронт лучше и не отправлять. Сесть в такую машину — что в гроб ложиться. Шеллака нет, а из шеллака варили клей, которым приклеивали войлок. Придумали варить клей из гарпиуса (старики называли его «карпис»). Но гарпиус держать не будет. Войлок отвалится, и на толчках окалина полетит в лицо бойцам. Без глаз останутся. Да и где тут стрелять по белым, когда глаза закрывать должен? Вот тогда осенью, когда против Керенского шли, на одной машине только до Чесменской доехали — мирно, без выстрела и по приличной дороге, так и то вылезли из машины — лицо в крови.

— Гарпиус — это обман, — объясняет Мигалкин. — Машины мы сдадим, а через три дня войлок отвалится. Ведь на фронт сдадим.

Посмотреть только на Мигалкина — тотчас поймешь, что это мастер своего дела. Не зря хлопотали о том, чтобы вернуть его в Устьево. Он в двух словах может объяснить, какая предстоит работа. Куртка у него не такая, как у всех, а особая, с кармашками для малых инструментов — кронциркуля, отвертки. И рулетка у него своя собственная. Не очень изменился Мигалкин в трудное время — такой же аккуратный, подтянутый, деятельный, словно только и нужно ему сложной работы, с которой другие не справляются, а не хлеба насущного. Сразу можно сказать, что всюду он старший в работе (о слове «бригадир» тогда еще не знали в Устьеве).

— Вы знаете, что было в Питере? — продолжает Мигалкин. — На дом давали портным шить шинели, гимнастерки, шаровары, нитки, конечно. За приличный паек работали, а нитки все-таки воровали, на рынок несли.

— Это теперь товар.

— Еще бы! Вместо ниток бухаркой сшивали.

— Что за бухарка?

— А ею сметывают на примерку. Сшить ею шинель — на бойце расползется через день.

— Гады! К стенке за это!

— Своими бы руками!

— До Дзержинского дошло. Так вот гарпиусом войлок приклеивать — все одно что бухаркой сшивать.

Сообщили Дунину. Несколько дней агенты завода пропадали в Петрограде, добывая шеллак. Укрепили войлок шеллаковым клеем, и в тот же вечер войлок отвалился. Мигалкин пришел к печурке подавленный.

— Ребята, никогда этого не было, — сказал он.

Все сообща испытывали клей. И кого-то осенила догадка:

— Постой, а какой тебе спирт кладовщик выдал?

Принесли остатки спирта. Попробовали его на огонь — спирт не горел.

— Все ясно. Разбавил водой, подлец.

— Его бы, как тех за бухарку!

На этот раз совет цеха превысил свои неписаные полномочия. Он письменно предупредил кладовщика, что, если тот еще раз разбавит спирт, отдадут под суд, «так как каждый золотник материала, находящегося в кладовой, есть в настоящее время драгоценность».

Так зимой в опустевших цехах Устьевского завода появилась совещательная печурка. Она была одним из ручейков, по которым пробивалась в жизнь вдохновенная мысль труженика, осознавшего себя хозяином страны. А после того, как Ленин в труднейший год заметил эти ручейки, они слились в многоводье рабочего опыта. И опыт стал практикой миллионов.

Чебаков собирал по цехам протоколы этих советов, относил их в дирекцию. Он обходил темные зимние дворы, отгонял голодных собак, которые охотились за крысами, проверял заодно сторожей, и не обходилось тут без замечаний, если сторож спал. «Да что я проспал, Палыч?» — «Мог проспать». — «Кого?» — «Врага». — «Где он, враг?» — «Каждую минуту может объявиться. Если еще раз замечу тебя, позовем на совет». Иногда ему возражали из тулупа: «Да вы что, начальство?» — «Там узнаешь».

Шел Чебаков мимо пустых цехов, только теперь он видел весь завод не с колокольной вышки, а вблизи. И названия не всех еще цехов знал он твердо, и спрашивал сам себя: «Термитный, что ли?» Шел он на слабый огонек и, появляясь у совещательной печурки, осведомлялся:

— Не придумали еще, как из колокола пар для гудка давать?

— По-молодому треплешься, старый черт. — Это было дружеским приветствием.

— Я слушаю вас, господа изобретатели. — Присаживался у огонька и просил махорки на закурку. — Что выяснили с клеем, интересуюсь знать?

— Теперь в порядке. Дали чистый спирт, Мигалкин и сварил тот клей, который нужен.

— А почему разбавленный давали?

— Дунин выясняет.

Дунин все выяснил. Он вызвал к себе кладовщика.

— У тебя кладовая или шарашкина лавочка? Каждый день спирт хлещешь? Спирт для военного заказа припасен, а ты воруешь. Знаешь, что по нынешним временам за это и пулю получить можно?

— Я непьющий, — испуганно отвечал кладовщик.

— Продавал спирт? Менял? Слушай, ведь ты же ни в чем не замечен! — Дунин почувствовал в словах кладовщика правду и пожалел о своей резкости. — Менял?

— Менял на хлеб, но мало.

— Где же остальное? Куда дел?

— Потап Сергеич Брахин требовали, — запинаясь, сказал кладовщик, и капли холодного пота выступили у него на лице.

Дунин оторопел.

— Смотри, если в этом наврал. — Но он уже понял, что ему сказали правду.

Тяжелая это была правда. Как опустился Потап! Что с ним делать? А кладовщик продолжал:

— Я им говорил, что спирт идет на важный заказ. А Потап Сергеич распалились: «Да ты знаешь, кто я?!» А потом и говорит: «Не разобьют Красную Армию, если мне отпустишь, давай, одним словом».

Так оно и было. Дедка каждый день требовал у него спирту. Началось это еще в прошлом году. Брахин и сам угощался, и носил своим друзьям — Любикову и Грибкову, когда те заседали в исполкоме. Теперь и вспомнилось, что частенько разило от него спиртным духом. Спьяна и говорил Дедка правду, что нельзя ему и пол-отдела доверить («самого завалященького»).

В тот же день Дунин предупредил Брахина:

— Потап Сергеич, ты в кладовую не суйся. Честью прошу. Расчихвостим, как бог черепаху. Тут уж с тем, что раньше было, не посчитаемся. Сейчас дело не подниму, а в следующий раз плохо тебе будет. Не оберешься позора.

Ему не хватило дыхания. Он добавил шепотом:

— Ведь это подлость. Грязь и подлость!

Дедка понял, не разразился бранью, а только зло поглядел на Дунина.

2. Паровозы

В конце 1918 года заводу передали большую работу. Заказчиком опять была война. Заводу поручили чинить подбитые, изношенные паровозы. Едва дыша, как тяжелобольные, они подходили к воротам, и казалось, силы у них иссякли и за ворота придется их подталкивать. Медленно шли они по заводским путям, среди разбросанного, запорошенного снегом железа, подавая короткие хриплые гудки.

Но никто не сторонился на путях: дворы были безлюдны. Только покажется из будки женщина, ушедшая с головой в тяжелый тулуп, переведет стрелку, равнодушно подудит в медный рожок и вернется в свою будку. Долго ждет паровоз у закопченных ворот цеха. Ждет и остывает, — вчера, сколько можно было, приняли под крышу, слишком мало людей в мастерской, слишком мало у них сил.

Ждали на путях сормовичи, харьковчане, луганчане, коломенцы — немыслимо искалеченные, изломанные. Откуда только не посылали их сюда! Загоняли их на юге, на кавказских крутых дорогах, побывали они под обстрелом в деникинском кольце, уходили от англичан из Мурманска, пробираясь над самым морем по грозно оседающей каменной насыпи недоделанной дороги, увозили отряды из Перми, пробивались с хлебом к Москве и к Петрограду, вели тифозные вагоны, ждали на станциях, пока зароют умерших.

Уже давно в топках не было угля. Бросали туда сырые, неподатливые дрова, торф, которого хватало разве на четверть скорости, а в Прикаспии в топках сожгли три миллиона пудов сушеной рыбы — только этим и сохранили связь с Москвой.

Ждали «щукинцы», или «щуки», как их звали запросто, — последние довоенные паровозы, сильные и с высокой посадкой, красивые для своего времени, которыми можно было любоваться; ждали американские, еще более новые машины, — они успели пройти по Сибирской магистрали до того, как интервенты закрыли путь из Владивостока. И рядом с ними дожидались своей очереди давно состарившиеся паровозы, приземистые, покорного вида, с непомерной дымогарной трубой, напоминавшей огромную дамскую шляпу, которым машинисты дали кличку «Марья Потаповна». Ждал едва ли не весь паровозный алфавит — буквы «Ц» и «У», «К», «Э», очень старые паровозы с буквой «О», которые прозвали «овечками».

Но еще не сдавалась эта «овечка» времени. Куда там! Была это удивительно прочная и надежная машина, переходившая из эпохи в эпоху. Исчезли и «щуки», и «К», и «У». Разумеется, сошла с путей «Марья Потаповна», а «овечка» упрямо оставалась. Конечно, с магистралей ее вытеснили, ходила на пригородных линиях. После гражданской войны топку снова перевели с дров на уголь, а потом и на нефти походила «овечка». Ее время еще не миновало. Но пришлось покинуть и дачные линии. Видели «овечку» на маневровых путях, немного подновившуюся, с дымогарной трубой поменьше, — последняя, но еще долгая служба машины, старейшей на рельсовом транспорте. Толкала она грузы, о которых и подумать не могли ни создатели «овечки», ни машинисты двух поколений, водившие ее. Видели «овечку» на маневровых путях и после второй мировой войны, даже в канун семилетки. И ушла она в прошлое, когда на маневровые пути вышли тепловозы и ненужными оказались станционные водокачки.

Спасибо же тебе, «овечка», за долгую-долгую беспорочную службу!

Пришли (или пригнали их) на Устьевский завод и паровозы с буквами «ЭХ». От этих букв на борту паровоза и пошла унылая острота ремонтников.

— Эх, и угораздило же тебя! — сокрушались они, принимая паровоз. — И как только ты добрался до нас?

Откуда же?

Откуда… Да отовсюду. Не много было в стране заводов, которые так могли помочь изувеченной машине, как Устьевский. Вот и шли они, по приказу центра, издалека.

Видный инженер из Наркомата путей сообщения, старый, но крепкий человек выхоленного вида, с квадратной седою аккуратной бородой и холодными, неуступчивыми глазами, глубокий знаток паровозов, властно говорил:

— А что, Филипп Иванович, если дадим мы вашему Устьевскому другое и окончательное назначение?

— Какое же? — Дунин насторожился.

— Средний и капитальный ремонт паровозов, а остальное решительно вон.

Но в Дунине восставало универсальное устьевское мастерство.

— Нет, этак мы золотые руки растеряем. Остальное вон? Да как же? Школа наша пропадет. Потому-то и паровозы чиним, что все умеем.

— Ну, так будут еще лучше паровозы чинить.

— Буду вам возражать где бы ни пришлось!

Рядом с крупным инженером из Наркомата путей сообщения Адамов, небольшой, опиравшийся на две палки, в изношенном донельзя пальто, казался заурядным человеком. Он в паровозах не разбирался. Адамов глядел на паровозы, и сердце у него сжималось. Ведь они, эти тяжелые изувеченные паровозы, сейчас как бы представляли технику всей страны. Да и не только технику, а все распадавшееся хозяйство. Какая рана нанесена стране! Это возникало перед ним не в цифрах, — с цифр, как бы низко ни спустились они, никогда не сходит отвлеченность, — а в жестокой наглядной предметности. Удастся ли залечить тяжелую рану? Не износится ли вконец обветшавшая техника? Что же будет дальше? Конец большим городам и страна после распада станет колониальной добычей? В такие минуты у него пропадала вера, которую он добыл с таким трудом. И если бы то, о чем он мучительно думал, Адамов смог бы выразить в словах, он сказал бы себе: «Что бы дальше ни было, но я должен остаться с ними, даже если это обреченные люди».

А видный инженер не обнаруживал уныния. Он все пошучивал: «Вон сколько гостей! Со всех концов республики» — и не обращал на Адамова ни малейшего внимания. Этот инженер был просто техник, как бывает просто хирург, или просто бухгалтер, или просто только летчик. Он видел перед собой лишь материал и работу, которую надо сделать, да и все. Для Адамова, который не мог выехать за пределы поселка, вместе с паровозами пришли в Устьево и страдания родной страны. Потому-то он и волновался так, маленький, до чего же неказистый рядом со статным старым инженером, немощно опиравшийся на две палки.

Десять лет спустя в служебном кабинете в Москве горько плакал юноша, очень напоминавший лицом видного старого инженера из Наркомата путей сообщения, того самого, который передавал устьевцам заказ на ремонт искалеченных паровозов:

— Я не знаю, в чем вина деда, его арестовали неделю тому назад. Но почему же меня исключают из института?

— А ваш отец? — спросил Дунин.

— Отец убит в пятнадцатом году на фронте. Меня воспитывал дед.

Дунин звонил в институт:

— Слушайте, если сын за отца не отвечает, то уж внук за деда подавно.

Для Дунина так и осталось неизвестным: был ли тот видный инженер просто инженер и потому ничего не видел, кроме паровозов, которые пришли для капитального ремонта, или уже тогда таил в себе что-то опасное и потому предлагал так переделать Устьевский завод, чтобы он лишился своего универсального мастерства?

Часто ремонтники, приступая к работе, поражались:

— Ребята, ну как он ходил? Золотников у него нет.

— Водомерного стекла нет. Как же машинист обходился? Это не машина, а пожалуйте на тот свет.

— Потрудился, сивка…

— Машинисты пошли отчаянные…

— Теперь все отчаянные. Без этого не проживешь.

— И еще долго будем отчаянные. Такая наша линия.

На паровозах ремонтники различали следы опасных трудов во всех концах нашей страны. Тендер пробит пулями. Осколок гранаты угодил в тележку. Краска сошла струпьями. Подшипники сгорели. Но по наружной стенке котла, криво и наспех наведенная, шла грозная надпись: «Гибель своре белых бандитов», и на дверце под дымогарной трубой была нарисована пятиконечная звезда. А соседний паровоз все еще носит знаки короткой власти Скоропадского. На стенке под окошком машиниста написано: «Запорожьска». Хотя бы такой надписью гетман хотел убедить легковерных, что он и впрямь управляет особым государством, которое отделено от Москвы нерушимой границей.

И вот все эти паровозы, перетрудившиеся, подбитые, ждут на Устьевском заводе своей очереди. За воротами их встретит цеховой совет — никем не назначенные люди, которые помогают заводу и стране. Вечером они осмотрят все уголки машины, засунут электрическую лампу в лаз, засунут голову в топку. И пойдут возле совещательной печурки споры, в какой срок можно будет обратно выпустить на дорогу тяжело искалеченную машину.

И вот окончилась эта работа.

— Неужели же мы все-таки добили ее? — сам себя спросил Дунин. — И времени-то как мало было. Глазам Не верю.

На заводе остались только такие паровозы, которые уже нельзя было починить.

— И я себе не верю, — подхватил Чебаков. — Для такого дня не мешало бы, знаешь, Филипп Иваныч, того…

— Не проси, не дам. — Дунин понял его с полуслова, он, взглянув в просящие глаза старика, рассмеялся и махнул рукой. — Ладно, вот записка в кладовую. На мне ответ.

Принесли с полманерки спирта. Разводить водой не стали.

Чебаков вынул припасенную селедку, маленькую, ржавую, высохшую, в газетной бумаге.

— Селедкины мощи, — заметил Мигалкин.

— Ну-ну, не баре.

Старик вынул кусок хлеба, разделил на всех, вынул две луковицы.

А Дунин отвернулся. Непонятное волнение охватило его. Клубок подкатился к горлу.

— Что же ты, начальник? — Мигалкин тронул его за локоть, протянул стаканчик.

Дунин жестом отказался.

— Не пьет он, не пьет! — и огорченно, и восторженно отозвался Чебаков. — Такой он уродился. Помню, в старое время разве только стопку пива… Ну, с окончанием!

Старик крякнул, помотал головой, вытер обожженные спиртом губы, смахнул слезинку и, слегка пошатываясь, побрел в жалких, стоптанных валенках. Отойдя поодаль, он обернулся и озорно крикнул:

— Начальник! Филипп Иваныч! Ежели Брахин язвить будет, я скажу: мы с большого дела пили, разок по маленькой, а не попусту. Не паразиты.

Он словно угадал мысли Дунина. Солидный Мигалкин нацедил со дна манерки еще с четверть стакана, выпил и спросил:

— Что же дальше будем делать, начальник?

Спустя три дня Дунин, и Волчок, и еще двое устьевцев сидели в кремлевском кабинете. Они доказывали, что завод и теперь может брать на себя большие заказы, нужны только деньги и уголь… Ну, и картошка. Хлеба они не просили. Дунин с азартом говорил, что можно пустить все тридцать шесть цехов.

Густой голос спросил:

— Неужели все тридцать шесть? Мне, откровенно говоря, не верится. Нет сейчас завода, на котором работали бы все цехи.

— Хоть и не все тридцать шесть, товарищ Свердлов, — несколько менее уверенно ответил Дунин, — но за главные ручаемся.

— Допустим. — Свердлов приподнялся, натянув на плечи сползшее пальто, его знобило. — Возьмем на выборку один цех. Какой взять?

— Какой хотите, товарищ Свердлов.

— Вы говорили про трубную. Важный цех. Можете и его пустить?

— Можно, если прокат пойдет, а то мало заготовок.

— Сколько же у вас осталось хороших рабочих из трубной?

Дунин справился по записной книжке.

— Постоянных человек шестнадцать.

— Так с шестнадцатью пустить?

— Костячок. У нас сотня верных адресов. Знаем, куда люди делись. Один стан пока пустим. Остальные люди вернутся, как услышат. Они только и ждут.

— А инженеры?

— Совсем мало. И какие-то они равнодушные.

— Что это значит?

— Да как сказать. Если спросить их, ответят, не всегда понятно, но ответят. Но чтобы сами пришли — не бывает так.

Но это не удовлетворило Свердлова.

— Что же, места они своего не нашли или не ищут?

— Не чувствуется, чтобы искали.

— И все такие?

— Один — другой.

— Всюду так. И этот один, о котором вы сказали, товарищ Дунин, вероятно, дорогого стоит.

— Именно так.

— Зато остальным я бы от ворот поворот, — вставил Волчок.

— И это всюду можно услышать, — Свердлов с интересом посмотрел на него. — Только неправильно предлагать им сейчас от ворот поворот.

— Как же неправильно? — Волчок вскочил, несмотря на предостерегающий взгляд Дунина. — Известно же, кто не с нами, тот против нас.

— Верно, но это — предупреждение. Оно особенно хорошо звучит в поэзии или на плакате. А в практике надо добиваться того, чтобы они были с нами.

Но Волчок не сдавался:

— А если это такие, которых враг уже потянул к себе?

— Бывает, что потянет и по нашему недосмотру. Так надо такого назад перетянуть, если стоящий человек, «Кто не с нами, тот против нас», — повторил Свердлов. — Святая правда. Мы без нее и жить теперь не можем. Но, — он посмотрел на стенные старинные часы, — сейчас десять минут первого, или, как стали говорить, двенадцать десять. Так вот, если сегодня на двенадцать десять человек не с нами, то это еще не значит, что завтра к этому времени он не будет с нами. И таким образом, по вашему мнению, товарищ Савельев, ему надо показать от ворот поворот. Это чересчур просто, а потому и ложно. Мы ни в чем не должны уступать врагам и, конечно, не можем уступать таких людей, которые еще должны найти себя. Вы должны всюду, где это возможно, ускорять этот процесс — на то вы и большевики. Это и есть партийный подход. А мгновенный от ворот поворот — так можно усилить кадры врага и многих задержать в равнодушии.

Всем казалось, что Свердлов говорит спокойно. Он и оставался совершенно спокойным. И только Дунин каким-то особым чувством старого партийца уловил, что он взволнован, но не выдает своего волнения.

— Никем нельзя бросаться, а особенно инженерами.

Свердлов прошелся по кабинету и остановился возле Волчка. На Диму смотрели глаза и добрые, и строгие, и усталые.

— Думаю, что старые рабочие спецеедством не грешат.

— Конечно, — откликнулся Дунин.

— А почему?

— Да ведь старики умеют разбираться в людях. Видели они на своем веку разных инженеров.

— Верно, товарищ Дунин. А молодежь, бывает, клюет на левацкие приманки. Надо вам помнить об одном, товарищи. Когда мы взяли власть, то оказалось, что есть у нас партийные работники, идеологи наши. Знаете, что это? — Свердлов объяснил. — А вот знающих инженеров-то у нас почти и нет. Кржижановский, Красин, Елизаров, Довгалевский. Очень мало. Без инженеров никак нельзя нам. Техника без них мертва. Надо дорожить ими. Товарищ Дунин, неужели у вас только один, у которого нет равнодушия к заводу?

— Не совсем. Признаться, еще двое-трое под подозрением.

— Что-о?

Дунин умел и в серьезный разговор вводить такую шутку, которая помогала делу.

— Они под хорошим подозрением, так сказать.

— Ах, вот что!

— Присматриваюсь к ним. Один хотел уезжать, я его отговорил.

— Вот это по-партийному. И дальше присматривайтесь. Убедил я вас, товарищ Савельев?

Но на Диму нашел особый стих. Ему хотелось выговориться до конца. В такие минуты он становился задиристым.

— Не всегда это бывает так просто, товарищ Свердлов. Вот, скажем, вчера — дали нам билеты в театр.

— В какой?

— В Художественный. Смотрели мы спектакль «Царь Федор Иоаннович».

— И понравилось?

— Очень понравилось.

— Какое же это имеет отношение к нашему разговору?

— Имеет. Перед началом спектакля вышел к публике, ну… тот, который у них главный. Высокий, седой и хоть старый, а прямой.

— Станиславский?

— Он. И стал говорить о театре. И выходит у него так. У них, — Диме не хватало слов, — напирают на то… Одним словом, добиваются того, чтобы артист — если он играет нищего, то чтобы почувствовал себя нищим, студента — так студентом. И вот я подумал и даже хотел подойти к сцене и спросить, только неудобно как-то было. Ну, а если артисту скажут, чтобы он играл врага, без врагов какая же пьеса? И артист, скажем, — Дима подкреплял свои слова тем, что поднимал и опускал сжатый кулак левой руки, — почувствует в себе нашего врага, купца или белого генерала, как же с таким артистом быть дальше? Ведь он нашим врагом успел стать. Как же…

Никогда еще не было так весело в этом кремлевском кабинете. Свердлов хохотал, пальто упало у него с плеч. Смеялись и другие.

— Я с удовольствием поговорил бы с вами об этом, товарищ Савельев, но в другой раз. Но, думаю, вы и сами поймете, что неправы.

Дима тут же успел почувствовать, что в своей увлеченности, или, как говорил он, в своем стремлении «ставить вопрос на попа», дошел до забавной глупости.

С записками Свердлова устьевцы ходили по народным комиссариатам. Они добились угля — нескольких платформ ежемесячно, — картошки, денег. Деньги отпускали мешками. Так и шли к вокзалу с денежным мешком на плечах, а в вагоне всю обратную дорогу не спали, сидя с револьверами у своего багажа. И смеялись же над Волчком, а Волчок мечтательно подумал вслух:

— Вот он-то, верно, поставил вопрос на попа.

Могли ли они предположить, что человек этот, годами моложе Дунина, человек, в словах которого звучала глубокая и доступная всем партийная мудрость, так скоро уйдет из жизни?

Большую работу в Устьеве наладить не удалось. Работали по мелочам, и это угнетало народ еще больше, чем голод. Теперь в петроградских учреждениях приходилось ругаться из-за пустяков. В одно учреждение Дунин ездил за тоненьким карандашиком для Адамова, в другое — за пятью бочками мазута, в третье — за печатными бланками. На это уходила уйма директорского времени.

3. Лавочный посад

Поезд на Петроград шел в то время по полдня. Без всякой причины он стоял и стоял на станциях. Паровоз надрывался у семафора. Однажды у станции Груздевка, не дождавшись сигнала, пошли толпой на станцию. Дежурный сидел у телефона и разучивал на мандолине вальс «Молитва девы». Мелодию ему подавал дежурный с соседней станции. Дежурного поколотили, а потом привели в чувство водой и обещали в следующий раз поставить к стенке за такое издевательство над людьми. Он, молодой и франтоватый, плакал и просил прощения.

Станция Груздевка оставалась верна себе. В снежных сугробах стояли аккуратные, ничуть не пострадавшие уютные дома лавочников с теми же занавесками, с теми же столетниками на подоконниках, с теми же бойкими петушками на крыше. На всю округу только здесь и сохранилась сытая жизнь. На этой станции мешочники выгружали свои корзины, разносили по домам лавочников, а лавочники переправляли частями в Петроград. Сунуться с корзинками прямо в город было опасно. На вокзале в Петрограде к поездам выходили заградительные отряды. Выходить в Устьеве тоже не годилось — устьевцы могли приметить и потащить в Чека. Груздевка оставалась самым подходящим местом, чтобы через нее возить в город свинину, масло, мед, хлеб. Не таковы были лавочники, чтобы самим ездить на Волгу или на Украину, болтаться на буферах, набирать вшей. Они сидели дома, посредники между голодным городом и мешочниками, следили за причудливым ростом цен, прятали у себя груз, топили баню для мешочников, готовили им для обмена ситец, нитки. Лавочники знали, что происходит на линии. И дежурный порою забывал о жестоком наказании.

Однажды за семафором ждали гораздо дольше, чем обычно. В этот день в Груздевке стряслось, видимо, другое, посерьезнее, чем с мандолиной. Мешочники повскакали с мест, подались с узлами и с корзинами к дверям. Устьевцы, сидевшие в вагоне, смутно о чем-то догадались. В вагоне началась свалка, но мешочники пробились к выходу. Вслед им неслось:

— Шпана мешочная, почем соль?

— Возьми опорки за свинину!

— Дрова грузить гоняли вас, саранча?

— А, и ты здесь, идол!

В человеке, который низко надвинул на лоб меховую шапку, узнали Никанорова. Он бросился наутек.

— Пусти, говорю…

— Мешок оставь…

— Ос-ставлю я тебе…

— Яйца везешь? Вези яичницу! — Корзина с размаху летела на пол.

— Отдай корзину!

— На, лей прямо на сковородку.

Потом лишь узнали, что в Груздевке остановился заградительный отряд и мешочников предупреждали об этом долгим стоянием за семафором. Лавочники кормили и одевали дежурного и позволяли волочиться за своими дочками.

Все эти годы голода лавочники, осевшие на этой станции, богатели еще больше, чем прежде. Они набивали тайники золотыми монетами, мехами. В домах посадских мещан появилась городская старинная мебель, а в особо запасливых семьях — по два рояля, по десятку граммофонов.

— Они дворян в Питере раздевают, — говорил Дунин, — зажиточную интеллигенцию, Но неужели это все останется при них? Дудки.

Все эти годы еще сильнее, чем прежде, разгоралась никогда не утихавшая вражда устьевцев к соседнему лавочному посаду. Поминали ему его сытые дома и поколоченного франта дежурного, мешочников, которые прыгали из вагонов за семафором, отца и сына Протасовых, дачную гвардию. Долго лежала непроходимая черта ненависти между соседними посадами. О старой вражде стали забывать лишь лет через пятнадцать, когда уже не осталось лавочников в Груздевке.

4. «Гармонью по бюрократам»

Этой томительно тянувшейся, хотя и близкой, дорогой Дунин часто по делам завода ездил в город. Иногда он брал на помощь гармониста Леньку. Ленька, чтобы не было скучно в поезде, возил гармонь. В промерзшем вагоне он наигрывал польку-бабочку, и люди, согреваясь, постукивали в такт ногами. Вагоны ходили невероятно переполненные. Но для Леньки всегда оказывалось место. Его гармонь знали на линии.

— Гармонист! — кричал ему старый крестьянин. — Садись тут!

Он держал с собой вилы, как свечу, рядом с ним было свободно — боялись напороться.

Красноармеец, ехавший в отпуск, хлопал Леньку по плечу и предлагал:

— Сыграл бы ты «Горы Урала, я вас вижу вновь, политые кровью красных удальцов». Знаешь?

Красноармеец подтягивал:

«…наш комиссар любимый по фронту проехал, сомнем, ребята, белых, не страшна смерть, вскричал».

— Ну да! — доносилось из угла. — Комиссары верхом не ездят.

— Наш умеет, — не очень уверенно возражал красноармеец.

Он развязывал вещевой мешок и предлагал Леньке большой кусок серого сахару.

— Чего там горы Урала! — кричал старый крестьянин. — Нашу новгородскую знаешь — «Вечор поздно из лесочка…»?

Ленька играл и это.

— Сахара у меня нет, — говорил старик, — не наменял. Вот вилы добыл вместо сахара. А хочешь репы пареной? Осталась. Хороша репа, зимняя, сладкая, что твой ананас.

— А что такое ананас? — Ленька не знал.

— Барское кушанье.

В городе Дунин и Ленька ходили по учреждениям, Ленька — с гармонью через плечо, Дунин — с огромным брезентовым портфелем. Иногда он посылал Леньку на склады.

Учреждений становилось больше от приезда до приезда, и между ними блуждали важные дела завода. Каждый раз оказывалось, что Дунину надо обращаться в какие-то новые места, к людям, которых раньше не знал. Учреждения все время переезжали из дома в дом, с одного этажа на другой. У подъезда стояли ломовые подводы, на них нагружали перевязанные бечевкой канцелярские дела, пишущие машинки, и сотрудница, накинув на плечи легкое пальтецо, хлопотливо указывала, что куда положить, а иногда и плакала от бессилия совладать с суматохой. Завхозы, всегда почему-то одетые в военную форму, прикрепляли номерки к стульям. Грузчики тащили по лестнице тяжеленные, шкафы прошлого века и орали простуженными голосами: «Зашибе-ем».

За столами сидели женщины совсем не конторского вида. Голод крепко потрепал их. Одеты они были грязно и неряшливо, но причесаны чопорно, вроде прежних дам. Совсем молодые девушки, пересмеиваясь, стайками бегали по лестницам. В коридорах их ждали пожилые женщины, должно быть матери, с рыночными корзинками в руках. Эти приходили узнать, не выдают ли чего съедобного в учрежденческой лавке.

Каждый раз к приезду Дунина на вывесках появлялись новые, многосложные названия, каждый слог заключал в себе целое слово, а то и два, и нелегко было разобрать это.

Но особенно сердило Дунина то, что уж слишком много ответственных работников встречал он здесь. Он легко различал среди них чужих людей. Откуда вдруг они взялись? Год тому назад духу ихнего не было в этих комнатах. Они бастовали, отсиживались дома, запутав на службе дела. Они тайком получали жалованье от старых хозяев, ждали их возвращения. Потом, когда вполне убедились, что без работы не получишь и четверки хлеба, когда узнали, что кого-то из них погнали на уборку огородов, на резку торфа, потащились в старые служебные дома. Теперь многие спешно меняли обличье. Оделись во френч, раздобыли высокие сапоги. Новый хозяин еще слаб был в конторских делах, они же эти дела знали до тонкости. Они могли путать на пользу себе, представлять пустяковое неотложным. Появились дощечки на дверях: «Без доклада не входить». Сначала Дунин пытался терпеливо объяснять секретарям свои дела, но скоро, — когда, запутавшись в названиях и в адресах, блуждал по коридорам, когда возле кабинетов приходилось подолгу ждать без толку, — начал ругаться. У него завелись враги среди этих людей, они задерживали дела, выдвигали неожиданные возражения. Филипп хорошо видел, что это пустые, хотя и ловкие, слова, но ловких слов для ответа не находил и ругался еще крепче.

— Откуда вы знаете, товарищ, что на этом заводе есть фары? — важно спрашивал один из таких администраторов. — Я не знаю, а вы знаете. Может быть, вам известно, что там мазут есть? Сообщите нам, пожалуйста, будем очень благодарны.

— Запросить-то можно…

— А мы против излишней бумажной переписки.

— Так позвонить хотя бы.

— Звонил, выясняют.

— И долго будут выяснять?

На него смотрели так, словно он задал неприличный вопрос.

Ну как такому объяснить, что совещательная печурка многое знает, и знает наверняка? Не поймет.

— Шеллак! — уверенно продолжал администратор. — Все просят шеллак. Выдаем в случае крайней необходимости.

— А броневик не крайняя необходимость?

— Вы акт составили, что новый клей не держит прокладку. Мало акт составить! Мы пришлем комиссию проверить.

Сколько раз Дунин бегал по этим комнатам, для того чтобы дотолковаться насчет Мигалкина. Тут-то и взяли Мигалкина на какой-то особый учет. Теперь не могли найти списков этого учета и вовсе забыли, что́ это был за учет. Даже стали спорить, что списков и не было. Но Мигалкин, аккуратный человек, показал бумажку со штемпелем этого самого учреждения.

— Ленину телеграмму пошлю! Ленину! — обещал Дунин.

И вдруг очень быстро все разрешилось. Тотчас составили бумажку, что Мигалкину и всей его партии разрешается вернуться на прежний завод.

— Не подумайте, товарищ, что вы меня испугали телеграммой, — говорил администратор, подписывая долгожданную бумажку. — Просто я…

На этот раз у него не хватило ловких слов.

«Как мне с ними разговаривать? — уныло раздумывал Дунин, бродя по огромному дому, пересеченному прокуренными полутемными коридорами. — Как их толкать?»

Заведующий отделом отказался сам разбирать вопрос о тоненьких карандашиках («Ерунда какая!») и отослал к сотрудникам. Те долго удивлялись, почему нужны именно тоненькие карандашики. Не прихоть ли? Очень не хотелось им рассказывать, что есть на заводе тяжелобольной инженер, у которого почти парализована рука, что его пальцы в силах держать только тоненький карандашик.

На двери одной комнаты Дунин увидел удивительную надпись: «Вали без доклада». Ну как было не узнать, кто же сидит за дверью!

— Мучаешься? Плутаешь? — так встретили Дунина.

Перед ним сидел такой же, как он, недавний рабочий. На нем мягкая старомодная фуражка синего сукна. Один глаз у него чуть подергивается, будто подмигивает. На столе стоял монументальный чернильный прибор из мрамора и груда ведомостей. Он что-то выводил на ведомостях цветным карандашом.

— Да, лучше с беляками воевать, чем с конторскими душами. Но… воюю. Я тут второй месяц.

— Откуда?

— С Айваза. Ты ко мне?

— Вряд ли. Тоненькие карандаши не ты делишь.

— Чего ж зашел?

— Любопытно.

— Ходили и такие.

— Да на твою дощечку, как на огонек, должны бежать.

— Всякие были. Не тебе одному любопытно. Я о этой дощечки и начал войну с конторскими душами. Думал, очухаются, снимут свои дощечки. Ни с места. Слышу, посмеиваются: посмотрим, как он справится, повалят к нему без счета. Верно, валили. Хоть и не ко мне надо, а валят. Приходили даже на почту жаловаться, что посылку с хлебом украли. По семейным делам ходили. Ничего, терпел. Бывало, возьму кого за руку и веду вот к тому, что «без доклада не входи». Говорю: «Три часа у тебя товарищ ждал, не дождался, ко мне пришел». Они кому-то пожаловались, что я систему ломаю. Копали по-всякому. Раз за весь день ни одна женщина не пришла. Слышу, фырчат. Смотрю, на моей дощечке приписано — вали, значит, без доклада и прибавлено: «коли мата не боишься», Я утром, как пришел, не посмотрел. Ну, тут я обещал их в Чека отослать. Вот воюем. Нас, брат, тут еще мало. Поступай и ты сюда.

— Завод не пустит.

Разговорились.

— Дряни у вас тут хоть отбавляй.

— Хватает. Один, понимаешь, все по-новому говорит, не поймешь, что прохвост. Без мыла к тебе лезет. Есть такие. Может сказать «товарищ», а так скажет, что выходит будто «ваше благородие». Другой скажет «товарищ», и слышишь ты, что это не «товарищ», а, мол, хам ты, хам, куда залез. Всякие бывают. Но есть и без подвоха — человек как человек, есть честные, хорошие люди. Так из-за чего ты тут бьешься?

Хлопоты насчет шеллака кончились скандалом. Приехала какая-то комиссия, походила по заводу. Сначала держалась приветливо, а перед отъездом — недоступно.

Опытный человек спрашивал потом в дирекции:

— Пакеты комиссии с собой дали?

— Какие пакеты?

— Индивидуальные. Маслица, если у вас есть, сахар, чего-нибудь копченого.

— По шее им! Маслица и на больницу нет.

— Свинью подложат.

И вот целые дни просиживал Дунин в огромном доме, пересеченном коридорами. Вместе с ним дожидался Ленька. Секретарь не пускал их в кабинет заведующего отделом.

Когда надоело ждать, они оттолкнули секретаря и вошли в кабинет.

Кабинет был огромен и высок, как зал, устлан тяжелыми коврами. Потрескивали две печурки: одна возле колонны, а другая возле мраморного камина. На камине Аполлон приладил лиру поверх циферблата. Вероятно, у часов раньше был музыкальный звон, но теперь они не ходили и не звонили. Прихода двух людей не заметили. Дунин и Ленька опустились в золоченые кресла. Прислушавшись к разговору, Дунин вытаращил глаза. Его гнев утих на минуту.

За огромным столом, который был поставлен между двумя колоннами, шел громкий, временами горячий разговор. Говорили и спорили человек десять, одни из этого большого дома, пересеченного коридорами, остальные из других домов. Пожилая стенографистка, примостившись у края стола, записывала речи и нерешительно опускала карандаш, когда разговор переходил в быстрые реплики, которые невозможно передать на бумаге так, чтобы каждая была точно отнесена к определенному человеку.

Десять человек разрабатывали проект переустройства работы курьеров. Отныне курьеры не будут ходить по разным учреждениям. После окончания занятий, когда уже запечатана и приготовлена вся почта, курьеры из всех учреждений города сходятся в один дом и там обмениваются корреспонденцией.

Заседание вел хозяин огромного кабинета — начальник отдела, который задержал заводу шеллак. Нельзя было сказать, что этот человек живет в голодном, наполовину пустом городе. Единственным признаком какой-то перемены в его жизни был мешковатый френч. Впрочем, и френч был сшит не из плохого сукна, и шею подпирала узенькая полоска белоснежного воротничка. Казалось, что френч он надел наспех и случайно на весь день остался в нем. А остальное было прежним — розовое лицо, полные, отлично выбритые щеки, редкие, гладко зачесанные волосы, большие круглые стекла пенсне и выхоленный ноготь на мизинце, которым он постукивал по столу.

«Таким вот кладут в машину «индивидуальные пакеты», — с ненавистью подумал Дунин. — Знаю я тебя. Такие тайком от хозяев жалованье получали, чтоб не работать у нас».

Начальник отдела уточнял проект. Он веско разбирал расхождения. Одни предлагали уставить зал скамейками. Курьеры сдают почту одному человеку, а сами ожидают на скамейках. Специальный человек, назовем его «вызывающим», сообщает, в какие адреса прибыла почта.

— А курьеров тысячи, — раздается реплика. — Вызывать он будет два дня.

— Курьеров тысячи, — продолжал оратор. — Но можно провести в виде опыта…

Впрочем, есть другие предложения. Устроить столы с перегородками, для каждого учреждения перегородка. Курьеры встречаются возле перегородки. Наконец, в проекте переустройства курьерской службы предусмотрена система шкафчиков.

Дунин и Ленька вернулись в приемную.

— Долго они там? — спросил обуховец у секретаря.

— Они там будут долго, — с ударением на каждом слове отвечал секретарь.

— А шеллак? У меня же броневики ждут.

— Не знаю, товарищ.

Они посидели еще в комнате секретаря и узнали, что обсуждение проекта переустройства курьерской службы вдет уже второй день. Дунин провел рукой по лбу, словно отгоняя назойливую мысль, вдруг взял у Леньки гармонь, открыл ногой дверь в огромный кабинет и заиграл. Секретарь метнулся к нему. В огромном кабинете повскакали с мест. Дунин играл «Интернационал», играл громко, как мог, переходя с одного лада на другой.

Если бы вчера Дунину сказали, что он так поступит, он не поверил бы. Но сейчас он не мог совладать со своей яростью.

В приемную бежали из соседних комнат. Полный начальник отдела, побелев от непонятного страха, хватался за телефонную трубку.

— Дикарь! — кричал он, задыхаясь, над ухом Дунина. — Вас выведут.

А тот неистово растягивал гармонь. Рабочий айвазовец, прибежавший на шум, был в восторге.

— Так их! Так их! Давай. Дуй гармонью по бюрократам!

— Коменданта сюда!

Дунин сдвинул гармонь, встал и, бледный, дрожа от напряжения, шагнул к начальнику отдела.

— Ну, — спросил он, — какой такой комендант запретит мне «Интернационал» играть? Зови коменданта!

— Играть можно. — Человек с розовыми щеками струхнул и поправился. — Играть, конечно, можно, только в положенные часы и, так сказать, в определенном помещении.

— Положенные часы! — кричал Дунин. — Третий день насчет курьеров рассуждаете. Колчака нет? Деникина нет? Что есть? Мигалкина нет? Вы одни есть? Индивидуальные пакеты?

— Демагогия! — строго повысил голос человек с розовыми щеками.

— Слова такие узнал? Маркс у тебя в кабинете висит. Вывеска в порядке. Я ночи не сплю. Ты-то спишь. Я до Свердлова доходил. А у тебя который день сижу. Я тут неделю болтаюсь. Броневики не могу выпустить. Стой, не уйдешь в кабинет! Смотри, я возьмусь за трубку. Я, брат, серьезные телефоны знаю.

Собравшиеся стали молча расходиться. Через пять минут Дунину вручили ордер на шеллак. В огромном кабинете возобновилось прерванное заседание. А тоненькие карандашики Дунин, нарушив закон, купил по высокой цене у спекулянта на барахолке.

— Черт с тобой, на! — Он протянул ему деньги.

— Ленты для пишущих машин нужны? — Спекулянт не обиделся.

Дунин не ответил. Перед ним все еще стояла комната, в которой обсуждали проект реорганизации курьерской службы.

5. Голод

Глубокой осенью уже не на двух улицах, а во всех жилых домах зажегся свет, которого прежде почти не было в поселке. Совпали в этом дне и первая годовщина Октября, и первый свет «лампочки Ильича». Обитатель дома, обычно человек искусный в разных ремеслах, сам сверлил стену, помогал монтеру вести шнур, наскоро узнавал о катоде и об аноде. Делали это радостно, иные, правда, недоверчиво. Многое скрашивала лампочка Ильича, даже самый голод, и жгли ее нещадно, словно не могли насмотреться. Но с начала зимы лампочка стала гореть слабее. Мало воды собиралось у плотины. Свет в посад давали два раза в день: утром — пока растопляли печь и человек собирался на работу, и еще раз — вечером.

Затемно Чебаков поднимался по скользким ступенькам на вышку, раскачивал колокол и видел, как в домах ненадолго загорались лампочки. Послушав, как в Заречье замирали глухие волны звона, старик высовывал наружу голову. Раньше посад отвечал на звон неясным шумом — хлопали калитки, скрипели шаги на снегу, слышался говор, десять тысяч человек шли к главным воротам. Теперь поселок отвечал глубокой тишиной. Поодиночке проходили к заводу молчаливые, окутанные тьмою люди. В окнах сразу гас свет — на станции выключали рубильник. Ударив еще раз-другой, Чебаков спускался с вышки.

Зима была не такая длинная и не такая холодная, как в прежние годы, но тянулась мучительно долго. На улицах по ночам стояла глубокая-глубокая тишина, и даже человек, проживший здесь много лет, нет-нет да и вздрогнет. И не то чтобы он боялся хулиганов, которые, говорят, рядятся мертвецами и выскакивают из-за сугробов, а непривычно становилось от безмолвия, обступавшего человека. Обо всем она говорила ему, эта тишина, — о том, что поселок опустел, что дома обессилены тифом и голодом, что вместо света бо́льшую часть суток за окнами бессильно дрожит желтая, мертвенная мигалка с тоненькой веревочкой фитиля и мигалка пропадает в пяти шагах. В иные дни поселок казался вымершим. Три дома заколочены, в одном еще живут, но как трудно живут. И так на всех улицах. Со стороны дороги хрипло гудели паровозы — то ли вызывали толкача на подмогу, то ли теряли в топке последнее тепло. Собаки, пролаяв коротко и без силы, сразу начинали выть, и не было конца вою.

Сломан деревянный настил по краям улиц — его растащили по ночам на дрова. Сломаны навесы на базаре. Блестят от солнца сосульки на срубах колодцев. Но у колодцев пусто. Женщины не задерживаются с разговорами. Набрав воды, сразу уходят с коромыслом. Они идут, пошатываясь от слабости. Редко-редко пролетит галка. С весны мальчишки стали ловить птиц на удочку: нацепит на крючок приманку и ждет, пока накинется голодная галка. Так и переловили почти всех галок и голубей.

Только мальчишки еще оживляли улицы. Хоть и голодные, и оборванные, а все мчались на одном коньке к полукруглому каналу, где невские ветры подбирали со снегового покрова колючую крупу и закручивали ее в высоких смерчах.

В такой день Дунина на улице окликнул Чебаков. Дунин почуял, что старик выпил.

— Где это ты постарался?

— Племяш привез. Говорит, что первейший автоконьяк. Добытчик он по этой части. Поднес и мне.

— Надо ли тебе это сейчас? Ведь не от радости пьешь.

— Оно бы и не надо. Попробовал я для бодрости духа. Заскучал, думаю, поднимет ли дух, как раньше. Только ничего автоконьяк не поднимает. Я, видишь, в колонию ходил последнее барахло менять. Иду мимо бараков, где австрийцы жили, я там гвозди раньше тягал. Теперь смотрю — ничего не осталось. Остатние бревна брудеры увезли. Все им мало. Пришел домой, а тут племяш подвернулся.

На Дунина смотрели воспаленные, голодные глаза.

— Может, мне и конец, старому черту…

— Отоспись. Что с тобой? Ведь как крепился. Любо-дорого глядеть было, Палыч, дорогой мой. Ты не сдавайся. Переломим это время.

— Может, и конец. — Чебаков плохо слушал то, что говорил ему Дунин. — Умру я, так ты пролей слезиночку, а меня, старого черта, на тавот перегони. Все польза.

— Брось, брось, Палыч. Не тебе так говорить.

— Да ведь мрут. Может, и мне подходит. Ну, прости, начальник, что расстроил я тебя. Родион-то пишет?

— Редко, Палыч.

— Все болеет?

— Вот об этом не пишет.

— Да, такой он. Ну, прости…

Умирали от тифа, от тяжелой простуды, которую звали испанкой. Пандемия, прошедшая после мировой войны по всему земному шару, задела и Устьево. И как задела! Доктор Сухин сбивался с ног. Иногда он засыпал у больного. Часто умирали от голодной водянки. По десять и по двадцать гробов стояло в иные дни на кладбище. Пасхалов все куда-то уезжал. Дьяконы Аникин и Поленов скороговоркой отпевали. Они одни и ходили здоровые среди гробов. Родня, провожавшая покойников, едва держалась на ногах. Аникин и Поленов торопливо помахивали кадилом, которое и не курилось. Они объясняли верующим:

— Ладан привозили с палестинских гор и со старого Афону. Теперь туда проезда не стало. Который на руках остался, так слишком дорог.

Но если хорошо платили за последнюю службу, то кадило курилось. Однажды на похоронах обезумевшая от горя женщина крикнула Поленову:

— Вчерась за ладан петуха взял? Патлатый…

Она вырвала холодное кадило и бросила его на землю.

Поленов на всякий случай сразу побежал, жаловаться в Совет. Он клялся, что ладаном не торгует, что вчерашний ладан доставала в городе родня помершего, что не было ни петуха, ни квочки. Говорил, что тяжело ему отпевать по десяти в день и считают его вроде как врагом. Так нельзя ли объявить народу, что Поленов вовсе и не враг? Ведь он отпевает и тех, кто от тифа помер, не отказывается, а может заразиться. В общем, кому и обида, что кадило холодное, но он этому не причинен.

— А детям ты причинен, что сюда приходили? Мы это расследуем. — Брахин сверлил его злыми глазами.

Поленов затрясся еще неистовей.

— Одна Ольга Агафангеловна!

— А откуда вы знаете, гражданин Поленов, бывший наш слесарь? — спросил Брахин.

Он, казалось, особенно ненавидел церковников.

— Кому же еще?

— Кому? Кадило твое холодное, а зло от него большое.

— Одна Ольга Агафангеловна! Она одна, — уверял Поленов.

За неделю до того в Совет, когда там заседал президиум, явилась группа школьников. Школьники подошли к столу президиума и остановились.

— Чего вам, ребята?

Тогда ребята встали перед комиссаром продовольствия и сказали хором:

— Мы к тебе.

— Зачем?

Ребята стали бросать в него кусками хлеба. Тяжелые, как камни, куски, в которых дуранды было куда больше, чем хлеба, со стуком падали на стол. Дети плевали им вдогонку.

— Какой хлеб выдаешь! — кричали дети.

За столом президиума не сразу нашлись.

— Говори, кто подучил вас! — Брахин схватил одного школьника за воротник. — Говори, не то в тюрьму отправлю.

Курьер пошел за родителями. Дети сидели на диване, болтали ногами, гримасничали, чтобы обратить на себя внимание. Но заседание шло своим чередом.

Через полчаса пришли родители, президиум Совета стал выяснять с ними, кто же подослал детей.

— Вы понимаете, дуры, чем это пахнет? — Брахин грозил костлявым пальцем. — Тюрягой!

— Разве мы такое могли! — женщины ожесточенно отрицали свою вину. — Чтоб своих ребят посылать на такое дело! Враги мы, что ли?

— А сами на меня кричали, — вспомнил комиссар продовольствия.

— Что ж, на тебя и покричать нельзя? Безгрешный ты?

— Корзинкой на меня махали…

— Ну, и корзинкой… А ребят в такое дело тащить не будем. Манька, кто научил?

Ребята смеялись, потом перешли в рев. Манька, плача, ответила:

— Ольга Яга.

Узналось, что подучила старая учительница, Ольга Агафангеловна, которую дети звали «Ольга Яга». Она насобирала кусков хлеба с дурандой, раздала их детям, точно рассказала, в кого надо бросать кусками, приговаривая: «Сам-то семгу лопаешь и лакаешь шампанское». Но дети забыли новые для них слова.

Давно знали Ольгу Агафангеловну, старую поповну. Лет двадцать учила она в церковной школе. Учились у нее и те, кто заседал теперь в Совете. Два года назад, после Февраля, еще у Реполова требовали, чтобы эта «учительша не ставила ребят на колени». При Керенском старая поповна стала почитательницей Пасхалова и водила народ в его церковный клуб, что за оградой собора. Когда Дунин принимал поселок, поговаривали о том, что надо выгнать Ольгу Агафангеловну из школы, но забыли. Ходили слухи, что по вечерам она собирает детей у себя, что Пасхалов, а если он в отъезде, то Поленов тайком учат ребят катехизису. Опять хотели проверить и выгнать Ольгу Агафангеловну и опять забыли — подошли тяжелые заботы. А тут и старая поповна как будто стала другой. Перед первой годовщиной Октября она украшала с ребятами школу гирляндами из веток елки, учила ребят петь «Интернационал», подыгрывая хору на жиденькой скрипке. Она, казалось, с увлечением дирижировала смычком, забывая поправить растрепавшиеся космы, и покрывала детские голоса дребезжащим старушечьим дискантом. И в день годовщины Октября она прошла с ребятами мимо трибуны под песню.

После ухода ребят и родителей в президиуме помолчали. Каждый что-то думал про себя.

— Вот что, — сказал комиссар продовольствия, — дайте мне другую работу. Не могу я больше по продовольствию.

— Но, но! Разразился. Деликатный, — пробурчал Брахин.

— Не в тебя кусками бросали. Думаешь, легко это…

— Н-да, нелегко, конечно, но держись. Молодой — так учись у нас. — Брахина что-то томило.

Он чувствовал, что не так говорил с голодными женщинами, но не признавался в этом себе. Брахин и мысли не мог допустить, чтобы в чем-нибудь он оказался неправым.

Прошло несколько дней с тех пор, как на темной улице Дунину встретился тоскующий Чебаков. Очухавшись, Чебаков прибежал к нему и смущенно говорил:

— Нагородил я тебе тогда. Ты забудь…

Но Чебаков решительно отрицал, будто был пьян:

— До пьяна мне далеко было. Так… хвативши шел, а это, сам знаешь, не то.

— Ладно, я забуду, а ты иди-ка на недельку в санаторий, — предложил Дунин.

— Куда это?

— На поправку. Сохранять вас, старых, будем, а то… тавот со слезинкой. Ты что сегодня ел?

— Как все — жареной водички.

— Бери записку.

План созрел на партийном комитете. Долго обсуждали вопрос о том, как поддержать и сохранить ослабевших. Пошли на совет к доктору Сухину и не сразу могли точно определить свой вопрос.

— Орест Сергеич, ну сколько надо дать человеку, чтобы он хоть мало-мало опять в силу вошел? — спрашивал Дунин.

— Чтобы крепче был, — добавлял Воробьев, — хоть на время.

— А потом, как ослабнет, опять его укрепить.

Сухин не переспрашивал, чтобы не подчеркнуть неуклюжую форму вопроса. Он угадывал мысли пришедших.

— Главное — это жиры.

— Жиры, — безнадежно откликался комиссар продовольствия. — Ну где их достать?

— Прошу минуточку обождать, — сказал Орест Сергеевич. — И обождать, извините, в темноте.

Доктор взял со стола лампу и задумчиво улыбнулся ей. Лампа была старая, с синим жестяным абажуром, который поднимается и опускается на железном столбике. Абажур был весь исчерчен перочинным ножичком — алгебраические формулы, треугольники, смешная рожица и латинское слово. С этой лампой на столе готовил уроки сын Ореста Сергеевича. Сын теперь там же, где рабочие помоложе, — на фронте.

В раскрытую дверь они видели, как Сухин, кутаясь в черное, столько лет знакомое поселку пальто, перебирает на полке бумаги. Президиум партийного комитета, президиум городского Совета ожидали в молчании. Изменился Орест Сергеевич, очень изменился с тех пор, как советовал, бывало, рабочему: «От сорока болезней, друг, прими сороковочку», — с тех пор, как спрашивал Башкирцева, сказано ли у Маркса о том, что в обществе будущего прекратятся эпидемии и не останется неизлечимых болезней. Он сгорбился и стал тише, и вовсе не слышно прежних шуток, порою таких колючих, что больной, незнакомый с доктором Сухиным, мог подумать — недобрый это человек.

— Вот, — сказал Сухин, возвращаясь, — видите, табличка. Тут указано, сколько содержится жиров в разных продуктах. Сметана — 17 процентов. Масло сливочное — 85 процентов…

— Ого! А картофель?

— 1,4 процента.

— Та-ак… Хлеб? — спрашивает комиссар продовольствия.

— В среднем 1,7 процента.

— Н-да…

— Я тут одной работкой занялся, — как бы неохотно начал Сухин. — Может быть, следует повысить питательность хлеба. Я слыхал, вы ожидаете рыбу?

— Да, везут, но немного.

— Рыбу, соответственно обработав, использовав и потроха, и кости, надо замешивать в хлеб. Питательность сильно повышается, только хлеб невкусный, вроде колобка.

— Колобок, когда свежий, ничего.

— Так как же, Орест Сергеич, человека укрепить? — спросил Дунин. — Надо старикам нашим помочь. Замечательный народ. Верные наши люди. А мастера какие! Все умеют.

— Жиры, — повторил Сухин. — Жиры — это топливо человеческого организма.

Да, они это знают. С Волги, с Украины, с Приуралья тайком везут эту драгоценность в Груздевку, откуда она расходится по Питеру, где за жиры платят сумасшедшие деньги.

Уходя, Дунин сказал вполголоса:

— Вам, Орест Сергеич, не надо ли чего? Чего-нибудь подкинем. Вы скажите. Мало у нас, но что-нибудь выделим.

— Нет, нет, — торопливо заговорил Сухин, — благодарю вас. Что у рабочих, то и у меня. Не беспокойтесь, пожалуйста.

С лампой в руках он проводил их до крыльца.

— Скелет стал, ноги дрожат, — заметил на улице Воробьев. — На одной капусте сидит, знаю.

На улице их сразу поглотила тишина, полное безлюдье. Темно и тихо было на полукруглом канале, где два года назад зимней ночью лицом к лицу стояли Буров и шпик, до того струхнувший, что держался за собачку, и нет больше сторожа у белого дома. Темно и тихо у пожарного депо, где озоровали сиреной. Так тихо, что слышен одинокий шаг на другом берегу реки.

И в глубокой этой тишине еще долго спорили и перебивали друг друга люди, составляющие президиум комитета, Совета, руководство завода.

— С больницей я столкуюсь, — пообещал Дунин, — чего и завод даст. Продком жиры добудет.

— Откуда? — в отчаянии закричал комиссар продовольствия.

— Где хочешь. А стариков сохраним. Без них заводу не жить.

— Надо обложить тех, у кого коровы остались.

— Порежут они коров.

— Добывай жиры.

— Честное слово, налет на лавочный посад сделаю.

— Хоть укради.

Сговорились с больницей. Там спешно отделали пустовавшую палату. Поставили двенадцать коек. В Питере добыли бочонок говяжьего жира.

6. Санаторий 1919 года

Палату предоставили старикам, которых посылали на поправку. Держали их тут неделю, две. В графе «диагноз» врачи всем писали одно и то же: «Истощение от голода». Врачи находили и другие болезни, но лечиться от других болезней было некогда, да старики и не хотели. Сначала старикам было скучновато одеваться в больничные халаты, сидеть без дела, ходить по коридорам. Было как-то странно признать голод болезнью и потому ложиться на больничную койку. И не могли привыкнуть к тому, что угловую, свежевыбеленную палату, в которой собрали стариков, называли санаторием.

Утром отдыхающим несли чай, вернее, кипяток с отваром листьев. Давали кусок хлеба и кусок сахару. В полдень появлялась каша с говяжьим жиром, суп с воблой, иногда чечевица. Вечером опять несли «чай высокого», но уже без сахара. День заканчивался ужином — давали кашу, но поменьше, чем днем, и говяжьего жира в ней также было беднее. По воскресеньям к вечернему чаю приносили жаворонка из темной муки, выпеченного на патоке. Раньше в жаворонке полагалось быть глазку из изюмины. Теперь изюму не было, но из внимания к старикам больничный повар заменил изюминку крошечным угольком, и глазок получился, хотя и несъедобный.

Старики больницу знали издавна. Случалось им тут раньше лежать после увечья в цехе или после кулачного боя возле Ширхана. Бабы тайком передавали в окно водку. На второй этаж бутылку водки поднимали на связанных полотенцах. Но теперь на полотенцах не подняли бы даже целую четверть самогона. Не соблазнились бы, — стариков трогало решение партийного комитета, и хотя дни в больнице тянулись скучновато, они решили жить так, чтобы действительно получилась польза для здоровья. Они развлекались игрой в козла и в шашки и долгими беседами с доктором Сухиным, которого знали самое малое с четверть века.

Кого из них не буравил он, доискиваясь правды, своими вопросами, кого из них не уличал во вранье!

— Ну чего лукавишь, сукин сын? — спрашивал он. — Ведь пьяный упал в канаву, потому и простуда.

— Орест Сергеич, как бог свят, сороковка на троих.

— С этого пьян не будешь.

Сухин присаживался теперь на край койки, приподнимая холодными пальцами веки пациента, хмурился.

— Ну как?

— Да как будто силенки малость больше стало.

— Завтра спустим на часок.

— Орест Сергеич, а где же… — Они спрашивали о деликатнейшем докторе, которому дали в свое время кличку «Воркотун».

— А-а… Там, где все мы будем.

— Жалко человека.

— От сыпняка он. — Сухин, волоча ноги, уходил из палаты стариков, которую называли санаторием.

День в больнице начинался с того, что врачи решали, чем будут кормить больных. Раскладывали полуфунтовые куски хлеба и на этом иногда задерживались. Стариков кое-как кормил завод, но оставались еще больные испанкой, роженицы.

— Сколько у вас рожениц?

— Сегодня много, десять, — отвечала акушерка.

— Получите на десять.

Акушерка принимала двадцать картофелин — по две штуки на женщину. Если попадались большие картофелины, одну штуку считала за две.

Дети в тот год рождались синие, часто без ногтей. И такие крики неслись через коридор в палату, которую прозвали санаторием, что старики, переставляя шашку, почесывали в голове.

— С утра она кричит. Сноха Мелентьева.

— Какого Мелентьева?

— Да такой… шишковатый. С Павловской улицы.

Если человек мысленно увидит Мелентьева и его свояка из шамотного цеха, то представит себе и женщину, которая так долго кричит за стеной.

— Все ейный голос слыхать. Муж у нее на фронтах.

— Нынче рожают не по-прежнему. Времени больше уходит. Силы у баб нет, чтоб поскорей выпихнуть.

— А всё рожают. Эта фабрика, брат, никогда не останавливается.

— Баба нынче долго кричит, ребенки — чуть-чуть. Живности в ребенках мало.

— Утихла бабочка. Должно, и принимать можно. Ну, во имя отца и сына… ходи, ходи, твоя очередь. — И передвигается шашка.

Чебаков вызвал акушерку.

— Возьми-ка ты моего жаворонка. Отдай своим.

— На всех делить?

— Где тут на всех, крошки будут.

— И моего бери.

— И от меня птичку.

Так и повелось с тех пор — воскресных жаворонков отдавали в родильную палату.

В больнице было холодно. По вечерам акушерка завертывала ребят в одеяло и выносила рядом в кухню и клала на плиту, которая топилась по утрам. Чтоб не перепутать детей, она наносила на одеяло углем номерки.

Старики тоже забирались под одеяло, и начинались нескончаемые рассказы о том, что было у них замечательного в жизни. В эти часы заходил в санаторную палату Никаноров. От поездки до поездки он слонялся в посаде без дела.

Странные отношения сложились у него со стариками. В глаза они говорили ему самые обидные слова, и по праву. Еще год назад бывший махальный обобрал их начисто. Пальто стариков, сапоги получше пошли к Никанорову за хлеб, а старики остались на зиму в одних подбитых ватой изношенных пиджаках, которые называли почему-то «дипломатами».

— Ты наместо Ноткевича с Тавиевым стать хочешь. Ну, погоди, силы прибавится — мы тебя обломаем.

И все-таки пускали к себе Никанорова — очень уж занятные получались с ним разговоры.

— Здоро́во, спекулянт, — приветствовал его Чебаков. — Куда ездил грабить?

— Кто не торгует, тот не ест.

Никаноров, сытый, все такой же мордастый, ничуть не переменившийся, хотя и побывал в тюрьме, присаживался на белый табурет.

— Тому, кто теперь торгует, тому, дай время, душу из костей вышибем.

— Когда оно, такое время, придет?

— Дождешься. Распродажи завода не дождался, а этого обязательно дождешься. Садись, спекулянт.

— Вы как хозяйствуете? — начинал Никаноров. — Сколько домов в печку бросили?

— Не твоя забота, слышь? — Воробьев, исхудавший донельзя, остролицый, смотрел на Никанорова ненавидящими глазами. — Про это ты не смей…

— Дай ему сказать, — прерывал Чебаков. — Он у нас шут Балакирев. А мы цари.

— Давно не жрали, цари?

— Хоть и не жрали, а что не так скажешь, морду набьем и пошлем нужники чистить.

— Ну, треплись, шут Балакирев!

— Желаю знать, чего вы тут нахозяйствовали, покуда я в Вятку ездил. Прокатку на неделю пускали? То-то и оно. Хозяйство вести — не грудями трясти.

— Ты, облом, какого хозяйства хотел? Железо повсюду в горы насыпать?

— Твои генералы как хозяйство вели? Ребята, — оживлялся Чебаков, — теперь и сам не веришь, хоть и видел. Вот дураки в погонах ходили. Помню, в шихту матросские штаны, бушлат и сапоги бросали, честное слово.

— Зачем же? — удивлялись другие. — Одурели?

— Офицер один придумал, что от шерсти да от кожи броневая сталь крепче делается, лучше, мол, сталь вяжется. Сто лет бросали в шихту. В войну еще бросали, помню.

— Постой, постой! — возражал Никаноров. — Что бросали, то верно. Да бросали-то от богатства.

— От глупости генеральской. Не умели они хозяйничать.

— Пущай от дурости, да вам эта дурость впрок. Сапоги-то вы на себя надевали, штаны тоже, в шихту опорки да рвань бросали… Было так?

— Чего не взять, когда дурак над тобой стоит? А потом они дознались и стали рубить топором сапоги и штаны, кусками в шихту бросать.

— Надо было тихонько, чтоб не дознались.

И тут развертывалась философия жизни Никанорова.

— Как вы жили? — говорил он. — Все вам не так. Царь плох, министры плохие. Царь был плох, это так. Но додержал. Все вы жалились — богачи жмут да богачи жмут. А могли вы в жизни свой случай заметить?

— Это как, шут Балакирев?

— Вот так. Уж хоть один да был в округе богач с дуринкой. Ты эту дуринку заметь и пользуйся, бедный человек. Была дуринка, что новые матросские сапоги в шихту назначали, — вы пользовались. Ну, и еще поискать — найдешь.

— В холуи к богачам идти было, что ли?

— Мою правду не переругаешь. Хотите знать, откуда у Никанорова первые деньги пошли? От богачевской дуринки.

— Расскажи…

— Огурцы в капусте растил.

— Вот брешет, бык черкасский.

— Древний старик огородник баловству научил. Сажай, говорит, рядом на гряде кочан с огурцом. Как у кочана листья разойдутся, а огурчик еще чуть видный, ты его в середку кочана и посади; и от струны не отрывай. Кочан растет, на нем огурец растет, струна его питает. Кочан осенью закроется, в нем огурец закрыт.

— Врешь ты. Струна-то как?

— Струна и без того желтеет и рвется. Так и останется тебе закрытый огурец в капусте и зимой цел. Не то чтобы большой, но свежий, зеленый. Старик для баловства сажал, а у меня дело вышло. Говорю купцу, бывало: ваше степенство, не желаете ли, к рождеству Христову капусту со свежим огурцом доставлю? Ему лестно гостям фокус показать. Разрезает кочан, в ём огурец запрятан. Все гости, конечно, ах да ах! И как он туда попал? Мне трешка за это дело. Раз только конфуз получился.

Никаноров усмехнулся, задумчиво и разнеженно, и покрутил головой.

— Разрезал купец кочан при гостях — нет в нем огурца. Чего-то с ним получилось. Черный стручок остался. Зашел я на другой день поздравить, купец мне по морде как хряс да еще хряс. Ты, говорит, осрамил меня при гостях, прохвост.

— Тебя и купцы лупили? — хохотали старики.

— Огурец — вот тебе случай от дуринки, — развивал любимую мысль Никаноров. — Еще случай знаю. На третьей версте от Груздевки один барин на хуторе жил.

— Полоумный? На своих лошадях в Москву ездил?

— О-он. Пожарами увлекался. Свой обоз завел, машины, как надо. Хорошие деньги давал, кто ему пожар укажет. По десятке на брата давал. Мы у мужика шалаш за трешку откупим и посылаем к полоумному — вашество, пожар. Он сейчас велит запрягать. Мы шалаш жгём. Вот тебе еще случай от дуринки. Да было их! Вот колонисты, скажем. Норовили сеять там, где маневры будут. Посеют на грош, гвардия потопчет. Они потом урядника зовут, суют ему пятерку. Он пишет акт, что потоптано на две сотни.

— Сказал бы что поумней. Богач один на округу и редко дурак, а нас тысячи. Да и в шуты мы к нему поступать не согласны были.

— По мне, — торопился старый маляр, — хоть сто пар сапог в шихту бросай, не согласен я на прежнее. Пошел ты к черту с богачевской дуринкой. Чем манить подумал!

Веселые разговоры кончались. Отдыхающие зло смотрели на Никанорова — вот-вот шею намнут. Но он еще не сдавался.

— Так что у вас осталось? Отвечайте: что осталось? Что прибавилось?

— Хоть бы и жизни не осталось, а на твое не согласны. Пошел вон!

Никаноров уходил.

— Случа́й! — задумчиво говорил Чебаков. — Не в нем прибыль. От одного случая человек счастливый не бывает. Помню, то еще до нынешнего века было… Погнали меня раз с заводу. Пошел я в кучера. Молодой я был, заметный. У хозяина лабазы да еще портомойня большая. Сам он все болел, дома сидит. Хозяйка, хоть и через сорок Марфе Егоровне, а старухой быть не согласна.

— Чего там, знаем. Сорок лет — бабий век, сорок пять — баба ягодка опять.

— Вот. Вожу я ее туда-сюда, все без дела. «Поедем, говорит, к куме». Поехали, там дом пустой. Был тут грех. Чего гогочете, кобели? И не раз был. Говорит она мне: «Если желаешь, поезди для себя часа на два». Возил я гуляк, брал деньги. Кабы Никанорову такой случай, он бы у Марфы Егоровны деньги выудил.

— Погрел бы ручищи.

— Я через месяц расчет взял. Мне такой случай ни к чему, хоть и видный я был, ох! Про меня, хотите знать, в деревне девки песни пели: «Не с ночи, не с вечеру гуляет порошка, приехал из города Павлов Алешка…»

Чебаков готовился рассказывать дальше и держался за кончик носа. Это означало, что он раздумывает и начнет сейчас привирать. Схватись Никаноров за кончик носа, засмеяли бы, Чебакову эту слабость прощали.

— С бабами разные факты бывают, — начинает, зевая, кто-то из старичков. — Помню, читал я книжку. На руках несет человек к себе любезную, на свою квартиру. Четыре этажа до него. Взопрел он, сил нет. Вот упадет, а она открывает глазки и говорит: «Милый, как скоро!» Имя у любезной смешное, как папиросы называли, — Сафо.

Желтый свет лампочки начинал меркнуть. Тоненький огонь остается на нити, вот-вот он сползет. За окном уходит во тьму пустой, голодный, утихший посад. Никакого движения за окном.

— Спать, что ли, господа старики? — предлагал Чебаков.

И через минуту санаторий засыпал.

Пожив в санатории, снова шли на работу. Прежняя сила не возвращалась, но все же они становились бодрее. К старикам в палату прибавляли молодых. Первым из молодых лег в палату молотобоец, который отощал до невозможной дырочки на кушаке. Весной и летом санаторные, нарушая все правила, удирали из больницы на огороды. Много десятин запахал завод в ту весну.

— У первейшего помещика не было такой машины, — удивлялся Чебаков. — Выдумали же! Батюшки, и брудеры из колонии набежали. Смотрят, завидущие. Не вам, не вам, черти, не смотрите.

По полю на колышках были протянуты провода, и по сырой земле неуклюже продвигался электрический плуг. На другой земле ворочался переделанный из старого броневика большой, но слабый трактор, вонявший за версту керосином. Он часто ошибался и поворачивал не туда, куда направляли. И чернозубые брудеры улыбались, попыхивая носогрейкой. Но люди из санатория были в восторге. Старики стояли как зачарованные. Они не могли отвести глаз от небывалого зрелища.

— До таких машин дожил, — продолжал Чебаков. — Неужели всю землю будут ими ворошить?

— Ленин так говорит, — напоминал Воробьев.

— Как-то вырастет? Сидеть бы мне тут до осени и ждать. Терпения нет… Филипп Ива-аныч!

Дунин не отвечал. Маленький, высохший от голода, он стоял поодаль и, защищая глаза от солнца ладонью, приставленной ко лбу, смотрел на эти машины.

Из больницы уже спешила сиделка гнать назад сбежавшихся стариков. Дунин, навестив отдыхающих, стал хвастать, что в будущем году будут пахать четыре таких машины.

А в октябре человек, посланный им, бегом поднялся в палату и, запыхавшись, сказал с порога:

— Тревога, товарищи… Тревога… Потом отдохнете, как кончится.

— Что кончится?

— Прорвался он под Лугой. Нужно броневой поезд чинить. Кто может?

Отдыхающие, не говоря ни слова, оделись и все ушли из санатория.

Наступал Юденич.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Неодолимая

Оставалась нетронутой одна лишь дорога на Москву. Приближаясь к Петрограду, Юденич шел теми же путями, что два года тому назад Корнилов. Выйдя из-за эстонской границы, белые перерезали Балтийскую, Варшавскую и Витебскую магистрали, перерезали шоссейные дороги.

Снова замелькали в телеграммах станции и города, через которые двигался к столице Корнилов: Дно, Псков, Струги-Белые. Промелькнула Луга — предел корниловского движения. Юденич двинется дальше. Короткие дни, и уже не телеграммы, а лихорадочные звонки связиста, его предсмертный сигнал сообщат о тех местах, куда два года тому Назад ходили из Устьева броневики, — Царское Село, Гатчина, Пулково. И война, еще более грозная, чем в те дни, снова станет видимой.

Расчет врага был прост. Но эту простоту подсказала не зрелая мысль, а одержимость игрока, у которого только одна ставка.

Иностранные наблюдатели секретно доносят в свои столицы, что разложение белых армий идет неудержимо. Это знают и командующие армиями. Выход лишь один — все взять быстротой, которая доходит до наглости.

Они не хотят думать о тыле и флангах. Есть только фронт, только быстрота, которая опровергает каноны усвоенного ими же военного искусства, не дает обороняющемуся опомниться, не позволит ему собрать резервы.

Так они воевали и на востоке, и на юге, и под Петроградом. Иначе они и не могли воевать, потому что время сражалось на нашей стороне.

Но как много пространства они выигрывали в первые дни движения!

Враги подойдут к Устьевскому заводу почти на винтовочный выстрел.

Как мало прежних людей осталось на заводе! Сколько раз за последний год менялся партийный комитет — только успевали его выбрать. Комитет уезжал на фронт, за хлебом, на Урал, на юг, наполовину вымирал от тифа. Бывали дни, когда на звонок из Петрограда отвечала одна машинистка.

Дом на Царскосельской, дом Бурова, Дунина, дом тысячи большевиков семнадцатого года стоял холодный и темный. Сторожиха Анисимовна и та добывала в Заволжье хлеб, разъезжая со стареньким «лефоше» по завьюженным степям. Но все же всюду чувствовалась сила, которую партия принесла с собой в нашу жизнь. Эта сила была неодолимой. Двадцать лет вела она за собой Родиона Бурова, его близких друзей. В далекие годы сколько раз бывали тяжелые, для иных — безысходные дни. Имя Родиона попадало в черные списки. Его ловили в ночлежке, в пригородной пустоши, под стогом сена. После тюрьмы чужие голоса отвечали за дверью явочной квартиры, и он спешил сказать, что ошибся дверью, и уходил так, как его учили уходить старшие товарищи, — сначала наверх, потом вниз, закуривая папиросу, небрежно и медленно. Бывало, за дверью отвечал знакомый прежде человек, но с трещиной в голосе. Эта трещина — от страха, от бессилия, от стыда, и опять надо было уходить Родиону. Для других все было потеряно в глухие три-четыре года, но не для Родиона, не для таких, как он.

Но даже и в те дни, когда Родиону некуда было податься, когда была потеряна последняя явка, он различал неодолимую силу, которая держала его на земле. Он ее видел в статьях Ленина, присланных издалека. Он каждый день убеждался в том, что она сохранилась, что растет доверие к ней, что не убита надежда на будущее, родившаяся в боевые дни. Он чувствовал это каждым нервом.

Невская застава 1912 года.

Родион работает в маленькой мастерской, где не знают о черных списках. Вечером он ведет Катю из скверненького заставского кино. Катя сердится. Ей не понравилось то, что показывали.

— Ну что нам смотреть, как они во фраках ходят! Платить за это деньги!

Катя была еще совсем молодой. Она сердито отталкивала его на улице локтем и не соглашалась идти рядом, когда он толковал о том, что бога нет.

Родион молча улыбался. В кино он не глядел на экран. Катя не знает, что ходили они вовсе не для того, чтобы смотреть картину. В темном зале человек, которого Родион знает только по имени, да и то не по настоящему, передал Бурову наспех размноженные, не очень четко напечатанные листы Пражских решений. Нельзя было сказать, чтобы Родион легко и полностью, до последнего слова, понимал то, что было написано в этих листах, переправленных из-за границы. В пятом году все понималось проще и скорее — в спорах на митингах, в спорах на улице и на заводе и больше всего в открытых боях.

Теперь стало сложнее.

Товарищ, передавший ему в зале заставского кино эти листы, сказал вполголоса: «Вчитайся повнимательнее — поймешь. Я три раза прочел».

Вот слова, которых Родион ждал. Они занесены в резолюцию Пражской конференции. Как ни преследовали партию, она уцелела. Те, кому после пятого года стало не по дороге с партией, пытались подорвать ее изнутри. Они не годились для завтрашних боев, и партия изгнала их.

Родион сидит ночью под керосиновой лампой, раскладывает пражские листы и читает один. Но все же много накопил Родион в пятом году, по ночам, урывками в одиночестве, если он понимает, в чем же теперь главное. Когда от застав народ тысячами пошел к центру столицы протестовать против убийства на далекой Лене, когда газетчики стали продавать «Правду», Родион понял, что сила, которая вырастила его, готовит других к завтрашним боям.

Вот Родион принес в «Правду» заметку. Ему хотелось бы узнать, много ли типография печатает «Правды».

— Не много, товарищ, — сообщают ему. — Когда тридцать пять тысяч, когда сорок, редко больше.

— Да, маловато. «Копейки»-то, вероятно, больше идет.

«Копейка» была дешевая газета, рассчитанная на окраины. В ней писали о грабежах, о любовных историях, о дне столицы и в довольно тонкой форме советовали читателю жить благоразумно, без мыслей, которые уводят очень уж далеко.

Но тогда же Родион понял, что эти тридцать пять, сорок (редко больше) тысяч «Правды» делают большое дело. Газета писала о самом волнующем. Ее читали жадно.

— «Копейка»-то копейка, — услышал однажды Родион, — да не наша, не трудовая копейка. Вот «Правда» — она наша.

Это сделала сила партии. Она помогала и такому человеку, который еще вчера не глядел дальше своих дверей.

Будущий друг Родиона — Андрей Башкирцев, скитаясь за границей, видел в эти же годы, как в тяжелом изгнании выветривается, гниет все то, что отошло от партии.

Они оба, Родион и Дунин, связали себя с нею на всю жизнь. И такими встретились они на Устьевском заводе до войны. Они долго не могли признаться друг другу, каждый был для другого испытуемым. Сколько раз казалось, что испытуемый говорит и делает так, как большевик, что можно ему поверить. Ни партия учила осторожности. Они ждали. И когда случай помог им открыться, оба узнали, что в тяжелые годы два большевика намного сильнее, чем один, а три большевика — в тысячу раз сильнее, чем два. И вот они уже втроем — Буров, Башкирцев, Дунин — срывают выборы в Военно-промышленный комитет. Устьевский завод не послал туда делегатов. Они проваливают доклад думского депутата о военном займе. Возле табельных досок появляются летучие отчеты о деньгах, что собраны в помощь сосланным большевистским депутатам. И опять стали приходить заграничные письма.

В третий раз чужая власть решает покончить с партией. Дунин и Башкирцев видят, как во дворец Кшесинской въезжают самокатчики, из окон летят книги, газеты, суетится фотограф, юнкера становятся в позу — они попирают сапогами разбросанные бумаги.

Эсер Козловский предлагает защиту. Но ставит свои непременные условия. Родион говорит с ним спокойно. Ему смешно. Как поглупели эти люди! Неужели они могли поверить в то, что партии большевиков больше нет? Козловский намекал, что без соглашения с ним вряд ли удастся отстоять дом на Царскосельской. Еще бы! На стенах домов расклеены плакаты — за поимку Ленина обещаны большие деньги, типография «Правды» разнесена, начато судебное следствие против большевиков. Так в столице, и уж он-то, Козловский, может ставить большевикам условия в гнилом своем местечке — толкали же Анисимовну с моста, и на Родионе разорвали пиджак, и кидали камнями в комитетский дом, и матери готовились спасать комитетских детей.

А партия не разбита. Она, как завтрашний хозяин, приказывает Бурову посматривать за тем, что делается на угольном дворе завода. Даже в такие дни партия растит свои силы. Но разглядеть это может только тот, кто с ней кровно связан.

Как помогала Родиону эта мысль в тяжелые дни! Прошла еще одна-другая летняя неделя, и Родион окончательно в ней укрепился.

Утром в августовский день Родион был на Выборгской стороне. Возле дома, куда он вошел, его встретили изучающие взгляды рабочих. Они как будто случайно и без дела стояли у двери. Родион догадался, почему здесь глядят настороженно.

Дом, куда он вошел, был полутемный, нежилой и унылый. Такие дома строили на окраинах столичные благотворители. На стенах висели портреты стариков в сюртуках с орденами, попа в камилавке и толстой женщины. В рамках под стеклом — изречение, взятое из молитв, советы не пить и беречь копейку на старость.

С весны дом стоял заброшенный. Благотворители отказались от него, когда царя не стало.

Наверху в полутемных комнатах Родион впервые увидел свою партию, собранную на съезд со всех концов страны. Были люди из Москвы, из Нижнего, с Кавказа, с Урала, из Сибири, из Донецкого бассейна, из окопов, с военных кораблей.

В столице еще оставались на стенах домов наклейки — извещения о награде за выдачу Ленина, — правда, наполовину содранные, выцветшие, никто их уже не читал. Съезд открыли на Выборгской стороне, а на другой день его пришлось перевести за Нарвскую заставу.

В это утро съезд приветствовали от имени двадцати трех фронтовых революционных полков, но приходилось быть настороже. Наблюдатели, посланные с Лесснера, с Айваза, с Розенкранца, стояли даже за Литейным мостом. А некоторые весь день ходили у казачьих казарм на Обводном, возле юнкерских училищ, готовые, заметив угрозу, звонить на Выборгскую. А на улице, возле дома, где работал съезд, стояли товарищи, которые внимательно осматривали каждого, кто проходил мимо, и настороженно — того, кто задерживался.

Проспекты за мостами и улицы у Зимнего, у Мариинского дворца, казалось, еще властвовали над городом, еще жили своей июльской победой. Проносились новые, полученные из Америки автомобили, окрашенные в защитный цвет. В них сидели фронтовые и тыловые генералы и политические помощники генералов — недавно еще штатские люди. Шли сменяться дворцовые, министерские, тюремные караулы. Открывались банки.

По городу ходили наблюдатели, посланные съездом. Ходил наблюдать и Дима Волчок. Он с небрежным видом катил на стареньком велосипеде по пыльной набережной Обводного канала. Напротив казарм казачьего полка он сел на траву и стал медленно чинить машину. Полк считался ненадежным, и Дима готов был каждую минуту помчаться к телефону, чтобы звонить на Выборгскую. Но полк не выехал за ворота. Вечером Дима перенес свой наблюдательный пост к юнкерскому училищу.

Вечером зажигались огни увеселительных садов. В аллеи островов въезжали лакированные коляски. Снова шли сменяться правительственные караулы. Первый министр принимал требовательных послов. Где-то уже сговаривались сдать столицу немцам. Кто-то уже задерживал на путях к городу эшелоны с хлебом и углем.

А за мостом в полутемной комнате полтораста человек, собранных партией со всех концов страны, определяли скорый конец этой власти.

В политическом докладе дан обзор того, чего добилась партия за полгода. Всего за полгода… Гигантская работа, выраженная несколькими цифрами. В этих цифрах были первые сотни тысяч людей, проходившие по улицам под знаменами большевиков, первые сотни тысяч, отдавшие большевикам на выборах свои голоса. В этих цифрах была история столичного Совета, заводов, фронта. Одна справка — это июнь, это четыреста тысяч человек, пошедших за лозунгом «Вся власть Советам!». Другая справка — июльские дни. В этих колоннах уже полмиллиона людей.

Партия на крутом подъеме. Люди страстно верят в то, что только она, ленинская партия, принесет измученной стране мир, что только ей народ может вверить свою судьбу. Вот те ожидания, которыми теперь живет страна.

Всего несколько дней тому назад Родион прочел то, что Ленин написал в своем подполье. Об этом знал и думал каждый делегат, откуда бы он ни приехал. Вот что написал Ленин:

«Начинается новый цикл, в который входят не старые классы, не старые партии, не старые Советы, а обновленные огнем борьбы, закаленные, обученные, пересозданные ходом борьбы».

Это было предназначено для съезда.

Где теперь Ленин? Об этом на съезде не говорили.

Но Родион понимал, что Ленина властям не отдадут, что иначе съезд решить не может и не решит. Ленин незримо был на съезде. Он и встречал делегатов, и провожал их во все концы страны и на фронт — провожал своим ленинским словом, своей верой в дело партии.

После съезда Родион твердо знал, что в решающий день партия ему укажет, что надо делать, куда отправлять устьевские броневики и самих устьевцев, и знал, что этот день очень, очень близок.

Теперь это понимали все большевики завода. Как выросли за это время молодые! Их незрелость отодвинулась не на два месяца назад, а на многие годы. Ведь только в июне Дима, нашивая из лоскутьев буквы на широкое полотнище («Долой десять министров-капиталистов!»), разводил руками: «И как могли они такое выразить в четырех словах? Ведь это каждый запомнит».

Он еще не знал тогда, что его партия тем и сильна, что видит каждого, кто ясным сознанием или пока только чувством идет за ней. Потому и удаются короткие слова исторических определений, высшее, точное, боевое выражение воли каждого, кто связан с партией. Четыре ударных слова были найдены потому, что партия знала о разговорах, о думах на Путиловском, на Устьевском, на Обуховском, на фронте. А там всюду знали — по газетам, речам на митингах, — что думает партия, и толковали об этом по-своему, просто, коротко, оснащая заветные мысли острым и метким словом. Так в напряженные дни рождался незабываемый, короткий, как пословица, лозунг, увлекавший за собой миллионы.

Что было бы со страной, если бы не выросла сила партии? Неминуемой была бы катастрофа.

И вот теперь, в осенний день девятнадцатого года, когда враг глубоко ушел в прорыв и через несколько дней подойдет на пушечный выстрел к Петрограду и почти на винтовочный выстрел к заводу, предстоит еще раз узнать действие неодолимой силы.

Председатель Устьевского Совета прерывает заседание. Секретарь едва успевает записать:

«Постановили — немедленно разойтись и собраться для митинга в паровозной. Митинг провести в пятнадцать минут».

Председатель вскочил, напялил на себя куртку и побежал в паровозную. Туда уже сходились устьевцы.

2. Телеграмма Ленина

Мастерскую не открывали с весны. Она не успела просохнуть за лето. Закоптевший кирпич стен покрылся тусклой плесенью. Казалось, так и осело навсегда на стенах дыханье отогретых зимой, возвращенных на магистрали паровозов. В цех вошли человек триста. Воздух был сырой, тяжелый. Под крышей завозились вороны, устроившиеся на зимовку. Они закаркали, полетели в другой конец цеха, вернулись и поглядывали с балок вниз.

Включили рубильник. Один лампион мигнул, зловеще зашипел и погас. Другие загорелись бледным светом. Цех был забросан обломками железа и дерева, частями машин. На гниющем помосте стоял порыжевший от ржавчины недоделанный дизель, помещенный сюда на время, но так и оставшийся здесь. К нему прислонился огромный шатун, который не успели приставить к машине год или два года — кто это помнит? — тому назад. На рельсах стояла тележка с опокой, неизвестно как попавшая сюда, рядом — покореженная платформа, буфера и рессоры валялись на песке. Вторые ворота были подперты изнутри здоровенными балками.

— Как на кладбище. — Чебаков покачал головой. — И сыро, и холодно, и вороны озоруют.

Оттащили в сторону балки, подпиравшие ворота. Жалобно посвистывая, вошел в цех старенький, расшатанный паровичок. Он осторожно потащил наружу платформу без буферов, забытую тележку с опокой. Монтер чинил телефон. Адамов уже собирался соединиться с цехом.

Когда в цехе стало просторнее, у всех как-то отлегло от сердца, хотя самое трудное еще было впереди.

В стене открылось черное узкое окошко. Кладовщик инструментальной потянул лампочку на блоке. Он привязал ее веревкой к задвижке, как делал много лет, достал с полки старую книжку, сдунул с нее пыль, перевернул чистую страницу, — последний раз он записывал в книжку почти год тому назад.

Тонкий, косой, осенний дождь висел за открытыми воротами цеха. Что-то грузное медленно катилось по двору. По путям передвигался бронированный поезд. Он шел тихо, подталкиваемый сзади другим паровозом, и все в нем дрожало.

— «Стенька Разин», — прочел Чебаков недавно выведенную на борту вагона надпись. — Здорово тебя, брат Стенька, угостили.

Поезд был тяжело поврежден. Он едва стоял на колесах. Пули исцарапали стальную обшивку. Казалось, они буравили ее изо всех сил, с огромной злостью, но отскакивали, не совладав. Зато снаряд начисто срезал крышу и пробил дыру пониже. Броня возле широкой дыры шла во все стороны буграми, а возле пробоины она свернулась, как бумажный лист, когда он начинает гореть. Пробит был паровоз возле дымогарной трубы.

Дунин посматривал на поезд, держа в руках какую-то бумагу.

— Филипп Иваныч, а сколько на эту штуку дней дадено?

— Нету у нас дней, товарищи, только часы остались, и тех мало.

— Как же так?

— Какие тут дни, когда он Лугу прошел? Если бы задержали, были бы дни.

— Не днями, а закурками считать надо, — подхватил Чебаков.

— Забыть надо о закурках.

— У кого закурка дело погоняет. — Чебаков внимательно смотрел на поезд. — Тут всех надо — слесарей, токарей, кузнецов, газовщиков, глухарей тоже.

— А вот тебя, мартенщика, не надо.

— Я за глухаря могу, за кузнеца.

— Будет тебе дело.

— Какое?

— Погоди, узнаешь.

Меж тем начинали наспех составлять расчет неожиданной работы. Мигалкин, славный мастер, до тонкости понимавший всякую работу, поднялся на площадку бронированного вагона. И тогда произошло то, о чем сразу забыли в те дни, но потом вспоминали часто. Мигалкин с покривившимся лицом выскочил из вагона. Фонарик выпал у него из рук. Он односложно мычал; оправившись, он сказал только:

— Чего я там… видел, ребята…

— А что?

Он только рукой махнул.

Поднялись в вагон. Возле пробоины у стены увидели оторванную обуглившуюся человеческую ногу в сапоге. Она крепко пристала к стальной обшивке. Взяли топор, острую лопату, ногу отделили от стенки, вынесли во двор и закопали. И, как по уговору, делали это все молча.

Телефон, соединявший цех с Адамовым, уже был исправлен, и Анатолий Борисович говорил мастерам:

— Малые горны подвезите из шестой. Они там были. Газ есть? Был. Ищите в кладовых баллоны. Осторожней с этим. Сжатого воздуха нет. Делайте вручную. Котел пробит? Какие сейчас наряды? Берите так, что надо.

— Слушаю, без нарядов, Анатолий Борисович.

— Я потом приду… то есть привезут меня… Потом посмотрю… Начинайте.

Дунин поднялся на узенькую площадочку перед котлом паровоза. Угол площадки был срезан снарядом. В цехе затихли.

— Товарищи!

Начал он негромко. Казалось, что и продолжать может только вполголоса, — лицо посерело от усталости, красные глаза не могли держаться на одной точке. Но вот он рывком расстегнул воротник косоворотки — привычное движение ораторов в то время и на фронте, и в тылу, — набрал побольше воздуху. И воспаленные глаза могли уже смотреть туда, куда хотели, и голос стал громким.

— Товарищи! — почти кричал Дунин. — Вы тут говорили, сколько будет дней ему на починку. Тяжело со временем. На собирание даем минуты.

Его тотчас перебили:

— Скажи, где он сейчас?

— Дошел до Преображенской…

Кто-то охнул. Стало очень тихо.

— Это еще сколько до Питера?

— Верст сто.

— Десять! — вдруг выкрикнул кто-то из стариков.

Оглянулись — это был Бондарев.

— Запутал, — вмешался Чебаков. — То Преображенка, кладбище, там после девятого января хоронили наших. А то Преображенское.

— Под Лугой.

— Теперь понятно. Чего ж… Будет и ему своя Преображенка.

Бондарев был сконфужен своей ошибкой.

— Слышу — Преображенка, а какая — не разобрал. Слышу и удивляюсь: коли та, то не такая речь нужна. Коли та Преображенка, то уж тут бери винтовку.

Дунин попытался улыбнуться, но не удалось.

— Давай дальше.

— Читаю телеграмму Ленина.

Притихнув, все придвинулись ближе к изувеченному паровозу. Кладовщик высунул голову в черное окошко.

— «Товарищи! Решается судьба Питера. Враг старается взять нас врасплох…»

В эту минуту Дунину вдруг показалось, что не триста человек стоят вокруг площадки паровоза, а весь Устьевский завод, многолюдный, как в былые годы, вошел в цех и смотрит на него. И каждое слово Ленина рождает неукротимую решимость в сердцах измученных людей. Старик Чебаков протянул вперед руки, рывком взобрался на площадку.

— Отвечай от нас Ленину, напиши, что все уходим в бой. Что… — его голос прервался, — не пропустим в наш Питер.

— И я с тобой, Палыч… И я… — послышались голоса. — Всех записывайте.

— Погодите, товарищи. — Дунин напрягал сорванный голос. — Я не все сказал. Ведь нужно бронепоезд чинить. Остальные — в отряд. Давайте людей делить.

Волчок примостился к станине и развернул лист. И сразу его не стало видно из-за толпы, и послышался его голос:

— Нет, не годится, товарищи. Так на починку никого не останется. Бондарев, ты что?

— Пиши меня в отряд.

— Годы твои, Бондарев, не те.

— Тут не годы, а дни. Пиши.

— Ты бы еще Модестыча в отряд привел, — нехорошо кто-то пошутил.

Бондарев повысил голос:

— Нечего, нечего! Модестыча! Те годы, как до потопа. Забыл я Модестыча. Списал его из башки.

— Как долги Ноткевичу!

— Как долги Ноткевичу… Пиши меня в отряд. — Он погладил все еще пышные, но уже сплошь седые усы.

Бондарева записали.

Нерешительно вертелся возле Димы маленький, узкогрудый, старый не старый, а очень постаревший от голода, какой-то изжеванный человек.

— Ты кто? — спросил Дима.

Тот всплеснул руками:

— Не узнал! Эх… Сам за меня заступался, когда с квартиры гнали. Никаноров гнал. При Керенском было. Ты тогда в Совете был и не дал меня гнать. Слышно было, тебя за это под арест хотели. Пиши и меня в отряд.

— Не буду я тебя писать. Слаб ты здоровьем. Здесь пригодишься.

В стороне Дунин давал поручение Чебакову.

— Нет, Палыч, нельзя тебе в отряд. Отдашь бумагу в Петрокоммуну. Чего дадут, то и вези. Людей кормить надо. Назначаю тебя, — Дунин пошутил по привычке, — комендантом вот этого грузовика.

— Это где я с Родионом финики для Первого мая получал? — осведомился Чебаков, подтягивая кушак на рваном, замасленном ватнике.

— Бумага бумагой, а сам не плошай. Хоть что-нибудь, да привези.

Минут через десять подошли мобилизованные коммунисты. Больше уж некого было брать в комитете. Чернецов и Воробьев приняли под команду тех, кто записался в отряд. На сборы было дано полчаса. Каждый получил по селедке, по фунту хлеба и по ложке прокисшего яблочного теста, которое звалось повидлом.

Три грузовика выехали из посада. На Московском шоссе они разъехались. Две машины с отрядом пошли на Гатчину, куда они шли два года тому назад в такие же осенние дни. С третьего грузовика Чебаков помахал им вслед шапкой.

В цехе начиналась работа. Составились бригады. У поврежденного броневого поезда стояли переносные горны. Паровоз покрывали новой броней. Горел голубой огонь сварщика. Застучали клепальщики. К вечеру с Путиловского должны были прийти новые орудийные башни для поезда.

Адамов решил сам посмотреть на работу. Его вынесли во двор. На тележку, на которой возят небольшие опоки, поставили конторское кресло. Так и везли Анатолия Борисовича по рельсам пустых дворов, где он не был уже с год. Адамов, закутанный в старое пальто, со старомодным клетчатым пледом на плечах — жестоко мерз даже в осенние дни, — молча улыбался, то ли печально посмеиваясь над своей слабостью, то ли прося извинения у тех, кто толкал тележку. На ветру он не мог держать в сведенных пальцах даже тоненький карандашик и, с трудом оборачиваясь, диктовал что-то подростку, который шел сзади. Так, в кресле, Адамов проехал вдоль цеха, посмотрел на броневой поезд, на бригады, сказал, что надо пустить еще один сверловочный станок. Встретили его с особой душевностью. Старики, которых он давно не видел, обступили тележку и говорили почтительно, с суровой нежностью:

— Анатолий Борисович… Да надо ли было тебе самому-то?.. Да положись на нас. Все сделаем.

Никогда прежде они, конечно, не говорили ему «ты», а теперь это было не от фамильярности, а от особой душевности. В тревожный день он им стал еще ближе.

Мигалкин незаметно вздрогнул, пожимая его руку. Рука была по-детски слабая, почти неживая. Адамов слабо помахал рукой бригаде. Его повезли обратно в кабинет.

Вечером была получена телеграмма о том, что Юденич прошел еще тридцать верст. А утром Дунина уже не было на заводе. Его вызвали в Петроград.

3. В пути

Тонкий дождь стал еще реже. Вперегонки с грузовиком неслись растрепанные тучи. На кудрявых дудергофских горах висел туман. Не шевелились ветлы, поседевшие от дождя.

В Шушарах остановились набрать воды и никого не увидели на улице. Ветер, подтянувший низкую легкую тучу, пошевелил соломой на крыше, погнал тучу дальше, и открылось бледное, захолодавшее небо. Еще два года тому назад за деревней стоял густой лес. Теперь его наполовину вырубили. За пнями виднелись мшистые кочки и черная лесная вода.

В грузовике было тесно — людей посадили вдвое больше того, что машина брала в другое время. Ехали молча. Кто-то, показав на пустое болото, подумал вслух:

— Теперь бы моховика пособирать.

— Поздно для моховика. Который остался — погнил.

— Морошку собирать.

— И то поздно. Теперь клюква.

— Клюква-ягода, клюква-а!

Так раньше кричали бабы, ходившие с корзинками по дворам.

Шутку не поддержали. Каждый думал о своем.

В суете, когда грузились на машину, не заметили, как подошла к ней девушка, как протянула она узелочек одному из уезжавших. И он спрыгнул, этот уезжавший, взял девушку за руку, с минуту постоял рядом с ней. Ничего они друг другу не сказали, только смотрели не отрываясь. И если кто-нибудь поглядел бы на них в минуту молчаливого прощания, то понял бы, о чем говорили их взгляды — ее робкий, его ласковый, но не робкий. И грусть, и ожидание были в глазах у расстающихся. На них никто не смотрел, только Волчок тронул парня за рукав и тихо сказал: «Пора, Леня!» — и парень полез в кузов, поставив ногу на колесо с изгрызенной плохими дорогами старой литой резиной. И когда уже тронулся грузовик, увидели ее на дороге — тоненькую девушку, почти подростка, в короткой черной жакеточке, и понимающе поглядели на Леньку.

Они и теперь были вместе — Волчок, гармонист Ленька, танцор Пашка.

Неужели только два года прошло с тех пор, как они в пикете прогоняли штрейхов от заводских ворот и, как говорил суровый Воробьев, озоровали гармонью, неужели только два года с небольшим?

Все переменилось в их жизни. Дима Волчок был женат и стал отцом. За это время он успел увидеть и испытать больше, чем приятели. Но старая дружба парней не рушилась. Познакомились они на вечеринке, — на каждой вечеринке в Устье Леонид и Павел, гармонист и танцор, безродные парни, были желанными гостями, — потом сблизились. Потому и в феврале семнадцатого года ходили вместе на серьезное дело, которое парней (да и Диму, по совести говоря) привлекало больше своей занятностью. Это и замечал в них тогда Федор Степаныч Воробьев, замечал и выговаривал так, что все трое робели.

Для Леонида и Павла Волчок стал старшим товарищем. Ему многое поверялось.

Ленька стал перебирать гармонь, соседи прислушались, но дождь припустил сильнее, и гармонь пришлось спрятать под брезент. Он дождался, пока дождь снова утихнет, и вынул из кармана два билета в театр.

— Вот, Дима, сегодня в зимний театр артисты собирались приехать. Опера.

— Какая опера?

— «Пиковая дама». И уж билеты взял.

— Все одно не будет твоей оперы сегодня.

— Нет, говорят, будет. Вот взял, да не пришлось.

— А второй билет кому? Мне, что ли?

— Будто не знаешь? Показать?

— Покажи.

Ленька с заметным удовольствием извлек из грудного кармана карточку-моменталку. Девушка расширила глаза от сильного света, вдруг направленного на нее фотографом. А уж как готовилась сниматься! Искусственный цветок был только что оправлен на блузке и только что зачесана челка. Но глаза получились слишком широкие и испуганные. Та самая девушка, что молча постояла с Ленькой у грузовика.

— Получилась? — спросил Ленька.

— Как живая! — великодушно ответил Дима.

Павел вслух позавидовал другу:

— Ты-то хоть попрощался. А я вот нет.

— Ну, как прощался! Не знал, что сказать.

— Все одно. Портрет везешь. А у меня-то… Эх!..

Была у Павла тайна, о которой догадывались и Ленька, и Волчок. Павел ее берег крепко. Но его томило то, что каждый из уезжавших оставлял в поселке близких, а у него, как и у Леонида, не было родного дома. В мировую войну они, круглые сироты, попали в Устьево. Добрые люди помогли подросткам, но ведь родни-то все-таки нет. Вот у Леньки любовь. И у него, Павла, любовь, но какая же трудная. Никто не пришел к нему перед отправкой. Он хотел рассказать Волчку, да ведь это так сложно, не найти таких слов, чтобы Волчок его понял и оправдал. Да, нужно, чтобы и оправдали, потому что у него, Павла, сложилось не так, как у других его сверстников.

Казалось, Воробьев понял, о чем думает Павел. Теперь это был уже не прежний суровый и неприступный Воробьев. Он по-доброму смотрел на парней — теперь это были не беззаботные парни, а испытанные боевые друзья.

— Чего загрустил, Паша?

— Федор Степанович, так это ж хорошо — оставить в тылу дорогую душу, чтоб думала-гадала.

— И тосковала?

— А что ж? Чем я хуже других?

— Придет время, и у тебя все будет, Паша.

— Эх, дядя Федя, знал бы ты…

Грузовик тряхнуло. Павел не продолжал.

Шофер старательно объезжал ямки разбитой дороги. Машина постояла у переезда. Мокрые от дождя вагоны и платформы шли на Петроград. В вагонах на соломе лежали раненые. Один из них высунул наружу полотенце и мочил его под дождем. На платформу были свалены разбитые кухни, одноколки без колес.

4. Телеграмма Ленину

Снова, как два года назад, по тем же дорогам на Гатчину из Петрограда спешили грузовики. И снова в тех местах предстояло встретиться с отрядами балтийцев, путиловцев, обуховцев. Поезд, увозивший раненых, разминулся через перегон с другим составом, с которым шли подкрепления. В распахнутую дверь вагона был виден комиссар, которого обступили бойцы. Комиссар читал вслух газету. На станции составы постояли вровень, вагон к вагону. Бойцы молча посмотрели на раненых.

— Товарищи, где вас подбили?

— Под Плюссой.

— Дерется-то он как? Люто?

— Это есть. Но он все наскоком. Больше норовит обойти и ударить сбоку. Торопится. Газетка у вас есть?

Газета была одна на весь вагон. Комиссар отдал ее раненым.

— Может, махорки вам надо? Сахару?

— Махорки бы не мешало. А сахар, спасибо, есть.

Каждый из бойцов высыпал в подставленную фуражку по полпачки махорки. По полпачки оставили себе.

— Так вы это знайте, — говорил на прощанье раненый, который мочил под дождем полотенце. — Он все сбоку норовит. В лоб не любит.

Составы разошлись. В вагоне раненых читали телеграмму Ленина, обведенную карандашом комиссара. Читали и удивлялись, как может он за сотни верст так зорко видеть фронт.

— Может, он сам приезжал, смотрел?

— Мы бы знали. В газетах писали бы.

Ленин одним только словом определил силу и слабость белой армии, и то, что это выражено в одном слове, особенно поражало красноармейцев.

— Так оно и есть, — говорил раненый. Он снова снял полотенце с головы и опять мочил его под дождем. — Он не идет, а прет, будто заговоренный от пули. Лезет за себя и за солдата, потому солдата у него и нет. Одно офицерье. И убитые — офицеры, и если в плен берем, тоже офицеры.

— А долезет до Петрограда.

— Не видать ему Петрограда. А вот что, ребята, Ленину ответ будем писать… тоже по телеграфу.

— Давай! Давай! Бумага есть? Бумаги не было. Писали на полях газеты.

«Мы, дорогой Ильич, пораненные в боях бойцы… взвода… полка шлем тебе боевой, революционный красноармейский привет».

— Что дальше?

— Дальше? Помочи-ка для меня полотенце. Думать буду.

На пылающей голове снова переменилось мокрое полотенце.

— Дальше давай так: «Чуток поправившись, опять пойдем в строй, дорогой Ильич».

И на полях, против телеграммы; в которой сообщалось, что в Финский залив вошел английский флот, было выведено:

«…И даем тебе слово, Ильич, что, вставши на ноги, добьем нахалов белых, чтоб не совались они больше».

Другой состав ушел уже за десять верст, и фронт двигался ему навстречу. Красноармейцы спрашивали комиссара:

— Что это значит, товарищ комиссар, что он все сбоку заходит, как те раненые говорили?..

Два главных врага Советской страны — Колчак и Деникин — отвлекли силы Питера и всей страны. Зимой и весной многие тысячи питерцев уходили на борьбу с Колчаком. Летом и ранней осенью новые тысячи пошли на юг, против Деникина. Ушла и немалая часть коммунистов Седьмой армии, стоявшей у Петрограда. Ее фронт протянулся на сотни километров — от Копорского залива до Пскова. На этой линии оставалось двадцать шесть тысяч штыков и сабель. Сорок — пятьдесят бойцов охраняли километр. На три километра фронта приходилось одно орудие. Лучшие отряды — матросы и курсанты, среди которых было много коммунистов, также отправились на юг. Потому-то офицерским отрядам Юденича было легко «воевать сбоку». Прежде всего Юденич обрушился на первую бригаду десятой дивизии и на девятую дивизию. В полках дивизий оставалось по двести — триста штыков. Фронт был прорван. На стороне противника показались не виданные прежде танки. Армия Юденича проходила в день десятки километров. И решительные бои завязывались на короткой дистанции от Питера, в местах хорошо знакомых устьевцам, путиловцам, обуховцам.

Комиссар окончил походный доклад. И так же, как в теплушке раненых, начинают говорить о Ленине, и так же, как там, предлагают немедленно послать ему телеграмму привета. На этот раз пишут уже не на газете, а на листке полевой книжки комиссара. И пишет он сам:

«Идя в бой, мы клянемся тебе, дорогой Ильич, отстоять красный Петроград и уничтожить врага. Среди нас нет трусов. Мы, коммунары…»

Кроме комиссара, они все недавние коммунары — с летней партийной недели в Петрограде. Они уже были в боях, но с партийными билетами идут в бой впервые.

Показалась предпоследняя станция. На ней всего три дома. Телеграфист, принимая телеграмму, спрашивает:

— Ленину?

— Ты откуда знаешь? — удивляется вестовой.

— До вас приходил состав. Послал.

Через каких-нибудь двадцать минут предстоит выгружаться — состав подойдет к прифронтовой полосе. Поезд трогается. Вестовой вскакивает на ходу. Его подхватывают.

Где в те дни не говорили о Питере, о городе, который никогда никем не был взят! Где не думали о нем! Тревога за Питер передавалась всей стране. Удаленные на тысячи верст, этот город видели перед собой армии Восточного фронта, громившие Колчака на Урале и уже перевалившие за Урал. Утром и вечером на стене агитвагона, под окном красных уголков появлялись телеграммы из Питера. Уральцы и волжане, никогда не бывавшие в Питере, начиная день, спрашивали у командиров об этих известиях. В сибирских просторах нелегко было осознать, что судьба Петрограда решится за двадцать верст от города. По карте следить уже не могли. Флажок белой армии уткнулся в окраину города. Бойцы готовы были немедля отправиться на помощь питерцам. Но Колчак еще не был разгромлен до конца и тысячи верст пути лежали до Питера — слишком далеко было подвозить резервы.

Образ великого города вставал среди боев в далеких от него местах — в Сибири, на Урале, в Архангельске. Когда Юденич прорвал фронт, Колчак решился в последний раз ввести в наступление свою разбитую армию и на день снова занял Тобольск. На Северном Урале заблудившийся колчаковский отряд случайно встретился с вологодскими охотниками. Встречу в газетах Колчака описали как соединение двух белых фронтов — сибирского и архангельского.

На заграничных биржах опять начали торговать путиловскими акциями. А в лондонском порту забастовали докеры — они отказывались грузить оружие Юденичу.

Были резервы поближе. Их можно было взять у Курска, у Воронежа. Но Юденич шел на Петроград и затем, чтобы отвлечь силы с юга. Эти резервы невозможно трогать с места. Воронеж приходилось брать одновременно с Ямбургом. Лишь через несколько дней мимо Устьева прошли эшелоны тверских курсантов, которые продолжали военную учебу в боях, прошли коммунистические отряды с севера. Надо было продержаться несколько дней, собрать свои резервы. Вот они, резервы, — пролетарские районы Петрограда, рабочие, их жены, рабочая молодежь. К этому резерву и обратились Ленин и Центральный Комитет партии.

5. Со Счастливой улицы

Подъезжая к арке на Московском шоссе, Чебаков стал удивленно глядеть вокруг.

Он был здесь год тому назад и видел, что опустели улицы у заставы. И тогда уж говорили, что едва-едва работают у Сименс-Шуккерта. Мигалкин зря околачивался у Артура Коппеля, совсем тихо было у Речкина, а «Скороход» мастерил из брезента подобие обуви. На глазах у Чебакова тогда возле самой заставы ломали старую, но еще годную для жилья постройку. Дом жалобно трещал под ударами лома и топора. Двое пилили балку третьего этажа, сидя на ней верхом. Не понять было, как же они уйдут с балки, когда допилят до конца. В последнюю секунду пильщики с ловкостью акробатов спустились вниз. Стоя на земле, они потянули балку за веревку, и балка с грохотом полетела на землю.

— Наловчились! — говорили зрители.

— Не дома печами, а печи домами топим.

— Такие коней с арки сымут. Бронза — дорогой материал.

— А зачем он сейчас?

— Пойдет в дело.

— Такие хоть слона сымут.

— И пускай сымают. Чего нам эта арка! Николка Палкин за свою победу поставил. У этой арки солдат пороли.

— Все-таки красота.

— Какая там красота! Серая, как арестантский халат. Да и вояки на ней вроде пожарных. Да и не к месту. Под ней-то дома на курьих ножках. Этак портрет в курятнике повесить. Нам другая красота требуется.

— Какая?

— Да уж знаем. А эту к чертовой матери.

— Ну, это вы зря. Видать, что мастера своего дела ее поставили.

Чебаков не рад был тому, что вмешался.

— Ты откуда такой объявился? Жалельщик царей, что ли?

— Да нисколько я не жалельщик, а рушить зачем?

— Может, и ограду Зимнего дворца зря снесли? Как по-твоему, а?

С неостывшей ненавистью относились ко всему тому, что напоминало о царях. Ведь не на Дворцовой площади, а здесь, возле триумфальной арки, встретили первыми выстрелами, нагайками тех, кто январским утром шел к царю за правдой, и пришлось тогда боковыми улицами да проходными дворами пробираться в город. И не так скоро еще эти люди, глядя в прошлое, отделят прекрасное от безобразного и подлого и увидят в давно минувшем ту красоту, которую надо сохранить на все времена.

Спор продолжался, и, как часто бывало в то времдя, послышался ехидный голос:

— Арка вам не требуется. А хлеб не требуется? По этой аркой базар был. Где базар нынче? На нем штиблеты за три целковых покупали.

— Краденые ты покупал за трешку.

— Мне-то забота, какие они.

— Не забота? Ты кто?

— Рабочий.

— Ты не рабочий, а «Не буди — два рубля», — рассмеялся Чебаков.

Так обидно звали в старой столице босоту с Обводного канала. Бродяги спали на чахлой траве берегов и, чтобы их не беспокоили случайной работой, заявляли о непомерно высокой цене за свой труд мелом на подметке сапога: «Не буди — два рубля». За рубль тогда можно было найти для черной работы человека покрепче, чем такой бродяга.

— Старый черт! Тоже асессор нашелся. Тебе на том свете провиант отпускают. В комиссары лезешь? Лезешь — так доставай, чтоб все было. Где она, саватейка?

Рассмеялись и другие. Минуту назад Чебакова заподозрили в том, что он жалеет царей, а теперь попрекают комиссарством.

Чебаков не ошибся — по бойкой ругани сразу можно было узнать матерого бродягу с Обводного.

— Хлеб будет, мясо будет, одеколон будет, тебя, гада, гопника, не будет. — Чебаков с удовольствием повторял слова Дунина.

«Не буди — два рубля», не получив поддержки, поспешил уйти. Разошлись и другие. Улица совсем опустела. Но еще визжала пила, стучал топор. Дом продолжали ломать. На площадке под аркой стояли, как в Устьеве, разбитые лари базара. Стало до того тихо, что было слышно, как в пустом доме ветер шевелит бумагой. Прогремел грузовой трамвай — насыпью лежал мерзлый картофель. Зажигались огни на Цветочной, на Заставской. Огни были редкие. В соседнем доме осветился один только этаж. Через трубу, проведенную прямо в окно, шел дым. Он не висел над домами, как раньше, а уходил торопливо, тонкими кольцами. Печурки были крохотные, не виданные прежде, топили их щепками и мусором — где тут и удержаться дыму? Медленно проехал извозчик. Лошадь была худая, сбруя прыгала на костях. И никто не стоял у ворот.

Появился милиционер с винтовкой за плечами.

— Граждане, — не очень решительно спросил он, — у вас имеется разрешение от районного Совета?

— Какое еще тебе разрешение. — На милиционера и не поглядели.

— Значит, нет его? Кончайте это, граждане.

— Чего там кончать?

— Да ведь в доме-то жить можно.

— Ты давно такой сознательный? А что в печку класть?

Чебакова возмутило это.

— Да что ты с ними церемонишься? — вполголоса сказал он милиционеру. — Они ж не для себя, на «ханжу» обменяют. Знаю. Действуй!

— А как действовать?

— Мне тебя учить, что ли? Не видел, что ли, как заградиловка встречает поезд, когда в нем много мешочников?

Такой поезд встречали на перроне больших городов выстрелами в воздух. Это пугало даже самых наглых мешочников, и уже нетрудно было производить обыск.

— И то! Дома жалко.

— А им ничего не жалко.

Милиционер снял винтовку и дважды выстрелил вверх. У него не было больше патронов, но он спросил:

— Еще не требуется? Могу.

Послышались отборные ругательства, но работа прекратилась.

— Вас бы сюда дом чинить.

Обругали и Чебакова за эти слова.

— Граждане, — милиционер повысил голос, — в следующий раз вызову наряд. Пряменько отсюда пойдете на огороды на месяц, а то и больше. Ну, марш отсюда, вы, ломщики.

И те, кого он назвал «ломщиками», взяли инструменты и разошлись, продолжая ругаться.

Это было с год назад, а с тех пор, слышно, еще на полмиллиона стало меньше людей в Петрограде.

Но теперь Чебаков проезжал по оживленным заставским улицам. И ему стало понятно то, чего он не успел додумать дорогой.

Народ вышел из домов защищать Питер. Вышли и женщины, и подростки. Даже дети не остались дома. И по тому, как работали люди, можно было сразу понять, что даже эти наполовину опустевшие дома, затихшие заставские улицы задержат врага, если он подойдет к арке. От заставы к Обводному каналу тянулись готовые, почти готовые укрепления. Это уже не были баррикады пятого, двенадцатого, четырнадцатого, семнадцатого годов. Не свалили беспорядочно доски, и не лежали в одной куче опрокинутая телега, выломанная из дома дверь, пустые бочки и невесть откуда взявшаяся табуретка. Постройкой призаставских укреплений руководили люди, которые знали войну.

Подъезжали машины с землей. Женщины и дети насыпали землю в мешки. Мешки ложились один на другой в высокие ряды. Но это была только первая линия защиты. За нею шли укрепления из камня. Во вторую линию обороны укладывали кирпичи разрушенных домов и подвезенный камень.

Работали ли когда-нибудь так споро на заставских улицах? Работа была непривычной, но, как и на Устьевском заводе полтора года тому назад, открывалось неожиданное уменье людей. Бородатый дед везет по доскам землю на тачке. Должно быть, он с завода Речкина или со «Скорохода» и за тачку взялся впервые, но везет он так, будто всю жизнь работал каталем. Военный телефонист с помощью двух подростков подвешивал проволоку на столбы. Подростки работали ловко и в молчаливом восторге.

Машина Чебакова остановилась. В моторе что-то заело. Чебаков сошел размяться. Женщина в вязаной косынке выводила краской на сложенных мешках какие-то знаки. Военный, который руководил работами, записывал в книжку, прислонившись к мешкам. И самокатчик ждал наготове. В пустой лавке располагалась полевая телефонная станция. Прогрохотали два грузовика. На них были сложены огромные черные связки колючей проволоки. С грузовика спрыгнул паренек.

— Еле добились, где она, — обратился он к военному. — С прошлой войны лежит. Поржавела.

Военный что-то набросал на листке бумаги и указал парню место перед мешками с землей. Грузовики поехали туда, и там застучали топоры. Плотники стали сколачивать рогатки для колючей проволоки.

— Поржавела? — Женщина, ставившая знаки на мешках с землей, обернулась. — Для белопузых хороша и ржавая.

Чебаков разговорился с нею.

— Обрядили вы проспект, ничего не скажешь.

— Третьи сутки обряжаем.

— Ленин пишет, что не дойдет.

— Дойдет, так прямо на Новодевичье. Тут близко. Всегда там буржуазию хоронили. Нашего брата монашки туда не пускали.

— Боевая ты, гражданка. Все у вас такие?

— У нас в районе лютей меня есть. Я что! Мешки насыпаю. Вот бабочки мои, табачницы, те в отряд пошли.

— Женщинам лучше в сестры идти, — возразил Чебаков.

— Всё могут. Видите?

Тут же по улице и шагал этот отряд. Оркестр играл «Горы Урала».

Да, Урал, где уже отгремели бои, становился былью. Пусть взята мелодия из песни минувшей войны, но надо же было воспеть недавнюю уральскую быль, подвиги, которые совершены там, воспеть наивно, но вдохновенно, — время не ждало, а боец требовал хотя бы таких переделанных песен.

Шли по-разному одетые молодые женщины и совсем молоденькие девушки. Кто был в ватнике, кто в черном пальто, в кожаной куртке, в укороченной шинели. Сбоку шагали сестры с санитарными сумками через плечо.

— Музыка-то, музыка! — с некоторой завистью сказала женщина в косынке.

— Должно, в первый раз военную музыку под бабий шаг играют, — сообщил Чебаков.

— При Керенском бабий отряд был. Ну, туда одни вертихвостки набрались. А тут наши. Была бы я помоложе, сама с отрядом пошла бы. Тут мои бабочки биться будут. Ихние то знаки. — Женщина показала на мешки. — Нет, не видать ему Питера. Наши гранату и то бросать могут. Видишь, две с гранатами идут.

Эти две были совсем молодые девушки, коммунистки с дней летней партийной недели. Они взяли на себя смелое задание, о котором не знали ни женщина в косынке, ни Чебаков: если белые войдут за заставы, девушки должны будут уничтожить архив райкома партии и только тогда, если удастся, уйти.

За укреплениями располагали пулеметные гнезда. Чебаков поехал дальше. И еще больше, чем заставские улицы, его поразили переулки, выходившие на проспект. Их закупоривали камнями, мешками с землей. В сплошной стене зияли черные дыры бойниц. Сплошные стены стояли справа и слева.

«Этак ему и до бойни не дойти, — подумал Чебаков. — Родная земля зло дерется».

Навстречу попадались отряды в пешем строю и на грузовиках. Везли пушки. Шел автомобиль. Подрагивал несоразмерный, неуклюжий радиатор, спереди болталась ручка, которой заводили мотор. Немало послужил он прежней столице. Был он когда-то элегантный, последней, дорогой, марки, возил богачей и красивых женщин. Теперь он дослуживает свой срок, но по-другому.

Машина была увешана плакатами. Усатый, лысый, низколобый Юденич в кителе, который топорщился над непомерным брюхом, разъезжал по городу на старой машине; и Чебаков закричал вслед карикатуре:

— Вот так-то! А то на белом коне вздумал!

Грузовик Чебакова, обходя рытвины осевшей мостовой, обогнал женщин и мужчин, которые тащили ручные тележки. На тележках лежали кровати, табуреты, кадушки, в которых солят огурцы, половики, рогач. Рядом шли дети. Дети поменьше также поместились на тележках.

— Порожний едешь, так подвези, — окликнул Чебакова.

— Ты кто?

— Из районного Совета, — отвечает мужчина, одетый в шинель. — Я сопровождающий. А это переселенцы.

— Какие?

— На буржуйские квартиры везу. Сажаешь?

— Откуда они?

— Со Счастливой улицы.

— Где такая?

— За Путиловским.

— Чего же от Счастливой уходите, бабочки?

— Да уж Счастливая, — заговорили женщины наперебой. — Удавиться было на этой на Счастливой. Три всего дома-то на Счастливой. Дома-то вроде ямы. А назвали нас — Счастливая улица. При царе назвали.

Сопровождающий объяснял Чебакову:

— Сейчас рвут Счастливую на части. Заряд подложили. Это чтоб у Юденича прикрытия не было, если пройдет. Вот везу их в буржуйские квартиры. На Конногвардейский бульвар.

— Ну? Да это рядом с бывшими царями, — поразился Чебаков.

— Так сажаешь их?

— Как же быть?

Тут только Чебаков сообразил, что задержался с разговорами.

— Дело, понимаешь, у меня военное. Торопиться надо.

— Да по пути завезешь.

— Ну ладно. Клади вещи.

Машина пошла к центру города.

На бульваре остановились возле дома бордового цвета. У парадного крыльца лежали каменные львы.

— Интересно бы мне посмотреть, как ты их у буржуев поместишь, — с сожалением сказал Чебаков, — да ехать надо. Тащи узлы. В обиду их не давай. Буржуй, хоть и нет ему нынче закона, все одно цепкий. Вот мы у одной в Устьеве роялю для клуба взяли. Ничего была барыня, деликатная, а как роялю взяли, шла до самого клуба и выражалась нам в спину, что твой ломовик.

На площади возле Зимнего дворца неровной линией выстраивался полк. Ветер донес звуки марша.

— Раньше тут царская гвардия топала, — говорил Чебаков шоферу. — Во морды! Жира в кашу не жалели, только стреляй в своих.

— Теперь, слышно, гвардия у Юденича.

— Офицерье у него одно из гвардии. Ты не смотри, что наши в обмотках. Пускай и шинели третьего срока. Все одно разобьют.

И добавил Чебаков в который раз:

— Родная земля, брат, зло дерется.

Торцовая дорога посреди площади осела, медленно продвигался по ней грузовик. У правого крыла дворца стояли с винтовками люди в крестьянской одежде. Были среди них и парни, и пожилые люди. Из военной формы им выдали только фуражки. Чебаков на ходу крикнул:

— Го-го! Здорово, олонецкие!

— Верно, олонецкие. Ты откуда знаешь? — послышались голоса вразнобой.

— Рыбой от вас несет! Воевать, что ли, пришли?

— Белого финна били, Юденича — будем. Иди с нами, дед.

— А кто заводских кормить будет?

Они что-то кричали ему вслед. Чебаков уже несколько раз успел забыть о поручении, которое ему дал Дунин, — так поразил его преобразившийся город. Вспомнив о задании, Чебаков заботливо и опасливо ощупал документы, полученные от директора.

6. Опустевший город и его люди

Так встречал Чебакова город, которого он не видел уже больше года. Город был пуст втрое против прежнего, пуст и тих. Но это была тишина грозной настороженности. Город собирал все свои силы.

Сколько раз он находил в своих людях силу, чтобы отстоять себя, революцию, новую власть, страну, будущее! В этом городе родилась защита революции — Красная гвардия, Красная Армия. Город был и авангардом, и резервом страны. И куда он только не устремлял свои отряды. Они освобождали дорогу к южным морям и дорогу на ставку. Они бились на подступах к столице с германской армией, когда случайный спутник революции, человек левой фразы и притом опаснейший оппортунист, сорвал мир. Они шли на далекий Алтай строить первые коммуны земледельцев. Они защищали Урал, Север и дороги на Москву. Они добывали хлеб.

Ленин знал чудесную силу города. Он обращался к ней всякий раз, когда перед страной открывалась небывалая по трудности задача. Он знал, что отказа не будет.

Полтора года тому назад, в голодную весну, началась переписка Ленина с рабочим Петроградом. В его письмах в предельно коротких словах прозвучало новое выражение воли рабочего класса. И рабочий Петроград сразу находил в письмах Ленина опорные слова и поднимал их как знамя. В письмах Ленина впервые было сказано о крестовом походе против кулака, о том, что борьба за хлеб — борьба за социализм. Письма Ленина, посланные после того, как враги сорвали план мирного восстановления родины, стали для рабочего Петрограда путевкой во все концы страны.

Город пустел, землю, на которой стояли дома, размывала вода, летом на улицах пробивалась трава. Полтора миллиона человек покинули город. В девятнадцатом году из каждой тысячи жителей умерло девяносто человек.

И все-таки оставалась неиссякающая сила. Казалось, никогда не исчерпают ее. Так же как и на Устьевском, много раз в этот год менялись на заводах партийные комитеты. На стене комнаты оставалась прощальная фотография — вооруженные люди-снимались перед отъездом на юг, на восток.

Где не висела такая фотография! Ее видели у Лесснера, у старого и нового, на Путиловском, у Айваза, на Семянниковском[17], на Устьевском. Человек тридцать — сорок. Они стоят в два-три ряда на заводском дворе у стены. Некоторые подпоясались военным ремнем. Одни уже обзавелись кожаной фуражкой, другие в кепке, а кто-то и в черной шляпе, похожий на учителя. Один сбрил усы, другой бережет их. И можно было сразу понять, кто прошел солдатом войну, кто только начинает войну. Многие держали оружие еще без должной сноровки. Самые молодые положили револьвер на колени и держат палец на спусковом крючке. В центре сидели двое-трое. Это были люди, которые в феврале семнадцатого года вышли из подполья, люди, которые строили первый заводской партийный комитет и собирали первый отряд Красной гвардии. И тридцать — сорок человек — их ученики, боевые, кровные друзья по февралю, по июлю, по октябрю семнадцатого года. Часто фотография была последней памятью об ушедших. Кровная дружба оставалась нерушимой и в боях, и на пороге смерти. В комнате собирался новый комитет. Но и его звало ленинское письмо. И бывало, что на фотографию ушедших в эти три года смотрели одни заводские сторожа.

К весне девятнадцатого года в городе оставалось пять тысяч коммунистов. Наступили дни, когда в рабочих районах объявили, что партия открыта всякому, у кого есть решимость отдать ей жизнь. Эти дни назвали партийной неделей. Партийная неделя дала городу восемь тысяч новых коммунистов.

Коммунисты, старые и новые, и близкие им люди рабочих районов составили защиту Петрограда.

Угроза нарастала с весны. А летом, когда промедление становилось роковым, открылось, что у руководителей города нет надежного плана обороны. Было принято решение, продиктованное внутренней дряблостью этих людей, безверием, слепотой, которая мешала им разглядеть то, что видел из Москвы Ленин, — источники новой силы в рабочих районах Петрограда. Они нашли лишь один выход: вывезти заводы и взорвать корабли Балтийского флота. А это означало впустить врага в город. Ленин решение отменил. Другое решение вступило в силу.

В немногие дни рабочий Питер собрал новые отряды вооруженных людей.

За дверью дворянских квартир, в богатых прежде домах на центральных улицах города притаилась запасная колонна белой армии. Она уже начинала вылазки. Был поднят мятеж на Красной Горке, обстрелян Кронштадт. И в самом Петрограде оказалась спрятанная сила врага. Рабочие отряды Питера начинают обход богатых домов на центральных улицах города. Они находят шесть тысяч винтовок, патроны, пулеметы, пироксилин, а во дворе одного посольства полевое орудие. Запасная колонна уже готовилась выйти на улицу, и в этой боевой готовности была схвачена рабочими Петрограда.

Осенью белые снова двинулись на Петроград. Но час за часом город собирал и увеличивал свою чудесную силу. Она уходила за заставы и сливалась с полками Красной Армии.

Рабочие улицы были полны решимости. И снова в руководстве города нашлись люди, которые предложили роковой план защиты. Если враг мал числом, говорили они, то он не выдержит уличного боя. В большом городе сами собой распылятся его отряды. Так же, как в Бресте, предлагалось отдать твердыню революции на волю слепой случайности. Это могло стоить и города, и огромной крови.

Гибельный план обороны мог возникнуть только у тех, кто не видел того, как растет, пусть в муках и немыслимых жертвах людей, государство нового типа, кто не слился с новой родиной и всеми помыслами был в старом, навсегда оставшемся позади, революционном опыте. Для них не было ни молодой, каждый день укреплявшейся армии, ни окончательной воли рабочих районов Питера. Люди, с первых дней Октября ожидавшие только того, чтобы появились рабочие баррикады одновременно или с самыми короткими промежутками в Берлине, в Париже, в Мадриде, в Афинах, в Шанхае, в Сант-Яго, в Иоганнесбурге, и в девятнадцатом году видели для Петрограда лишь одну диспозицию боя — баррикады внутри города. Страшная, безысходная диспозиция…

В частях Юденича собиралась автомобильная колонна палачей. Ей вручили список людей, который передал из Петрограда пробравшийся на радиостанцию шпион. В списке были имена лучших людей рабочего класса, одним из первых — имя Максима Горького. Автомобильная колонна должна была первой войти в город и уничтожить их. Эти люди будут выведены на улицу к подворотне и там убиты и там же брошены. Домовые комитеты бедноты должны их убрать — это будет последняя работа домовых комитетов. После этого войдут другие колонны, и потом уже можно пригласить иностранных дипломатов и журналистов.

Но рабочий город не отдавал свою твердыню во власть случайности. Он знал о решении Ленина: Петроград в опасности — Петроград отстоять. По гудку тревоги остановилась работа. Каждый район собирал силы для ответного удара. Люди получали оружие, патроны, наскоро повторяли те приемы боя, которые знали прежде, или наскоро им обучались.

Рабочий Петроград выходил за стены города, чтобы вместе с Красной Армией принять бой не в городской черте, а на подступах к великой твердыне.

7. Бронепоезд уходит с завода

Чебаков на одной из улиц увидел человек десять знакомых ему людей. На углу стояли устьевские подростки. Они смотрели по сторонам и о чем-то переговаривались.

— Сморгонская гвардия, вы тут что? Садитесь ко мне. Айда домой!

Подростки не отвечали. Надо было бы узнать, зачем они попали в Питер, но приходилось торопиться. Получив то немногое, что ему дали, он повернул обратно. У ворот склада его догнал человек в военной одежде.

— Эй, Устьево! — крикнул он, подбегая. — Звонили, чтоб ты другой дорогой ехал.

— А что?

— Да всякое может быть на Московском шоссе.

— Неужто? Прорвался уже? — У Чебакова захватило дыхание.

— Нет еще. А только ненадежно. Ты через Невскую заставу поезжай.

— Да там дорога вся в ямах.

— Проедешь. Выполняй, дед, приказание.

И машина пошла к Невской заставе, чтобы там выехать на старый тракт, проложенный вдоль левого берега Невы.

При выезде из города стряслась беда. Шофер и животом на капоте лежал, и на сырой земле под машиной, продувал трубку, подвинчивал. Чебаков ходил возле машины, ничего не говорил, только нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Шофер вдруг накинулся на него:

— Надо было по Московскому ехать! Там не так разбито.

— Да не моя воля, Петенька, — взмолился Чебаков. — Поедем, а?

— Поедем! — Шофер сплюнул с ожесточением. — На таких машинах на том свете дрова возить. Доставай другой транспорт.

— Да где я его достану?

— А я что могу? Ничего целого нет. На! — И шофер поднес к лицу Чебакова сломанную часть.

Чебаков уныло огляделся. Деревянные дома тут стояли аккуратные на вид, некоторые с геранью на подоконниках. «Вроде как Груздевка», — сказал сам себе Чебаков. Ему приходилось раньше слышать, что здесь живут владельцы небольших призаставских извозов — по две-три лошади. Что-то они теперь делают? Он постучал в дом победнее.

— Чего тебе? — Человек в галошах на босу ногу испытующе глядел на него.

— Да вишь какая оказия приключилась. — Чебаков рассказал все как было.

— Лошади мобилизованы.

— Ты, что ли, хозяин?

— Какой я хозяин? Хозяин в тюрьме за саботаж. Дом на меня оставлен.

— Так помоги. Не знаешь ли, у кого лошади?

— Может, и есть у кого. Да не поедут. Чем платить будешь? Соль, мыло, нитки есть? Сахар?

— Соль есть. Леденцы. — Чебаков ввиду крайних обстоятельств решил отдать половину конфет, которые ему отпустили на складе.

— Леденцы не то. Есть одна лошадь, да не в силе. Почитай, что процентов на тридцать разбитая. Потому и не взяли.

Человек вышел вместе с Чебаковым на улицу, приподнял брезент, прикрывавший груз, и сказал:

— Значит, соль и леденцы. Двенадцать штук их у тебя, две беру.

Чебакову хотелось ответить: «Черт с тобой», — но он удержался и спросил:

— Когда на месте будем?

— К вечеру.

Они переложили груз на телегу, в которую была впряжена смирная лошадь.

— Ох, и стара же она у тебя! — Лошадь была усыпана теми пятнышками, которые зовут «гречкой».

— Довезет лучше твоей машины. Н-но!

На дороге было пусто. Чебаков и возница в молчании шагали рядом с телегой. Но они были не одни. За возом поодаль медленной рысцой поспевали крысы, большие, исхудалые. Они тащились, припадая животом к земле, и умно и выжидательно поглядывали на людей. Чебакову стало не по себе, а возница не удивлялся.

— Они из хлебных амбаров. Там, брат, теперь ни зерна. Отощали. Прошлый год, бывало, нападали разбоем, нахальные были. Нынче смирные. Слабые стали. Чуют, что еду везем. Из амбаров в поле ушли. Может, и хотят разбоем, да знают, что силы-то уж нет. Эй вы, четвертая категория![18] — Возница стегнул кнутом по крысам.

Они это приняли равнодушно. Протащившись еще сотню саженей, крысы незаметно отстали.

«Тебя бы, мошенника, в четвертую категорию», — подумал Чебаков.

Он глубоким вечером вернулся на завод и поехал прямо в цех, где чинили броневой поезд. По вечерам этот цех сливался с другими темными цехами. Но сегодня он был виден издали и слышен издали. В туннеле под вагонами броневого поезда возились сварщики, и там вспыхивало голубое пламя. Вагоны уже наполовину обновились. Были заделаны следы снарядов и пуль. Паровоз покрыли новой броней. Старые плиты резали газом на листы потоньше.

— Что привез? — поспешили к Чебакову.

— Кашей кормить буду да студнем.

— Почему студнем?

— Мяса нет. Я лошадиные головы взял. Дали дюжину голов, да две отдал за транспорт, и соли дал, и леденцов. Ничего, сварю студень.

Еще два дня чинили поезд. Спать устраивались тут же в цехе. Расстилали рогожки, рваный брезент, а кто и так валился на землю. Спали час, не больше. Но это не был сон. Цех был накален, человек проваливался в темную, душную пропасть, потом вставал и не сразу понимал, где он, и, пошатываясь, смотрел по сторонам непроснувшимися глазами, шел к ведру с водой. Исхудавшие люди еще больше осунулись и не прикасались к еде.

— Ну, чего вы? — обижался Чебаков. — Лошадиным студнем брезгуете, так кашу ешьте.

Но никто не мог подумать о еде.

Приехал командир бронепоезда. Ему сказали:

— Телефоны вам поставить не можем. Нет у нас таких.

Командир только махнул рукой. А красноармейцы из команды говорили, что они уже давно обходятся в поезде без телефона. Командир, хотя бы и под обстрелом, выходит наружу и знаками показывает машинисту, насколько взять после залпа вперед или назад, и знаками же подает номерному дистанцию. Командир был озабочен только одним:

— Площадки на пульманах у меня пустые. Ни ломов, ни костылей. Если авария, дальше не пойдешь.

— Ломы, костыли дадим. Это у нас есть.

— Выручите меня. — Командир не требовал, а говорил просяще. — Шпалы нужны, рельсы, крестовину не мешало бы. Ведь бронепоезд сам чинит путь. А не починишь — пропадешь в ловушке.

— Шпалы? Рельсы? Это где же взять?

Обратились к Адамову. Он вздохнул:

— Придется раздеть один наш двор.

И все поняли, что из инженеров только Адамов решился бы отдать такое распоряжение.

Красноармейцы взяли ломы и отправились на задние пути завода, куда уже давно не ходили паровозы. Там они сняли рельсы, шпалы, крестовину.

Наутро после того, как пришел с возом Чебаков, вернулись из города подростки. Они неохотно говорили о своей поездке. Ездили они туда с путевкой комсомольского комитета. Путевку написали на пятерых, но к ним пристали еще десять. В комнатах комсомольского комитета Петрограда они увидели огромную надпись: «Иду в бой». Комитет целиком ушел на фронт. Осталась тройка. Тройка приняла пятерых в отряд. Остальным было сказано, что они слишком малы, даже для комсомола. Но это уж куда ни шло, а на фронт все-таки их не возьмут. Тогда десять человек пошли в штаб обороны. Там посмеялись, но отделаться от подростков было не легко.

— Да вы винтовку не подымете!

— Я картошку таскал.

— Из печки таскал?

— Нет, мешками!

— Но-но! Не показывай силу, поставь машинку на место. Разобьешь!

— Ладно, — решил какой-то товарищ, которого подростки считали главным. — Доктор вас осмотрит. Если годитесь, возьмем в отряд.

В любой войне, как бы жестоко она ни протекала, бывают свои неожиданные улыбки. Они могут позабавить даже угрюмого человека. Эта улыбка тотчас забудется и вспомнится не скоро. А когда вспомнится, то снова рассмешит угрюмого человека, хотя бы он стал намного старше.

Так случилось и сейчас в штабе обороны Петрограда.

— Попросите доктора! — повторил товарищ, к которому обратились устьевские подростки, девять мальчишек и девочка, взятая ими с собой потому, что была не менее бойка, чем они.

Вышел человек в белом халате. Он незаметно переглянулся с тем, кто его позвал, быстро осмотрел подростков, постукал пальцами по груди и отказал. Подростки вышли в коридор, посовещались и решили подкупить доктора. С собой у них был хлеб, повидло и селедка. Они отделили половину пайков, выбрали делегата, и делегат понес подарки доктору. Но тот уже снял белый халат и оказался таким же человеком, как и другие штабные товарищи, — в высоких сапогах, в кожаной куртке и с кобурой.

— Ловко ты под доктора сыграл, — услышал делегат, стоя в дверях.

— Как еще было уговорить их!

И все покатились со смеху.

Делегат вернулся к своим и сказал только:

— Провел, черт. Это совсем не доктор был. Пойдем, ребята.

В Устьеве они отправились смотреть броневой поезд. Поезд уже был готов. Установили новые башни.

Открывались ворота цеха. Поезд медленно выходил на заводский двор. Глядели ему вслед ребята, не попавшие на фронт. Были это парнишки лет по четырнадцати-пятнадцати, один курчавый, светлый, другой совсем маленький ростом, очень бойкий, еще один, с черными как смоль волосами, подросток довольно угрюмого вида. Среди них можно было узнать брата Димы Волчка, младшего сына покойного Корзунова, погибшего под Гомелем (ох, и надрывалась же Федора Кондратьевна, узнав, что младший удрал на фронт, она и плакала от радости, и грозила нарвать ему уши, когда подросток вернулся). Все эти подростки стали мастерами, нормировщиками, даже начальниками цехов времен первых пятилеток. Ну можно ли было узнать в старшем мастере Корзунове того угрюмого подростка семьи Корзуновых, которого за драчливый нрав когда-то прозвали «Андрюшка Намотай»? А бойкая девочка, дочь пышноусого Бондарева, стала в те же годы инженером Устьевского завода.

Во вторую мировую войну они пошли командирами в устьевский рабочий батальон, а инженер Вера Бондарева, в то время уже не Бондарева, вела политработу в дивизии, в которую входил устьевский батальон.

А сейчас, в девятнадцатом, это были только подростки, глядевшие вслед бронепоезду, уходившему с Устьевского завода. И вместе с ним стояли старые устьевцы, не спавшие двое суток.

А «Стенька Разин» уже миновал последние ворота, и его сигналы сливались с гудками других паровозов на магистрали.

8. Песня в лесу

После дождей наступили холодные и ясные дни. Ломкая изморозь легла на поля. Затвердела грязь на дорогах. По утрам пробившаяся луна долго висела над пустыми полями. И на пустых полях шла война. Подбитый медными гвоздями военный сапог английского образца подминал подмороженную траву. Английские танки вышиной с избу медленно переваливались по полям. Все было английское — и пулеметы, и кургузые шинели жидкого сукна, снятые с убитых на полях Фландрии и Амьена, и свиное сало, и твердые, как камень, галеты, приготовленные на пятый, несостоявшийся год войны, и фуражки с высоким каркасом, также снятые с убитых. На фуражках, однако, были наколоты новые кокарды — кокарды для русских солдат. И в Риге, по приказу английского генерала, в пять минут составилось правительство, называвшее себя русским.

Правительство придали к армии, когда она была уже на полдороге к прежней русской столице. Теперь осталось меньше полдороги. Глава правительства, сформированного в пять минут, бакинский нефтяник, каждый день богател втрое против вчерашнего: каждый день втрое на заграничных биржах становились дороже его акции, еще недавно ничего не стоившие. На биржевом языке говорили, что повышаются на много пунктов. И чем больше деревень занимали войска Юденича, тем больше набиралось этих пунктов.

Отряды Красной Армии, в которые влились устьевцы, отходили к Гатчине. В деревнях никого не оставалось. Под поздней луной по полям, охваченным заморозками, тянулись к Петрограду крестьянские телеги. Увозили хлеб, порою необмолоченный. Если он не помещался на телеги, скирды раскидывали по полю. За возами медленно шли коровы. Закутанные в половики, на возу сидели ребята. Не так было в первый поход белых. Тогда деревень не покидали. Тогда по-разному толковали об отрядах, которые шли из Прибалтики, и особой тревоги в деревнях не было. Там еще не знали толком, какие они будут, эти самые белые, — может быть, и не хуже той власти, которая землю, верно, дала, но в тяжелый год потребовала много взамен ее. Потому и оставались люди в деревнях. А теперь даже те старики, которые и летом передвигались в валенках, а зимой не слезали с печи, не соглашались остаться дома. Один из них, очень старый, но с ясным сознанием, рассказывал устьевцам, когда отряд встретился с крестьянским обозом, направлявшимся на север:

— Ждать я тогда белых не ждал, а думал — люди же. Чего же дом-то бросать? А когда они пришли, увидел — нет, не люди, а скоты, хуже тех, что при царе были. А может, не хуже. Может, тут то, что я, старый, от старого совсем отвык. А оно вернулось и не понравилось, а? Как понимать, ребята? Вы заводские, вы знаете.

Об этих думах крестьян, испытавших временный возврат их деревни к старому, другими словами говорил Ленин в его выступлениях в те годы.

Выстрелы на войне всегда похожи один на другой. Но многое различали устьевцы в выстрелах на осенних полях под Гатчиной. Даже в манере стрелять опытные люди различали ту черту, которую Ленин увидел во всем наступлении армии Юденича. Стрельба была часто ненужной, пустой, нахальной.

— Фейерверки, а не стрельба. — Чернецов пожимал плечами. — Ведь не достанет нас с того места.

Такая стрельба уже не могла испугать устьевцев — у них хватало боевого опыта, чтобы спокойно прислушиваться к ней.

В звонком воздухе тихого утра доносился стрекот пулеметов. Пулеметы били далеко, версты за четыре. Стреляли зря, должно быть, лишь для того, чтобы начать военный день. Такой стрельбой только открывали себя. Противник был, видимо, уверен в том, что ответной атаки он не дождется, и не боялся показывать, откуда он идет.

— За такую стрельбу на фронте под суд шли, — размышлял вслух Чернецов. — Или не знает он здешних мест, что ли?

Нет, места противник знал отлично. И это понимали даже крестьяне, — понимали по артиллерийской стрельбе Юденича. Снаряды ложились за деревней, в самой деревне. Взлетали на воздух крыши и целые избы.

— Командир, ты вон туда веди отряд, — говорили крестьяне и указывали Чернецову на мызу, которая стояла совсем близко от деревни. — А мы уходим.

— Почему туда вести отряд?

— Это будет мыза полковника Овчинникова, он к ним сбежал. Свое рушить не станут. Вот наше мужицкое дотла сожгут, не пожалеют.

Верно, мыза оставалась нетронутой. А близко была изрыта снарядами дорога.

Устьевцам запомнился последний переход перед Гатчиной. Отряд шел через редкий лес. И вдруг где-то далеко за деревьями застучали копыта о мерзлую землю. На медленной рыси шла кавалерия. С той стороны донеслась песня: «Взвейтесь, соколы, орлами…» Эту песню, бывало, пели и наши.

Слова не были отчетливо слышны, а голоса надрывались неистово. Закрыв глаза, можно было представить, как, покачиваясь в седле, поют… нет, орут песню наемники в фуражках с высоким каркасом. Зачем шумят? Зачем отряд выдает себя? В голосах были и злоба, и озорство. Орали люди, которые не могут воевать просто и строго, а только немыслимым наскоком, налетом. И теперь в знакомых местах, в двух-трех переходах от прежней столицы, когда генералы говорят, что сопротивления больше не будет, они вовсе перестали себя сдерживать. Эти злоба и озорство — оттого, что досадуют на неудобную английскую шинель, в которой зябнет солдат, оттого, что офицеры продали на сторону сало, галеты и австралийские консервы, оттого, что в легких пока победах есть какая-то ненадежность и ее смутно чувствуют солдаты, и оттого, что в городах и деревнях, через которые они идут, их окружает сплошная ненависть. Такой ненависти они не видели ни в Восточной Пруссии, ни в Галиции, ни в Трапезунде. Так встречают родные места. Потому и остается пить, неистово, без всякого веселья, орать песни, озоровать.

Зашуршал ветер, с голых веток посыпалась редкая изморозь. Медленно опускался на землю поздний обмороженный лист. Со стуком падали еловые шишки. Совсем близко пронесся через кусты заяц. Дятел задолбил по дереву и умолк. Ветер опять донес визгливый голос, который начальнически подхватил песню и как бы приказывал, чтобы и другие ее подхватили: «Ах, взвейтесь, со-о…»

— Не иначе, как ефрейтор, гадюка, — сказал Чернецов, — таким, бывало, не споешь — так пять верст бегом прогонят. Придет письмо от семейства, ты ему сначала час протанцуй, а потом письмо отдаст.

Неистовое пенье смолкло, чаще застучали копыта по мерзлой земле. Отряд уходил, ускорив рысь.

— Как есть нахалом воюют. — Леонид покрутил головой.

— А как ты воевал? Ты с Павлом?

— Мы что? Мы с открытой душой шли. Мы гордо и смело.

— Воевать не умели, потому и шли так. Чтоб весь мир видал — идут два приятеля на белых.

С первых же дней, как отряд вышел на фронт, устьевцы постарше начали стыдить Павла и Леонида за неумную их затею. Оба они нашили на фуражки широкую красную ленту, чтобы издали было видно, что боевые ребята идут по полю. Так они и в разведку ходили. Им даже грозили трибуналом за глупое молодечество. Однажды оба залегли перед окопом белых и кричали: «Беляки, продажные души, покажитесь, посмотрите на нас! Белые солдаты, иди к нам». В ответ с той стороны стреляли.

На привале Чернецов вытащил записную, в кожаном переплете, книжку, найденную в шинели убитого белого офицера, и сказал:

— Ну, посмотрим, против кого наши ребята воюют с открытой душой.

Записная книжка начиналась стихами:

«Марш вперед, ура, Россия!

Лишь амбиция была б.

Брали форты не такие

Бутеноп и Глазенап.

Бутенопа у нас, кажется, нет. А генерал Глазенап имеется, но берет только интендантские форты. Такой он был всю ту войну, такой и теперь. Да здравствует единая, неделимая, с Новой и Старой Деревней, с рестораном Донон, с разводом караула у Зимнего дворца, с английским перчаточным магазином, что на Морской…»

«Сии стихи, усвоенные мною еще от дедушки, надо бы сделать единым маршем гвардии. Далеко позади граница эстонская-сукинзонская. Когда будем в Петрограде, привезем эстонских министров и выпорем всенародно в конюшнях императорского бегового общества. Кильками вам торговать! За неимением министров вчера выпороли в деревне старосту, по-новому — председателя сельского Совета».

…«Где же будет отбой? В Петрограде? Или дальше? Или ближе?»…

Убитый офицер Талабского полка, самого яростного из всех частей армии Юденича, еще оставил запись насчет разведок.

«Восьмого. Ходили в разведку капитан Нелькен и поручик Смуров. Девятого. Посылали в разведку поручика Ознобишина и подпоручика Одинцова. Одинцов едва пришел назад. Десятого. Сам ходил в разведку. Одиннадцатого. Ходил спешенный ротмистр Зубарев… Обрядился комиссаром — в черной тужурке и со звездой…»

— Что же это у них офицерье в разведку ходит? — удивился Леонид.

— Есть тут, видишь, — Чернецов продолжал чтение, — «…брал в разведку унтер-офицера Голубина. Посмеивается, собака: ворами, ваше высокородие, в отчий дом идем. Надо бы тотчас в зубы, но раздумал — один на один перед лицом врага так не годится. Стерпел до возвращения».

— Один и есть унтер на все офицерье.

— В чем тут дело?

Перелистали всю книжку, солдатских имен не нашли.

— Совсем у них нет солдат, что ли?

Сомнения разрешил Чернецов.

— Не пускают солдат в разведку. Боятся, что к нам утекут. Да и солдат-то у них кот наплакал. Всю книжку проглядели?

— Всю.

— Ну, так смотри, против кого гордо и смело напоказ идешь. Он оценит твою красоту! Как же… Попробуй мне еще раз с лентой пойти.

— Волчок, — напомнил Воробьев, — одних лет с вами, а лучше разбирается.

Димы в отряде уже не было — его перевели политруком в другую часть.

Снова вместе ходили приятели в разведку. Если посылали одного, просился и другой. И в атаку ходили рядом. Но оба стали теперь серьезнее. Если и брали в плен белого солдата, Павел и Леонид не отходили от него, пока не «вгоняли его в правду», — выражение Леонида. Оба друга были неуемными правдолюбцами.

9. У Гатчинской заставы

Погода переменилась в один день. Изморози не стало. И когда подходили к Гатчине, дороги размокли. У самой заставы встретились неуклюжие фуры.

— Кого везете? — окликнул Чернецов.

— Курсантов.

— Где их ранили?

— Не ранили, а… — неохотно отвечал возница.

— Чего «а»?

— Ну, сам посмотри.

Чернецов просунул голову и сначала ничего не увидел, только почувствовал особую тишину. Не было слышно ни движения, ни стонов. Капли дождя стучали по брезенту. Разглядев, Чернецов, воевавший шестой год, отшатнулся. В фуре лежали трупы с выколотыми глазами, с разрезанными лицами. Все они были молодые, таких лет, как Павел и Леонид. На шее одного из убитых висел подвешенный лапоть. Возница похлопал себя по груди.

— Акт везу… Беспартийные доктора писали. Комиссар просил, чтоб именно беспартийные писали, Говорит, акт рабочим всех стран посылать будут.

Фура медленно пошла по дороге к Петрограду. Павел шептал побелевшими губами:

— Было перед кем себя выставлять…

Молча шли к штабу.

— Второй раз, — рассказывал Чернецов, — вижу… вот так лапоть. Три года тому назад в Польше немецкие аэропланы летали над нами. Бросают что-то. Думаем, бомба. Нет, не гремит. Подбежали, смотрим — лапти, связка лаптей. Это они, чтоб смеяться над нами, чтоб обидеть. Значит, лапотная вы нация, куда вам против нас соваться. И верно, обидели солдат. Лучше бы бомбу бросили. Выходит, беляки у них научились.

В штабе отряд соединили с другой частью, которая потеряла в боях много людей. Чернецова тотчас послали во внутреннюю охрану города. Последние сутки Гатчина оставалась в руках Красной Армии. В этот день и накануне в небольшом городе появились какие-то новые люди. Они походили на пассажиров, отставших от поезда. На бульварах Гатчины стояли небольшие крепкие дома. Жило на бульварах второе, третье поколения дворцовых поставщиков, дворцовая челядь, гатчинские купцы и отставные офицеры.

Как в эти часы обострялись чувства тех, кому ночью предстояло покинуть Гатчину! Они как бы видели дома насквозь, через стены. Видели в них пригородного обывателя, который обалдел от рассказов о том, что англичане будут даром раздавать с грузовиков настоящие белые булки. Видели людей, которые достают далеко запрятанные ордена и родовые бумаги.

Вечером Чернецов проходил с дозором по бульвару. На улице было пусто, как в осажденном городе. Дозор остановился возле одного дома. Сквозь открытую форточку неслось хрипение граммофона. Дозору послышалось в нем злорадство. Вот в этом доме, должно быть, завтра и откупорят давно припасенную бутылку и выпьют за приход белой армии. «Коля и Оля бе-егали в поле…» Сколько нахальства в дребезжащем голосе!

— По граммофону! — негромко, но внушительно скомандовал Чернецов.

Чернецов и сам не понимал, почему он решил ответить огнем на куплеты, которые неслись сквозь открытую форточку. Просто у него, как и у всех, были до крайности взвинчены нервы. В куплетах послышалась не высказанная прямо насмешка, всем она послышалась. До чего же пакостный голос у этого куплетиста. Уютный дом уже вернулся к старой жизни, к старой Гатчине. Вот почему завели граммофон и открыли форточку, чтобы и на улице было слышно. А может быть, это условный знак кому-нибудь? Ведь нелепо заводить граммофон в такие тревожные часы. И почему открыта форточка?

Щелкнули затворы. Граммофон тотчас умолк. Форточку захлопнули.

Бутылки на столе не было, но кипел самовар. В просторной, хорошо обжитой комнате сидели двое — сухощавый, рыжий, маленький человек с потасканным лицом и молодой, высокий.

— Это вы про какие поля тут завели? Кто по полям бегал? От кого? Про нашу войну, что ли?

— Ни про кого, — торопливо объяснял пожилой. — Старую пластинку поставили.

— Нашли время музыкой заниматься! Документы!

— Я инструктор здешнего наробраза, — отвечал пожилой. — По музыкальной части.

— Зачем с наробразом не ушли?

— Места не было. Не взяли.

— У них раньше музыкальный магазин был, — сообщил дворник.

— Был, верно. Но с первых дней революции я его предоставил народному образованию.

На стене висели четыре гитары и два медных баса.

— На чердаке еще барабаны ихние лежат, — добавил дворник.

— Вон оно как предоставил. Что это за человек с вами?

— Я сотрудник политпросвета, — отвечал молодой. — Сотрудник по красноармейской эстраде.

— Здешний?

— Командирован из Петрограда. Вот мои документы.

— Чего же вы тут ждете? Сейчас не до концертов. Вы пойдете с нами.

Когда выводили на улицу, молодой говорил:

— Зря тащите, товарищи. Я куплетист. Вот куплеты пою — «Булак, Булак, узнаешь наш кулак». Про Булак-Булаховича.

Чернецов пристально глядел на полу черного длинного пальто. Пола оттопыривалась. Молодой поймал этот взгляд и съежился.

— Стой смирно.

Подкладку подпороли, выпали поручичьи погоны и бумаги.

— Эх, Булак, Булак! — Его как-то брезгливо пожалели.

Молодой стал ожесточенно клясться в том, что в прошлом году он случайно обменялся пальто с неизвестным ему человеком и не знал о зашитых погонах. Но его уже не слушали. Он сразу перестал существовать для дозорных. Но он говорил не умолкая, говорил жадно, задыхаясь, отчаянно стараясь убедить их.

— Да перестань ты! — крикнул Чернецов.

Его также охватило чувство брезгливой жалости к этому человеку, которого через полчаса не будет в живых.

10. Фельдфебель

Летом во время первого похода Юденича в частях его армии появлялся худощавый, средних лет человек в военной одежде с нашивками фельдфебеля. Он развозил огромные пакеты, запечатанные сургучом. Фельдъегерская тележка, в которой он разъезжал, была запряжена сытенькой, резвой пегой лошадкой. Фельдъегерь был во всем аккуратен, чисто выбрит, в хорошо начищенных сапогах. Он показывал отличную старой военной школы выправку, хотя мал был ростом. Лихой бубенец на дуге, расторопность, туго затянутый ремень, кресты и медали, позвякивавшие на груди фельдфебеля, — все это нравилось офицерам. Низенький человек всем как бы одним своим видом говорил о том, что возрождается старая армия.

Лет десять тому назад ему, вернувшемуся из ссылки, нельзя было временно вновь поселиться в Устьеве, и он проработал с год слесарем на небольших заводиках между Ямбургом и Ревелем. У него там сохранились старые связи, и теперь это было кстати. К тому же в молодые годы Дунина призывали в армию, и он дослужился до двух нашивок младшего унтер-офицера.

Летом девятнадцатого года Дунина тайно перебросили из Петрограда через линию фронта. Они отправились вдвоем — Дунин и бородатый машинист с Балтийской дороги, смелые и находчивые люди, прошедшие долгую школу подпольной выучки. Как она пригодилась, когда каждый промах грозил смертью!

Сразу же за линией фронта Дунин разминулся со своим спутником, и каждый действовал на свой риск. В белых частях, куда Дунин, одетый фельдфебелем, привозил казенные пакеты, появлялись листовки. Он безошибочно узнавал людей, которым можно поверить. Он вел с ними разговоры на кухне, в караульной. И не раз бывало, что после таких бесед в бою падал подстреленный сзади офицер, а белые солдаты уходили к красным. А фельдъегерская упряжка звенела бубенцом по дороге в другую часть. Так с первых дней похода белой армии до поражения ее сопровождал расторопный подтянутый фельдфебель.

В Устьеве знали лишь о том, что Дунин временно отозван в Петроград. Такое дело поручали самым преданным людям, которые, не разжав рта, перенесут любую муку. Это было бы по силам и Федору Воробьеву. Но один семнадцатый год не мог служить мерилом проверки. И потому выбрали Дунина. Человек, который говорил с Дуниным об этом поручении, долго расспрашивал его о прошлом, и ему была знакома каждая большая стачка, в которой участвовал Дунин, каждый большой завод, где он работал, довоенная «Правда», куда носил заметки. Дунин знал, что этот человек провел три бессонных ночи вблизи Петрограда на решающем участке фронта, но, казалось, они не тронули и не утомили его.

— Вы представляете себе, какое вам предстоит поручение? Если провал, то даже петля — легкое избавление. Подонки способны на все. Согласиться сразу, не подумав, не проверив себя еще раз, — это не делает большевику чести. Это офицерская, не наша честь. Она, товарищ Дунин, бывает, ведет к бесчестью. Главное — строго спросить себя, хватит ли сил вынести все. Если нет, откажитесь.

Он неожиданно улыбнулся, и в улыбке была особая теплота, которой Дунин давно уже не видел.

— Очень уж вы худы, товарищ Дунин! Вы не больны?

— Нет, нисколько. Я здоровее многих.

Потом они говорили запросто.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Что ж так?

— Да вот так. — Дунин всегда с грустью говорил об этом. — Неудачные роды, а потом все не было детей. Нет никого у меня ближе, чем жена. Всем с ней делюсь.

Дунин помедлил.

— Вот только об этом ей нельзя сказать…

— Да, никак нельзя. Подождем конца войны.

— Придется.

— Значит, завтра? — Старший товарищ крепко пожал обе руки Дунина. — Вот он расскажет вам во всех подробностях.

В кабинет вошел бородатый машинист с Балтийской железной дороги.

Их несколько дней готовили к опасному поручению. Они узнавали то, что было известно только разведке, они изучали подробную карту, стреляли в цель из пистолетов. Читали белогвардейские газеты и воззвания, знакомились с фотографическими снимками. На снимках были политические деятели белой эмиграции, офицеры, генералы.

«Это сам Юденич? Так. Запомним. Где он снят? На турецком фронте в шестнадцатом году? Так. А это полковник Родзянко? Сынок председателя Думы? Запомним».

Приходил к ним человек, переводивший самое важное из немецких и эстонских газет, выходивших в Ревеле.

В подготовку входило и то, что стесняло и Дунина и машиниста с Балтийской дороги.

Никогда они не видели у себя на столе такой вкусной и обильной еды.

— Да ведь в рот не лезет, — говорил Дунин. — Знаю же, что ни у кого сейчас нет этого.

— Надо, надо есть, — убеждали его. — Нужно, чтобы вы поправились в несколько дней, а то какой же фельдфебель.

Эх, если бы немного этой еды — ветчины, яиц, сыру, яблок — переслать жене домой!

В то время для советского дипломатического курьера, который с таким риском для себя отправлялся за рубеж, старались найти одежду поэлегантнее, пару заграничных дорогих сигар. Его также заботливо откармливали перед поездкой. А на границе он под испытующими взглядами небрежно закуривал сигару, чтобы всем своим видом показать, что в стране, откуда он едет, не такая уж плохая жизнь.

Все это было летом. Когда Дунин вернулся, Паша нашла, что он посвежел и окреп.

— Да что вас, на фронте откармливают, что ли? — Паша повертывала его из стороны в сторону. — Филин-пушка, да ты помолодел годков на десяток. Кабы знать, я бы с тобой поехала. Помолодела бы тоже. И полюбили бы друг дружку жарче, а, Филиппушка?

Дунин усмехнулся про себя. Уезжая, он сказал Паше, что его посылают с одним заданием на фронт. О том, что он проберется в тыл белых, ничего не было сказано. Он не заметил, что через несколько дней после возвращения жена его как-то по-особому посмотрела на него, словно хотела о чем-то спросить. Отношения их всегда и во всем были правдивы. И если зашевелится, бывало, вопрос, то тут же его и высказывали. По глазам они понимали один другого. А этот спрашивающий взгляд Дунин пропустил.

Осенью он повторил опасную поездку.

Вечером как бы мимоходом Дунин сказал жене:

— Опять вызывают в Питер. Так недели на три, на месяц. Некогда будет и видеться.

— На фронт?

— В Питере уточнят.

Поезд уходил из Устьева на рассвете. Паша согрела самовар. Дунин молча сел к столу и нехотя, рассеянно пил чай.

— Филипп…

Он поднял голову и вздрогнул. Маленькая женщина смотрела на него гневно, почти с ненавистью.

— Так-то ты прощаешься со мной!

— Что ты! Да что ты это? Паша!

Она подошла к нему вплотную. Вздрагивали побелевшие губы.

— Есть Паша, чтоб рядом спать! Чтоб щи варить! Чтоб исподники твои стирать. Пятнадцать лет я с тобою. А теперь не смотришь в глаза. Ведь все чую. Летом, когда вернулся, какое слово во сне сказал! Я ведь тебе так просто про фронт тогда сказала, чтобы хоть малость выведать. Но ты молчал, и я молчала. Значит, нельзя. Я молчала. И не спрошу тебя. Должно, так надо. Только простись ты по-другому. Ведь ты для меня все. Ребят-то у нас нет.

Она взяла его голову в руки и смотрела долго, не отрываясь.

— Может, на смерть идешь! На му́ку!

Все поняла она теперь.

От слез стало бы легче, но слез у нее не было. Он обнял ее — вот тогда стало легче. Отпустив мужа, она тихо сказала:

— В город провожу тебя.

Утром были в городе. Сколько раз вместе в далекие годы ходили они вместе по этим улицам в поисках надежного ночлега, когда Дунин скрывался. Паша несет такой же тощий узелок. Вот чайная, куда они зашли погреться в морозный день. Здесь его тогда и арестовали. Теперь чайная наглухо заколочена досками.

Дунин искоса посмотрел на Пашу. Раньше она была полная. Дунин, посмеиваясь, говаривал, что она переваливается по-утиному. Как она исхудала, бедная! И поседела. В стареньком пальтишке, в порванной шерстяной косынке…

Паровоз прошел Гатчину. На всех станциях ему тотчас открывали путь. Бородатый машинист встретил Дунина как старого знакомого.

— Жив? Опять вместе.

— В последний раз? Как думаешь?

— Да уж надо кончать с ними теперь. Чтоб ничего не осталось. Чтоб не шел больше на Питер.

— Где слезем?

— Видать будет.

За Гатчиной пошли тише. Машинист смотрел по сторонам. Повстречался разбитый обоз, потом конный разъезд. Кавалерист махал шапкой. Приложив обе руки ко рту, он что-то кричал по направлению к паровозу. У сторожевой будки связисты торопливо сматывали катушки полевого телефона. Подошли к маленькой станции. Все двери домов остались открытыми. На огороде прыгал кролик. Начиналась полоса полного безлюдья. Машинист еще больше убавил ход.

— Теперь близко. Мы посредине. Покуда ничья земля.

Одинокий всадник вынырнул к самому паровозу. Паровоз замедлил ход, и всадник подал пакет. Машинист разорвал конверт, прочел и затем бросил его в топку.

— Еще версты три можно.

Промелькнула зажженная снарядами деревня, — значит, белые были на расстоянии орудийного выстрела.

Слезли у переезда. Помощник машиниста, как бы прощаясь, дал короткий свисток и быстро повел назад паровоз. Они пошли лесом. Со всех сторон обступала глубокая тишина. Это было глухое место.

— Залег мишка, — сказал машинист.

Где-то рядом медведь вырыл берлогу. Отброшенная лапами земля пристала к деревьям. Двинулись в обход через болото, напоенное холодной осенней водой. Вспугнули позднюю крякву. У машиниста были здесь свои приметы. Он узнавал путь по зарубкам смолокуров, по дереву, расщепленному молнией, по одиноким жердям на полянках.

— К ним сено прилаживали. Лосям на зиму. Тут царская охота была.

Так, разговаривая о том о сем, но не о своем опасном деле, мокрые по пояс добрались по просеке до лесничьего дома. Там их ждали верный человек, одежда царской армии и надежные документы. К вечеру Юденич подошел к тем местам, где они слезли с паровоза. Лесничий дом оказался в тылу врага. А утром по дороге звенел такой же, как летом, резвый колокольчик. Молодцеватый, хотя и низенький, фельдфебель разъезжал между частями наступающей белой армии.

Спустя несколько дней во время боя брошенная сзади ручная граната разорвалась там, где стояла группа офицеров, и вся рота перешла к красным. Это была первая весть о Дунине.

Через месяц он вернулся домой. Он шел назад к границам вместе с отступающей армией Юденича и на ходу, чем только мог, подрывал ее таявшую силу. И не одной сотне солдат помешали перейти рубеж бородатый машинист с Балтийской, Дунин и другие люди той же славной школы, которая долгими годами учила смелости, выдержке, острой находчивости и способности молча перенести любую муку. Эту способность показал врагу бородатый машинист. Ему не довелось вернуться.

11. Особая реликвия музея

На Гатчину Юденич, оголив фронт у Пскова, бросил свои лучшие полки. Гатчина была взята наскоком. Генералы забыли о всякой осторожности. Оставалось, по расчету Юденича, два перехода до Петрограда, и на последние версты он бросил все резервы, не пожалев ни снарядов, ни коней.

Наши части отошли к Пулкову, к Красному Селу. Чернецов, который был переведен в Гатчине в другой отряд, стал расспрашивать о своих товарищах. Он узнал только, что часть их снова направили в Устьево: Юденич собирался перерезать дорогу на Москву. Остальное узналось уже после разгрома Юденича.

В те часы, когда наши отряды занимали позиции у Пулкова, когда в Петрограде отдавали последние почести замученным белыми курсантам, начали звонить колокола гатчинского собора.

От заставы до соборной площади стояли сигнальщики с флажками. Ожидали генерала, ближайшего помощника Юденича. Сам он оставался в штабном вагоне на пути к Гатчине. У заставы грянул марш. Марш не играли, а рубили, рубили зло, неистово, без всякого веселья, слишком громко. Должно быть, музыканты злились на то, что их держат под дождем с самого утра и не позволяют курить. Должно быть, и они были измучены походом и ненавистью, которой их встречала родная земля. Соборные колокола звонили и звонили, а когда звон затихал, слышался рубленый, злобный марш.

Показался большой походный автомобиль, похожий на тот, в котором Березовский носился между Устьевом и столицей. Автомобиль обдал музыкантов жидкой грязью и затормозил на плацу. Здесь, возле старой казармы, сто с лишним лет тому назад Павел Первый и Аракчеев производили смотр гатчинской гвардии. Открыли старую военную часовню, и в ней мертвенным светом загорелись восковые свечи. Рубленый марш затих. Генерал вылез у часовни, снял фуражку и тяжело перекрестился.

Солдаты и ошалелые обыватели высыпали на улицу. Соборные колокола все еще звонили. Генералов было уже много. По бульварам вели пленных. Их было человек тридцать. И до полусотни конного конвоя их окружало. Среди пленных шел Федор Воробьев и два приятеля — Павел и Леонид. Их захватили на заре, когда они, расстреляв все патроны, пробивались к станции.

Воробьев шел без шапки. У него была окровавлена голова. Конный конвой с размаху стегал пленных нагайками и громко ругался. Ругань была непотребная. В другое время принарядившиеся женщины разбежались бы от таких слов. Но теперь они вприпрыжку спешили за конвоем и жадно смотрели на пленных.

— Мадамочки! — орал коренастый вахмистр. — Которые желающие, допускаю на расправу. Конвой, расступись! — К пленным подходила высокая пожилая женщина. — Это и есть, мадамочка, главный у них комиссар. — Вахмистр указал на Воробьева.

Женщина ударила Воробьева зонтиком по окровавленной голове. Подумав, ударила еще раз острием в щеку. Воробьев не издал ни звука, но так посмотрел на женщину, что она бросила зонтик и, завизжав, сжала кулаки.

— Такие они все, мадамочка! — орал вахмистр. — Могут молчать. Что твой Христос, мать…

Конвой загоготал и, стеганув пленных нагайками, погнал их дальше. За конвоем неотступно шел маленький, рыжий пожилой человек.

— Господин вахмистр! Господин вахмистр! — кричал он.

— Чего пристаешь?

— Господин вахмистр! У меня был музыкальный магазин. Большевики отобрали. Хожу по рынкам, смотрю. Мне бумага от штаба дана — отбирать свое. Вот нашел.

Он держал в руках две мандолины и балалайку.

— Катись с бумагой!

— Господин вахмистр, эта гармонь тоже из моего магазина. — Рыженький человек указал на Леонида. — Сам он и забрал.

— Врешь! — не выдержал Леонид. — Саратовка мне от батьки досталась.

— Разберем, — сказал вахмистр. — Тебя или его повесим, а разберем, а может, обоих. Катись покуда.

Пленных привели во двор военного здания. Они сидели на мокрой осенней земле. Раненый Воробьев полулежал, под него постелили шинель.

Вахмистр подсел к Леониду.

— Играешь, значит? Молчать перед смертью любите? Зубы сжал. Смотри, тесаком разожму. Ванька Ключник с песней помирал. Я, брат, тоже играю. А можешь песню «Зачем ты, мать, меня родила?». Душевная песня. Я тоже играю.

Зевнув, он обратился к Павлу:

— А интересно с вами перед смертью вашей языком чесать. Да все молчите вы, черти. А ты молодой, красивый. То-то у девок ёкает. Тебя бы к нам в ординарцы. Хочешь со шпорами по коврам ходить? Ты только скажи, кто тут жид, кто комиссар, — мигом устрою.

— Лицо ножиком резал? Лапоть мертвому на шею вешал? — спросил Павел.

Вахмистр потемнел и, коротко размахнувшись, ударил Павла в зубы.

— Н-но! Я тебя сперва твою могилку обгадить заставлю, а потом кончу. Ваши в подштанниках на фонарях висят, по бульварам. У тебя, что ли, нашли? — Он показал карточку девушки. — Ничего, курносенькая…

— Отдай, гад! — Леонид бросился к нему.

— Н-но! Ты мою свинчатку знаешь! Хочешь, отпишу ей, как умирал любезный? Иди-ка ты лучше в ординарцы. Другую курносую заимеешь.

Воробьев приподнял голову и с тревогой поглядел на Леонида. Страшная минута наступала для молодого. Надо было ему помочь.

— Насчет нас узнают, — тихо сказал он. — Мы все одна семья. Он хоть и безродный, а все в нашей семье. Насчет вас ни одна собака узнать не захочет.

— Кто тебе позволил, как барину, на подстилке лежать? Кто подстелил? Слезай с подстилки, комиссар. — Вахмистр ударил Воробьева сапогом в бок и выдернул шинель.

Он снова подсел к Леониду:

— Играть не желаешь, безродный? Дай-кось я сыграю. Дивная песня.

И вдруг, выкатив глаза, закричал:

— Курносой твоей вот какая честь!

Вахмистр разорвал карточку на клочки, бросил в грязь, придавил сапогом.

Он долго мотался между пленными, пьяный, воспаленный, и как будто чего-то от них ждал. Подсаживался к Воробьеву, словно о чем-то хотел спросить, бил его ножнами шашки по голове и почти уговаривал:

— Да кричите, черт вас побери, мне легче будет!

Потом пленных опять вели по городу. На фонарях по бульварам висели трупы, в одном белье, босые. Пленных привели на вокзал и посадили в товарный вагон. Скоро вагон ушел со станции. Двери вагона были заперты снаружи. Люк не могли открыть. Вагон подолгу стоял на станциях. Сквозь щели чуть пробивался тощий свет. Но и от такого света стали бодрее. Прошли сутки. Сейчас утро, почти день. Теперь светает поздно. Ощупью нашли Воробьева.

— Как тебе сейчас, дядя Федя? Болит?

— Ничего, ничего. А вы, смерзли?

Стали согреваться сильными движениями. Удалось тихонько приоткрыть люк. Поезд стоял на пустом полустанке. Впереди были видны леса, речушка. Редкий дождь чуть слышно постукивал по крыше вагона. Думали об одном и том же. Шепотом подсказали тому, кто высунул голову в люк:

— Ты в другую сторону посмотри. Что видать?

Он понял, о чем спросили его.

— Да тоже лес.

И ответ также был понят. Если бы везли от Гатчины на север, то давно бы уже показались трубы Тентелевского завода, Путиловская верфь, дома Петрограда.

— Купол, купол золотой видишь? — подсказал Воробьев.

Нет, даже Исаакий не был виден. Значит, везли в другую сторону. Значит, еще не пал в эти сутки Петроград.

Люк пришлось закрыть. Рядом ходили часовые. Опять долго стояли в пути. Снова отсчитали сутки. Наблюдатель становился товарищу на спину и тихонько открывал люк — так, что створка не стучала. И Воробьев шепотом спрашивал:

— Купол видишь?

— Нет, пустошь какая-то.

И во вторые сутки не был занят Петроград.

Ночью, когда все спали, Воробьев вполголоса окликнул соседа:

— Товарищ, ты откуда?

— С Айваза.

Это был человек одних лет с Воробьевым.

— А ты?

— Устьевский. И со мной тоже устьевские ребята.

— Устьевские вы. Вот оно что…

— Работал у нас?

— Нет, я только у Айваза. А один знакомый устьевский у меня.

— Кто же?

— Постой. На один час-то и познакомились, — собеседник улыбнулся. — Громкое было знакомство. В прошлом году в эту пору. Фамилия ему Дунин.

— Дунин? Филипп Иваныч?

Собеседник повернулся на локте.

— И вот того парня будто узнаю. Приметил, когда в вагон нас грузили. Ну да, он с Дуниным вашим и был.

— Где?

— Комиссарил я в одном учреждении. Такие вредные людишки попались. И ничего в делах не понимают. А Дунин ваш нашумел. На гармони «Интернационал» играл. Я ему — дуй гармонью по бюрократам. Дуй! Вот так было. Эх…

К ним тихо подполз такой же, как они, человек средних лет.

— А я со старого Лесснера, ребята.

— Партийный?

— Врать не буду. Нескладно получилось. В партийную неделю я лежал больной. Недавно только встал. Заявление-то подал. Да не успели оформить. Я прямо с завода в отряд.

И Воробьев, суровый Федор Воробьев, человек, не знавший колебаний и не прощавший их никому, погладил этого человека по плечу.

— Ты для нас партийный. — Он спросил айвазовца: — Как думаешь, что с нами будет дальше?

— Верней всего, конец.

— Должно быть, так… За молодежь обидно. Знаешь, мы с тобой здесь вроде… смертные комиссары. Молодых подбодрить надо, чтоб до последней минуты держались. Ты за ночь душевных слов найди, от сердца говорить с ними надо. Ведь им тяжелей, чем нам.

Он говорил мягко, убеждающе. Не узнать было в нем резкого человека, которого побаивались даже друзья. Так они посовещались втроем шепотом, эти люди, самые старшие в теплушке.

На другой день наблюдатель, приоткрыв люк, увидел старика, который возился у стрелки. Наблюдатель позвал его вполголоса:

— Дед, Питер взяли?

Старику очень хотелось рассказать, что час тому назад офицер злой, как сатана, отошел от прямого провода. Но у вагонов ходили вразвалку часовые. Старик опасливо поглядел часовому в спину и похлопал себя по шее. Наблюдатель кивнул головой в знак того, что понял. Старик поискал у себя в карманах, нашел только коробку спичек и бросил ее в люк.

Это был последний подарок пленным перед казнью — последний, такой дорого́й. Как долго горела каждая спичка! Можно было разглядеть товарищей и по крупинкам собрать и разделить махорку, забившуюся в углы кармана. С коробкой спичек, с махоркой, с закуркой, которую передавали на одну затяжку соседу, вагон сразу стал обжитым. Утренний свет, пробившийся сквозь узкую щель, восстанавливал время, а через коробку спичек, брошенную стариком, шла невидимая связь с Питером, с Устьевом, со своими.

— Дядя Федя, а дядя Федя, — шепотом звал Павел.

— Что тебе, Паша?

— Слово есть.

— Ползи ко мне.

Павел поместился рядом.

— Ой, дядя Федя, как трудно сказать!

— Все говори.

— Вот к Леньке девушка приходила прощаться.

— Видел.

— Ничего про меж них нет. Одни обещания. А у меня не то. Куда серьезнее. Ну, понимаешь?

— Понимаю, Паша.

— Ребенок будет.

— А кто она?

— Не наша она. Не устьевская. С Груздевки. Отец у нее, ну, кулачина.

— Эх, Паша, как же это у тебя?

— Ну, что поделаешь. На танцах познакомились. Провожал я ее, встречался. Да что говорить… А она хорошая, дядя Федя. Не в отца с матерью.

— Верю.

— Так заедят они ее.

— Не заедят. Не те времена, Паша. Как зовут-то ее?

— Лена.

— Уйдет Лена от них. Трудно ей будет, конечно. Но устоит. Вырастит ребенка вашего.

Воробьев утешал Павла, а сам думал о том, что Груздевка живет вся в старом. И выстоит ли, окруженная этим старым, подруга Павла? А Павел слушал доверчиво. Федор Степаныч убедил его.

— Ну, прости, дядя Федя, что я к тебе с этим. Ведь ты раненый.

— Ну что ты, что ты, Паша!

На четвертый день их убили. На маленькой, заброшенной станции, одной из последних на пути к Ямбургу, они увидели суматошное движение. Слышали, как офицер кричал вахмистру:

— За границу их всех везти, что ли! Действуй!

Вахмистр стоял перед ним хмурый и глядел исподлобья.

Пленных повели в сторону от станции. Их выстроили в один ряд. Офицер спросил резким голосом:

— Кто из вас идет к нам в армию? — И, обернувшись к вахмистру, повторил; — Действуй! — и ушел…

— Ты главный комиссар! — крикнул вахмистр Воробьеву. — С тебя начнем.

Вахмистр что-то медлит. Он жарко дышит Воробьеву в ухо и говорит порывисто:

— Скажи, как перед истинным. Царя вы, верно, в расход пустили? Или сховали? И только говорите, что разменяли? А то наши сомневаются.

— Скажи, чтоб не сомневались. — Воробьев спокойным шагом, таким же, как ходил он на работу и в комитет, идет по мокрой поляне к одинокой кривой сосне.

Вахмистр сделал тесаком на суку зарубку.

— Прощай! — закричали Павел и Леонид. — Прощай, дядя Федя!

— Прощай, товарищ! — закричали другие, незнакомые до плена люди.

— Прощайте, ребята!

Вокруг осенние поля и редкий лес. Ты живешь последнюю минуту. С петлей на шее ты слышишь, как Павел, Леонид, молодежь и твои ровесники поют гимн, который два года тому назад пел ты, путиловцы, обуховцы, устьевцы после речи Ленина, уходя на фронт. С петлей на шее ты видишь, как конвой набросился на смертников, а они все поют.

Сто, полтораста верст от кривой сосны до Питера. Но ты знаешь, как знал в темном вагоне смертников, что враги в Питер не войдут. Ты знаешь, что они не войдут ни в эту войну, ни в будущие войны. За тебя доскажут другие. Сегодня же крестьяне тайно отпилят этот сук с зарубками.

Через неделю сюда подойдут наши части.

Минуют годы, и в залах дворца в Ленинграде откроется музей памяти павших, славным знаменам, тяжелому счету борьбы и побед.

На стене зала укрепят сосновый сук с зарубками по числу смертей. Великие тысячи рабочих, крестьян, красноармейцев пройдут по этим залам. Пройдут твои друзья, молодые и старые устьевцы. И для всех станет памятью о мести, о неизбежной борьбе особая реликвия музея.

— Второй, подходи! — крикнул вахмистр, снова расправляя веревку.

Последними казнили Павла и Леонида.

— Гармонь ваша, будет наша, — приговаривал вахмистр. — Выходи, гармонист!

— Прощай, Павел!

Крепко, до боли, друзья обняли друг друга.

12. Чайная Никанорова

На полевой карте Юденича обозначилась новая жирная стрелка. Стрелка направлена к железной дороге. Войскам приказано перерезать дорогу возле Устьева, и тогда будет потерян для Петрограда последний выход на Москву. Захват этого места оборвет всякую связь между великим городом и страной.

Зимой на улицах Устьева бывало пусто. Виднелись люди только у хлебной лавки да у колодцев. Да по утреннему звону одинокие фигуры отделялись от темных домов и молча шли к заводским воротам.

Но в эти дни на улицах снова стало людно. Уж два года завод рассылал людей на войну и за хлебом. И все-таки еще нашлись у него люди, готовые защищать завод, дорогу, Петроград.

По боковой дороге от шоссе ехал последний связист. От него узнали, что враг подошел уже на три версты к соседнему поселку, что замечено движение поездов по глухой, обычно пустующей ветке, которая соединяет две дороги. Врагу оставалось меньше десяти верст до завода. И донеслись первые орудийные выстрелы. Но накануне со стороны Москвы прошли эшелоны курсантов и тверских коммунистов.

Уже несколько дней как ушел из мастерской броневой поезд. В этой самой мастерской снова формировали отряды. В отряд брали даже стариков, которые служили в царской армии еще в годы берданки. Принимали совсем молодых, тех, которым было отказано в Петрограде. Женщин не взяли в отряды только потому, что надо было отвезти в тыл детей.

На заводских путях стоял поезд. В вагоны грузились семьи устьевцев. Им давали в дорогу двухдневный запас селедок и хлеба. И на каждый вагон выдавали по печурке и по ведру. Печурки и ведра было последнее, что сработал большой завод перед тем, как все его люди стали в строй. Старики сделали от себя еще по маленькому ведерку на вагон — на тот случай, если будут в дороге брать молоко для детей. Дорога лежала на Вологду, а может быть, и дальше, вслед за Красной Армией, которая уже вошла в Сибирь. Прощание было короткое, еще короче, чем митинг у разбитого броневого поезда.

В последние минуты Чебаков набросал в вагоны железных полос и наспех объяснил женщинам, что это шинное железо и что, если станет плохо с едой, железо можно будет менять у крестьян на-продукты. Притащили связку старых заводских бланков с царским гербом, на которых пусть пишут в дороге телеграммы заводу.

В полном молчании поезд ушел с заводского двора. Чебаков говорил, что родные места дерутся зло. Они и готовились драться до последних сил, у каждой устьевской хибарки. Потому и отсылали детей за тысячи верст.

После ухода поезда в Устьево вернулась кружным путем через Петроград часть отряда, который несколько дней тому назад был послан к Гатчине. В тот же день в поселке расположился штаб бригады. Задание было ясное — если не удастся отстоять завод, надо уйти за железную дорогу и оттуда идти на поселок контратакой.

Чернецов зашел на минуту домой. Ему сказали, что жену отправили с поездом. Для него лежало дома приготовленное белье. Он повесил замок на опустевшую комнату и спустился вниз. На крыльце встретил Никанорова. Он с недавнего времени переселился в нижний этаж, где раньше была чайная. Ходили слухи о том, что он тайно купил и дом и чайную.

Никаноров на крыльце строгал палочку.

— Значит, остаешься? — спросил Чернецов.

— Куда же мне идти?

— Пожалуй что и некуда. Вернемся, определим тебя к делу — из сортиров возить.

Никаноров знал, что самое разумное будет смолчать.

— Ну, счастливо. Береги коммунальный дом. — Чернецов проговорил это с ударением на каждом слове. — Увидимся — спросим. Ты за все в ответе.

Никаноров исподлобья поглядел на Чернецова. Он мало знал этого человека. Видел только, как два года тому назад Чернецов обучал военному делу красноармейцев. Тогда он служил унтер-офицером части, расположенной под Устьевом. Много было в то время таких людей, которые появлялись в поселке и исчезали, не оставив следа. А этот прочно осел, женился на местной и разговаривает как коренной устьевец. И Никанорову стало обидно. Добро бы кто другой так говорил, а то без году неделя.

— Ну, чего молчишь, Никаноров? Товарищем тебя не назову и гражданином не хочется называть. Как нам быть, а?

— Ладно, ладно, — пробурчал Никаноров, строгая палочку.

Надо же было хоть что-нибудь сказать. Стало еще более обидно. Даже шутит этот чужак, как коренной устьевский, — у них язык был острый.

— Так вот, береги коммунальный дом. Назначаю тебя комендантом дома, но без печати.

— Да поди ты… — Никаноров не выдержал.

А Чернецов только усмехнулся.

Через час у Никанорова было прощанье с другим человеком, и оно не прошло так мирно. Бондарев, который жил в том же доме, увидел с крыльца, что внизу у Никанорова прибирают. На полках расставляли большие чайники для кипятка, чайники для заварки, чашки и полоскательницы. На посуде давно знакомые красные розы. Сам он раньше пивал из этих чашек.

— Что это ты прибираешь?

— Не прибираю, а убираю, — Никаноров смешался. — Как бы чего не было.

— Да не стояли будто у тебя на полках? Зачем тебе столько? Семейство у тебя небольшое: ты, баба да брехун.

— Для красивости.

Подрагивали стекла — вдали, не понять с какой стороны, бухали пушки.

— Лебедя ты тоже для красивости вытащил?

У стены стояло синее стекло с белым лебедем на нем. Прежде, когда чайная торговала, стекло было вставлено между рамами.

— Для красивости, а?

Безобидный Бондарев стал задыхаться. К вечеру, может, белые пойдут мимо пруда, мимо бараков. Никаноров откроет чайную. За стол, где сиживал Бондарев, сядут такие же мордастые, как Никаноров, белые унтера. Никаноров подаст им чаю, подаст поджарку и будет рассказывать обидное про Бондарева, про друзей.

А пушки все бухали, и стекла дрожали. Бондарев снял с плеча винтовку и стал бить прикладом по чайникам и чашкам.

— Получай твое чайное заведение! Получай! Получай! На место Тавиева метишь?

— Да что ты, свояк? — взмолился Никаноров. — Такой всегда был тихий, мухи не обидишь.

Он схватил Бондарева. Очень силен был Никаноров, но свояка не удержал. Бондарев вырвался. А Никаноров рухнул на колени. Добрая половина чайной уже лежала в обломках. Никаноров плакал, ползая на коленях по полу.

— Да пожалей, свояк. Это же трудовое. Не хочу я заместо Тавиева. Во мое слово. Хочешь, на икону перекрещусь.

— Ах, трудовое? Так на́ же тебе, подлец!

Бондарев снова размахнулся прикладом.

И это было улыбкой войны, но насмешливой, злой для Никанорова, а для Бондарева — снисходительной. Суд над Никаноровым, обобравшим в голодный год устьевцев, он вершил справедливо, хотя, пожалуй, слишком просто.

Переколотив посуду, Бондарев вышел догонять отряд. У него немного отошло от сердца.

13. На подводе

Войска Юденича уже могли обстреливать завод из пушек. С Московского шоссе были видны трубы завода. Но пушки не стреляли — то ли остерегались белые разрушать завод, то ли не успели закрепить артиллерию на новых позициях. Один лишь снаряд разорвался у пруда за мостом.

В пяти верстах от поселка разгорелся бой. Белый отряд занял глухую станцию на незаметной ветке, чтобы оттуда одним ударом взять Устьево. Но в борьбу уже вступали резервы. На глухой станции в пяти верстах от поселка белые побыли час-другой. Только они успели разместиться, как со стороны Петрограда на ту же станцию подошел воинский поезд. Бойцы выгрузились у семафора и тотчас двинулись в атаку. Они дошли до станционных домов, покатилось «ура-а», и по этим голосам, которые враг встретил молчанием, по неуверенным перебежкам белых позади домов, по неуверенной ответной стрельбе можно было понять, что враг здесь не удержится. Белые собрались было за версту от станции, на поле в беспорядке мелькали их шинели. Они также кричали «ура», но в голосе уже не было силы. Они путались в шинелях и плохо укрывались от огня.

На заводе об этом узнали через час. Лесом шли подводы, которые везли раненых. Лес доходил почти до самых устьевских огородов. На краю дороги стояла пустая телега. Старик нес к телеге огромную охапку моха.

— Товарищ, — окликнули старика. — Ты откуда?

— С завода.

— Такого нам и надо. Далеко до завода?

— Рядом.

— Прямо?

— Прямо. Сам туда еду.

— Ваши стреляли?

— Наши.

— Чего ты в такое время за мохом? Для коровы, что ли?

— Для людей. Мох заместо ваты. Раненых перевязывать.

— Мохом-то?

— Ваты, видишь, у нас нет. Так мох этот доктора по-своему очищают, чтобы зараза не попала, и кладут на рану.

Чебаков поехал следом за подводами.

— Взял бы ты к себе одного на телегу. У нас тесно.

— Клади, чего ж. Постой, кого кладешь? Фу ты… — Чебаков вспотел от неожиданности.

К нему на подводу перенесли молодого белого офицера. Офицер был ранен в бедро. Он лежал, закрыв глаза и закусив губу. Дорогой офицер очнулся, приподнялся на телеге, осмотрелся и заговорил:

— Что это за места?

— Лес, — коротко отвечал Чебаков.

— До города далеко?

— Какой город тебе нужен…

Оба помолчали.

— А что, дед, ремни из меня резать будут?

— У нас это не полагается. У вас, слыхать, резали.

— У нас, у вас… — усмехнулся пленный.

— Да вот, у нас и у вас, — хмуро отозвался Чебаков. — Разделили народ, на вас вина за это.

— Что ж со мной делать будут?

— Наперво лечить по всем статьям, как своих, нисколько не хуже. Госпиталь у нас ничего, прочной постройки. Всю больницу под раненых отдали. Которые больные сами домой пошли, чтоб место освободили. У вас небось наших выкидали?

— Не знаю.

— Поди знаешь. А, ваше благородие?

— Да честное слово…

— Ну, ладно.

Офицер был совсем молод, вероятно, еще ни разу не брился, с пухлыми, мальчишескими губами. На щеках еще держался румянец, но сквозь этот легкий румянец пробивалась землистая бледность, как бывает у человека, который в короткое время потерял много крови.

Чебакову было жалко раненого, но не мог он отделаться от назойливого вопроса, обращенного и к себе самому, и к пленному: «А что делал бы ты, пухлогубый, если бы был здоров и пришел бы сюда как победитель? Человек был бы тогда или зверь?»

Пленный открыл глаза.

— А в госпитале что?

— Что? Лечат, говорю. И… лекцию читают, — неожиданно для самого себя добавил Чебаков.

— Даже лекцию? — удивился пленный.

— Ну да. Вчера читали насчет древних греков.

— Путаешь ты чего-то, дед, — устало отозвался пленный. — Зачем это вам в такое время древние греки понадобились?

— Насчет этого ничего не могу тебе объяснить. А… впрочем, ты, ваше благородие, лежи, не тревожься.

— Дед, — тихо спросил пленный, — скажи, убьют меня или нет?

Чебаков повернулся к нему. Голос старика звучал строго.

— Сначала тебе лечение, как всем. Как встанешь, поведут тебя на суд, на суд народа. Об этом ты наперед думай. Разберутся в тебе. Если ты кровосос и нашим звезды на лбу резал, то один тебе только конец может быть, по всей нашей правде. А если ты дуром с беляками пошел, тогда другой разговор.

— Какой?

— На испытание тебя возьмут. Смотреть тебя будут.

— В печенку, что ли?

— В душу. Это мы умеем. Мы человека видим. Только навряд ты дуром пошел. Ты образованный. Мог видеть, где она, правда. Такие не дуром идут, а с расчетом. У меня вот соломенное образование, а все смекаю, с кем жить, кому морду бить.

— Образование мое — кадетский корпус, — заметил пленный.

— А я не знаю, брат, много этого или мало. Другие разберут, мог ли ты дуром после такого учения идти. Вот сын у меня. В ту войну взяли его, ранен был крепко. В эту сам пошел.

— Где же он?

Чебаков не ответил.

Их провожали глухие раскаты далекой стрельбы. Лошадь Белоголовка, военный трофей, взятый два года назад в бою под Пулковом, исхудавшая, старая, шла шагом. Чебаков следил за тем, чтобы телега не выходила из влажной колеи.

— Ну что, не очень тебя трясет? — сурово обращался он к пленному.

— Дед, ты тоже в боях был?

— А это уж не твоя забота. Сказано — лежи, не тревожься.

— Не тревожься… — повторил пленный. — Тут с ума можно сойти. Как подумаешь…

— Ну, чего же? — откликнулся Чебаков. — Было тебе за что помирать — лежи спокойный. Коли есть за что простить тебя — опять лежи спокойный. Э, да что говорить! Не понимаю я тебя, и ты меня тоже. Давай молчать.

Пленный приподнялся и зашептал, озираясь:

— Дед, тут лес… Не заметят… Спрячь меня где-нибудь в сторожке. Я отлежусь… Постой… никто не узнает… У меня золото зашито. Возьми его все.

Чебаков на минуту остановил телегу и, покрутив головой, с презрением посмотрел на пленного.

— Эх, и глуп же ты, парень! Ну, чего твое золото здесь стоит?

Больше они не говорили всю дорогу. Пленный тихо заплакал, Чебаков вздохнул. Подъехав к больнице, Чебаков предупредил санитаров, которые вышли навстречу:

— Потихоньку неси. У него бок пробит.

И тут же он понял, что прощать офицера не за что. Знакомый Чебакову парнишка пробегал по улице. Он крикнул на ходу:

— Гатчину наши отбили! Телеграмма пришла.

Пленный покривился, но не от боли, а зло и насмешливо, вобрал голову в плечи и ушел подбородком в воротник шинели, закрыв глаза.

— Вот… весь ты так сделан, — с сердцем сказал Чебаков вслед носилкам.

О новости тотчас узнал весь поселок.

14. Последние

Через Ямбург уходили обозы белых. Запаренные лошади едва тянули военные повозки. Начиналось бегство, лихорадочное, злобное. Ветер нанес с окраин дым — там горели дома. К полудню улицы были забиты подводами.

Дунин остановил бричку возле собора и оттуда поглядывал на растекавшиеся в суматошном бегстве части. В поток повозок врывался ординарец, рубил саблей постромки и уводил лошадь посвежее. Дунин видел, как возница стеганул ординарца кнутом и тотчас опустил разрубленную руку. Вой и ругань катились вслед за бегущими. На рысях в самую гущу ворвалась конная батарея. Послышался треск. Повозки падали, становились дыбом. Из домов выбегали с туго набитыми мешками солдаты. Один мешок разорвался, и оттуда выпали круглые стенные часы и медная кастрюля. Конный разъезд с гиком прочесал дорогу для автомобиля. В открытую машину полетели камни. Генерал, сидевший в ней, не пошевелился и не посмотрел по сторонам, словно улица была пустая.

— Что делают! Что делают! Господи! — рядом с Дуниным раздался женский, обессиленный страхом голос.

По тротуару мимо низких домов бежали трое офицеров. Они разбивали стекла, бросали в дома ручные гранаты. На улицу вылетали рамы и обломки мебели.

— Талабцы самые лютые[19], — говорила женщина.

Дунин не отвечал. Он смотрел на сумасшедшее движение и раздумывал, что он может сделать теперь. Белая армия разваливалась на его глазах. Армии уже не было. Она распалась на части. Где нанесен ей непоправимый удар, Дунин еще не знал, но он чувствовал, что от этого удара силы Юденича уже не оправятся. Но многое еще можно было бы сделать, если бы рядом с ним стоял еще десяток таких же, как он, людей. Можно было взорвать мост, заставить белых бросить все орудия. Но в Ямбурге Дунин оказался один. Он постоял у моста и повернулся, чтобы уйти.

— Раненых кончают… пленных, — озираясь, добавила шепотом неизвестная женщина.

— Где? — одним дыханием спросил Дунин.

Боковой улицей он примчался к госпитальному дому. У ворот растерянно стояли двое караульных.

— Где начальник? — резко спросил Дунин.

— Не знаем… Никого нет… Ушли все… — наперебой заговорили солдаты. — С вечера не сменяют, господин фельдфебель.

Во дворе возле штабеля дров лежали трупы.

— Кто… кто распорядился?

— Офицеры приходили, — мрачно ответил караульный. — С Талабского полка.

— И… всех?

— Наверху остались, которые живые.

Дунин побежал по лестнице. Палаты встретили его глубоким молчанием. Пахло лекарствами и кровью. На полу лежали разорванные сенники. У окна сидела пожилая женщина в белой косынке. Она блуждающим взглядом посмотрела на Дунина.

— Вы кто?

Женщина только покачала головой. Дунин бросился дальше. Снизу доносились голоса.

— Я спрашиваю, есть пленные? Кажется, ясно.

— Господин ротмистр, ничего не знаю. Везли без документов. Кто свои, кто чужие — никак не разберу. На устные показания положиться нельзя, сами знаете. Господин ротмистр… что вы!

— А, подлец!

Раздалась громкая пощечина и глухой стук. Внизу кто-то упал. По лестнице, тяжело дыша, вбежал высокий тучный офицер. Он на ходу вынимал браунинг:

— Фельдфебель! Что тут делаешь? За мной! Эскулап большевиков укрывает.

Дунин взял под козырек и пропустил офицера вперед. Не пройдя и трех шагов, он выстрелил в него сзади. Тот тяжело рухнул. Дунин открыл дверь в палату. На него неподвижно глядели трое раненых.

— Откуда вы?

Никто не ответил. Тут только заметил, что все еще держит в вытянутой руке револьвер. Он спрятал его в кобуру.

— Отвечайте!

— Ничего не узнаешь, — слабым голосом ответил раненый. — До тебя не раз били.

— Я не за тем… Кто вы?

Ответа не было. Дунин в упор посмотрел на каждого. Они не отводили глаз. Один приподнялся на кровати. Дунин почти вскрикнул:

— Димка!

Это был Волчок, исхудавший, бледный, измученный пытками и голодом, со следами шомпола на щеках. Один глаз был закрыт кровоподтеками.

— Филипп… Филипп Иваныч… Погоди. Как же это… Что на тебе? Не понимаю.

— Тише! Потом…

Перешли на шепот.

— Встать можете? Хоть до низу дойти?.. Подождите, я посмотрю, как там.

Дунин выбежал во двор. Караульных уже не было. Но не было и тарантаса с лошадью. Должно быть, они угнали упряжку. Дунин убрал в чулан труп офицера, снял с него револьвер и две запасные обоймы и вернулся в палату.

— Ну, ребята, ну, дорогие мои, — умолял он. — Пересильте себя.

Труднее всех было Диме. Он сжал зубы, ступив на раненую ногу. Его взяли под руки. Дунин побежал искать палку. В кабинете врача сидел старик в военной одежде. На его лице горел след тяжелого удара. Увидев Дунина, он съежился. Дунин взял стоявшую в углу палку с резиновым наконечником и, выйдя, запер кабинет снаружи. Так он спасал жизнь врача от маньяков, которые еще могли ворваться в госпиталь.

До вечера они прятались в сарае на задворках. А ночью незаметно ушли из города. Дорогой Дима рассказывал:

— Меня перевели в бывший Семеновский полк.

— Царский гвардейский?

— Ну да, а там измену готовили. Давно уже. Наши проморгали. Вот и открылось в бою. Пошли к белым. У моста было. Я хотел загородить. Смяли, ногу прокололи, бросили в повозку.

— А потом?

— Сюда привезли. Тут офицеры каждый день в палатах стреляли нас. Прямо в палатах. Мы последние.

Всю ночь они медленно передвигались по глухой дороге и часто останавливались. К утру Дима лег на землю.

— Бросьте меня, — говорил он, плача, — пропадать со мной… Пропадете, дураки…

— Молчи, мальчишка! — сурово приказал Дунин. — Язык проглоти!

Он срезал две жерди, переплел их ветками и на таких носилках понесли Волчка. Раненые поминутно менялись, но скоро оба выбились из сил. Диму туго привязали к носилкам и потащили их волоком. Дунин старался не слышать стонов Димы. Стоны переходили в бред. В бреду Дима вспоминал товарищей, с которыми случайно расстался, и убеждал их: «Держитесь, держитесь, миленькие».

Дунин приложил руку ко лбу Димы. Дима горел. Он открыл глаза, но не узнал Филиппа. Взгляд был мутный. Он прояснился на следующем привале. Дунин набрал клюквы и по одной ягоде клал Диме в рот.

Утром натолкнулись на солдат. Их было человек десять. Они отбились от полка и шли сдаваться. С ними был легкий пулемет.

— Теперь нас целая часть, — пошутил Дунин. — Со своим госпиталем. Крепче, Дима. Терпи. Понесем тебя.

Солдаты показали затертую листовку. Это была одна из тех листовок, которые развозил по белым полкам Дунин.

Шли, как и полагается части, с разведкой, с охранением. Теперь в случае необходимости могли и постоять за себя.

— С пулеметом получается веселее, — сказал Дунин.

По особой тишине, которая окружала людей, они поняли, что это ничейная земля. Здесь не было никакого движения. Не доносились ни голоса, ни стук колес, ни цокот, ни тарахтенье пушек. Но скоро эта земля окончилась. Вдали показался разъезд. Дунин снял с себя кресты, погоны и кокарду. Лежа на носилках, Дима нашел в себе силы пошутить:

— Теперь тебя и узнать можно, Филипп Иваныч.

— Вот и кончилось, Дима, мое подпольное поручение.

— Последнее.

— Ну, не загадывай, брат. Что ты?

Дима снова потерял сознание. Очнулся он в госпитале. Сестра протянула ему записку от Дунина: «Жду в Устьеве». Дунин в это время писал в Петрограде отчет о своей работе, сдавал иностранную валюту, которая была ему не нужна больше, и форменную одежду фельдфебеля царской армии.

15. Удар и обход

Армия Юденича выдохлась, заняв Красное Село. Белые разъезды еще смогли дорваться до Лигова и увидели издали первый трамвайный столб. Но это было движение обреченных. На последнем кратчайшем переходе армия не поспела за разъездами.

Армию Юденича остановили. Ее надо было разбить, разбить во второй раз, и окончательно. Части Красной Армии были составлены заново, в них влились рабочие отряды, прибыли резервы из Москвы, из Твери, из Череповца. Где же надо было нанести решительный удар? На подступах к Петрограду? Или в тех местах, где Юденич, обнаружив фронт, снял свои лучшие силы и бросил их к пригородам?

Юденич был задержан на подступах к Петрограду, и началось обходное движение в тыл. Наши части шли через леса, через осенние болота, часто в стороне от дорог. Разъезды Юденича гарцевали за версту от первого трамвайного столба. И в это время отряды Красной Армии перерезали Варшавскую железную дорогу и заходили белым в тыл. Прогнулась та линия, которая могла замкнуться в кольцо. А на подступах к столице Красная Армия перешла в наступление. Юденич сдал Красное Село, сдал Детское Село. Он еще раз попытался прорваться в Петроград, прежде чем замкнется кольцо. Три раза из рук в руки переходило Детское Село. Но уже безостановочно подходили из Петрограда новые части. Прямо из вагонов люди шли в бой. Оборона окончилась. Начинался разгром врага. Белые части покатились назад вдвое быстрее, чем наступали. Враг не вошел в великий город.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Буров в деревне

Не было дня, чтобы он не вспоминал об Устьеве. Письма оттуда Родион получал редко. И сам редко писал. Знал, что многих старых друзей в поселке уже нет. Они начали уезжать еще при нем. Друзья приходили к нему прощаться, когда он лежал больной. Расставаясь, они глядели так, будто сознавали за собой вину, будто виноваты в том, что не знают, как помочь Родиону. Ни в поселке, ни в Петрограде, ни в Москве нет сейчас такой больницы, где его могут поставить на ноги.

Буров слег сразу же после бунта огородников. Он попробовал подняться, это не удалось. Летом он походил с месяц, и снова болезнь свалила его. Она вела себя с ним коварно. Бывали дни, когда он чувствовал себя прежним Родионом. Он приходил в комитет, однажды направился к станции, чтобы поехать в Петроград. И на станции он сполз со скамьи. Оттуда его пришлось привезти на телеге.

Сухину не удалось скрыть встревоженности, когда он осматривал Бурова. Родион спросил напрямик:

— Орест Сергеич, умру я?

— До смерти далеко.

— Да вы не бойтесь сказать.

— Честно говорю вам, Родион Степаныч.

— А до жизни далеко мне?

— Как это… до жизни?

— Жить лежа не могу. Встать мне надо. Работать надо. Больше, чем другим.

Он глядел на Сухина требовательно. Но в этом взгляде старый врач видел еще и страстную надежду, и даже мольбу. Сухин прошелся по комнате, помедлил с ответом.

— Если бы тогда не избили вас, было бы, вероятно, иначе. А вообще-то эта болезнь у вас старая, должно быть, до войны началась. Неужели не замечали?

— Чувствовалась, а замечать когда было? Так до жизни далеко?

— Ждать надо. Побольше терпенья.

— Так какая же это болезнь?

— Печень не в порядке.

— Но с чего, Орест Сергеич? Я ведь никогда не пил.

— Не все нам бывает ясно.

Больше ничего не сказал. У него было неясное подозрение, что это рак.

Поселок замирал. Многих коммунистов послали в другие места. Уехал и Андрей Башкирцев. Работы на заводе оставалось мало. А забот у тех, кто теперь руководил и заводом и поселком, с каждым днем становилось больше, и все это были сложные, острые, неожиданные заботы. Они требовали и особой вдумчивости, и гибкости.

Об этом и говорили трое старых друзей перед отъездом Башкирцева.

Завод уцелел, если не считать одного цеха. Они сумели помешать Березовскому, который ошеломил всех своим планом и многих увлек. Они понимали, что спасли завод от гибели, но как же быть дальше?

Особенно нужна была им теперь способность глядеть вперед, а этого-то и не хватало.

Все трое они сошлись на том, что тяжелые испытания еще только начались. Нет, не осенью и не к концу года удастся вернуть уехавших. Впереди было так много неизвестного.

— Березовский считает, что вынужденный мир с немцами — мир надолго, — неторопливо, глуховатым своим голосом говорит Башкирцев. — Отсюда его вывод, что России надо держаться на внутренних водных рубежах.

Им еще не было известно, что этот вывод подсказан не ошибкой, а предательством.

— Нет, — продолжает Башкирцев, — Брестскому миру долго не жить. Он рухнет. Ленин знал, что делает. Если бы не Брестский мир, то рухнули бы мы.

Они это понимали все трое. Но как же быть дальше Устьевскому?

— У меня такое чувство, — говорит Буров, — что и Устьевский и Путиловский — это места, которые многое должны давать стране и себе должны давать. Нам большой помощи сейчас не ждать. Большое дело мы пропустили.

— Какое, Родион?

— Надо было ранней весной заводский огород распахать. Была бы картошка. Теперь поздно. Это нам урок, и урок тяжелый. Зимой он почувствуется.

Да и в одном ли заводском огороде дело?

На заводе есть молодые коммунисты. Дима и то зрелый человек по сравнению с ними. Теперь их надо растить по-особому. Ведь каждый день они слышат: «Что обещали?» Неустойчивого такие вопросы могут сбить с толку. Их надо учить, учить не словами, а на работе. Закаливать надо. А что он, лежачий, может сделать теперь?

Бывали дни, когда он подчинял тяжелое недомогание воле и принимался за дело, но это были только дни, короткие дни.

Жить больным на заводе Родион и не хотел, и просто не мог. Невыносимой была мысль об этом. Ночью, когда спали дети, он говорил жене:

— Не годится мне тут быть, Катя. Пойми меня… Просить ничего не буду. А вот лежать так, когда они на себе все несут, не могу. Как мне тут лежать в такое время?

— Уедем, Родя, — подсказала жена. — В деревню уедем.

Она давно хотела поговорить об этом, но не решалась.

— Что ж, поехали! — невесело усмехнулся Буров.

Он понимал, о чем думает Катя. Докторам она не верит, а верит себе. И думается ей, что в деревне она выходит мужа.

В конце года Буровы всей семьей уехали из Устьева. Поселились они в той самой деревне, где Родион родился.

От станции до Овчинникова на шесть верст тянулись сосны и пески. За соснами было видно озеро. Веселое место обрывалось у пригорка. Дальше тянулась топь, часть которой отвоевали под пашню. Деревню поставили как-то бестолково — с пригорка она спускалась в сырую ложбину. Еще долго после того, как отсеют на полях, деревня не просыхала.

Изба, в которой стали жить Буровы, была, как и все другие избы в деревне, с земляным полом, с двумя окнами на улицу, с двумя — во двор. Половину избы занимала печь, потемневшая от времени, со многими трещинами. Рамы в избе были только летние, наличники расшатались, и вернее оказалось подпирать окна снаружи палками. Федор, брат Родиона, утешал:

— Так по всей деревне подпирают. Да ничего. Печи наши сильнее морозов. Вот только соломы на крышу подкинуть.

Родион с тоскою оглядывался вокруг. Много лет тому назад он уехал отсюда и с тех пор ни разу не был в Овчинникове. Изменилось ли что-нибудь с тех пор? В такой бедной обстановке это трудно различить. Нет, пожалуй, стало еще беднее. Вот висят те самые ходики, которые когда-то видел Родион. Циферблат совсем почернел. Одной гири уже мало для часов, к ним привязан теперь камень. В углу жидкая охапка кудели, и пыль от нее щекочет ноздри. Из-под лавки у печки высовывает ноги теленок, взятый в тепло. В углу, помнит Родион, висел портрет генерала Скобелева. Теперь его нет, — наверное, Федор снял. Угол покосился, щели в бревнах стали широкими. Все как было в этом доме, и отовсюду глядит неприкрытая бедность. Жизнь словно остановилась здесь и даже попятилась назад.

В день приезда ужинали долго, но невесело. Разговор не налаживался. Федор молча поглядывал на брата и видел, что сильно сдал Родион лицом. К приезду припасли бутылку самогонки, но Федор не решался потчевать старшего брата.

— Ты, Родион, не расстраивайся, — говорил он неуверенно, — лето подойдет, у нас вполне даже красиво, и на озеро сходить можно. Я, конечно, понимаю, кто к городу привык…

— Разве в этом дело? — с досадой перебил Родион. — Думаешь, скучно мне, что ли, станет?

Федор не знал, что сказать.

— Какая в тебе болезнь? — нерешительно спросил он.

— Печень болит.

— Надорвал, что ли?

— Не оттого. Как-нибудь расскажу тебе. Не сам я надорвал. Другие помогли.

Катя поднялась из-за стола. Ей не по душе был разговор.

— Да полно об этом, Родион.

Буров сидел, опустив голову. Помолчав, он устало улыбнулся.

— Верно, Катя. Сейчас, пожалуй, лучше не вспоминать.

Федору показалось, что неприятный разговор окончился. Он пододвинул заткнутую тряпицей бутылку с мутной жидкостью.

— Выпьешь?

— Нет, не буду. Вообще не пью. Разве не знаешь?

— Так это раньше было. — Федор усмехнулся, покрутил головой.

— Ну и что?

— Так сегодня человек такой, а завтра другой.

— Я и сегодня не пью. Научились у вас варить. Значит, с хлебом богато?

— Ну куда там богато! Это как у кого. На хуторах есть, конечно.

— Вот уж варят там, наверное. Целые заводы поставили.

— Мало-мало щупают их. Всего не откроешь. — Неясная догадка мелькнула у Федора. — Ты что же, Родион, эти самые дела собираешься выяснять?

— Может, и соберусь.

— Это трудно. Жизни ихней на хуторах не видно. Не доискаться. Кто его знает, сколько он себе засыпал в закрома кулацкие? Нет, брат, ты лучше за такие дела не берись. В городе ты, конечно, жил, много видел, а это лучше не трогай. Вам не понять. Тут концов не сыщешь. Это, брат, как темная яма без дна. Ткнешь палку, а она вся и уйдет, и не вытянешь ее.

Покорный голос брата рассердил Родиона.

— По полям видать, сколько сеяли. По полям и считать можете. И должны считать.

— Это, Родион, в городе легко лишки считать, — несмело говорил брат, — к земле подступись, не так оно выходит. Тут тебя каждый запутает. Нет, не берись за это, не берись.

Родион, казалось, не слышал его.

— Мы-то доискались? Коли не доискались бы, так города передохли бы — хоть осьмушкой, да обеспечили.

— Разве я против? — повторял Федор. — Только трудный это счет.

— Трудный? Погоди, — говорил, успокаиваясь, Буров. — Пащенкова прогнали, значит, и конец? Вся перемена в этом?

— Вроде так.

Пащенков был помещик, у которого и Родион, и Федор когда-то ходили в подпасках.

— Да? Ох, надо вас еще шевелить! Вот мы, города, за хлеб взялись. А без этого были бы у тебя семена?

— Хоть немного, да есть, конечно.

— Сразу много не будет. Эх, Федя, Федя… Мало ты видишь вокруг. Вот и говоришь про палку, которую не вытянешь.

Федор не утерпел, налил из бутылки в щербатую чашку, выпил один и оживился.

— Нет, теперь ты погоди. Пащенков что! Он один, он отовсюду виден был. Его легко прогнать было. А эти на хуторах не так видны.

— Каждого увидим.

Федор с сомнением покачал головой и налил себе еще.

Ночью Родион не спал. Он знал твердо, что покойной жизни, ради которой его везла сюда Катя, у него не будет, потому что он и не хочет и не станет жить спокойно и в безделье. И странно, раздражение словно прибавляло ему сил.

В жизни Родиона случилось так, что после того, как он походил подпаском у Пащенкова, не удавалось наезжать в родную деревню. Город целиком захватил его, а Федор увидел город только в войну. Он писал тогда брату, чтобы он устроил его на завод, откуда не брали в солдаты. Но Родиону не удалось это сделать, и пришлось Федору хлебнуть солдатской доли. Федор писал не один, приписку сделал Мишка Сомин, приятель детских годов братьев Буровых. Он просил о том же. Вот для него Родион ровно ничего не сделал бы, если бы и мог.

— Зачем же ты дал ему приписать? — спрашивал теперь Родион.

— Так просил же человек, — Федору было неловко перед братом.

— Поганый он человек.

Федор развел руками.

Да, был Мишка Сомин приятелем детских годов. Они и на деревянном коньке катались по замерзшему пруду, утром дрались, к обеду мирились, и в школу бегали вместе, и в три камышовых дудки дудели, и к барину Пащенкову на елку ходили — братья Буровы, однако, в лапоточках, а Мишка в расшитых красными нитками валенках. Мишка в прихожей валенки сразу обметет, а Буровым-то с силой выбивать из лапоточков снег надо, чтоб не оставить на паркете следов, — забивается он в пазики березовой коры, так надо весь его выбить, а то барин с барыней рассердятся.

Нет, не оттого, что у братьев были лапоточки, а у Мишки чесаные валенки (да еще сапожки) пошла их рознь. Дело тут было серьезнее. Разная судьба выпала братьям Буровым и Сомину: одному из Буровых — городская, трудная, другому — мужицкая, еще труднее, а Сомину, как говорил местный острослов и неудачник Микеня, вышла «судьба надмужицкая». Но и ненавидело же его за эту судьбу все Овчинниково; его и таких, как он, Сомин. И такой затянулся узел в их отношениях, что развязать его могла только революция, да и то не сразу.

Отец Сомина был кулак не кулак, но хозяин крепкий. А когда Мишка Сомин вернулся из первой солдатчины, то отец уже пользовался всем тем, что принесла ему надмужицкая судьба. После первой революции Бурова-старшего выслали в дальний край, а Мишка Сомин стал выселяться из деревни на хутор. И в других губерниях резали землю под отруба, да дело шло туго. Нередко его не доводили до конца. А под Овчинниковом пошло, да как! Передавали, что за хуторян горой стоял сам Пащенков. Сказал он будто бы в губернии, что соседями ему спокойнее иметь солидных мужиков, а не разбойников из Овчинникова, которые у него в пятом году новое гумно спалили («и ведь разнюхали же, подлые, что еще не успел я застраховать»).

И как были зажаты через год поля Овчинникова! Все лучшее отходило к хуторам. Тут уж не бедность, а нищета брала за глотку. Заколотить избу да в город, а город уже скупо принимал новых людей.

И тогда заволновались в деревнях. Решили, что сидеть, запустив пятерню в волосы, больше не приходится. А как действовать? Не пятый год. Красного петуха не пустишь, да что он принесет, красный петух, кроме каторги?

— Это у вас было вроде маленького Девятого января, — говорит Родион, выслушав рассказ о том, как Федор хотел помешать отрезке земли на новый хутор, — ко дворцу шли тогда с царскими портретами.

Но Федор не вполне согласен с братом:

— Нет, Родион, у нас было не просто, а с подковыркой.

— Да, пожалуй, и с подковыркой, только она ни к чему.

Он мог бы сказать: «Пустой эффект», но таких слов младший брат не понимает.

Братьям также выпали разные пути. Старший в двенадцатом году читал листки, присланные из далекой Праги, и хоть не все понимал в них, но улавливал главное. Младший — Федор — в том же двенадцатом году избрал наивный, но, как казалось ему, хитрый прием борьбы.

Они стояли с кольями возле той земли, которой предстояло отойти к хуторянину Сомину. Как жалко было им этой земли! А рядом прохаживался землеустроитель, долговязый старик в черной шинели, в измятой фуражке, давно знакомый им, простой в обхождении человек. Он прохаживался, покуривал и убеждал их:

— Бросьте вы это, мужики. Добра вам желаю. Ничего вы не добьетесь. Это же все равно что паровоз остановить.

— Остановим. Уйди от греха, Севастьян Трофимыч.

Показалась коляска исправника. На козлах рядом с кучером сидел Мишка Сомин.

Они расступились, но на земле перед коляской оказался, портрет царя, подпертый колышками. Их молчание говорило: «Вот он, наш заступник, ну-ка, наезжай на него конями! Посмеешь?»

Исправнику пришлось выйти из коляски. Он снял фуражку, а Мишка Сомин сказал:

— Ваше высокородие, им государь для бунта нужен.

— Ты не дурак, — исправник внимательно посмотрел на него, — но лучше помолчи.

Хитрость, которую придумал Федор Буров, не помогла овчинниковцам. Земля отошла к Сомину. И потом говорил ему землеустроитель Севастьян Трофимыч:

— Ты точно не дурак. Дай тебе полную волю, ты к пащенковской земле ручищи протянешь.

Мишка Сомин ухмыльнулся и налил землеустроителю из графинчика, от которого шел апельсинный дух.

— И после всего этого ты, Федя, послал мне Мишкину просьбу?

— Да пристал он ко мне…

Не рассказал Федор, что Сомин обещал тогда оставить его семье и муки и постного масла. Этим в Овчинникове не бросались.

В то время многие возвращались в деревню — из плена, из городов. С одним из вернувшихся подружился Родион. Он напомнил Родиону Франца из колонии брудеров. Напомнил не лицом — Франц был белее, этот же черен, — а чудинкой, которая свойственна неудачникам.

Знакомство началось с закурки и с вопроса:

— Вы, значит, из города?

И вдруг Родион вспомнил:

— Да я же тебя знаю! Видел я тебя… Милый мой, вот так встреча!

— Тоже признаю вроде. — Собеседник забеспокоился, привстал, стал разглядывать Родиона.

— Ты же в Витебске, когда стрельба была, под ящик прятался.

— Верно, прятался. Оно обидно было: с войны идешь, а не дома помереть. Вот я от пуль и спрятался.

Он стоял перед Родионом, такой же заросший и в той же шинели с огромными пятнами, и глядел на него умными глазами неудачника и шутника.

Звали его Михаил Дроздов, но до пожилых лет во всей волости укрепилось за ним странное имя Микеня. А так как он любил рассуждать, то прозвали его Микеней-филозо́фом. От него-то и пошли слова о надмужицкой судьбе хуторян.

— Так оно все. Воротился я допрежь, как вы приехали. Богатства не привез, не нашел. Спасибо баба осталась. Да и не такая у ней фотография, чтоб мужей менять, — суетливо говорил Микеня, разжигая погасшую закурку.

— Значит, теперь хозяйствуешь, служивый?

— Хозяйствовать? Это ты в насмешку, что ли? Какое там хозяйство. Одно звание. Коровы нет. Меринок никак при том царе родился. Просился я на чугунку в стрелочники. Говорят, года не те. Город нынче не кормит, да и раньше меня не кормил.

Все это Микеня выкладывал спокойно и с легкой насмешкой над самим собой. Родион сначала и его причислил к разряду покорных людей, которых долго надо шевелить, и ошибся.

— Мил человек, товарищ, — говорил о себе Микеня, — меня тут и филозо́фом кличут, и Пушкиным, и по-всякому.

— Почему же Пушкиным? — весело удивился Родион. — Стихи сочиняешь?

— Барин один обозвал, землемер, Севастьян Трофимыч. Пристанет, бывало, пьяный: читай твои стихи. Я и читал, что «жизнь наша — роман, любовь — завязка, смерть — развязка, гроб — коляска, хорошо и не тряско». Он — двугривенный за это. И думает, что я всей душой ему за двугривенный. А я мечтаю — хоть бы тебе шламбом через рельсы не переехать, пьяной морде.

Про Овчинниково Микеня рассказал так:

— Слава только, что двадцать дворов. Какие дворы! Ни сарая ни у кого, ни амбара. Навеса ни у кого нет. Прямо изба в поле идет. Погрузить бы эти дворы, увезти бы на сибирские земли, я бы и назад не оглянулся. Пусть тут одни лягушки квакают. Людям жизни не осталось.

— Вот оно как! Почему же не осталось?

— Черный ворон виноват, — подмигнул Микеня. — Знаешь, такой министр жил у вас в Петербурге? Говорил: богатые мужики, выселяйся за деревню, живи вроде как помещики. Нарежу вам землю. Знаешь? Убили его потом.

— Столыпин, — подсказал Родион.

— Он самый…

Про этого министра Микеня в свое время складывал песню на городской манер: «Черный ворон с Петербургу нас футорами разорил…»

Сочиняя, рассаживал рядом парней и просил их:

— Ну, ребята, помогайте. Артелью сложим, кто доскажет?

Но городская песня не получилась. А Микеня отсидел неделю в «холодной» при волости. Могло окончиться и серьезнее, но парни в один голос повторяли, что никакой песни про черного ворона и не было. Это утверждал и тот, кому они загодя намяли шею, чтоб не наболтал лишнего, — не очень полагались на этого парня.

— Ездили тут, — продолжал Микеня, — землемеры. Нарезали землю дворянам сыромятным. Ну, конечно, скандалы были. И за колья брались. Да ты это знаешь. Про брата твоего, Федора, значит, говорю. И с тех пор пошел разор. Ты подымись на горушку, погляди, что черный ворон наделал. Зажали нас футора. Мы как в осаде. И до тебя там тоже интерес имеется.

— Где?

— А на футорах. Уже слух пошел.

— Что? Что? — жадно вслушивался Родион. — Чего говорят? Кто?

— Вроде он мне как свойственник, — объяснял Микеня. — Да я на это не посмотрю. Тоже он из сыромятных дворян. Хулиган, другого такого поискать. На весь свет обозлился. Давеча подсел я к нему, как он на станцию ехал. Он и говорит: «Что это, свой комиссар в Овчинникове сел? Из города сбежал?» Так он и говорит, значит, Мишка Сомин.

— Из города сбежал?

Микеня глядел на Бурова с удивлением. Ему казалось, что Родион обрадовался.

— Похоже, — нерешительно сказал он, — будто ты таких слов ждал.

— Может, и ждал.

— Скажи, для чего ждал? Не пойму. Знаешь, что ли, Сомина?

— Давно знаю.

Родион написал письмо в уезд обо всем, что узнал в волости. Прошла неделя. Ответа не было. Вечером, проходя по деревне, Родион услыхал негромкий разговор:

— Комиссар твой, значит, ничего, живет на покое? Вроде генерал отставной?

— Болезнь у него, — отвечал Микеня. — Под сердцем. Тяжелая у него болезнь.

В голосе Микени Родиону послышалось смущение.

На другой день он пошел в уезд. До города было двадцать пять верст тяжелой, скользкой дороги. Чуть не каждую версту Родион промокал от пота и садился отдыхать.

Лучше, чем Микеня, никто не мог сказать про этот край. Родион проходил через другие деревни, и все они казались такими же, как Овчинниково. Вокруг маячили хутора. Они были плохо видны, стояли вдали от дороги, окутанные сизым осенним туманом. И туман висел, словно для того, чтобы наглухо скрыть хуторную жизнь. Голые по-осеннему поля были так изрезаны межами, что Родион подумал: «Хоть в шашки играй». С детства помнил Родион, что леса были много гуще. Ему говорили, что из-за лесов еще до войны шел долгий спор хуторов с деревнями. Доходило до кровавых побоищ. Пока в судах разбирали дело, хутора стали сводить леса. Деревни, пообождав, тоже начали рубить. И хутора и деревни ездили обозами, в одиночку опасались. Казалось, лес устал от ругани и диких драк, от того, что зверски дерут лыко и воровски гонят смолу. Он со стоном покачивался из стороны в сторону, был весь какой-то пустой, бесприютный, редкий, сорный.

В уездном исполкоме Родион узнал, что его письма не получали. Не такого разговора ожидал он.

— Да ты нам прямо с неба свалился, — сказал председатель. — Мы избача и то добыть не можем. А тут вдруг такой человек сам приходит. За это и свечку надо было ставить.

Впрочем, председатель не скрывал некоторых сомнений. Действительно ли у Родиона такой партийный стаж?

— Ты не обижайся, товарищ. — Он успокоительно погладил Бурова по руке. — В губернии председатель совсем молодой человек, студент. А ведь ты старая гвардия.

Потом председатель осторожно осведомился, зачем же все-таки приехал сюда Родион.

— Не хотел быть обузой? — переспросил он. — Это как же понимать?

— Так понимать, что в Питере и на здоровых по четвертке хлеба не хватает.

Больше Родион ничего не объяснил. Чтобы понять остальное, надо было знать завод, друзей, Катю, долгую болезнь Родиона.

Не хочет ли Буров в уезд? Дадут ему, скажем, здравоохранение. Недавно оттуда сняли товарища — с докторами не ладил и зашибал. В волость просится? В ту, где живет? Так в волости же больному труднее. Сколько оттуда народа сняли! Ладно, дадут волость.

С этим и вернулся Родион. Обидно было то, что председатель не спросил, как он добрался до уезда, как пойдет назад.

Катя тайком от мужа советовалась с Федором. Выходило так: если менять последние вещи на молоко да на муку, надолго не хватит. Лучше всего купить корову, но столько денег за Катины вещи не выручишь. Остановились на том, что купят телку полуторагодовалую. К осени телка станет коровой. Вот с кормами нынче прямо беда. Катя и Федор уходили на улицу, сидели у знакомых и высчитывали. И уже не один двор обсуждал с ними дело.

— Такому человеку нельзя дать помереть, — говорил Микеня.

С ним соглашались.

На уважение Овчинникова было крайне скупо. Понял младший Буров, что уважать стали Родиона по одной причине: чуют в нем силу, против хуторов. Он не ошибся.

Где же все-таки взять корм для телки? На одном хуторе найдешь больше, чем во всем Овчинникове. Катя привезла с собой городское зимнее пальто, почти ненадеванное. Пальто Федор тайком отвез на хутор. Кате он справил нагольный полушубок.

Через неделю поставили в хлев белолобую телку-выростка. Телка была ростом с корову, но еще не справлялась как следует с длинными ногами и казалась неуклюжей. Ее назвали Маруськой. Много раз в день Катерина Ивановна прибирала в хлеву, гладила телку и подолгу на нее смотрела. В телке была заключена жизнь мужа. Не знала Катя, какая у мужа болезнь, и думала, что просто он надорвался на работе. Про свое зимнее пальто Катерина Ивановна говорила мужу, что лежит оно в сундуке, что трепать его в деревне незачем. Однажды, когда на несколько дней обострилась болезнь Родиона, он некстати пошутил:

— Вот умру я, станут к тебе свататься — наденешь.

Катя побледнела и заплакала. Он вскочил и стал просить у нее прощения.

После этого приступа болезни Родиону надолго стало легче. Пришло назначение из уезда. Буров принял волость. Березово стояло в семи верстах от Овчинникова. Чуть не каждый день Родион ходил туда пешком.

С этих дней началась борьба устьевца с хуторами.

Первый бой разыгрался из-за земель помещика Пащенкова. Его земля до сих пор оставалась неподеленной до конца. В восемнадцатом году на ней не сеяли. Эти земли были самые выгодные. Не перерезали их ложбины и косогоры, не попадался на них камень и не переходили они в болото.

Еще весной восемнадцатого года хуторяне привезли на эти поля землемера, высокого, сутулого старика, который прозвал Микеню Пушкиным. И только зашагали хуторяне с шестами по полям, как прибежали из Овчинникова, из других деревень. Обмер остановили.

— Так-то лучше, — заговорили из деревенской толпы. — Кто вам полное право дал? А ну-ка поскорей уносите ноги отсюда.

— У вас пока не спрашивали, — хуторяне не уходили, но держались настороженно.

— Землемер, бросай приборы. Разнесем. Тебе кто теперь жалованье платит?

— Никто пока не платит, — охотно отвечал Севастьян Трофимыч.

— Значит, к кулакам нанялся? — спросил Микеня.

— И к тебе наймусь, Пушкин. Бери. Мне четвертый месяц не платят.

Могло дойти до драки. Драка хуторам была невыгодна: очень уж много народа набежало из деревень. Хутора пытались урезонить:

— Не поднять вам эту землю. У вас навозу не хватит. Берите за березняком. У самой деревни. Рукой подать. Такое удобство.

— Сами там берите. За березняком сто лет землю трясти надо.

Начинался галдеж. И уж слышны были одни только выкрики:

— Все одно запашем.

— Потравим! Как бог свят, потравим!

Землемер засмеялся и запел пронзительным тенором:

А мы коней выпустим, выпустим…

— Пьяное благородие! — кричал Микеня. — Тебе тут не место. Иди на хутор, проспись.

— Всей деревней, что ли, на карачки сядете поля навозить!

— Свернем шею, сыромятные!

— Да и вам не дадим сеять.

А мы коней в плен возьмем, в плен возьмем…

Землемер, притопывая, ходил по сырой земле, и на ветру развевались полы его черной изношенной шинели.

— Лопочи, лопочи, пьяная морда!

Не раз еще ругались на полях и даже по ночам стерегли друг друга. И пащенковские поля остались в ту весну непосеянными.

В волости Буров потребовал к себе все бумаги земельного отдела.

— Кто у вас кулаки? — спросил он у секретаря. — Сколько их? Кого в кулаки писали?

— Писали, кто сам насчет себя заявлял, — объяснял секретарь.

— На честное слово?

— Трудно доказать, товарищ Буров. Говорят, что работников не держат. Поди проверь их на хуторе. Жизни не хватит хутора обойти.

— Министр кого на хутора сажал?

— Когда оно было!

— Ну, мы откроем. Мы распишем, Микеня, темный человек, знает, а ты великий грамотей — нет.

Секретарь не возражал, но было видно — не верит он в то, что это удастся.

Не верил и старый землемер. С ним у Родиона был долгий разговор с глазу на глаз — секретаря Родион послал по делу, — но происходил он совсем не так, как предполагал Севастьян Трофимыч.

Старик начал было о том, что и у него бывает увлеченность в работе.

— Кабы тут уверенности, что дело пойдет, да настоящих людей сюда.

— И еще чего?

— Семян, машин, удобрений, так я бы такую землю под государственное имение нарезал. А что вы, собственно, на меня так смотрите, Родион Степаныч? — Старик улыбнулся, но неестественно.

— Да так. Сравниваю вас с одним человеком примерно вашего возраста.

— Позвольте узнать, с кем же?

— С заводским нашим врачом. У него и лекарств почти нет, и сиделок половина осталась. А ведь ничуть не сдал. Сравнение не в вашу пользу.

— Эка! Человек, когда болен, он покорен. А наши мужички? Им бы только урвать что. Были рабы, стали навозные дворяне, одни беднее, другие богаче.

— Вон!

— Что? — Старик встал и попятился. — Да я тут тридцать лет. Я же служака здешний.

— И давно уже сгнили. Если бы было кем заменить такого служаку, я немедленно выгнал бы вас. Приходится терпеть до поры до времени. Идите!

— Позвольте, я же давно и жалованья не получаю.

— Да ведь я знаю, кто вас кормит и поит. Идите.

— И не грешите? — хихикнул старик.

— Стыдно мне за вас. От вас и сейчас разит.

Подоспел декрет о чрезвычайном налоге в десять миллиардов, и волость оживилась.

— Теперь узнаем ваших кулаков, — говорил Родион. — Такой декрет отличная проверочка.

Живая почта бежала от хутора к хутору. С хутора приходили к Родиону работники. Хозяева рассчитывали их наспех. Хутора готовились постоять за себя. Но уже шли туда складные листы. Микеня сидел в комиссии по разбору жалоб. Волость он знал вдоль и поперек. Жалобщику из хуторов он говорил напрямик:

— На сколько миллионов бумажек зарыл? На два, на три миллиона? Где зарывал-то? В конюшне или под полом?

Ему отвечали мягко или со вздохом:

— Какие теперь бумажки! Только бы прожить…

Но острую ненависть различал он ухом в такой смиренности. Убьют его смиренные, если попадется он им когда-нибудь один.

— Какие бумажки? В сулеях, в берестянках. Качаете из города. Два миллиона держишь, а пять тысяч отдать жалко?

Обе стороны понимали, что дело тут не в деньгах. Берестянку можно вырыть — все одно деньги дешевеют. Но признать налог в пять, десять тысяч — значит признать себя кулаком. Тогда уйдет пащенковская земля, и в будущем всегда надо чего-то опасаться. Потому и торопились на время рассчитать работников, разобрать ветряк, спрятать машину.

Отказывая жалобщику, Микеня говорил:

— И дальше живи по-министерски. В своем собственном дворце.

— Запомнился тебе, филозо́ф, этот министер. В уезд поедем.

— Поезжай. Твоего министра там нет. В уезде, брат, та жа самая власть, и никуда ты от нее не уйдешь.

Бурову он говорил душевно:

— Я, Родион Степаныч, еще прошлым летом, как ругались мы на пащенковских полях, видел, что силы у нас побольше. Да сила наша комом лежала. Ее поднять надо было. Вот ты поднимаешь.

Незадолго до весны жалобщики с хуторов начинали разговор насчет пащенковских земель. Чрезвычайный налог был уже уплачен.

— Ты человек городской, — убеждали хуторяне Бурова, — ты знаешь, что город нынче хлебом интересуется. Не посеять овчинниковцам. Нету у них средствия. А мы землю поднимем — городу выгода будет.

— Много у вас земли будет, — чуть улыбаясь, отвечал Буров. — Без работников надорветесь.

Теперь он видел, что дело сдвинулось, что он сумеет довести его до конца.

— У нас на хуторах семейства большие. Все как есть работать могут. У нас неженок нет.

Старик с лучезарными глазами тянул Родиона за рукав.

— Мил человек, как же выходит? Пащенкова вместе гнали, а потом врозь и все больше врозь да врозь. Этак и совсем в разные концы разойдемся.

— Гнали-то гнали, да не для того, чтоб заместо Пащенкова другие садились, дед.

— Да разве мы такие? Коришь работником, а я до работника вставал. Он-то с гулянки во как спит. С землей шутить негоже. Вот помещики перешутили.

— Мы не перешутим, дед. Заставим ее на нас работать. Больше даст, чем при помещике.

— Ой, смотри…

О старике с лучезарными глазами Микеня давал такую справку:

— Землемеров наниматель, снохачей председатель. Он на реке в лесу лодку держал, свой перевоз. Надо бабе через реку, а боится к нему идти. Хоть старик, а скрутит, свое возьмет.

Когда посылали листы по хуторам, к Бурову в Овчинниково рано утром неожиданно приехал Мишка Сомин.

— Старому знакомому. — Он протянул руку.

— Зачем ко мне домой?

— Да так лучше. — Сомин посмотрел на Катю.

— Говори при ней.

— Ну, что ж… толковать. Это ж… такая темнота кругом. Я один тебя пойму.

Он поставил было на стол деревянную чашку с топленым маслом, а Родион взял его за шиворот и вытащил из избы. На улице он ему говорил:

— Купить маслом хочешь? По дорогам рассказывал, что я из города сбежал?

Мишка Сомин и не рассердился, и не сконфузился, и не испугался.

— А хоть и говорил про тебя? Не думал, что дойдет. Кабы все у нас в деревне слова доходили, оглохнуть можно.

Тронув лошадь, он спокойно сказал Бурову:

— Не проживешь ты так, председатель. Ни в ком нынче надежи нет. Ты при мне третий председатель в волости, а я всего-то полгода, как вернувшись. Попомнишь слова Мишки Сомина.

Грозил Мишка Сомин? Или просто с досады трепал языком?

Досада у него была большая. В Овчинникове много об этом говорили. Ведь как он поднимался до войны! На что только не пускался человек! По ночам воровал лес, стакнувшись с лесником. Брал за деньги приютских на воспитание и морил их. Ударят первые холода — никого уже нет в лесу, только соминские воспитанники, босые, рваные, собирают на болотах клюкву. Седоков на станции он всегда искал пьяных, у которых можно что-нибудь стащить. Работника взял немого, придурковатого. Однажды немой пришел в волость покупать сапоги и стал совать лавочнику открытки с портретом царя. Он кое-как объяснил, что это деньги, которые ему Сомин платит за работу.

Были у Сомина деньги откупиться от войны, но пожалел: говорили, что к рождеству война кончится. Написал Бурову — тот не ответил, пришлось Сомину идти в солдаты. На второй год войны он попал к немцам в плен. Осенью восемнадцатого года вернулся домой. Ехал он злой. В дороге встречные люди говорили ему, что хлеба в России мало и совсем пропала серебряная монета, что излишки зерна берут в казну по немыслимо дешевой цене. Он не верил. Как же это Россия без хлеба, без серебряного двугривенного? В штанах Сомин вез богатство. В Полесье он убил офицера и снял с него длинную платиновую цепочку. А после ограбили Сомина. Заставили снять хорошие штаны и кинули ему рвань. Так ушла дорогая цепочка.

За Минском Сомин точно увидел, что базаров нет и хлеб прячут. Он приехал на крыше вагона. В Витебске выменял ремень на кусок хлеба и сказал: «Не нужна мне такая Россия». Хозяйство он нашел в порядке. Но жена ходила беременная. Сомин не стал драться, только сказал:

— Значит, мечтала, что не вернусь? Ничего, рожай. Я на ублюдке кладь возить буду. Коли девку родишь, отвезу к гулящим.

Мужикам он жаловался:

— Кабы знать, что Россия такой стала… я бы не вертался. У меня в Германии баба была, Ельза, мужа убили у нее. Меня в хозяйство принимали. Там порядок. Мужики в кирку в сюртуках ездят. Нажмешь кнопку, а вода из лейки сама бежит. И никому нет дела, сколько ты с поля снял, тысячу пудов или две.

— Бедные там есть?

— И с бедными порядок. Скажем, в бане. За сорок фенигов — мы их финиками называли — можешь в ванну лезть, за двадцать в ванну не лезь, а вода на тебя с потолка идет, за десять фиников воды с потолка нет, но дают тебе бадейку. За пять фиников тоже мойся, но с другими в одной бадье, большая бадья, человек на двадцать. В полном порядке живут. А чего ж?

Надеялся Сомин на пащенковскую землю. Но когда понял, что эти земли к хуторам не отойдут, он уехал и пропадал неделю. В уездном городе он заявился в комиссию, которая отправляла пленных немцев домой. Сомин заявил, что документы он потерял, что зовут его Карл-Фридрих, что он из Померании и померанского полка. Его арестовали. Через неделю он бежал от конвоя.

Вернувшись к себе во второй раз, Сомин захулиганил. По ночам он стал курить самогонку. Это давало большую прибыль, и Сомин несколько примирился с жизнью.

От других кулаков он отличался тем, что те свои дела обделывали втихомолку, а Сомин — открыто. Сомин так захулиганил, что его, немолодого человека, стали звать Мишкой, будто он еще парень, а не хозяин. Он собирал у себя на хуторе парней и рассказывал истории о том, как ловко жил в плену.

— Поставили меня прежде на работу в конский лазарет. Я давай овес, по-ихнему хабер, продавать. Унтера ихнего научил. Только он боялся. А я все к кабатчику везу. Оделся, вино пил.

Было еще у него одно развлечение на хуторе.

— Парни! — орал Сомин. — Хотите цирк Чинизелли видеть? Наездника видали? Ну!

Беременная жена становилась на четвереньки, Сомин садился на нее верхом и заставлял ее быстро бегать вокруг стола и хлопал кнутом по полу.

Однажды вечером постучали в окошко. На крыльце стояли председатель волостного исполкома и милиционер.

— Масло продал? — спросил Буров. — Садись, потолкуем.

Если бы Буров кричал, Сомин нашелся бы ответить. Но Родион говорил спокойно, и Сомин струсил, сразу пропали все его словечки.

Долго писали в избе бумагу.

— Что мне будет? — осведомился Сомин.

— Судить тебя в волости будем. За бабу, за самогон, за парней.

А недели через две после суда из уезда приехал молодой человек в пенсне и в крагах. Он едко посмотрел на Бурова.

— Сколько барашков зарезали к своему столу, товарищ председатель?

— Давай говори по-другому, — серьезным голосом предложил Буров.

— За меня бумажка будет говорить.

От этой бумажки Буров побелел. В ней говорилось о том, что Микеня украл барана. Бурова обвиняли в превышении власти, в беззакониях.

Буров бросился было из комнаты искать Микеню. Но молодой человек встал у двери.

— Нет уж, пока я расследую, сидите здесь.

Было так. Микеню потрясли рассказы приезжих о том, как голодают в Москве и в Петрограде. Однажды у самой станции он повстречал хуторянина. Идя за телегой, Микеня услышал тихое блеяние. Под сеном лежал связанный баран. Микеня остановил телегу.

— Зачем прячешь? На спекуляцию везешь?

В ответ с воза послышалась грубая брань. Хуторянин погнал было лошадь.

— Акт составлю! — закричал Микеня высоким голосом и вскочил на телегу. — Держи на станцию, спекулянт! Не уйдешь от меня.

В утренней мгле они наконец разглядели друг друга. Микеня узнал кулака, который и раньше торговал мясом. Мясник стал врать, что везет барана попу: после святой недели сына будет женить.

— Поп за петуха нынче обвенчает, — отвечал Микеня. — Подавишься ты от жадности. В Москве голодают. Какие люди голодают! Учителя жизни.

— Не моя вина, — отвечал мясник. — Давай настоящую цену — все в Москве будет.

— Твоя цена! — еще больше распалялся Микеня. — Нет вам настоящей цены. Сегодня дай — завтра вдвое заломите. Настоящая тебе цена — тюрьма. Вот возьму твоего барана и отправлю Ленину.

Так Микеня и сделал. Он сам зарезал и освежевал барана. Добыл на станции рогожи, зашил тушу и написал на рогожах краской: «Москва, дорогому Ильичу». В уездном городе обратили внимание на груз с небывалой надписью. Мясник послал жалобу. Давно уже шли с хуторов доносы на Бурова.

И вот Микеня стоял перед Буровым.

— Было это? — тихо спросил Родион.

— Сам ты… говорил, какой Ленин редкий человек. Что жизнь за нас, бедноту наголющую, отдавал. Я вот… и надумал…

— Воровать я тебя ни для кого не учил.

— Я не воровал… Я от комиссии взял барана…

Заговорил молодой человек в очках:

— Интересно у вас получается. Крестьянин с женой не поладил — вы судите. Обвиняете его в истязаниях, в разных страшных преступлениях, хоть на каторгу посылай. А тут на большой дороге грабеж. И ничего.

Буров молчал.

— Знаете, что Ленин пишет о самоуправстве? О местничестве? О произволе?

Буров молчал, сжав зубы.

— Сколько вы барашков для своего стола зарезали? Кур, гусей?

Буров шагнул к человеку в крагах, в одно мгновенье вытолкнул его вон и сел работать. Через час молодой человек нерешительно просунул голову в дверь:

— Лошадей-то хоть до станции дайте.

— Пешком пойдешь. Я хожу каждый день. Кругом марш! Живо!

Домой он пришел сумрачный. Ничего не стал есть. Лег на лавку и стал тяжело ворочаться. Давно уже Катя не видела его таким.

Три раза вызывали Бурова в уезд. И уговаривали, и грозили, и опять предлагали здравоохранение. Все обошлось. Только Микеню пришлось отставить от комиссии. Его временно перевели в сторожа при исполкоме.

Опять Буров ходил за семь верст на работу. Ходил в морозы и в оттепель, ни от чего себя не освобождал. Собирал он всю волость на возку дров: надо было спасать железную дорогу. Затемно объезжал Родион деревни, хутора. От хуторов отделялись дровни. Брали из дому сбрую поплоше и нарочно рвали ее в лесу. Буров снимал с воза пук веревок, бросал хуторянину.

— Почини, хозяин.

Микеня предупреждал Родиона:

— Ты в лесу оглядывайся. Тебя могут возом сшибить. Скажут потом, что темно было, не разобрали. Это они совсем просто обделают.

Наравне с другими Родион грузил дрова. Знал, что за каждым его движением следит много глаз. Ему удалось прибавить от себя что-то новое в простую работу. Не было в этих местах сноровки возить лес. Не знали ни палки-закрутки, ни морского узла, который крепко держал воз. Родион показал и увидел, что это простая новинка прибавила ему авторитета больше, чем речи.

— У ломовиков в Петрограде видел. Только и всего, — объяснял Родион.

— Одна ночь по чугунке, — говорил Микеня, — а для нас это как другое царство. Вот жизнь! Даже про палку-закрутку до войны не узнали.

— Это верно, — тут вмешивался кто-нибудь из ехидных мужиков, — одна ночь по чугунке, а мы темные дураки. Только теперь и узнали про палку-закрутку. За это поклониться надо человеку самым низким поклоном.

Нет, не враг это говорил, совсем не враг, а своего рода деревенский скептик. Такой мужик — ехида, неглуп от природы, но видел он в жизни одно и то же и потому на все махнул рукой. В Микене живут и тоска, и надежда, и вера в конечную справедливость, а у этого — только глухая тоска, которая давно уже притупилась. Вот и живет человек с притупившейся болью, смотрит вокруг неглупыми глазами. Но ничего нового нигде не видит.

— У городов можно и другому поучиться, — отвечал Родион.

— Чему же?

— Приходи как-нибудь вечером, расскажу.

— А покамест возить?

— Возить, чтоб города не вымерли.

— Эх… — неслось с воза.

— Да ты не кряхти. Ты без городов Пащенкова не прогнал бы.

— Пащенков это вчера, а завтра что, мил человек, товарищ?

— Завтра умнее будет.

— Это как?

— А так. И наука тут на полях будет и машины.

— А покуда палка-закрутка? — мужик-ехида не сдавался.

— Да вы и ее не знали. Ты не стар, многое еще увидишь. А сыновья наши дальше пойдут.

— Сыновья, сыновья… — вяло откликался мужик-ехида.

— А ты что, не хочешь жить для них?

Это действовало, как неотразимый аргумент.

— Не так чтобы… — начинал было мужик-ехида, начинал и не сразу продолжал: — Как же они все-таки жить-то будут, сыновья?

— Лучше нас. Богаче.

Некоторое время ехали молча, а потом опять начинал мужик-ехида:

— Ты еще скажи, что сыны-то наши будут, как пащенковский наследник, на двух колесах катить.

— Будут. Непременно.

— Ну, это уж ты, Родион Степаныч, того… Сказки сказываешь.

И с возов несется смех.

— Черти! — Родион сердится. — Гадали вы, что пащенковскую землю отберем? Это вам не сказки? А велосипед — сказка?

Но мужик-ехида, а с ним и другие не сдаются на такой довод.

— Не то оно.

— Почему не то?

— Потому что то — одно, а это — другое. И совсем оно разное. Без земли нам смерть, а то баловство одно.

И так случалось нередко. В то, что к прошлому не вернуться, мужик-ехида верил, но, когда речь заходила о реальных чертах будущего, хотя бы побочных, шелестел смешок мужицкого недоверия.

И все-таки крепла связь между ними и Родионом, в нем они видели, быть может и неосознанно, гарантию в том, что не владеть больше Пащенкову отнятыми у него землями, что не отойдут земли к хуторам и не прольется из-за них кровь на этих полях и дорогах.

А подводы с хуторов? Они с исправной сбруей, с сытыми конями шли позади, смешок недоверия оттуда долетал, а вопросы Родиону — никогда.

Зима проходила. Рухнули дороги, ведущие на станцию и к волости. Вода подступила к самой избе Родиона. Выйти он не мог. Микеня пробрался к нему на ходулях. Он стукнул в окошко.

— Здорово, арестант!

Родион, сидя у окна, перелистывал старую, случайно привезенную тетрадку и снова узнавал, что сумма углов в треугольнике равна 2d. Так учил его когда-то Башкирцев, — где-то теперь Андрей? В углу избы пришлось поместить телку: хлев залило. Телка тревожно глядела на Родиона фиолетовыми глазами: ребята все норовили взобраться на нее.

Трудная зима прошла. В последний раз леденели от ветра плетни за избами. По ночам со стороны озера нарастал неясный шум, расходились льды. Мычали голодные коровы. Отощавшие собаки брезгливо перебирали лапами по мокрой земле.

Наступала весна, еще более трудная, чем зима. Этой весной война за хлеб должна была начаться раньше, чем его посеют.

Микеня рассказывал:

— На хуторах полная справа. И лемеха наварили. И борону выволокли. Все смотрят на поля Пащенкова. А у нас… эх, Родион, до чего же трудно у нас.

Через месяц пащенковские поля дружно зазеленели. Посеяла на полях беднота из Овчинникова, из Березова. Буров, проходя по полям, оживлялся и говорил Микене или сам себе, если шел один, что теперь-то уж никогда не отойдет эта земля к хуторам. Перед севом дознались, что помещик, уезжая, развез по хуторам семенную рожь, овес, люцерну. Так и лежали там семена в его мешках. Семена нашли и отобрали. Отобрали также винтовки и части пулемета. Микеня совершенно спокойно, все с той же покорностью в голосе, прикидывал:

— Сейчас сыромятным некогда. Пашут, сеют. А вот летом нас с тобой, Родион Степаныч, ловить будут, чтоб кончать. Это после сенокоса перед жатвой будет.

— Погоди умирать, филозо́ф. Мы еще таких дел с тобой наделаем. Ведь посеяли, а?

— Вот этого-то нам с тобой и не простят.

— А мы без прощения, без прощения.

Он брал Микеню под мышки и легко отрывал от земли.

А Микеня задумчиво улыбался.

— Веселый ты стал.

— От хорошего дела всегда веселеешь. Так-то, филозо́ф дорогой.

— А может, просить нам охрану?

— Не дадут. Это значит людей от фронта отнимать. Придется нам с тобой, филозо́ф, самим себя охранять.

Летом с большим опозданием доходили вести о Питере. Там наступал Юденич, а писем с завода не было. На работе в волости Буров становился рассеянным. Вызывал, бывало, к телефону телеграфиста со станции, спрашивал насчет телеграмм из Петрограда, но телефон работал редко, и Родиону казалось, что тревога растравляет старую болезнь.

Пассажиры поездов, проходивших через станцию Опухлики, запомнили невысокого чудаковатого человека в затрепанной куртке из шинельного сукна. Он предлагал пассажирам яйцо, но не за махорку и не за сахар, как другие, а за газету. Яйца Микеня добывал у себя во дворе тайком от жены. Бывало, он перелезал за этим через плетень к соседям. Бурову же говорил, что газетину дал хороший человек с поезда.

Ловили Родиона и Микеню в июле, когда они возвращались из волости. Из ржи на дорогу вышли трое вооруженных.

— Здорово, председатель! Здорово, свояк! — сказал Мишка Сомин. — Ты меня судил, теперь я тебя судить буду.

С весны Мишке Сомину какие-то люди, тайно побывавшие в волости, пообещали, что к покрову большевиков уже не будет. Он сначала посеял и потом только ушел в бандиты. Говорили, что бандитов в волости гуляет сотни две. Из Невеля приезжал отряд. Одна шайка была поймана, другая пришла с повинной. Бандиты приутихли, попрятавшись в лесах. Изредка они наведывались домой.

Нападение было внезапным, но Родион не чувствовал ни страха, ни растерянности. Он успел заметить, что спутники Сомина держатся как-то неуверенно. Заметил он также, что Микеня стоит совершенно спокойный.

— Суди, суди! — позволил Буров.

Мишка Сомин заорал сразу же:

— Кто мне не позволит?

Спокойствие людей, которых он поймал, выводило его из себя.

— Я не позволю, — сказал Буров.

Микеня как бы вскользь заметил:

— Плохо тебе, Мишка, в бандитах живется. Оборвался ты весь. Без бабы, без бани…

— Шутки шутить! — надрывался Мишка. — Вам подыхать, а надо мной надсмешки строите! Становись! Нет вам защиты!

— Да мы и так стоим, — кротко заметил Микеня.

— Отобрал поля, тут тебя и кончать будем. Молись, если хочешь.

— А я говорю, не будешь ты нас кончать, — Родион повысил голос.

— Почему? Ты докажи почему. — Мишка Сомин оторопело поглядел на него.

— Докажу. Зверь-то ты зверь, — объяснял Буров, — да у вас, у зверья, еще расчетец есть. Вот ты стоишь да думаешь: хочется мне Бурова да Микеню кончать, а если кончу, не будет мне прощения, придется сгнить в лесах. Так ведь? Признайся.

— Врешь! — уже не орал, а неистово визжал Мишка Сомин. — Врешь, сука, врешь, комиссар! Уйду, и ни один черт меня не сыщет.

Но было видно, что Буров говорил именно то, о чем часто раздумывал в лесах Мишка Сомин. И никогда в жизни не был Сомин так напуган и зол, как сейчас. Безоружные — один крупный и широкоплечий, в застиранной рубахе, в очках на веревочке, другой низенький, со спутанными, непомерно отросшими волосами — стояли чудесно спокойные, а у него, у Мишки Сомина, прыгала в руках винтовка.

— И всегда у вас расчетец, — продолжал Буров. — Когда ты на станцию дрова возил — не вязал груз, как я показывал. Хоть и лошадь портил, а все чтоб не по-нашему. Как к себе на хутор — так и палка-закрутка.

— Это было, — подтвердил Микеня. — Сам я видел. Было это.

— Кто кого судит? — Мишка задыхался. — Врешь! Не будет вас к осени.

— А вдруг будем? — Родион улыбнулся. — От этого ты и ночей не спишь.

— Вот ведь как ты дергаешься. Этак и до падучей недалеко, — добавил Микеня.

Мишка, подняв винтовку, прыгал вокруг них. Его спутники молчали, потупившись.

— Ну, а теперь, Сомин, расскажи, как ты уговаривал генерала Куропаткина командовать вами? Что он ответил тебе, а?

Сомин оторопело глядел на Бурова. Откуда он узнал то, что было строжайшей тайной? Ведь Куропаткин живет за две сотни верст отсюда, в другой губернии.

За два дня до этой встречи в поле к Родиону явился с повинной дезертир. Он, плача, упал в ноги. Родион и Микеня подняли его, и Микеня сказал:

— Чувствуй, с кем говоришь. Этот человек тебя насквозь видит. Он только и поможет тебе.

Родион сделал Микене знак помолчать.

Дезертир рассказал, что еще в начале лета Мишка Сомин побывал у генерала Куропаткина в Холмском уезде, Псковской губернии.

— У того Куропаткина, что в японскую войну командовал? — Спросил Родион.

— Ну да. У него под Холмом именье небогатое. Именье, значит, отобрали, а ему землю под огород выделили. Вот и живет. Бумага у него из Москвы имеется, чтоб не трогали. Это, значит, ему выдали, как из тюрьмы его выпустили, а у него бумагу взяли, что ни во что мешаться не будет.

Прослышав о Куропаткине и явившись к нему, Мишка Сомин заявил, что в его уезде есть с тысячу дезертиров, и если генерал возьмет их под свою руку, то они будут во всем ему повиноваться. Но Куропаткин ответил Сомину:

— Дезертирами я не командовал. Пошел вон!

С тем и вернулся домой Сомин, злой как сатана.

— Ну, Сомин, как оно было у Куропаткина? — спокойно спрашивал теперь, стоя под дулом винтовки, Буров.

— Брешешь, не ездил я к Куропаткину! — Сомин был в бешенстве.

— Выгнал он тебя.

— Вот что, Михаил, — предложил вдруг Микеня, — иди-ка ты за нами. Сдашь оружие. И выйдет, что ты вроде с повинной пришел. За это большая скидка будет.

— Давай часы! — закричал Сомин.

Буров отдал.

— Теперь идите.

Они повернули. Сзади щелкнули затвором. Прошли несколько шагов. Раздался выстрел. Мишка Сомин стрелял поверху. Обернулись — бандитов уже не было на том месте. Только из ржи раздалась матерная ругань — ругался один Сомин.

Микеня со слезами на глазах стал обнимать Родиона.

— Да ты же его одним только словом свалил, как другой кулаком, — говорил он, всхлипывая. — Как же это ты можешь, друг, а?

— А он и так шатался, — объяснил Родион. — Вот я и понял это.

Когда кончался год, в волости стали поговаривать о том, чтобы наградить Родиона, — работал он даром. Решили купить ему сатину на рубаху и шерстяной материи на брюки. Буров совсем обносился. Наградить не удалось: ни того ни другого не нашлось во всем уезде.

В декабре Родион слег. Врач сказал, что без операции не обойтись, предлагал ехать в уезд. Родион, подумав, ответил:

— Нет, поеду в Устьево. Если уж помирать, так там.

Родиона немного подлечили в уездной больнице. Перед отъездом произошло то, что наполнило его какой-то особой, еще не испытанной радостью. А случай был совсем незаметный. Родион в халате сидел в больничном садике и читал последний номер уездной газеты, отпечатанной на оберточной бумаге.

— Не помешаю вам, Родион Степаныч? — раздался знакомый голос.

Землемер Севастьян Трофимыч сел рядом, сняв фуражку.

— Хочется сказать вам, а робею, как мальчишка. Видимо, здорово я испакостился, а? Вы напрямик скажите.

— Здорово, но, вероятно, не вконец. — Родион не сразу пришел в себя от этой неожиданности.

— Вы тогда меня в шею. Я обозлился на вас. Неделю пьянствовал, а потом стало сходить с меня это. Не верите?

— Начинаю верить.

— Да ведь не такие годы, чтоб заново родиться.

— А вы поменьше копайтесь в себе. Вы попроще, Севастьян Трофимыч.

Землемер схватился за сердце.

— Ох, и ноет, проклятое! Лечь мне, что ли, рядом с вами в больницу? Нет. Назад приедете?

— Конечно.

— Приезжайте, а то я опять свихнусь.

— Ну нет. Буду я здесь или не буду, а с этим чтоб было кончено.

Землемер молча закрыл глаза, словно хотел подтвердить: «Да, кончено».

— Ну, извините, что побеспокоил. Буду дожидаться. — Старик неловко простился и ушел.

На другой день, сидя в садике, Родион прочел в газете о том, что Мишка Сомин расстрелян по приговору губернского трибунала.

Родион уехал на время в Устьево, потому что там был Сухин, который знал его раньше и видел, как начиналась болезнь. И главное — ехал туда потому, что в Устьеве были старые друзья.

Сухин подтвердил — операция нужна. Но в больницу еще нельзя было лечь: ее пока занимали раненые. Недели две Родион жил на старой квартире. Утром он шел за водой, потом сидел у печки, перелистывал старые книги. Его встречали ласково, но с грустью. Думали, что видят Родиона последние дни. Друзья знали, что он голодает. Они хотели помочь ему. Родион отказывался:

— У вас дети. Что, я у них отнимать буду?

— Да не отнимать, Родион Степаныч…

Пришел Дунин, с ним Паша. Они принесли кастрюлю с крепким мясным бульоном, вареное мясо — то, что разрешил Сухин.

— Не возьму. — Родион отодвинул это от себя.

— Паша, скажи ты ему.

Она наклонилась над Родионом, погладила его по волосам. Неужели это Прасковья Тимофеевна? Да ей же на вид за пятьдесят.

— Все понимаю, Родион Степаныч, — мягко говорила она, — и каждый из нас поймет. Но ведь вам же это нужно. Мы все просим вас.

— Все равно. Выдержу я, выдержу. Встану.

— Ну как мне быть с тобой? — почти со слезами в голосе сказал Дунин. — Затвердил одно — выдержу. Силы надо набраться для этого.

— Откуда достали?

— Не задавай мне таких вопросов. Достали, и все тут. И каждый день будем доставать.

Буров так и не узнал, что все это — мясо, шоколад, яйца — по спекулянтским ценам поставлял Никаноров.

— Будешь есть.

И Родион подчинился.

— Ладно. Дай мне только слово. Если умру, перевезите сюда Катю с детьми.

Он разрыдался.

После операции рана долго не закрывалась. Врачи начали терять надежду. Родион лежал в устьевской больнице, а Катя в деревне ходила по соседям и плакала. Однажды по дороге в волость кто-то крикнул с хуторных саней:

— В куски пошла? Не впрок комиссару наш хлеб? Небось помер комиссар-то? Держи, я подам.

И с воза полетели две промерзлых картофелины.

Собрала Катя у знакомых сухарей, добыла немного масла, зашила в холст и отправила мужу. В Устьево пришел этот ящик, но в нем оказались только два небольших березовых полена.

А Родион все лежал в больнице. По привычке он просыпался в тот час, когда открывались заводские ворота. И теперь он слышал на заре старый, давно знакомый звон. Потом забегал Чебаков.

— Отзвонил?

— Отзвонил, Родиоша, детка. Как ты сегодня? Сдается, что получше.

Чебаков подсаживался к кровати и начинал рассказывать про Устьево, Родион рассказывал про Березовскую волость. Иногда они сражались в подкидного.

В эти самые дни издалека пришло письмо Родиону. Конверт был склеен из газетной бумаги. Его густо покрыли штемпелями разных городов. Сквозь штемпеля можно было разобрать наполовину стершиеся газетные строки: «Наши части ворвались в Екатеринбург»; «Ленин говорит — мы видим полный развал колчаковщины»; «Кулаки в Вознесенском ссыпают хлеб в ямы»; «Поп-самогонщик».

Долго шло письмо до поселка. Оно задерживалось в городах, которые переходили из рук в руки, кружило по разным дорогам.

Родион читал:

«Тов. Буров, не знаю, где ты теперь. На заводе или послали тебя на фронт. Может, ты и забыл меня. Я, Ильин, был солдатом в понтонном батальоне. Все с тобой спорил насчет бога, а по другим вопросам нисколько не ругался. С богом в душе я и домой поехал. Еще год при боге жил. Добрый человек достал мне книги. Были боги халдейские, вавилонские, греческие, потом наши, христианские. И все довольно похожи друг на дружку. И главное, к людям они приходили одинаково. Веры разные, и везде потом воскрешение. Одно это — обман людей. Читал я дальше и вижу: верно, совесть попы и монахи богом заменили. Это ты правильно говорил, товарищ Буров. Потом еще больше. Ну, и Демьян Бедный помог и Емельян Ярославский тоже, хорошо они пишут для нас. Перебрал я эти тысячи лет, как горошины. Не думай ты про меня, что я теперь при боге. Написал бы я тебе много, да всякие заботы…»

Дальше разобрать было невозможно. Письмо отсырело, чернильный, карандаш расплылся. Но оно было радостью еще более светлой, чем последний разговор со старым землемером. Всюду всходили семена, посеянные в семнадцатом.

Через месяц Родион вернулся в Овчинниково.

2. Год на исходе

Год, самый тяжелый из всех годов, подходил к концу. Этот год кровно сближал людей или разделял их навсегда. Он роднил навеки, до последнего вздоха тех, кто дрался за свою землю, за свои заводы, за свою новую родину. Эти люди железной цепью окружили сердце страны и, отстояв два славных города и последний десяток губерний, снова понесли свои знамена к далеким рубежам.

Но еще не скоро узнают на заводе о всех его жертвах.

Где только не пролилась кровь устьевца! На Урале, в песках Каспия, на глухих станциях Северной железной дороги, ведущей к Архангельску, на поляне возле Ямбурга, где стоит одинокая сосна.

…Весною, когда растаял снег, в одном из оврагов в Заволжье нашли шестнадцать трупов. Это были бойцы из продовольственного отряда № 511, который попал в кулацкую засаду.

Номер пятьсот одиннадцать. Какое короткое название отряда! Частички той беззаветной армии рабочих, которая в незаметной, труднейшей борьбе, где был лишь один, но тяжкий рубеж — хлеб, спасала и города, и наше будущее. За эти битвы не давали отличий, и неизвестными остались многие герои. Весь продовольственный отряд № 511 состоял из рабочих Устьевского завода.

Зимой узнали о том, что на Южном фронте погиб Буянов.

Товарищ рассказал устьевцам о его последних днях. Буянов был по-прежнему порывистый, нервный, горячий и внешне такой же, каким его знали раньше, — жилистый, смуглый. Если в жарком споре ему не хватало нужного слова, он колотил себя фуражкой по колену, нервно дергал себя за усы и ужасно волновался — совсем-совсем такой же Леня Буянов, каким помнили его в поселке. Но теперь это был твердый, вполне нашедший себя человек, и ничего не осталось в нем от той недоуменности, с которой он, бывало, говорил о временных своих спутниках по семнадцатому году — о Козловском, о старике Берге.

За Волгой со стареньким «лефоше» на боку разъезжала Анисимовна. Случай спас ее от гибели. Перед тем, как продовольственный отряд № 511, в который она была зачислена, попал в кулацкую засаду, Анисимовна заболела воспалением легких.

Ее свезли в больницу, и там произошла встреча, которая ошеломила ее. В ожидании, пока ее отведут в палату, она полулежа поместилась на скамейке в полутемной комнате, где топилась печь. Человек, мешавший в печи кочергой, показался ей знакомым.

«Нет, не может быть, — подумала Анисимовна. — Зачем ему тут быть? Просто мне от болезни мерещится».

Но человек обернулся, и Анисимовна почти с испугом поглядела на него. Это был Берг, совсем постаревший, с копной растрепанных седых волос, с выцветшими, недобро глядевшими глазами. Он, кажется, не узнал ее.

— Зачем держите его на черной работе? — спросила потом Анисимовна у врача. — Стыдно вам так со стариком обращаться. Он много знает. Мог бы по культурной части работать.

— Да вот подите. — Врач с досадой махнул рукой. — Знаем, кто он такой. Когда Учредилка сидела в Самаре, эсеры возили его, как картину.

— И у нас это было.

— Потом он отказался от такой рекламы. А тут и красные пришли. Предлагали ему теперь и школу и библиотеку на выбор. Отказался. Желаю, говорит, смиренно умереть под сенью бывшего земства. Так и сказал. Непонятный он человек.

— Значит, злобу держит в себе. А на кого эта злоба?

С брезгливым сожалением глядела она на старика.

— Пробовал с ним говорить — не хочет. К себе звал — не идет. Все молчит. В свободную минуту выйдет на крыльцо, глядит вдаль и молчит. Мы для него и валенки раздобыли. И газет не читает. Просили выступить с воспоминаниями. Не согласился. Сказал, что все это умерло в нем.

Берг топил в больнице печи, прибирал. Сторож удивлял крестьян мудреными оборотами речи.

— Свободный землепашец Козлов! — вызывал Берг. — Пожалуйте на прием к терапевту. Оботрите ноги, свободный землепашец.

Крестьяне недоуменно глядели на него: что, мол, за человек такой?

Как-то утром, когда Берг растапливал печи, Анисимовна, уже вставшая на ноги, бродившая в больничном халате по коридору, сказала ему:

— Не так бы вам доживать надо, Алексей Семеныч. Модестычу еще годится такое, а не вам. Зачем вы так чудите? Нехорошо.

Старик не обернулся и не ответил. Только показалось Анисимовне, что он вздрогнул. Анисимовна вздохнула и отошла.

Был Берг одинаково неприятен всем. Так он и умер в конце года в полной отчужденности от людей.

Выйдя из больницы, Анисимовна вновь добывала хлеб для заводов. Потом она вернулась на завод.

Ей поручили устроить дом для сирот.

Сколько их было тогда в поселке!

Они бродили поодиночке, по двое, изможденные, остановившиеся в росте, ночевали где придется, пели под окнами, ходили на станцию просить хлеба. Но в поездах, проходивших через Устьево, ехали голодные пассажиры, а кулаки не подавали. Если как-нибудь удавалось привести в школу, то ребенок засыпал от слабости за партой. Даже начатки грамоты давались им с большим трудом.

Анисимовна и две женщины вымыли большое пустовавшее помещение, расставили кровати разных размеров. Маляр принес дощечку «Устьевский сиротский дом». Анисимовна забраковала ее.

— Пиши не «сиротский», а «детский». Сиротский — это по-старому.

— Так ведь сироты же они.

— Для нас они дети.

Каждый день они выводили на солнце бледных, дрожащих от холода ребят. Среди них был ее Колька, худенький, вытянувшийся.

В Петрограде она достала сотню старых шинелей и кроила из них детские пальтишки. По вечерам она подолгу совещалась с кухаркой насчет обеда на завтрашний день. Порою Анисимовна, как встарь, несла из лесу вязанки хвороста. Больше нечем было обогреть детей.

В новые праздники дети выходили с красными флажками в руках и пели нестройными голосами. В такие дни Анисимовна доставала из-под замка мешок с черствыми конфетами, оделяла ими питомцев и рассказывала, как умела, об этих праздниках. Все, что она могла найти для детей, — каждый кусок хлеба, изредка глоток молока, — она доставала настойчиво, иногда со злой руганью, иногда и со слезами. Но детей сберегла всех до одного.

Литератор, пробравшийся в Петроград в этот год сквозь блокаду из-за рубежа, осмотрел устьевский детский дом и через переводчицу сказал заведующей:

— Передайте, что о такой женщине можно прочесть только в хороших русских книгах.

Он назвал Тургенева.

Это был один из тех людей, которые искренне считали себя нашими друзьями, но друзьями оставались лишь на то время, когда нашей стране приходилось трудно и в ее жизни так причудливо сочетались слабость и героизм, что этим можно было умиляться. Ведь история редко, крайне редко может показать подобное сочетание.

И они умилялись тем, что ослабевший от голода человек садится за грамоту, тем, что больших усилий честных людей потребовало открытие вот такого дома для сирот павших в гражданской войне, тем, что в Петрограде на Неве возле моста второй год лежит на боку госпитальное судно и его невозможно поднять.

— Да, да, — повторил гость, — о таких женщинах, как вы, писал Иван Тургенев.

Анисимовна смущенно промолчала. Она не слыхала об этих книгах.

Гость пощупал сукно детских пальтишек и поморщился.

— Однако слишком грубое сукно.

— Попросите его, — Анисимовна обратилась к переводчице, — чтобы он сказал за границей, что мы перешили их из шинелей тех, кто умерли в госпиталях. Ничего лучшего у нас нет.

Гость пообещал рассказать об этом на Западе.

Свою трудную работу Анисимовна не променяла бы ни на какую другую. Плохо было только то, что она, с трудом разбиралась в отчетности. До сих пор Анисимовна была не очень сильна в грамоте, и письма от подруги своей Елизаветы Петровны Башкирцевой, которая в то время была с мужем на фронте, читала вслух ей по вечерам кухарка из прежних чиновниц. И Анисимовна рассказывала ей о том, как она встретилась с Башкирцевой в комитетском доме, о том, как много было пережито вместе.

В декабре в поселок вернулся Дима. Его назначили комиссаром продовольствия. После раны и тифа он был слаб и отсиживался дома. Иногда, опираясь на палку, он выходил на улицу. Улицы поселка были пустые, скучные. Не показывались на них старые друзья. Дима не мог привыкнуть к мысли о том, что всего два года прибавилось к его жизни. И печать усталости, которая бывает у людей, переживших много в короткий срок, не сходила с лица. Однажды ему встретился Монастырев, пьяненький, оборванный. Монастырев покачал головой.

— Помнишь, Волчок, как ты, да Пашка, да Леонид меня, презренного штрейха, гармонью с улицы гнали? Вон каким концом жизнь обернулась-то. И Пашки нет, и Воробьева Федора Терентьича…

Дима не дал ему окончить. Он побелел, затрясся и поднял палку.

— О них и говорить не смей, гад!

Дома у Димы, как и у всех в этот год, было голодно и тихо. Все силы уходили на то, чтобы поддержать жизнь в сыне. Мальчишке было полтора года, а он, слабенький и, ужасающе легкий, не смеялся, не ходил. Сухин хмурился, осматривая ребенка, жена плакала, а теща, ко всему безразличная, сидела в углу и все каялась в тех обидах, которые причинила погибшему мужу.

В конце зимы Дима занимался годовым отчетом. Его полагалось срочно отослать в Петроград. Дима знал, что отчет никто читать не станет, но все же он, наморщив лоб и борясь с дремотой, сверял цифры и данные.

Заведующий общественной столовой сообщал комиссару продовольствия:

«…за год шестнадцать раз мы подали чечевицу в щах, двадцать раз кашу, мясо три раза, в светлые годовщины. Три раза тогда же давали яблочный суп, однако два раза пришлось его вылить из-за невозможности есть. Остальное время регулярно давали суп, варенный из головок и хвостов сельдей с настоем листьев из капусты. Его также иногда приходилось выливать. В столовой от карточек едоков отрезались купоны на редкие продукты, но это делали больше согласно предписанию, так как редких продуктов столовая все одно не доставала».

Отложив отчет столовой, комиссар продовольствия принимался вычислять годовой паек устьевца. Хлеб он точно вычислить не может. Перед ним лежала пачка печатных постановлений. Они весь год сменяли друг друга на заборах поселка.

«Ввиду недостатка хлеба… ежедневную выдачу хлеба сократить до четверти фунта…»

Это еще не предел:

«…выдачу хлеба производить по фунту на пять дней…»

Дошли до восьмушки. И затем:

«ввиду отсутствия хлеба выдачу такового заменить орехами по полфунта в день».

Но то, что называли редкими продуктами, не трудно было высчитать с большой точностью. За весь 1919 год устьевец получил:

«Картофеля 2 пуда, корюшки 2 с половиной фунта, мяса 2^1/4 фунта, свеклы кормовой 11 фунтов, творогу 1 фунт, капусты 12 фунтов, меду 1 фунт, воблы 24 фунта, 1 банку неопределенных консервов, битой птицы 2 фунта».

Проверив цифры еще раз, комиссар продовольствия подписал годовой отчет, задумался и задремал, уронив голову на стол.

Его разбудил телефонный звонок. Звонил Дунин:

— Дима, новость знаешь?

— Какую, Филипп Иваныч?

— Эстонец мир предлагает. Наши делегаты поехали.

Дима не сразу мог понять, что́ заключено в этом известии.

— Ну как же, — оживленно объяснял Дунин, — теперь хоть отдушина есть на Балтике.

— Маленькая.

— Что ж… стену пробили, а дальше валить ее надо будет — и свалим. Помнишь, как Федя Воробьев прислал за тобой, когда прохвост Березовский толковал насчет того, что нам у моря больше не удержаться. Помнишь?

— Да, да.

Но Дима помнил плохо. Физическая слабость мешала ему сосредоточиться.

— Ты что делаешь?

— Отчеты подвожу, Филипп Иваныч.

— Ну-ну… Невеселое дело, брат.

Это был первый мирный договор после Бреста.

Весной 1920 года Дунин и Андрей Башкирцев вошли в дом на набережной Невы, где помещалось генеральное консульство Эстонии. В доме был образцовый порядок, на лестнице ковровая дорожка, в комнатах тепло. Дунин пришел в кожаной куртке, Башкирцев, приехавший из Москвы, в старом пиджачном костюме.

— Передайте, — сказал Башкирцев секретарше, — что пришел представитель Народного комиссариата иностранных дел, а этот человек в моем присутствии даст показания, о которых извещен консул.

Их встретил человек средних лет, румяный, упитанный, в отлично сшитом костюме, безукоризненно вежливый. Но в этой вежливости сквозила неуловимая наглость. И он и элегантная секретарша словно хотели сказать пришедшим: «Да есть ли во всем городе еще один такой убранный дом? Поглядите на нас и на себя. Ведь вы оказались за гранью цивилизации. Мы здесь островок сытной и изящной жизни. Прохожие готовы заглядывать к нам в окна. Они голодны и плохо умыты. Вот к чему привело ваше неистовство. Наша граница в ста верстах, а ваш город на Неве больше не столица».

— Я к вашим услугам, господа.

— Мы знакомы, господин консул, — глуховатым голосом говорит Башкирцев. — Это господин Дунин, который желает в моем присутствии дать показания относительно недавних арестов в Эстонии.

Легкий кивок головы. Секретарша готовится записывать. Дунин едва сдерживает негодование. Башкирцев внимательно глядит на него, и Дунин понимает значение его взгляда. Он спокойно начинает:

— Да, я по поручению партии и командования армии был в прошлом году переброшен на подпольную работу.

— В Эстонию, — холодно напомнил консул.

— Нет, не в Эстонию, а в части белогвардейского генерала Юденича, который оккупировал Эстонию, — спокойно ответил Башкирцев. — Это не одно и то же.

— Прошу продолжать.

— Да, я вел подпольную работу в белых частях. Я, насколько было в моих возможностях, помогал разлагать их.

— Что было и в интересах Эстонии, господин консул, — напомнил Башкирцев.

Консул промолчал.

— Я иногда встречался с моими старыми знакомыми. Я познакомился с ними еще в те времена, когда работал в этих городах. Это честные люди, труженики. Они иногда давали мне приют. И теперь они арестованы лишь за то, что я встречался с ними.

— Это в компетенции наших властей, господа. Не следует вмешиваться в наши действия. Это не поможет наладить добрососедские отношения. — Консул с излишней твердостью произносит русские слова.

— Господин консул, — Башкирцев достает из портфеля несколько листков, — мы читаем эстонскую прессу. Арест этих людей связан с появлением у них страшного большевика Дунина, сорившего иностранной валютой, как пишут газеты. Вот он, страшный большевик Дунин. Он на каждом шагу рисковал жизнью и помогал этим не только нам, но и вам.

Лицо консула непроницаемо.

— Если бы Юденич достиг своего, — продолжает Башкирцев, — вашего правительства не было бы и я бы не имел удовольствия беседовать с вами здесь.

Секретарша вскинула брови — последние слова показались ей забавными.

В руках у Башкирцева то, что видели незадолго до смерти друзья Дунина, друзья Димы, — записная книжка белого офицера, которую нашел при убитом Чернецов.

— Позвольте ознакомить вас с этим документом. Он красноречив.

Вот они, строки о том, что эстонских министров после победы Юденича выпорют на конюшне.

— Это было уготовано армией Юденича таким людям, как вы, господин консул. Почему же томятся в тюрьме люди, которые чем-то помогли Дунину?

Лицо консула по-прежнему непроницаемо, но в глазах промелькнуло что-то особое. Башкирцев и Дунин — оба понимают: этот человек ненавидит и белых офицеров, и тех, с кем он сейчас говорит. Но белых офицеров он ненавидит, пожалуй, не так остро.

— Я доведу до сведенья нашего посла то, о чем вы мне сообщили, господа, — консул поднимается.

Башкирцев и Дунин выходят на набережную.

— Ну, видишь, Филипп, как порою приходится красному дипломату. На человеческом языке хотелось бы сказать: «Сволочь ты лощеная!» — а надо быть изысканно вежливым.

— Н-да, служба у тебя, Андрей, такая… Не хотелось бы еще раз побывать в этом доме.

— Знаешь, что вчера произошло с помощником консула? Заставили открыть на вокзале чемодан, а в нем золото в изделиях, в слитках. И все наменено здесь.

— На что?

— На заграничную ерунду.

У этого дома есть негласные торговые посредники. Они и добывают для него золото, редкие вещи, а за них получают сахарин, ванилин, кремни для зажигалок и, в особых случаях, кокаин. Кокаин продают под большим секретом, остальное фасуют в маленькие пробирки. И кричат на Невском оборванные, бойкие мальчишки: «Сахарин и ванилин, все, что хочешь, гражданин!»

Вот что идет из этого дома. Да, граница проведена в сотне верст от Петрограда. Это часть того, что на Западе после неудачного похода четырнадцати государств называют «санитарным кордоном».

Но все же первый мирный договор после Бреста заключен. Брешь пробита, и не уцелеет то, что высокомерные и недальновидные люди назвали санитарным кордоном.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Новые трудные вопросы

И снова Дунин встречается с Андреем Башкирцевым.

Прошло года полтора, а время уже совсем другое. Оно и легче, и труднее, и во многом сложнее, чем минувшее. Не проносятся к фронтам воинские эшелоны — единственные поезда, для которых на магистралях удалось сохранить высокую скорость, не пустеют больше города. И входит под иностранным флагом в наш порт пароход с запада, и покидает порт для дальнего плавания наш пароход. И наш флаг на его корме, наш флаг на доме советского посольства в столице еще одного западного государства — вот они, вестники того, что не удалось покорить оружием нашу страну. Но сколько возникало новых вопросов, порою мучительных для тех, кто, не щадя себя, защищал преобразившуюся родину. Нужно время для того, чтобы найти верный ответ. Но бывает, что нетерпение, страсть, обида мешают работе времени, и вопрос становится еще мучительнее.

Башкирцев и Дунин сидят в номере старой небольшой гостиницы возле Исаакиевского собора. Она раньше славилась тишиной и уютом, и останавливались в ней те, кто любил старомодный комфорт — с толстыми коврами, с медными, начищенными до блеска крышками печных отдушин, с бархатными глубокими креслами с подлокотниками на резном дереве, с электрическими звонками не на стене, а в виде груши, висящей под абажуром.

Как все это обветшало в тяжелые годы! Ковры, серые от пыли, на подлокотниках кресел оборван бархат, медные крышки отдушин позеленели, вековые изразцы с рисунками наивного содержания сильно потемнели. Стоит только осмотреться, и поймет человек: да, была блокада, голод, разошлись люди, заботившиеся об этом доме.

Здесь теперь большей частью останавливались коммунисты Запада, пробиравшиеся с немалой опасностью для себя через наш рубеж. Слышалась тут и французская, и английская речь, и песни далеких стран. Извлекалась из чемодана единственная бутылка вина, оплетенная соломкой, — вина, в котором заключена частичка жаркого солнца Средиземноморья. И дивились делегаты конгресса Коминтерна тому, что летом в этом городе солнце почти не заходит, и щемило у них сердце оттого, что так пуст прекрасный город, так бледны его дети и растет трава между булыжниками мостовых. И несли они за рубеж правду о людях, с которыми встречались, об их делах, о несломленной вере в будущее, о муках. И они жили этой правдой. А для того, кто изменял ей, наступала духовная смерть.

Завтра Башкирцеву возвращаться в Москву. Дунин зашел к нему на полчаса проститься, но беседа удержала их надолго в комнате, — беседа о том новом, что пришло в жизнь, о новом, в котором трудно разобраться людям моложе, чем они.

Остыл эмалированный облупившийся чайник. Старенькая горничная осведомляется, не надо ли сменить его.

— Ах вы мои миленькие! Да он полнехонький. Вы и не пили.

— Да, принесите, пожалуйста. — Башкирцев улыбается. — Вот заварка. А вот бублички московские. Прошу.

Горничная деликатно берет один из трех темноватых бубликов. У нее добрые глаза и плавная речь.

— За что я вас люблю, так за простоту вашу. А я ведь тут и графьям служила. Кабы вы такими простыми и дальше остались! Только бога не трогайте.

— Да кто его трогает?

— Есть любители. Не церемонятся.

— Вы мне скажите кто, Марья Федотовна, я уж так устрою, что их взгреют.

И старушка сразу мягчает.

— Ну уж, греть-то сразу и не надо. Молоды они, потому и горячие чересчур. Уж вы их не троньте, бог с ними.

Башкирцев и Дунин смеются, хотя разговор у них был перед этим невеселый. А старушке явно не хочется уходить.

— А товарищи из-за границы тоже очень душевные — товарищ Кашен, товарищ Серратти. Я ведь и по-французски немного умею. И комнатные слова и другие тоже. Я ведь у крепостных рождена. Мать у господ научилась и меня учила. В этом чайнике я заварила чаек иностранным товарищам.

Башкирцев и Дунин переглядываются. Товарищ Серратти… О нем пишут гневно, и он это заслужил. Не поймет это добрая Марья Федотовна, как ни объясняй ей. Да что она! И устьевский врач Орест Сергеич, недавно вступивший в партию, не сразу поймет, почему отошел Серратти.

(Он вернется к великой правде нашего века, человек с вдохновенным лицом ученого, которому Дунина представили в саду Таврического дворца, когда там заседал Второй конгресс Коминтерна. «Direttore rosso? — спросил, улыбаясь, Серратти. — Nuovo tipo dei direttori sulla terra? Ma questo direttore è si piccolo e sua usina è grande, come…»[20] — И он показал, как велик Устьевский завод, который видел из окна вагона. Он вернется, этот человек, но больно становится оттого, что сегодня он в стороне.)

Горничная уходит, положив бублик в карман аккуратного передничка. В открытое окно доносится колокольный звон — звонят к вечерне у Исаакия.

— Так вот, Филиппушка, — в который раз повторяет Башкирцев.

Это все обращение к тем мыслям, которые волнуют их обоих. Дунин знает, что Башкирцев разбирается в этом глубже.

— Ты мне, Андрей, побольше, побольше. — На лице у него полусмущенная улыбка.

Так когда-то Родион Буров просил: «Ты мне, Андрей, историю с самых первых времен дай».

Когда-то… Всего четыре года тому назад. Неужели прошло только четыре года с тех пор?

— Самое главное? Сейчас вот что. — Башкирцев снимает очки в золотой оправе, которые он пронес сквозь гражданскую войну, и его близорукие глаза становятся задумчивыми. — Надо хорошенько понять, чему послужили годы, которые мы пережили. Да, был голод, жестокость была, вынужденная, порою страшная. И тяжелые разрушения. Мы ничего не жалели. Мы не имели права жалеть. Все были уравнены, но как? Коркой хлеба, холодом, жертвами. И родилась особая беспощадность к себе, к другим. Она и сегодня дает себя знать. Но все это было временной мерой. Так сказал Ленин. И мера заслуги того, что мы пережили, определена точно. Мы делали то, что должно было защитить революцию от разгрома. А дальше так жить невозможно. Ведь сейчас мы начинаем то, что хотели начать весной восемнадцатого года. Нам это сорвали подлейшим образом, и потому пришел военный коммунизм. Пришел на время, да, на время.

— Что с тобой, Андрей?

Доброе лицо Башкирцева стало на минуту сумрачным.

— Я разговариваю с тобой, Филипп, а словно вижу его.

— Кого?

— Погоди. Есть люди, которые хотят абсолютизировать это временное. Опасная ошибка, особенно для молодых. Интеллигент, который абсолютизирует пережитое, начнет охать оттого, что базар не разгоняют, что торгаш богатеет. А парень попроще может и до беды дойти. Один уже дошел. Так много новых трудных вопросов. В Москве, когда ввели плату за трамвай, парень, вчерашний красноармеец, говорит кондуктору: «Нету у меня, вчера я бесплатно ехал». И всем стало тяжело, молчат, а спекулянт ухмыляется, поглаживая свою корзину. Но это мелочь. Она забудется через месяц. А есть другое, сложнее, мучительнее.

— И я, Андрей, не всегда разбираюсь, не каждый день, хотя и не молод.

— Во время Десятого съезда партии пришел я в общежитие на Солянке навестить знакомых делегатов. А там шум, споры, но в спорах больше недоумения, чем противоположных мыслей. Один молчал-молчал, а потом встал и говорит: «Когда я что-нибудь понимаю не до конца, я жду, что скажет Ленин. Я ему верю бесконечно. Тут ошибки не будет». И я так поступаю, Филипп, когда не сразу нахожу решение. Ленин — это же обобщенный опыт революции нашего века. И Ленин — это точный прогноз дальнейшего. Я это понял, нет, почувствовал впервые тогда в Лозанне в начале войны. Только десять минут дали Ленину, и за десять минут он сказал новое и самое главное. Сейчас нам стало легче, но не проще. Время очень сложное, с острыми противоречиями. И в это время троцкисты предлагают командовать массами, только командовать. А надо не командовать, а руководить каждый день, ежечасно, всюду — в городе, в волости, в университете, в полку. Децисты[21] идут на отвратительную демагогию. Они требуют, чтобы заводы управлялись непосредственно большими коллективами рабочих. Ты не нужен, красный директор. Ты, оказывается, не новое явление, а пережиток старого. За ворота тебя.

— Ну, у нас на Устьевском посмеются над этим, не потому, что я хорош, а потому, что люди поумнели.

— Да, это ничтожно. И жалко, что до этого докатились люди, которые в прошлом чего-то стоили. Но их крики кое-кого сбивают с толку. Я тебе говорил о простом парне, который до беды дошел. Посмотри.

Башкирцев протягивает Дунину папку.

— Значит, ты приехал для того, чтобы расследовать это дело?

— Да, Филипп. Самое тяжелое партийное поручение за всю мою жизнь.

Дунин знает об этом деле. На пивном заводе «Новая Бавария», который был сдан в концессию, произошел трагический случай. Бывший рабочий завода, демобилизованный из Красной Армии, снова пришел на завод. Концессионер-эстонец, владевший заводом до революции, наотрез отказался взять его на работу. У него были старые счеты с ним. «Ну, что же, — сказал концессионер, — вы, Сидоркин, выгоняли меня отсюда, а теперь, когда вновь открылась моя «Новая Бавария», пришли ко мне на поклон?» В восемнадцатом году Сидоркин был в группе рабочего контроля, которая проводила национализацию пивного завода. «Я вдовец, — отвечал Сидоркин, — у меня больная мать и двое маленьких детей. Что было, то было, а работал я не хуже других». — «Ах, что было, то было?» Концессионер указал на открытую бутылку пива, стоявшую перед ним. «Идите, Сидоркин, получать пособие в ваш профсоюз. Вам не хватит на пиво, которое вы варили раньше. Вы его больше не будете варить».

Сидоркин пришел на другой день, но в кабинет ему не удалось пройти. «Значит, вчера он меня принял только для того, чтобы посмеяться надо мной? — сказал Сидоркин секретарше. — Запомню». На другой день он подстерег концессионера и убил его выстрелом из нагана, который не сдал при демобилизации. И, целясь, — это было во дворе, — он сказал: «Вот тебе твоя «Новая Бавария».

— В гражданскую войну у меня, Филипп, не было такого тяжелого поручения.

— Что же он?

— Я был у него в тюрьме. Замкнулся человек. Детей поместили в детский дом, мать в больницу. А он молчит. Я долго говорил, почти не отвечает. Должно быть, я плохо объяснил ему то, что надо понять теперь.

— Что же предстоит ему?

— Суд. Видел бы ты, как консул принял меня.

— Тот, у которого мы с тобой были?

— Нет, тот попался на провозе контрабанды. Другой, не симпатичнее того. Как он высокомерно держался. Что ж… уплатим убытки семье концессионера. Немало они требуют. Хватило бы на то, чтобы сотню сирот в люди вывести.

— Везешь доклад в Москву?

— Да. Ночью допишу. Завтра с утра надо в Смольный.

— А ведь, должно быть, неплохой парень.

— Ему двадцать шесть лет. Ни пятнышка в прошлом. Я выяснял. Ездил я и в профсоюз, выяснял и у них. Развели руками. Явился демобилизованный, взяли на учет, обещали пособие. Взяли на учет — вот и вся забота о человеке, который воевал. Да, кстати, там в профсоюзе оказался один устьевский, но я его не знал.

— Кто?

— Грибков.

— Ну, как он?

— Пустое место.

— Он и у нас был пустым местом.

— Совершенно растерялся от этого дела. Ничего не мог объяснить. Но сохраняет мужественный вид. Сосет трубку.

— И у нас сосал трубку: «Мм-у, пых-пых!» Целые дни. Только это и помнят о нем.

— Ох, Филипп, есть горячие головы, которые норовят в один день разогнать всех капиталистов на земле, всех богов на небе. И только в этом видят смысл жизни. Нам предстоит много скучного дела на годы. А демагоги вроде децистов тем и опасны, что от них шалеют горячие головы. Ну, теперь ты рассказывай — как в Устьеве? Не собраться мне туда.

— И у нас, брат, много скучного дела. Все латать надо. Все тридцать шесть цехов минус гильзовая, которую увез Березовский.

— Где он?

— Сгинул, прохвост.

— Так рассказывай, Филипп.

И снова остыл эмалированный облупившийся чайник, из которого пили и Марсель Кашен, и Джачинто Серратти.

2. Собирание людей

Быстро шло это сложное новое время. Завод по-прежнему работал в одну десятую своей силы. Людей в поселке еще не прибавилось. Но ожидались перемены.

Дунин часто теперь разъезжал. Разъезжал он не очень далеко от завода, но подолгу. С московского поезда слезал в Бологом, там пересаживался в поезда, которые шли в сторону от магистрали. Разболтанные, скрипевшие, стучавшие вагоны, с облезшей краской сидений, с застоявшимся воздухом были набиты самыми разными людьми. На полках и под полками стояли корзины, тяжелые сундуки, обвязанные деревенским цветным половиком, мешки с инструментами плотника, берестяные сулеи. К ситцевому, из лоскутков, одеялу были привязаны выходные сапоги.

Люди наперебой говорили о том, что города опять оживают и могут кормить сезонника.

— Оживать-то оживают, — неторопливо рассуждал, поев и завернув остатки еды в чистую тряпицу и не забыв перекреститься, пожилой человек, — только радость покуда небольшая. Рушили по сажени, а растим по вершку. В артель молодых покуда не берем — самим работы еле хватает.

— А молодому как? — приподнимался парень в красноармейской шинели. — Я воевал, а теперь как?

— А ты спрашивай у тех, кто тебя воевать послал, — доносится из угла.

Голос въедливый, со злинкой… Бывалый человек сразу догадается, что это не мужик-ехида, а враг, открытый или полуоткрытый враг.

Парень бледнеет, сезонник успокоительно кладет ему руку на плечо.

— Ты погоди. Он там, — наклон головы в сторону угла, — языком треплет. Посуди сам. Как же нам сейчас молодых брать? От себя оторвать? Своего совсем мало. Печнику работа кое-какая есть, ну, плотнику — рамы, двери. А ведь которые плотники дрова пошли пилить. А каменщики покуда по деревням сидят.

— Вот я каменщик, — откликается пассажир с другой скамейки, — и носаком был. Сколотили мы артель. Позвали нас дом достроить — его в войну бросили, — а кирпича-то и не видно. Вы, значит, пока этим обойдитесь, а там подвезем. Нет, так не пойдет. Мы кирпича ждать не можем, он нас должен ждать.

Из угла вагона слышалось:

— Читал я, теперь говорят: партийный, учись торговать! Что ж, дело правильное. А то думали мир без торговли держать. Учись. Принимаю тебя, партийный, к себе в мальчики. Только, чур, не обижаться. Сам я что подзатыльников съел, что слез пролил! Ну, и на тебя не посмотрю, что ты во френчах ходил, что, может, большим человеком был. Учись с самого начала.

Раздавался хохот. А потом начинался спор. Высокий худой парень в шинели, из которой вылезали крючки, говорил запальчиво:

— Не так ты понял. Не у тебя учиться будем, пузо. Рано радуешься.

— У кого ж еще учиться-то?

— Таких, как ты, били и бить будем.

— Поди разгони опять базары, — вмешивался другой парень с напомаженным чубом.

— Ты, ярославская лошадка, помалкивай. Цена тебе — гривенник, — отбивался красноармеец. — Не иначе как в шестерках бегал.

— Чего плохого! — подхватывал въедливый голос из угла. — Я товар продам, он мне пару чая. Все, как было, чин чином.

— Били и бить будем, — не сдавался красноармеец. — Вы жизнью не завладаете.

— Бить хочешь? Святая Анна Кашинская заступит, оборонит, родимая.

— Богом не отшутишься.

— Бить хочешь, а зачем воскрешаете?

На это красноармеец ответить не мог. Он еще не до конца понял трудное новое время.

— А вы как полагаете, почтенный? — В темноте под поднятой верхней полкой человек был не виден, и въедливый голос исходил, казалось, из сундука.

Вопрос относился к низкорослому соседу в плаще из жесткого брезента. Сосед подремывал, качаясь из стороны в сторону, когда вагон потряхивало.

— Не по лесной ли части будете? — продолжал невидимый человек. — Похоже будто так. По дровишкам или по пиленому лесу?

— Нет, я не по лесной части, — отвечал Дунин. — А полагаю, бить вас будут — рублем, дубьем и по-всякому. И Анна Кашинская не поможет.

— А зачем воскрешаете?

— Да ты и не помирал. Другие помирали, а вы торговали. Когда открыто не могли, то тайком оборачивались. Вы народ цепкий.

Он смотрел на красноармейца — такие погибали. И в продовольственном отряде № 511 был один, очень внешне похожий на этого демобилизованного красноармейца.

Больше Дунин ничего не говорил. А из-за угла все слышалось:

— Били-били, а потом пожалуйте, бери законный лист на торговлю. Спохватились. Да и то, самое время. Сголодалась Россия. Боже ж ты мой, как сголодалась! Прямо не поверишь, что такое разорение могло быть. Где по нашему делу прежде рублем подмазать надо, теперь папироской обойдешься.

На станциях сновали торговцы. Их грузы уходили раньше, чем государственные. Они почти открыто совали взятку. И на завод также часто наведывались поставщики. Еще недавно казалось, что все они в прошлом, которое не вернется. Но вот они рядом, в директорском кабинете, упитанные, с наглым и заискивающим взглядом, в хороших костюмах, с галстуком-бабочкой. Они предлагали то, в чем отказывал заводу трест.

— Слушайте, — с досадой спросил Дунин, — ну почему вы лучше моих агентов знаете, где что можно достать?

— Филипп Иваныч, — в наглых и заискивающих глазах веселое недоумение, — да если бы ваши агенты знали это лучше, то нам бы не жить.

Дунин рассмеялся, рассмеялся поставщик, но причина для смеха была у них разная. Дунин посмотрел в окно на заводский двор, на котором было еще мало движения, посмотрел дальше, и забавным ему показалось его минутное опасение: да разве могут такие торгаши завладеть тем, что сделали устьевцы, путиловцы?

— Так как же заказец, Филипп Иваныч?

— Вы кому-нибудь в конторе у нас давали?

Вопрос был прямой, жестокий, но ничем не прошибить такого дельца.

— Филипп Ива-аныч, да что-о вы!

А в глазах все та же наглость и заискивание. И верно, всегда у этих дельцов наготове раскрытый портсигар.

Дунин был утомлен, но вздремнуть ему не удалось. Он стал протискиваться к площадке. Следом за ним пошел парень в шинели.

— Вот, — заговорил он, — за папироску всю Россию купить норовят.

— Это, брат, все пена, а не вода. Вода смоет ее. Это в один год может случиться. Не расстраивайся.

— Я не расстраиваюсь, — как-то жалобно отозвался парень, — а красиво бы ему в морду. Неужто к таким опять придется на работу идти!

«Пена пеной, — размышлял Дунин, — а ведь может же она залепить глаза этому парню. До беды довести может, как Сидоркина в «Новой Баварии».

— Товарищ, — сказал парень, — вы, видать, человек знающий. Скажи, где такому, как мне, встать на работу. Вот отпустили из армии.

Он полез было за бумагами, но Дунин остановил его.

— Да не надо. Верю. Специальность есть?

— Где ж было ее взять? Та война, эта. Артиллерист я, первый номер расчета.

— Трудно… Трудно сейчас… — больше ничего не нашелся ответить Дунин.

Больно ему было в эту минуту.

— Может, знаешь большой завод? — Красноармеец глядел на него с тоской и ожиданием. — Пойду на самую черную работу, каталем, грузчиком, но чтоб тут же другому делу учиться. Года-то идут. Вот ты, скажем, научился в свое время.

— Ну, не дай бог тебе так учиться. — Дунин усмехнулся. — Что я могу тебе сказать? Собираю наших старых, заслуженных. Умелый народ, чистое золото. Только таким пока и есть работа. Напиши мне месяца через три. Тогда, может, устроим.

Он набросал свой адрес на клочке бумаги. Как хотелось бы ему сейчас увезти парня с собой!

На станциях, разбросанных на дороге к Кашину и к Рыбинску, встречали Дунина свои, родные люди. Встречали шумно, трясли за плечи, готовы были качать:

— Дунин! Филипп! Филипп Иваныч! Слово держит! Сказал, что найдешь, — нашел. Кабы все так крепко слово держали.

Три года тому назад они стояли, подавленные, в комнате заводского комитета. В завкоме записывали их новые адреса. А на ветке нетерпеливо посвистывали паровозы. Уезжающие получали записки на вагоны, на хлеб и увозили с собой семьи.

Дунин уговаривал их не прирастать к другому месту, и сердце щемило, как в те часы, когда видел горячую и напрасную, так скоро оборвавшуюся работу по переделке посада.

С июня двадцать первого года завод стал рассылать письма. К концу лета Дунин а послали собирать народ. Он весело говорил встречавшим:

— Ловко вы расселились. Легко собирать. Цепная мастерская возле Бологого. Кузнецы под Кашином. Как вы прожили-то?

— Да чинить-паять, мелочишкой занимались. Что ж еще было делать? — с досадой рассказывали старые друзья. — Так и прожили. Ребят подрастили.

— А я вагонным слесарем. Показал здешним нашу устьевскую работу. Здесь ведь, Филипп Иваныч, слесаря уездного масштаба.

Это уже была устьевская гордость, переходящая в высокомерие.

С одной станции Дунина повезли прямо на свадьбу. Старый устьевец женил вернувшегося из армии сына. Везли с бубенцами, усадили на почетное место, но на свадьбе говорили только о заводе.

— Сват! — кричал отец жениха. — Сват, ты не обижайся, что у нас разговоры не к свадьбе. Мы устьевские… Три года — как один день. Не забыли нас на заводе. Три года, сват… Родное место там, свое, выстраданное…

Ночью вышли во двор. Крепко выпившие уселись на телегу и продолжали тот же разговор:

— Филипп Иваныч, ты не подумай, что я тут ногами в землю врос. Хоть завтра снимусь, — повторял отец жениха.

На заре Дунина с бубенцами повезли на станцию к поезду.

Он прожил в Устьеве с неделю и поехал в Москву — добывать работу для завода.

Как резко делились пассажиры, выходившие из поезда на вокзале в Москве! К одним, шумливым и нахальным, хорошо и даже франтовски одетым, подлетали лихачи. На пролетку ставили тяжелые чемоданы. Носильщик по старой памяти снимал шапку, но, получив свое, не отказывался ругнуть этих пассажиров.

— За одну поездку «лимоны» зашибает, нэпач, стрекулист. В чрезвычайку бы его — открыть чемоданы.

В чемоданах все можно было найти — и кружева, и кокаин, и кишки для колбас — все, что было легко весом и давало огромные барыши. И пассажиры эти также вели счет на «лимоны», и лихач запрашивал до центра «пол-лимона» или один «лимон». Так небрежно на языке бешеных денег окрестили миллион.

Дунина лихачи не окликали. Новые директора заводов, секретари партийных комитетов, которые тогда звались организаторами коллектива, к центру шли пешком, размахивая фанерными баульчиками. И денег на возрождение заводов им выдавали гораздо меньше, чем надо было. Все заводы страны собирались в комнатах ВСНХ. Не хватало только Дальнего Востока, — там еще хозяйничали японцы и белогвардейцы.

Сидел директор с Урала, представлявший единственную не погашенную в стране домну. Сидели директора с юга, у которых не было денег для того, чтобы выкачать воду из затопленных белыми шахт. Сидели бакинцы, которым надо было строить заново сожженные промысла, делегаты из Кривого Рога, из Златоуста, из Юзовки.

Споры завязывались еще в приемных. Директор из Грозного убеждал Дунина:

— У тебя хоть все в гражданскую войну уцелело, а у меня второй месяц нефть горит. Надо задвижку на скважину наложить, задвижки нету. Подумать только!

— Давай мне нефти срочно, сделаю задвижку, трубы дам, все дам, что тебе надо, — отвечал Дунин.

А сам еще не знал точно, что́ требуется для нефтяных промыслов, и не представлял себе, сколько весит такая задвижка.

Нефтяники получали больше всех и прежде всех. Хлеба для торговли с заграницей еще не было. На Волге голодали. Выручала нефть. В приемной говорили о том, что писал о нефти Ленин. По вечерам разговоры продолжались в гостинице. Бакинцы себя чувствовали героями.

— Без нас не пойдет, — поддразнивали они Дунина. — Сейчас мы на повестке дня первые. Чай у тебя на заварку есть?

Огромный жестяной чайник, уцелевший в походах на юг и на Кавказ, был выпит весь. Явился сонный коридорный, взял чайник и неохотно отправился за кипятком.

— Сердитый дядя, — заметил бакинец. — Привык купцам угождать. Нас, красных купцов, полюбит ли? Керосинцу ему подкинуть, что ли?

Свет в гостинице горел плохо, звонки не звонили, на стенах еще оставалась сырость тех годов, когда дом не топили.

— Заказ на трубы дашь? — Дунин прямо приступал к делу.

— Цена ваша какая?

В ценах они оба еще плохо разбирались.

— Сойдемся.

— Я с Макеевкой сойдусь, — говорил нефтяник. — Дешевле просит.

Укладываясь спать на кроватях, на которых не было простынь, они продолжали торговаться.

«Макеевка? Где она, Макеевка?» — спрашивал сам себя Дунин.

Начинались новые расчеты. Месяц заново делали опись заводу. Адамов вычислил, что старого металла прокатке хватит на год. Потом покупать сталь или пускать мартен. Считали люди из партийного комитета, из завкома, инженеры, бухгалтера. Часто спорили. Выдвигались старые законы устьевских чисел, выдвигались как непреложность, которую не обойти.

— Товарищ Дунин, Филипп Иваныч, — инженеры разводили руками, — если считать по-вашему, то завтра хоть все наши цехи открывай, хоть с мартеном.

— А по-вашему как? Месяц лебедку на канале чинить! А кран в механической? Два месяца? Этак до второго пришествия завод не пустить.

— Не забудьте, товарищ Дунин, этот кран устанавливали полгода, и то считалось, что скоро.

— Это при «Дуньке» было.

— Что ж! «Дунька», конечно, умом не отличался, товарищ Дунин. Но тогда все было. А теперь из-за лампочки набегаешься.

В пылу спора они и не заметили игры слов.

— Гомеопаты вы, — сердился Дунин, — а не инженеры.

Тогда инженеры обиделись, и кто-то недобро напомнил:

— Мартен на дровах… Героическая утопия, только простите, не очень грамотная.

Дунин был оскорблен. Про мартен на дровах они помнят, а совещательную печурку забыли. Сколько раз в голодные времена Осипов, Мигалкин, тот же Чебаков выручали заказ, цех, честь завода! У своей совещательной печурки они находили выход, а инженеры тогда держались в стороне. Да кто же смеет забыть все это?

— Филипп Иваныч, — примиряюще начал Адамов, — я понимаю — в годы войны хоть и голод, и болезни, но требовался героизм, и он всегда был. Безотказно. А теперь ведь подсчет, расчет, цифра, деньги, и никуда от них не уйдешь.

— Какая цифра?

— Цифра всегда одна и та же.

— Вот вы как, Анатолий Борисович! От вас я этого не ожидал. Обидно слышать, честное слово.

— Что вы! Что вы! — Адамов попытался взмахнуть руками, тоненький карандашик выпал из его слабых пальцев и звякнул о стакан. — Но ведь и у станка есть законы. Станки ведь те же самые.

— Люди не те. Станки не учатся, а люди многому научились. Вот… почитайте. Вы скорее поймете, чем другие специалисты.

В кармане у Дунина лежало письмо. Вчера оно пришло из Астрахани. Там осели семь человек устьевцев. Живут, не голодают. Но пишут, что могут сразу приехать. Согласны пока идти в чернорабочие, соглашаются даже стать на биржу труда, лишь бы дождаться, пока снова пустят цех.

— Лом в цехах вы подсчитали, Анатолий Борисович, а людей надо по-новому считать. Плохо я сказал — не считать, а видеть, на что они способны.

— Да поймите меня, мне казалось — война одно, а теперь…

— А теперь сдаемся, — так, что ли? — перебил его Дунин.

Инженеры слушали молча. И молча не соглашались. А Дунину думалось о том, что кого-кого, но Адамова он без боя не отдаст этому несогласию. У Адамова глаза честные. Смотреть он не отказывается и не ленится. Надо его убедить, В партийном комитете Дунину говорили:

— За Адамова ты на Страшном суде будешь отвечать.

Нет, не отдаст он Адамова тем, кто зло поминает мартен на дровах.

После заседания они проговорили вдвоем до ночи. Дунин показывал Адамову письма из Астрахани, из Сибири. Показывал длинный список людей, которых не удалось еще разыскать. Где они? В Сибири? В братской могиле под Перекопом? Еще не скоро узнается это. Но через месяц на прежних местах будет еще тысяча устьевцев, к концу года — две.

— Хоть за фунт хлеба на первое время будут работать. Да как работать! Поднимут завод. А неподатливы эти ваши. Все еще не головой думают, а старой казенной фуражкой. Линейку свою знают, а что человек теперь не тот, так на это нет инженерского глаза.

Адамов то озадаченно повертывал тоненький карандаш, то чертил им на листе блокнота.

— Числам я отставку не даю. Не такой я серый. А вот и вы, Анатолий Борисович, говорили, что в войну все могут. А сейчас? Не могут, что ли? У себя не могут? Вы только почувствуйте это — у себя. Да этим все сказано.

— Но ведь не все же рабочие чувствуют это «у себя».

— Да, не все. И в бою не каждый храбр. А ведут храбрые. Если бы все теперь же почувствовали это «у себя», то мы бы горы своротили. Но придет время, и каждый поймет, что он «у себя».

Выше расчетов, выше старых чисел, линейки и чертежей стояла воля устьевцев. Лебедку на канале чинили не в месяц, а в неделю. Цех готовили не в три месяца, а в один.

В цехе, где чинили «Стеньку Разина», все еще валялась снятая с поезда, обгоревшая, пробитая броня, и вдоль путей стояли легкие горны. На станках осел густой слой плесени. Озоровавший в цехе мальчишка вывел пальцем смешную рожу и скверное слово. Изъянов было столько, что не все они попали в акты. И все-таки работы шли много быстрее, чем расписала комиссия инженеров. В спорах каждый раз побеждали устьевцы. Адамов охотно признавал свою ошибку, но спрашивал:

— Откуда вы это знаете, Филипп Иваныч?

— О чем вы?

— Я вот о чем — как вы можете рассчитать, что не в месяц наладить можно, а в неделю? Почему вы заранее видите, что люди осилят это? Что вам помогает видеть?

— Партия помогает, рабочий класс.

— Но ведь это общие слова, Филипп Иваныч.

— Общие — верно, но каждое это слово я пережил. И вам так надо. И каждому. Вот как переживешь это, все в мире яснее становится.

Адамов мягко улыбался и говорил:

— И все-таки не вполне понимаю. Выходит, что серый — это я. Серый с высшим техническим образованием. Да! — Адамов и печально, и как бы подшучивая над собой покачал головой. — Это придется признать. Не увидел нового в старой работе.

И вспоминался далекий зимний день, когда Дунин у него на глазах великолепно пристыдил наглого офицера. Все та же сила живет в этом маленьком человеке, и за пять лет она выросла еще больше.

А Дунин, верно, и не вспоминает о далеком зимнем дне.

3. Прокатка

От недавних годов запустения оставались провалы на дорогах, черные пожарища да лежала возле станции гранитная тумба. О ней забыли. И никто уже не знал, как она здесь появилась. Много старых устьевцев провозили в то лето почтовые поезда, а то и длинные, медленно передвигавшиеся составы, в которых были и теплушки, и вагоны четвертого класса. Неведомый шутник дал этим составам прозвище «Максим», которое в гражданскую войну стало известным всей стране.

«Почему же «Максим»?» — спрашивали непосвященные. «Потому, что горький это поезд. Долго идет он». И в самом деле, до революции такой поезд шел из Москвы до Петрограда сутки, а в гражданскую войну — два-три дня.

Сидя у громоздких узлов на платформе, дети дожидались, пока родители разыщут в Устьеве дома, где жили прежде. Дома стояли заколоченные, с разбитыми стеклами, отсыревшие. А бывало, что и не находили старого дома — разобрали его в тяжелый год на дрова. Через час-два Белоголовка, совсем уже дряхлая, полуслепая, везла в поселок со станции детей и узлы.

Не все еще корпуса завода ожили в тот год. Но уже видны были люди и в новосборочной и в трубной. Пошла кузница. Работал паровой молот, который три зимы простоял, причудливо обросший ледяными сосульками, спускавшимися до самой земли. Уже продали в Петроград три вагона труб. Без заказа на свой риск взялись доделать застрявший с войны буксир. Работали всего на одном буксире, но казалось, что уже не так пустынно на каналах. Слышался во дворах дробный стук пневматического молота, визг пилы, потом послышалось нарастающее гуденье мотора: пошел электрический край. Возле кочегарки чуть подрагивала земля. Все эти шумы еще не те, что были пять лет тому назад. Но не было уже и прошлогодней пустоты.

Но в дальних дворах возле двух мартеновских цехов, выходивших к самой насыпи, сохранялась прежняя тишина. Там еще стояли забытые, пустые, поврежденные вагоны со старыми названиями дорог. В этом дальнем углу недоставало рельс, крестовин и одной стрелки, которые отдали бронепоезду «Стенька Разин».

Еще не было сил пустить мартеновские цехи. Дунин не раз встречал в этом дальнем углу завода сталевара Чебакова. Старика неудержимо тянуло туда.

Дунин при встрече окликал его:

— Все вертишься тут, неуемный ты человек.

— А что мне вековать в заводских мужиках?

— Как ты сказал?

— Так и сказал, — в сторожа каждого мужика можно поставить. Ну-ка, зайдем.

Ключи от мартеновского цеха Чебаков всегда держал при себе. Старик говорил, что он, и никто другой, отопрет цех, когда придет этот день.

В полутемном корпусе было холодно. Свет косыми полосами проходил с боков.

— Ничего не замечаешь? — спросил Чебаков.

— Все то же.

— А ты прошлогоднее вспомни. Наверх погляди. Щелей в крыше нет.

— Верно, — обрадовался Дунин. — Как же это…

— Конечно, не сами заросли. Мы крышу починили, сталевары.

— А мне не сказали.

— Покуда ты ездил, мы на крыше сидели.

— А материал?

— Да что материал. Навес один разобрали, — простодушно объяснил Чебаков, — он пока не нужен.

— Э, старый, это самоуправство. Сказать надо было. — Дунин едва удерживался от смеха.

— Вон ты как! Что мы, для себя брали, что ли?

— Для себя, старый, для себя, — подтвердил Дунин. — Только это свое у тебя такое хорошее, что и самоуправство простить можно.

— Да что… — начал было Чебаков и замолчал.

До него дошел смысл, который Дунин вложил в эти слова, он был тронут и смущен.

Повернутая к мартеновской печи стояла завалочная машина. В конце машины еще лежали куски лома.

— Вот, — сказал Чебаков, — стоит, как остановилась. Помню я этот день. Зимой было. Вот как тревогу объявили, что немец к Питеру рвется, и остановилось у нас в цеху. Печь мы погасили, вышел я, а тут поезд промчался на Москву. И подумал я тогда, что в вагонах видели наш последний огонек. Тяжело мне стало — не скажешь. Сколько мы поездов огоньком встречали, а это последний был. Три с половиной года тому, Филипп. Ну, говори, когда пустим?

Старик взял молоток и пошел вдоль печи, постукивая по кирпичной кладке. Он стучал, прислушивался с сосредоточенным видом, шумно вдыхал в себя воздух и затем объявил:

— Ничего, посушить еще немного — и можно пускать.

— Еще немного? Да откуда ты знаешь, Палыч? Ведь цех при тебе не останавливался.

— Вот тебе раз. Цех не останавливали, верно. Но ведь при этой печи я столько лет жил. Сколько раз ее при мне перекладывали, на просушку ставили. Ведь я же чую, когда она опять дышать начнет.

Он снова постукал молотком, сделав Дунину знак помолчать.

— Скоро, скоро задышит. Я по старинке картошку в мартене испеку. Вкусней нигде ее не испечешь. Приходи тогда.

— Приду. Только ты, старый, водку по старинке не неси в цех.

— Водку? Где ее взять-то?.. Да это, впрочем, как придется.

Чебаков запер цех и проводил Дунина в прокатку. Там они расстались.

В прокатке Дунин бывал часто и оставался подолгу. Сейчас прокатка становилась самым важным цехом на заводе. Трубная, кузница, механические цехи пока работали за счет того, что наготовила прокатная раньше. Запасы предстояло обновлять. Иначе пришлось бы покупать и лист и сортовку. У прокатки также еще были старые запасы. Но еще не успели пустить прокатку. Ей нужен ремонт до основания. Но сейчас, видно, придется обойтись самым необходимым. Завод не может ждать.

Полумрак стлался над почерневшим, засоренным песком. В дальнем углу лязгали молотки. Под землей в открытых туннелях блуждали желтые огоньки. Хрипели помпы. Откачивали старую, много раз замерзавшую и снова оттаявшую, черную воду. Под ней лежала тяжелая жидкая грязь. Прокатчики пробирались по туннелю, держа электрическую лампу на длинном проводе. И в полутьме казалось, что они откапывают допотопное чудовище, которое зарылось в землю, оставив снаружи непробиваемый панцирь.

— Осипов!

Осипов стоял в открытом туннеле по пояс, но его голос, глухой и хриплый, как будто выходил из глубокого погреба.

— Что нашел?

— Дряни много. Бочками вывози, обозом. Может, к вечеру дойдем до сухого места. А в общем, ничего, тыщу лет простоит наша прокатка.

— Почаще вылезайте. Ноги не застудите. Резиновые сапоги в городе искали. Не нашли. Обещали на будущей неделе из Москвы привезти.

Осипов вылез.

— Я и то командую, чтоб почаще выползали. Вот так-то, Филипп Иваныч, горшуновскую каторгу чистим.

Так прежде говорили о прокатной. Горшунов был старший мастер, высокий, худущий, злой, болезненный старик, ярый монархист. Он придумал для рабочих тонкую пытку. Стан во время войны ни разу не останавливали на ремонт, и прокатчиков не отпускали из цеха по двадцать часов. Часто перегорали подшипники. Этого только и ждал Горшунов. Чуть он заметит, что прокатчик идет заливать подшипники в другой цех, мастер тотчас выскакивал из конторки:

— Куда пошел? Заливай здесь! Время тебе не дорого. Война идет!

— Приспособления нет.

— Говорят, делай на месте.

— Да ведь опасно, без рук останешься, господин мастер.

— Здесь без рук останешься, на фронте — без головы. Выбирай, братец.

На этом самом почерневшем от времени песке бледный от ярости рабочий начинал голыми руками заливать подшипник. Горшунов осторожно отходил в сторонку и, скрывая улыбку в усах, издали глядел на опасную работу. Как его ненавидели в такие минуты!

Вечером он вызывал рабочего к себе в конторку и говорил:

— Для меня вы здесь все равно что в окопе. Ты это помни. Не нравится — пойдешь к воинскому начальнику. Твои руки не твои, а казенные.

И дышал на рабочего спиртным перегаром.

Дунин припоминает. Стоит только закрыть глаза — и увидишь, как из конторки выходит желтый Горшунов (его похоронили в последний год войны), манит к себе рабочего костлявым пальцем и говорит унижающие человека слова: «И башка не твоя, а казенная, запомни, дубина. И руки твои не твои, а нанятые. Недоволен — так завтра на фронт. Доволен, а?»

Вот и конторка старшего мастера. Обитый клеенкой диванчик, на котором полеживал Горшунов. Под диванчиком стояла бутыль со спиртом, — старик попивал до последних дней. Ничего здесь не тронуто. Выдвинул ящик стола. В ящике старые расчетные книжки с царским гербом, солдатский песенник и ратный крест.

Из прокатки Дунин через другие ворота вышел в поселок. На дороге стало куда живее. Но тяжелые времена еще напоминают о себе. У самого города по бокам пути длинными рядами стоят искалеченные, ни на что уже не годные паровозы.

Каждый день мимо поселка проходят скорые поезда. В них спальные вагоны и даже вагон, где обедают, ужинают. В Устьеве эти поезда не останавливаются, но замедляют ход. Поезда везут директоров, инженеров.

На опушке леса у самого полотна вбивают два столба. К ним подвешивают огромную вывеску с саженными буквами:

«Государственный Устьевский завод. Изготовляет трубы цельнотянутые, трубы со швом, фитинги…»

Дунин поднялся на полотно, чтобы еще раз проверить, отчетливо ли видна надпись возможным заказчикам, которые по утрам проезжают мимо поселка.

Он посмотрел на завод, широко раскинувшийся за насыпью. Дымили трубы трех цехов, но дымили еще неплотно и словно неуверенно.

4. Письмо, которое не удалось Бурову

Родион на письма отвечал редко. Он всегда писал коротко. Друзьям Родион отвечал, что не может сразу бросить волость, что не прошла болезнь. Хотелось написать больше и по-другому. Может быть, так: «Больным быть при заводе не хочу. В сторожа и то нельзя меня сейчас поставить. Что ж я, буду лежать и кормиться? Смотреть, как другие работают? Чего доброго, вы меня иконой сделаете. В волости же я и больной нужен. Нужен, потому что людей тут вовсе нет. Значит, и такой я для них приобретение. Давайте ждать — может, через год иначе обернется…»

Он знал, что устьевские друзья не оставят его в беде. Они найдут для него работу и будут уверять, что он справится с ней и больной. Если не найдут, то выдумают должность. Вот этого-то он и не хотел. На заводе ему нужна настоящая работа, а не место.

В Березовской волости он делает то, что может, и работает по-прежнему даром. Из уезда писали, что ему назначена зарплата. Пока эти бумажки доходят из уезда до волости, они становятся в несколько раз дешевле. На них можно купить разве только керосину и спичек. Брать такую зарплату больной Родион согласен. А в Устьеве за что будут кормить и почитать? За старое? За то, что называют заслугами?

Три года выхаживала мужа Катерина Ивановна. Приехав в Овчинниково после операции, Родион снова надолго слег. Врачи с сомнением отпускали его из Устьева. Рана закрывалась плохо. Родион постоянно чувствовал ее на ходьбе.

Неуклюжая телка стала коровой. В доме появилось молоко. Давала мужу парное, теплое, помногу. Говорила, что досыта уже пила и ела, когда Родион ходил на огород или к соседям. Родион понимал, что она хитрит, но знал, что в этом жену не переспорить.

Здоровье к Родиону возвращалось медленно. Второе лето также не поставило его вполне на ноги.

Как тянуло Родиона в Устьево! По дороге в Березово он видел перед собой устьевские улицы, весь поселок, поломанный, изрытый, который теперь будут чинить и чистить. Видел дом на Царскосельской, сад и кучку песка, на которой играли комитетские дети.

Иногда Родион сам не знал, для чего приходил на станцию Опухлики. Торговцы, отправлявшие в Петроград лен и свинину, косились на крупного, внушительного человека, который молча шагал по платформе. При нем они говорили тише. А Родион долго глядел вслед поезду, проходившему в сторону Петрограда, брал у агента ГПУ газеты и шел домой. На полдороге к Овчинникову он садился отдыхать и начинал раздумывать: какую же все-таки работу он мог бы делать в Устьеве? Вот, например, ходят по домам, получают за электричество. С этим он еще справится. Но ведь здоровый человек обойдет домов втрое больше, чем он, Родион, — походит неделю, на неделю сляжет. Будут еще говорить, что работу дали из-за партийного билета, что на бирже труда десятки людей ждут подолгу своей очереди. Говорить, конечно, будут не свои, а огородная сволочь, если осталась она еще на заводе. Но такие слова могут сбить кое-кого с толку, особенно молодежь.

Он думал об этом часто. Так и хотел писать друзьям на завод. Если бы он написал? Друзья смогли бы его убедить, что Родион, который многому их научил, на этот раз не прав.

Но нет от Родиона подробного письма. Он отрывает лист за листом от старой тетрадки, по которой проходил с Башкирцевым геометрию, но получается только короткое письмо — скупая весть о себе да привет устьевским друзьям. И ни слова не было о том, как он тоскует по заводу, по старым товарищам, с которыми так много пережито вместе.

Вот если бы присел у стола Андрей Башкирцев и взглянул бы через очки молча и понимающе… Или Дунин окликнул бы с порога веселым словом… Тогда бы Родион разговорился и все рассказал бы о себе. А в письме не может. Надо ведь рассказать все, что он передумал в Овчинникове, несменяемый председатель волостного исполкома. Остается и ждет здоровья — настоящего, прежнего. Только с такими силами он решил вернуться назад.

Дунин написал ему раз, другой. Во втором письме как бы вскользь добавил:

«Друже мой, пора и честь знать…»

Родион понял это как совет приехать немедленно и отвечал, разволновавшись:

«Делаю я здесь, что могу. Здесь я все еще нужен. Вижу это каждый день, Филипп, дорогой, здесь те трудности, с которыми я справляюсь. Здесь я и такой, как есть, сила против хуторов всего этого зверья. А на заводе вы лучше справитесь, чем я…»

Но так и не рассказал он о всех своих опасениях и тревогах. Подробное письмо не удалось Родиону.

5. Что осталось от старого посада

К концу года на заводе было уже почти три тысячи человек.

Но в старом поселке оживало и то, что глубоко пряталось в годы шторма.

В разных углах приоткрывался он, старый посад. В день получки третий и самый жестокий устьевский ростовщик, незаметно проживший все эти годы в поселке, бесшумно и упорно ходил за должниками. Особенно он не надоедал, только спрашивал:

— Отдашь?

Его ругали. Кто-то плюнул ему в лицо, кто-то пообещал: «Святого кулака попробуешь». Он отставал, а потом, как тень, следовал сзади. Старик высох, сгорбился, очень состарился. Встав у главных ворот завода, он остановившимся взглядом глядел на должников и все повторял: «Отдашь, а?» Над ним смеялись:

— Ошалел от жадности? На, подними, — и бросали под ноги мелочь.

Он молча поднимал и не уходил.

— Ты в Геную на конференцию поезжай, там все долги получишь с нас. Там с нас требуют, и ты требуй. Ребята, соберем, что ли, ему на билет в Геную?

Это был призрак. А за призраком тянулось и живое.

В дни рождества ребята с Ширхана вызвали устьевских на кулачный бой. На льду полукруглого канала затрещали кости. Пришлось вызвать наряд милиции, чтобы прекратить побоище, человек десять свезли в больницу. Пасхалов сманивал голосистых ребят в церковный хор. Сектанты открыли молельню, и с соседней станции приезжал старец Чуриков говорить проповедь. Лавочник Протасов вернулся в Устьево и опять открыл торговлю. Он привесил на дверь рекламы старых фирм: был и «Ландрин», и дощечка насчет сухого бульона, и молодец в боярской шапке, который курил кременчугскую махорку. Рядом с мастерской гробовщика открылась пивная, и пивную стали невесело называть «Гробики». А там пошли и другие уродливые словечки. Баню называли «вошебойкой». Если пели про чудный месяц, то выходило «чуних месяц». А когда хотели послать человека к черту, то говорили: «Пошел ты к черту по самую маковку».

В разговорном этом озорстве была отчаянность старого посада. Невеселое словесное искусство родилось еще в те времена, когда посад был крепостной тюрьмой, когда в него сгоняли изувеченных людей, которые уже не годны ни к войне, ни к строю. Уродливые слова они придумывали для того, чтобы ими принизить простое и ясное, что они обозначали, чтобы жестоко посмеяться над своей жизнью. И находились люди, которые из самой жизни своей делали посмешище.

Вот двое из таких отчаянных. Они потеряли имена, и навсегда к ним прилипли уличные клички — Антошка Грохотун и Мишка с дыркой. Их всегда видели вместе. Встречая на улице больничного врача, оба кланялись в пояс и говорили:

— Век будем бога за вас молить. Чувствительно вам благодарны.

— За что?

— За даровой стол, за квартиру. То я Мишке сальник подрежу, то он — мне. А вы держите, лечите, да сиделка водку передает то мне от Мишки, то Мишке от меня. Так и жизнь пройдет, ваше благородие, в тепле и в неге.

Одно время казалось, что все это совсем умерло, когда не стало Сербиянинова, Реполова, Березовского.

В зиму голодного года Антошка Грохотун наряжался было покойником и раза два попугал комсомольцев. Но в третий раз его крепко поколотили. Он присмирел. И о живых покойниках в посаде забыли.

А теперь нет-нет да и покажется старый посад на какой-нибудь улице, в каком-нибудь человеке. Приехал не то цирк, не то балаган. Выходил на подмостки знакомый по прежним годам жонглер Жак Люни. Он был еще более жалок, чем раньше. У него падали бутылки из рук, а базарные маклаки жестоко кричали ему:

— Еще одну уронишь, деньги назад потребуем. Ты, Жак-плюнь!

И жонглер умоляюще улыбался.

Очень любили французскую борьбу. Но борцы были старые, сдавшие за голодные годы, в заштопанных трико. И старые жетоны за победы казались теперь не настоящими. И во французские имена борцов также не верили. Зато негр был настоящим. И много было волнений из-за него, потому что и он разделял зрителей на два лагеря.

— Гастон! — требовал подвыпивший Никаноров, когда борец, носивший французское имя, закручивал негру руку за шею. — Гастон! Дави желтую расу!

— Дура! — смеялись над Никаноровым. — Это ж негр! Ослеп спьяна, что ли?

— Все одно. Все они — опасность.

— Что ты мелешь? Кому это они опасность?

— Цивилизации, — важно отвечал Никаноров.

— Морду давно тебе не били?

— Выдумали — таких на царский трон сажать.

Никаноров хоть и дурак, а в газету поглядывал. Он как-то увидел портрет негритянского делегата на конгрессе Коминтерна. Делегата сняли сидящим на царском троне в Кремле. Это показалось бывшему махальному, который все еще жил в поселке, обидным.

— Ох, Никаноров, тут похуже, чем мордой, пахнет. Ты про что это?

— Я не про то, — пугался Никаноров. — Я так… Просто слово вылетело.

Старый посад лез отовсюду. Иногда он открывался в таких людях, что бывали озадачены и Дунин, и Горшенин, и близкие, и близкие их друзья.

Однажды Дунин приехал из города мрачный.

— Герасимов на грязном деле попался, — сказал он товарищам.

О Герасимове еще не забыли. Помнили его старую кличку Хозяин, которую ему дали за внешнюю солидность. Правда, он как-то нерешительно держался в семнадцатом году, после июля. Но все же ему верили. Только жену его не любили за то, что она не сближалась с комитетскими людьми, к ним в дом ходила редко, а к себе звала еще реже. Дом ее был полон рукоделием — занавески, дорожки, вышитые бисером подушечки, на полу ни сориночки, два великолепных фикуса в углах. Все бы это хорошо, но ни о чем другом не могла говорить жена Герасимова.

— Жена для дома, — повторяла она, — а ни для чего прочего. А если будет она для чего прочего, то муж того и гляди дома перестанет бывать.

Она считала себя образованной, потому что прожила несколько лет в услужении у богатых людей. Ходили слухи, что Герасимов побаивается ее. И на то будто бы есть деликатная причина — этот солидный на вид человек не безгрешен по женской части.

— Вот тебе и «для чего прочего», — усмехалась Прасковья Тимофеевна, — рукоделием не может удержать. А он-то, слышно, со своей зазнобушкой вчера в Питер ездил.

— Паша, нет, не стоит об этом. — Дунин морщился.

— Да я ведь только к слову, Филя.

Но было видно, что и она не прочь подольше потолковать об этом.

Год тому назад Герасимов вернулся, пожил недолго в поселке, а затем переехал в Петроград. А с месяц назад на него завели судебное дело. И в деле рассказывается о том, что Герасимов свез к себе на квартиру рояль, шубы и посуду, лишившиеся владельцев.

Герасимов снова приехал в поселок. Он просил друзей помочь ему. В чем помочь — он сам точно не знал. От разговора с ним всем стало тяжело.

— Что написать-то? — спрашивали у него. — Рассказать, кем ты был раньше, — можем. Так ведь с тебя за теперешнее спрашивают.

— Значит, все, что у меня было, долой? — угрюмо говорил Герасимов. — И нет за мной ни комитета на Царскосельской, ни того, что под Пулково ходил? Привязали рояль за спину — и тащи его до смерти.

— Кто привязывал? Ты сам его привязал.

— Значит, моей частички нет? Рояль все съел?

— Да ведь мы в революцию не паи вносили. — Дунин бледнеет.

— Значит, издыхай шельмецом? — бледнеет и Герасимов.

— Кто тебе говорит, что издыхай?

— Вот… когда положил я билет на стол, — запинаясь, рассказывал Герасимов, — взяли его, вижу, что нет мне больше жизни. Я не чиновник, я не могу так жить… оторваться. А следователь совсем молодой. Что он может понять во мне?

Дунин внимательно поглядел на него.

— А раньше ты никогда не отрывался?

— Ты про что? — Герасимов опустил глаза.

— Про то, что ты сам не забыл. Придется напомнить. Не видели мы тебя в июле. И не верю я, что ты тогда из-за споров с роднею в деревне просидел.

Хозяин возразил с тем жаром, которого от него не ожидали:

— А потом? Я на фронте был. Вы же знаете. В приказе отмечен был, личное оружие есть. Что я, не покрыл этим вину?

— А что раньше было — заслуга или вина? Что Ленин говорил? Вспомни. С большевика спрос куда строже, чем с беспартийного.

Кричали на Герасимова, а у самих кошки на сердце скребли. Одно дело Лапшин — тому еще до Октября совсем перестали верить. Тогда еще поняли, что рано или поздно, а придется его выгнать. Но о Герасимове так не думали. В июле что-то неладное случилось с ним, но потом же видели его под Пулковом, и в октябре был на своем месте.

Ездил Герасимов в Москву. Однажды утром он позвонил на квартиру Башкирцевых и в темной прихожей напрямик спросил Елизавету Петровну:

— Может, ты меня и пускать не хочешь? Объяви — уйду.

— Снимай пальто, входи, — мягко сказала предупрежденная обо всем Елизавета Петровна.

Пили чай. На коленях у Елизаветы Петровны сидел сын. Гость и не спросил, как его зовут и когда он родился. Долго и скучно рассказывал Герасимов о своих обидах. Он не говорил, а словно перелистывал нескончаемую книгу обид.

В партии Герасимова восстановили. Но партийный билет вернулся к опустошенному человеку. В Устьеве он больше не бывал. Не приезжал он и тогда, когда другие собрались проводить старого товарища в последний путь.

6. Белая улица

Словцо пришло оттуда же, где рождались невеселые, но иногда меткие слова. В заводский комитет явился никому не известный парнишка лет семнадцати. Он даже не назвал себя, потребовал:

— Давайте работу.

На бирже труда и в союзе металлистов ждали своей очереди сотни опытных рабочих. Многие вернулись из провинции, понадеявшись на то, что завод развернется быстро, и теперь сидели без дела.

Парнишке отказали. Он поднялся наверх, в директорский кабинет. Дунин посоветовал:

— Поживи пока у батьки с маткой. Или нет их у тебя? — спохватился Дунин: много в поселке бродило бездомных подростков.

— Все одно что нет.

— Отец работает?

— Работает у вас на заводе шлифовщиком. А меня выгнал, — угрюмо объяснил подросток.

— Выгнал? За что?

— Ни за что. Иди, говорит, на белую улицу.

Слово ударило Дунина в сердце.

— Постой! Постой! Куда?

— Батька говорит, в каждом городе такая есть. Спроси, говорит, добрые люди укажут. — Все это подросток рассказывал со злобой, вертя смятую кепку в руках, опустив глаза.

Спустя четверть часа в кабинете директора стоял отец подростка. Дунин с первого взгляда понял — рабочий высокого разряда. Он раздраженно сказал:

— Дай-ка расчетную книжку.

Дунин открыл ее, посмотрел пришедшему в глаза.

— Ну? Заработок такой, что другие мечтают. Ты в Спирове жил?

— В Спирове. Вы туда за нами приезжали, товарищ Дунин.

— Помню. Чего ж ты сына из дома гонишь?

— Да меня отец в четырнадцать лет на белую улицу послал. Я и то своему два года прибавил. До шестнадцати держал. Чего ж его кормить-то буду? Это всегда так водилось — как вырос, уходи.

— Всегда? Эх, прибавил ты себе в Спирове деревни, плохой деревни. Знаешь, что на твоей белой улице теперь делается? В гопники мальчишка попадет.

— Ничего. Не пропадет он. Я и до гопа доходил, да не пропал. А теперь оно легче. Городовых да капиталистов нету…

— Спасибо за то, что признал заслуги советской власти, — перебил Дунин. — Но как можно сына гнать — вот о чем я спрашиваю?

— Лишний рот в семействе.

— Так что же, не хватает у тебя на него?

— Хватает. А для чего ему дома околачиваться? Так всегда водилось: подрос — уходи из дома.

Не ожидал Дунин встретить такую жестокую тупость. Всю жизнь его томило то, что нет у них с Пашей детей. Он никогда об этом не забывал.

— Держи сына у себя — и все! — глухо проговорил он.

— Закон, что ли, такой есть, директор?

— Да уж найдем закон. Иди!

Оставшись один, Дунин ходил из угла в угол по кабинету и шептал вздрагивающими губами:

— Я тебе такой закон найду, что все на тебя пальцами указывать будут, скотина. Не одиннадцать часов работаешь, а восемь, и заработок хороший. Это ты принял от новой власти, а сына вон?

А вот и другое — то, что происходит на глазах у всех: нудная ссора в поселке возле одного дома. Старый наскакивает на молодого. Вокруг них собираются любопытные.

— Граждане, — обращается к ним молодой, — он меня мальчишкой из дома выгнал. А теперь приехал в завод, а ему места покуда нет. Говорит — корми меня. Должон я его кормить?

— Должон, он тебе отец, — раздаются голоса.

— Не должон, он тебя выгнал на белую улицу.

— Должон!

— Не должон!

И спору нет конца. Спорят молодые и те, кто постарше.

Белая улица — все, что оставил после себя старый посад: хулиганские драки, самогонщики, Ширхан, базарные маклаки, это Пасхалов. Белая улица — это кража баббита, подлоги в ведомости рабочих часов. И еще шире: белая улица — это равнодушие к товарищу, к соседу, безразличие, которое надолго или безвозвратно отдает близкого человека врагам.

Белая улица подбиралась к заводу. И не всегда закон преграждал ей путь. В цехи попадали чужие люди, опережая тех, у кого было неоспоримое право поскорее вернуться к станку.

В одном цехе мастер так низко снял шапку перед Дуниным, что тот на миг зажмурился: не на старый ли Устьевский попал он?

Перед ним стоял рыжий Блинов, которого после Февраля рабочие выкупали в баке с машинным маслом. Кто принял Блинова на завод? Может быть, сам директор подписал бумагу, не проверив, кого прислали? Не того ли обиралу Блинова, который брал взятки чем угодно — деньгами, спиртом, ситцем?

Ну и подл же этот рыжий Блинов! Ему все равно, перед кем шапку ломать, перед старым или новым начальством.

Но впереди было испытание еще острее.

В пивной, которую прозвали «Гробики», Лукин угощал старого знакомого, а тот словно не рад был угощению.

— Чего ты на меня так уставился, кум? — Лукин усмехался. — На мне узоров нету.

— Узоров-то нет, а вот другое.

— Что «другое»?

— Ты тогда в восемнадцатом уехал после той заварушки. Чего ж опять сюда?

— Да тут два моих дома. Уцелели.

— Домами будешь жить?

— И домами, и заводом…

— Не рано ли, кум? Может, подождать, покуда малость на старое повернет?

— Повернуло.

— Ой ли?

— Повернуло. — Лукин так сжал зубы, что заиграли желваки на щеках. — Помнишь, у меня белые гуси были?

— Красавцы!

— Один к одному. Как снег. Двадцать пять штук. Годовалые, а вожак опытный, трехгодовалый. Я в вожаки самого сильного отбирал. Пасутся, он голову поднимет, смотрит, будто командир. Отойдет гусак дальше, чем полагается, он ему такого тычка. Собака мимо бежит, гусаки к нему жмутся, а он крылья распустил и на нее, и зашипит — и собака лататы. А когда домой вечером идут! Он впереди, сигналы подает, а они построились, ни один не отобьется. Так до самых ворот.

— Ну и что, ну и что, кум?

Глаза Лукина налиты и хмелем, и спокойной злобой. И собеседнику становится не по себе. Дай ему волю, куму, он так за все свое рассчитается! Куда там Протасов — тому только торговать позволь, а кум — железо.

— Я этих гуськов долго выводил. Перышко к перышку. Не годящий — в щи. Но уж вывел. Весь посад любовался. На выставку возил. Принц Ольденбургский награду выдал.

— Кум, ну куда ты гнешь с гусями?

— А вот куда. Они тоже свою породу выводили. И у них такое послушание было. Да пей ты, не бойся. — Собеседник испуганно отодвигает бутылку. — И воевали они крепко. Били белых генералов, верно. А теперь что?

— Что?

— Расхлябалось у них. Еду я в поезде. Один молодой другому: «За что боролись?» А ему в ответ: «На то и напоролись». Я своих гуськов выведу, а вот они-то… Пей!

Дунин остолбенел: у станка стоял старый, но ничуть не переменившийся Лукин! Дунин, не веря себе, подошел к нему, остановил станок и тихо спросил:

— Лукин, ты?

Лукин не кланялся низко, как Блинов, а ответил совсем просто:

— Я и есть.

— Как же ты смел? Опять сюда? Бурова кто бил? Кто его на землю валил?

— Я не бил. И не думал бить…

— Не думал? А кто вокруг бегал? Кто народ подзуживал? Кто бунт огородников заварил?

Лукин спокойно отвечал:

— Слушай, Филипп Иваныч, не лезь ты с этими словами ко мне. Стар я и не мешаю теперь вам. Дай доесть свое на земле.

Дунина поразило, что такой вот Лукин нисколько не сомневается в своем праве на станок. Блинов что? Просто жмот и подхалим. А этот не задумавшись продал бы весь завод.

— На базаре доедай, — загремел Дунин. — Старый, а гладкий. Жилки синей нет. Сытно эти годы прожил. Со свининкой?

— Тебе такие слова не годятся, директору. — Лукин наслаждался тем, что он спокойнее Дунина. — К должности твоей они никак не подходят.

— Кто тебя в цех принял?

— По закону. На бирже труда год ждал, как другие прочие. Потом направление дали.

— А на бирже говорил про тот день, когда Бурова бил? Все рассказал? Как сковородки делал, как честных людей с толку сбивал?

— Тот день до биржи не относится. Там профсоюзные дела, политики они не касаются.

Хладнокровие вернулось к Дунину.

— Нет, брат, это политика, и большая. Таких, как ты, к заводу не допустим. Сдавай инструменты, не будешь ты в цехе.

— Да инструментами-то я всегда собственными работал. Не знаешь, что ли?

Не хватило Лукину злого, насмешливого спокойствия, с которым он начал этот разговор.

— Расчет возьму, но помни — оба дома просужу, а к станку вернусь. Помни это, директор уважаемый.

Он стал собирать инструменты, у него дрожали руки.

И в других цехах нет-нет да открывали людей белой улицы.

В конце года зажгли первую мартеновскую печь. Чебаков отметил заветный день тем, что испек в золе картошку, как в былые годы, и поднес каждому из смены по картофелине. Одного он обошел — рабочего из литейной.

— Чего же канавенного не угощаешь? — спросили товарищи по смене.

— Канавенный этот, — медленно заговорил Чебаков, глядя человеку прямо в глаза, — за картоху у меня дочкин шелковый платок взял. Это вовсе не канавенный, а брудер.

Канавенный не отвечал. Сидя на земле, он развертывал тряпицу, в которой лежала еда, но тревожно поглядывал белесыми, бесцветными глазами. Это был Иоахим из колонии, брат безземельного Франца, брат сбежавшего боксера Авеля.

— Так, что ли, было? — нагнулся к нему Чебаков. — Платок-то с птицей в сундуке у тебя лежит?

— Тогда картофель был дороже шелка, а теперь дешевле.

— Жадней вас нет на свете. Сюда зачем пришел? Думал, что подох, мол, я без картошки? Думал, что не встретишь меня больше? А Чебаков — вот он!

— Затем я пришел, что всегда я р-работал.

— А батраков по бокам сколько?

— Я больше их работал.

— Зачем, хочу знать, сюда пришел?

— Р-разорился. Зачем иначе? Мне тут сорок рублей в месяц дают — одна лошадиная нога. Вот и весь р-разговор.

— Врешь, не разорился. Кулак ты был и есть. По всему видать. Меня не обманешь.

— К-какой я кулак на канаве? — однотонно, не меняя голоса, говорил с земли Иоахим.

— Хуже кулака. За тебя всю работу дома справят. Должно, тайком батрака держишь. А ты еще на заводе сорок рублей оторвать норовишь. Да и канавенный-то ты — прости господи! Видел я, как ты работал. За месяц одну лошадиную ногу? За год целую конюшню на канаве наживешь? Копейки не истратишь. Ест сухое, что из дому принес. Совсем как нищий.

— Восемь часов можно и без горячего, — все так же монотонно отвечал Иоахим.

— А восемь часов мы для тебя завели? Уходи ты отсюда совсем, — распалялся Чебаков. — Сиди в своей конюшне.

— Не имеешь пр-рава.

— Права нет? А кто завод сберегал? Ты? Уходи!

Так одно за другим открывались все те места, которые тронула белая улица. Однажды вечером, идя по берегу реки со станции, Дунин увидел у ворот дома двух девушек да парней. Девушка пела под гитару что-то грустное, он прислушался. Далеко разносились звонкие голоса.

Все пули пролетели

Да пушки отстреляли,

А милого все нет.

Лежит он под ракитой,

Мой миленький убитый,

И счастия мне нет.

Дунин остановился:

— Молодежь! Смена! Чего вы на новый лад про разнесчастную Марусю завели?

— А что, погрустить нельзя? — спросила девушка.

И как бы в насмешку, парень взял тоскливый аккорд на гитаре.

Дунин присмотрелся. Что-то знакомое было в лице девушки. Кто же она? Он не смог себе ответить. Девушка казалась совсем молоденькой, но сколько грусти в ее голосе…

Он не знал, что не о выдуманном, а о своем поет она под гитару. Милый — это Ленька, гармонист, погибший под Ямбургом. Она тогда стояла возле грузовика, когда они в девятнадцатом уезжали на фронт. Ее маленькую фотографическую карточку и показывал Ленька.

Нет, не знал об этом Дунин. И неожиданно в тот же вечер ему открывается грусть другого человека, но это его совсем не умиляет.

Зубная врачиха знает, о чем грустить. Каждый день, надев цветастое платье, в котором она видна издали, ходит на станцию, встречает поезда и ни в один не садится, только глядит вслед. Увидев Дунина, она нерешительно подходит к нему.

— Хочу просить вас, Филипп Иваныч.

— О чем? — добродушно осведомляется Дунин.

— Совета. Насчет… насчет… — Она так и не назвала Березовского по имени. — Вернуться бы ему. Тоскует по родине.

Добродушия как не бывало на лице Дунина.

— Где это он тоскует?

— В Австралии.

— Он вам писал?

— Нет, одним знакомым, — явно врет женщина.

— Ну и что же?

— Если подать ходатайство… Если бы вы подписали… Вы его не разгадали тогда. Ошиблись в нем. Он был бы ваш.

— Пускай из Австралии гильзовую привезет, да кран, да турбину, тогда назад примем. — Дунин круто поворачивается и уходит.

И все слышится ему песня, которую пели на канале. Песня как песня. Только слова какие-то очень уж неприятные, прямо каверзные. Они могут сбить человека с толку, особенно молодого. Значит, так понимай, что все пули пролетели, и ни к чему? Откуда берутся такие песни! «Пули пролетели», — думал и расстраивался Дунин. — Должны же они видеть, какая впереди будет жизнь. Или плохо мы им рассказываем?»

В городе он видел беспризорных из Поволжья. Русские и татары сидели на тротуаре возле кондитерских и просили хлеба. Не раз он покупал для них булки и, забывая о делах, водил в районные Советы. Оттуда беспризорных направляли в детские дома. Но часто беспризорные разбегались по дороге.

Они с женой решили взять одного на воспитание. Сначала купили кровать, потом съездили в город за воспитанником.

Спит в этой кровати четырехлетний мальчуган Фасхи, потерявший прошлым летом отца и мать. Как их звали, установить не удалось. По утрам, стоя в распашонке, держась за решетку, кровати, он смотрит на Дунина черными глазами, которые особенно блестят после сна, и тянется к нему:

— Ата-а.

По-русски он еще не знает.

Приходили соседки посмотреть на мальчика, жалеючи гладили его по жестким черным волосам. Прасковья Тимофеевна рассказывала им, что Фасхи родом из города Малмыж, что там умирали от голода люди. Вместе они мыли мальчика и укладывали его спать, и Фасхи звал по-своему:

— Ам-ма-а!

— Это что же по-ихнему? — спрашивала соседка. — Чего-то вроде просит.

— Амма — мать, ата — отец, — объясняла Прасковья Тимофеевна, — это по-татарски.

Фасхи спал беспокойно, разметавшись в кровати. Одеяло сползало с ног. Дунин прикрывал его и продолжал думать о своем.

Надо унять белую улицу, подавить ее. Иначе вырастет воспитанник и сам запоет, что зря летели пули. Бороться с белой улицей нелегко. Надо каждый день узнавать новое, для того чтобы бороться с ней, — узнавать в цехах, в газетах, в книгах — всюду. Газету ему приносят утром на стол, и едва хватает времени прочесть в ней самое главное. А книги? Когда в последний раз он открывал их?

Вот лежит книга Ленина и первая книга по электрификации, обе изданы наспех, довольно бедно. Должно быть, печатали на таких же износившихся, давно не чиненных машинах, какие стоят в цехах Устьевского. Купил с полгода тому назад, открыл в поезде, а потом все было некогда.

Родион еще до Февраля читал с Башкирцевым Маркса, а говорил, что мало знает. Дунину надо теперь еще больше знать, чем тогда Родиону. Одной старой устьевской закалки мало. А когда успеешь?

Он ходил по комнате, вздыхал, закуривал. Грустная песня что! От разнесчастной «Маруси» сразу не отучишь. Не в ней дело. Порою открываются дела посерьезнее. Говорили про какую-то золотую роту в комсомоле. Комсомольцы отшучивались: это, мол, трепотня, не стоит думать, уважаемые старшие товарищи.

Но, встретив эту золотую роту, Дунин понял, что надо ею заняться.

По дороге шли человек десять парней и подростков. Каждый просунул большой палец в петлицу пиджака или в пуговичную петлю. Ребята остановились и, отбивая шаг на месте, гримасничая, затянули:

Товарищу Малинову, старшинке дорогому,

Гип-гип-ура, гип-ура!

Все это были заводские ребята. Предводитель вышел вперед и скомандовал:

— Золотая! Стой-ой!

Группа остановилась.

— Выкидной марш! Запели:

Эх, раз, что ли!

Тебе ли, друг,

Мне ли, друг,

Нам ли в комсомоле?

На собранья не пойдем,

Выкинут на волю.

Пелось это лихо, с присвистом, с нелепыми жестами. Кто-то подыгрывал на гребенке. Дунин чувствовал, что в этой песне, в повадках золотой роты сквозит откровенное издевательство над жизнью.

— Отставить! — приказал он. — Малинов, ко мне!

Ему приходилось видеть этого подростка на заводе. Малинов смотрел на него бойко и дерзко. Был он длинный, белесый, узкогрудый, как многие подростки в то время.

— Что за безобразие вы придумали? Другой забавы нет, что ли? — строго спросил Дунин.

— Развлекаемся как можем, товарищ директор.

— Иначе можете развлекаться.

— Радостей нам мало приготовили.

— Что?

От неожиданности Дунин отступил на шаг. Такое ему не приходилось слышать.

— Кто мало приготовил?

— Старшее поколение. — Было видно, что Малинов отвечает словами, которые давно уже приготовил и продумал не раз.

— Так вы радости у белой улицы берете? Другого места нет?

— Где же еще?

— Радости! А ты о работе думал?

— Это про броню для подростков, что ли?

Малинов не лез за словом в карман. Как трудно было добиться, чтобы на заводе принимали хоть немного подростков! Сколько скандалов было из-за этого. Старые рабочие еще по многу раз ходили на биржу труда.

— Этот процент вы нам приготовили, — прищурился Малинов. — Что верно, то верно.

— Мы вам будущее приготовили, — Дунин был глубоко задет.

Малинова вызывали в комитет. Он умолял оставить его в комсомоле, дал слово, что распустит золотую роту. Ему поверили. Малинов присмирел. Золотая рота больше не показывалась. Но двух ребят белая улица отбила навсегда. Они потеряли даже имена. Звали их теперь в поселке Мороз и Комар. Раньше были парни неплохие, веселые, сметливые. Комар даже на войне побывал и до сих пор ходил в шлеме со звездой. Теперь они пили беспробудно. Переставали пить на неделю, приходили в завком подавленные, молчаливые. Вставали на работу и снова исчезали с завода. Вот уже полгода, как они не показывались в завкоме. Мороз подрабатывал на гармони в пивной «Гробики». К ребятам пристал Монастырев, окончательно уволенный с работы.

В день Первого мая всех троих увели в милицию. Мороз стоял на углу и, когда проходили демонстранты, вытаскивал из кармана бутылку, наливал в стакан и говорил:

— За здоровье устьевцев, частичку мирового пролетариата.

Комар молча прикладывал руку к шлему. И ухмылялась какая-то сволочь, собравшаяся позади. И пропойным голосом кричал о чем-то Монастырев.

Поднимешь ли теперь Комара с Морозом? Станут ли они снова людьми?

А тут еще и настоятель собора Пасхалов действовал по-своему. Он собрал из поселка самых голосистых ребят и девушек. В соборе у него был отличный хор. Он возил певцов в город, в церковь, что на Сенной. Сенновские купцы поили ребят, те пели им многолетие. Регент, впрочем, приходил в завком, предлагал:

— Можем и на заводе концерт устроить. Только обыкновенные песни петь будем, не революционные.

— А революционные что же?

— Это отец Александр не позволит. Да не вините вы меня…

Он хотел сказать что-то еще, но не решился.

7. Праздник у Протасова

А у Протасова этот хор пел. Протасов устроил молебен по случаю открытия лавки. Пасхалов подшучивал:

— Как торгуешь, воскрешенный купец?

— Дверь на улицу открыта, я в дверях ласковый. Без этого в нашем деле нельзя. Вот кооперация — та без ласки торгует. Зайдет туда человек: «Отвесьте фунт мяса». А ему, как в учреждении, отвечают: «Фунтами не продаем, бери ногу». У меня не так: «Мясца? Фунтик? Пожалуйте».

— В Груздевке оно бы сидеть спокойнее.

— В Груздевке продавать некому. А тут на заводе тысячи. Говорят, еще прибавят.

— Смелый ты, что вернулся. Забыл, как с плакатом на шее по улицам водили.

— Что я, Керенский, чтоб весь век помнить? Вот вы, отец Александр, другое дело.

— Чего это я? — насторожился Пасхалов.

— Вы, слышно, когда Юденич наступал, на улице обмолвились. Встретили кого-то из Совета, да и отмочили: «Наши чуть Питер не взяли». Такая промашечка у вас вышла.

— Говорят об этом, что ли? — Пасхалов отодвинул рюмку.

Хор славил хозяина. Сын Протасова, Санька, требовал самых новых песен.

— Шпанских, — определял он.

И хор выводил:

Добрый вечер, детки, вам,

Чум-чура, чура-ра!

Затем следовала пауза — и совершенно неожиданно:

А я жинку поховал,

Ку-ку!

Санька был такой же стройный, как раньше. Он все еще ходил в одежде военного покроя.

— Умрешь, — старик Протасов отплевывался от песни, — они скажут: «Умер Протасов, ку-ку!»

Он стукнул кулаком по столу.

— Нет, не умру! Ты мне еще, Никаноров, огурец в кочне принесешь.

— Не ращу их больше.

Хотел было сказать Никаноров, что на теперешнего купца растить ненадежно. Навозишься с кочном за лето, а к рождеству, глядишь, купца налогами придавят. Старик Протасов, видно, смекнул, о чем думает Никаноров. Он недовольно поглядел на него.

— Не растишь? Чем же ты займаешься?

— Дуринку у нового хозяина нашел.

Старика Протасова что-то томило. Когда Пасхалов простился, он, совершенно пьяный, предложил оказать почести никому не известной птице Омич.

— При нем нельзя, — вслух подумал Протасов о Пасхалове. — Еще еретиком тебя назовет. Эпитимию наложит.

— Про какую это вы птицу? — недоумевали гости.

— Слушайте меня, — начал Протасов. — Санька, достань вывеску.

Санька улыбнулся несколько свысока, — так улыбаются слабостям родных, но отставших людей.

— Это что? — Протасов показывал синюю эмалированную дощечку, которая рекламировала швейцарский шоколад. — Примета! Упала она в семнадцатом годе с гвоздя, и повели меня по улицам. Я с ней двадцать лет торговал. Есть другая примета. Она… и есть птица, и никто ее не видит.

Протасов стал бестолково рассказывать. Было это при царе Иоанне Васильевиче Грозном. Братья Строгановы, купеческого рода, шли в Сибирь. И на дороге сидит птица, большая и сильная, вроде глухаря. И птица загораживает людям город. Ни с какой стороны, как ни бились, не обойти злую птицу.

— Было это под Омсковом. Потому птица и зовется Омич, — пояснил Протасов.

Стали птицу убивать. Она сапог проклевала, ногу ранила. Пуля ее не берет. Старший Строганов догадался:

«Напоите ее водкой».

Напоили. Птица уснула. Когда проснулась птица, видит — Строгановы в городе и взяли все добро. Птица и говорит:

«Буду жить при купеческих домах. А когда улечу, отберу ваше добро, что копили».

Так и жила птица.

— В восемнадцатом годе, — заключил осовелый Протасов, — птица впрямь улетела, тогда и закрыли торговлю.

Поборов сон, Протасов закричал:

— А теперь она опять с нами! Почитайте птицу.

Все были пьяны. Притащили подушку, утыкали ее гусиными перьями. Положили подушку на буфет. Рядом поставили синюю эмалированную дощечку.

— Дьякон, славь птицу! — приказал Протасов.

Поленов загремел с такой силой, как в былые годы в морском собрании, когда голосом валил стакан со стола.

Откуда-то взялась полоумная старуха. Она стала плевать в печку.

— Хозяину! — захрипела старуха. — У тещи, у доморощи, все кругом заросши. Не узнаешь? К тебе в лавку ходила.

— Тебе сколько лет? Двести? Са-анька, откуда она взялась? — кричал Протасов.

Плюя в печку, старуха приговаривала:

Чурки-чурки-перечурки,

Выходите из печурки!

Ни лежать, ни стоять!

Наше золото не брать!

— Насчет налога колдует! — брякнул Никаноров.

Гости шатались по комнате, кричали, пытались петь, целовались с хозяином, неистово топали ногами, будто танцуя. И не замечали, что снаружи глядят в окна на шумный, но невеселый и неуверенный праздник белой улицы.

8. Петиция огородников

По цехам ходила бумага, пущенная огородниками. В бумаге писали о том, что на свободные места на заводе следует прежде всего брать родню устьевцев. «Чего же пришлым давать работу, когда свои еще не устроены?» Эти строки вывели большими буквами.

Выдумка была неожиданная, в ней сказалось хитроумие огородников. Она многих могла сбить с толку. У кого же в эту пору не было безработных сыновей!

Стоит пройтись в теплый день по поселку, и где только не увидишь безработных. Они до одури забивают козла, да забивают с прибаутками, часто горькими — что, мол, нам еще осталось делать, — покуривают у плетней, удят рыбу на канале, тащат из леса вязанки хвороста. А если вдруг не хватит на заводе людей на срочную погрузку и нет времени посылать на биржу труда, то сколько угодно можно найти здесь охотников поработать день, полдня. На лицах этих людей заметишь не то что уныние, а тяжелую озадаченность. Ведь есть же среди них и те, кто с винтовкой прошли всю Сибирь, брали Перекоп.

На листе собралась сотня имен. Подписали и те, кто всегда ненавидел огородников. Как же можно забыть, что до войны угол за печкой стоил золотую пятерку, что за стакан молока в голодный год огородники брали любую цену, да отпускали не просто, а с обидными прибаутками?

А теперь разные подписи на одном листе. По подписи видать человека и всю его жизнь. Гладкая, почти чиновничья подпись, — значит, не тянул отец из школы, дал проходить все четыре года. Должно быть, и в войну носил ратный крест. Если попадал такой в солдаты, то сразу выходил в писаря. Сыновья таких гладких на завод и не шли. Больше норовили на железную дорогу, или в полицию, или куда-нибудь в интендантство, А теперь, когда нет ни полиции, ни интендантства, они вдруг захотели на завод. Вот отцы за них и расписываются, и напоминают, что прадеда николаевские солдаты пригнали в это место палками. Прадед-то под палками ходил, и женили его по жребию, и, бывало, умирал под палками.

Двадцать человек хирели, слепли, глохли раньше времени, безвозвратно спивались, шли в Сибирь, умирали до старости. Двадцать первый крепнул. Двадцать первого замечало начальство. Его ставили в мордачи, в мастера. У него появлялся свой дом, баня, корова, огород и ларь на базаре. Двадцать первый бастовал в февральские дни семнадцатого года потому лишь, что боялся товарищей. Потом они шли за Пасхаловым, за Козловским. В голод занялись сковородками, и мастерскую, где было много огородников, устьевцы прозвали «большой саботажной». Сковородников выгнали, но не дочиста, и об этом напоминают гладкие подписи на бумаге, которая два дня ходила по цехам и дошла до партийного комитета.

Но есть и тяжелые подписи, неповоротливые, вымученные. Их не так уж мало. Есть три креста вместо имени, и под крестами гладкими буквами: «За неграмотного . . . подписуюсь».

Среди неуклюжих подписей в дирекции разобрали имя Чебакова. Это всех поразило. Долго говорили с Чебаковым. Он не сдавался.

— Уважить надо, — повторял он.

— Кого уважить?

— Стариков наших.

— Старики бывают разные.

Ему толковали про цеховщину. Он понимал туго и повторял только, что двадцать — тридцать лет на заводе — не шутка. Как же это не принять в расчет? Для себя он ничего не просит. Сын у него партийный, работает в Харькове. Вот других надо уважить.

Говорили ему про судьбу двадцати и про двадцать первого, про наследственные станки в ремонтно-монтажной.

— Да знаю я это все. Раньше вас знаю. К чему ведете?

— К тому, что такой самый рай Сербиянинов для огородников устраивал.

— Те времена далекие.

— Не забыли их.

— Так ты меня с огородниками равняешь? — обиделся Чебаков.

— Лист кто писал?

— Не знаю. Расписался я по справедливости. Меня не собьешь.

— Огородники лист пустили, тебя поймали. Против закона лист.

— Закон, знаешь, легче соблюдать, когда сыновей определишь.

Такого упорства от него не ожидали.

— Значит, станок от отца к сыну, к внуку?

— Не так чтоб… — мялся Чебаков. — Но семейству предпочтение.

— Значит, есть во всем свете один Устьевский завод — и больше ничего. А если, скажем, из-за границы рабочий придет, которого там в тюрьму сажали? Тоже, выходит, чужой.

— Такого я кормить буду, покуда работу не найдет, — твердо объявлял Чебаков.

Подпись свою он снял. Обещал и других убедить. Уходя, говорил:

— Работы, работы прибавляйте. В Москве скажите или где там. Работа все лечит. Коли есть работа, никого не собьешь. А без нее шалеют люди.

Читали этот лист на собраниях в цехах. Тщательно разбирали подписи. Огородников было человек тридцать, повели они за собой еще человек тридцать — чужих людей. Остальные были какие-то неопределенные. Даже Чебаков не мог дать точной справки. Оглядывал далекие годы своей жизни и говорил неуверенно:

— Каких же это Прокофьевых? Тех, что веники в город продавали? Нет, те за мостом жили. Дом сгорел, они уехали. Щеков? Да это Васьки Щекова сын, — радостно объявлял он. — Васька, помню, пьяный на пожарную каланчу залез, посад разбудил. Нет, этот ничего был.

Не обошлось в цехах без споров. Видать было, что не один день поговорили огородники. А Лукин судиться не стал. Он во второй раз, и навсегда, уехал из Устьева. В домах оставались его сыновья. Но нет-нет, а раздавалось слово, пущенное Лукиным.

Отступилась белая улица от завода. Но теперь уже знали, что отступилась она не навек, что не вся еще потеряна у нее сила и что смотреть за ней надо каждодневно.

9. Перемены

Исполнялось то, о чем могли еще несмело думать два года тому назад, когда Дунин разъезжал по глухим станциям, где в голодное время расселились устьевцы. Открыли еще пять цехов. Работы заводу прибавлялось. Сперва прибавлялась она с боя, после беганья по наркоматам, после десятка заседаний, докладных записок и телеграмм.

В Москве открылась контора завода. Управлял конторой Дунин. В добавление к официальным бумагам он часто писал в Устьево длинные дружеские письма. Так они и шли в одном конверте — спецификация на заказ и вместе с ней рассказ о том, что Дунин встретил на улице в Москве старого устьевца, которого считали погибшим. А такой рассказ перебивался комментариями к заказу. Случайно, например, продавалась партия фрезов. Помнится Дунину, что с фрезами на заводе давно уже плоховато. Так не надо ли купить? Цена такая-то, но еще можно поторговаться.

Меж тем замечались большие перемены. Не различить их было, глядя на улицу или на рынок или сидя в театре. Все еще торговал Протасов в своей лавке, — еще берегла его невидимая птица Омич. И скандалили в цирке маклаки с базара.

Дунину становилось не по себе, когда он проходил мимо Сухаревки. Площадь ему казалась скопищем толстых, жадных рож, которые норовили продать и купить всю Москву. И тут, казалось, не видны были перемены.

Но они были видны, они ощущались на каждом заседании, в каждой бумаге из наркомата. Миновало уже то время, когда металла и машин было больше, чем спрашивали. Совсем прошло время, когда жили запасами. Но еще ходил Дунин с инженерами на закрытые торги. Он подавал в комиссию пакет, в котором были запечатаны устьевские цены и условия, и ждал с нетерпением ответа: ниже ли эти цены путиловских, а может быть, и путиловские, и устьевские выше макеевских и уйдет заказ в Макеевку?

Рядом сидели новые директора и посмеивались над тем, что торгуются они на манер прежних заводчиков. Впрочем, старые инженеры обыкновенно рассказывали, что торги у старых заводчиков были лишь для формы, что о ценах они сговаривались заранее.

— А потом, — старый инженер досказывал с легкой, едва заметной грустью, — «Южное Русское» и «Брянские» ехали вместе завтракать к «Яру».

— Ну, Макеевскому да Устьевскому разве в пивную, — полагал Дунин.

К концу года почти не было этих закрытых торгов. Устьевский получал от заказчиков запросы. На широкую дорогу выводили завод. Начались совещания в наркоматах. На них и распределяли работы. В тот год ожидались крупные заказы для Мурманки. Запущенную, расшатанную дорогу, предстояло основательно чинить. Надо было пополнить, обновить дорожное имущество.

На совещании в наркомате Дунин во второй раз в жизни увидел Дзержинского. Заседание долго не начиналось. Несколько человек опоздало. Дзержинский ходил от стола к окну и на ходу говорил с помощниками. Он был, видимо, возбужден. Но лицо оставалось бледным. Дунин слышал:

— Они! Что они предлагают? Паровозов не покупать! Запасные части брать с паровозного кладбища! Депо не строить! Им на кладбище хозяйствовать. Договорились, что дорогу нужно запереть на замок. Мурманскую дорогу! Выход к океану! Полководцы трудармии! Жить только в меру сегодняшней бедности, не жить, а существовать.

Дзержинский смотрел в окно, резко поворачивался и, сдерживая волнение, продолжал:

— Милости просим, приезжайте сюда и изложите ваше мнение. Но честно, с цифрами, с фактами. Докажите, почему надо остаться при паровозном кладбище, почему надо закрыть Путиловский завод, почему не надо покупать новые паровозы. Но нет, спорить с фактами в руках они не любят. У них только общие соображения и высокие фразы. Надо окончательно потерять веру в будущее, чтоб так вот…

Дунин прислушался к разговору и понял, о чем шла речь и кого Дзержинский гневно и брезгливо называл «они».

Троцкисты предлагали закрыть Мурманскую дорогу, а население со станций вывезти в другие города. Впрочем, кто захочет остаться, пусть остается, но уж не рассчитывает на помощь государства.

— Впрочем, — Дзержинский презрительно улыбнулся, — у них бывают иногда цифры. Но это только цифры… невозможности сделать.

И он показывает помощникам записку, полную этих «цифр невозможности». В записке говорится о том, что не было же до войны железной дороги на Сороку, на Кемь, на Мурманск. Местные жители обходились пароходом и санным путем. Зачем же содержать дорогую дорогу теперь, когда страна еще далеко не подошла к довоенным цифрам? Дорога через тундру — роскошь.

— Роскошь? — Дзержинский пожимает плечами. — Оставить целый край без железной дороги! Нет, это не революционеры.

В записке высчитывается, как много стоит в тундре водоснабжение паровозов. Сказано также, что грузов дорога слишком мало получает.

— Впрочем, у них есть свои консультанты.

— Такие консультанты вполне понимают, чего хотят от них консультируемые, — вслух подумал Дунин.

— Как вы сказали, товарищ Дунин? — Дзержинский переводит взгляд на него.

— Да что ж, Феликс Эдмундович, эти консультанты подобраны не для правды, а по вкусу своего начальства.

Дзержинский качает головой, в его глазах улыбка, но добрая.

— Большую вы проблему затронули, товарищ Дунин, на ходу затронули. Трудно бывает подобрать таких консультантов, которые докладывают начальнику только правду.

— Ну, Дунина на мякине не проведешь, он, Феликс Эдмундович, несговорчивый. Его не переупрямишь, — заметил старый путейский инженер.

Он и Дунин сразу узнали друг друга. Они встретились в Устьеве в тяжелый год, когда завод чинил искалеченные паровозы.

— Но проиграли вы тогда в споре, товарищ Дунин. Вот если бы приспособили завод только под ремонт паровозов, больше получили бы работы теперь.

— Нет, и завод проиграл бы, и все мы в конечном счете проиграли бы, — возражает Дунин. — Мы нужны для всяких заказов — и нефти, и железной дороге, и рекам. Мы универсалы.

— Ну, время скоро покажет, кто из нас прав.

Вот так и были видны перемены в стране. Год тому назад Ленин, полубольной, сказал, что отступление окончено. Оправдались его последние слова. И на командных местах стоят те люди, которые сделали его слова законом. Не сданы заводы в аренду, не закрыта полярная дорога. Ведут через Волхов плотину, такую маленькую теперь и великую тогда.

В стране собраны первые деньги для стройки. Для того времени они были внушительны. На эти деньги вводят в строй домны, простоявшие погашенными пять-шесть лет, откачивают воду из рудников, разрушенных белыми при отступлении.

Вкратце все то, откуда пошли наши пятилетки, наша новая жизнь и способность защитить ее, назвали тогда группой «А». Эту группу старались обеспечить, как только можно было в те годы. Ей отдавали все. Новые силы вырастали на нашей земле, — силы, устремлявшиеся в далекие годы, силы группы «А». И Ленин мог это видеть и видел в последний год своей жизни.

Группа «А» несла стране великие перемены. Они становились заметнее с каждым днем, с каждым отданным ей рублем.

Еще раз через год Дунин сидел на совещании, которым руководил Дзержинский. Теперь это было не в кабинете наркома путей сообщения, а в ВСНХ.

Обсуждали вопрос о бакинских заказах. Устьевский завод стал поставщиком Баку на долгие годы. После совещания кто-то весело окликнул Дунина в коридоре:

— Не узнаешь, поставщик? Вот и встретились в Деловом дворе.

Так по старинке еще называли помещение, где был расположен ВСНХ.

Перед Филиппом стоял человек, знакомый по первым приездам в Москву.

— Здорово, Баку!

Тогда, два или три года назад, им не случалось говорить о человеке, имя которого теперь бакинец поминал часто. Человек этот прошел по коридору наркомата, улыбнулся бакинцу, поговорил с ним.

— Наш главный, — объяснил бакинец.

— Главный нефтяник?

— Еще главней. Киров.

И стал рассказывать о Кирове:

— В двух словах так. Это, брат, тебе не «увязать» и не «согласовать». Он глубоко в деле. Промысла насквозь знает. И всем, каждому понятен. С инженерами поговорит, с желонщиками. У желонок больше националы. По-русски они десять — двадцать слов знают, а Кирова понимают. Да еще сердятся, если кто с русского станет им переводить. Весь в работе. Сам я раз видел, как он ночью с желонщиками говорил. И про квартиру спрашивал, и про семью, и далеко ли от промысла живет.

Бакинец долго рассказывал о промыслах. О желонках Киров шутил, что в их унылом скрипе слышится: «У-ходи!» И в самом деле похоже. Так вот, желонкам теперь говорят: «Уходи!» Не много их осталось на промыслах. Все больше насосы. Нефти добывают с половину добычи самого горячего довоенного года. Года через два перейдут эту черту.

— Как наши трубы? — спросил Дунин.

— Могли быть и лучше.

— Ну, это извини. Марка на них честная. На них и другие охотники есть.

Он тогда был уверен, что лучше труб, чем на Устьевском, и не сделаешь. Трубы вывели завод на широкую дорогу.

Труб давали вдвое и втрое больше, чем до войны. Месяц от месяца росли заказы на них. Так под Петроградом Устьевский завод оживлял Закавказье, а Закавказье — Устьево.

Адамов вступил в постоянную переписку с Баку. Он запрашивал, чего можно ожидать от бакинцев на ближайшие два-три года. Можно ли в расчете на их заказы расширять трубную? Среди подписей он иногда находил имена инженеров, знакомых ему еще по институту, по последним годам прошлого века, по довоенному Петербургу, по техническим журналам. Он их помнил крепчайшей памятью больного, обреченного на неподвижность человека, который навсегда вбирает в себя все, что видел, и уже никогда не выпустит это.

Когда завод стал оживать, Адамов оставил свой верхний кабинет. Для него поставили стол и удобное кресло внизу, в большой чертежной. Он чувствовал себя бодрей на новом месте. Из окна были видны ближние корпуса завода.

Адамов не хотел больше, чтобы его носили на руках наверх, но об этом не говорил. Три года назад возле завода было пустынно. Теперь и заказчики приезжают, и новые инженеры работают, и Чебаков, который нес его наверх, вернулся к мартену. Становилось совестно представить себе «вознесение в кабинет» — так невесело шутил Адамов о своем каждодневном переходе на второй этаж.

Адамов также различал перемены, происходившие в стране. Он понимал, что перемены углубляются, что за трубной пойдут вверх обе мартеновские, а потом своей стальной болванки не хватит. Придется ставить новые печи. Все это ему говорили колонки аккуратных цифр, выведенные тоненьким карандашиком.

Было ли достаточно одних этих цифр для того, чтобы считать себя вполне удовлетворенным?

Хотелось большего. Он каждый день читал газеты и понимал… нет, чувствовал, что его цифры составляют часть величин, общих для всей страны, что один и тот же закон ведет за собой и эти величины, и его устьевские расчеты. Для полного понимания не хватало того, что было у Дунина. Какой же все-таки страна станет через год, через десять лет? И как примирить с этими переменами пьяные скандалы, которые по ночам разражаются возле дома Адамова? Он просыпался, зажигал ночник, перелистывал заграничный технический журнал и не знал, как все это примирить. В Петрограде, говорят, открыты дорогие рестораны с музыкой, за столами сидят проститутки, у дверей просят милостыню. Рассказал ему об этом старый знакомый, инженер из города, навестивший его в поселке. Знакомый нехорошо посмеялся:

— Все как было, и даже хуже. Только прибавились разговоры насчет группы «А».

Кроткий Адамов вспылил:

— Не разговоры! Большое дело, настоящее. Без этого опять зовите варягов. Телефон отдайте шведам, трамвай — бельгийцам, турбины — англичанам, уголь — французам, Урал — англичанам. Что говорить! Метчики да резцы покупайте у шведов.

— А на Путилова с Манташевым согласны?

Адамов помедлил:

— Из-за Путилова-то и пришли французы. Он не мог с ними справиться. Да и хотел ли бороться?

— И вы в нового боженьку поверили? В боженьку «А»? Смотрите, не разуверьтесь.

Но чем дальше, тем больше верил Адамов, что без ошибки свели в группу «А» те силы, которые дадут жизнь всему остальному. И если бы ему сказали, что ради этой группы «А» он снова должен сесть на голодный паек и отдавать Никанорову пиджаки за хлеб, он не стал бы колебаться. Но все же, как примирить это с ресторанами, с шинкарями, с хулиганством?

В его мыслях не было ясности. Инженер смутил его словами о Путилове и о Манташеве. Правда, он ему ответил, но умно ли? Если взять Путилова и Манташева без французов, и был бы начисто выкуплен и трамвай, и телефон, и Урал, и оказались бы свои турбины и свой отличный инструмент, — но, как сейчас, шумно и нахально маклачила бы Сухаревка в Москве и Сенная в Петрограде, и дрались бы возле пивных, и без работы ходил бы миллион людей, — не заменило ли бы Адамову то, чем он живет теперь?

Он отвечал себе: «Нет, не заменило бы».

Он говорил себе, что Путилов и Манташев не глядели так далеко, как люди, которые выдвинули точный и строгий закон группы «А». И Путилов, и Манташев отдавали капиталы только тому, что несло немедленный барыш. Манташев не тратился на свои промыслы, словно чувствовал, что недолго ему хозяйствовать на этой земле. Об этом ему рассказывали инженеры, приезжавшие из Баку. Манташев отдаст полстраны кому угодно, лишь бы вернуть свое.

Адамов был спокоен: нет, не заменило бы…

И все же ответ оставался неполным. Не хватало чего-то важного. Он это знал — не умом, а сердцем. Но большего не мог придумать.

Прокатчик Осипов, старый знакомый, беспартийный человек, не раз приходил к нему в большую чертежную. Он склонялся над Адамовым, как над ребенком. Приходил Осипов с такой просьбой, которая удивляла Адамова: нужно заменить начальника цеха другим.

— Но чем он плох для вас? Такой деликатный и мягкий человек.

— То-то и оно, Анатолий Борисович. Слишком деликатный. Требовать не может.

Адамов разводил руками:

— Почему же с вас надо требовать?

— Для проката оно лучше. Нажимать надо. Стан вполсилы работает.

Осипов уходил, видя, что Адамов не понял его. Адамов не может понять, чем не угодил прокатной Федор Васильевич, — любезнее инженера во всем заводе не сыщешь.

— Бог их знает, что им надо, — недоуменно обращался к Адамову начальник прокатки, — отношения у меня с цехом разладились. Думаю сам просить о переводе. Работа идет, нами довольны, а они о чем-то еще беспокоятся.

— Нам это с вами нелегко понять. — Адамов пожал плечами. — Но тут какое-то… творческое беспокойство.

— Помилуйте, какое же может быть у нас творчество? Я гляжу, они катают. И все.

В завкоме, куда отправился Осипов, разговор шел иначе:

— Зачем убирать от вас Федора Васильевича? Ругаетесь с ним, что ли?

— Разве с таким поругаешься?

— Ну?

— Слишком хорош. По́ милу хорош. Рука не твердая. Не спросит, если я что запорол. А если директор неправильно взыщет, он и защиту не подаст.

Осипов вынимал бумажку — такую же затертую, как бумажки времен «совещательной печурки», — и начинал высчитывать.

— Я свой стан знаю, как игру в очко. Вот слушайте. На месяц даем мы со́рта[22] пудов пятьдесят тысяч, много-много — шестьдесят. Техники нам по-новому на эти… тонны пересчитывают. Я покуда по-старому — на пуды. Сбиваюсь я с тоннами. А давать можем сто тысяч… тонн… пудов, пудов, не тонн… Свободно можем. Заводу это надо? Надо. Слыхать, наши трубы бойко идут. Материал готовить надо. Дадут заводу большой заказ, а материал не наготовлен.

— Все у вас в прокатке так думают?

— Есть которые и поспать любят. Вот тут-то Федор Васильевич и слабоват. Не укажет.

В конце концов в прокатную назначили другого инженера, а Федора Васильевича, которым в цехе, несмотря на его любезное обращение, были недовольны, перевели в технический отдел. Через месяц у Осипова спросили:

— Ну, как новый?

— Этот да, — ухмыльнулся Осипов. — Крутит. Под две сотни тысяч пудов идем.

— Жаловались от вас на него в завкоме. Вот заявление лежит, разбирать придется.

— Это он двух лодырей расчихвостил. Да и вообще-то… — Осипов замялся. — Насчет деликатности не то что прежний.

— Какой же из двух лучше?

— Покуда новый лучше. А там, может, еще лучше найдется. Моя смена на стане больше всех пудов дает, — вдруг похвастал Осипов. — Это, как вам сказать…

Он, видимо, подыскивал точное слово, и не нашел, и не стал продолжать. Ленин нашел это слово еще несколько лет тому назад. Но Осипов то ли не читал, то ли не слышал.

Пройдут немногие годы — и великое слово станет общим для всех. Но к тому, что оно обозначает, уже стремился Осипов и вся его бригада. Потому-то они были согласны сменить деликатного инженера и получить в цех резкого, но дельного и требовательного. Понятие еще не отлилось у них в точные слова, но они его нашли. Так в тяжелые годы в холодных, чуть живых корпусах завода нашли совещательную печурку.

10. Еще одно напоминание о прошлом

В жаркий летний день, когда нестерпимо парило, Дунин после работы зашел в пивную. Он оглянулся и увидел человека, о котором давно не вспоминал. За соседним столом сидел Елкин. Кровь застучала у Дунина в висках. С трудом он сдержал себя и стал внимательно приглядываться к соседу. Елкин стал солиднее, полнее, обозначилась лысина. На нем фетровая шляпа, хорошо выутюженный пиджак, расшитая косоворотка, часы на руке и вечное перо в наружном кармане пиджака.

Что он делает теперь? Маклачит на Сухаревке? Не похоже. Рядом с ним на столе лежит портфель. Маклак не ходит с портфелем. Может быть, агент по поручениям? Вот сейчас допьет пиво и побежит доставать электрический провод, доставать вагоны для своего треста. Нет, агенты всегда торопятся. Они живут на ходу, а Елкин сидит спокойно и солидно.

Вот сидит Елкин, со вкусом, с причмокиванием, с легким свистом обсасывает рака и не чувствует, что произойдет спустя минуту. Дунин вспомнил его, каким он ввалился в чайную тогда, зимой, — в фуражке с лакированным козырьком, из-под которого вылезал напомаженный чуб, пьяный, раскрасневшийся. Он это, он!

Дунин встал, положил ему руку на плечо:

— Здорово, Елкин. Полтыщи лет.

Елкин поднял голову, веки чуть дрогнули:

— Обознались, гражданин.

И по дрогнувшим векам, и по лицу Дунин окончательно понял, что перед ним прежний Елкин, ничуть не переменившийся враг и предатель.

Елкин схватился за портфель, бросил раков. Дунин загородил ему дорогу.

— Ну, чего там. Признавайся, Елкин.

— Снимите руку, гражданин.

— Нечего крутить, брат. Дунина помнишь? Продал, а не помнишь? Не по твоей указке Бурова ловили?

— Аферист! — завопил Елкин. — Граждане, это аферист. Держите его, я пойду за милицией.

— Ловкость в тебе от шпика осталась. Никуда не уйдешь.

— Пусти! Это сумасшедший, граждане. Позвоните кто… Подавальщик, чего же ты смотришь? Держите его.

Фетровая шляпа Елкина упала на пол, он и не заметил.

— Аферист я? Так чего же ты испугался?

Елкин старался говорить как можно громче.

— Я ответственный работник. Зашел на минутку… Темный тип пристает… Заведующий, почему вы не можете оградить?.. Заведующий, я подам на вас жалобу… Он пьян. Вы водку подаете? Это запрещено.

Начиналась бестолковщина. Заведующий испугался скандала. Он мигнул подавальщикам, чтобы те вытолкнули Дунина на улицу и сдали милиционеру — его одного. Но уже показался милиционер.

Елкин взял портфель, кинул деньги на стол, надел шляпу и продвигался к двери.

— Товарищ милиционер! — кричал Дунин. — Не выпускайте. Я заявляю — это важный государственный преступник. Он выдавал рабочих.

— Постойте, гражданин. Граждане, вы оба пройдете со мной в отделение.

Елкин боролся пока можно было.

— Вот мои документы. Я ответственный работник Наркомфина. Вы будете отвечать. Вы не имеете права меня задерживать без разрешения прокурора.

В отделении милиции Елкин вытащил пачку документов.

— Я председатель месткома Наркомфина, Городов. Понимаете? Меня ждут на заседание. Я требую отпустить меня.

По лицу у него пятнами пошла краска.

Дежурный чувствовал, что дело, которое он сейчас начнет, окончится не здесь, а в ГПУ, в суде. Оба предъявили оружие, оба предъявили партийные билеты. А этот гладкий выложил еще много документов. Бывало, что преступники показывали и более важные документы и держались так же развязно, как этот.

— Вам придется остаться здесь, граждане, пока мы выясним.

Дунин искоса поглядел на Елкина. Тот сидел не шелохнувшись.

Они с час просидели в комнате у дежурного. Дунин не мог молчать.

— На семь лет отсрочку получил — и хватит, — говорил он. — Жил подлец подлецом. Умри хоть с совестью. Брось филонить. Чайную на Николаевской улице помнишь, где ты меня полиции хотел отдать? А где ротмистр Люринг? Встречал его? Говори!

Даже теперь не сдавался Елкин.

— Нагорит же вам, гражданин, — глуповато повторял он. — Будете отвечать за эту бузу перед комиссариатом. А если партбилет не липа, то и по партийной линии ответишь. Соснуть, что ли…

Он подкладывал под голову портфель, пиджак и притворялся, что спит.

— Дурак ты все-таки. Филер, а где вздумал скрываться? В столице. Думаешь, все устьевцы перемерли. Ты бы на край света бежал, коли тогда цел остался. Говоришь, если мой партбилет не липа? А твой партбилет? Подпольные годы приписал себе? Небось на чистках рассказываешь про маевку в Зелененьком лесу? Ты ведь у нас кое-что видел, рассказывать можешь, те, кто не знают, поверят.

Потом они сидели перед следователем из ГПУ.

— Он, — говорил Дунин. — Вылитый. Чуть постарел, но узнать вполне можно. Елкин, а никакой не Городов.

За один час лицо Елкина стало сероватым и под глазами вздулись мешки. Он уже устал бороться. Он опустил голову и хрипло сказал:

— Признаю… Я Елкин.

Спустя месяц они встретились в зале суда, куда Елкина привели под конвоем. Народу было мало. Сдержанно плакала женщина, сидевшая в стороне, — жена Елкина, которая лишь теперь узнала всю правду о нем.

11. За счет чужой дуринки

Летом поселок оживился почти по-прежнему. На железную дорогу чаще и чаще выходили груженые платформы. На них тускло поблескивали трубы, еще хранившие легкий загар отжига и потому казавшиеся теплыми. Стояли укутанные брезентом дизеля, пока еще небольшие. Иногда на платформах были видны моторный бот, уходивший на север, железные фермы и крепления, части моста, которых требовала Сибирь. Стали сильнее заводские шумы.

В тихую погоду, стоя на мосту через канал, который подходил к железной дороге, старожил мог различить в этих шумах всю работу завода. Он слышал лязг листов, которые вывозили из прокатной, грохот досок, сваленных у модельной. Он слышал обрубку и механическую пилу, которая прорывалась через все шумы. По стуку колес, который вдруг стал мягче, а спустя минуту и вовсе заглох, можно было понять, что платформы вышли за ворота цеха.

Но еще оставались на заводе пустынные углы, откуда не доносились никакие шумы. Тихо было и на каналах. Зазеленели от наростов уходившие в воду доски набережной. Каналы оживлялись разве криком мальчишек, пробиравшихся сюда купаться и озоровать, — словно мало им было чистой воды за воротами завода. Да еще виднелся по утрам на каналах черный ялик. И не понять было, что делает человек в ялике. Издали казалось, что он полощет в воде ведерко. Червей, что ли, промывает? Да какая рыба в канале! Сторожа вяло смотрели на ялик: может, такая служба у человека — каналы объезжать. К полудню ялик куда-то уходил.

Однажды рано утром на берегу канала раздалась громкая брань. Был на заводе человек, который следил за яликом. Он высмотрел потаенное место, куда он причаливал, и на этом месте обнаружил бывшего махального Никанорова.

— Здорово, спекулянт! — приветствовал его Чебаков.

Никаноров оторопел на мгновенье и стал громко ругаться:

— Как ты можешь меня обзывать? За эти слова в народный суд по всем статьям! Я теперь на заводе состою.

— Бидон зачем тащишь? Врешь, что на заводе. Кому ты нужен? Что в бидоне?

— Не тебе отвечать буду.

— Ответишь, маклак чертов!

— Я — маклак чертов? — Никаноров ругался, чтобы выиграть время. — Погоди ж ты!

Он двинулся в сторону железной дороги. Чебаков поспешил за ним. Никаноров старался идти за вагонами, чтобы его не увидели. Когда они вышли на свободное место, в руках у Никанорова ничего не было.

— Куда дел? — закричал Чебаков, — Фокусы показываешь?

— Ничего и не было, — издевался Никаноров. — Поищи, может, найдешь.

— Душу из тебя вытрясу.

— Ты из меня душу? Ну-ка, сунься! Бороду оторву, коровам брошу.

Никаноров прибавлял шагу и ушел бы от старика, но подоспела охрана.

В потаенном месте, которое заметил Чебаков, нашли спрятанные в мусоре четыре бидона с нефтью и маслом. Пятый бидон нашли под вагоном.

На допросе Никаноров, почуяв, что дело обернулось всерьез, рассказал начистоту. Бродя по дворам завода, он открыл, что нефть и масло берегут плохо. Лет пять подряд вода в канале стояла чистой — нефти на заводе не было ни капли. А потом она снова постепенно стала мутнеть.

С год тому назад налили полные баки, и опять нефть попадает в канал. Так было при генералах, когда Никаноров стоял у ворот, так и теперь. И Никаноров подбирал нефть и масло ковшиком с поверхности.

— Все норовишь на дуринку прожить? — донимал врага Чебаков. — Генеральскую шихту забыть не можешь? Сапоги да бушлат в шихте?

— Кому от этого убыток, что я на ялике ездил? — хмуро откликнулся Никаноров. — Сами не берегли добро, чего ж не попользоваться.

— Ялик где взял?

— Да там он у вас забытый стоит. — И зло добавил: — Не доломали в голод.

— Засыпался, брат, новый хозяин на дуринку долго жить не даст.

Тяжелыми глазами посмотрел на него Никаноров.

— А чтобы зря пропадало — новый хозяин позволяет? Скажи новому хозяину — пускай хорошо заплатит, догляжу. Уж Никаноров-то доглядит.

— Видать, на базаре тебя налогами прижали, что сюда запросился. Нельзя тебя сюда брать! Обокрадешь завод, — кричал Чебаков. — Твоего тут ничего нет — ни в земле, ни в воде. Все наше. Воздух — и то не твой. Нет тебе у нас места.

— Ты от кого говоришь-то? — Тяжелая злоба поднялась в Никанорове. — Хозяин какой!

— Хозяин и есть! — Чебаков деловито осведомился: — А масло и нефть куда продавал?

В двух устьевских церквах в неугасимых лампадах горело масло, подобранное Никаноровым на воде. Горело в соборе у Пасхалова, горело в церкви на кладбище. Шло оно и в городские церкви. Попы отговорились незнанием. Масло покупали за наличные, а откуда оно, им ни к чему. Никаноров не стал выдавать попов. Присудили его к двум годам тюрьмы. Потом его снова видели в поселке. От корня он не хотел уходить.

12. Самая большая работа Адамова

Вскоре после того, как окончилась гражданская война, Адамов поехал на юг лечиться грязями. Вернулся он такой поздоровевший, что все поздравляли его. Он почти свободно ходил.

— Анатолий Борисович, милый мой. — Дунин обнимал его. — Да это ж подарок заводу. Я врачам напишу от всего коллектива.

— Нет, вы на это поглядите, а! — весело смеялся Адамов. — Каково! Не падает!

Он вынимал обыкновенный карандаш и поворачивал его в пальцах. Воспоминание о тонюсеньком карандаше, который в опустевшем Петрограде искал для него Дунин, было им близко обоим.

— Я теперь не только инженер, но и человек.

— Все знаю. Зовите в гости. Уж так я рад за вас. Когда же в гости-то, а? Пирог принесем.

С Адамовым приехала дородная черноволосая женщина в пенсне. Она сразу же завела знакомство в поселке и рассказывала, что она по образованию фельдшерица, а по знаниям не уступит врачу. Ее заботам Анатолий Борисович обязан тем, что к нему вернулось здоровье. Она его пожалела за одиночество, потому и согласилась переехать сюда.

Но в гости к себе Адамов не звал.

Весной дородная женщина неожиданно уехала. Она увезла с собой все ценные вещи Адамова. Увезла даже круглый барометр-анероид. И это особенно было обидно Адамову. Давно уже установилась постоянная связь между болезнью, которая снова после перерыва возвращалась к нему, и барометром. Каждое утро Адамов, сказав: «Ну-с, повзаимодействуем», — постукивал сухим пальцем по стеклу, и деление, перед которым останавливалась стрелка, говорило ему, почувствует ли он хоть немного в этот день свои ноги или будут они волочиться позади палок, тяжелые, чужие.

Адамов никому не сказал ни о вещах, ни о барометре. Хотел было поделиться с Дуниным (только о разлуке, ни о чем больше) и уже приготовил он фразу: «А вы знаете, мы разладили с Олимпиадой Георгиевной, она уехала», — но не получилось.

Дунин видел, что это был жестокий удар для Адамова.

Прасковья Тимофеевна рассказывала:

— Ходит по рынку, как фря. Все не по ней. На товар не пальцем, а зонтиком показывает. Ни на кого не глядит. Ну, это ладно. Только бы о нем заботилась. А что вышло? — Прасковья Тимофеевна начинала горячиться. — Видели же вы, с какими она чемоданами на станцию поехала? Все подчистую вывезла. А вы ей еще лошадь дали.

— Он же просил.

— Он просил! Чего Никаноров не отобрал, так она на это лапищу наложила. Вот ненасытная. Тут бы вы ей, голубушке, — открой чемоданы!

— Да что ты! Что ты! — с досадой возражал Дунин. — Ему-то каково было бы? Он же сам ей все отдал.

— Ну чего вы раньше смотрели? Вы бы по-приятельски посоветовали. Есть же тут вдовы с войны, добрые, хорошие.

— Ну как к этому подойдешь? Он же интеллигент.

— Проще надо было, душевнее. Он ведь один-одинешенек.

В ее словах была правда. И Дунин задумывался — как же помочь Адамову? Теперь с этим было сложнее, чем в гражданскую войну. Тогда пришла к нему домой жена красного директора, подоткнула подол, да и вымыла полы, убрала квартиру. Теперь для него надо сделать большее. А что?

Другой барометр висел на месте прежнего. А у Адамова то оживали ноги, то опять приходилось нести его по лестнице в кабинет. Ему приносили паспорта новых станков, и по ним он видел, что после войны за границей еще дальше ушли вперед. На его ночном столике лежали журналы на трех языках — старый, полувековой «Stahl und Eisen», в котором писал еще профессор Чернов, незнакомый прежде «Usine», толстенький «Iron Age»[23]. Приходили солидные, добросовестные журналы, бесстыдные, рыночные, в которых не отличить было статьи от рекламы.

Лежа вечером в постели, Адамов читал о легированных сталях — с молибденом, с цирконием, с титаном, о резцах и инструментах из этой стали, о мостах, которые не ржавеют, даже не окрашенные. Это уже не прежняя сталь, которая часто зависела только от наследственного мастерства человека, который варит ее. Сколько в этом наследственном мастерстве было предрассудков и даже темного своеволия, хотя к унаследованному прибавлялся свой личный опыт. Это уже не вчерашний металл, а сталь послевоенной техники, в которую властно вошла наука. Не на глазок определяют минуту, когда можно выливать сталь, и не нужна ложка, которой сталевар берет свою пробу (глазок и ложка живут от сотворения стали), а экспресс-лаборатория, которая через пять минут представит точный анализ. Но у нас таких лабораторий еще нет.

Читал он о том, что чугун плавят в электрических печах и что выпущен такой чугун, который заменяет сталь. Инструмент уже не делают, как прежде, целиком из дорогого сплава — сплав идет только на режущую, на рабочую часть.

А сколько на заводах появилось немых помощников, которые заменяют и глаз и внимание человека! Никому не видный элемент управляет прокатным станом. Механический контролер дает сигнал резким звонком о том, что в станке произошло отклонение диаметром в одну десятую волоска.

Адамов делал пометки и покачивал головой. Как много пропустила его родина, как надо ей спешить! Надо спешить, потому что иначе рабство, о котором когда-то говорил молодой швед, станет еще унизительней.

Но цифры, которые он набрасывал карандашиком, цифры своего завода, говорили ему о том, что страна уже начала торопиться. Ему приносили акты об испытании новых станков, он диктовал письма за границу, вежливые, строгие. Сообщал, что у станков не оказалось договорной точности и что обнаружилась разница в хронометраже. Настоятельно рекомендовал он учесть это на будущее время, иначе придется отказаться от услуг поставщика. Ответы приходили незамедлительно. Поставщики писали, что замечания такого опытного инженера, как господин Адамов, о котором они слышали («от кого слышали?»), конечно, будут приняты во внимание.

Как ему не хватало теперь Дунина! Зашел бы Филипп Иваныч, присел бы рядом, закурил бы и все понял бы с первых же слов. Они ведь сроднились в тяжкие годы. Но нет Дунина. Не понять, почему он уехал отсюда в Москву.

— Чего же вы нас покидаете, Филипп Иваныч? — спросил Адамов.

— Начальству виднее, — как-то невесело ответил Дунин. — Вот буду теперь в Москве добывать заказы для завода. Подиректорствовал, и хватит. Не годится засиживаться на одном месте.

Но Адамов чувствовал — чего-то Дунин не досказал. Один инженер поделился с Адамовым:

— Не поладил наш Филипп Иваныч наверху. Самостоятельность любит.

— Позвольте, разве это плохо?

— Не каждому начальнику угодишь этим.

Но ничего больше не узнал Адамов о причинах, которые заставили Дунина покинуть Устьево.

Адамов слабел день за днем и, бывало, не мог встать с кровати даже для того, чтобы добраться до коляски. Он по-прежнему видел перед собой весь завод, видел и первый новый цех, знакомый ему только по чертежам. Но теперь требовалось большее. Прежней памяти было мало.

Во время жестокого приступа болезни он пригласил к себе Дунина, который приехал из Москвы на неделю.

— Плох стал технический директор, Филипп Иваныч, — сказал он. — Хочу посоветоваться, как быть дальше.

— Заводу вы нужны, — ответил Дунин. — Должно быть, и вам завод нужен.

— Нужен, — Адамов вздохнул. — Ох, как нужен! Но с таким «несомым» лежачим больным техническим директором завод мог работать, когда была тысяча, две тысячи народа. А теперь не то. Надо видеть цеха, людей надо знать. Где же мне, такому? Так как же быть?

Адамов говорил деловито. В его голосе Дунин не слышал ни тоски, ни жалобы.

— Давайте подумаем, Анатолий Борисович.

После этого Адамова стали называть консультантом и к нему по-прежнему присылали на квартиру чертежи, расчеты, на дом приходили инженеры. У постели созывались совещания. Из дому Адамов больше не выходил.

Нередко его томило одиночество. Тогда хотелось видеть возле себя человека, который взрослел бы на его глазах, говорить с ним, помогать ему думать. И этот человек появился рядом с ним.

Познакомились они еще в годы голода. Когда Адамова стали возить на завод, какой-то мальчишка усаживался сзади на ось задних колес пролетки. Зимой становился на запятки саней. Кучер его гонял. Мальчишка никогда не хулиганил, а только катался. Звали его Володькой. Однажды Адамов разговорился с ним, в другой раз приберег для него пайковую конфету, при виде которой мальчишка замер от восторга.

— Это Корзуновых, — сообщил Чебаков, сидевший на козлах.

— Корзуновых? — Фамилия показалась Адамову знакомой.

— Ну да. Младший у них. Отец-то в восемнадцатом году под Жлобином убит. Первые красные похороны у нас были.

— А, да.

— Волчок от них старшую дочку взял. До чего ж тяжело теперь Корзунихе. Еле тянет ребят. Вытянет ли?

Годы шли, Володька стал подростком, здоровенным, резковатым. Адамова он обожал.

Когда уехала дородная женщина в пенсне, Володька поселился на квартире у Адамова. Подружились они крепко. Воспитанник учился. Года через два оказалось, что по физике, по тригонометрии Володька мог бы побить служилого инженера времен Сербиянинова.

По вечерам воспитанник приезжал из города, — он теперь учился на рабфаке. Адамов открывал заграничные журналы.

— Ну-ка, смотри, — с трудом снимал огромные роговые очки, — что «Лондон щепетильный»… как это… «за лес и сало возит нам».

Он любил Пушкина. Над кроватью, на подвешенном к низкому потолку пюпитре, который смастерил Володя, лежал сбереженный еще со студенческих лет однотомник в тяжелом переплете.

Врачи осторожно сообщили Адамову, что болезнь после короткой остановки снова быстро двинулась вперед. Он и сам знал, что смерть недалеко. Но конца не боялся. Появилось какое-то новое чувство полноты жизни, незнакомое даже в молодые годы.

Однажды вдруг проскользнула беспокойная мысль: а не хитрит ли он сам с собой? Может быть, просто устал от старой болезни и потому легко ожидает конца. Тогда он проверял всю жизнь, перебирал день за днем, вспоминая детство, друзей, профессора Чернова, заводские годы, вспоминал женщин, с которыми сходился, и эту женщину, что увезла барометр. Вспоминал маленького и смелого Дунина.

Ночами, покуривая и покашливая, он раздумывал об одном и том же. Если покой ему принесла одна лишь последняя усталость, тогда он во всем ошибался и жизнь прожита неудачно. Если умиротворение идет от безразличия ко всему на свете, значит, он сам себя обманывал во всем. Тогда и эти простые люди, с которыми он сдружился, — только его случайные спутники. И Володя, который за стеной ровно и сильно дышит во сне, — лишь замена одиночества. Тогда эти журналы и его работа — только привычка больного человека, которому больше нечего делать. Так был ли выбор в его жизни? Или все шло само собой, без вмешательства его воли?

Он знал, что если откроет хотя бы ничтожную фальшь, то никуда от нее не уйдет, — в нем, как в точной машине, зазвонят все сигналы, и тогда придет последнее отчаяние, от которого не укрыться. Он разбирался в себе добросовестно и строго. И разобравшись до конца, увидел, что не хитрил с собой ни прежде, ни теперь.

Володя как-то застал его в слезах.

— Нет, это не то, что ты думаешь, — Адамов поспешно предупредил его вопрос. — Сядь сюда, Володя. Каждому нужна самопроверка, правдивая, до конца. Оказывается, было у меня немало хорошего в жизни, светлого, хоть и трудно я жил. Если вспомнишь мать или друзей, которых нет больше, или то, чего удалось добиться, то опять переживаешь радость. Вот я и расчувствовался. А так… ничего печального, решительно ничего.

Болей он не чувствовал. Просто тело умирало выше и выше. Но еще чудесно работала голова, и рука могла держать тонюсенький карандашик.

Его новой работой были буровые станки. Страна нагоняла время. И вместе с ней нагонял Адамов.

Три листа, подклеенные один к другому, были широки, как простыни. Адамов размечал на листах график производства.

Точно, без ошибки, как он рассчитывал всегда, деталь по графику переходила с одной машины на другую, отделывалась, обтачивалась, фрезеровалась. Потом к ней присоединялась другая деталь, и они шли дальше, дальше. И из них-то вот и составятся буровые станки, они откроют землю не на сто, не на двести метров, как позволял швед, а на тысячу. Готовые станки, что отправляли в Баку, он видел только на фотографиях, которые присылали ему домой. Адамов знал, что это его последняя большая работа, самая большая за всю жизнь.

Первую фотографию принес иностранный специалист, он устанавливал новое оборудование на заводе.

— Скажите, — спросил Адамов, — почему вы рекомендуете работать нам не на паспортных, а на пониженных скоростях?

И в те годы и позже этот вопрос чем дальше, тем чаще задавали поставщикам заграничных машин. Такой разговор можно было услышать и на Путиловском, и на «АМО», который готовился выпускать первые отечественные автомобили, — всюду, где обновляли оборудование. А возражение всюду было одним и тем же — корректным, но с сознанием своего превосходства. И это превосходство выдвигалось как неоспоримый закон.

— Господин Адамов, ведь в этом цехе преимущественно молодежь. Они не видели такого оборудования. Мы сами сначала работали на малых скоростях и лишь потом прибавили.

— Но молодежь хочет работать быстро. И добьется своего.

— От желания еще далеко до умения.

— От настоящего желания очень близко. Вчера мы обсудили это с директором. Через месяц мы переведем ваши машины на полную мощность.

— Но это несолидно, — возражал иностранец. — Мы сократим гарантийный срок. Мы вынуждены будем сделать это.

— Вы это не сделаете. Вы отвечаете за ваши машины, а мы — за наших людей.

— Но если дикаря допустить к…

— К чему допустить? Какого дикаря? — Адамов с трудом приподнялся, опираясь на локоть.

Он посмотрел на этого человека — сильного, статного, уверенно произносившего каждое слово, и вдруг разглядел в нем то, что много лет тому назад не мог увидеть в молодом шведском инженере, — уверенность в абсолютной своей правоте была наложена на самую обыкновенную тупость, которая мешает увидеть новое в мире.

— Простите. Это гипербола, невольная в споре. Я не думаю сравнивать вашу страну с Конго, куда мы также отправляем оборудование. На нем там работают и туземцы, но поверьте…

«Нет, от этой гиперболы ты и идешь, тупица», — подумал Адамов. Он перебил собеседника:

— Это ваша привычная гипербола. С нею вам трудно понять нас. Так вот, через месяц мы переведем станки на полную мощность. Извините, я устал.

По бумажным листам: сверху — время, сбоку — станки Адамов следил за тем, как работает цех. Эту молодежь он не видел. Он только слышал ее, когда юноши и девушки проходили мимо его дома. Должно быть, Володя похож на них.

Графики производства, которые он посылал на завод, фотографии, которые приходили оттуда, были его перепиской с новым цехом.

И еще целый год тонюсенький карандашик передавал на бумагу ясные мысли человека, которому не суждено было встать с кровати…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Поймут ли молодые?

И еще долго казалось Чебакову, что весь этот день, о котором не забывают до конца жизни, он простоял на холоде. Рядом был Родион Буров. Оба они молчали. Острый ветер дул с Ладоги, заметал затвердевший снег, больно колол им лицо. Чебаков не чувствовал себя, не чувствовал холода и ветра. Так он мог простоять сутки. Мысль, с которой он не освоился, удерживала его на одном месте. Вот уже три дня, как она заполнила его целиком, но не улеглась. Он не ходил, а блуждал, так было и дома и на работе.

Всегда у сталеваров начинались разговоры, как только загружали печь, — оставалось ждать да посматривать. Но теперь не вовлечь было Чебакова в разговоры. Не проронив ни слова, он смотрел в глазок печи, медленно ходил возле нее, и, казалось, работа не занимает его. За три дня от него не услышали ни одной шутки. Дома он, не отвечая на вопросы, опускался на табурет и неподвижными глазами смотрел в одну точку. В который раз он спрашивал себя: как же быть дальше? Нет, не мог он привыкнуть к горькой мысли, не мог ответить себе.

Три дня тому назад вечером Чебаков пришел в зимний театр. Его, как и многих стариков устьевцев, пригласили на заседание, которое происходило каждый год в январский день. В этот день они рассказывали о пятом годе, о Девятом января, о Дворцовой площади, о том, что видели сами.

Чебаков немного опоздал. Он сел на свое место уже после того, как началось собрание.

Кто-то из молодежи спросил вполголоса:

— Дед, и ты рассказывать будешь?

Чебаков недовольно покосился на парня. Обращение показалось невежливым, старик не ответил. В такой день он всегда чувствовал себя взволнованным — ведь немного вокруг оставалось людей, которые пережили это. Даже Филипп Дунин был в тот далекий год таким молодым, что годился Чебакову в сыновья. Да и Евгений Петров, о котором уже немногие помнят в Устьеве, был тогда молод.

На сцену выходили ровесники сталевара. Ему хотелось, чтобы они говорили ярче, сильнее, чтобы всех тронули за душу. И Чебаков и они остро, до мельчайших подробностей помнят далекий и страшный день. Да разве можно его забыть? Ведь вся жизнь переломилась тогда.

Видит Чебаков дом на Павловской улице. Внизу шумный трактир с машиной, которая играет песни. Наверху пустое, свежепобеленное помещение. Побелили его для того, чтобы там принять Гапона. Фотограф наставил аппарат и приготовился. Гапон положил руки на колени сидевшим рядом рабочим. Как ему верили тогда! С каким нетерпением ловили каждое его слово!

О Гапоне и рассказывают сейчас на сцене:

— Глаза у него горели, как у черта.

Это верно. Снимаясь, Гапон подался головой вперед и уставился в аппарат так, будто хотел его прожечь глазами.

Гапон кропил стены святой водой. Чебаков помнит, что крест на рясе у Гапона был маленький, скромный и не спускался к животу, как у других попов, а висел строго на груди. Даже этим Гапон хотел показать, что он особый поп.

— Гапон — вроде как Пасхалов, — вспоминает на сцене ровесник Чебакова. — Только гораздо хитрей. Вот поглядите на Пасхалова и представьте себе Гапона.

«Не то, не то, — говорит себе Чебаков, — не так ты рассказываешь. Куда Пасхалову до Гапона! Конечно, Пасхалов хитер. Он знает, как подладиться к простым людям. Недаром после революции называл себя земным попом. Дескать, не такой, как другие попы. А Гапон сущий дьявол. Он не подлаживался, а владел людьми. Как он в глаза-то глядел, — будто всю твою жизнь понимает и жалеет тебя, горемыку. От одного его слова люди плакали. Где, бывало, идет, не протолкнуться к нему. Кого благословит — тот счастливый. Так и считали — это наш заступник перед богом и царем».

Чебаков кивнул головой, но не своим мыслям, а сверстнику, который стоял сейчас на сцене. Тот так и сказал:

— Верили мы — это заступник наш.

В зале слышен возглас:

— Ну и заступничек! — Голос молодой, задорный.

Молодые слушают с интересом, но им не терпится узнать:

— Где теперь Гапон?

— Погоди, не забегай вперед. Все скажу.

Другой день встает перед Чебаковым. Он снова видит зал, белые стены, которые Гапон окропил за неделю до того. Напряженная тишина. В руках председателя длинная бумага. Он читает медленно, останавливаясь после каждого слова, и смотрит на собравшихся.

— Телеграмма от отца Георгия, — говорит председатель, дойдя до конца длинной бумаги. — Завтра к двум часам быть у дворца. Царь нас выслушает. Отец Георгий пишет: «Оружия не брать. Бог в сердце, икона в руках — вот наше оружие».

А после того, как прочли записку Гапона, раздался настойчивый голос:

— Пропадете с таким оружием. Не ходите к царю! В западню идете!

Евгению Петрову, большевику, не дали тогда продолжать. Его окружили. И слышит Чебаков:

— Евгений, ты наш, но молод, мало знаешь. Не можешь ты так говорить. Не лишай народ веры. Добром просим, Евгений. Уходи, Евгений, отсюда.

Все опустились на колени. В последний раз пели «Царю небесный», и как бы слышались в этом пении все те слова, что медленно прочел председатель: «В нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать…» Великие тысячи имен стояли под этими словами, и за один вечер к ним прибавились тысячи имен с Устьевского.

Пели молитву, и обильные слезы душили голос.

Когда Чебаков выйдет теперь, почти через два десятка лет, на сцену, он скажет, что не от одной веры были эти слова. Людей томили тяжелые предчувствия. Плакали так, словно навсегда прощались с тем, во что верили, страдая.

С рассветом взяли иконы и с непокрытой головой пошли снежными полями в город. Из темных домов выходили устьевцы и молча присоединялись к толпе. Было пусто на Московском шоссе. По дороге останавливались, разжигали костер. У переезда через железную дорогу сторож и его жена поклонились им в ноги и заплакали.

Дальше Чебаков помнит себя притиснутым к стене возле арки Главного штаба. Он оглушен выстрелами, криком. На него задом напирает лошадь. Маленький человек лезет лошади под брюхо, чтобы ускользнуть от удара, но нагайка разрывает ватный пиджак, и лошадь мнет упавшего человека. Стреляют так остервенело, что кажется, будто винтовки взрываются в руках у солдат. Толпа отхлынула с площади! У постамента колонны жмутся люди, их человек пять, они падают. В короткой тишине между залпами жалобно трубит горнист. Чебаков опомнился на другой площади, возле вокзала. Рядом кто-то говорил, задыхаясь:

— На Васильевском баррикады ставили. Так бы и нам… так бы всем!

А он оглядывался, разыскивая своих, устьевских, и никого из них не было рядом. Старик в разорванном пальто обертывал икону платком и судорожно рыдал.

— Оттуда? — спросил его кто-то.

Он не ответил.

Поезд дошел только до первой пригородной станции. Чебаков добрался домой пешком. Была уже ночь. По улицам посада разъезжали казаки. Придя к себе, Чебаков сел на сундук. Молча стал раздеваться и вдруг швырнул сапоги в икону, зарыдал, неумело, со стоном, как плачут крепкие, много испытавшие люди.

— Чудаки дурные, кому они верили — царю небесному, царю земному! — слышит Чебаков от молодых соседей.

Он не выдержал:

— Ты тогда всех умней был! Тебе сколько было тогда?

— Сколько бы ни было.

— Ты теперешними глазами на все прошлое глядишь. За твои глаза дорого заплачено. Да пойми, что вся жизнь тогда у нас надвое переломилась. Одной половиной жили до этого воскресенья, а потом по-другому, Э, да где тебе понять?

Через десять дней работали. Поп в церкви говорил о рабочем, который разбил икону. Начальнику цеха сообщили из столицы, что царь примет рабочих депутатов, — надо назначить одного от Устьевского. Подыскать такого теперь было уже трудно. От этой чести пугливо отказывались даже огородники. Боялись, что потом житья в мастерских не будет. Начальство подговорило мастерового из бронеотделочной, человека никому не известного на заводе. Его одели в сюртук, учили делать русский поясной поклон и наказали ни о чем не спрашивать царя. Депутат ходил потом на работу бочком, поеживаясь от злых насмешек. И день, когда пели на коленях «Царю небесный», и зимний рассвет, когда вышли с иконами на дорогу, стали казаться Чебакову очень далекими.

Объявили перерыв. Чебаков вышел покурить. Он еще раз стал обдумывать то, что сам скажет со сцены. Хотелось получше объяснить молодым, почему он девятнадцать лет назад молился на коленях царю небесному и верил царю земному.

Он так скажет: «Я не то что в царей, я и в чертей верил, коли хотите знать. Меня под аркой не убили, веру мою расстреляли. У всех у нас расстреляли веру перед Зимним дворцом. Тысячу лет ее копили, а лишились ее в один день. На рассвете с иконами пошли, а уже к вечеру бежали к Петрову Евгению, чтобы он научил, что надо делать».

2. Учитель всего мира

Говорить Чебакову не пришлось. Он услышал неясный шум.

Горшенин вполголоса позвал его.

— Да что ты? — Чебаков поразился тому, как бледен Горшенин.

— Идем.

В зале все стояли. Стояли неровно. Кто прямо, кто подался вперед. Председатель говорил тихо. Чебаков закрыл глаза. Из задних рядов раздался прерывающийся голос:

— Как же умер? Писали в газетах, что на поправку идет.

— Да нет же! Может быть, ошибка. Проверить надо телеграмму! — вскрикнул Чебаков.

Все было в его голосе — сомнение в своих же словах и отчаянная надежда.

— Нет, товарищи, ошибки нет. Ильич умер два часа тому назад…

В рядах тихо заговорили:

— Сколько ж лет Ильичу было?

— Мы с польского фронта ему телеграмму посылали, когда пятьдесят исполнилось. Стало быть, пятьдесят четвертый.

— Только…

Так прошло несколько минут. Двое рабочих поднялись на сцену, неся портрет Ленина. И невыносимой болью отозвалось в сердце у каждого то, что Ильич смотрел в зал из рамы, обрамленной траурной, черно-красной лентой.

Приглушенный стон нарушил тяжелое безмолвие. По проходу вели под руки невысокую полную женщину. Красная косынка сбилась у нее с головы. Видно, что женщина из последних сил пытается идти сама и не может.

Кто-то говорил:

— Звони в больницу! Отправим тебя домой, Анисимовна.

— Не пойду я домой. Здесь посижу, отойдут ноги. Не могу я сейчас домой.

Ноги у нее были простужены в заволжских степях, когда ездила с продовольственными отрядами. Анисимовна уселась дальше всех у самой стены под окошком будки, в которой помещался киноаппарат, и ослабевшими руками поправила косынку.

Открылось траурное собрание. Со сцены говорили те, кто видел и слышал Ильича. Нет больше на заводе Бурова, Дунина, Башкирцева — тех, кто и слышали Ленина и говорили с ним. Как мало осталось в поселке старых устьевских большевиков! Федя Воробьев мог бы рассказать о том, как Ленин в манеже прощался с теми питерскими рабочими, которые зимой восемнадцатого года уезжали укреплять распадавшийся фронт. Погиб Федя Воробьев. Дима Волчок также считается теперь старым партийцем. Но и его нет в Устьеве.

На сцене Горшенин — один из тех, кто первым пришел в семнадцатом году в комитетский дом на Царскосельской, — тот, о ком Буров говорил, что он даже деликатностью своей агитирует за большевиков.

Горшенин рассказывал — да, видел он Ленина несколько раз. Но особенно запомнилось лето двадцатого года в Петрограде.

Во дворце Урицкого заседал Второй конгресс Коминтерна. Устьевцам прислали несколько гостевых билетов.

— Дорогой это был подарок, — вспоминает Горшенин, — слышал я Ильича. Он тогда говорил как учитель всего мира.

Да, его слушали как учителя люди, сидевшие на овальных скамьях в огромном зале. Это были делегаты из тридцати семи стран. Путями, на которых их подстерегала смерть, проникли они в Советскую страну. Они пробирались через горы, через не засыпанные еще окопы недавних фронтов. Старый человек переходил бродом ледяную реку и под брезентом рыбачьих лодок скрывался от миноносцев, опоясавших страну чертою голодной блокады. Гости из тридцати семи стран были лучше одеты и на вид здоровее, чем, хозяева молодой страны. Платье хозяев было изношено до нитки, зазеленела черная кожаная куртка, а на лицо легло утомление от трех лет новой войны, от голода, от бессонных ночей.

Ленин начал тихо. Он слегка подался вперед, как бы для того, чтобы сразу стать ближе к тем, кто его слушал. И начиналось действие ленинской мудрости и простоты, которые убеждали всех.

Ленин говорил на незнакомом делегатам языке, но только изредка они взволнованно оборачивались к переводчикам. Через несколько часов они получат эту речь, отпечатанную на всех языках. Но когда в речи мелькало название их страны, знакомое имя — брата, врага или ненадежного соседа, — делегат нетерпеливо трогал переводчика за руку. Переводчик объяснял наскоро шепотом. И делегат узнавал, что Ленин издали видит его страну лучше, чем видел он сам на родной земле. В этой ясности открывался весь мир. Казалось, от ленинского короткого, скупого взмаха руки отходит прямая линия через континенты к пробужденным народам. Говорить так мог только тот, кто в боях признан был учителем всего мира.

Помнит Горшенин: когда Ленин кончил, весь зал поднялся и тотчас Клара Цеткин обняла Ильича — взволнованно, заботливо-матерински, улыбаясь и наспех смахнув слезу. Стало тесно в проходах: все устремились к трибуне. Долго не смолкали возгласы на многих языках.

У трибуны в почетном карауле стояли два военных курсанта. Один очень напоминал Леонида, того парня, которого вместе с Федором Воробьевым казнили в плену у Юденича. Курсанты оделись во все лучшее, что могло им дать в этот день начальство, и нашили даже свежий кант на щегольски сидевшую авиационную шапочку. Но у обоих были лица истощенных голодом людей.

Клара Цеткин открыла старый вместительный ридикюль, вынула из него шоколадные конфеты, привезенные из-за границы, и протянула их курсанту, который был так похож на Леонида. Караульный улыбнулся, покачал головой и не взял.

В перерыве гуляли по саду. Стоя на ступеньке дворца, Ильич щурился от солнца. Позади стоял высокий человек, выше всех, с густейшими бровями, коротко остриженный. Горшенину сказали, что это Горький. Кто-то из делегатов торопился снять Ильича маленьким дорожным аппаратом. Потом перешли через дворец к ограде. По улице проходили колонны школьников. Их также принарядили на этот день, как могли. Но ребята были худы и бледны.

Народу в зале прибавилось вдвое. Двери на улицу были открыты. Стояла холодная, безлунная ночь, в просветах облаков неясно светились звезды, Слышались торопливые шаги на скрипучем снегу. Отовсюду подходили люди. Они стояли вплотную один к другому в проходах зала и на улице возле открытых дверей. Собрались тысячи людей из всех цехов, — никогда еще не было так людно и так тихо. Еще долго не расходились после того, как закрыли собрание, — слишком тяжело было идти домой с этой вестью, слишком тяжело было уснуть и еще тяжелее проснуться с нею.

В поздний час, когда опустели улицы поселка, на глухой станции за полтысячи верст от Устьева, широкий, крепкий на вид человек садился в поезд на Петроград.

Поздно вечером в Опухликах была получена телеграмма о смерти Ленина. В Овчинникове уже спали, Родион собрался тотчас. В эту минуту он забыл про болезнь. Знал одно — завтра ему надо быть среди своих, на Устьеве, а там уж будет видно, что делать ему дальше.

У него еще оставалась надежда, порою покидавшая его, что прежнее здоровье еще вернется к нему. Со спокойной совестью он мог теперь уехать из Березовской волости.

Если глядеть только на цифры, то сделал он в волости за эти годы совсем не много. Был он первый коммунист, а в ячейке четырнадцать членов партии. Да в одном цехе Устьевского завода их больше.

Верно, верно, отвечает Родион человеку, который снисходительно указывает ему на это. Да, только четырнадцать членов партии. Но ведь сколочена крепкая группа, на которую можно положиться и сегодня и в будущем. Ведь придет же будущее и для Березовской волости. Сегодня она еще бедна. Нет больше Пащенкова — это внесло в жизнь много простоты и облегчения. Но ведь остаются хутора. Они продолжают богатеть. Без борьбы с ними не наступит будущее. А оно должно прийти. И в это верят те люди, которых воспитал Родион.

Воспитал и вырастил. Родиону, который был скромен до щепетильности, было бы неприятно услышать от кого-нибудь об этих словах. То, что он делал, — так обычно для коммуниста. Ведь эти люди сами тянулись к нему. Да, он заметил это и что-то свое сумел им передать. Это  с в о е  заключалось в том, чтобы открыть в каждом то лучшее, что он нес в себе, и не больше. А там уж начинало время свою великолепную работу.

Вот Микеня. Что толку было в его честности, пока он оставался горьким правдолюбцем? Он сам убедился в том, что этого слишком мало для человека. «Ты тоскуешь по правде, а надо добиваться ее», — сказал ему как-то Родион.

Вот с этим Микеня и живет теперь. Это уже не вчерашний унылый «филозо́ф», а партиец, бессменный член волостного исполкома, на которого во всем можно положиться — большом и малом.

«Я уж и не знаю, кто его больше растил, — говорит себе Родион, — я или Мишка Сомин, который попался нам на дороге. Мишка Сомин и показал ему, что нельзя жить беспомощным правдолюбцем».

И вместе с Микеней выросли и другие надежные люди — опора завтрашних перемен в Березовской волости. Не стал таким старый землемер. Этот не живет, а доживает с невыносимым сознанием того, что убито было в нем лучшее, которое он в молодости принес в Березовскую волость. Так и сказал о себе Родиону Севастьян Трофимыч, весь какой-то вихляющийся и пьяненький: «Я и жить по-настоящему не начал. Потянулся я к светлому, а силенок-то нет. Прозреть прозрел, а вижу, что невылазно у меня. Не дай бог никому так прозреть. Простите великодушно».

Жена на время оставалась в деревне. Родион поспел к ночному поезду. Микеня, поехавший проводить его, торопливо подал на площадку корзинку, и Родион уехал навсегда.

3. В минуты молчания

Они стояли рядом на заводском дворе, Родион и Чебаков. Ветер поднял над насыпью белую завесу. В минуту затишья она оседала, и тогда были видны снежные деревья и дома за железной дорогой. Три дня Родион ходил по заводу. С ним здоровались как с человеком, которого хорошо помнят и уважают по-прежнему. Но слишком уж пытливо глядели Родиону в глаза. Он догадывался почему, — должно быть, сильно его изменила болезнь. Чебаков его крепко обнял, но не сказал по-своему: «Родиоша, детка, мальчик». Это он раньше любовно шутил, когда от Родиона веяло огромной, нестареющей, ничему не поддающейся силой. Глаза Чебакова покраснели от волнения. Он водил Бурова по цехам и говорил:

— Расширяемся, Родион Степаныч.

— До полной широты еще далеко.

— А ты по восемнадцатому году смотри, когда тебя… — Чебаков запнулся.

Родион посмотрел на него.

— Поминать не хочешь? Там это было. — Буров показал в сторону, где раньше стояла заводская часовня. — Туда и прибежал Воробьев.

Пошли тише. Свет был рассеянный, вялый, сдавленный низким, облачным небом. И от мелкого снега, который сыпал без конца, становилось еще темней. Зажигали станционные фонари. Замелькали огни в окнах цехов.

На Красной площади саперы, окончив работу, отошли от промерзшей земли. Начиналось последнее прощание с Ильичем. Гроб Ленина несли на площадь. И за ним идет вся столица, делегаты всей страны. Окончен и последний этот переход.

За станцией загудел паровоз, но не отрывисто, как утром, а протяжно. Загудел второй, третий, ближе, дальше, еще дальше. В Москве и в Закавказье, в полярной тундре, на путях возле Устьева гудят они вместе в бесконечные эти минуты, на всех путях страны, и от океана к океану разносят скорбный сигнал. Загудел Устьевский завод во всю силу котлов. Гаснут огни на дороге, в окнах цехов, в домах за дорогой.

Чебаков снял шапку.

— Какой человек!.. Какой человек!.. — говорит он сам себе и озадаченно, как все эти дни, качает головой.

Старик думает об этом человеке. Он его не видел. А ведь мог бы увидеть.

— Родион Степаныч! — зовет Чебаков. — А вы его тогда к нам на завод звали? В семнадцатом?

— Звали. Обещал приехать.

— Чего ж не был?

— Не мог. Скрываться ему тогда пришлось.

— Так я его и не видел, Родиоша… не удалось. Если бы хоть раз встретить, я бы всегда видел его.

Но чудится старику, что всю жизнь он чувствовал Ленина рядом. Был Ильич рядом, когда сын целый вернулся с войны. И то, что в голодный год ослабевших стариков посылали в больницу на поправку, — и этому Ленин, должно быть, научил Дунина. Всегда, всегда Ленин глядел на него отовсюду. Ленин знал, о чем думают такие простые, незаметные люди, как Чебаков. Их мысли доходили до него — и тогда, когда собирались у совещательной печурки, и в те дни, когда начинали перестраивать старый посад. Со всеми Ленин был рядом, с каждым, кто думал о нем, каждого, кто хотел людям помочь, озаряла правда Ленина.

Проходят долгие минуты. Гудки умолкли, но томящий звук еще звенит в железе корпусов. Он становится тише и тише, и земля заглушает его. Потом неуверенно зажигаются огни.

— Придет время, — говорит Родион, — и во всем мире в этот день будут гасить огни, и гудки будут гудеть, и машины остановят. Ты подумай, Палыч. Всего-то несколько лет прошло — и нет угла в мире, где не знали бы о нем, даже в самых дебрях знают. Так еще не было ни с одним человеком.

Пора идти.

— Родион Степаныч… Родиоша… А теперь как же мы будем без него? — это вырвалось у старика, как стон. — Как дальше?

Вот так семь лет тому назад Чебаков торопил Родиона другим жгучим вопросом — о войне, о судьбах людей. Теперь Чебаков слышит в ответ:

— Что ж ты так, Палыч? Ведь сколько нам оставил Ильич. Этим и надо жить.

— Ты мне больше, больше скажи об этом, Родион.

Спустя несколько дней в том же зале, где вспоминали о далеком январском воскресенье, Чебаков говорил на собрании:

— Когда прочел я смертный бюллетень, понял, что живу душою партии. Хочу жить и умом партии. За эти дни, что Ильич умер, море слез пролито. А повернись — есть на что поглядеть. Строим мы новую жизнь с новой душой, с новым умом. Под крышу надо подводить. Вот и хочу с партийным умом работать. Прошу меня принять в партию. На заводе я тридцать четвертый год. Тут оно сказано.

Он протянул в президиум потемневшую от времени, потрепанную казенную книжку мастерового со старым, почти истершимся гербом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. Ворон местного значения

Если не считать Горшенина, тихого деликатного Горшенина, то Брахин один из старых устьевских большевиков оставался в поселке.

Но Горшенина Брахин не принимал за старого большевика. У Дедки на все была своя особая мерка, брахинская, и всему вел он свой особый счет.

Бывают такие глубины сознания, в которые не всегда решается заглянуть даже правдивый человек. Очень этого боялся Потап Брахин. Был он резок со всеми, всегда колючий, злой, неприступный, но лежало в нем такое, в чем он не решался разобраться, потому что с этого мог начаться строжайший суд над ним, человеком, опускавшимся все ниже и ниже.

И все же наступали минуты, когда подавал свой голос его судья, и судья — как не хотел этого Брахин! — был похож и лицом и голосом на Родиона Бурова.

И судья напоминал Брахину:

— Потап, был ты сто́ящим человеком до семнадцатого года. И тут ты сам подвел черту под тем, что мы ценили в тебе. А потом ты сразу измельчал, злобно измельчал, Потап. И ничего уже не прибавил к себе. Почему? Понял ли ты наконец?

Если такая минута наступала ночью, Брахин вскакивал, зажигал огонь, ходил из угла в угол, злобно морща лицо в усмешке, и уж не уснуть ему было без стакана водки.

Жила в нем сатанинская гордость, и она-то мешала ему сознаться в том, что безнадежно отстал он от тех, с кем встретил семнадцатый год, и что он мстит им за свою серость, за то, что стал бесполезным человеком. Одно усилие воли, только одно усилие, которое поднимет его и над злобой, и над полным дурманом, и он поймет, Брахин, что осуждают его справедливо, он увидит, что молодежь смеется над ним. Брахинская гордость мешает этому усилию, ничего он не увидит в последние годы жизни.

Дома у него пусто. При жене все было убрано на заглядение. Жена не любила крашеных полов, но уж так мыла и выскребала некрашеный, что доски были как новые, только что оструганные. И как она загибала уголки белоснежных подушек!

Теперь неуютно, запущено, многого уже нет. Потап доживает один.

Сначала не стало сына. Подрастал он как чужой для отца. Не нравилось Потапу, что часто видит сына за книгой.

— В профессора, что ли, метишь? — язвительно спрашивал отец.

— Теперь можно и в профессора, — сдержанно отвечал сын, которого отец нередко поколачивал.

— Да ну? Можно, говоришь? А заклепки подавать не желаешь?

Сын молчал. Мать бледнела от недоброго предчувствия и не смела подать голос. Ну чего еще нужно ее Потапу? Первую жену похоронил, второй раз женился немолодым, сын растет послушным, а в доме нет мира.

— А может, твои профессора больше и не понадобятся.

— Это как же? Без них не может быть культуры.

— Я на твою культуру… знаешь что? Профессора вон были с нами в семнадцатом году? Мы без них обошлись. И какое дело сделали! Бросай книгу!

В двадцатом году сын, которому не исполнилось и восемнадцати, пошел добровольцем на польский фронт. Это озадачило Потапа. Не ожидал он такого порыва в сыне, которого презрительно называл «книгожором».

— Белых панов лупить? Дело. Всех до одного под ноготь! Молчи, мать, не распускай нюни. Взыграла брахинская кровь, а? Такого и девка полюбить может. А я-то уже думал…

Но тут произошло неожиданное. Сын стряхнул с плеча руку отца и проговорил вздрагивающими губами:

— Вот уж ты-то никого не любил.

Брахин оторопел:

— Это ты про что?

— Живешь одной злостью. Ни я, ни мать доброго слова от тебя не слыхали. И никто тебе не дорог. Хоть на прощанье скажу это. Давно собирался.

— Вон! — загремел Брахин, он поднял руку.

Мать встала между ними. До смерти боялась она мужа, но не могла допустить, чтобы так ужасно окончилось прощание с сыном. Она одна и провожала сына. Сын не вернулся. Знал Брахин, что заказывает она панихиды по убитому, хотя и боится мужа. Ничего он не сказал жене. Смерть сына подкосила ее. Пожила она еще года два, с каждым днем все тише и незаметнее. Они подолгу ни о чем не говорили. Потом хозяйка слегла. Потап испугался, увидя в ее глазах немую просьбу, но ответил ей твердым взглядом: «Об этом не проси меня!» Она и теперь покорилась ему, как была покорна всю жизнь во всем. Разве мог он, Брахин, согласиться на то, чтобы поп вошел в его дом напутствовать умирающую? Что станут потом говорить о Брахине? А может, надо пойти к Бурову за советом? Ведь тяжело ему, Брахину. Видит же он, что всегда был плох с женой, а теперь отказывает ей в последнем. Так пойти ли к Бурову за советом? Нет, не пойдет он к нему, не пойдет потому, что ненавидит его так же, как и Дунина. Не станет он ничем делиться с ним.

Так Потап остался один. Знакомства он заводил случайные, без бутылки встречи с этими знакомыми не обходились. А потом начинались и песни. И самой любимой оставалась старая о лихом зарубленном молодце. Брахин пел ее со слезой.

Жена узнает, помолится, поплачет,

Да, отпостившись, за другого пойдет.

Компанию с Брахиным могли водить только те, кто льстил ему. Как он любил рассказывать о прошлом! И сколько хвастовства было в рассказах.

— А теперь кто я? — Он грозно обводил знакомых взглядом, и они знали, что́ он добавит. — Какой я, к черту, мельник, я ворон местного значения! А почему так получилось?

И тут полагалось сказать — получилось так потому, что не оценили должным образом заслуги Потапа Сергеевича Брахина.

— Ну, то-то…

Однажды к нему постучался человек, о котором Брахин уже забыл. Старое встало на пороге — семнадцатый, шестнадцатый год.

— Это ты? Козловский? — Брахин был поражен. — Своей собственной персоной?

Да, это был Козловский, не неряха, каким его помнили, а солидный на вид человек.

— Ты что же, исповедаться приехал? — Брахин смотрел на гостя насмешливо, но в насмешливости было превосходство, а не злость. — Был в тебе не наш дух, был душок. А теперь как? Давай начистоту. От меня фальшь не скроешь.

— Я многое передумал, — уверял Козловский.

— Да уж если бы не передумал, то не разыскал бы меня, старика. Ладно, удостоверю, что в шестнадцатом году ты тянулся к нам. А за семнадцатый тебе шею намяли, а? Ну, на пользу.

Спустя несколько дней Козловский появился в Москве у Башкирцева. Его приход был неожиданным.

— Не узнаете? — спросил он в прихожей Елизавету Петровну.

— Нет, отчего же, узнала. Не так много лет прошло. — Елизавета Петровна подавила улыбку.

Лет, верно, прошло не так уж много, и она видела Козловского, правда, не такого, как сейчас, а того, кто вовсю нажимал на педали велосипеда, чтобы поскорей уехать от Анисимовны, срамившей его на людях.

Ведь только на прошлой неделе Анисимовна была в гостях у нее, милая и немного забавная Анисимовна. Нет-нет да и собьется на старую, привычную ошибку и скажет: «Башкирчев».

— Вы к Андрею Иванычу?

— Да, да… — Он не мог преодолеть смущения, а видел, что у этой женщины в глазах прячется улыбка. Что же она вспомнила о нем?

Башкирцев и виду не показал, что удивлен приходом Козловского.

— Процесс эсеров, моих бывших товарищей по партии, заставил меня на многое поглядеть другими глазами.

Башкирцев молчал. А Козловский думал, что он будет задавать ему вопросы, — так было бы проще.

— Сколько этот процесс вскрыл… много всего.

И вот вопрос Башкирцева, вопрос в двух словах, но трудный:

— Много чего?

— Ошибочного. Заблуждений, роковых заблуждений.

— Подлого много вскрыл, преступлений.

— Да, и это.

— Не «и это». А это основное. Ваш центральный комитет послал Каплан стрелять в Ленина, а потом отрекся от нее. Почему отрекся? Потому, что выстрел принес совсем не то, что вы ожидали.

— Я ничего не ожидал, — Козловский привстал в испуге, — я был слеп.

— Почему вы просите рекомендацию в партию?

— Для того чтобы делать одно дело с нею. — Это Козловский повторял уже несколько раз.

— Почему вы обращаетесь за рекомендацией ко мне?

— Вы играли видную роль в Устьеве в семнадцатом году. Простите, не так выразился. Вы вели большую работу и, вероятно, помните меня.

— Помню много плохого.

— Я был слеп. Как бы там ни было, а нельзя скинуть то, что я до Февраля стоял на позициях циммервальдовца.

— Помню. Но вы сказали об этом одному Брахину, а не Бурову, не Дунину, не мне. Почему же?

— Я не знаю, как это объяснить. — Козловский понял, что его приход сюда был бесполезен.

— От таких, как вы, требуется особая правдивость, если хотите примкнуть к нам, глубокая. А ее не чувствую в вас и теперь.

— Что же мне делать дальше? — как бы сам себя спросил Козловский. — Ведь это политическое банкротство.

— Оно уже давно произошло. Почему вы только теперь говорите о нем?

— Нет, не теперь, не теперь только я вспомнил об этом, — заторопился Козловский. — Я и раньше думал об этом.

Он думал, что Башкирцев спросит: «Когда же?», но вопроса этого не было.

— Но скажите… Неужели же у нас ничего не было хорошего в прошлом?

Башкирцев помедлил. Ему показалось, что искренность прозвучала в голосе Козловского. Он сидел, опустив голову и нервно потирая руки. Может быть, и в самом деле надо помочь этому человеку — нет, не партийной рекомендацией, а чем-нибудь другим.

— Вы работаете?

— Да, я врач.

— А вам известно, как окончил свои дни Берг?

— Берг был старый чудак. Ему уже не было места в жизни.

Это было сказано небрежно, мимоходом, и в одной этой фразе вновь по-прежнему раскрылся перед Башкирцевым Козловский — мелкий политикан и честолюбец.

«Легко же вы отрекаетесь друг от друга», — подумал Башкирцев.

Он сказал:

— Слушайте, — добрые глаза Башкирцева были уже не добрыми, — когда Колчак выбросил ваших старших коллег из правительства…

— А некоторых и расстрелял.

Козловский сразу же пожалел, что напомнил об этом.

— Да, некоторых расстрелял. А некоторые уцелели и спаслись у нас. Тогда-то в Москве появился Чернов, которого прогнали с митинга в Устьеве. Помните? — Козловский кивнул головой. — И Чернов и его ближайшие дали слово, что будут работать с нами, — покаялись в недавнем своем прошлом. И Ленин сделал все для того, чтобы помочь им, Разумеется, дверь в партию, в нашу партию, была для них закрыта, но хотите делать полезное дело? Делайте, пожалуйста. А чем они ответили нам, которые, в сущности, спасли их, потому что колчаковцы гнались за ними по пятам? Они тотчас начали борьбу против нас. Они вовлекали в нее молодежь. Появились листовочки подлейшего содержания. Где-то достали деньги, устраивали чаепития с пряничками в голодный год, как вы в Устьеве… Помните этот коньячок?

Башкирцев и не подозревал, что именно в ту минуту, когда он упомянул о чаепитиях с пряничками, он стал близок к полной разгадке человека, который сидел против него. Козловский сам принимал участие в таких чаепитиях.

— Мы уже учены не раз. Нас и Краснов учил — отпустили его на честное слово, а он наших убивал на Дону. Если бы уцелели те, кого расстрелял Колчак, то и они сделали бы одно низкое дело с Виктором Михайловичем Черновым. Так что эта кровь вам не поможет. Не играйте на ней, Козловский!

Башкирцев поднялся.

Брахина беспокоило то, что Буров, пусть больной, вернулся в поселок. Это могло осложнить его жизнь, и потому он не искал с ним встреч. Но встретиться все же пришлось.

Летом на той улице, где прежде стоял не то цирк, не то балаган, часто видели бродячих артистов — пожилого мужчину в сапогах с подборами и девочку. Мужчина объявлял:

— Мадемуазель Флора станцует русский танец.

Девочка наскоро надевала потасканный, жалкий кокошник.

— Извините, граждане, мы люди бедные, реквизит у нас маленький. — Мужчина играл на гармони, девочка вступала в круг.

Вечером сюда приходили ребята с Ширхана, мужчина подмигивал, и девочка тоненьким голоском пела похабнейшие песни. Она старательно выговаривала слова, которых не понимала, и вокруг гоготали.

Буров случайно зашел на это место и через минуту потащил гармониста за шиворот в Совет. Там долго писали протокол. Собрались свидетели.

— Девочка — твоя дочь? — спрашивал Родион. — Так ты просто губишь ребенка!

Гармонист не отвечал.

— Да кто ты такой? Откуда?

— Кто я? Да так шляюсь, подрабатываю. — Гармонист пожал плечами, видимо, то, что происходило, нисколько не пугало его.

— Он стреляный, — сказал один из свидетелей, — я его в парке в Детском Селе видел. Тоже скандал вышел. По шее его угостили.

— Девочка — твоя дочь? — повторил Родион.

Тут только он хорошо разглядел ребенка. По росту этой маленькой, худенькой, бледной девочке можно было дать лет шесть. Но, вероятно, она была старше. Большие синие глаза смотрели на Родиона без всякого стеснения, с вызовом, и от этого у него больно сжалось сердце.

— Флора — твое настоящее имя?

— Нет, а что?

— Отвечай.

— Ну, Катя я.

— Он твой отец?

— Нет, он мамкин…

Слово было непристойное, и кто-то из свидетелей прыснул.

— Тише! — Родион стукнул кулаком по столу.

— А мать где?

— К другому ушла.

— Что же нам делать с тобой, Катя?

— Не знаю.

— Его мы арестуем, а вот как с тобой быть?

Но тут случилось то, о чем не мог потом забыть Родион.

От дверей протискался Потап Брахин. Он всегда словно по чутью оказывался там, где назревал скандал.

— Зачем его за шкирку берешь? Он, что ли, один виноват в том, что вокруг творится?

Сколько злости было в голосе Брахина!

— Ты, Потап Сергеич? Ты это говоришь?

— Ты скажи тем, кто Гостиный да кабаки открыл! — яростно кричал Брахин, — Они в этом разброде виноваты. А мух легко ловить.

— Ты за кого заступаешься, Потап? Опомнись.

— За белую улицу, — донеслось из угла.

— За белую улицу?

Брахин был в ярости.

— Не того еще дождетесь. Протасова дождались. Еще такое увидите.

— Хватит! Выйди отсюда.

— Я! Я! Я! — как встарь, зазвенел Дедка, но вышел.

Многое рассказали старые друзья о Брахине. Тяжело было теперь встречаться с ним. Непонятна им была злоба, которая всегда чувствовалась в нем. На собраниях он говорил только о старом. Требовал для себя неограниченного почета, а всех других считал мальчишками. Всегда садился в президиум, не дожидаясь, пока выберут, и важно поглядывал на людей в зале. Предлагали Брахину всякую работу — в Совете, на заводе. Он отказывался и при этом выставлял свою никчемность. И это не вязалось с его спесивостью.

— Что я теперь? Ветошка! Вот я весь перед вами. Мне теперь и артель ломовиков нельзя поручить…

В его партийное дело год назад записали выговор.

Ночью Брахин, пьяный, разбил витрину фотографа, где появились карточки Пасхалова и Протасова с сыном. Топча фотографии, он кричал: «Дождались! Красные купцы! Красные попы!»

С шумом Брахин являлся в учреждения и грозил всех вывести на чистую воду. Но если с ним обходились почтительно, он тотчас мягчал и принимался рассказывать про давние драки с городовыми.

— Может, просто забыли вы о нем, — говорил Буров Горшенину, — вот он и остался в стороне.

— Нет, Родион, не так, — возражал Василий. — Толковали с ним — не помогает. Сколько сраму было! Ведь за витрину его хотели судить. Мы еле-еле отстояли.

— Значит, покрыли это дело?

— Ну, Родион, — Горшенин развел руками, — не могли мы допустить, чтоб суд был. Он же не случайный человек.

— Вот и не пойму, как он опустился.

— Да, прямо темная бутылка. Хоть бы уехал куда. И вообще… Родион… Трудное время! Я в цех попросился.

— Подальше от трудного времени?

Оба помолчали, подумав об одном и том же. Бывало в те годы, и нередко, что такие люди, как Горшенин, чистые и непосредственные, выращенные партией, но совершенно неискушенные в тех сложностях, которые принесла новая пора, сменившая ту, когда от человека требовалась лишь готовность в любой день, в любой час пожертвовать собою, просили вернуть их в цех, к станку, — там они себя чувствовали на месте.

— Видишь ли, Василий, если бы интеллигент попросился в цех, для него это было бы ближе к трудному времени. А для тебя это все-таки подальше. Ты ведь цех знаешь.

Горшенин покраснел.

— Меньше я накопил, чем ты, чем Дунин. Не умею людей направлять.

— Умел же раньше.

— Не сердись на меня, Родион. Мало я для партии сделал. Когда-то хвалили меня за то, что к людям умею подходить, за деликатность.

— Да, этим ты умел за нас агитировать. Отлично агитировал этим.

Оба невольно улыбнулись воспоминанию о далеком прошлом.

— А дальше что? — Горшенин погладил пышные, полуседые прокуренные усы. — Не умею руководить. Знаний не набрался. Право, лучше мне в прокатку, на стан. Там Осипов, завернем мы с ним.

— «Раззудись, плечо, размахнись, рука…» Там, конечно, легче, все яснее. Но нужен ты сейчас не там, поверь мне.

— А знаешь что, Родион Степаныч. Слух есть один.

Буров не мог поверить тому, что сказал Горшенин.

— Да от кого — ты знаешь?

— От него самого. Встретил я его на Невском. Поздоровался со мной по-хорошему. Скоро, говорит, увидимся в Устьеве вашем.

— Любиков к нам на партийную работу? Да он же ее не знает.

— Я тоже удивился. А он говорит — и учить, и учиться буду.

— Какой из него партийный работник? Он же ни устьевцев, ни путиловцев, ни обуховцев не знает, не чувствует, не видит.

— Все-таки культура у него.

— Какая, к черту, культура! Все на поверхности, все чужое. Ну и новость же ты мне сообщил.

Родион решил еще раз поговорить с Брахиным. Потап встретил его угрюмый.

— Проходи, садись, дорогой гость, — пробурчал он.

В комнате оказалась незнакомая Родиону женщина лет под пятьдесят. Она заулыбалась, засуетилась, но Потап так взглянул на нее, что она умолкла и, накинув платок, заторопилась к соседям.

— Жена? — спросил Буров.

— Ну, жена.

— Чего же не познакомил?

— Обойдется без церемоний.

— А твою тишайшую я помню.

— Чего ты на меня так смотришь?

— Да вот соображаю — как это у тебя уживаются партийность и домострой? А в общем хорошо, что женился, не годится тебе быть одному.

— А может, это вовсе и не жена мне, — Брахин рассмеялся дребезжащим смехом, — может, только с ветра?

— Ну зачем паясничаешь, Потап? И в чем?

— Учить уму-разуму пришел? — жестко спросил Брахин.

— Для этого я пришел, — подтвердил Буров.

— А не годишься ты в учителя, в вожаки. Силы нет. Вон как тебя болезнь скрутила. Возьми-ка ты костыль, как я, скачи на трех ногах, получай пенсионные, да и доживай.

Родион пропустил это мимо ушей.

— Вот что, Потап Сергеич, — начал он. — Случай открыл мне тебя… теперешнего. Ответь мне, насчет какого разброда ты говорил?

— Все в разброде.

— Отчего же?

— Я же говорил. Предупреждения писал. Кабаки пооткрывали, Протасова возродили.

— И все?

Буров почти с изумлением смотрел на Брахина. Не мог он представить себе, чтобы Потап остался таким темным.

А Дедка зловеще шипел:

— И лезет это из всех углов. И задушит нас.

— Что лезет? Говори толком.

— Протасовы отовсюду лезут. Свернут нам шею. Теперь уж не миновать. Все пропало.

— На баррикады, что ли, зовешь?

— Позвал бы, да поздно. Смяли уже. Поддались им. — Дедка как в бреду посмотрел на Бурова. — Год назад провожал я Дунина, мил дружка, в Москву. В одном вагоне с буржуями поехал. Где Филипп? Потерялся Филипп среди них. И еще кабак на колесах за собой тащат, вагон-ресторан.

— И вся это беда? — Родион засмеялся.

— Смейся, смейся, веселее смейся, а нас, старых, в сторону. — Дедка сделал яростный жест, словно кого-то отталкивал от себя. — Нет ко мне полного уважения. Спихнули с воза, поддали коленкой.

— Уважение за дела дают. Давно известно.

— А за мной дел нет? — зазвенел Дедка. Он продолжал с бесконечным ехидством: — Да и к тебе теперь без внимания. Был ты в семнадцатом, в восемнадцатом годе здесь главный. А теперь? Что тебе от друзей теперь?

— Об этом не надо, Потап.

— Башкирцев пишет, как друг сердечный поживает? Дунин осведомляется? На большие посты залезли, а старого друга-то и бросили.

— Оставь, говорю! — Была еще в голосе Родиона та сила, которая могла заставить Дедку уняться. — Нагородил ты такого, что страшно за тебя стало. Сидишь ты на своей кочке и ничего, ничего впереди не видишь. Возьми себя в руки, Потап. Не то пропадешь с позором.

— Доживу как-нибудь. Когда тебя в почетный караул к моему гробу поставят, не спросишь же: «А что ты, Потап Сергеич, прибавил себе за семнадцатым-то годом?» Теперь уже недолго.

— При жизни с тебя спросят. До смерти разойдемся с тобой.

— Чего ж ты от меня хочешь? — вскрикнул Дедка.

— Чтоб в руки себя взял. Много тебе узнать надо. А то ты и в газете запутаешься. Таким ли думал я тебя встретить? Узнавай, учись — старость не помеха.

— Ты науку оставь. У меня твоя наука, как кила будет болтаться. Что человеку надо? Была бы воля, да харч, да баба, да песня. А культура твоя…

Ни к чему не привел долгий разговор.

2. С чем возвращается Любиков?

Любиков возвращался в Устьево.

Был это и прежний, и не прежний Любиков. Когда-то Буров и Дунин многое прощали ему за веселый, открытый нрав, за то, что он, человек, по прежним понятиям, образованный, умел просто держаться с устьевцами. Прощали ему витиеватость речей, бесшабашность. Привлекало к нему то, что он по первому зову мог сложить голову там, куда шли умирать устьевцы. Он не отделял себя от них. Дали ему кличку.«вечный вольнопёр», но злости в этом не было. Но полагалось ему внутренне измениться, как и всем державшим тягчайшие испытания в страшные и решающие годы, а этого-то и не было заметно в нем. Дунин в сердцах ему говорил, что статьи о Гомперсе ему дороже, чем весь поселок Устьево, что запустил дела он, молодой председатель Совета, что нет у него заботы о людях. И когда послали Любикова в армию, тот же Дунин сказал ему на прощание:

— Одного тебе желаю, Петр, — наберись ты нашей партийной серьезности.

— А что такое партийная серьезность?

— А это то, чем мы живем. Андрей Башкирцев объяснил бы тебе получше, чем я. Ну, а я как умею.

— А может быть, не партийная серьезность, а серьезная партийность, Филипп Иваныч?

— Любишь ты словами играть.

Доходили слухи, что воевал он неплохо. Но хоть бы раз человек сам написал в Устьево, а то уехал как отрезал. В чем-то изменился Любиков. Он теперь больше знал о Гомперсе и говорил о нем не так часто. «Время митингов прошло, — повторял Любиков и иногда доверительно добавлял, если рядом был близкий ему человек: — А жаль, так жаль, ведь это, друг мой, неповторимо. Ты словно возносился на крыльях. Куда? Не все ли равно? Мы жили как в экстазе». И повторял Любиков: «Теперь не время речуги закатывать, а засучив рукава делать самую черную работу». Но о черной работе повседневности Любиков имел только самое общее представление и порою сознавал это, и наступала минута исповеди: «Я что в данных условиях? Непонятно. Вот путиловец, он знает, что делать. Оживлять свой цех. А я?» Эта минута быстро забывалась.

Внешне Любиков изменился заметно. Волосы уже не пышные, развевающиеся, а гладкие, с обильной сединой. Убавилось статности, определился живот. Глаза теперь не открытые, а узкие, рысьи, настороженные. На щеках появился румянец, но не от здоровья, а оттого, что пьет Любиков, и немало.

Любиков работает в районном партийном комитете Петрограда и невесело сообщает о себе, что он «средний деятель районного масштаба прежней столицы». Разговор свой он часто перебивает безрадостным «ха-ха-ха-а!». И по одному этому раскатистому «ха-ха-ха-а!» можно понять, что это уже не прежний Любиков, а человек, который к двадцати восьми годам безвозвратно прожил свое самое лучшее.

В комнате Любикова на полке стояли первые тома первого издания сочинений Ленина, такие скромные на вид, в картоне. Любиков редко открывал их и признавался (опять-таки лишь самому себе или очень уж близкому человеку): «Он подавляет меня обилием мыслей и, главное, конкретностей, на которых стоит эта мысль. Я просто не в состоянии следить». Зато от другой книжки в картоне Любиков не отрывался. Это была бойко написанная первая для своего времени книжка об историческом материализме со множеством острот и стихотворных цитат.

— Вот этот умеет расклешить мыслишку, эффектно подать ее, — восторгался Любиков. — Не мысль, а конфетка.

Он и сам учился по этой книге и других учил с наслаждением. Завелись у него знакомства среди артистов, и в этом кругу Любиков прослыл как бы наставником, без которого не понять то, что происходит нынче в мире. И звонит одна подруга другой: «Адочка, вы не живете, а спите, вы не видите того, что делается. Я также спала, пока меня не разбудил Петр Аркадьевич Любиков». А по вечерам после службы Любиков излагает людям мысли, которые он взял из бойко написанной книги, и повторяет стихотворные цитаты и остроты, взятые оттуда же.

— В средние века схоласты в Париже спорили, какого роста был Адам и был брюнет он или рыжий. Этим, в сущности, и занимается теперь буржуазная наука на Западе. Ха-ха-ха-а!

Как доверчиво слушают его эти люди, как много нового знает их наставник!

В те годы Любиков в совершенстве постиг то, что он называл «искусством легкого ухода от женщины». Делал он это с простотой, поражавшей его знакомых.

…Ада лукаво сообщает своим друзьям, что сегодня удивит их. Вечером у нее накрыт стол. Собираются гости. Из соседней комнаты выходит несколько смущенный Любиков. У него домашний вид. Это муж Ады. Поздравления, веселый ужин. Любиков в ударе. Он снова вспоминает о том, что самые молодые годы он жил как в экстазе.

— Ах, славно было! Повторится ли?

А всего через несколько дней Любиков покидает эту квартиру, оставив Аду такой озадаченной, что она даже не плачет.

И продолжается у него такая же жизнь, такие же легкие уходы.

А дальше что?

Еще бродит в думах то, о чем страстно мечталось в молодые годы. Он не представляет себе, Любиков, какая она, Барселона, или Неаполь, или Питсбург, но едет Любиков по городу, порученному ему, в открытой машине, едет, раскланивается с новыми знакомыми. Или в Женеве.

Правда, осенние бои в Гамбурге проиграны восставшими. Но они могут повториться и не только в Гамбурге. И придет победа. И в один из городов, где победят восставшие, пошлют Любикова. И он видит себя на улице далекого города. И обязательно в открытой машине. Он снимает фуражку и приветственно размахивает ею. Вот так! Все это он представляет себе только в самом общем, как когда-то Гомперса.

Но долго ли ждать? Ведь он все еще только средний деятель районного масштаба.

А скоро Буров, согнувшись от болезни, но все же человек, чье слово остается веским, скажет Любикову при встрече:

— Да есть ли он для тебя, рабочий класс, Любиков?

И Любиков попытается улыбнуться, словно услышал что-то наивное, но не получится улыбка.

В том-то и беда Любикова, что ни в его мыслях, ни в порывах нет места для рабочего класса. Не живет он ни мыслями, ни заботами рабочего и не видит, в чем растет та сила, которая освободит и Ригу, и Пекин, и Будапешт, где томятся в тюрьмах разбитые в открытом бою повстанцы девятнадцатого года.

Пройдет год, два, три, пять лет пройдет, и скажет устьевец, вернувшись из отпуска:

— Ребята, и до Харькова, и за Харьковом по обе стороны магистрали строят, строят. Все в лесах. Корпуса растут, да какие! Душа радуется и вроде совестно делается. Надо бы на стройку, а едешь на курорт.

Но если Любиков проезжает той же дорогой, то равнодушно смотрит он из вагонного окна. И ни мыслей, ни волнений не возбуждают в нем эти растущие корпуса. И хватает его теперь, так и не вышедшего на большую работу, как он рассчитывал, только на пакостные остроты по поводу недостач, промахов и перемещений людей, которые вчера только были видными или невидными, да на «ха-ха-ха-а!» после этих острот, еще более безрадостное, чем прежде.

Нет, не могло не случиться так, чтобы не сблизился в Петрограде Любиков с теми, кто в канун исторических перемен снова противопоставил себя великому делу партии. К этому Любикова привела его запутавшаяся дорога.

Три года крупный по положению человек был руководителем Любикова в Петрограде. Любиков ему чем-то приглянулся, но всегда мог ждать от него обидного, насмешливого слова. Таково уж было обыкновение этого крупного человека. Он долго жил в Германии и в насмешку над своим подчиненным произносил «Любикофф». А узнав, что происхождение у подчиненного дворянское, с любопытством посмотрел на него: «О, да вы еще фон Любикофф». — «Ну, дворянство-то мое мелкотравчатое». — «Все равно вы хохгеборен»[24].

— Но обратимся к делу. Итак, уважаемый Любикофф, вы по моему поручению обследовали производственные совещания на Путиловском. — Он бегло перелистывал папку с докладом и как-то барственно отодвигал ее от себя. — Премного благодарен, но будем считать, Любикофф, что вы решительно ничего нового не сообщили. Это мог бы сделать и грамотный рабкор. Я все это знал и до вас.

А Любиков чувствовал, что и производственные совещания на Путиловском, и грамотный рабкор совершенно безразличны руководителю.

Начиналась игра, политическая игра. Любиков еще не до конца понимал ее смысл, но уже был вовлечен в то, что предпринимали эти люди.

Однажды руководитель Любикова спросил его:

— Хотите знать, кто вы? Жил на свете сынок захудалого дворянского рода, недоросль. Грянул семнадцатый год. Вас, как и таких прочих, взмыло ветром, подняло наверх. Вы, Любикофф, мотылек, несомый ветром нашей пролетарской революции (он произносил — «револьюции»).

Порою Любиков ненавидел и остроты своего руководителя, и его пышные волосы, и актерское лицо. Но чем ближе он сходился с этим человеком, тем меньше обижало его открытое барское пренебрежение. Оно вызывало у него подобострастие, угодливую улыбку на лице, готовность сделать все, что прикажут ему.

— Куда же назначить вас, Любикофф, когда пролетарская революция победит на Западе? В Цюрих? Нет, я жил в Цюрихе и хорошо знаю его. Вы слишком незначительны для этого. Мы пошлем вас в Монако проводить политработу среди крупье и лакеев.

И Любиков посмеивался.

— Или к порабощенным на Ямайку? Нельзя. Там великолепный ром. Вы сопьетесь. Или вместо Гулливера к лилипутам («лильипутам»), а?

Любиков закипал, но сдерживался.

— Мы еще подумаем, а сейчас вот на что вы ответьте.

Несвежая, не своя острота подняла Любикова в глазах этих людей, насмешка над тем, что было дорого и Путиловскому, и Устьевскому, и Уралу, и Донбассу.

— Как вы говорите, Любикофф? Все равно что, не дожидаясь социалистического Рура, строить социализм в пределах одного Устьева? О, вы заметно растете, Любикофф. Да, ведь вы там работали, в Устьеве? Кстати, мы вынуждены были попросить оттуда товарища… как его, Дунина. Колючая личность.

Что произошло у этого руководителя с Дуниным? Об этом Любиков так и не узнал до конца — он не был в числе особо доверенных лиц.

— А что, если вы поедете на работу туда, Любикофф? Ведь вы же устьевский коренник.

— Ну, не коренник. Я там только с семнадцатого года. А потом был перерыв.

— Вполне достаточный срок. Поедете, конечно, не директором. Кто там у нас красный директор? Вы там будете первой персоной. Председатель Совета там есть? Подыщите нового.

И Любиков вспомнил о Грибкове, прежнем своем заместителе.

3. Человек с внутренней робостью

Кто бы сказал, что человек этот живет в какой-то постоянной робости?

Грибков считал себя исполнительным работником. Говорил он немного, но, казалось, хорошо взвесив свои слова. Он всегда делал как будто точно все, что полагалось ему делать по той или другой должности, а занимал он их немало после революции. Но всегда почему-то получалось так, что ни на одной из них он не справлялся с работой. Поручили ему, учителю по профессии, открыть в восемнадцатом году школы по ликвидации неграмотности — он доложил:

— Будет сделано. К такому-то числу просим неграмотных и малограмотных в наши школы.

И люди пришли, а через час разошлись. В чернильницах не оказалось чернил, в печах дров, а в лампах керосина.

Грибкова вызвали для объяснений.

— Понимаете вы, что скомпрометировали важнейшее дело?

Солидный, даже мужественный на вид человек — волосы жестким бобриком, крепко посаженная голова, усы щеткой, сильная грудь, налитые мускулы под рукавами френча — скорбно вздохнул.

— Увы, приходится признать.

— Как же получилось?

Грибков показал блокнот. В нем было и о керосине, и о дровах, но лошадь в лес как-то не послали, для получения керосина у сторожа не оказалось необходимого документа.

Потом Грибков работал заместителем Любикова в Устьеве. Веселый Любиков ничего не боялся, а солидный Грибков от всего робел. У местного Совета двадцать задач — и школа, и больница, и тротуары, и топливо, и борьба с хулиганами, — а какие возможности, позвольте вас спросить? Отчетный-то доклад придется же писать. Конечно, в общем историческом масштабе у советской власти что-то образуется, и будет о чем сказать на съезде Советов. Ну, а у него, Грибкова, в узком масштабе? Что ни день, то местные неудачи. О чем же он в конце концов доложит?

Работа в Устьевском Совете кончилась провалом. Грибкова взяли в армию. Уезжая, он сказал, попыхивая трубкой:

— Каждый солдат революции должен в любую минуту стать и фронтовым солдатом.

Но фронта он боялся, — не выстрелов, не возможной смерти, а сложностей, которые его там ожидали.

Мужественный вид, трубка, немногословие расположили к нему тех, от кого зависело его назначение. Его послали военкомом в часть, считавшуюся не очень надежной. Оттуда он успел прислать два грамотно составленных политдонесения, в которых писал, что политико-моральное состояние части не вызывает опасений. Он был занят третьим донесением, когда группа бойцов, подбитая кулаком, проникшим в часть, ушла в лес, унеся оружие. Грибкова собирались судить. Как он боялся суда! До этого не дошло, а из армии его списали — редчайший для коммуниста случай в гражданскую войну! Потом он комиссарил на лесозаготовках, и тут произошло то, о чем он вспоминал со жгучим стыдом. Ему поручили выступить в праздник с докладом. Обстановка была тяжелая, и Грибков боялся сказать лишнее. Для храбрости он выпил самогонки-первача. Ему случалось пить в Устьеве вместе с Брахиным и Любиковым, и там он держался крепко. А тут теплой весной на открытом воздухе его развезло.

Начал Грибков бодро: «Товарищи лесорубы, товарищи конторские служащие, отцы, матери и дети!» Но закружилась голова от первача, он почувствовал, что скажет ужасную глупость, у него ноги похолодели от этого, а удержаться не смог. Поодаль стояли запряженные лошади. Каким-то потерянным голосом Грибков обратился и к ним: «И вы, трудовые лошади, славно поработавшие на вывозке леса». Люди засмеялись. Грибков остановился взглядом на порванном проводе… «Мы все разрушили, — заявил он, — мы и все восстановим». Дальше все пошло вскачь. Он с ужасом думал о том, что ничего не сказал о победе над Деникиным, о борьбе с Врангелем, а говорил все о чем-то другом.

— Какой же вы дурак, товарищ Грибков!

Нет, ошибался человек, который сказал это. Грибков не был глуп. Глупости он делал из-за крайней своей внутренней робости, которая так не соответствовала его мужественному виду.

В начале нэпа Грибков появился в Петрограде. Его посылают на работу в профсоюз пищевиков. А через несколько месяцев его вызывает комиссия, которая разбирает тяжелое дело.

Да, да, он принимал на учет этого самого Сидоркина, который застрелил концессионера.

— Были проделаны все необходимые формальности. Без всякой проволочки, уверяю вас.

— Так этого же мало, мало, товарищ Грибков, — председатель комиссии рабочий-путиловец морщится, — этого обидно мало. Вы помните Сидоркина?

— Припоминаю.

— Вы знали, что он вдов, что у него на руках больная мать и двое детей?

— Это, безусловно, было записано.

— Вы говорили с Сидоркиным?

— Разумеется.

— О чем?

— Ну, о том, что пока еще трудно с работой, но что промышленность восстанавливается.

— А потом, когда он приходил на отметку, беседовали с ним?

— Как-то не приходилось.

— Напрасно.

— Но не мог же я предвидеть, что дело кончится таким фатальным случаем.

Случай попал даже в уличную песню. Грибков слышал ее ужасный припев: «Новая Бавария» губит пролетария».

— Есть еще вопросы к нему?

Вопросов к Грибкову больше нет, но его снимают с работы. Потом он заведует учебной частью рабфака. Там также не без сложностей. Рабфаковцы порой не знают самого простого. Как же сделать так, чтобы подогнать их? Если не подгонят, то могут взыскать с него, Грибкова. Пайки еще частично сохраняются. Грибков получает конфеты. Он меняет их в лавке на табак. Курит он бесконечно, курит и раздумывает.

— Что же вы хотите, — говорит он квартирной хозяйке, — мелкобуржуазная страна и великие цели. Отсюда все противоречия, м-м, пых-пых!

— Ну, а дальше что? — хозяйка, из бывших столичных дам большого света, не вполне понимает жильца.

— Дальше? Новые противоречия. М-му, пых-пых!

Вот она, найденная Грибковым формула, которая оправдывает его вечную робость. Сложностям не будет конца, и ничего он, Грибков, не может улучшить. И идут, и идут тоскливые годы, наполненные робостью, а потом и полуработой. Он встречает Любикова.

— Петр, ты постарел, однако.

— Э, ведь нам еще не сорок. Пойдешь ко мне?

— Куда? — С Любиковым было бы неплохо. Грибков считает его сильным человеком, который может оградить подчиненного от многих сложностей.

— Куда? В любезное Устьево поедем.

— Ой, нет! — Грибков пугается.

— Чего там нет! — Для Любикова нет никаких сомнений, и это действует на Грибкова. — Городским головой будешь — колодцы рыть, школы отапливать, жалобы разбирать.

— Да как примут там?

— Примут, Осип!

И Грибков становится председателем Совета в Устьеве. Он сразу же убеждается в том, что его окружают неожиданные сложности. Какую же часть их возьмет на себя Любиков? Он по-простому говорит с устьевцами и пытается шутить по-простецки, но эти шутки иногда оборачиваются против него. Устьевец за словом в карман не полезет.

— Конечно, хлеб сыроват, — отвечает он женщинам. — Частник выпекает лучше, но берет дороже. У нас давно пекарню не ремонтировали. Потерпите. От родной власти не то еще стерпим.

А ему режут напрямик:

— Ты, Грибков, себя с властью не равняй. Терпеть-то мы умеем, а вот от тебя, бюрократа, ничего не потерпим. Почему с пекарней затянули? Почему частнику пожива, а нам сырой хлеб?

— С пекарней затянули потому, что на другом участке перегнули. Пойми, если бы у нас не было перегибов, стало бы вдвое меньше работы. Нечего было бы разгибать.

— Это брось, Грибков, шутками не играй с нами. Когда с пекарней кончите?

Ох, и неуступчивы же устьевцы! И робеет Грибков. Вечерами он в кабинете Любикова. Любиков неизменен. Он лежит на клеенчатом диване и посмеивается над страхами Грибкова.

— Не паникуй, Осип. Вывезешь. Знаешь, какая нынче разница между пессимистом и оптимистом? Пессимист хнычет: ой, плохо, хуже быть не может. А оптимист не теряет бодрость: ничего, ничего, еще может быть хуже. Ха-ха-ха-ха-а!

— М-му, пых-пых!

Но теперь это все чаще и чаще говорило не о тяжелых раздумьях — о полном бездумье растерявшегося человека. И зачем он попал в Устьево?

4. Строгое напоминание

Буров старался не предаваться воспоминаниям. В них он видел признак душевной слабости. И все-таки они упорно вставали перед ним. Не то что каждый цех, а каждый угол в поселке рассказывал ему о прошлом. И не мог он не подумать о том, что было пережито, когда вошел в помещение партийного коллектива. Он едва справился с горячим волнением, которое вдруг поднялось в нем. Здесь суровый на вид Федя Воробьев, примостившись у входа, наносил на кумач слова боевого лозунга. Вот за этот самый длинный стол присел Бондарев, который нерешительно спрашивал о том, платить ли теперь поставщику по старым долгам. Убрали низкий помост, на котором Андрей Башкирцев глуховатым голосом читал лекции. А разве можно было не вспомнить Филиппа Дунина, смешливого, быстро находившего острое слово, всегда оживленного? А комитетских детей? А тревожные дни в июле, когда летели камни с улицы? А ночи в сентябре, когда сюда тайком свозили оружие и красногвардейцы бессменно дежурили у входа? А сторожиху Анисимовну?

Но вот она сама идет навстречу Родиону. И так же, как другие, она с затаенной печалью всматривается в его лицо.

— Вот опять мы тут с тобой, Родион Степаныч, — говорит она. — Садись. Может, чаем напоить? Я это живо.

Родион почувствовал, что у него слабеют ноги.

— Ты зачем пришел-то?

— К Любикову.

Любиков, пробегая через комнату, развел руками, крикнул:

— Через минутку освобожусь, Родион Степаныч. Весь к вашим услугам буду.

Анисимовна проводила его особым, как показалось Родиону, критическим взглядом.

— Опять я при комитете, Родион Степаныч. Детского-то дома нет. Ребята подросли, распределили их по другим местам. Вот и пришла сюда. Одна я с Колькой. Ну, ребята еще пишут мне.

Сквозь приоткрытую дверь доносился веселый голос Любикова:

— Вот и накручивай хвосты. Что? Говорю, что с трубами осрамились, так теперь хвосты накручивать будем. То-то.

Приглаживая волосы, он показался на пороге.

— Прошу, Родион Степаныч.

Когда Буров сел, он спросил все тем же веселым голосом:

— Слыхали, как завод осрамился? Две платформы труб из Баку назад прислали. Сплошной брак, задал им жару.

Он долго говорил о том, что на заводе развал, что его послали подтянуть устьевцев.

— Костьми лягу, подохну, а выправлю, — повторял он.

Но Родиону слышалась в его словах наигранная бодрость, будто Любиков сам не верил в то, что говорил. А Любиков продолжал с жаром:

— Сложное время, ох, до чего же колючее, на каждом шагу за штаны хватает. Куда оно приведет? Как говорится, один аллах ведает. Чехарда уродств, народ совершенно шалеет от них.

— Вот этого не замечал.

— Чего не замечали? — Любиков посмотрел так, словно его остановили на бегу.

— Что народ совершенно шалеет. Тут кто-то другой шалеет.

— Слышали мы это! — Любиков махнул рукой.

— И мы уже слышали насчет того, что, дескать, неизвестно, к чему придем. Эх, Любиков, мы такое часто слышали в старые годы, а все-таки шли и пришли!

— Ну, уж такого проклятого времени и представить нельзя было в старые годы. Давно вы рабочим городом не дышали, Родион Степаныч, вот и не замечаете многого.

Буров подавил в себе чувство обиды.

— Вот что, Любиков, не нравится мне здесь многое. Не то, что ты о народе говорил. Я тебе в этом не верю. А вот людей вы не тех ставите. Скажем, Грибкова…

— Не я его поставил.

Буров внимательно посмотрел на Любикова — до чего же просто он лжет. Вероятно, и в большом солжет так же непринужденно.

— И сам ты мне не нравишься.

Любиков недоуменно улыбнулся.

— Я ваш ученик, Родион Степаныч. С семнадцатого года!

— Не знаю, годился ли я в учителя, я только больших успехов твоих не видел.

— Родион Степаныч, я и теперь готов учиться у вас.

— Нет, не верю я тебе.

Буров снял очки и занялся черной ниткой, которая скрепляла оправу. Нитка часто разматывалась, а на новую оправу все не хватало денег. И стол, и комната, и Любиков — все заволоклось легким туманом. В последнее время у Родиона ухудшилось зрение. Любиков смотрел на него, подперев подбородок рукой. Он, как и другие, видел, что Родион сдал здоровьем, что, пожалуй, долго не проживет, но все-таки сохранялась в нем та сила, которой все поражались раньше. И Любиков притих и сжался, словно этот человек пришел его судить.

— Что ж, — неторопливо продолжал Родион, завязав нитку и надев очки, — если иначе не понимаешь, так на обиде пойми. Готов, говоришь, учиться? Не с этого места тебе начинать надо, а с самого низа. Вася Горшенин ушел в цех, а туда надо тебе, а ему сюда. Ты партийный руководитель большого старого завода. А что это значит? Если к тебе кто приходит, ты его должен слышать так, чтобы в нем других видеть, которые еще не пришли к тебе, которые должны прийти. Ты всех должен видеть, всех понимать, каждому отвечать, каждого направить. Партийный руководитель должен каждый день новое видеть. А можешь ты это? Скажи по-честному? Нет, не можешь. Вася Горшенин на это куда больше способен, чем ты, хоть и тихий он человек.

Любиков как-то по-особому, с едва прикрытой насмешкой, поглядел на Бурова.

— Родион Степаныч, ведь вы здесь годы не были. Я бы на вашем месте так уверенно советы не подавал.

— Оторвался, хочешь сказать? — перебил его Буров. — Отстал, не понимаю многого, устарел?

Любиков промолчал, пожав плечами.

— Вот это самое ты и думаешь. Ну, если хочешь знать, не было у меня дня в Овчинникове, чтобы я о заводе не вспоминал. Он для меня всегда был рядом. Твоя правда, многого теперь, наверное, не вижу, еще не вижу. Но то, о чем говорил я тебе, — что ты каждого должен понимать, чувствовать, — это ведь, какое время ни возьми, всегда было правилом у нас.

— Вот я готов учиться этому правилу, Родион Степаныч.

Теперь усмехнулся Родион.

— Да ведь настоящее учение только тут и начинается. Это у нас как буквы. А ты и букв не знаешь. Не надо тебе здесь быть. И есть еще одна причина. Ты же ни к одному месту крепко не прирастаешь. Вольная ты птица, вот твоя беда. Не хочу старую кличку повторять.

— Так я повторю, — засмеялся Любиков. — Вечный вольнопёр? Так?

— Не чувствую, что переменился ты. Народ винишь, будто он шалеет. Слышал я и раньше от тебя что-то в этом роде. Не пойму, как тебя послали сюда.

— Не знаете, как это бывает? Был я на учете. Знали, что я работал здесь раньше. Как же еще?

— Как еще? Поезжай скажи, что неправильно послали. Придет время, и здесь об этом скажут. Тогда пожалеешь.

Буров поднялся, чтобы уйти. Поднялся и Любиков.

— Родион Степаныч, я обид не помню. Скажите откровенно, ведь туго вам? На одной пенсии с семьей трудно, конечно. У меня есть связи в издательствах, в журналах. Воспоминания напишете. Может, квартиру отремонтировать? Я скажу.

— А ты вспомнил обо мне, о моей семье, товарищ руководитель, если бы я не пришел к тебе? — брезгливо спросил Родион. — Ничего ты мне не подкидывай.

Любиков подошел к нему.

— Оскорбляться, во всяком случае, нет причины, — нервно потирая руки, проговорил он. — Вы во мне предполагаете что-то скверное. Ваше дело. Можете писать куда хотите, я всегда готов явиться и объяснить. Но одно хочу вам сказать сейчас по-дружески. Брахин стал смешон. Он ходит по учреждениям и требует себе почета. Вы являетесь как судья. А по какому праву? Тоже себе роль придумали? Смотрите, не станьте и вы смешным.

— Ты смел сказать? — хрипло, с мукой в голосе выкрикнул Родион. — Что же я, по-твоему, самолюбие свое тешу? Моя жизнь — партия. Потому я к тебе и пришел. А для тебя — есть ли он, рабочий класс? Для тебя — есть ли они, устьевцы?

Любиков загородил ему дорогу.

— И еще одно. Есть у меня авторитет или еще нет, но не торопитесь подрывать его. Предупреждаю, я сумею на это ответить.

Родион с силой оттолкнул его и вышел, бледный, трясясь от ярости.

— Чего ж ты людей не видишь? — окликнул его на улице Чебаков.

Тут только Буров очнулся.

— А вот думаю, Палыч, мог ли мне Любиков такое сказать.

— Чего же он такое сказал, Родиоша, детка? — забеспокоился старик.

— Помоги мне до дому добраться, Палыч. Нехорошо что-то стало.

Шли они молча. На углу Родион попрощался с Чебаковым.

— Спасибо. Теперь я сам. А то еще Катя увидит, растревожится.

— Но ты все-таки скажи: что там было-то? — настаивал Чебаков.

Родион, устало улыбнувшись, ответил:

— Человек ты хороший, старый, а вот партиец молодой. Тут серьезный разговор, Палыч. Ты, не обижайся, многого еще не знаешь для этого. Ученье-то у тебя как идет?

А Чебаков подумал, что Родион совсем успокоился, и захотел повеселить его.

— Совсем не идет — Он похлопал себя по бокам. — Сам подумай: где же в мои годы? Прикрепили меня к кружку. Бабочка его ведет, такая деликатная, ладная. Я гляжу на нее и думаю: тебе бы деток рожать, побольше рожать, а ты с нами, старыми чертями, возишься. Тут еще Брахин на кружке свое кричит, голова кругом идет. Меня уж со счетов скинуть надо, что не могу учиться. То есть как это сказать? Бывает, что суть я понимаю. Только слова плохо ворочаю.

— Значит, попроще слова для тебя надо найти. Или не умеет эта бабочка, что ли?

— Может, она в первый раз учит, — замялся Чебаков. — А может, и нет в науке самых простых слов.

— Есть они, Палыч. Ты ко мне почаще теперь заходи. У меня теперь времени хоть отбавляй.

Чебаков внимательно посмотрел на него: нет, не стало Родиону легче. Старик хотел снова спросить, что же все-таки томит Родиона, но не решился. Чебаков понял — Буров долго не прощался с ним, стоя на углу, потому что хотел вернуться домой, совсем успокоившись.

Оставшись один, Любиков долго ходил из угла в угол. Начинало темнеть, он не зажигал света, не отвечал на телефонные звонки. Сразу пропала наигранная бодрость, которую различил в нем Родион. Чувство неуверенности в себе, которое в последнее время становилось привычным, опять овладело им.

Он не мог бы сам себе ответить на вопрос — откуда появилась неуверенность. Еще недавно Любикову казалось, что все в Устьеве ему хорошо знакомо, что он сразу подчинит своему влиянию этих людей.

Но когда Любиков приехал в Устьево, ему вдруг открылось, что среди этих людей он чужой и одинокий человек, что не сойтись ему близко с ними. Что ему, в сущности, до того, что Баку вернул две платформы бракованных труб? Он только делает вид, что возмущен, как и другие, нежданным позором, который обрушился на завод. Коренники, те действительно взволнованы и даже подавлены. Завтра он позовет их на бюро и скажет о «моральном ущербе», — слова уже помечены в конспекте, — сегодня он кричал в телефонную трубку о том, что будет «накручивать хвосты», но как это все далеко от него! Не жил он никогда заботами этих людей. И не захочет жить ими.

От всех это было скрыто. Но Буров, тяжелобольной человек, в глазах которого можно прочесть, что он умирает, Буров, о котором Любиков забыл, безжалостно напомнил ему об этом, и не только словами — одним своим появлением напомнил.

Далекий день отчетливо встал в памяти Любикова. Немцы двигались на Питер, и он, Любиков, сказал Бурову, что не пожалел бы подложить тысячу пудов динамита под уродливые корпуса и все взорвать к чертовой матери. Даже место, где происходил разговор, увидел Любиков. Родион ответил, что это красное молодечество чужака, которому ничего не жалко на земле, что уродливые корпуса старой, каторжной Устьевки теперь стали своим добром. С тех пор такое различие незримо и ощутительно легло между ним, Любиковым, и устьевцами.

Он и сам считал, что ничего ему не жалко на земле. Казалось тогда, что веселый вихрь, который поднял его, перекинется на всю Европу, на весь мир и не будет конца буйной, суматошной жизни, жизни без всяких обязательств перед завтрашним днем. А теперь надо заботиться о трубах, которыми недовольны нефтяники.

В городе руководитель встречал его насмешливым вопросом:

— Ну, Любикофф, как идет покорение славного Устьева? Насколько вы продвинулись в завоевании масс?

Любиков остро ненавидел его в такие минуты.

Он делал все, что мог, чтобы крепким стал в Устьеве его авторитет. Выступал на собраниях молодежи — говорить он умел увлекательно и казался обаятельным, когда в самых интересных местах речи, приглаживая волосы и открывая в улыбке ослепительные зубы, разыскивал тех, кого знал по семнадцатому году, и все-таки он чувствовал, что никакой близости нет. В отношении к нему сквозила настороженность, которую он не мог преодолеть. И в такие вечера, как после разговора с Буровым, Любиков, оставаясь один, думал, что плохо ему придется, если он останется без поддержки, один на один с этими людьми. Любиков понимал, что представляет собой незначительную величину в большой и не вполне еще ясной ему игре, в которую был вовлечен. Не завоюет он этих людей, и ничего они ему не простят, когда игра раскроется до конца. На каждом шагу он мог оступиться.

Много шума сделало в поселке появление брошенной им жены. Незадолго до того Любиков отпраздновал свою свадьбу, а спустя несколько дней Анисимовна ввела к нему в кабинет плачущую женщину и сказала:

— Принимай старую.

Женщина беспомощно опустилась в кресло и зашептала сквозь слезы:

— Не написать… Не объяснить… Ни звука…

Любиков пододвинул ей стакан с водой, закурил.

— Когда же я клялся, Лида, что это нерушимо навек? Я не такой человек. Для меня жизнь делится на отрезки, один кончается, и я о нем забываю. Для меня то, что прошло, — прошло окончательно, и я никогда к нему не возвращаюсь. Ты это знала, зачем же приехала сюда?

Женщина билась в истерике, Анисимовна, сурово поджав губы, помогала приводить ее в чувство.

Потом Любиков, надев бекешу, в которой казался очень статным, проводил жену к поезду, посадил в вагон и сказал с какой-то презрительной жалостью:

— Значит, условились. Прощай… и, как поется в романсе… не рыдай. Советую забыть. На сына буду посылать.

А когда он вернулся, Анисимовна, еще более суровая, подошла к нему и предупредила:

— Слышала я твою философию… как ты жизнь на половинки, на четвертинки делишь. Такая философия только пакость на земле разводит. Это ты придумал, чтобы все тебе доставалось, чтоб ни за что не отвечать перед совестью. Но попомни: если Надьку бросишь, как эту Лиду, а Надька-то у меня на глазах росла, я тебя по всем комиссиям протащу.

Любиков усмехнулся было, но отвел взгляд и ничего не ответил.

5. Михаил Малинов

Был человек, перед которым Любиков не боялся открываться. Часто по вечерам к нему приходил Малинов, приемщик из трубного цеха. Это был парень лет двадцати, длинный, узкогрудый, в черном, аккуратно вычищенном пиджаке, в косоворотке, подпоясанной витым шелковым, с низко спускавшимися кистями поясом. Был он неторопливый в движениях и такой высокий, что чуть сгибался на ходьбе. Длинный черный пиджак, глухая косоворотка с воротником под самый подбородок как-то выделяли его среди окружающих. Он казался замкнутым, недоступным для других.

Малинов приходил, садился на диван, вытягивал длинные ноги, накручивал на палец кисть шелкового пояса и пристально смотрел на Любикова серыми глазами, в которых угадывались и воля, и злость, склонял набок голову с тщательнейшим, в нитку, пробором в густых волосах цвета вороньего крыла, водил крупным носом и фамильярно спрашивал:

— Опять скуксился, уважаемый руководитель?

Ему было известно, о чем по вечерам наедине с собой тревожно раздумывал Любиков.

— Убери жерди, — грубо отвечал Любиков, — мешают. Через всю комнату протянул.

Он с шумом поднимался, расправлял сильные плечи и начинал ходить из угла в угол.

— Да, нехорошо, Мишка. Помнишь, у Гоголя Селифан, когда вывалил Чичикова из коляски, говорит: «Время темное, нехорошее время».

— Тебя еще не вывалили.

— Ох, черт ты, Мишенька. Ты штопором в душу входишь.

— Зря, руководитель, растравляешься.

— Зря? А вот ты в цехе. Стоишь у самых низов. Слушаешь, о чем говорят?

— Вообще или как?

— Что касается вообще, то не знаю, неинтересно.

— Ну… вообще.

Любиков остановился и в упор посмотрел на Малинова.

— А обо мне что говорят?

— Не все ли равно? Им что ни поп, то батька.

— Ну, ты уж… такие слова держи подальше.

— Знаю, знаю. — Малинов постегивал кистями по пуфу.

— В лоб берешь, Мишка. Упрощаешь. Старых попов-то все-таки сбросили.

— Ну, я в семнадцатом году в приходскую бегал. Не знаю, как это получилось, что сбросили. Я тогда еще не был политграмотным, — лениво откликался Малинов.

Это словечко придумал он.

— Вспомни, как тебя за золотую роту протирали.

— Золотая рота что? Трепотня. «Эх, раз, что ли…»

— Однако не забыли.

— Это ты верно, руководитель. Им только кончик покажи — уцепятся.

— А ведь это, Мишка, кончик твоего подленького естества.

— Чего-чего? — с интересом спрашивал Малинов. — Чего кончик?

— Непробиваемый ты, Мишка. Ну как ты в цехе держишься? Как к тебе народ относится?

— Прямо-таки обожают.

Малинов знал, что его не любят в цехе. Его немного побаивались, держался он подчас грубо и резко. Называли его «Мишенькой», как бы насмешливо подчеркивая то, что спорить с ним опасно, — обругает молодой приемщик и при всех поднимет на смех.

— Ну, Мишенька, принимай, — звали его из конторки.

Малинов выходил, но не в пиджаке, а в аккуратной широкой спецовке, которая несколько скрадывала его долговязость, осматривал лежавшие на песке готовые, остывшие трубы, постукивая по ним молоточком.

Если находил брак, бросал через плечо:

— Убирай барахло, старинушка.

Потом он возвращался в конторку и, если было свободное время, углублялся в книгу.

— О чем читаешь, Мишенька? — спрашивали его.

— О Генри Форде. Слыхал такое слово «Ривер-Рудж»?

Он любил необычные названия.

— Что это такое, Мишенька?

— А такая речка Казанка, только не селезень на ней плавает, как у нас, а Форд тракторный завод там поставил. У нас две такие машины в голодный год копались, керосином воняли, помнишь? И теперь, слыхать, «Большевик» по пять штук в год выпускает. Кишки рвут на этом деле. А на Ривер-Рудж спокойненько сотни каждый день, и без всяких совещаний.

— Не много ли?

— Смотри, написано.

Он показывал картинки:

— Вот, видишь, фордовский слесарь домой в автомобиле катит. А это его дом, его мадам. Хотел бы такую мадам, старинушка? Не по чину тебе.

Порою старики все-таки не выдерживали его язвительности, его грубости.

И словно спрашивали сами себя:

— Как бы ты раньше с таким характером прожил?

— На весь свет ты злой, Мишенька, — говорили они ему. — Должно, и себя-то любишь разве по воскресеньям.

— Умный никогда не пропадал.

— Умный, если он и честный был, обязательно пропадал. Знаю, как ты прожил бы. Пролез бы в указатели, в мастера, не человек был бы, а живоглот. Ох, вывезли бы мы тебя на тачке, с песней, под гармошку, и рожей в канаву.

— Значит, спасла меня революция, старинушка.

— Да и нас спасла от такого мастера. Не по-партийному говоришь, Мишенька.

— В партию не ты меня принимал, не твое беспорточное дело.

— Ой, Мишенька, беспременно сорвешься ты.

— Ладно, за своим барахлом смотри! Я посмотрю — хуже будет.

Они словно напророчили ему. Когда обнаружилась история с бракованными трубами, созвали совещание. Выдержка изменила Малинову. Он ругал всех, кого видел перед собой, и ругал не просто, а с неистовой злобой.

— Теперь легко винить приемщика! Над приемщиком целая египетская пирамида, — сыпал он скороговоркой, — мы внизу, нас не видят, не знают, чем мы живем.

Он вспоминал и директора, и Адамова, новый легковой автомобиль, ремонт в комнатах заводоуправления, плохой металл, поездку Адамова на курорт. У него было много метких слов, и он часто повторял:

— Извините, если крепко выходит, я привык по-рабочему.

— Погоди, погоди. Рабочего духу в этом немного, — прерывал его Адамов.

— Ну, вам в кабинетах виднее, где он, рабочий дух.

Но тут вмешались старики, вызванные из трубной:

— Нет, Михаил, ты нам не заступник. Товарищ директор, убери ты его от нас. Как увидишь его, так тяжело на душе делается. Мы сами доищемся, в чем корень брака.

Вечером Любиков пробирал Михаила:

— Прорвало тебя, дурак. Теперь видишь, что такое масса. Не смогу тебя отстоять, не проси.

И, делая в блокноте пометку о том, что завтра на бюро придется обсудить выходку Малинова, сказал:

— Ты благодари меня за то, что не будут говорить о тебе, как о явлении. Понимаешь? А то тебе и малиновщину приклеили бы.

Малинов сидел сумрачный и ничего не отвечал. На другой день Любиков сам предложил перевести его в другой цех. Но по вечерам они продолжали встречаться.

6. Неизбежное

Вот и пришло неизбежное для Любикова и для тех, кто послал его в Устьево, неизбежное для каждого, кто противопоставил себя воле партии, ее провидению, для каждого, кто трусливо свернул с указанного Лениным пути в грядущее.

Был на исходе двадцать пятый год.

Съезд партии вынес свое решение. Но не партии служил Любиков, а тем, кто послал его в Устьево. Еще несколько дней в их руках оставались газеты Ленинграда, аппарат, где они уже давно расставляли своих людей. Эти несколько дней они использовали до последней минуты. И до последней минуты держался с ними Любиков.

Порою он понимал, что все безвозвратно потеряно, что не быть ему больше в Устьеве.

Он, глубоко засунув руки в карманы, подходил к окну, за которым начинались заводские дворы, и, как-то кривясь в жалкой улыбке, чего никогда с ним, веселым и самоуверенным, не бывало на людях, раздумывал. А не пойти ли ему к старым устьевцам и признаться, а в чем? Надо бы раскрыться до конца. Он и Потап Брахин запутались. Брахин — из-за своей серости и непонятной злобы, которые вот уже столько лет держат его на месте, а он, Любиков, — потому, что взял на себя непосильное и даже чуждое ему дело. Буров был прав.

Так, постояв с минуту у окна, он возвращался в свое кресло.

Четырнадцатый съезд партии заканчивал свою работу. Любиков в эти дни часто разъезжал между поселком и Ленинградом. Ему не сиделось в вагоне, он стоял на площадке и курил, курил. Однажды к нему с развернутой газетой подошел бухгалтер.

— Скажите, пожалуйста, Петр Аркадьевич, в чем, собственно, корень разногласий? Три раза подряд прочел это место и не понял.

— Числа легче понимать, товарищ Цифиркин?

— Ну конечно, Петр Аркадьевич. — Бухгалтер усмехнулся.

Фамилия его была Белков, а Любиков подтрунивал — Цифиркин.

Усмехнулся и Любиков.

— А зачем вам понимать?

— Ну как же…

— Зачем вам корень? Для вас важно знать, что после съезда я уеду отсюда на большую работу и вас приглашаю.

Белков поспешил вернуться в вагон. Он с сомнением покачал головой. В чем корень разногласий, он так и не понял, старый заводский бухгалтер Белков, но жизненный опыт у него был большой и разнообразный, и одно он усвоил твердо: те, кто шли наперекор устьевцам, обязательно вылетали и из поселка и с завода, и что-то не было их видно потом на больших местах.

Два раза Любиков звонил из города в Москву.

— Прислать от нас человека? — озадаченно спросил он. — Зачем?

Из Москвы раздраженно сказали:

— Неужели вам не ясно, Любиков?

Этот человек уже не называл его «Любикофф» — ему было не до шуток.

Любиков понял. Надо послать того, кто скажет, что все устьевцы до одного поддерживают ленинградскую делегацию.

Кого же послать? Брахина? Но его нельзя накачать так, чтобы он повторил слово в слово. Обязательно что-нибудь сморозит. Грибков? Он не коренник. Да и сам Грибков предпочитает держаться в тени. Он трусоват, Малинов? Молодая смена? Ни в коем случае.

Он перебрал в памяти еще несколько фамилий. Его торопили с ответом, и тут же руководитель с бесконечным презрением в голосе назвал Любикова «шляпой».

Любиков был взбешен. О, как ему хотелось сказать в ответ что-нибудь дерзкое — ну, например, что даже «шляпа» он не может выговорить по-простому, а тянет «шльяпа», что это слово ему чужое, так же как и многое чужое здесь. Но не посмел Любиков.

Вернувшись в поселок, он вызвал Малинова, Брахина. Совещались они не у него в кабинете — это было бы неосторожно, — а в Совете у Грибкова.

— Ну, давайте же такого человека, — требовал Любиков. — Кто может поехать? Из нас никто, это ясно. Но кто же?

— Задача! — откликнулся Грибков. — М-му, пых-пых.

Брахин молчал, а потом угрюмо бросил:

— Никто? Почему же не я, например?

— Потап Сергеич, да когда же ты в последний раз стоял у станка?

— Обязательно от станка? Свежего? Свеженького?

— Обязательно. — Любиков сделал досадливое движение рукой: не стоит, мол, говорить о том, что и так понятно, и не задавай ненужных вопросов, Потап Сергеич.

Брахин угрюмо замолчал, Малинов пожимал плечами.

Наконец остановились на кандидатуре одного из рабочих. Правда, он молчалив, политически не очень грамотен, и нельзя его считать коренником. Но где же взять лучшего? А самое трудное было впереди — вопрос предстояло обсудить на партийном собрании. Его созывали вечером. Надо было тщательно подготовиться к нему. Уходя из Совета, Любиков слышал, как Грибков предлагал очередному посетителю:

— Излагай в полутора словах. Сегодня некогда!

Неуверенно открывал Любиков собрание. Всем было видно, что он волнуется. Выбрали президиум. Любиков поднялся, чтобы начать речь, как вдруг Анисимовна спросила:

— А секретарь кто же?

— Не нужен сегодня секретарь.

Любиков оперся руками о стол и в упор посмотрел на Анисимовну, как бы говоря взглядом, что вопрос решен.

Анисимовна не сдавалась:

— Протокол-то кто писать будет?

— Собрание внеочередное, — раздраженно отвечал Любиков. — Привыкли во всех случаях жизни к проформе. На войне тоже будете с проформой?

Анисимовна поднялась с места:

— Восемь лет я в партии…

— А ума как у коровы, — грубо вмешался Брахин.

— Потап Сергеич, стар ты хулиганить, — Анисимовна провела рукой по волосам, она несколько смешалась.

Брахин стукнул было костылем, но очень уж многие зашикали на него. Горшенин внушительно сказал с места:

— Правильно! Честью просят тебя.

А Брахин удивился и замолк.

— Восемь лет я в партии, — продолжала Анисимовна, — да не видела, чтоб на собрании протокола не писали. Ты про войну сказал. Ну, что ж, помню, в гражданскую войну писали. Ты толком скажи, почему не позволяешь протокола.

— Собрание экстренное, — нескладно повторял растерявшийся Любиков. — Ведь только час тому назад было решено провести его.

— Кто решил?

— Погодите.

— Брось викжелить[25], Любиков!

Вот она, пришла та минута, когда эти люди поднимаются против него. Не напрасны были опасения, которые по вечерам вставали перед ним.

Викжель… Слово, как камень, пущено в него. Люди, пережившие семнадцатый год, поймут, почему теперь так оскорбительно звучит это сокращенное слово. Бывает, если хотят сказать человеку, что он виляет в очень важном, в том, в чем коммунист должен быть правдив до конца, говорят с презрением: «Викжелишь, брат». Чаще всего такому человеку перестают верить. Так кто же крикнул? Анисимовна? Нет, таких слов у нее не было. Она говорит проще. Она подходит к столу и смотрит на него в упор.

— По-настоящему скажи, Любиков. Честно! Почему не хочешь протокола? Чего от партии прячешь? Мы уже не первый день видим, что сошел ты с прямой дороги.

Надо бы тотчас ее оборвать, высмеять перед всеми. Чем ее уколоть? Любиков решил сострить:

— Ты меня насчет честности не допрашивай. Еще «лефоше» на меня наведешь. Помнишь твой «лефоше», который не стрелял? — Ему рассказывал об этом Брахин.

Кто-то, верно, усмехнулся, но хохота не было.

— Тебя, что ли, за протокол посадить! — говорит Любиков. — Восемь лет в партии, а царапаешь, как ногтем. Чем секретаря допрашивать, ты бы письмом занялась.

Он задел чувствительное место. Анисимовна растерялась, покраснела. Но уже не одна она стояла возле стола. Нарастал шум. Любикову не давали говорить. Вот уже и Горшенин поднялся, подошел к столу:

— Любиков, не издевайся над ней. Ты ей раньше говорил насчет грамоты? Почему только теперь вспомнил об этом?

— Спасибо тебе, Василий Михайлович, — Анисимовна благодарно поглядела на Горшенина, она уже не казалась смущенной, — я грамоту не забываю, учусь, когда время позволяет, а ты, Любиков, забыл знаешь что?

— Минутку, надо попутно выяснить один вопрос.

Любиков и Горшенин пристально глядели друг на друга.

— Ты насчет Викжеля сказал?

— Не отрекаюсь.

Оба побледнели.

— Не отрекаешься? А ведь придется ответить за это, Горшенин.

— Всегда готов.

— Продолжай собрание, — предложила Анисимовна, — объясни, почему сегодня не надо протокола.

Как ненавидел Любиков сейчас эту полную женщину. Все в ней ненавидел — неуступчивый голос, красную косынку. Всегда она мешала ему. Не раз она после его речей говорила на собраниях:

— Вот тут толкуют на тему вообще, а про дело когда?

И начинала выкладывать все, что видела плохого в поселке, на заводе, в школах, в яслях, в больнице.

И Любиков, и Грибков видели, что собрание проиграно ими в самом начале, после первых же слов Анисимовны.

— Хорошо, — соглашается Любиков. — Если не можете без проформы, выбирайте секретаря, пишите протокол.

Он начал говорить. Но уверенность окончательно пропала. Кто-то из молодых сидит на секретарском месте и старательно записывает его речь. Любиков невольно поглядывает на лист бумаги, на ходу переделывает то, что продумал заранее.

Никогда он не уставал так от своих речей, хотя и говорил всего минут десять. Анисимовна на этот раз говорит дольше, чем он.

— Так как же у тебя получается? — Анисимовна оборачивается к Любикову. — Раньше скажешь не по-твоему, ты всегда одно: решаю я, и крышка, не спорь, не лезь. А теперь наперекор съезду идешь. И других тащишь? Не для того я восемь лет в партии, чтоб ты меня против партии тащил. Ты над моим «лефоше» смеялся. Верно, был у меня «лефоше», в комитете дали, когда меня огородники убить хотели. Я с ним за газетой, за «Правдой», в Питер ездила. Везешь, бывало, и глядишь, как бы не стукнули. Газета кровью доставалась. Помню, на Шпалерной Воинова убили. А теперь куда ты газеты дел? Куда ты, Грибков, нашу «Правду» дел? Первый день мы сегодня без нее. Даже в гражданскую войну не бывало здесь этого, я хорошо помню. Свои газеты суете — получайте, пожалуйста. Почему со станции газеты в кабинет Грибкова унесли? Прямо тюк и потащили, Я спрашиваю: кто дал распоряжение?

— Не было этого! — Грибков изменился в лице. — Выдумала ты.

Любиков пожал плечами.

— Врешь. За шкаф целую пачку положил!

— Да там старые лежат.

— Старые? Ладно! Кто сегодня «Правду» получил? Поднимите руки.

— Не сбивай собрание, — беспомощно вмешался Любиков, — не устраивай театра!

И опять шум. Все против него. Ему уже нечего ждать. Вот и не стало того Любикова, который умел делать так, чтобы к нему прислушивались. Он уже посторонний человек для устьевцев. В несколько минут он стал таким.

— Врешь, что старые! По числам разглядела. Новые! У меня на это глаз хватает.

Все было записано в протоколе. И нет того, что бывало раньше: выскажется человек резко, потом примирительно поглядит на тех, кого ругал, и собравшиеся поглядят примирительно, начнутся шутки. Окончив речь, Анисимовна подняла упавшую на пол косынку и напоследок, задыхаясь, сказала, обернувшись к Любикову:

— С «лефоше», что ли, идти у тебя «Правду» отбирать? Ты на кого замахнулся?

Она стояла гневная, раскрасневшаяся.

Секретарь собрания торопился занести даже последние слова Анисимовны. Так и было записано в протоколе: «На кого замахнулся?»

7. Генеральный вопрос

В начале января в поселке на трибуне партийного собрания появился один из тех делегатов съезда, который всей своей жизнью завоевал авторитет и любовь партии, заводов, деревни.

Этого человека видели и знали на старом Путиловском, в ленинском «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса», в рабочих марксистских кружках Тбилиси, в камере Метехского замка, в тюрьмах Ревеля и Петербурга, в олонецкой ссылке, снова на Путиловском, на съезде в Стокгольме, на конференции в Праге, в большевистской группе «Айваза», которую он создал после Праги, в глубоком подполье столицы военных годов, в «Правде» семнадцатого года, в борьбе с изменниками пролетарской революции. В канун Октября на совещании в комнате, где он жил, к нему обращен был вопрос Ленина, поддержит ли крестьянство большевиков, и он коротко ответил: «Безусловно». Выдвиженец Ленина, он говорил, став всероссийским старостой: «Мое избрание я рассматриваю как символ тесного союза крестьян с рабочими массами, так как в моем лице объединяется рабочий Петроград с тверским крестьянином».

Авторитет этого человека рос из года в год у всех народов нашей страны — и в тяжкие годы, и теперь. Его встречи со страной были бесчисленны. Поезд всероссийского старосты «Октябрьская революция» видели на многих фронтах: в Туле, где он призывал последний пролетарский город на дороге к Москве стать «крепкой скалой, о которую разобьются банды Деникина», на Урале на подступах, к Сибири, у ворот в Крым, на подступах к Украине, куда польские магнаты шли захватывать новые земли.

В январе двадцать шестого года Калинина ждали в Устьеве. Из Ленинграда сообщили, что он будет вечером. Накануне он был на Металлическом. Потом к нему пришли старые знакомые с Трубочного, просили выступить у них, — он поехал туда. Потом был на Северной Судостроительной. Так каждый день. Был на Путиловском, прошел по цеху, где работал, видел свой старый станок и прибитую к станку дощечку с его именем.

Собрались в зале зимнего театра.

Началось собрание. Брахин захотел показать, что он старше и заслуженнее всех в этом зале. Он внушительно посмотрел на собравшихся, растолкал людей, стоявших в проходе, поднялся на сцену. Но в президиум его не выбрали, — это случилось впервые.

Давно уже не было такого настроения в этом зале. Разговор шел на языке родного Питера. Это была неподдельная задушевность и простота, которой столько лет здесь не видели. Те, кому подчинялся Любиков, привозили сюда выдуманную, наигранную простоту, а чаще всего — ту лживую сложность речей, за которой они прятали правду. Сколько раз после собрания устьевцы расходились отсюда неуверенные, в глубоком недоумении. Чувствовалось, что привезено было не свое, что эти люди говорили не о настоящем Питере, а о городе, выдуманном ими для себя. Все было нарочито сложное и далекое. Обо всем этом с горечью озадаченно года два тому назад в Москве рассказывал Дунин знакомому бакинцу.

Сегодня с первых слов зазвучал родной Питер, в котором выросли и боролись. Сегодня с первых слов установилось полное понимание между Калининым и устьевцами. В нем видели свою кровную, питерскую, рабочую судьбу. В нем-то все настоящее. Когда он говорит о заводе, то видно, что заводы он знает близко. Он убеждал. В нем видели ту постоянную силу, которая столько лет вела за собой Бурова, устьевцев, путиловцев, обуховцев. Он просто говорил о решениях съезда, о повороте истории, о самом сложном, что еще не всем было здесь понятно.

Казалось, Калинин, поправляя очки, ищет глазами тех, с кем встречался раньше. Да, и они были здесь.

— Такой! Ну такой самый! — вспоминает, присматриваясь, человек, работавший с Калининым на Путиловском. — И голос такой почти. Не берут годы Калиныча.

— Да, не берут. Я с ним на Трубочном работал. Он — во втором пролете. Почти рядом со мной.

Что же увидел сейчас ровесник, у которого затуманились глаза? Видит он Поволжье в страшном году. Он пробирался обочиной. На размокшей проселочной дороге скрипела телега. И, держась за задок, шел всероссийский староста Калинин.

Он поздоровался.

— Михаил Иваныч, надо помочь? Пригожусь я?

— Пригодишься. Каждый честный человек сейчас нужен. Пойдем, брат!

И они пошли по топи к одной из деревень, по которым ударила тяжкая беда.

Сколько тогда жизней в этих деревнях спасла энергия Калинина.

Заключая речь, Калинин предоставляет этим людям самим ответить на генеральный вопрос: куда же страна идет за пять лет нэпа — к капитализму или к социализму?

В зале люди из всех цехов. Они впервые собрались здесь девять лет тому назад, когда Филипп Дунин именем восставшего народа отрешил генерала Сербиянинова от должности. В тот далекий день Чебаков бросился обнимать Дунина: «Спасибо, Филипп, рассчитал начальника, а то все нас да нас, горемык».

Сегодня старый Чебаков предъявил у входа партийный билет молодого ленинца.

Многих нет из тех, кто пришел сюда девять лет тому назад. Многие не вернутся, — только память осталась о них. Но тогда в этом зале не было и десятка коммунистов, теперь их сотни. И нет ни одного, кто не отдал бы этим годам своих сил, не внес бы своего в великие жертвы.

Куда идет страна? Туда, куда ей пытаются указать чужие люди, те, кто составил свои «цифры невозможности»? Если туда, то за что же отдавали годы и жизни? За то, чтобы возродить устьевскую каторгу, вернуть время огородникам, Никанорову, белой улице, вернуть Сербиянинова, Березовского? Пустить Путилова на Путиловский?

Девять лет тому назад Дунин говорил здесь именем тех, кого она губила и унижала, старая, страшная устьевская каторга, именем погибших в борьбе с ней.

Это не забывается. Анисимовна помнит, как она шла по улицам поселка за гробом мужа, убитого этой каторгой. Шла и несла в себе сына, который так и не увидел отца. Помнит Чебаков свои далекие думы о том, что сын осудит его, если заводы в Питере снова пропустят невозвратимое время и не сбросят чуждую власть.

Забыть, что человек жил здесь только половину жизни? Забыть пьяный, грязный, всегда голодный посад?

Забыть о клятве страны над гробом Ленина? Для чего же тогда в скорбные дни сто тысяч человек стали ленинцами?

— Куда же мы идем, товарищи устьевцы, к капитализму или к социализму?

Не забудут цели, о которой знали раньше и которую ясно видят теперь. Весь зал — Анисимовна, Чебаков, старые коммунисты, бойцы гражданской войны, старые люди, но молодые ленинцы, — отвечает Калинину:

— К социализму!

И последние слова их родного человека тонут в овации.

Уезжал Калинин поздним вечером. Весь зал вышел проводить его к машине.

И сразу после этого Горшенин отправился к больному Бурову. Дежурный врач не соглашался пропустить его: время было позднее.

— Да он просил меня, — настаивал Горшенин, — ждет он, я знаю, что не спит.

Врач уступил. Родион лежал в отдельной палате. Долго не отпускал он Горшенина.

— Знаешь, Родион Степаныч, — оживленно говорил Горшенин, — вот вчера еще гляжу я на Любикова, чую, что он какой-то… двойной, не верю ему. А пойти против него… как-то не удавалось. А сегодня смотрю — совсем он голый, и все они такие, Грибков и Брахин тоже. Обидно о нем это сказать, о Потапе, но от правды не уйдешь. Стена выросла между ними и нами. Вот это Калиныч и показал. Все сразу открылось перед глазами… Родион Степаныч, — помолчав, продолжал Горшенин, — ты, должно быть, не забыл, как я тебе говорил, что хочу в цех вернуться.

— Хорошо, что сам ты вспомнил об этом, Василий. Не вернуться ты хотел, а уйти от Любикова. Сильнее надо быть, Василий. — Буров приподнялся на кровати. — Эх, если бы не лежал я…

Их разговор прервал дежурный врач, который напомнил, что уже поздно, что больному пора отдохнуть. У Родиона был очень усталый вид.

Возвращаясь домой, Горшенин как бы продолжал разговор с Буровым: «Я хотел просить у тебя совета, Родион. Как же мне быть теперь? Хотят, чтобы я стал секретарем. А хватит ли у меня сил? Твердости хватит ли? Хвалили вы меня за деликатность, да ведь разве этим обойдешься? Я коренник, это верно, многие меня знают. Мне здесь все родное. Но когда ты говоришь, что я из той самой когорты устьевцев, которым любое дело можно поручить, то неловко мне становится. Нет, Родион, нельзя мне поручить то, с чем справлялся ты или Филипп. То, что мне скажет человек, которому я верю, сделаю честно. А на большее не гожусь. Знал бы ты, Родион, как трудно мне это решить сейчас. Вот когда ты встанешь…»

Но Горшенин вспомнил лицо Родиона, такое больное и утомленное, его неровное дыхание, и от этого защемило сердце.

8. Последняя попытка

Любиков просматривал ящики стола. Многое летело в корзинку, другое укладывалось в глубокий портфель. Делалось это молча и быстро. На глаза попался протокол недавнего собрания. Бросилась в глаза строчка, старательно записанная секретарем: «На кого замахнулся?» Протокол Любиков не сунул в портфель и не бросил в корзину. Он сложил лист вчетверо и спрятал его в грудном кармане.

С месяц тому назад в одну из своих горьких минут он нащупал в кармане браунинг, и у него мелькнуло — не лучше ли все кончить в одну секунду? Не будет ни усталости, ни противной запутанности в мыслях.

Несколько раз он потом думал о том же. Но вот Горшенин сказал ему о Викжеле, и к усталости прибавилась ненависть, жгучая ненависть к таким, как Василий Горшенин.

Нет, Любиков не собирался уходить из жизни.

Спустя несколько дней он решился приехать на партийное собрание завода. Люди, с которыми он был связан, уверили его, что не все еще потеряно. На собрании он начал было говорить, но его оборвали.

— Да я еще не снялся отсюда с учета, — Любиков повысил голос, — и имею право выступить.

Через несколько минут его снова прервали.

— Нет, невозможно слушать, — сказал Горшенин. — Ты для того и с учета не снялся, чтоб еще раз приехать с такими речами? Это просто махинация. Что же, мы так глупы, чтобы не понять ее? Не хотят тебя слушать, Любиков.

— Дай ему высказаться! — Брахин стукнул костылем.

Горшенин не обратил на него внимания.

— Любиков, скажи, чего вы по заводам как неприкаянные шляетесь? Какая у тебя тут пожива? Стыдно же, честное слово. Взялись бы лучше за работу, за обыкновенную работу, как мы.

Горшенину и теперь не изменяла его всегдашняя деликатность. Он старался говорить мягко и убеждающе.

Любиков хорошо знает просторную комнату. Ее называли большой чертежной. Когда-то тут собирался заводский комитет, пленум Совета, — в тяжелые годы на заводе только в этой комнате и было тепло. Не раз он сам сидел в большой чертежной на председательском месте. А теперь ему не дают и десяти минут.

— Так послушайте же! — кричит он и с неожиданной для него яростью хлопает кулаком по столу.

— Ты не в вотчине у себя! — отвечают ему. — Держись потише.

Слово, сказанное в эти дни на Металлическом и сразу разошедшееся по другим заводам, ударяет Любикова. Он пытается продолжать, но голос тонет в шуме. Неуступчивость устьевцев, которая не терпит ни лжи, ни фальши, оборачивается против него.

— Ну, если так… — он машет рукой и пробивается к двери.

Если спросить в эту минуту Любикова, надеялся ли он на то, что удастся его последняя попытка, он признался бы: нет, нисколько не надеялся. Он рассказал бы и о мучительных вопросах, которые безуспешно задавал сам себе, о том, что такие вопросы, случалось, его будили и ночью, и тогда пропадал сон, что успокоения он иногда искал за бутылкой, что порою он ненавидел своего руководителя, фальшивого, самодовольного, всегда актерствующего человека, полного презрения к окружающим, даже к ближайшим своим сотрудникам, и давно уже растерявшего все свое лучшее, что было взято у переломной эпохи, у людей, прокладывавших маршрут к новым битвам.

Если бы вспомнил Любиков, чем был обязан этому заводу, этим людям, отказывавшимся от него теперь, он раскрыл бы свое сердце, он сказал бы им:

— Меня втянули в обман. А он, пославший меня сюда, чужд вам, чужд вашим заботам и душам, всему тому, что вы делаете.

И такая минута стала бы началом духовного возрождения Любикова.

Но разве можно требовать от тех, кого он обманул, чтобы они разобрались в его терзаниях и ночных думах и первые без просьбы о помощи помогли бы ему? Нет! Они жили по непреложному закону: что бы ни двигало тобой, но, если ты пошел против общей нашей воли, — а общая наша воля — это то, о чем говорит партия, — и несешь в себе ложь, ты становишься чужим нам.

Через неделю Любиков приехал в Устьево, чтобы забрать свои вещи. На заводе он не показался, а встретился только с Брахиным, Грибковым и Малиновым.

Была ли прощанием эта их встреча? Об этом на заводе не узнали. Но в тот же день Малинов показался в трубной, где раньше работал приемщиком. Его насмешливо окликнули:

— Давно не был? Забыл, как трубы делают?

— Смотрю, как вы последние трубы делаете, — вспыхнул Малинов.

— Чего так, последние?

— Закроют цех, рассчитают вас. Половину питерских заводов закроют.

— А мы куда?

— А в затылок на биржу.

Разговор кончился совершенно неожиданно для Малинова. Его повернули лицом к двери и слегка, но с бесконечным презрением стукнули ладонью по затылку:

— Топай, Мишенька, из цеха.

Вот и подходит к концу еще один переломный год, а с ним и совсем уже иная пора наступает.

Не различит зреющих перемен тот, кто глазами повседневности осматривается вокруг. Еще встретишь нищего на улице. И получают совсем маленькое пособие безработные. И на перекладине под вагоном или на вагонной крыше едет на теплый юг черный от угольной пыли мальчишка — круглый сирота. И делец, которого прозвали нэпманом, хохочет, глядя на его забавные ужимки, и на остановке бросает ему из окна спального вагона двугривенный и конфету. Далеко не каждый студент получает стипендию, а стипендия так мала, что и зимой студент ходит в бумажных брюках. Заношены до больших темных пятен шинели времен гражданской войны, заношены, но не сняты — чем же их сменить? И пятый год на Неве лежит на борту госпитальное судно, и все еще нет возможности поднять его.

Лишь немногие, как Филипп Дунин, пригрели бездомного сироту, и нельзя винить людей за это — работы еще так немного, а нужда, неизжитая нужда, нужда, которую принесла навязанная нам война, глядит из всех углов.

Еще выгоняют батрака, если батрак не угодил, а мельник смеется: «Дорого у меня — вези за полсотни верст на государственную, там, верно, дешевле берут с бедняцкого хозяйства».

Вчерашнее давит не только в городе и в деревне, но и на границах Как обидно близки, как опасно близки границы от Петрограда, от Киева, от Минска! Ты проходишь траверзом Таллина, наш моряк, родом эстонец, глядишь на вечерние огни города, а там в тюрьме заперт твой брат, такой же моряк. Почему же этот город отныне не наш город? И неужели брату еще двадцать лет пробыть в тюрьме, как определил суд? Какие же огни из этой светлой цепи, опоясавшей город, горят у тюрьмы?

Да, если глядеть вокруг глазами повседневности, то человек подумает, что жизнью снова крепко завладело вчерашнее Иной поглядит равнодушно, другой с усталой усмешкой, вспомнив старого мудреца из трагедии о бунтовщике духа, — «бывало все, да, всякое бывало», третий поглядит с издевочкой, Любиков по-своему, с затаенным обманом, размышляя о предназначенной ему большой работе, которая выдвинет, впрочем, его неизвестно куда, — о Гамбурге, о Штуттгарте, о Милане он думает все реже и реже и нехотя.

Жил в то время и такой человек, который с отчаянием огляделся вокруг. И когда отчаяние стало невыносимым, грянул выстрел.

На столе лежала последняя записка. В ней говорилось о том, что и ты, вчерашний наш друг, мечтал отдать землю батракам в Гренаде. А до красной Гренады нам сто лет теперь добираться, экспресс революции сменили перекладные (да, да, так и было сказано в предсмертной записке, неумно, эффектно, исступленно). А мы еще знали, что Лида, которую ничуть не увлекала Гренада, ушла от тебя к вполне обеспеченному. Что же было нам сказать, когда тебя опускали в землю? О том, что ты только перебирался изо дня в день и глядел в прошлое, о том, что не мужество, а горе, не открытое нам, стыд и ранняя усталость заставили тебя выбрать смерть. Но об этом не говорят у открытой могилы. Мы скрыли от матери твою скомканную записку. Только это мы и смогли сделать для тебя, прежде чем проститься навсегда.

Но тот, кто глядел вокруг не глазами повседневности, кто умел читать решения партии так, чтобы сквозь них видеть завтрашний день, тот и различал и чувствовал, что вот-вот близятся они, заметные перемены.

Время убыстрялось. В коротком нашем отступлении к прошлому были дружно накоплены такие силы, которые позволят нам рвануться сказочно далеко. В этом был объективный расчет, историческую безошибочность которого определила партия.

Мы взяли курс на Днепрострой, на Кузбасс, на Магнитогорск, на Турксиб. Они (а не горячие мечты о Гренаде и не готовность погибнуть ради нее по первому зову сердца) были исходными рубежами того великого усилия, которое отвело от всех угрозу тысячелетнего рабства, а потом освобождало народы больших и малых стран.

Такую путевку в историю подписал съезд партии, который потом по праву стали называть съездом индустриализации. Это было на девятом году жизни нашего государства, государства, зажатого в то время границами вчерашнего дня истории.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. Весть издалека

В узких улицах тихого городка растекается легкая полупрозрачная пелена. Это последние клочья ноябрьских туманов Атлантики. Они поредели в Северном море, потрепаны встречными ветрами в Зунде, и, обессиленные, опустились над красными черепичными крышами, и медленно сползли вниз по шпилю острых башен.

В порту прогудела пароходная сирена. Раньше сигнал подхватывали корабли многих стран. Они перебрасывали его с борта на борт, передавали пароходу, который проходил водяные ворота. Теперь звук оборвался. Как пусто в порту! На волне лениво покачивается закопченный буксир.

Просыпается маленький город маленького государства на Балтике. Он заметно обеднел в последние годы. Меньше стало движения в нем, меньше жизнерадостности у обитателей.

На кривой улице у выхода из порта широкоплечий человек в белом переднике открывает ставни и недовольно пыхтит дешевой сигарой.

Мимо неверной походкой идет старик. Он замедляет шаги, снимает фуражку, кланяется.

— Ну? — хмуро говорит человек в переднике. — Рано.

— Вечером приходить мне? — Он плохо говорит на языке этой страны.

— Не знаю. — Человек в переднике снимает с ручной тележки бочонок и переносит его в погребок. — Посмотрим.

Вечером у дверей погребка зажигается голубой газовый рожок. Широкоплечий человек стоит за прилавком.

Приходят двое-трое молчаливых людей. Они сидят до полуночи и после каждого глотка заботливо закрывают тяжелую пивную кружку. Она одна на долгий вечер. Широкоплечий недовольно подает гостям костяшки домино. Играют тоже молча.

Поздней осенью и зимой здесь не бывает людей. У города нет работы, кружка пива не всегда доступна людям. Лишь иногда в ненастную погоду сюда зайдут лоцманы. От них прибавится выручки.

Из всех, кого веками кормило море, они одни теперь работают постоянно. Они вешают в углу на гвоздь клеенчатые накидки, от которых согревается остывшая на осеннем ветру кровь.

— Проводил? — спрашивает хозяин.

Высокий лоцман с обветренным румяным лицом раскуривает трубку.

— Проводил на ост. Если бы не эти пароходы, то и мы, лоцманы, сидели бы без дела. То на ост, то оттуда на вест. У них порты не пустуют. Музыкант придет?

Хозяин глядит с порога по сторонам. Оборванный низкорослый, когда-то крепкий, а теперь изъеденный водкой и болезнями старик сидит под дождем на скамейке.

— А, пронюхал, что позовут? Иди!

Хозяин вынимает из-под прилавка гармонь. Это гармонь старика, она всегда в закладе.

Лоцманы заказывают старику одну и ту же песнь. Она грустная и медленная. Может быть, ее и надо играть только на старой гармони. Когда из-под заплат вырывается воздух, то кажется, что вздыхает кто-то невидимый, что его судьба непоправима и жить ему недолго. Старик играет плохо. Пальцы непослушны, гармонь фальшивит. Лоцманы немного знают язык большой страны на востоке. «Зачем ты, мать, меня родила?» Эта песнь там давно забыта. Почему же здесь от нее щемит сердце? Должно быть, потому, что так много голодных людей в этих городах на Балтийском море, потому, что вот там и там увидишь протянутую руку нищего со спичечным коробком на ладони, потому, что жизнь закрыта для старых и для молодых.

Лоцманы задумываются, медленно гаснут их короткие трубки.

Все давно знают, что старик родом из этой большой страны на востоке. Но его жизнь запутанна. Как он попал в тихий город? Об этом старик не рассказывает. Обычно старик сидит в углу. У него мутные, безразличные глаза. Но когда за стол садятся люди с пароходов, которые лоцманы провожают на ост или ведут оттуда, старик оживляется. Он незаметно посматривает на молодых крепких людей, но, встретившись с ними взглядом, тотчас отводит глаза. Тогда он прислушивается к каждому слову.

— А ведь у него саратовка, — говорит молодой моряк спутнику. — С колокольцами. Знаешь, бывает, на Волге далеко слышишь ее, так далеко, что и лодки не видать. А колокольцы слышны.

— Ваш земляк, — говорит лоцман.

— Давно уж, видать, не земляк нам. Должно быть, выкинули его от нас.

— А вы расспросите его.

— Незачем.

— Он ваши песни играет, — лоцман придвигает старику стаканчик, и начинает звучать унылая песня.

— Откуда у него саратовка? Где взял?

Старик всегда молчит, но однажды вечером он, захмелев больше, чем обычно, неожиданно сказал матросу советского парохода:

— Гармонист тот был вот такой же молодой, как ты.

Он посмотрел исподлобья и хихикнул.

— Я ему говорил — играй эту песню. Напоследок-то она подходила. Отказался, перед смертью отказался. Станцию эту знаешь?

И он назвал место, где стояла сосна со страшными зарубками.

— Помолчи! — бросил хозяин.

В руках у старика была гармонь устьевца Леонида.

Но старик, словно боясь, что ему помешают, досказал торопливо и несвязно:

— Так вот какой это земляк.

Моряки поднялись за столом.

— Хозяин, убери убийцу, не то мы уйдем. Мы с ним рядом сидеть не будем.

— Кто вы? — недовольно спрашивает хозяин.

— Мы советские моряки.

Поднимались люди за другими столами. Подошел рыжеватый костистый пожилой человек:

— What is the matter?[26]

Советский моряк взволнованно заговорил с ним по-английски. Пожилой человек коротко кивнул головой.

— Если бы ты был моложе, грязный убийца, я бы убрал тебя отсюда одним ударом. — Он оборачивается к советскому моряку: — Ты говоришь, девятнадцатый год, товарищ? Я хорошо его помню. Мы отказались везти снаряды белому генералу, который наступал на Петроград. И два года меня не брали ни на один пароход. Мы не хотели помогать таким, как ты, старая собака. Хозяин, вышвырни его отсюда. Здесь воняет убийцей. Ты не хочешь, хозяин? Берегись, я скажу и на других пароходах. К тебе никто не придет.

Хозяин медлит. Он смотрит на лоцманов. Что скажут они? В зимнее время, когда порт пуст, одни лоцманы приходят сюда и заказывают старику унылую песню.

— Палач? Я не знал. Первый раз в жизни вижу палача, — говорит лоцман.

Он холодно смотрит на пьяного старика. Так вот откуда звериная тоска и отчаянная песня.

— И лоцманы не придут, хозяин. Мы скажем всем — здесь сидит палач. Честные люди за версту обойдут твой дом.

Хозяин кладет саратовку под прилавок, подводит старика к порогу и открывает дверь в пустой, дождливый, голодный город.

Лоцман разжигает трубку.

— У вас забыли эту песню. У вас никто не клянет свою жизнь. Корабли с оста, корабли на ост. Их больше и больше. За твое здоровье, товарищ!

2. Конец жизни

Нет, не сразу решился доктор Сухин снова послать Бурова на операцию. Он подолгу выслушивал Родиона, и озабоченность не сходила с лица.

— Орест Сергеич, — предложил Родион, — давайте говорить откровенно. Боитесь за меня?

— Опасаюсь.

— Можно обойтись без операции?

— Нельзя.

— Единственный шанс для меня?

Родион требовательно смотрел в глаза Сухину, и старый доктор понимал: не нужны здесь ни смягченные слова, ни преувеличенная надежда, ни утешения. Прямота здесь нужна, только прямота.

— Единственный.

— Так как же? Когда?

— Сердце надо сначала укрепить. Истрепанное оно у вас, Родион Степаныч. Внешне вы здоровяк. А сердце значительно старше вас.

Сухин подумал о том, что медицинского определения «cor lassum» (усталое сердце) в этом случае недостаточно. Слишком многое легло на это сердце.

Несколько месяцев Родион прожил в санатории.

К концу лета Буров вернулся в Устьево. Он казался поздоровевшим. Как обрадовалась этому Катя:

— Родя, чую, все обойдется.

Но ранней осенью ночью Родион коротко застонал во сне. Острая боль заколола где-то ниже груди. Еще не проснувшись, он прижал это место рукой, как зажимают рану, и тотчас открыл глаза. Катя ровно дышала рядом. Боль была нестерпимой. Словно изнутри в грудь упирается раскаленное лезвие. Он стиснул зубы, и тяжелые капли пота поползли по лицу. Жена не услышала стона.

Утром Катя заметила, что он бледен. Приступ прошел. И Родион стал надеяться, что повторится то же, что бывало в деревне. Там он не раз говорил Кате:

— Уведи ребят, чтоб не шумели. Я лягу боль пересыпать.

И порою боль как-то растворялась в крепком сне. Он вставал свежий.

— Наколдовал я свое здоровье во сне, Катя. Видишь, ничего нет.

И Катя сдерживала радостную улыбку.

Теперь сон был зыбкий, неглубокий, словно тело, медленно покачиваясь из стороны в сторону, опускалось куда-то. Наступало забытье. А под утро Родион так же медленно всплывал наверх. И во всем теле была боль. Мучительно ныло сердце. Казалось, оно замирает. И хотелось сжать его в кулак, выдавить застывающую кровь, чтобы согреть тело.

Он просыпался в один и тот же час. Но еще раньше просыпалась Катя. После нового приступа она сторожила минуту, когда проснется Родион. Они оба думали об одном и том же. Родион чувствовал ее молчаливую тревогу и все не мог решиться. Наконец однажды он притянул ее к себе, погладил по волосам.

— Сегодня пойду… посоветуюсь.

— Давно, Родиоша, надо, — тихо отвечала Катя.

Он пошел к Сухину домой.

Они сидели в той комнате, где шесть лет тому назад ночью в голодную зиму устьевские большевики совещались с Сухиным о том, как бы поддержать стариков до лучших дней. Та же самая лампа стояла на столе, и на жестяном абажуре нацарапаны латинские слова и алгебраические знаки — следы школьных годов сына Сухина. Орест Сергеевич еще больше постарел, но не грустен, как в голодную зиму.

Орест Сергеевич помнит всех своих больных. Помнит и тот день, когда он осматривал тяжело избитого Родиона и открыл в нем болезнь, о которой Родион не знал. На столе лежит широкая пленка, на ней расплывчато расходятся тени. Под тенью ребра густеет пятно — навсегда пораженное место. Семь лет тому назад пленки не было, и теперь нельзя сказать, что прибавили этому пятну кулаки огородников.

Орест Сергеевич еще и еще раз поднимает лупу над пленкой, хотя это и не нужно больше.

— Трудно, Родион Степаныч… Не хочу лгать, надежда невелика.

Не раз за сорок лет Сухин видел в этом поселке людей, которые знали о том, что их ждет смерть. Но никогда он не встречал человека, который так просто говорил бы об этом.

— Значит, конец, Орест Сергеич?

Его голос прозвучал немного глуше, чем всегда, но страха Сухин в нем не различил.

— Я бы не сказал, что обязательно… конец, Родион Степаныч. В нашей работе всегда есть элемент неизвестности. И так еще долго будет. С каждым днем мы узнаем что-то новое о человеке, о его способности сопротивляться.

Они говорили как очень близкие люди.

— Видите, — оживленно продолжал Сухин, — вот элемент неизвестности… Еще до войны мы многого не знали… Иногда нам кажется, что все ясно, и вдруг вмешивается этот элемент. И окажется, что у человека впереди не один год, а десять. Нет, нет! Поймите меня! Не для лежания в постели, я понимаю, такой жизни вы для себя не хотите, а для настоящей жизни, для работы.

Сухин на минуту задумался. Как ему решить? Да есть ли он здесь, этот элемент неизвестности? Разве не все объяснили пленка, и выстукивание, и то, что рассказывал о себе Буров, и то, что говорили другие доктора, и то, что видел сам Сухин? О, как хотелось старому врачу, чтобы эта неизвестность была, чтобы в ней открылась Бурову жизнь!

— Попытка не пытка, Орест Сергеич. Отступать не хочу, не должен я. Попробуем.

В такой попытке заключена острая мука. Буров о ней знает — однажды испытал. Но тогда неизвестность открылась, и он жил еще семь лет.

Сухин думает: не человечнее ли было бы теперь отослать Бурова домой? Пусть он доживет в меньших муках, недолго ему осталось. Нет, не согласится Буров.

— Надо попробовать, Родион Степаныч. Надо попытаться.

Они обсудили дальнейшее. Можно ли подождать некоторое время? Надо кое-чем распорядиться. Конечно, конечно, подождать можно. В больницу лечь так через недельку, а то и через две, пока что дома принимать эти лекарства. Да и в больнице придется полежать до операции, возможно, что и долго.

Потом… Родион помедлил. Если придет без него Катя, жена, так надо ей сказать… помягче, чем ему. Хорошо, Сухин так и скажет.

Дома Родион, посмотрев на себя в зеркало, понял, почему так грустно глядели на него давно знакомые люди.

Когда-то старые друзья говорили, что от него в любой комнате становится тесно. Он и теперь стоял посреди комнаты — массивный, плотный.

В цехах здоровались после разлуки шумно, но сразу стихали. Андрей Башкирцев, когда встретились в Москве, крепко обнял и вдруг растерялся и только глядел и хлопал по плечу.

— Входи, входи… Чай будем пить. Чего тут стал? Пойдем, пойдем.

И Катя часто удерживала вздох, глядя на него.

Теперь все стало понятно. Тяжелые тени легли под глазами, раньше их не было. Болезнь положила на лицо глубокую отметину, и люди ее видели.

Он не заметил, как вернулась Катя. Она поставила на пол корзинку.

— Родиоша, что доктор говорил?

— Операция будет.

Катя опять подавила вздох.

— Ничего, ничего, поживу!

Катя молча занялась уборкой. Когда Родион ушел, она, так и не положив щетку, опустилась на табуретку и расплакалась.

Глубокий покой окружал Родиона. Он лежал один в просторной палате. Приходила Катя. Родион всегда ждал ее с нетерпением. Когда-то Чебаков говорил, что хорошая жена прибавляет мужу века.

Сколько же лет прибавила ему Катя? «Все годы, начиная с Овчинникова», — отвечал сам себе Родион.

Катя берегла ту жизнь, которую выбрал для себя Родион. Эта жизнь часто была нелегка для жены. То, чему отдал себя Родион, она поняла не сразу, но за все годы он не услышал от нее ни одного осуждающего слова, потому что верила ему безотказно.

Они говорили мало. Катя, невысокая, светлая, еще молодая на вид, садилась на белую табуретку возле кровати. Родион гладил ее руку и думал об одном и том же: что дальше будет с Катей?

Это было чудесное молчание, в котором каждый из них до конца чувствовал другого.

Каждый день, и утром и вечером, врачи выслушивали сердце Бурова. Оно билось сильнее, чем недавно. А казалось, в глубоком покое живет Родион. Врачи указывали на газеты:

— Может быть, запретить вам это?

— Разве можно мне это запретить, доктор? Без этого нам нельзя, как без воздуха, — смеялся Родион. — Вы мне и на операционный стол ее положите. Такие дни идут… Так много решается.

— Ну, это прибавляет вашему сердцу ударов. Вот, — доктор проводил пальцем по обнаженной груди, и на коже оставались красные узоры, — у вас на груди можно всю газету написать. Да что с вами говорить, — ведь не откажетесь.

— Как же отказаться! Теперь столько нового у нас. Жить становится еще интересней.

Врач поспешил отвернуться, чтобы не встретиться с Буровым взглядом.

Входил Горшенин, одетый, как полагается, в больничный халат, садился и рассказывал. Один раз он явился почти что ночью, и наутро Сухин деликатно просил Родиона повлиять на друзей, чтобы они не нарушали больше распорядок в больнице.

— Неужели нельзя было до утра подождать? — удивлялся Сухин. — Я дежурному врачу выговор объявил.

— Никак нельзя было, Орест Сергеич, — серьезно отвечал Буров, — не терпелось. Ведь с чем пришел тогда Горшенин.

Великие волнения, в которых было все, чем жил Родион, проходили сквозь глубокий больничный покой, и он не мог сдержать свое сердце.

Самыми близкими для Родиона были те, кого он знал до семнадцатого года. Он говорил Кате:

— Может, есть люди и получше, да Филипп с Андреем Башкирцевым — самые кровные. Мы на одних дрожжах росли. Я в них мою жизнь вижу.

Исключение он делал только для Димы. Несмотря на молодость Димы — ему было теперь всего двадцать шесть лет, — Родион относил его к друзьям до семнадцатого года.

Когда Дима входил в больничную палату, Родион говорил:

— Ну вот, пришел самый настоящий.

Дима по-прежнему был ловок и быстр в движениях, но прибавились какие-то новые, неуловимые черты. Лицом он был почти тот же простодушный парень, который когда-то в дежурной комнате Смольного неуверенно трогал невиданные им прежде вещи и тихонько, чуть улыбаясь, звонил в бронзовый колокольчик. И не прибавило лицу жесткости то, что перенес он в тяжелые годы. И оставались улыбчивыми глаза. Но жесты и манеры были уже другие.

— Солидности в тебе прибавилось. Садись, руководитель.

Дима работал теперь секретарем партийного коллектива на большом ленинградском заводе.

Он смотрел, куда можно положить кулек с яблоками.

— Кланялись все тебе, Родион Степаныч. И жена и теща.

— И теща вспомнила?

— Еще как помнит красного свата!

— А сынишка твой, Дима?

— Семь лет. Все ломает. Буянит, а теща все смирнее да смирнее.

— Однако трудная была бабочка.

— Теперь тихая. Одно осталось — свечи ставит. То тестя помянуть надо, я болел — так и за мое здравие бегала свечу поставить. Потом признавалась. И говорит: «Если тебе, Дима, не полагается по службе, чтобы верующая теща была, ты скажи, я брошу молиться. Много я молилась, может, и хватит?» Спросила, а все-таки молится.

— Эх, кабы все устьевские старухи решили, что довольно молились, что бы Пасхалов стал делать?

— Однако за твое здоровье не забудет свечку поставить, красный сват… Уж будь уверен. Ну, когда же починка, Родион Степаныч?

— Серьезное дело, Дима.

Помолчали. Нет, даже с Димой ему трудно говорить о своей мучительной надежде, которая то покидает его, то возвращается. Для этого Дима слишком молод. Почувствует ли он так, как надо ему, Родиону? В этом его нельзя ставить рядом с Филиппом. Вот приедет Дунин, тогда найдутся верные слова, слова двух кровных товарищей, переживших вместе бесконечно много.

— Что в городе, Дима? Как налаживается в Ленинграде? Кирову нелегкое наследство досталось. Ну, ты об этом должен знать лучше, чем я, Вот ты меня и посвяти.

— Если в двух словах, то скажем так — все в Ленинграде обновляется.

— Это чувствуется. А что же ушедшие?

— На поверхности их будто и нет, а дают о себе знать. Не думаю, чтоб вполне угомонились. Есть такие признаки. Кое-кого сбивают с толку. Не могут примириться с тем, что Питер потерян для них.

— А что они сделали для него?

— То-то и есть. Сидели несколько лет, чванились. А что оставили после себя? Все запущено, на каждом шагу разгильдяйство открывается. Ни город, ни заводы — ничего им не было дорого. А ведь на всех углах кричали, что без них Ленинград не обойдется.

— Это пиротехники, мастера фейерверка. Да если б одна пиротехника, тогда полбеды. Но у них пустота со злобой. И какие они будут завтра — кто их знает! Они уже всякими бывали.

Был уже поздний час. Врач, как обычно, входил в палату, напоминающе поглядывал на Родиона, а он и не замечал.

Увидит ли он снова Диму? Поговорит ли он с ним так, как надо поговорить с учеником, которому хочется передать самое лучшее? Ведь это лучшее пригодится Диме.

Родион на минуту закрыл глаза, собираясь с мыслями, и знаком попросил Диму не уходить.

— Да, Дима, ты вот теперь людьми руководишь, хотя моложе многих из них. Так надо тебе побольше знать из того, что мы знаем, — это Родион сказал как бы мимоходом.

И Диме это было понятно. Он молча смотрел на Родиона.

— Тебе же и тридцати нет. А должно быть, есть на заводе члены партии лет так на десять старше тебя.

— Есть, Родион Степаныч. Двое члены партии с пятого года!

— Дай-ка стакан, пить хочется. Хотя постой, ты же яблоки принес.

— Вот хорошее.

— О, какое! Наливное. — Родион с хрустом надкусил большое желтоватое яблоко, и палата наполнилась запахом антоновки. — И ты бери.

— Да это ж тебе, Родион Степаныч.

— Ну, я тебя угощаю. Давно таких не ел.

Родион откинулся на подушку.

— Ты не уходи.

— Да нет, нет.

— Надо тебе, Дима, получше знать тех, кого сменили в Ленинграде. Назывались они большевиками, а разве жили большой жизнью партии? Они ведь только в хлестких фразах, в фейерверках своих ораторских прощались со старым миром. Они целиком в нем, корнями, головой душонкой. У меня теперь есть время вспоминать.

Родион невесело усмехнулся и тяжело приподнялся на кровати.

— Погоди, — Дима наклонился над ним, — я тебе подушку подложу.

— Помнишь ты, как Чернова отсюда в семнадцатом гнали?

— С площади?

— Да. А кто еще говорил? Евдокимов. Возражал Чернову. Даже с жаром. А вечером подходит ко мне Семенцов, — он и сейчас в трубной работает, — растерянный. Спрашивает: как же так? Нехорошо получается. Я и без него знал, что нехорошо. На митинге спорили, а потом Евдокимов пошел с Черновым пить чай в эсеровский комитет. К нам в комитет даже не показался. А ведь как трудно нам тогда было. Надо бы помочь, посоветовать. Сколько мы ударов на себя приняли! Так и не зашел. Уехал в город на министерской машине. Мелочишка? Для них, пожалуй, мелочь. А что, если бы мы тогда стали распивать чаи с Козловским или с Дружкиным? Что бы сказали устьевцы? А эти дворяне себе все позволяли. Через год. Тоже с машиной. Ты знаешь, я тогда уже лежал… Приехал проведать меня друг с Обуховского, старый друг. Он убит под Пермью, недавно я узнал. Говорит о том о сем, ну, как полагается говорить с больными. Но, вижу, расстроен. Что ты? Рассказывает, как убили Володарского. Зиновьев ехал следом по шоссе на машине. Выстрел. Остановились. Зиновьев, побледнев, говорил соседу: «Иоффе, вы должны тут что-нибудь сделать». Кто такой Иоффе? Самый подлый меньшевик, знаешь, из этих левых, которые еще подлее правых. Те хоть сразу послам и банкирам продались, а левые еще мельтешили по заводам. Едут на Обуховский, на выборы в Советы. Собрания тогда были накаленные. Город голодал. Немцы у Нарвы. И вот пожалуйте, для Иоффе оказывается место в машине, которую отвоевал рабочий класс. Его любезно везут на завод. Его просят: «Иоффе, сделайте что-нибудь!» На минутку уже заключил этакий блочок с меньшевиком, которого везет на митинг. Может быть, я придираюсь? — спросил сам себя Родион и сам себе горячо ответил: — Нет, и тысячу раз нет. Даже такая мелочь выдает человека. Нет, тот, кто считает себя пролетарским революционером, так не поступит.

Ведь за месяц уже было видно, что в нас начнут стрелять, а меньшевики умоют руки. Это уж хуже, чем либеральная любезность. Да что говорить о машинах! Когда убили Володарского, все заводы требовали ответить красным террором. Нашу резолюцию возил Дунин. А они запретили печатать в петроградских газетах. Нельзя было откладывать этот ответ. Если бы это сделали тогда… то, может быть, не полетела б пуля в Ильича. И не появилась ни одна резолюция с завода. Дима, понимаешь, почему выживали отсюда Филиппа?

— Догадывался я, но не совсем.

— И я не совсем. А теперь окончательно стало ясно. Они ему не простили. Чего? Того, что он Филипп Дунин, что он не их человек. В восемнадцатом он возил нашу резолюцию. С ним попытались любезно поговорить, но его любезностью не возьмешь. Он напрямик — почему не напечатали? Это они запомнили. Запомнили и другое. И потом не раз пытались подмять его под себя. Он не поддавался. Ну, такой директор им здесь не нужен был. И выжили его. Они хотели встать между нами и Ильичем. Обижались, зачем Ильич обращается прямо к питерским рабочим, зачем обходит их канцелярию. Чтобы Ильич согласовал сперва с ними! А это были письма Ильича о хлебных отрядах. О восьмушке хлеба, восьмушка-то города спасла! Ведь за нее кровью заплатили. Они и эти письма хотели спрятать.

Родион отдышался, принял лекарство и продолжал:

— Помню еще один день. Я тогда вернулся. Тому с год будет. Поехал в Смольный. Вижу, по улице идет будто шествие. Жиденько, человек сто. Поглядел, себе не поверил — меньшевики. Ведут? Нет, идут. Я кое-кого узнал по лицу. Видел их раньше на Обуховском и здесь, у Лесснера. Понимаешь, самые матерые меньшевики, бароны от станка, Дунин называл их «данниками» — по Дану[27]. От них порою скрывать надо было, что деньги для ссыльных депутатов собираем. Такие с Кузьмой Груздевым в гучковском комитете заседали, дачи в Сосновке строили. И теперь вид ничего, — должно быть, в сытом месте отсиделись, и одеты прилично, за хлеб штаны не отдавали. Куда же идут? В Смольный! Там конференция. И эти ушедшие принимают их как дорогих гостей. Кто-то даже сказал: «Садитесь, садитесь, всем места хватит». Этакий широкий жест либеральный. Придите, мол, заблудшие овцы. Разве большевик так поступит? Скопом приглашать в партию сотню матерых меньшевиков. Да из них сто лет подлый дух выбивать надо. Ведь это меньшевистская гвардия, которая не разрослась. Мы не дали ей разрастись. Вот, Дима, это то, что я один вспоминаю. Об этом надо думать, Дима. Работа работой. Но не утопай в ней. Умей глядеть пошире. Много нам знать надо, даже мне, инвалиду… Ну, ну, не расстраивайся — болящему. Найди для этого время. Узнавай поглубже. Тогда никакие фейерверки не собьют тебя с толку.

Врач решительно вошел в палату. Принесли медицинский прибор. Сейчас снова будут выслушивать сердце Родиона, мерить давление крови.

— Ну, Дима, ничего не поделаешь. Прощайся. Нельзя больше, видишь, никак не позволяют. Жене кланяйся, сыну, богомольной теще тоже. Но приезжай еще, приезжай, друг, обязательно.

Медленно, задумчиво шел Дима по длинному больничному коридору. А потом он отправился к Родиону домой.

— Ты у него был? — Катя прижала руки к сердцу.

— От него и пришел.

— Ну, скажи, Дима, как он, по-твоему? Правду скажи.

Тяжело стало Диме в эту минуту. Ведь пришел он для другого — чтобы спросить о том, не нужно ли чего-нибудь Кате и детям. Но если спросить, то она поймет, что у него тяжелые предчувствия. Она не думает ни о себе, ни о детях — только о Родионе.

— Дима, я же совсем простая. Куда мне было дорасти до Родиона! Я и теперь ведь только самое легкое понимаю. Думала я, — Катя горько усмехнулась, — что Родиона можно молоком вылечить. Уж как я старалась.

И Дима понял то, что знал Буров. Эта простая, любящая женщина продлила жизнь мужа. Но будет ли он жить дальше? Вот этого ответа и требовала Катя.

— Доктор тебе что сказал, Дима?

— Сказал, что есть надежда.

Не мог он ей открыть правду.

Спустя несколько дней у Бурова появился неожиданный посетитель — Брахин. Дедка был на этот раз тихий, благостный и начал душевно:

— Петухи, петухи мы с тобой, Родиоша. Сил нет, и вот клевались в последнее время. У меня уж и перья последние лезут. Ты меня, старого, уважь. А ежели что не так, научи, не обижусь. Я трудный старик, знаю. Мне это многие говорили. Старому меняться не легко. — И сразу в колючих глазах заиграли искорки. — Вот, говорил ты, читай. Я сегодня газетку прочел, до тонкости. И невдомек мне. Пишут, купили для Москвы за границей двадцать… как их… автобусов.

— Так что же? Купили.

— Ну, такое ли время? Лучше бы на эти денежки беднякам в деревню по лошадке. Вот в Овчинниково, где ты жил.

Родион изумился. И это тот самый Брахин, который кричал, что ненавидит деревенский дух, что за версту его тошнит от деревни! Теперь же Родион не смеялся.

— Пропустил ты свое время, Потап Сергеич. Не мне, больному, учить тебя.

— Так не можешь объяснить?

— Кому и мог бы.

— А старому другу?

— И другу мог бы, но ты давно не друг. Слушай, Потап, хорошенько слушай. Ты не об автобусах пришел говорить. И наплевать тебе на бедных мужиков. Я двадцать два года в партии. Есть у нас закон, и никто его не обойдет. Если пришел ты к нам с гнилинкой или завелась она у тебя и не открыл ты ее нам вовремя, То пропадешь, рано или поздно пропадешь. От тебя гнилью несет. Открой, пока не поздно. Иначе будет крышка.

И ведь словно видел глубокий человековед Родион Буров далекое прошлое Брахина, то, от чего тот и не отошел навсегда. Да, лежало в Брахине не открытое, то, в чем он сам себе не сознавался.

Не со старым миром, как Буров, начал он яростно враждовать в молодости, а только с царями, а если сказать по всей правде — лишь с одним царем, последним. Отцу последнего он доверял. В нем он видел и мощь России, и устойчивость русской жизни, и защиту простому человеку. И служил матрос Потап Брахин на яхте предпоследнего царя, а в эту команду включали отобранных. И, как отобранный, Брахин числился в числе тех, кто охранял царя, а за это полагалась маленькая пенсия до смерти. А потом случилось так, что отправили Брахина на крейсере, на котором совершал поездку в страны Дальнего Востока наследник престола. И тут Брахину, как и многим, бросилось в глаза полное ничтожество будущего властителя. Другие держали это в себе, а горячий Брахин высказал в кубрике то, что лежало у него на душе: «Ему до папаши как чижику до сокола», — и прибавил к этому крепкое матросское ругательство. Начальство узнало, все проделали быстро и без шума. Брахина как заболевшего списали на канонерку, которая шла во Владивосток, а потом его переводили с корабля на корабль. Не было ни суда, ни взыскания, не лишили и пенсиона, но на всю жизнь затаил Брахин ненависть к последнему царю. То, что прибавилось к этой ненависти, что он получил в общении с такими людьми, как Евгений Петров, как Дунин, то, что он вычитал в «Искре», некрепко держалось в нем. Оно уходило, не оставляя заметных следов в душе Потапа. Оттого он и стал ненужным человеком сразу же после Февраля семнадцатого года. Утаенное так и осталось неоткрытым. То, что полагалось гвардейцу-матросу, состоявшему в охране предпоследнего царя, Брахин получал до тех пор, пока это выплачивали в казначействе, — до декабря семнадцатого года. А пенсионную книжку с царским гербом он непонятно почему хранил до самой своей смерти.

Еще не раз в живых людях прошлое неожиданно появлялось перед Буровым. И одно такое напоминание глубоко взволновало Родиона.

В палату однажды вошла высокая женщина.

— Пелагея! Откуда ты? — поразился Буров.

Нельзя было не узнать Пелагею Козорезову, которую он не видел с семнадцатого года. По-прежнему красивая и статная, и так же туго заплетены волосы. Вот сядет… и будет слушать чтение печальной книжки «Без семьи», затянет протяжную вологодскую частушку. Правда, время все-таки тронуло ее. Глаза уже не такие молодые, и на лице легла тень усталости.

— Как это ты меня нашла? Садись поближе, рассказывай.

— Да вот приехала… Сказали, что ты в больнице…

Пелагея вдруг повернулась лицом в угол и заплакала, как плачут о родном человеке. Родион понял — плачет потому, что увидела эти тени под глазами и обо всем догадалась.

— Поплачь, поплачь, — спокойно улыбнувшись, предложил Родион.

Видел, что, пока не выплачется, Пелагея ни слова не сможет сказать. Все она изливает в этих слезах — то, что помнит о нем, о себе, о доме на Царскосельской, о жене Башкирцева, о невозвратимых днях. Наконец Пелагея унялась и виновато взглянула на Бурова.

— На бабьи слезы ты не сердись. Знаешь, отчего они… — не сумела Пелагея выразить словами свою неясную мысль.

— Теперь садись. Рассказывай, что с тобой было, когда… контрреволюция победила.

Родион вспомнил последний приход Пелагеи в комитет. Он не раз рассказывал о женщине, которая в семнадцатом году, после июля, пришла прощаться в комитет, поцеловала Башкирцеву, дыхнула ей в лицо самогонкой и на прощанье сказала отчаянные слова.

У Пелагеи были такие же белые ровные зубы и обозначались прежние ямочки на щеках, когда она улыбнулась, отплакав. Но, должно быть, ей плохо приходится. На сапогах заплаты, положенные неумелой рукой, — наверное, сама чинила. Под халатом виднелась заштопанная во многих местах жакетка.

— Елизавету Петровну-то видел? — спросила Пелагея. — Милка поди выросла?

— У Елизаветы Петровны теперь трое.

— И у меня двое, Родион Степаныч. Две девчонки, двойня.

— Так, тетка Козорезиха…

— Да я давно не Козорезиха. Я Корева. И дети его, Корева.

— Расскажи, расскажи. Обо всем, что было с тобой.

— Помнишь, летом, тогда вернул меня Козорезов. И на чердаке я запертая сидела, и в деревню повезли. А всё ушла я к Кореву.

— Это к тому самому, что тогда? Наш был, молодой такой?

— К нему. Уехали мы с ним жить в Питер.

Пелагея вытерла рукавом неохотно выкатившуюся слезинку. Не раз плакала о муже. Вот о Родионе поплакала впервые…

— Вдова я, Родион Степаныч. Убили его в двадцатом году под Варшавой. Девчонок ращу. Ну ничего, девки-то здоровые, веселенькие.

Немного помолчали.

— Козорезова так и не видела?

— Он в городе. Подряды берет по квартирной части. На своей лошади ездит.

— Вот как!

— Поверишь ли, Родион Степаныч, — оживилась Пелагея, — поглупел он с богатством. Было это с год назад. Иду я по улице, а он в коляске катит. Посмотрел, будто сказать хочет: дура ты, дура, на кого меня променяла! Я, мол, в коляске, а ты в худых сапогах. Досада меня взяла. Показала я ему на каблук, сказать хочу: хоть ты в коляске катишь и на чердаке меня запирал, а каблука моего не стоишь.

— Гордая ты, Пелагея!

— Ему, дураку, видишь, почудилось, что на худые сапоги жалуюсь. Новые прислал мне на квартиру.

Пелагея залилась веселым смехом. В эту минуту она забыла и о своем горе, и о болезни Бурова.

— Сапоги-то взяла?

— Чего ж не взять? Сносила. Вот, Родион Степаныч, все вдовой живу, а насчет работы трудно. Где день поработаешь, где два… Много нас таких на бирже.

Пелагея замялась.

— Чего замолчала?

— Хотела тебя спросить. С тем и ехала. Но раз ты больной, то где уж…

— Говори, ничего!

— Нельзя бы мне здесь… где работать — сторожихой или как…

Буров достал бумагу и написал записку знакомому человеку.

— Полагается тебе через биржу пройти, — говорил он как бы сам себе. — Да уж ладно. Авось простят мне и ему, что не по закону. Я уж второй раз не по закону. Такие случаи. Вот записка. Поторопись-ка ты, а то не застанешь, в другой раз ехать надо будет.

Пелагея пошла по знакомым улицам поселка. На плитах возле полукруглого канала, где она тайком гуляла с Коревым, Пелагея глубоко вздохнула, предавшись на минуту воспоминаниям, от которых сердцу и приятно и больно.

Она не вслушалась в слова Бурова о том, что он второй раз поступает не по закону, а теперь вдруг вспомнила о них, подумала, но не поняла. Лишь месяц спустя объяснилось ей все.

Дома у Родиона лежало письмо, недавно полученное от Башкирцева.

«…Родион, дорогой, — писал он, — уезжаю на несколько месяцев за границу. То есть улетаю. Да, мы летаем теперь туда, правда, на немецких машинах «Люфт-Ганза», зато пилоты не только немецкие, но и наши. Придет время, и на наших машинах полетим, ждать, я думаю, уже недолго. Все меняется. Но, Родя, я не для рассуждений пишу тебе. У меня другое. Хотел я сам заехать к тебе из Москвы, но невозможно. Я тебе рассказывал о Сидоркине. Его досрочно выпустили из тюрьмы, но ничем не помогли в Ленинграде. И он на последние деньги приехал в Москву, чтобы разыскать меня. Тогда, после выстрела, он почти не говорил со мной в тюрьме. Сидел замкнувшийся, на вопросы не отвечал. Я говорил ему о детях, он сидел как каменный. А теперь расплакался и сказал: «Лучше бы я его в честном бою. Помогите мне». Надо помочь, Родя. Ведь семье того концессионера мы выплатили столько, что они там у себя могут открыть и пивной завод, и ресторан. Из золотого фонда им выплатили. Почему же пропадать Сидоркину и его семье? Ведь не было бы того проклятого выстрела, если бы пивник не вздумал измываться над Сидоркиным, над его голодными детьми. Ведь Сидоркин честно воевал против таких, как этот концессионер. Я списался с командиром полка — получил великолепный отзыв о Сидоркине. Надо понять, какую трагедию пережил человек. Филипп говорит, что мог бы устроить Сидоркина на работу в Москве, но жилья ему здесь не найти. Подумай, Родя, и помоги ему…»

И вот теперь устроен Сидоркин на Устьевский завод на самую простую работу. Он молчалив, ни с кем не общается. Его больная мать умерла. После работы Сидоркин идет к своим детям. Если он не находит их дома, стучит в соседнюю комнату барака и негромко спрашивает:

— Мои у вас?

— Накормила и моих, и твоих, — откликается Пелагея.

Она догадывается, почему он так преувеличенно сдержан, почему обращается к ней на «вы». В ее голосе слышится лукавость. Кто знает, может быть, соединятся в Устьеве эти две осиротевшие семьи.

Для Родиона наступили дни особого спокойствия. Напротив больницы в осенней зелени стоял сад, где когда-то обучали красногвардейцев, где Леня Буянов срывал с себя черную шляпу и яростно хлопал ею по колену. Вот с той скамейки Филипп говорил речь, пересыпанную веселыми шутками. Веером разлетаются по саду скворцы, голубь пьет из лужи. С веслами на плечах направились к реке мальчишки. Вот Орест Сергеевич вышел из больницы, присел в саду на солнышке, оперся подбородком о ручку трости и о чем-то задумался.

Каждый день Орест Сергеевич подолгу выслушивал его сердце. Они понимали друг друга без слов, и каждый молча думал об этом.

Порою Родион слабел, и наступало непонятное состояние. Он как будто дремал, но все слышал — тихие шаги в коридоре, далекие гудки паровоза. В легкую дрему входило прошлое. Чаще всего он видел Филиппа. Видел рядом, ждал его. С ним будет ему легко говорить о последних думах.

…В полудреме Родион услышал над собой тихий голос:

— Спишь?

Сердце забилось так, что Родион вздрогнул. Он открыл глаза.

— Ты? Филипп? Приехал?

Живой Дунин стоял у кровати, маленький, сухой, коротко остриженный, те же оспины на лице. Но в волосах блестела обильная седина, и глаза не были веселыми. В них подрагивала потаенная слеза. Родион сильно, как только мог, сжал руки друга.

Дунин обнял его, положил голову на грудь, он слышал, как болезненно бьется сердце Родиона. Он снял со спинки кровати полотенце и вытер тяжелую испарину на его лице.

— Филипп, дорогой… Вот радость… — повторял Родион.

— Успокойся… Успокойся, не вставай.

Опять Родион взял руки Дунина в свои и, не выпуская их, молча глядел на друга. И улыбка, не вымученная, а спокойная, даже радостная показалась на лице больного, словно исполнилось его последнее заветное желание.

— Ну как же ты, Родион? — спросил, не находя слов, Дунин.

— По всей правде сказать, плохо, Филипп, со мной. Но сдаваться не хочу. Готовят к операции. Через несколько дней. Что-то затянули с подготовкой. Ну, им виднее. Говорят, сердце все не позволяет.

Жестоко укорял себя в эту минуту Дунин за то, что не приехал раньше. Никогда не забывал он Бурова, но как же случилось, что до сих пор он не мог собраться в Устьево? Работа? Да, работа отвлекала даже от забот о своей жизни. Но должен же был он подумать о том, что Родион не любил жаловаться и никого не просил о помощи. Его письма были сдержанны, на первый взгляд суховаты. Суховатыми они могли показаться тому, кто не знал Родиона. Надо было поспешить к нему, а он приехал под самый конец.

— Ну как ты живешь, Филипп?

— Все в разъездах. Больше одной недели в Москве не бывал. Вот когда ты приезжал к Андрею, меня не было. Скажи, как Катя?

— Зайди к нам потом. Извелась она.

Они помолчали. В этом молчании их мысли были рядом и легко, без всякого напряжения передавались друг другу.

— Ты себя не ругай, Филипп, за то, что не свиделся со мной раньше. Сам я виноват. Любил я тебя всегда, а вот так написать, чтобы ты почувствовал, что со мной, не умел, не выходило. Да изменить-то уж ничего нельзя было. Удивляюсь, как я до этого времени дожил. Это уж Катя сделала. Я ни на что не жалуюсь. Но жить хочется. Ох, как хочется, Филипп!

Он опять улыбнулся, словно хотел ободрить друга. И начался долгий разговор.

— Я тут многое передумал. Что ж еще мне делать теперь! И вот решил. Если б надо было еще раз выбирать жизнь, взял бы ту же. Сухин глядит на меня, будто на нем вина. Я знаю, о чем он думает. Ругает себя старик за то, что не отговорил еще раз идти под нож. Почти не верит, что вылезу. Зачем же тогда мучиться! Зачем? Есть ли надежда? Видно, нет. Но может открыться. Один процент. Ну, и пусть один процент. Но ради него стоит пострадать. Пойми меня, Филипп, я не могу, не должен отказаться. Хоть сто ножей… Я не просто дышать хочу, ходить по улицам. Я видеть хочу, видеть то, что теперь начинается у нас. Только вспомнить, с чего мы начинали! Найдешь знакомое имя в камере на стене — и радость надолго. Не пропустим Березовскому счет, откажем попам в заводских деньгах — и ходим будто именинники. Давно ли это было, Филипп? Только малые дети не видели городового. А давно ли твой приемыш Фасхи протягивал ручонку у кондитерской. Ручонку к нэпманшам! Трусы шалели от этого. Но мы с тобой знали, в чем главное, что жизнь идет от нашего главного, от Устьевки, от Путиловского, от Обуховского. От того, что мы держим в руках, идет огромная завтрашняя сила. Она все переделывает. Сколько нового она покажет! Сыновья пойдут дальше. Такие, как Дима, и еще моложе. Хоть одним глазом увидеть эту жизнь, Филипп. Ведь мы стоим на пороге нового. Да если не один процент жизни мне остался, а несчастная долька, волосок — все равно пошел бы под нож. Иначе не могу, не должен. Вдруг останусь жить. Тогда хоть в инвалидную команду. Знаешь, такая колясочка для калек, с таким рычажком… нажмешь вперед, назад… и сама тихонько катится. Но видеть все! Может статься, что я больше увижу, чем пойму. В новой работе Дима нас обгонит. И хорошо. Так и надо. Но хочу увидеть то, что будет у нас.

Родион утомился. Голова тяжело легла на подушку. Но он снова улыбнулся, словно сквозь сон.

— Ох, как я хочу это увидеть, Филипп. Хоть из колясочки.

Они простились вечером. Родион крепко, до боли обнял друга и сказал вполголоса:

— Кате помоги, когда меня… — Он остановился. — Нет, не дожить мне до новой поры.

Он уж не мог совладать с болями, которые жгли все тело, закрыл глаза, и страдание легло на его лицо.

— Не дожить мне, Филипп.

Спускались легкие весенние сумерки. Но еще далеко был виден сад и улица. Родион вдруг поспешно поднялся и, шатаясь от слабости, подошел к окну. Ему хотелось еще раз увидеть Филиппа. Он, наверно, старой дорогой через сад пойдет к станции. А Дунин сидел внизу, в кабинете Сухина, Дунин рыдал, упав грудью на стол.

— Нет, Орест Сергеич, — говорил он, немного успокоившись, — не знаете вы по-настоящему Родиона. Для вас он хороший, честный человек. Да не все в этом. Он большой человек. Бывают у людей таланты. Вот у него был талант видеть правду. Нет, это не старый правдолюбец, которому любо было пострадать за свою честность. Для Родиона правда была оружием. Как он видел ее! Издали различал. И никогда не ошибался в этом. И потому мог нас вести в трудные времена. Ему, как и всем нам, порой не хватало знаний, но выручал этот талант видеть правду. Потому и не свернул он ни разу. И в какое время он умирает? Ведь мы силу накопили для огромных перемен. А он не увидит. Не увидит. Не увидит, а?

Дунин не мог уйти отсюда, не унося с собой хотя бы одного слова надежды.

3. Последние часы Родиона

Окончив операцию, хирург, вызванный из города, обратился к Сухину:

— Этого можно было не делать. На что вы надеялись?

— На его волю. У таких людей воля к жизни сильнее, чем у тех, кто живет просто так.

— Согласие больного было? — Хирург говорил с некоторым высокомерием.

Сухин побледнел, его губы задрожали. Хирург был значительно моложе, чем он, самоуверенный, видимо знавший себе цену, — а цена эта, возможно, была и выше его заслуг, ведь репутация высокого мастера медицины создается иногда чересчур поспешно, после одной-двух удач. И он, этот человек, смеет так разговаривать с ним, отдавшим всю жизнь поселку, никогда ничего не требовавшим для себя!

— Было не согласие больного, а его требование.

— В неотложных случаях, когда наше вмешательство необходимо, а больной без сознания и его невозможно спросить о согласии, это называется indicatio vitalis. То есть сама жизнь указует. А что же здесь было? Indicatio voluntatis? Указание воли? Новый термин? — Хирург продолжал все так же холодно и авторитетно.

— Дело не в термине, — ответил сдержанно Сухин, — а в том, что он не соглашался уходить без боя.

— И ему было известно все заранее?

— Да, все. Вас проводить к станции?

Но хирург, вероятно, почувствовал, что отнесся оскорбительно к старому врачу, и попытался смягчить это.

— Извините меня. Я понимаю, как вам тяжело. В конце концов, кто же мы такие, хирурги? Чаще всего — только посредники между вами, терапевтами, и конечным исходом болезни. Мы же видим больного в первый раз только перед самой операцией, а вы его знали раньше. Он вам близок.

Он хотел взять Сухина под руку, Сухин невольно отстранился. В этих словах ему почудилась рисовка, а рисовки он никому не прощал.

Просыпаясь, Родион слабо различал палату. Свет в ней был тусклый, колеблющийся. Казалось, он дышит тем же воздухом, что и в операционной, — терпким, горьковатым, от которого кружится голова. Тело жгла острая боль. И только по ней Родион ощущал свое тело.

Мучителен был каждый вздох. Воздух едва проходил через пересохшую, обожженную гортань.

— Пить! — простонал Родион.

— Родион Степаныч, нельзя, — тихо ответил Сухин. — Потерпите…

Если бы только пережил Родион эту ночь…

Катя ждала, пока он очнется.

Родион собрал все силы, но только и мог сказать:

— Ничего… Ничего…

— Что? — встрепенулась Катя. — Как тебе?

— Легче… будет…

Катя просидела весь день. К вечеру Родион отослал ее домой:

— Иди… Изведешься… Приходи утром.

Родион забывался. С каждым разом становилось труднее открывать глаза. Подвешенная к потолку белая лампа поднималась выше и выше и начинала меркнуть.

Глубокой ночью Родион умер.

Позвонили в Ленинград. Полетели телеграммы в Москву. Они застали там и Дунина, вернувшегося из командировки, и Башкирцева, приехавшего на короткое время из-за границы.

В осенний день двадцать шестого года снова собрались в поселке старые друзья Родиона, последний раз все вместе в Устьеве.

Хоронили Родиона после гудка. Никто не расставлял провожающих. Но они сами стали по годам начала своей дружбы с Буровым. Впереди шли самые старые товарищи. Это было дофевральское подполье, первые дни комитета на Царскосельской, семнадцатый год. Евгений Петров, которого случайно застали в Ленинграде, Дунин, Башкирцев, Дима, люди из первого отряда устьевской Красной гвардии — Чернецов, Горшенин, боевые товарищи по Жлобину. Немного их осталось. Не заняли свое место в этом ряду Федя Воробьев, друзья Павел и Леонид, шестнадцать человек, погибших под Уфой в борьбе за хлеб, — продовольственный отряд № 511.

Позади шли те, кто знал Родиона позже и не так близко, те, кто впервые встретился с ним в его последние годы. Опираясь на палку, медленно и задумчиво шел старый Сухин.

Гроб на руках несли до кладбища. Не раз подставлял под него плечо старый, все еще крепкий Чебаков. Он заботливо говорил низенькому Дунину:

— Дай я за тебя, Филипп Иваныч. Тебе несподручно.

И вздыхал всю дорогу:

— Какой был человек! И сам жил с огромным умом, и другую жизнь мог направить, как инструмент. Мне уж помирать пора было, а он одним своим словом направил меня.

Стоял теплый, солнечный осенний день. В безветрии каналы были недвижными. Еще зеленела редкая трава на берегах.

4. Друзья навеки

Когда возвращались с кладбища, Горшенин сказал:

— Пойдемте ко мне, не могу я вас так отпустить. Когда-то увидимся? До последнего поезда еще часа два.

Да, не скоро еще они увидятся и соберутся ли когда-нибудь все вместе?

Огромные расстояния разделяют их. Горшенин и Дима остаются здесь — в Устьеве, в Ленинграде, Башкирцев подолгу бывает за границей, Петров недавно приехал с Дальнего Востока, Дунин, видно, уедет в Среднюю Азию. Где только нет теперь устьевского рабочего-большевика? Один работает судьей в Архангельске, другой — в пароходстве на Волге, третий управляет банком в Казахстане. Он и у станка, устьевец семнадцатого года, и в колонне людей, одетых в черную кожу, которая с винтовками в годовщину Октября проходит по Красной площади в Москве, по Дворцовой площади в Ленинграде. Это колонна стареющих красногвардейцев. Она первая на параде идет, как напоминание о незабываемых боях. И престарелый боец Парижской коммуны, стоя на трибуне, самозабвенно шепчет им вслед: «Товарищи, те, кто идут вслед за вами, отстоят то, чего добились вы».

Старые друзья сидят у Горшенина. Над круглым столом свисают наушники. Скоро часы Спасской башни неторопливо пробьют полночь. Слышно, как Красную площадь пересекает трамвай, доносятся редкие гудки автомобилей. И словно видны здесь огни, опоясавшие площадь, и люди, идущие по ней.

Бывают люди, которые стареют рано, как-то вдруг, гораздо раньше, чем ровесники, но потом уж нисколько не меняются. Евгений Петров был жилистый, с глубокими продольными морщинами на лице. Но эти морщины Дунин видел на нем еще в далекие годы, когда во время февральской стачки тайно собрались в доме у сталевара Чебакова. Петров был все такой же — сухощавый, слегка нервный в движениях, но спокойный в разговоре. Да, все тот же…

Но Дунин пытливо вглядывался в него. Он угадывал в Петрове что-то незнакомое прежде.

В чем это новое — Дунин не мог еще точно ответить себе. Таких людей в Москве видели в наркоматах, в просторных залах с верхним светом, где, как первые вехи великого пути, на ватмане и на кальке обозначались новый завод, верфь, узловая станция, дворец культуры, в вагонах поездов, подходивших утром к московским вокзалам. Дунин угадывал в старом друге горячую, не поддающуюся годам силу. Но ему легче было представить себе Петрова вот в такой же черной гимнастерке, опоясанной желтым ремнем, где-нибудь на фронте в тяжелые дни — под Уфой или под Царицыном. Каждый раз, когда он теперь встречался с Петровым, Дунину казалось, что сам он живет чересчур уж спокойно.

— Ну, что ты на меня уставился?

Петров чувствовал, что сейчас Дунин ответит по-своему — метким, шуточным словом.

— Вот смотрю, какой ты записной ходок сделался, Евгений Семеныч. И не любишь прирастать к одному месту.

— Все мы теперь ходоки — строители. Будем строить, а прирастают пусть другие. Мы теперь, Филипп, пожалуй, года два не увидимся.

— Где же ты будешь эти два года?

— Камчатку обстраивать посылают. Весной собьем в Одессе караван и махнем через два океана. Сын все просится туда, да мать не пускает.

— Сколько ему?

— Юнгой можно бы взять. Пятнадцать. Надо бы взять. Случай такой жалко пропустить. Отличная школа была бы парню. Да придется оставить с матерью… Потом приедут. Ну, так вот, Филипп Иваныч, долго так можно ходить? Как ты думаешь?

— Ты тоже могучий. Для тебя слово «трудно» существует только в смысле «можно».

— Через такое «трудно» нам много раз придется перешагнуть, — продолжает Петров. — Встретился я недавно в поезде с одним англичанином. Разговорились. Умный человек. Вынул он карту и стал по ней пальцем водить. Мы, говорит, свое, пожалуй, отходили, а вы начинаете. И долго, спрашиваю, ходили? Да лет четыреста, в каждом море есть наши утопленники. А что же, спрашиваю, выходили? А он развеселился — с чего, не знаю, — такую, мол, империю выходили, что вынь пару камней — и развалится. Я ему на это отвечаю, что нам поменьше четырехсот лет потребуется, да и камни будут покрепче. Ну, говорит, вы как-то иначе это делаете. Так вот, давай, Филипп, по-нашему до самой смерти ходить.

— А тебе, Дима, ходить еще больше — на пятнадцать лет больше, чем мне, и Евгению, и Андрею.

Дунин быстро поднимается с места.

— Между нами пятнадцать лет! Какие это годы! Ты их почти и не видел, Дима. Вот в ту войну было нас двое на заводе — Родион и я. До нас был Евгений, потом появился Андрей. И казалось, что от одного человека будто много прибавилось людей. Верно, мы шли над обрывом, крепко держались за руки. А сколько сил уходило на самое незаметное, о чем и забываешь теперь! По теперешнему счету — совсем мелочь. Ну, соберешь пяток верных людей, поговоришь с ними. Достанешь брошюру. Проведешь нашего человека в больничную кассу. Такие тогда были наши победы. Пятнадцать лет, Димочка. Твоя молодость ко времени. Теперь самое главное начинается.

Дунин стоял посреди комнаты, смотрел на своих друзей. Теплое чувство поднималось в нем. Это его товарищи, люди, которых партия подняла из низов, хозяева жизни, смелые, глядящие далеко вперед, дерзновенные. Все им по силам. И не будет ни успокоения, ни предела. В этом, только в этом он хочет жить до последней минуты.

Влажные глаза выдают глубокое волнение Дунина.

— Ты моложе нас, Дима, а все-таки я тебе не завидую. У нас есть свое, бесконечно дорогое. Пятнадцать лет старят. Но те пятнадцать лет, на которые мы старше тебя, наши пятнадцать лет — они молодят. Вот вспомню, как нам тогда доставались те мелочи, то, понимаешь, от одного этого прибавляется силы. Наш глаз приученный, мы умеем видеть. Мы умеем сравнивать и потому многое кажется проще. Я в каждом из нас вижу новое и хочу, слышишь, хочу, чтобы оно никогда не старело. Вот такой силой и надо жить. Если бы дожил Родион…

Дунин остановился. Он почувствовал, что в эту минуту все подумали о том же.

Закрыть глаза — и покажется, что сейчас войдет Родион, огромный, широкий, и, как бывало, остановится посреди комнаты — и в комнате станет тесно, будто вошло много людей. Родион, незабываемый, невозвратимый.

— Сыновья идут дальше, — Дунин тронул Диму за плечо.

…Это было любимым словом Родиона.

За полночь, тепло. Они давно знают эти ночи, низкий, редкий туман над водой, легкий, едва ощутимый ветер, который нанес с болот сырость, и глубокую тишину улиц.

Они шли по тихим, уснувшим улицам, старые друзья Родиона.

Оглянулись назад. Далеко в окнах высокого корпуса вспыхнул ослепительный свет. У мартенов вторая смена выдала плавку. Поднялись на мост. В домах уже темно. На станции пусто. Два фонаря освещают платформу. Там, где прежде были врыты столбы с заводской вывеской, теперь стоит новый дом. Дунин невольно вспомнил осенний день, когда он смотрел, как подвешивают вывеску. Саженная надпись должна была задержать внимание проезжающих. Завод искал работу. Это было всего пять лет тому назад. Как быстро прошли эти годы! А теперь кажется, что в каждом из них заключена долгая, напряженная жизнь.

Башкирцев поглядел на дорогу позади станции. Возле дороги чернеет что-то высокое, массивное.

— Что это у вас там стоит? Еще утром приметил.

— В двадцать первом году ставили, — объяснил Горшенин. — Память о красногвардейцах, о Феде Воробьеве, о других. Из старых стальных плит поставили. Надо, чтоб устьевец стоял на плитах. Люди говорят, чтоб как живой стоял.

Последние минуты ожидания. Друзья задумчиво посмотрели в ту сторону, куда днем пронесли Бурова, словно еще раз молчаливо простились с ним, невозвратимым и близким, За мостом показались фонари, стала подрагивать земля под ногами. Остановился ночной поезд на Ленинград.

Пожали Горшенину руку, расцеловались с ним. Он зашагал по платформе рядом с уходящим поездом и смотрел и смотрел вслед последнему вагону.

И СНОВА СВЕРШИТСЯ ЧУДО

(Конец эпилога)

Он стоит, Василий Горшенин, на этом же самом месте восемнадцать лет спустя, человек из старшего поколения устьевцев, уже старик, седой, с мягкими чертами лица.

Первый тихий день после девятисот дней осады. Рядом нет больше смерти.

Четыре поколения устьевцев стоят в этот день там, где начиналась линия обороны. Немного их. Остовы домов, черные печи, безлюдье.

Разрушен город-спутник. Снежная пустыня вокруг. Рельсы под обледенелым снегом, и может показаться, что не проходила здесь магистраль на Москву.

Два года тому назад разведчик принес записную книжку убитого врага, и в ней прочли:

«…Впереди завод, который называется Устьевским. Он еще работает. Это непостижимо. Но, разумеется, скоро он перестанет работать навсегда».

На четверть века вперед здесь, как и всюду, где прошла война, собирались убить жизнь. Лишь через четверть века дано будет ей возродиться, нет, не жизни, а робкому прозябанию несмелого человека, которому не забыть о страданиях самой жестокой из всех войн.

Таков план врага. Потому и могли появиться эти строчки в записной книжке, которую принес весной 1942 года разведчик.

На постаменте из старых броневых плит бронзовый устьевец смотрит в ту сторону, куда вчера ушел рабочий батальон.

И это не только память о давно погибших отцах, о тех, кто погиб в годы новой войны. Пусть это будет напоминанием о непреклонной воле устьевца.

Нет, нет и нет!

Он стоит на снегу, под которым выжженная земля, Василий Горшенин, самый старый житель разрушенного города-спутника.

Он, ветеран великой партии, помнит лучше, чем другие, как росла сила устьевца, как она, сливаясь с силой всей страны, становилась способной на чудеса.

Чудо свершится и теперь, на его глазах.

Ленинград, 1934—1939, 1947

Москва, 1960

Примечания

1

Указатель — помощник мастера на казенном заводе.

2

«Козел» — застывший металл в плавильной печи.

3

Пятерка — знак, который лишал человека права проживать в крупных городах.

4

Завод Семянникова — одно из крупных предприятий Петрограда.

5

«Счета оплаченные», «Счета неоплаченные», «Письма, на которые послан ответ», «Письма, на которые ответ не послан» (англ.).

6

«Экстра» — сверхурочные часы.

7

Дом (франц.).

8

Понимаете? (франц.)

9

Селедки — шашки полицейского образца.

10

Прапорщик Мазуренко, командир сводного отряда, приезжал в Петроград после июньских дней отбирать оружие у Красной гвардии.

11

«Рабочий путь» — так в те дни называлась «Правда».

12

Майны — проруби, в которых полощут белье.

13

Уничтожить (англ.).

14

Ерунда (англ.).

15

На месте завода была построена при Петре I пильная мельница князя Меншикова.

16

Везем какого-то предателя (украинск.).

17

Ныне заводы имени Ленина, имени Карла Маркса, имени Кирова.

18

По четвертой (последней) категории выдавали в то время хлеб неработающим.

19

Талабский полк, входивший в белую армию Юденича, отличался особой жестокостью.

20

Красный директор? Новый тип директора на земле? Но этот директор мал, а его завод большой, как… (итал.)

21

Децисты — группа оппозиционеров, назвавшаяся группой «Демократического централизма» (1921).

22

Сортового проката

23

«Сталь и железо» (нем.), «Предприятие» (франц.), «Железный век» (англ.).

24

Благородного происхождения (нем.).

25

В октябре 1917 года эсеры и меньшевики, оказавшись во Всероссийском исполнительном комитете железнодорожников (Викжель), объявили нейтралитет на магистралях. Этим они пытались помочь Керенскому.

26

В чем дело? (англ.)

27

Дан — один из лидеров меньшевиков.

Content

Сыновья идут дальше

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОСЛЕ ОСАДЫ (Начало эпилога)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Столетний колокол

2. В поселке на заре

3. Неприметный дом

4. Явка

5. Слежка

6. На Новгородской площади

7. Последний день в тюрьме

8. Игра с судьбою

9. Отменили звон

10. Если придется принять бой…

11. Должники и кредиторы

12. Выгоняют Реполова

13. Березовский

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Первые винтовки

2. Писал не тот, кто подписывал

3. «Согласен»

4. Две встречи

5. Не тот Якут

6. Пасхалов и перемены жизни

7. Устьевский Гиппократ

8. Они дополняли друг друга

9. Сторожиха комитета

10. Комитетские дети

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Когда ждут Ленина

2. Солдат Ильин

3. На тихом перегоне

4. Дунин и казачий сотник

5. Машина герцога

6. Буров в мастерских

7. Вопль о справедливости

8. Вроде Жака Люни

9. Женщины

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Мирная, только мирная

2. Той же ночью

3. Уходящие

4. Жена Димы

5. Явка в Смольном

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Книги Бурова

2. Чиновник из столицы

3. Красные сваты

4. Вместе, но как-то сбоку

5. Поездка в Зимний дворец

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. В дни тревоги

2. Цех увозят

3. Лапшина исключают

4. Утро на Охте

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. Канун

2. В назначенный день

3. «Ленин здесь!»

4. Возле Устьева

5. Секунда, остановившая карьер

6. «А ну, разберись, комиссар!»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1. «Вы не участвуете в текущем моменте»

2. Речь в манеже

3. Письма с Дона

4. Когда разваливается фронт

5. «Попомнишь Жлобин»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1. Похороны Корзунова

2. Волжский план

3. Письма с Волги

4. Весна

5. Бунт огородников

6. Девушка без настоящей души

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1. Одинокий инженер

2. Гранитная тумба

3. Лес лесу не ровен

4. Последний приказ Березовского

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. Совещательная печурка

2. Паровозы

3. Лавочный посад

4. «Гармонью по бюрократам»

5. Голод

6. Санаторий 1919 года

ГЛАВА ВТОРАЯ

1. Неодолимая

2. Телеграмма Ленина

3. В пути

4. Телеграмма Ленину

5. Со Счастливой улицы

6. Опустевший город и его люди

7. Бронепоезд уходит с завода

8. Песня в лесу

9. У Гатчинской заставы

10. Фельдфебель

11. Особая реликвия музея

12. Чайная Никанорова

13. На подводе

14. Последние

15. Удар и обход

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Буров в деревне

2. Год на исходе

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Новые трудные вопросы

2. Собирание людей

3. Прокатка

4. Письмо, которое не удалось Бурову

5. Что осталось от старого посада

6. Белая улица

7. Праздник у Протасова

8. Петиция огородников

9. Перемены

10. Еще одно напоминание о прошлом

11. За счет чужой дуринки

12. Самая большая работа Адамова

ГЛАВА ПЯТАЯ

1. Поймут ли молодые?

2. Учитель всего мира

3. В минуты молчания

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1. Ворон местного значения

2. С чем возвращается Любиков?

3. Человек с внутренней робостью

4. Строгое напоминание

5. Михаил Малинов

6. Неизбежное

7. Генеральный вопрос

8. Последняя попытка

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1. Весть издалека

2. Конец жизни

3. Последние часы Родиона

4. Друзья навеки

И СНОВА СВЕРШИТСЯ ЧУДО (Конец эпилога)

Примечания