Двое и война

ЧЕТВЕРО СУТОК И ВСЯ ЖИЗНЬ

Женщинам России

Автор

Часть первая

1

Лицо его будто забыли проявить, и оно так и осталось похожим на негатив: темное, почти коричневое, обветренное, с белыми бесформенными бровями. Волосы — тоже белые, жиденькие. Сам он весь как бы состоял из углов: остро торчали скулы и надбровные дуги, резко очерченные подбородок и нос, худые плечи… Впрочем, это Елена рассмотрела позже. А в первое мгновение увидела одни глубоко запавшие щеки и глаза. «Какой же ты, бедняга, худой», — подумала она, отвечая ему, что да, комнату может сдать, поскольку ей с девочкой достаточно угловой спаленки. По-бабьи тяжело вздохнула, признавая, что он — несимпатичный. И тем острее подступала к сердцу жалость: «Какой худой, как отощал!»

И еще Елена думала о том, что он, военный, командир с тремя кубиками на петлицах, возможно, как и командировочный капитан, что на постое у соседки Тони, будет приносить в дом сухой паек. А военных, говорит Тоня, снабжают хорошо. «Их и надо хорошо кормить, — думает Елена. — Чтобы были силы воевать. А воевать-то, видно, нелегко, все отступаем да отступаем…»

Елена снова вздохнула тяжело.

Война наложила свою суровую печать на всю ее жизнь. И о чем бы Елена ни думала, мысли невольно, как ветви дерева — к стволу, тянулись к фронту. Там, на фронте, дрались и те, кого Елена знала, — парни и мужчины с ее улицы, из ее родного города. И только ее родных и близких не было на фронте.

Елене было тяжело сознавать это, казалось, будто она наполовину отрезана от общей, слитой воедино, трудной военной судьбы всех. И смутное чувство неловкости перед людьми не покидало ее, словно она была виновата, что не имела родных.

Елена часто думала о том, что, если бы у нее не было дочки, она в первые же дни войны ушла бы на фронт.

Командир скинул с плеч вещевой мешок, снял и повесил на прибитую к стене катушку от ниток шинель.

Увидев на скамье вещмешок, Елена снова подумала о сухом пайке: «Хоть бы принес. Я бы влила в чугунок лишних полстакана — всего полстакана! — воды, чтобы выделить капельку супу или каши для Зойки. Зойка совсем исхудала. Кожа на лице такая тонкая и желтая, что иногда становится страшно. И ручонки висят как плети… Ах, если бы он догадался брать сухой паек! Ведь полстакана воды — это совсем немного».

— Умыться не хотите ли? — спохватившись, спросила Елена.

Он рукой пригладил волосы, мотнул головой:

— Нет. Только из санпропускника.

Елена провела его в зал:

— Вот комната ваша.

В полушалке, завязанном на спине, вышла из спальни Зойка. Стояла, с интересом разглядывая командира. Елена подтолкнула ее к двери:

— Иди, иди, доченька, играй в куклы. А я самовар поставлю.

Зойка послушно удалилась в спаленку, а Елена вышла в кухню.

Кухней это называлось условно. Весь дом состоял из одной комнаты, надвое разгороженной тонкими, не достающими до потолка, окрашенными в голубое переборками: крохотную спальнюшку и — чуть побольше — зальце. Третья часть — то, что осталось от входной двери. Это и есть кухня.

Обстановка немудреная. В спальне — древняя, изъеденная жуком-точильщиком деревянная кровать, застланная лоскутным одеялом, столик-косячок в углу с флаконом из-под одеколона «Кармен», в который воткнут бумажный цветок, хромоногий стул да маленький, кованный железом сундучок.

В зале — побогаче. Железная, с узорчатой спинкой кровать убрана парадно: простыня с кружевами, розовое покрывало, подушка с прошвами. На окнах — герань. На выскобленном дожелта полу коврик — хорошо выкипяченный и обшитый по краю алым сатином кусок мешковины. На стене — карточки в общей рамке: Зойки, Елены, Елениной матери, умершей в канун войны, и отца, убитого беляками в последний день штурма под Волочаевкой. А еще — портреты, сделанные с этих карточек: Елениных родителей, самой Елены и Зойки.

В кухне — стол с табуретками, лавка с чугунами под ней. У печи — чурка под самовар. Посудная полка, прикрытая цветастой ситцевой занавеской. Керосиновая лампа над столом. Ухват и кочерга у печи, да самоварная труба в нише над печным зевом. Вот и все богатство.

Елена наливала воду в самовар, разжигала его, а сама думала о командире, таком худом и, видимо, очень уставшем. К сердцу ее все подкатывала жалость, а острое желание сделать так, чтобы командир поправился и отдохнул в ее доме, наполняло ее радостной энергией. «О супе да о каше для Зойки подумала, глупая, — укорила она себя. — А он и сам, видать, в хорошем питании нуждается. Уж я постараюсь для него», — улыбаясь, сказала она себе и застеснялась этих слов и сама перед собой смутилась — и от своих слов и от радостной улыбки: «Ой, девка, ты что это, а?..»

Самовар, закипая, гудел и пел, и Елена, грея иззябшие руки об его горячие бока, подумала радостно: «К разговору шумит-то…» Сняла трубу. Заварила вместо чая сушеной малины. «Все. Буду звать за стол…» Она оглядела себя, поправила волосы, стряхнула кофту, обмела у порога валенки, на которые с дров насыпались опилки. И только после этого, взволнованная, разрумяненная, заглянула в зальце.

Она не различала воинских знаков, не разбиралась в них и не знала, кто этот человек по званию. Для нее все, имевшие какие-нибудь знаки отличия, были большими людьми — командирами, начальниками. А у этого на петлицах целых три кубика. Да еще танк. И он, этот большой командир-танкист, сидел на полу без ремня, с расстегнутым воротником и играл с Зойкой. А Зойка тянулась с его колен, чтобы укрыть самодельную тряпичную куклу остатком своего износившегося платья, грозила командиру бледным худеньким пальчиком и шепотом приказывала:

— А теперь не шуми! Теперь кукла будет спать.

— Можно, я спою ей колыбельную песню? — тоже шепотом спросил командир. — Тогда она сразу уснет. Можно?

— Можно, — разрешила Зойка и обняла его за шею. А он взял ее поудобнее, прижал к груди и, баюкая, запел:

— Спят медведи, спят слоны…

Вдруг он увидел в дверях Елену. Смутился. Сказал негромко и немного растерянно:

— Вот… играем.

«Ах, если, если бы у меня были калачи или шаньги, — подумала Елена, — я бы накормила его. Какой хороший человек! Уж такой-то хороший…» И опять застеснялась своих слов: «Ой, девка, гляди…»

— Самовар вскипел. Попейте чайку, — сказала Елена.

Он понял ее по-своему. Заторопился, вставая и застегивая гимнастерку и хватая со стула ремень.

— Да, да, конечно… Сейчас… Одну минуту. — Отобрал у Елены самовар. — Что вы? Тяжело ведь!

— А каждый-то день кто мне его таскает? — спросила она.

— Да, но… сейчас я могу… Должен!

«Милый, хороший человек», — улыбнувшись, подумала Елена.

Командир развязал вещевой мешок:

— Вот чай… Хлеб… Банка консервов. И сахар где-то есть. А, запропастился… Вот. Аж два больших куска. И вот еще — кусочек сала. Маленький, правда…

Командир казался застенчивым, неловким. Но руки его двигались проворно. Он торопился выложить содержимое своего вещмешка и при этом как-то особенно, как человек, чувствующий себя виноватым в том, что стеснил хозяев, взглядывал на Елену, будто спрашивая, что еще может сделать ей хорошего. У Елены вдруг перехватило горло от радостного волнения.

— Вы не откажетесь готовить мне? — спросил он.

«И голос мягкий и теплый», — подумала Елена, не вникая в смысл слов, желая только слышать его приятный голос. Она была удивлена: человек этот совсем не походил на того военного, который час назад переступил порог ее дома. От того, прежнего, в нем была лишь усталость, проскальзывающая то ли в глазах, то ли в складке у рта. А в остальном он весь был другим: трогательно смущенным, заботливым, внимательным. И красивым. «И как он, такой, мог показаться мне несимпатичным? А волосы-то какие шелковистые! Как у ребенка. А глаза… Как густо разведенная синька. Так и хочется глядеть в них безотрывно… И как ходят брови: вверх — вниз, вверх — вниз…»

Елена не ответила на вопрос, и, видимо решив, что она откажется, командир стал просить горячо.

— Да я согласна. С радостью я, — отозвалась она.

Зойке военный тоже понравился. Диковатая, нелюдимая, она уже успела сдружиться с ним и теперь, ухватив его за галифе, радостно кричала:

— Слушай, слушай! Мы будем пить чай с малиновой заваркой!

— Мы будем пить чай настоящий, — поправил он ее. — С сахаром. И будем есть мясную тушенку. — Он поднял Зойку, подбросил вверх, лицом пощекотал ее худенькое тельце. — Будем, а?

— Будем, будем! — Зойка смеялась и уже тянулась с его рук к столу — на свою высокую табуретку.

Елене давно не было так хорошо — легко и покойно. Командир подкладывал ей и Зойке тушенку на хлеб, подливал чаю с настоящей заваркой и старался незаметно бросить в чашку кусочек сахару.

Да, конечно же, никогда в жизни не было Елене так хорошо!

Случается, именно в светлые, радостные минуты — незваное — приходит к человеку воспоминание о самом трудном и горьком. Елена вспомнила вдруг, как, воротясь со смены, клала на постель уснувшую по дороге из яслей Зойку и бросалась торопливо запирать двери — да не просто на крючок, а на засов. И когда приходил ее бывший (так она решила) муж и, пьяный, грубый, нещадно матерясь и грозя подпалить дом и зарубить ее, «свою законную», рвал с петель тяжелую дверь, Елена брала на руки девочку, чтобы, проснувшись, та не испугалась грохота и крика, и ходила по залу у самых окон — пусть видит, что она не боится. А Степан барабанил в окна — в одно, другое, — метался под ними. Приплюснув к стеклу нос и приставив к вискам ладони, вглядывался в глубину дома, просил, грозил, молил:

— Открой, Елька!

А она ходила по комнате на виду у него, не забивалась в угол, не дрожала от страха, как дрожали, завидев его, пьяного, другие, и Степан не мог постичь умом своим: почему, почему она не боится? Чувствуя свое злое бессилие, он опускался на порожки крыльца и плакал — пьяно, нелепо, смешно. Елене становилось жалко его. Она выходила, опускалась на ступеньки рядом, негромко, спокойно утешала Степана:

— Ты молодой, найдешь себе женщину. А я не могу, не могу с тобой, должен ты это понять. Ударил раз, да по сердцу — век не забуду. Сперва стиснула зубы, стерпела: думаю — поймет, образумится. А ты и другой раз руку на меня поднял. Такого, Степа, я не могу терпеть. Пса ногой двинь и тот неделю на хозяина обижен. А я — человек, Степа. Про то забывать не положено.

— Прости, Еленушка! Я… прости! Прими в дом, Христа ради. Теперь все по-другому пойдет!

— Нет, Степа, это ты спьяну обещаешь.

— Спьяну? — переспросил он строго и, не сказав более ни слова, ушел.

Вечером другого дня явился трезвый, чистый, бритый, подстриженный. Под распахнутым полушубком чернела атласная косоворотка с белыми пуговками в ряд, как на гармошке. Катанки в розовых разводах.

Увидев его, такого, еще в окно, Елена ногой пихнула под лавку чугун с углем, смахнула со стола невидимые крошки, подняла с полу и бросила в печь щенку. Себя оглядела. Фартук, не очень чистый, сняла, скомкав, сунула за кадушку с водой.

Степан вошел, остановился на половичке у порога. Снял шапку. «Как в церкви», — подумала Елена. Разглядывая ее, Степан молчал.

— Ну, здравствуй, — сказала она. Подвинула табуретку: — Садись.

Раздеться не предложила: пусть знает — возврата к прошлому нет. Он понял это, выжал подобие улыбки:

— Ты сказала, чтоб трезвый… Вот я и…

— Да ты садись, садись.

Он сел — бочком, неуверенно. Уткнулся глазами в шапку в руках. Ей снова стало жаль его. Она готова была сказать: «Скидывай полушубок. Оставайся». Но в спаленке заплакала Зойка.

— Ты погоди, я сейчас…

Меняя пеленки, она вспомнила, как жила с ним, как тяжело, неспокойно было у нее на душе, на сердце и как устала она от этого постоянного напряженного беспокойства, от злых, грубых Степановых слов и поступков.

— Эх, Степа, — сказала она, выйдя с завернутой в одеяло Зойкой на руках. — Зря все это.

Она ходила по кухне, качала Зойку, напевала ей и, прерывая пение, говорила:

— Раньше надо было думать. А теперь — поздно.

И снова пела Зойке неласковую деревенскую колыбельную:

Баю-баюшки-баю,

Колотушек надаю,

Колотушек двадцать пять,

Будет Зойка крепко спать.

И опять — ему, бывшему мужу:

— Не смогу я простить тебе такого. Во всю мою жизнь не смогу. И хотела бы, а не могу. Какая же это семья? За стол сядем, а я все буду думать: «Он меня ударил. По лицу». Пойдем куда, я все про то: «Люди глядят, поди-ка, усмехаются: вроде согласная пара, а он ее лупит вовсю». Спать ляжем, а я… Нет, не могу, Степа, человека ты во мне гнетешь.

— Прости. Я же говорю, прости. Больше того не будет.

— Будет, Степа, будет. У вас, у Евстигнеевых, всегда так. Во всех вас зверь сидит. Николай, Костя, Григорий — все твои брательники дочерна бьют жен. Бессловесных, безрадостных баб сделали из первых в нашем городе девок. Я такого не хочу и не могу.

Зойка сонно чмокала губами.

— Уснула… — Елена понесла ее в спальню, положила на кровать. Возвратись, сказала еще:

— И Зойке, ростку нашему, такой жизни не желаю. Не должна она считать, будто это так и надо, чтобы нас, баб, мужья лупили. Спасу хоть ее от евстигнеевского разгула… Чай будешь пить? — спросила она, доставая с полки чашки с блюдцами.

— Еленушка! — Степан встал порывисто, шагнул к ней, больно схватил за руки. — Еленушка, хочешь — уедем? Далеко-далеко?

Одно блюдце выпало у нее из рук. Она присела — собрать осколки.

— Разбил… Свой же подарок. Вот и конец. Нету теперь в моем доме ничего твоего, Степан.

Он выдохнул шумно:

— Ясно-понятно.

Поднял упавшую шапку, стряхнул о колено. Постояв несколько секунд в раздумье, повернулся резко и, ссутулившись, выскочил из дома. Елена проводила его взглядом из окна. Без шапки, широко размахивая руками, он почти бежал по улице, и ей снова стало жалко его. И себя, и Зойку — безотцовщину — тоже. Но больше всего его, Степана.

С того дня он не приходил. Поначалу она часто думала о нем, виня себя, считая, что поступила жестоко, мучаясь оттого, что, может, он и впрямь стал бы другим.

Тоня — подружка и соседка — скоро разузнала, впрочем, в небольшом городке это и не было особой тайной, что родители подыскали Степану другую жену, тоже с домом да еще с коровой и овцами в придачу. Но он наотрез отказался от нее, и люди поговаривали, что, напиваясь, все вспоминал он свою Ельку.

— Может, простила бы, а? — спрашивала Тоня. Елена молчала. Она не умела повторять одно и то же.

— Ну и каменная ты, Ленка! — удивлялась Тоня.

Вскоре Степан уехал.

— Завербовался на Север, — рассказывала Тоня-всезнайка. — Верно, за длинным рублем подался. На лесоразработки. Можешь теперь жить спокойно.

Но именно теперь-то и началось самое беспокойное. Многочисленная родня Степана чернила Елену, распуская о ней грязные сплетни. При встрече каждый из Евстигнеевых считал своим долгом бросить ей оскорбление, ругательство. Даже обычно бессловесные невестки их старались сказать ей что-нибудь горькое, обидное.

— Форсунья, в плюшевую жакетку вырядилась, — говорила одна. — Для того, верно, и мужа выгнала, чтоб других мужиков привечать. Ишь, будто в праздник наряжена.

— Ишо ходит по улицам, бесстыжая, — замечала другая. — Да с этакой-то стыдобушки только в прорубь головой!

— Лихоманка ей в печенку, чтоб сгорела она, колдунья, на чистом огне! — кричала свекровь. — Приворожила сына моего, присушила, а потом выгнала. А он мается, сердцем присушенный. Чем, чем ты его опоила, окаянная?

— Да за такое… — многозначительно сжимал огромный, тяжелый кулак Николай. Лениво сплевывал: — Только вот руки пачкать неохота…

— А все ж гляди, — предупредил Константин. — Позор требует, чтоб его смыли. А чем — про то всем известно…

Елене не было страшно. Было дико и странно, будто перед нею ожили злые герои какой-то полузабытой детской сказки — нелепые, лишние, чужие в настоящей человеческой жизни. И потому она только усмехалась, будто сама себе, и так — с усмешкой на губах и в глазах — проходила мимо. И вслед ей неслось не то осуждающее, не то восхищенное:

— А, черт, а не баба!

Потом, спустя три или четыре месяца, прибежала к ней мать Степана, шагнув через порог, рухнула как подкошенная, забилась в рыданиях:

— Степушка… Степа-а-ан… сыночек мой единственный…

Елена поняла: случилось страшное. Стояла у печи, обхватив вдруг озябшие плечи, чувствуя себя виноватой: «Кабы я не оттолкнула его, кабы приняла…» Подождав, когда свекровь отголосит положенное, молча подняла ее, накинула ей на плечи шаль.

— И как же это? По пьянке, что ли?

Свекровь сморкалась, всхлипывала. Костлявые плечи ее прыгали под шалью, руки дрожали. Елена прижала ее голову к своей груди:

— Пил он. А вы потакали. Теперь вот казнитесь.

— Водка… она, проклятая… сгубила мово Степу-ушку-у… Верное твое слово, Елену-у-шка-а…

— Слезами горю не поможешь. — Елена вытерла фартуком лицо бывшей своей свекрови. Обессилевшая от горя, та часто-часто моргала глазами, в них все накапливались, текли по щекам горячие слезы. И была эта злая крикливая баба покорной и беспомощной, как ребенок, и нуждалась именно в ее, Елениных, прямых словах, в ее суровом утешении.

— В драке, что ли? — поинтересовалась Елена.

— Нет… На работе. Лесиной придавило. Внученька моя золота-ая… Где она?.. Нету теперь у нее папушки-и-и. Сиротка ты моя горемычная-я-а…

— Хватит! — строго оборвала ее Елена. — Зойка не знает отца. И ладно. И пусть не знает.

Она ждала, что эти слова разъярят Евстигнеиху, но та, вытерев подолом глаза, нос, лишь вздохнула задумчиво:

— Кто его знает, где оно, это хорошее-то?

И вот сейчас пятилетняя Еленина дочка, не знавшая отца, заливается смехом, прикрывая ладошкой и снова открывая кусочек сахару, который ей подсунул командир. Требуя внимания, весело тормошит его за рукав, за портупею:

— Гляди, гляди — нету! А теперь есть. А теперь — опять нету.

И Елене хорошо — легко и покойно.

Помыв посуду и уложив Зойку, она села пришить оторвавшийся у стеганки карман. Стянув с себя гимнастерку, подсел поближе к лампе и командир с иголкой и чистым подворотничком в руках.

— Может, я пришью? — спросила Елена.

— Нет, это дело мудреное. Тут навык нужен, иначе пять раз, не меньше, перешивать придется.

И уж карман был пришит, и подворотничок тоже, а они все сидели друг против друга и разговаривали. Говорил больше он. Рассказывал о боях на границе, об отступлении, о тяжких потерях под Смоленском, о том, как держали фашистский натиск под Москвой и как сорока оставшимся от дивизии бойцам, для которых он, старший лейтенант, командир роты, стал и комдивом, и комиссаром, и начпродом, предоставили отдых здесь, в глубоком тылу, и вот он привез их, а сердце его там, на фронте.

— Пристрою бойцов, получу для них обмундирование и — обратно, — говорил старший лейтенант. — Не могу я здесь. Тошно. Даже перед этими, — он кивнул на спаленку, где уснула Зойка, — совестно.

— Что ж тут поделать? — вздыхала Елена. — Сразу, в один миг, положение не поправишь. Время надобно. И силы большие нужны. А все ж к Москве не пустили фрицев!

— Еще бы…

— То-то вот и оно. — Елена хотела утешить его. Только что — без гимнастерки — походивший на мальчишку, он выглядел сейчас много старше: сидел ссутулившись, уперев руки в колени. Припухлости под глазами, складка у рта, морщины на лбу, морщины, веером разбежавшиеся от глаз к вискам… Когда морщины расправляются, видна белая, незагоревшая кожа — такая же, как на шее под воротником и на руках выше кистей.

Елене было жаль, что исчез тот, молодой, симпатичный человек. Но этот показался ей еще дороже. Такому самому нужны были забота и внимание, и ей хотелось заботиться — и она уже готова была заботиться — о нем как о близком и очень дорогом человеке.

В печи ярко горел огонь. Елена не жалела дров, рассудив, что теперь есть с кем пилить их. А командир все рассказывал — устало, печально, — и ей было горько и больно оттого, что горько и больно ему.

— Ложитесь-ка спать! — Она поднялась, пошла стелить ему постель.

Створки двери были открыты, и в зал падал из кухни свет.

Никогда и никому не стелила она постель так: простыня с кружевами на перине, простыня под одеяло. Расправлена каждая складочка. Даже наволочку с прошвой не сняла — командир Красной Армии должен спать на белой наволочке.

— Вот, отдыхайте. — Она вышла из зала и опять — кажется, в третий раз — не узнала его. Кочергой подгребал он головешки в печи. В глазах плясали отсветы пламени, играл на лице румянец, а на губах, кривя и подергивая их, блуждала улыбка, какой Елена еще не видела у него — вымученная, страдальческая.

— Откуда вам такое дело знакомо? — осторожно спросила она.

— Дома у родителей такая же печь была, — ответил он. — Печи, они по всей Руси одинаковы — что на нашей Смоленщине, что на вашем Урале. А вот домишко немного иначе был спланирован.

Был… Она поняла, что это такое, если дом был на Смоленщине. И все же не выдержала, спросила:

— Живы… родители-то?

— Какое там. Ни родных, ни дома теперь…

На крылечке кто-то затопал, стряхивая с обуви снег, постучал в дверь.

— Входи, открыто, — сказала Елена, думая, что это, конечно же, Тоня. Вошел боец, окутанный морозным облаком. Козырнул, вытянулся:

— Товарищ старший лейтенант, вас требуют.

— Хорошо, иду. — Командир торопливо застегнул пуговицы на гимнастерке. Надев шинель, подпоясался ремнем, взял шапку. Подошел к Елене:

— Я, возможно, очень поздно вернусь. Придется стучать. — Он опять улыбнулся виновато.

— Да вы обо мне-то не беспокойтесь, пожалуйста! — сказала она. Заперев дверь, прижала к пылающим щекам ладони, постояла так. Потом прикрутила фитиль в лампе и, не раздеваясь, осторожно, чтобы не разбудить Зойку, легла рядом. Уснуть не могла — ждала стука, чтобы открыть сразу. Прислушивалась к шагам и голосам на улице, а сама, улыбаясь радостно и стыдливо, перебирала в уме все происшедшее сегодня — каждое сказанное им слово, движение, улыбку, жест, выражение глаз. И то, как он выглядит в гимнастерке, и в нательной, не очень свежей («Надо постирать!») рубахе, и в шинели — без шапки и в шапке.

«А Зойка-то, Зойка в один миг, нелюдима, прилепилась к нему! Вот что значит хороший человек! И как жалко — ни родных, ни дома…»

Где-то в глубине вторым, приглушенным планом толпились мысли о том, что надо спать — ведь с семи утра на смену. «Не выспавшись, буду клевать носом. А клевать нельзя никак. Вчера на митинге об осажденном Ленинграде говорили. Другие обещали две нормы выполнять каждый день. Я же сгоряча-то обязалась давать двести тридцать пять процентов… А выше двухсот пяти еще ни разу не подымалась», — с тревогой подумала она. Встала посмотреть, прогорело ли в печи. Подгребла угли, еще синеющие пламенем. Потом еще раз встала, чтобы закрыть трубу.

…Она не знает, не помнит, сколько времени прошло. У ходиков осталась неподтянутой гиря, и они остановились на половине третьего. А с тех пор как она обнаружила, что в доме не хватает их тиканья, прошло не меньше часа. «Скоро утро, — думала Елена, — а его все нету. И без того измучен, а теперь после бессонной-то ночи совсем глаза ввалятся… Уж очень исхудалый он. Надо его почаще есть заставлять. — Тут же возразила себе: — Исхудалый… А может, он от рождения такой?» Она поймала себя на мысли, что думает о нем так, будто знает его давным-давно, а теперь вот встретила вновь и поняла, что ждала его, и счастлива, что дождалась.

В дверь тихо постучали. Она не сразу даже разобрала, стук ли это? Вскочила, прибавила в лампе огня. Босая, выбежала в сени:

— Вы? — И торопливо открыла.

Он понял, что она не спала. Увидел ее карие, влажно блещущие глаза — в них точками плавали черные зрачки. Черная, упала на плечо коса. «Странно, я не заметил, что у нее коса… Наверное, была забрана под платок», — подумал он. Взяв Еленину руку, тронул ее губами.

— Ой, зачем вы так-то? — Елена испугалась, что он начнет что-нибудь говорить, а говорить ничего не надо, потому что тогда все-все испортится и пойдет по-другому, плохо.

— Простите, — попросил он, опуская ее руку и виновато глядя в ее глаза. Елену обожгло жарким, дурманящим голову приливом благодарности за то, что он — такой, за то, что встретился ей. «Нет, такой человек не поступит плохо!»

— Я, видимо, буду для вас беспокойным постояльцем, — сказал он.

— Ой, что вы! — Она засмеялась, счастливая, засуетилась. Никогда в жизни ей не целовали рук, и теперь она боялась случайно прикоснуться к чему-нибудь рукой, которую он поцеловал, и стереть, потерять ощущение его сух Чайку горяченького выпьете…

— Нет, нет! — он остановил ее, взяв за их прохладных губ.

— Я сейчас самовар разожгу, — говорила она. —локоть. — Мы разбудим Зоиньку. И вообще… скоро утро.

— Так вы же замерзли!

— Представьте — нет, не замерз. — Он снял и повесил на катушку шинель, пригладил волосы, зачем-то посмотрел на свои руки.

— Замерзли, я же вижу! — сказала Елена, удивляясь, что опять он стал другим. «Неужели так скоро успела пробиться щетина на его лице? — думала она, подливая из чугуна теплой воды в умывальник. — И глаза будто еще больше запали. Да, для нас война тяжела, а уж для военных…»

— Умойтесь. Я вам мыльце дам! — Она привстала на цыпочки — достать лежащий над дверью обмылок.

— У меня есть. Туалетное, — снова остановил он ее. Достал из вещевого мешка мыло, полотенце. Бритву положил на колоду над дверью. Попутно пощупал обмылок. «Надо раздобыть ей пару кусков хозяйственного…» Провел рукой по щеке.

— Утром уж сцарапаю эту черноту… А мылом пользуйтесь, не стесняйтесь. Если постирать надо — стирайте им. Я на днях получу еще.

Открыв мыльницу, Елена понюхала мыло:

— Ох духовитое! Да разве ж таким можно стирать? А мне-то, выходит, и нечем услужить вам…

— Да что вы! — С полотенцем на плече, без сапог — в шерстяных носках — он вышел из зальца. Испугался, увидев ее босой.

— Простудитесь. Обуйтесь сейчас же!

— Тепло в доме-то, — рассмеялась Елена, закручивая на затылке и укрепляя гребенкой косу. Вынув из запечка валенки, сунула в них ноги, взяла с лавки полотенце и стала держать — пока он умоется.

— Все хочу спросить: проводка есть, а электричества нет. Почему? — поинтересовался он.

— Завод расширился, энергии ему не хватает, — объяснила Елена. — Вот жилье опять и перевели на керосин. Два месяца только посветило нам электричество-то…

2

Она так и не уснула. Услышав его ровное дыхание, поднялась с постели. Достав из печи березовые поленья, стала щепать лучину, растапливать железную печку. Она сновала по кухне бесшумно. Мыла картошку, наливала в чугуны воду, осторожно, стараясь не громыхать ухватом, задвигала их в печь. «Капусты нарублю к картошке да чай с сахаром — царский будет завтрак!»

Тихонько сечкой ковыряла в бочке в чулане капусту. Рубить боялась: «Не проснулся бы…» Входя в дом, захватила вынесенную вечером консервную банку с остатками жира и бульоном из-под тушенки: «Волью в щи…»

В дверь постучали.

— Тоня, ты? — шепотом спросила Елена.

— Я, — негромко ответила подружка.

Тоня обычно прибегала каждый день — хоть на минутку — утром или вечером, в зависимости от того, когда приходила с завода и когда должна была идти на смену Елена. Если Елена работала в ночную, Тоня забирала к себе Зойку, кормила ее.

Когда Елене доводилось думать о себе, о том, что у нее нет на свете ни одной родной души, она чувствовала себя так, будто солгала. Потому что Тоня была для нее как сестра — немножко взбалмошная, шумная, суетливая, смешливая, но на редкость заботливая, чуткая и добрая младшая сестра.

— Входи, — сказала Елена. — Но Тоня ухватила ее за полушалок, вытянула в сенцы.

— Ну как, а? Харчишек не принес? Это я его к тебе отправила. Усатый, — так звала Тоня седоголового, с большими пышными усами капитана, который стоял в ее доме, — привел его ко мне. Пусть, говорит, поживет, он ненадолго. А спать-то где? Спать-то у меня и негде. Разве что на печи…

— Да что ты, — изумилась Елена. — Командир — и на печи?

— Так я им про то же: как, мол, можно командирам вдвоем на одной койке или на печи? Идите, говорю, дорогой товарищ старший лейтенант, к моей соседушке и подружке лучшей — Елене Павловне Кузнецовой. Она вам зальце отведет. И варить, если захотите, станет. Все, говорю, устроит как полагается. Ну а насчет деньжат-то сладились?

— Антонина, да ты что, рехнулась? Они защищают нас и всю нашу страну, а мы: пожалуйте за постой, так? Да какая же это совесть должна быть у человека?

— Хм, чудачка, — хлопнула Тоня Елену по руке. — Да разве ж я про то? Я именно про совесть. Вон мой усатый — как порог переступил, так и спросил, шинель скидавая: «Чем тебя, сударушка, труженица военного времени тяжкого, благодарить за кров, за пищи приготовление? Можно, — говорит, — денежками. Да только что они теперь — денежки-то? Лучше, поди, мыльцем, спичками? А может, белым мадепаламчиком?» А я наберись смелости да ответь ему, в шутку конечно. «Ежели, — говорю, — к мыльцу, спичкам, белому мадепаламчику да маслица прибавить, то распрекрасная, почти что довоенная жизнь получится». И что ты думаешь? «Согласен», — отвечает. Вот. А ты мне про совесть… Ну, я помчалась. Ноги стынут. Катанки-то промочила в цеху… Ой, Лена, вчерась у нас митинг был, я выступила, потеха просто. Запнулась и молчу. Но потом все-таки сказала: беру, говорю, двести пятьдесят процентов, и никаких! Расхрабрилась перед людьми-то. А теперь, наедине с собой, — жутко. Ой как жутко, Лена! Вдруг не выработаю?

— А я двести тридцать пять взяла, — сказала Елена.

— Ну и молодец. А я-то, я-то дура! Ой… побежала!

Елена вышла на крыльцо — проводить ее. На небе, по-ночному черном, светили яркие, насквозь промерзшие звезды. Но где-то за домами, за крышами полоска неба, прильнувшего к горизонту, уже чуть посветлела, обещая наступление нового дня. «Каким-то будет он, нынешний день?» — с волнением подумала она и, почувствовав, что продрогла, вбежала в избу.

До солнечного сияния начистила Елена самовар, помыла клеенку на столе, сдула с запечка пыль, протерла пол. Открыв трубу, гусиным крылышком замела предпечек. Довольная, оглядела кухню. «Надо, чтоб ему было хорошо, тепло, спокойно. И надо, чтоб он поправился, отдохнул хорошенько да посвежел…» Занятая своими мыслями, Елена не услышала, как старший лейтенант встал. Она увидела его, когда он — в галифе и нижней рубашке с засученными рукавами — появился в дверях.

— Доброе утро!

— Ой, вы уже проснулись? Утро доброе. Чего ж так мало поспали? Может, это я вас разбудила стуком-громом?

— Нет, нет, я сам. Сон увидел: утро, солнышко подымается, а я, парнишка, Пеструху в стадо гоню. Босой. Трава росистая по ногам хлещет. Парным молоком пахнет. А коровы уж за деревней. Мне обидно и тревожно: проспал… Вот от этого и проснулся.

3

Когда Елена вернулась с завода, стол на кухне был заставлен банками консервов, пачками концентратов. Здесь были кулек с кусковым сахаром, банка сгущенного молока, бутылка с маслом, пачка чаю, буханки хлеба. Даже лавровый лист и молотый перец, завернутый, как порошок в аптеке. Отдельно на бумаге — кусок сала. И еще два куска хозяйственного мыла.

— О-ой! — всплеснула руками Елена. — Богатство-то! Мы уж отвыкли от такого.

— Только уговор: питаемся вместе.

— Да ведь мы что? Мы в тылу. Работаем, и все. А вот вам надо сил поднакопить. Уж так вы исхудали… — Она опять сказала «исхудали», словно знала, что прежде, до войны, он был полнее.

— Есть маленько, — согласился он. Достал из нагрудного кармана две карточки. — Вот каким был в мае прошлого, сорок первого.

Елена долго разглядывала карточку. Удивлялась: «Мальчишка. Совсем мальчишка…» Сравнивала: «Теперь-то возмужал, посуровел…» Улыбнулась: «Симпатичный. И брови разлохматились. Женщина, прежде чем сниматься, собрала бы их в стрелочку да еще прислюнявила бы… А глаза-то, глаза — прямо в сердце глядят. И так ласково, так открыто…»

Заглянула на обратную сторону карточки. Там было написано: «Иван Иванович Плетнев, старший лейтенант, 1914 года рождения». И печать. «Наверное, для личного дела приготовил. Иван Иванович Плетнев… Вот и не понадобилось спрашивать. И хорошо. Так-то удобнее…»

— А другая? — спросила она.

— Такая же. — Он достал ее, показал.

«Иван Иванович…» — повторила про себя Елена. И после, что бы она ни делала, перед нею все стояли глаза, заглядывающие прямо в сердце — ласково и открыто. Они будто спрашивали: «Нравлюсь я тебе хоть капельку?» Стыдясь и краснея, Елена признавалась себе, что да — нравится.

…Ужин — пшенная каша с подсолнечным маслом, раскрытая банка молока, сахар на блюдечке, хлеб — уже стоял на столе. Весело шумел самовар с чайником на конфорке. Весело топотала, заливаясь хохотом, бегая по залу и играя со старшим лейтенантом, Зойка.

Накинув на голову шаль, Елена вышла за капустой. В кладовке на уровне пола была широкая щель. Елена решила заткнуть ее тряпкой — вдруг кошка влезет, а тут хлеб и сало? Но света, обычно падавшего в щель, не увидела. «Неужели это он догадался закрыть? — Пошарила рукой. — Нет, щель не заткнута…»

Спустилась с крылечка, обогнула дом.

У стены высилась аккуратно сложенная поленница. Рядом — сбитые козлы. Раньше они, покосившиеся, стояли под навесом в другом конце — там, где Елена с Тоней обычно пилили и кололи дрова. Теперь на этом месте была большая чурка с врубленным в нее колуном. И снег во дворе расчищен…

Недоумевая, с кем это он напилил да еще и нарубил столько дров, Елена тихонько вошла в дом. Сняла с конфорки на самоваре чайник с заваркой, поставила миску с капустой. Краем фартука вытерла застывшие пальцы. Оглядела стол: «Ну, кажется, все готово. Только пусть капуста оттает».

Старший лейтенант и Зойка разговаривали о чем-то серьезно, по-взрослому. Елена прислушалась.

— А Васька Кочергин сказал, что ты не настоящий папка.

— Когда это он успел тебе сказать?

— А когда ты к дяденькам бойцам во двор уходил.

— Ну и что же еще сказал тебе Васька?

— Он сказал, что настоящий папка грозился поджечь наш дом. Он говорит, это давно было, но все равно было. А я сказала, что он врет, врет и врет. Ты мой настоящий папка. А Васька все выдумывает.

— Конечно выдумывает. Это он от обиды. У него папка на войне?

— На войне.

— Ну вот, видишь. А я — с тобой и с мамкой. Несправедливо?

— А разве у всех папки должны быть на войне? А почему у Шурки Титовой папка дома?

— Не у всех, конечно. Надо кому-то и здесь, на заводах работать. Одним женщинам на заводах трудно. Но я-то военный. Вот Ваське и обидно: его отец, вовсе не военный, с фашистами на фронте воюет, а твой папка приехал к тебе и рассиживает тут.

Елена хотела войти, оборвать его: пусть не забивает ребенку голову разными выдумками!

Но слова эти обожгли непонятной радостью, и она стояла неподвижно, прижав холодную ладонь ко лбу.

— Но это пока, — продолжал старший лейтенант. — Сегодня и завтра…

«Что, сегодня и завтра?» — не поняла Елена.

— А послезавтра — так и скажи Ваське Кочергину — и я уеду на фронт.

«Ах, вот оно что! Потому ты смело называешь себя папкой? — молча возмутилась Елена. И в то же время испугалась: — Неужто послезавтра?.. — Ей было больно и совестно за то, что посмела подумать о старшем лейтенанте плохо, хотелось броситься к нему. — Неужто послезавтра?..»

А разговор в зале продолжался.

— Совсем-совсем уедешь? — спрашивала Зойка.

— Ну… почему совсем? Когда война кончится, побьем фашистов, вытурим их с нашей земли, из нашей страны, тогда я вернусь.

— Как сейчас вернулся?

— Как сейчас.

«Конечно, Зойка поверила, — лихорадочно думала Елена. — Ведь я говорила ей, что папка на фронте, воюет с фашистами… Ну и пусть. Ну и пусть!»

Осторожно, на цыпочках Елена вышла в сени, постояла секунду. Потом открыла дверь, закрывая, сильно хлопнула ею, шумно потопала на пороге — будто только что вошла и ничего не слышала, ни о чем не знает, не ведает.

Капуста на конфорке начинала закипать. «А, догадается…» — поморщилась Елена. Сунула миску наверх — на полку с посудой: «Капуста-то не очень и подходит к пшенке…»

Не входя в зальце, позвала нарочито весело:

— Иван Иваныч, каша стынет!

Стараясь спрятать лицо, взяла за ручки самовар — поставить на стол.

— Не надо, — сказал он, стоя за ее плечом.

— Что «не надо»? — спросила она, выпрямляясь. Обернулась — очутилась перед ним близко, глаза в глаза. Обругала себя: «Слабая я все-таки…»

Но теперь ей было все равно: пусть догадывается. Пусть видит! В глазах ее стояли и отчаяние («Уходишь?»), и мольба («Нельзя остаться хоть на месяц, хоть на неделю?»), и тревога («Ведь на войну, не на бал-маскарад в парк культуры»), и благодарность — за то, что он, такой, встретился ей, и любовь, которая возникла у нее в ту самую первую минуту, когда он переступил порог дома, и копилась и зрела все эти трое суток и которую Елена не хотела больше таить.

«Но ведь всего трое суток… — растерянно напомнила она себе. — А что я могу сделать?..» Она стояла, заглядывая старшему лейтенанту в глаза, как жена, узнавшая, что ее муж уходит на фронт — еще не сейчас, не сегодня и даже не завтра. Но ведь послезавтра — как это скоро! «Трое суток да завтра — четверо суток, и все». Мысль о том, что она знает его трое суток, а к этому прибавятся всего лишь одни, лежала огромным камнем, и укоряла, и удерживала от слов, от поступков, и не позволяла обнадеживаться. «Четверо суток… Ну почему, почему только четверо суток?» Елене хотелось уткнуться ему в грудь и сказать все, что она думает, что испытывает. «Но ведь только четверо суток…»

— Ой, совсем забыла! — вдруг воскликнула она притворно. — Мне же к соседке надо. На минуточку. — Накинула полушалок, шубейку. — Это тут, через двор. А вы с Зойкой кушайте… — Голос дрогнул, сорвался. Елена выскочила. «Как все нехорошо-то… И он подумает: что это за женщина такая? Четверо суток — и уже слезы?» Она прильнула плечом к бревенчатой стене дома, заплакала тихо.

Никогда не плакавшая, она не верила, что слезы приносят облегчение. Так оно и было. Слезы не сняли боли. Не смыли смутной неясной обиды неизвестно на кого за то, что уходит из ее жизни этот человек. Не развеяли сомнений: «Ведь всего четверо суток…» Не укрепили надежд: «А может, и у него ко мне любовь?..» Слезы не изменили ничего. От них не стало легче. Но Елена не в силах была остановить эти, кажется, первые в ее жизни слезы, если не считать детства, когда все мы беззащитны перед болью, обидой и несправедливостью.

Ее давно называли каменной. Даже у гроба матери не уронила она ни одной слезинки. В ней действительно будто закаменело что-то, и она считала: это — навечно. Но вот стоит она за стеной своего дома и тихо плачет. Вероятно, к каждому приходит срок, когда нужно бывает выплакаться. Елена вспомнила вдруг все обидное и горькое в своей жизни. И тяжелую жизнь без отца, и смерть матери, и перенесенные от Степана и его родственников оскорбления, и то, что осталась она одна — никого нигде на всем белом свете. И родным кажется ей теперь не этот холодный пустой дом, в который влечет лишь Зойка, а цех, где прошли без малого восемь лет, где жужжат станки, звякает металл о металл, где рядом ходят, говорят, советуются, ломают голову над планами ее товарищи, где Елена вся в работе. А дома… И разговаривать-то скоро разучишься. О многом ли поговоришь с пятилетним ребенком?

Но больше всего плакала Елена о том, что исчезнет из ее жизни с уходом Ивана Плетнева. Уйдет, исчезнет все, вновь сделавшее ее человеком, вернувшее ей дом, волнения, радость, тревогу, заботу. И давшее ей и заботу, и ласку, и внимание. Уйдет все, чего она не успела узнать, чего была лишена и с чем давно смирилась, считая, что такова теперь у нее жизнь. А жизнь вдруг ворвалась к ней с этим человеком — наверное, для того, чтобы подразнить несбыточностью и потом ранить еще больнее. И Елене уже было больно — так, словно четвертые сутки кончились.

Валил снег. Играла, резвилась, кружила легкая тихая метелица. С крыши дома свисали огромные молочно-белые сосули и батареи сосулек поменьше. Шапкой, лихо сдвинутой набекрень, лежал снег.

Вдруг Елена почувствовала руку на плече, услышала голос — тихий, задумчивый, совсем не испугавший ее:

— Ну поплачь, Еленочка, поплачь, хорошая. — Она не знала, как старается он подобрать слова, которые бы не выдали его чувств, не знала, что у него у самого горячо обливается кровью сердце и влажная теплота подступает к глазам. Она не знала, что и перед ним, словно камень преткновения, живая, ощутимая, отчетливо видимая, лежит мысль об этих четырех сутках жизни у нее в доме. «Но эти четверо суток перевернули всю мою жизнь! — сказал он сам себе. Сам же возразил: — Вначале все так думают. А потом… Что такое четверо суток даже настоящей любви перед лицом всей человеческой жизни? А сейчас — война, и все гораздо сложнее. И ты послезавтра отправляешься получать танки и будешь сопровождать их на фронт и там, на фронте, останешься. Вот так…»

Подошла Зойка в накинутом на голову пальтишке — строгая, серьезная. Ухватилась за его галифе.

— Вот и Зоинька, — сказал он. Поднял Еленино лицо: — Не надо больше. Поплакала, и хватит.

— Да… я чего-то… простыла, что ли? — смущенно улыбаясь, проговорила она в ответ. Старший лейтенант сделал вид, что не слышал этой явной, но приятной ему лжи, подхватил на руки Зойку. Отступив в сторону, пропустил Елену вперед. И она, только что плакавшая над своей неудавшейся жизнью, вдруг ощутила радость: «Какой человек, какой человек! И у нас еще целые сутки впереди. И совсем неважно, что мне уходить на завод: он-то останется! Будет шагать по дощатым половицам, сидеть на табуретке, облокотившись о стол, глядеть в окно, пить чай, играть с Зойкой. И потом, когда он уедет, глазами своей души буду я видеть его, и все в доме будет напоминать мне о нем».

Вытирая концом фартука глаза, лицо, Елена торопливо поднялась по приступкам.

— Ой, все простыло! Может, подогреть быстренько?

— Не надо, — попросил он. И потом, за столом, повеселевшим голосом говорил: — Ничего, проживем. И выживем! Теперь-то уж наверняка выживем.

Елена вкладывала в его слова свой смысл: «Проживем — это и о нас: обо мне, о Зойке. А выживем — о возвращении с победой. А уж я, как я буду ждать его! Сколько бы ни длилась война, все буду ждать!»

Не зная этих ее мыслей, он хотел бы просить ее: «Только жди, ладно?» Когда после ужина они сидели, не вставая из-за стола, и она собирала посуду, Иван положил ладонь на ее руку и хотел уже сказать ей эти слова. Но они касались будущего. «А есть ли у меня, солдата, фронтовика, будущее? И если даже есть, то знаю ли я, какое оно? Война — как только она не калечит, не уродует людей!..» И потому Иван промолчал. Но что касается настоящего, тут он полный хозяин и может позволить себе хотя бы дать понять этой строгой волевой женщине, кем она стала для него. Но как это сделать, не говоря о своих чувствах?..

Он порывисто встал, подхватил Зойку, подбросил под потолок:

— Мы им покажем, фрицам поганым, да?

Зойка крепко обхватила ручонками его шею, прижалась к его лицу:

— Родименький папочка, ты мне письмо напиши. Как папка Ваське Кочергину. Ладно?

— Ладно. Слово танкиста!

4

Тоня остановила Елену у проходной, когда та шла на завод.

— Ты не сердишься, что я позавчера и вчера к тебе не заходила, нет? Ты-то, хитрюга, только двести тридцать пять процентов взяла, а я целых двести пятьдесят. Это же не шутка! Знаешь, как трудно? Но и весело, скажу тебе, Лена. Секундочки впритирочку ложатся. Только успевай соображать, какой рукой что сподручнее делать.

Елена молчала. Тоня вдруг тоже умолкла. Со вздохом, который так не шел к ее белым кудряшкам и искристым глазам, к веселому лицу, губам, невольно растягивающимся в улыбку, спросила тихонько:

— Ну как… твой-то? Ничего?

Елена подняла на нее тоскливые глаза.

— Мамочки мои! — испугалась Тоня. — Вот я, грешница, состряпала тебе, подружка, беду. Ведь недолго он будет, твой командир-то. Усатый так и сказал: недолго. А у вас уж все…

— Что ты, Тонечка. Ничего такого у нас не было. И не будет, не бойся.

— А чего ж ты такая… горем придавленная?

— Уходит он, Тоня. На фронт. Хороший человек…

— Уж так и хороший! — сердито воскликнула Тоня, обнимая Елену за плечи и целуя. — Милая ты моя, разве тебе неведомо, что все они хороши, пока не мужья. Ой, горемыки мы с тобой, Ленушка. От Коли десятый день письма нету.

Загудел заводской гудок — басовито, густо. Голос его подхватили гудки цеховые, и один общий гудок, сзывая людей на работу, повис, распластался над городом. Потом еще два коротких, отрывистых гудка.

— Без пятнадцати. — Елена вздохнула. — Пойду.

— Забежать к тебе вечером или уже поздно? — заглядывая ей в глаза, спросила Тоня.

— Как хочешь…

5

Паровоз дышал тяжело и редко. Он пыхтел, как очень уставший человек, и после каждого его выдоха перрон окутывался паром и густым белым дымом. Иван держал на руках Зойку, щекотал ее подбородком. Но Зойка не смеялась.

— Да, Лена, я… — спохватился вдруг Иван. Смутился: — В общем… карточки ваши из рамки вынул. Вот. — Он похлопал себя рукой по шинели, грудью ощутил негнущуюся жесткость фотографий. — Ничего, а? Не обидишься?

Она улыбнулась слабо, покачала головой:

— Не обижусь. — Поглубже натянула на руки Зойке варежки и, занятая этим делом, будто между прочим, сказала: — Ну уж, если карточки… Так запишите и адрес. На всякий случай…

— Улица Металлистов, шесть-«а», — сказал он. Глядя в ее глаза, добавил тихо: — Умирать буду, не забуду. — И Зойке: — А ты обещай слушаться маму. Чтобы я на фронте не расстраивался за тебя и крепко лупил фашистов.

— И тогда скорее кончится война? — спросила Зойка.

Он глядел на нее и молчал. Зойка сбросила варежки — они повисли в воздухе на веревочке, — взяла его ручонками за лицо.

— Да? Да, папа?

Он обнял ее крепко, прижал к груди. Чувствуя сквозь старенькое, давно ставшее тесным пальтишко худенькое плоское ребячье тельце, стиснул зубы. Ответил после долгой паузы:

— Да, доченька. — Опустив Зойку на землю, взял Еленину руку. — Ну…

Елена почувствовала, как кровь отливает у нее от лица. Все видимое качнулось вдруг из стороны в сторону. Елена прикусила губу: «Только бы не упасть, а то не увижу, как уедет…» Но поезд перед ее глазами уже медленно переворачивался, вагоны, будто кубики, громоздились на паровоз, вытягивались в небо.

— Ох!

Он успел подхватить ее. Стараясь привести в чувство, похлопал по щекам.

— Лена, очнись, поезд уходит! — Крепко, до боли в скуле прижался к ее лицу. — Милая, славная, ну… Ну что это?

Елена с трудом разняла веки, глаза ее, сухие и мутные, расширились, зрачки пробежали справа налево и обратно — она увидела вагоны, ускоряющие ход.

— Ва-ня-я, — едва выдохнула она. Обхватив Еленины плечи и увлекая ее за собой, он шел вслед за идущим составом, а сам все смотрел в побледневшее и ставшее от этого тревожно незнакомым ее лицо.

— Ваня, не успеешь, — едва разжав запекшиеся губы, страдая от этих слов, сказала Елена.

Он остановился:

— Ну… — Прижал ее ладони к своему лицу, к своим губам. Елене хотелось рыдать. Но она не могла ни рыдать, ни просто плакать. Слезы, пришедшие накануне, были выплаканы без остатка, теперь все внутри у нее захолодело и замерло, будто притаилось перед бедой. И больше всего боялась Елена — нет, не того, что сию секунду Иван ухватится за поручень, прыгнет на подножку крытой будки на тамбурной площадке, а того, что станется с нею, когда они с Зойкой вернутся домой.

Иван еще успел нагнуться к Зойке и громко чмокнуть ее, потом крепко поцеловал Елену в губы, а она все стояла, оцепеневшая, неподвижная, с какой-то неясно трепещущей мыслью, которую лихорадочно пыталась отчетливо представить себе: а вдруг это важно для Вани?

Он отступил, шагнул спиной к товарняку и так, все не отрывая от Елены глаз, ловко ухватил правой рукой железный поручень, подпрыгнул, легко, без усилий ступил на подножку. «Озорничает», — грустно улыбаясь, подумала Елена. А Иван, стоящий на одной ноге и одной рукой держащийся за поручень, махал шапкой.

Вагоны уже слились в одну сплошную линялую красную ленту, но он — темная мельтешащая точка на этой ленте — все виден был ей отчетливо.

6

Большую часть своей жизни Зойка проводит одна. Она знает, что мама работает в две смены: в дневную и ночную. Дневную смену Зойка не любит. Перед дневной сменой мама еще с вечера наказывает не кататься с горы, не простудиться, не промочить катанки и пальтушку. И рано-рано утром, когда Зойка еще спит, уходит на завод.

Однажды Зойка проснулась, когда на улице стояла темень хоть глаз выколи, а мамы все равно уже не было. И лампа была подвешена под самый потолок, и спички спрятаны. Зойку такое недоверие обижает. Сказано — нельзя трогать лампу и спички, значит, нельзя. Зачем же подвешивать под потолок или прятать?

На столе мама оставляет три куска хлеба — на три еды, вареные картофелины, капусту в миске и солонку с солью. А еще кусочек голубого сахара на дне перевернутой на блюдце чашки.

Но даже сахар, даже то, что Зойка в такие дни ночует дома, не может заставить ее полюбить мамину дневную смену. Потому что трудно сидеть весь день одной. И нет такой игры, чтоб играть с утра и допоздна и чтоб не надоело. Выйдет Зойка на улицу, покатается с обледенелой горки у колодца — и опять домой: одной ведь и на улице неинтересно. Парнишки и девчонки катаются с большой горы за два переулка от Зойкиной улицы. Но Зойке туда нельзя ходить — далеко, надо присматривать за домом. А если не присматривать, то придется сидеть под замком, как раньше, когда она была маленькой. А это и вовсе плохо.

Днем прибегает тетя Тоня, достает из печи щи или ведет Зойку к себе и кормит своими щами.

— Мои-то свеженькие, — нахваливает она. — Только что сваренные, даже без упреву.

Щи без упреву Зойке нравятся.

Когда стемнеет, тетя Тоня прибегает еще, чтобы зажечь лампу и подогреть самовар. Как-то тетя Тоня спросила:

— Сиротливо тебе? Может, ко мне пойдешь? Будем вдвоем — ты да я.

— Не хочу, — сказала Зойка. — Я буду с куклой играть.

— Ну тогда тащи сюда свое кукольное барахло.

Зойка принесла пустые спичечные коробки, тряпочки и тряпичную куклу — Олю. У Оли были даже глаза, нос и рот — мамка нарисовала их послюнявленным чернильным карандашом.

— Ну вот. Играй на столе, — сказала тетя Тоня. — Тепло, светло и мухи не кусают. И удобно: сиди на табуретке.

Зойка тут же собрала все в подол платьишка, строго сказала:

— На столе нельзя, не знаешь, что ли? В спальне я на полу играю. А тут мы едим. Так люди не делают.

— Ну? Поди ж ты, — удивилась тетя Тоня. — Ну и как же теперь быть? Будешь сидеть у окошка?

— А ты неси лампу в спальню, я там и поиграю.

— А гвоздь там есть для лампы?

— Зеркало можно снять, поставить на косячок, а заместо него лампу повесить.

Так Тоня и сделала. А когда она ушла, Зойка взяла потускневшее пятнастое зеркало величиной с мамину ладонь. С тех пор оно стало самой интересной ее игрушкой.

И все равно Зойка не любит мамину дневную смену.

После отъезда папы на фронт мама стала работать в ночную, и Зойка рада этому.

Прямо с завода заходит мама к тете Тоне. Зойка здесь и уже ждет ее. Держась за руки — и по улице, а не через огород, — идут они домой. Зойке немного обидно, что их дом рядом и идти приходится мало. Все это как всегда, как обычно. Только мама стала каменной.

Они отпирают замок, входят, раздеваются. Зойка достает с полатей лучинки, а мама наливает и разжигает самовар, оттирает руки синей, припасенной еще с лета глиной и долго моет их теплой водой — огромный чугун с водой всегда стоит в печи, в загнетке.

Потом они топят печь — большую, русскую, или маленькую — железку.

Они все делают вместе: вместе закатывают в печь картошку — на завтрак, моют и чистят картошку для щей — на обед, рубят в бочке замерзшую капусту. Мама рубит сечкой, а Зойка — деревянной поварешкой сгребает нарубленное к одному краю, то и дело спрашивая:

— А столько хватит?

— Не хватит. Еще надо, — отвечает мама, и тогда Зойка отдает распоряжение:

— Ну давай еще руби!

Зойка любит горячую печеную картошку. Мама достает ее, отмякшую, из деревянной чашки, плотно укрытой тряпкой.

— Еще поколоти ее ребром ладошки. Вот так, — показывает мама. — Ох и вкусная будет!

Зойка старательно колотит, чистит, ест, макая в соль на клеенке.

— Вкусная!

— А ты с капустой, с капустой. Еще вкуснее будет, — говорит мама. Сетует: — Жалко, груздочков не посолили.

— Жалко, — соглашается Зойка. Хвастает: — А я у тети Тони брусничный морс пила. Она на базаре бруснику купила и меня угощала!

— Балует она тебя, — говорит мать.

После еды они моют посуду и прибирают в доме. Пока мама протирает подоконники, Зойка вытаскивает из ведра с горячей водой распаренный травяной веник, стряхивает его в сенцах, закатывает в мешковину, чтоб помягчел, а потом подметает.

— Вот я дров и воды натаскаю, — говорит мама, — тогда уж и подмести можно. А сейчас — бесполезно.

Мама уходит за дровами. Зойка одевается и выбегает вслед за нею. И пока она набирает охапку, Зойка, схватив полено, успевает отнести его в дом и вернуться ва другим.

— Помощница ты моя, — говорит мама, и Зойке хочется плакать — так печально она говорит.

Вместе с матерью отправляется Зойка и к колодцу. Бадейка у колодца сильно обледеневает, и для двух ведер надо достать три бадейки воды. Журавль скрипит, обледеневшая, отполированная рукавицами, будто стеклянная, веревка скользит вниз, бадейка с шумом плюхается в воду.

— Е-есть! — кричит Зойка, и они тянут скользкую ледяную веревку вверх. Елена расставляет полные ведра на размах коромысла, приседает, Зойка накидывает дужки ведер на коромысляные крючки. Она очень гордится тем, что помогает маме. Даже идти старается, как мать, — размеренно и плавно, воображая, будто несет на коромысле ведра.

Закончив все дела, они умываются — уже по-настоящему. Это — как праздник. Зойка становится на низенькую скамейку-подставку по одну сторону умывальника, мама — по другую. В руках у нее мыло — душистое, туалетное. Скупо тронув ладонями, она долго, в пену размыливает его, учит Зойку:

— И ты так же делай: бери немножко, а потом мыль, мыль. И мой — лицо, уши, шею, руки.

В доме прибрано, чисто. И даже густой крепкий запах распаренного травяного веника не может заглушить приятного аромата хорошего мыла. И они обедают. После обеда вместе моют посуду и Зойка убегает в спальню — играть с куклой Олей — или на улицу — кататься на санках с горки. А Елена, все ощущая исходящий от рук и от мыла на умывальнике тонкий душистый аромат, обрадованная и растревоженная им, словно куда-то зовущим, чего-то требующим весенним ветром, ходит из угла в угол. Она то улыбается своим мыслям, то грустнеет — вспоминает каждый день из тех четырех, что Иван жил здесь. И выстраивает эти дни друг за другом, час за часом, минуту за минутой — все как было. И достает с полки стеклянную банку с красивой этикеткой, на которой нарисованы крупные темно-синие, с сизым налетом ягоды. Улыбается, недоумевая: «Где он раскопал ежевичное варенье?»

Прочитав все слова на этикетке, думает: «Открою, когда получу письмо от него…»

Иногда ее охватывают сомнение, страх, тревога: кто она Ивану? Никто. И ничего-то между ними не было, и ни о чем-то не говорено. И может, он только подозревает, что она любит его. А он — любит ли? Ведь для того, чтобы верить, надеяться, ждать, она должна твердо знать, что и он любит ее, она должна чувствовать себя любимой перед всеми, перед целым миром. И нет ничего мучительнее этих недодуманных, незавершенных мыслей. Зачавшись, они растут, как дитя в утробе матери, и все настойчивее заявляют о себе. Сколько их ни гони, они являются снова и снова. А если и удается отогнать, то становится еще хуже: ее обступает гулкая пустота и звонкая, холодная, будто железка на морозе, тишина. Тогда Елене кажется, будто она очутилась в бескрайней снежной пустыне, где нет никого, кроме них двоих — ее и Зойки. И на них двоих, беззащитных, беспомощных, надвигается тяжелый чугунный мрак. Она с трудом дожидается часа, когда надо идти на завод — к людям, к гудящим станкам, к шуму и грохоту, к паровозным гудкам. И потом всю смену терзается мыслью, что, с облегчением убегая из дому, оставляет там — будто в чем-то предает — Зойку, кровинку свою, единственно родного человечка.

Еще чаще, чем прежде, прибегает к ней Тоня. Спрашивает неизменно:

— Ну как?

Это — про письма: есть они или нету?

— Дай человеку до места доехать, оглядеться там, — спокойно отвечает Елена. Спрашивает: — Ты-то часто своему Николаю пишешь?

— Как получу, так и отвечаю.

— То-то и оно. Бывает, по месяцу нету писем, и ты месяц молчишь, все ждешь от него. А ведь он на фронте. И жених. Ну, а я — кто Ивану? Знакомая. Всего-навсего.

— Ой, Елена, не просто ты знакомая ему. И он тебе не просто знакомый. Знаешь ты это.

Елена знала — про себя. Но разве может она так же твердо знать это про него? Она ужасается при мысли о том, что станет отвечать Тоне, если писем не будет долго или они не придут вообще: Иван не станет писать ей. Но это были мысли, которых Елена не выдавала.

Так проходил день за днем — три, четыре, пять… Внешне Елена жила, как прежде. Привычно работала — точила головки для снарядов, меняла резцы, ставила заготовки, сдавала готовые детали. Так же привычно, как писала прежде «За Москву!», разве только еще злее и с еще большим сгустком заледеневшей тревоги, писала теперь она на снарядных корпусах и ящиках: «За Ленинград!», «За Севастополь!».

После смены привычно, не меняя дороги, шла домой. И дома делала все как надо. Но она не жила эти дни. Она чувствовала себя роботом, действующей моделью. И даже мысли, которые снова и снова наваливались тяжело, переполняли голову, даже тяжелые тревожные мысли эти текли лениво, сумбурно, нехотя и все возвращались к чему-нибудь одному — к какому-нибудь пустяку, от которого трудно, почти невозможно было оторвать их и направить дальше.

«Все. Наверное, все. И нечего про то думать, — говорила себе Елена. — Вот изведем духовитое мыло, съедим концентраты, доберемся до ежевичного варенья. И все…» А сама прислушивалась к скрипу снега под ногами прохожих за окнами, выглядывала с тайным желанием увидеть поношенный армейский пиджак Ани-почтальонши, ее подшитые катанки, цветастое платье поверх стеганых ватных брюк.

7

С того дня как уехал Иван, прошла неделя. Елена снова работала в дневную. Со смены пришла, как всегда — в девятом часу вечера. Отпирая замок, увидела: что-то белеет под дверью. Что-то! Она в первое же мгновение догадалась: письмо! От него, от Вани! Влетела в дом, торопливо зажгла лампу и, еще не разворачивая треугольника, по буквам на конверте, по почерку или по какому-то мелькнувшему слову поняла: любит!

«Лена! Как я жил без тебя, не зная тебя, не видя, — не приложу ума, — читала она сквозь радостные слезы. — Не верится, что мы только встретились. Я, конечно же, знал тебя всю жизнь, только мы были в разлуке, а теперь нашли друг друга. Рано или поздно это должно было произойти. Это неизбежно, как утро, день, вечер, как времена года, как небо над головой и земля под ногами. Дорогая, любимая, красивая…»

— «Дорогая, любимая, красивая…» — повторяла Елена, всхлипывая.

«Мне без тебя одиноко и трудно. Но — война. И я должен жить без тебя, без вас. А должен — сама понимаешь — это больше, чем не могу. Война — штука страшная, жестокая. И все равно я верю, что останусь жив и, когда разгромим фашистов, вернусь к вам.

Меня оставляли здесь. Сначала я даже обрадовался: вызову вас, побудем, сколько можно, вместе. Но я был в госпитале, Лена, — навестил своих бойцов. И я снова увидел там изувеченных людей, обрубки их тел, их культи. И глаза, Лена! Я сам был ранен, контужен, воевал с первого часа войны, знаю, что это такое. Я не забыл границу и смоленское направление. И я не могу остаться в тылу ни на один лишний день. Даже если на одну минуту раньше кончится война, и то это — сотни жизней наших бойцов, сотни людей, которые не будут искалечены. Завтра я отправляюсь на фронт. Обо мне не беспокойся. Опыт есть. Воевать буду как надо, не подведу. Обнимаю, целую, желаю всего-всего хорошего, что может быть в вашей суровой и трудной рабочей жизни военного времени. Береги нашу любовь, прошу! Буду думать о тебе, всегда. Твой Иван.

А эта часть письма — для Зоиньки. Дочка, дорогая! Папа тебя крепко целует — в щечку, в глазки, в курносый носик твой. Он едет на фронт громить фашистов. Скажи об этом, если еще не сказала, Ваське Кочергину. Фашисты хотят сделать нас своими рабами, но у них ничего из этого не выйдет. Мама тебе все объяснит и обо всем расскажет. Будь умницей и слушайся ее. Понравилось ли тебе ежевичное варенье? Целую. Твой папка.

Лена! Номер полевой почты пришлю уже с места. Будь спокойна и мужественна. Еще раз обнимаю вас обоих и целую крепко-крепко. Иван».

— Да, да, все так и должно быть, — сказала Елена, перечитывая письмо. — Я знала, верила. Просто я устала и боялась — ведь всего четверо суток… — Она улыбалась, разглядывая буквы, строчки, привыкая к почерку. Красиво пишет! Теперь она знала, что Иван любит ее, и это было самым главным. С улыбкой сняла она шубейку. Сбрасывая с себя тяжкий груз тревожных сомнений, вздохнула шумно, радостно. Поднялась на печную приступку, сказала громко, надеясь, что Зойка проснется:

— Доча, вставай чай пить. С вареньем!

Но Зойка не проснулась.

Все улыбаясь, ходила Елена по дому, желая что-то сделать, с кем-то поделиться своей радостью.

— И Тони нету дома… «Дорогая, любимая, красивая», — повторила она. — Неужели я и вправду красивая? — Сняла лампу, пошла с нею в спальню — поглядеться в зеркало. Зеркало стояло на косячке. В нем, маленьком, потускневшем и пятнастом, ничего толком не разглядела.

Утром отчаянно забарабанила в дверь Тоня, подняла Елену с постели.

— Ну, читай письмо-то! Это я его у Аннушки-почтальонши перехватила да подсунула под дверь. Ну что, что пишет-то?

— А ты, поди, постеснялась прочитать? — засмеялась Елена.

— Во, вишь, как человек сразу переменился. Хохочет. Ну слава богу, и у тебя потеплело на сердце. А то будто льдинка: «да», «нет», «не знаю». И никакого с тобой разговору не заплетешь. Ну, читай, читай! От такого письма небось на десятое небо улетишь.

— Я же говорю: читала ты…

— Ну и читала, ну и читала! Ты мне кто? Ближайшая подруга, ближе сестры родной, И все. Давай!

— Пошли под одеяло, — сказала Елена. — Остыла изба. Вон и Зойка на печку влезла.

Тоня взяла лампу, пошла вперед. Они легли в постель, прижались друг к другу.

— «Лена, как я жил без тебя…» — начала Елена. — Нет, не могу. Читай ты, мне как-то… совестно.

— Гляньте-ка на нее: это чего ж тебе стыдно?

— Когда сама себе читаю — одно дело, а при тебе — как-то неловко. Слова эти только для меня, понимаешь? Для одной меня!

— А ну тебя, непутевую!

Тоня отобрала у нее письмо.

— «Лена, как я жил без тебя, не зная тебя, не видя, — не приложу ума», — читала она. Ахала: — Ох, до чего ж красиво! И с чувством. Бывает ведь такое! Нет, везучая ты, Ленка, а?

Елена лежала ничком, уткнув лицо в ладони.

Дочитав письмо до конца, Тоня задумалась и неожиданно грустно подвела итог:

— Да, Леночка, это — любовь!

Елена подняла голову. На глазах у Тони сверкнули слезы.

— Ты… что? — спросила Елена.

— Ничего. — Тоня всхлипнула. — Понимаешь, Лена, очень я жадная до всего красивого. Таких же слов хочу. И чтоб все так же было.

— А то Коля тебе таких слов не пишет?

— Пишет. Да вроде не так стоят, что ли? Не такие они волнительные, понимаешь? За сердце так не хватают.

— Ну ты, Антонина, не дури!

— А я что? Я ничего. Я ведь вообще все всегда на себя меряю. Фантазии у меня много, Лена, просто беда. Тетя Варя получила похоронную на сына, а я представила, будто ее Сережка — это мой Коля. Цельный день ходила, как памятник. И такая же белая. Честное слово. Девчонки меня нашатырным спиртом отхаживали.

И вдруг ее будто ветром сдуло с постели:

— Ох, у меня же в печи прогорело! Ну и ну! Побежала я! — Сунув ноги в валенки и чмокнув Елену в нос, она исчезла, только в ушах еще стоял ее частый стрекот да мечтательное и грустное: «Да, Леночка, это — любовь!»

А Елена лежала, натянув одеяло на плечи и думая, что если Ивана убьют на войне, она не переживет — умрет. Она не представляет, как можно жить, если его не будет.

Много лет назад, когда Елена только встречалась со Степаном на вечерках в доме бобылицы бабки Агафьи, а кумовья его родителей прощупывали почву для сватовства, Степан рассказал ей, как однажды ходил с отцом в казахские степи проводником геологов и там из прихоти, из пустого ребячьего озорства убил орлицу.

— Весь тот день, — рассказывал Степан, — я спал, а когда на закате вышел из палатки, то увидел огромного орла. Распустив крылья, он сидел над убитой орлицей. Не шелохнувшись, не изменив положения, сидел он весь другой и еще один день. Мне стало страшно, — говорил Степан. — Я хотел отогнать его: свистел, улюлюкал, бросал камни. Но орел даже не смотрел в мою сторону. — Ты же подохнешь с голоду! — орал я, будто он мог понять мои слова. Я метался в палатке, не зная, что делать. И решил: открою все консервы — и рыбные, и мясные, какие только мне оставили на пять дней. Свалил все в ведро и отправился к камню: пусть или поест или растерзает меня. Подхожу. Ближе, ближе… а он — мертвый. И я заплакал…

Рассказ этот заставил Елену увидеть в дебошире и буяне Степке Евстигнееве то доброе, совестливое, красивое, по чему всегда тоскует женская душа, и согласиться на то, чтобы родители Степана засылали к ней сватов.

Теперь она вспомнила это вне всякой связи со Степаном — вспомнила орла, о котором он рассказывал, подумав, что так же вот умрет, если получит похоронную на Ивана.

В тот день Тоня прямо в цех принесла телеграмму. Елена испугалась. Но, прочитав, уткнулась в бумажку сияющим лицом, крикнула девчатам, выжидательно глядевшим от своих станков:

— Ваня завтра мимо нашей станции поедет! Просит встретить. Ой, да вы не знаете! — смутилась она. И вдруг лицо ее вытянулось: — Ведь нам завтра в ночь заступать! Как же это? Что же это, а? Что теперь делать-то?

— Идти встречать! — крикнула тетя Варя — бригадирша и соседка по станку. Неделю назад тете Варе принесли похоронную на сына — гвардии сержанта. Елене показалось, что тетя Варя улыбается насмешливо.

Тетя Варя действительно улыбалась, но совсем не насмешливо. Просто на ее улыбку легла горькая мысль о погибшем сыне.

— Отпустят! — прикрыв повлажневшие глаза, заверила тетя Варя. — Мы все попросим. Сделаем твою норму!

— Ой, милые, пожалуйста! — Тоня умоляюще скрестила руки на груди. — Тут такая любовь!

— Тоня! — с укоризной выкрикнула Елена.

— Что — Тоня? Что — Тоня? Любовь, и все!

— Не смей!

— Ну ладно, ладно. Девочки, уж вы, пожалуйста, обещайте, в случае чего, сделать ее норму, а?

— Сказали — постараемся, и все! — крикнула тетя Варя. — Правда, девчата?

— Правда, а, девчатушки? — переспрашивала Тоня, вертясь на все четыре стороны. Тормошила Елену, толкала ее локтем: — Ну, чего молчишь? — И сама просила за нее: — Уж вы постарайтесь, пожалуйста, а? Такое дело у человека. — И обещала — тоже за нее: — А Лена потом отработает. Правда, Лена? Согласны, девчата?

Девчата молчали. Но они улыбались — ободряюще, доброжелательно.

— Ну вот, вишь, как хорошо! — радовалась Тоня.

— Только к начальнику сбегай, — посоветовала тетя Варя. — А если что — прямо в партейную ячейку.

— Да, шпарь в ячейку, и никаких! — подхватила Тоня. — Обскажи, что и как. Девчата, мол, согласны мою сменную норму на бригаду разложить и выполнить. Поняла?

— Поняла. — Елена тоже улыбалась — смущенно и чуточку виновато: ну за что, за что ей такое счастье?

— Ой, я помчалась. Стирка у меня. Щелок уж навела. — Тоня поцеловала Елену в подбородок и побежала к выходу, махая варежкой и выкрикивая что-то, чего за шумом цеха не было слышно. И только когда она скрылась, Елена догадалась: просит передать Ивану привет. Она совсем забыла, что Тоня знает его.

Сунув телеграмму в карман телогрейки, Елена продолжала работать. Руки привычно и спокойно делали свое дело, а голова была занята мыслями об Иване, о фронте, о войне. Война свела Елену с Иваном, и война же — больно, наперехлест — ударила по сердцу, отобрав его. Но как это ни было горько, Елена радовалась — и тому, что встретила она Ивана, и тому, что судьба ее теперь — общая со всеми. А то была она как отрезанный ломоть. И еще хорошо, что Тоня рассказала девчатам про Ивана. «Мне и не пришлось ничего объяснять, — думала она. — Интересно, а про письмо Тоня тоже рассказала?» Эта мысль заставила Елену покраснеть. «Нет, наверное, не успела еще, — успокоила она себя. — Ну да вечером обязательно примчится пораньше, доложит и о письме», — подумала она, уже желая этого, гордясь словами, которые Иван написал ей.

В обеденный перерыв Елена разыскивала начальника цеха. Пока разыскала, да показала телеграмму, да объяснила все, перерыв кончился. Она встала к станку, так и не успев поесть. Завязанные в белый головной платок картофелины, кусок хлеба и соль в спичечном коробке лежали на окне рядом с бутылкой подслащенного чая.

— Поешь вперед, не выдюжишь без еды! — подойдя к ней, крикнула тетя Варя на ухо. Видя, что Елена не решается остановить станок, скомандовала: — Давай-давай. Шабаш! На пять минут можно. Мы сегодня хорошо идем! А скрытная ты, — бросила она еще. — Кабы не твоя подружка, мы бы так про тебя ничего и не знали. Но тут уж прицепились, выпытали все. Бабы… — Она улыбнулась, однако опять улыбку ее исказили боль и готовые навернуться слезы. Елена вдруг поняла, как трудно тете Варе привыкнуть к мысли, что ее Сережки больше нет. Всякий самый пустячный разговор, даже одно какое-то слово, должно быть, вставали теперь в ряд слов в поступков, связанных с воспоминанием о сыне, которого больше нет.

Елена, уже обеспокоенная и тревожимая неизвестной, незагаданной судьбой едущего на фронт Ивана, чувствовала страдание тети Вари, как собственное, и заранее страшилась подобной участи, и обнадеживала себя: «Ведь не все гибнут…»

Война… Жизнь со всеми ее словами, мыслями, поступками, работой, сном, едой зримо и незримо, явно и на первый взгляд будто незаметно, как незаметно несет вода растворенные в ней соли, несла в себе это слово — «война». Несла и все его последствия. И тетя Варя — бригадирша, пришедшая из другой смены и еще недавно бывшая чужой, теперь — родная, близкая. Потому что туда, где сражался и погиб ее сын, едет Ваня. И кто скажет заранее, кто знает, что может случиться с ним на войне? И Тоня, у которой на фронте жених, славная, добрая и без того родная Тоня, теперь еще роднее и ближе. Потому что на фронт, где воюет ее жених, едет дорогой для Елены человек. И значит, у Елены с Тоней теперь общая судьба — ожидание весточки и страх перед тем, чтобы не пришла похоронка.

Поев, Елена пустила станок. Она чувствовала, что сегодня доберет два трудных процента, которые вот уж сколько дней не давались ей. Доберет, несмотря на задержку. Мысли эти не мешали ей делать дело и, кажется, даже помогали: она вдруг обрела уверенность в том, что у нее есть еще запас и сил и сноровки. И это дала ей любовь, она позволила узнать горькое, но гордое счастье — быть в тяжкую военную годину вместе со всеми не только здесь, в тылу, но и там, на фронте. Елена ощущала и осознавала себя как-то по-новому — крепче, мудрее. И будто только теперь стала на землю твердо — так, что не свалить ничем.

Дома под дверью ее опять ждало письмо — второе за эти сутки, если не считать телеграммы. Ваня сообщал, что получил задание и поедет через ее родной город.

«Если будет так, то я сообщу дополнительно телеграммой, — писал он, — и тогда мы встретимся. Только не бери Зоиньку. Эшелон может задержаться, опоздать. Придется долго ждать, и Зоя еще простудится. А я хочу, чтобы ты дождалась меня, непременно надо повидаться и поговорить обо всем, о чем не поговорили».

Упомянув о полученном задании, Иван писал про какие-то коробки. Елена трижды перечитала письмо, прежде чем поняла, что это — танки, что Ивану поручено сопровождать на фронт танковый эшелон.

«На фронт…» Теперь тревога подступила вплотную. Елена старалась отогнать ее мыслями о предстоящей встрече.

Собираться начала еще с полудня. Извлекла из деревянного, кованного железом сундучка свое любимое, давно не надеванное платье в крупную цветную клетку — серую, зеленую, вишневую. Вместо крепко поношенного полушубка решила надеть плюшевую курмушку, какие до войны носили в их городе все молодухи. Вытащила, примерила — не мятая. Зато платье надо было гладить, а углей для утюга она не запасла. «И Тоня на работе, и неизвестно, дома ли усатый капитан…»

Елена уже торопилась: «Зимний день короток, темнеет рано, а кто знает, в какое время пройдет состав? Ночью, и все. Надо поспешать!»

Достав из-под печи дырявую жестяную тарелку, она — в курмушке и в мятом платье — вышла на крыльцо, позвала с улицы Зойку:

— Доченька, сходи к дяде капитану, который у тети Тони, скажи, мама просит угольков для утюга.

Накануне они перебирали содержимое сундучка, и Зойка, увидев платье в клетку и плюшевую курмушку, попросила:

— Мам, надень! Пожалуйста!

— Вот будет весна и праздник, тогда и надену, — ответила Елена.

— А что, сегодня весна? — спрашивала Зойка, оглядывая мать и не двигаясь с места. — И праздник, да?

— Как принесешь угли, я и расскажу, какой у нас с тобой сегодня большой праздник.

Зойка побежала по снегу через двор. Отодвинув доску, пролезла в щель в загородке. Она тоже изменилась за те четыре дня, которые у них жил Иван. Стала бойчее, задиристее. Охотно бегала на улицу, хвастала перед ребятишками, что к ней приезжал папка и что он уехал на фронт лупить фашистов, а как всех перелупит, так вернется. Ваську Кочергина разговором не удостаивала, показывала ему язык и дразнила:

— Васька-бурдаська! Васька-бурдаська!

День был необычно теплый. От обнажившейся картофельной грядки на огороде даже подымался парок. Торчали из-под осевшего рыхлого снега капустные кочерыги. Елена подставила солнцу лицо.

«Теплынь. Хорошо. Надену плюшевую курмушку», — окончательно решила она.

Вернулась Зойка. Еще издали закричала:

— Мам, дядя капитан говорит, что ни про какие угли не слыхивал! Такой большой — и не слыхивал. Я сама их нашла. В чугуне перед печкой.

Поставив тарелку с углями на крылечко, они собирали у поленницы щепки. Потом Елена в сенцах раздувала утюг, долго махала им, чтоб разгорелись угли. Зойка же, сбросив пальтишко и полушалок, сидела в кухне у стола на своей высокой табуретке и терпеливо ждала, когда мать начнет гладить платье и расскажет про весну и праздник.

Елена вошла, сняла с самовара конфорку, поставила на нее утюг. Скинув с себя платье, стала расстилать на маленьком Зойкином одеяльце.

— Ну… мам? — не выдержала Зойка.

— Сегодня мы с тобой откроем ежевичное варенье! Поняла?

— Варенье, варенье! — Зойка подпрыгивала, била ладошками по столу. — А когда? Вечером?

— Ничего-то ты не поняла. — Елена присела на корточки, поцеловала ее ручонки. — Радость у нас, доченька. Сегодня ночью папка мимо нашей станции поедет. Вот я и собираюсь встречать его. — Она помолчала, задумавшись, и добавила: — И провожать тоже… Если эшелон долго стоять будет, тогда, может, папка придет на тебя поглядеть, — сказала она еще, но уже совсем другим, печальным голосом.

Зойка давно научилась понимать, когда с матерью можно поболтать, а когда нет. Сейчас — нельзя. Сейчас мама опять задумалась и замолчала — так, что Зойке даже трудно сползти с табуретки и уйти: боязно стукнуть. И Зойка никак не может понять, почему, если праздник, если приедет папка, если они откроют ежевичное варенье, почему тогда мама вдруг так задумалась и замолчала? Улучив момент, когда мама с ковшом отошла к бочке с водой, Зойка потихоньку сползла с табуретки и убежала. В зале она отвинтила от кровати шарик.

Шарик, может, самая интересная игрушка. В нем есть дырка, в которую хочешь — дуй, а хочешь — кричи. Если шарик покатить, он застучит по полу часто-часто. Это он поет стукотку — такую веселую песенку. Зойка очень любит играть с шариком. Но отвинчивать его решается, когда мамы нет дома или когда она о чем-то думает.

Отвинтив шарик, Зойка на цыпочках прокралась в спальню, опустила на дверях забранные тесемкой цветастые ситцевые занавески.

В своем детском одиночестве Зойка научилась играть в маму. Она становилась мамой, а ее тряпичная кукла Ольга — Зойкой. Зойка-мама говорила Зойке-кукле все, что говорила настоящая мама. Но мама говорила мало, и, чтобы игра не кончалась так скоро, Зойка придумала под конец валить куклу на бок.

— А, ты все не так делаешь, — говорила она при этом. — Давай снова да ладом!

Игра повторялась. Повторялись и слова. Зойка произносила их по многу раз с разными интонациями — то строго, то ласково, то равнодушно. Это она тоже придумала, чтобы дольше и интереснее играть. Вот и сейчас, усевшись поудобней, разглаживая шариком, как утюгом, лоскуток, Зойка-мама говорила Зойке-кукле:

— Радость у нас, доченька. Ба-альшу-у-щая! Сегодня ночью я папку встречаю. Может, его эшелон долго-предолго стоять будет. Тогда папка придет домой. Вот я и собираюсь. Видишь, платье глажу? А платье красивое-раскрасивое. Оно для весны и для праздников. Я его в сундучок прячу. Чтобы не портилось. И чтобы никто не украл. И еще я плюшевую курмушку надену. Полушубок-то уж дыроватый. Его еще бабушка твоя носила. Вот я и собираюсь. Папку встречать… — Зойка помолчала. — И провожать, — тоскливо закончила она.

— Нет, не так. Давай снова да ладом, — сказала она, сваливая куклу и сминая в ладошке лоскуток. Но играть почему-то расхотелось. Зойка вспомнила, как они провожали папку, как он держал ее на руках и щекотал головой, а через пальтушку ей совсем не было щекотно. И еще она вспомнила, как мама потеряла сознание, а потом прошептала страшно-страшно: «Ва-а-ня-а!» Даже заплакать не решалась: вдруг мама в это время умрет от горя, оттого, что папка уезжает? Ведь на войну, не куда-нибудь…

— А сегодня — праздник, — вздохнув, пропела Зойка, уставясь взглядом в стенку. — Сегодня папка проедет через нашу станцию, И мама его будет встреча-ать. И провожать тоже-э-э…

И вдруг Зойке стало страшно. Как тогда, на вокзале: а что, если мама умрет, провожая папку на войну? Теперь она поняла, почему мама сказала «провожать» и замолчала. Она боится. Ей тоже страшно.

Стремглав вылетела Зойка на кухню:

— Мама, мамочка, возьми меня на станцию! Я не дам тебе умереть. Я буду шлепать тебя по лицу, мамочка! — Она плакала — тяжело, навзрыд.

Елена поставила утюг, взяла дочь на руки. Худенькое Зойкино тельце сотрясали рыдания.

— От разлуки, доченька, никто не умирает, — сказала она. Прижав к себе Зойку, ходила с ней по кухне, качала, баюкала ее, как грудную. «Дите ты мое родненькое, кровиночка моя», — с нежностью думала она, целуя Зойку в мокрые глаза. Зойка все еще тяжело всхлипывала и не расцепляла рук на ее шее.

— Не бойся, девочка моя. Это же радость, что я встречу папку!

— Да, ты еще провожать будешь…

— Ну и что? И провожу. Ничего не случится.

— Да, а тогда? — напомнила Зойка.

— Со мной будет папка. Если что, он пошлепает меня по лицу…

— Я тоже хочу встречать папку, — сказала Зойка упрямо и капризно, как никогда не говорила.

— Тебе, доча, нельзя. Неизвестно, когда придет эшелон. Ночью, и все. А ночь длинная, студеная. Измаешься. И папка написал: «Не бери дочу, а то она простудится…» Ну, что же делать, Зоинька? Переночуешь у тети Тони, будто я на завод ушла. Ой, уже смеркается. Вот день пролетел незаметно. Посиди тут.

Елена посадила Зойку на табуретку и стала доглаживать платье.

8

Было сыро, и катанки у Елены промокли. Потом стало подмораживать. Заледеневшие подошвы стучали, как подкованные, скользили по обледенелому перрону. Ноги закоченели. И ветер, казалось, продувал Елену насквозь. Она жалела, что скинула ватные брюки и шубейку. «А в кашемировый платок надо было вложить старенький пуховый — и дыры б не видно и тепло…»

Пошел снег. Ветер сбивал его в клубы, швырял в лицо, гонял по асфальту. Началась метель. Засунув руки в рукава, согнувшись, колотя ногу об ногу, приплясывая и прыгая, ходила Елена по перрону.

Станционные часы залепило снегом. Лампочка у входа в здание станции светила тускло, едва-едва. А крутом темнота, будто и нет городка, будто она, Елена, одна в студеном свистящем хаосе. Только над заводом, далекие, бледные, едва видимые через снежную кутерьму, играют огненные сполохи.

Заслышав гул поезда, Елена прихорашивалась, выпрямлялась. Но поезда шли все не те. Налетали из тьмы и, обдав ее грохотом, проносились мимо, исчезали во тьме наглухо закрытые товарные составы и платформы с чем-то, затянутым брезентом. И, проглоченный темнотой и метелью, тут же исчезал грохот.

А ветер крепчал. Он трогал, хватал язык медного колокола, болтал привязанным к нему ремнем, и колокол звонил — звонил чуть слышно, тревожно. Из приземистого и длинного здания станции то и дело выходил мужчина в распахнутом тулупе и белом полушубке под ним, в высокой мохнатой шапке, в меховых рукавицах, с фонарем в руках. Он встречал и провожал каждый поезд. Елена подумала, что лучше сидеть в зале ожидания — крохотном, грязном, насквозь прокуренном и пропахшем пылью, но все-таки в укрытии — и выходить вместе с этим человеком.

Пропуская ее в дверь, человек этот спросил:

— Кого это ты туточки ждешь, раскрасавица? Смотри, не шибко разгуливай. Время военное, сама знаешь.

Елена вдруг подумала еще о том, что человек этот — дежурный по станции, а может, и сам начальник — должен, наверное, знать про эшелон танков. Она вытащила из-за пазухи телеграмму, письмо, документы, прихваченные на всякий случай. Разворачивая тряпицу, в которую завернула их, говорила:

— Что я хочу спросить… Вы прочитайте сперва все это. Чтоб вам ясно было. А потом уж и я спрошу…

Мужчина заткнул за ремень под тулупом рукавицы, опустился на деревянный диван, поставил рядом фонарь. Проверил документы, даже книжечку «Красный Крест» полистал. Пробежав глазами несколько строк письма от Ивана, искоса глянул на Елену. Увидев, как оттирает застывшие красные руки с негнущимися пальцами, встал, скинул, стряхнул с себя тулуп:

— Погрейся-ка.

— Ага. Спасибо. Прошибло ветром-то до костей, — она закуталась в пахну́вшую на нее теплом и крепким трубочным табаком овчину, закрыла глаза.

От тепла ее начало трясти. Клонило в дрему. Но вдруг почудился грохот состава, он нарастал, усиливался. Елена увидела очертания танков под брезентом и Ивана, махавшего ей рукой. Эшелон проскочил и унесся вдаль, только мелькала красная сигнальная лампочка на последнем вагоне.

— Ваня-а! — закричала Елена, вскакивая. Увидела зал ожидания, человека в полушубке — он еще держал в руках телеграмму. «Минуты не прошло», — подумала Елена. Сказала, удивляясь:

— Тихо. — Извиняясь, добавила: — А мне почудилось — поезд…

Человек в полушубке не торопясь аккуратно сложил бумаги, вернул ей. С кряхтеньем вытащил откуда-то из-под полушубка часы на цепочке, глянул. С кряхтением долго запихивал обратно. Сняв шапку, почесал затылок. Достал из-за пояса трубку, выбивая, постучал ею о край сиденья. На Елену он не смотрел.

— Что, что случилось? Прошел? Неужто прошел? — испугалась Елена.

— А он кто у тебя, муж-то?

— Командир. Старший лейтенант. Начальник эшелона он. Танки на фронт гонит.

— Да… — Мужчина набил трубку табаком из кисета, опять поскреб ногтями затылок. Его черные волосы слежались под шапкой, он приглаживал их, слежавшиеся, ладонью. Зажег спичку, громко посасывая, долго раскуривал трубку — щеки его глубоко западали, и тогда он, худолицый, походил на какого-то святого.

— Да не тяните за душу, товарищ начальник! Прозевала я его, что ли? Но ведь не могло, не могло того быть! Я засветло пришла. Или днем проскочил?

— Н-да. Так вот, значит… — Он вынул трубку изо рта. — Помочь тебе, хошь ты и жена командира… и ему, значит, доверено сопровождать ашалон с танками на фронт…

— Ну?

— Извини, — он развел руками, — ничем таперичка помочь не могу.

— Почему — таперичка? — со страхом спросила Елена.

— Потому как таперичка поздно.

— Это как же — поздно?

— Да ты не пужайся. Поди, сразу про аварию мысли? Не-е. Ничего страшного. Тут ведь вот какое, значит, дело. По телеграфу передали… Только ты гляди… — Он покосился на нее, строго насупив брови. — Я те, может, тайну военную…

— Да не скажу я никому ни словечка про вашу тайну военную!

— Ну, гляди… Так вот, значит, нам передали, что ашалон с танками — тот, где твой муж начальником… ну вот… пойдет он… — мужчина пососал трубку, прижимая пальцем табак.

— Ну?

— Через Хромпик пойдет он. Это было… — Мужчина опять извлек откуда-то из глубин своей одежды часы на цепочке. — Это было… в час ноль-три. А щас у нас налицо три сорок семь. Вот так, значит. Валяй, гражданочка, домой. И горячего чаю с малиной непременно попей. Ишь дрожь как трусит тебя…

Елена послушно поднялась — тулуп остался на сиденье, — шагнула к двери. Мужчина проводил ее до угла.

— Дойдешь?

Она не ответила.

Выла, свистела, гуляла метель, металась в неистово диком танце. Елена врезалась в крутящиеся столбы. Снег и ветер накинулись на нее, толкали, хлестали в лицо, в глаза, насквозь пронизывали холодом. Ветер забивал глотку, трудно было дышать. Елена остановилась, глотала, глотала воздух, но вокруг нее будто безвоздушное пространство — нечем передохнуть. А в голове стучит: «Хромпик, Хромпик, Хромпик…» С трудом добралась она до своих занесенных снегом ворот. Постояла в затишке, приходя в себя и успокаивая сердце.

В избе было холодно — в спешке Елена забыла закрыть трубу. «Надо хоть железку протопить. И заодно картошки наварить».

Она скинула курмушку, обмотала голову рваным пуховым платком, полезла на печь — за лучиной и за шубейкой. Но под шубейкой спала Зойка. «Родненькое дитятко мое! Не захотела, видно, к Тоне. И не побоялась одна… А чего ей бояться? Она у меня в пять-то лет как взрослая…» Зойку было жалко раскрывать. Пришлось снова надеть курмушку.

— Самовар, самовар скорее! — вслух сказала Елена. Сунулась с ковшом в бочку — нету воды. Наклонила бочку набок, вычерпала остатки. — Чаю, чаю горячего с малиной надо, а то худо будет. Свалюсь.

Картошку поставила варить немытой.

«Хромпик, Хромпик, Хромпик», — все стучало у нее в голове. Она грела руки об самовар, стояла, ни о чем не думая, только чувствуя, как бьется, стучит в ее голове: «Хромпик, Хромпик…»

Когда самовар вскипел, сварилась картошка, Елена поднялась на печь, потормошила Зойку.

— Доченька, вставай. Поедим горячей картошечки, чайку попьем. Вставай, а?

Зойка села, не открывая глаз, и тут же повалилась.

— Или не хочешь? — спросила Елена.

— Хочу.

— Тогда просыпайся. Иди ко мне на руки. — Она сняла Зойку с печи. Завернув в шубу, посадила на табуретку в углу.

Лампа коптила. Наливать в нее керосину уже не было сил. Елена прикрутила фитиль, сделав огонь поменьше. Однако скоро он погас совсем.

— Ну и ладно. Мы от печки огоньком попользуемся.

— Варенье откроем? — сонно спросила Зойка.

— Ах ты моя милая! Хочешь ежевичного варенья? — Елена достала банку — последнее, что осталось от Ивана.

— Доченька, а может, в другой раз, а? — спросила она.

Зойка пожала плечиками, зевнула.

Они ели горячую картошку, подсоленный хлеб запивали чаем с малиновой заваркой. Только сейчас, разогревшись, Елена почувствовала, как продрогла. Внутри у нее все оставался заледенелый клубок, от которого по телу пробегала дрожь. И надо, чтобы этот клубок оттаял, иначе — простуда, болезнь. А болеть никак нельзя. Елена налила вторую чашку чаю, достала по крохотному кусочку сахару — себе и Зойке. Отрезала ломоть хлеба, разделила пополам.

— Ешь, ешь, доченька моя, дите мое ненаглядное.

У Зойки слипались ресницы. Она отодвинула сахар, приткнулась головой к стене.

— Сейчас я, доча, сейчас. — Елена оставила чай, полезла на печь — постелить.

— И я тут лягу. Как бы мне не захворать. А то девчонки за меня эвон какую нормищу отгрохали. Я теперь перед ними должница.

Зойка уже спала. Елена положила ее, допила чай. Легла, не снимая с головы платка. Когда уже стала забываться в тревожной дреме с вокзальным грохотом составов, мерцанием красной сигнальной лампочки на последнем вагоне, с завыванием метели и звоном колокола, Зойка вдруг растолкала ее.

— Мам, мама! А папа — ты его встретила?

— Ага, — не открывая глаз, ответила Елена.

— И проводила?

— Ага.

— Он поехал на войну лупить фашистов?

— Да, да.

— И теперь война скоро кончится?

— Да, доченька, спи.

— А папа скоро вернется?

— Скоро.

— А что он тебе говорил?

— Велел поцеловать тебя. Вот так. — Елена чмокнула Зойку в один глаз, в другой. — Спи, моя хорошая, дите мое золотое.

— Мам, можно я теперь всегда буду дома ночевать? Я совсем-совсем не боюсь. Вот хочу бояться, а все равно не боюсь.

— Можно. Спи.

— А завтра мы откроем ежевичное варенье?

— Посмотрим. Утро вечера мудренее. Спи.

9

Днем прибежала Тоня, влетела вихрем, вся — вопрос, вся — ожидание.

— Ну как? — И сама затараторила: — Утром почтальонша пришла, так я не дала тебя будить, нечего, говорю, человека тревожить, он всю ночь промерз на станции. — Она вытащила из-за рукава маленький тоненький треугольник. — Вот… А Зойка, Зойка-то! Что с ней приключилось? Прихожу вечор за нею, а она упирается, не идет: хочу дома, и конец. Ну, думаю, чего ж ее неволить? Девчонка уж большая, сурьезная, пусть домовничает… — Тоня тараторила больше обычного, и Елена поняла: она уже все знает из письма. Не умея печалиться и страдать, Тоня не умела и скрывать этого.

Елена развернула треугольник. Развалистые неровные буквы, написанные то ли в темноте, то ли на колене, сообщали, что эшелон проследует другой дорогой — через другую станцию. Буквы теснились, спешили, наскакивали друг на друга. Они торопились предупредить Елену, но не сумели обогнать телеграмму.

— Ну что? Так и не встретила? — печально спросила Тоня, закрывая рукой рот.

— Не встретила.

— Вот горе-то — ой-е-ей. На-ко, согрейся, милая. — Тоня поставила на стол пузырек из-под тройного одеколона. — Я у капитана поклянчила. Человек, говорю, всю ночь на улице в этакую-то метель. Ну он пошел и получил заместо табаку. В чем ходила-то? Поди, в плюшевой? Я так и знала. Мы, бабы, — дуры. Все красивше хотим казаться.

Елена повертела пузырек.

— Водка это. Выпей, выпей. Иззябла, поди?

— Давай вместе. — Елена разлила водку. Выпили.

— Дрянь какая, — сморщилась Елена. — Противно.

— Противно, да в такую минуту полезно. Одеколон-то раньше заместо водки употребляли.

Закусили холодными картофелинами.

— Вот какое дело, — вздыхала захмелевшая Тоня. — И все равно не пойму, как это можно: сначала одной дорогой определили, а потом — другой. А если человека ждут? До этого никому никакого дела?

— Ну что ты говоришь, подумай!

— А я думаю, я думаю, — горячилась Тоня. — А вот они там ни черта не думают.

— Где — «там»? Кто — «они»? — грустно спрашивала Елена.

— Ладно, — махнула Тоня рукой. — Прочитай уж письмо, что ли…

— Да ведь читала ты, знаешь.

— А теперь ты почитай. Вслух. Можешь?

— Могу. — Елена устало и равнодушно развернула листок: — «Едем через Хромпик…»

— Н-не, не так, — запротестовала Тоня. — Не с того начинается.

— Ну что тебе эти слова? Ну — «Дорогой, милый человек мой…»

— Во! «Дорогой, милый че-ло-век мой!» — повторила Тоня.

— «Это просто уму непостижимо, — продолжала читать Елена. — Едем через Хромпик…»

— Вишь, сколько пропустила, — укоризненно качала Тоня головой.

— Ладно уж тебе, — сказала Елена. Читала: — «Это стало известно только в пути. Спешу предупредить тебя, но едва ли успею. Обидно. И боюсь — не простудилась бы ты, ожидая меня? Не захворала бы. А как хотелось повидаться, аж зубами скрежетал от досады, когда изменили маршрут. Ну ничего, жди писем…» Ну и так далее…

— Не-е! Ты читай. Читай все как есть! — требовала Тоня.

— «Крепко-крепко обнимаю и целую вас обоих — и тебя и нашу умницу Зоиньку. Твой Иван».

— «Твой Иван», — повторила Тоня. Хлопнула ладонью по столу. — Да, коротко. А сколько сказано? Счастливая ты, Елька. Счастливая!

— Брось ты мне такое говорить. Или захмелела? — рассердилась Елена. — Будто она несчастная из несчастных. А Николай пишет ей чаще, чем матери родной. Жаловалась она на днях в магазине: второй месяц, говорит, письма от сына нету. А ты недели две назад, или того меньше, получила. И все — люблю, тоскую, целую.

— Да уж больно часто он этакие слова накручивает. Будто уверить хочет. А зачем меня каждый-то раз уверять? А? Я, еще когда мы гуляли, первая ему свою любовь открыла. Значит, поверила, а? Нет, ты ответь: поверила я, если первая призналась?

— Да ты вспомни, где человек находится? На фронте. Каждая минута — смертельная угроза жизни.

— Я все это, Лена, понимаю. Только иной раз вдруг жутко сделается: уходит, уплывает от меня вера в Колину любовь. Зачем он так часто: жить не могу, душа горит, сердечко рвется на часточки? Зачем? Ведь живет же! Уж второй год живет с рваным-то на часточки сердцем.

— Дурочка, на что жалуешься?

— Да, да. — Тоня потерла ладонями лицо. — Ой, ведь бежать надо. На смену скоро, а я — захмелевшая. — Она поднялась, но не убежала, а упала на колени, головой Елене в подол. Затряслись, забились ее плечи.

— Чего, чего расхлюпалась? По какой причине?

— Ой, Лена, разве всему причина должна быть? Вот полились слезы, и все. Живой ли он, Коля-то? Я его во сне сегодня видала. Такой веселый, поет…

— Ну, раз веселый и поет, значит, живой.

— Ты, поди, про себя смеешься надо мной? А я, честное слово, боюсь. И чего — признаться стыдно. Боюсь я, Лена, что если убьют Колю, то тут же вскорости замуж я выскочу. Мастер за мной ухлестывает. Давно уж. Проходу не дает. А мне иногда такое к голове, к сердцу, к душе подкатит: чем ждать Колю, да бояться за него, да переживать каждую минуточку, да плакать, да страдать, так лучше дать мастеру согласие на свадьбу — как головой в омут. Я ведь, Лена, не умею страдать. Я человек веселый. Хохотать, шутить, песни петь, плясать — это я больше всего обожаю. И работаю с песней. А время-то какое? Горькое время. И бабы, Лена, ну все до единой — и те, которые извещения получили, и даже Настя Слепцова, у которой вовсе и не на фронте муж, а в училище, — все они, Лена, волчицами на меня глядят. «Поешь-распеваешь? — передразнивая кого-то, спросила Тоня. — На вечерки бегаешь?» А что мне делать-то, Лена? Одна я. Только ты у меня и есть. Колиным родственникам я никто. Подумаешь, невеста. Да, может, ему там где-нибудь на пути тыщи таких приглянутся?

— Не бойся, глупенькая, — ласково сказала Елена. — Не позволю я тебе Колю-фронтовика, молодого, красивого парня, на этого старого бабника менять.

— Не позволяй, не позволяй, Леночка! А то я сама себя презирать стану. И руки наложу. Я ведь хоть и веселая и хохотушка, а решительная. Я могу.

— Ну, еще чего надумала? Крепким надо быть, а не решительным. А то ты нарешишь… своей разудалой головой.

— Мам, — Зойка свесила с печи голову. — Здравствуй, тетя Тоня. Видишь, я дома ночевала?

— Здравствуй, моя красавица, — вытирая слезы, Тоня поднялась, пошла к ней. — Здравствуй, моя отважная. Ну, не боялась?

— Не помню. Заспала все, — засмеялась Зойка.

— Придется доставать варенье, — сказала Елена. — Обещала ей вчера.

— Ну, если обещала… — развела руками Тоня.

— Оставайся чай пить с вареньем, — пригласила Елена, доставая банку. Открывать ее было жаль, словно от того, откроет она ее или нет, зависело что-то важное, что связано с Иваном. Она стояла, прижав ее к груди, с изменившимся лицом, с тоскливыми глазами. Тоня вытянула у нее из рук банку, сунула обратно на полку.

— Откроешь, когда с фронта письмо придет.

— Да и сама думаю. Но обещала ведь…

Зойка сердито швырнула с печи чулки, валенки, уткнулась лицом в ладошки.

— Это ты чего же капризничаешь, а? — строго прикрикнула на нее Тоня. — Тут горе, дяди Ванин эшелон другой дорогой проехал. Мама всю ночь зря прождала его, исстрадалась, наплакалась досыта, иззябла, а ты… И не совестно, а? Ну-ка, погляди на меня!

Зойка подняла голову, с укором взглянула на мать. Губы ее перекосились, в глазах появились слезы.

— А ты… Что ты сказала? Что велел поцеловать, да? Обманываешь, да? — Она прижала к глазам кулачки и разрыдалась.

10

В цехе уже знали, что эшелон, начальником которого был Иван, прошел другим путем. Елене никто ничего не говорил, но она ловила на себе взгляды, сочувствующие, понимающие.

Елена не была в цехе всего сутки, но ее облило ощущением новизны, словно отлучалась она надолго и успела истосковаться по всему и теперь ревнивым взглядом окидывала и станки, и людей, и стену, на которой вывешивались «Правда», стенгазеты, «молнии», приказы, объявления. Она охватывала все это единым взглядом, и среди этого знакомого, привычного было что-то, чего она раньше не замечала.

Смена еще не началась. У входа в цех бегали меж станков девчонки-ученицы, играли в пятнашки. Завидев Елену, прятались, смолкали, а потом позади опять слышался приглушенный их смех, фырканье.

«Дети…» — улыбаясь печально, подумала Елена. Вдруг она обратила внимание, что уступает дорогу совсем немногим — только тем, кто катит по проходу тачки, катит тоже по-детски — лихо, с озорным свистом, с шутливыми окриками-прибаутками — или молча, старательно, не отрывая глаз от верткого одноколесного сооружения, боясь потерять равновесие и свалить груз. Все другие встречные, поздоровавшись, уступают дорогу ей, Елене. Потому что молоды — пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет… Это поразило Елену. Она знала, видела, что в цех давно уж пришли мальчишки и девчонки. Но в повседневной рабочей суете об их возрасте скоро забыли, работа подростков стала чем-то само собой разумеющимся: война…

Однако сейчас Елена удивлялась: какие они еще дети и как много в цехе их, мальчишек и девчонок. Она перебрала в памяти членов своей бригады. Взрослые — только она да сорокалетняя тетя Варя.

Вспомнилось: начальник цеха, когда она разыскала его, кричал кому-то по телефону: «Пишите: в моей смене из ста шестнадцати ста трем семнадцать и меньше! Но планы перекрываем, да, да, перекрываем! Более того, молодежь ежедневно устанавливает себе встречные повышенные планы. Запишите фамилии…»

Да, Елена знала все это, видела, но это ложилось куда-то в глубину ее сознания и лежало там, словно на дне сундука, нетронутым, для того чтобы сейчас, будучи увиденным снова, поразить ее еще одной тяжкой приметой войны.

Она шла по цеху и смотрела вокруг, и все было так же, как и позавчера. И вроде — иначе. Мальчишки и девчонки… Они играли в пятнашки, отметали стружку от станков, складывали в тачки, увозили из цеха. Они же озабоченно подставляли к станкам снарядные ящики, становились на них, примеривая: этот высоковат, а этот низок… И на станинах станков мелом — ученическим почерком — надписи: «Смерть фашистам!», «Мой труд — родной Красной Армии!».

У штабелей снарядных гильз в другом конце цеха орудовали две девчонки в ватниках и потертых на коленях лыжных шароварах. В руках у одной — знакомое Елене ведерко с белой краской и кисточкой. К словам, написанным, видимо, еще вчера, — «На фронт дорогому папочке!» — она добавляет: «Для фашистов». Другая девчонка — из-под шапки-ушанки торчат косицы с цветастыми тряпичными тесемочками вместо лент — ладошкой размазывает по заплаканному, опухшему лицу слезы, шмыгает носом и, обмакнув свернутый в трубочку кусок бумаги в ведро с краской, пишет кривыми, неровными буквами: «За моего папу!» И над проходом в цехе висит бумажный плакат:

«Пусть наши сверхплановые снаряды скорее докончат дело, за которое погиб отец Зинаиды Александровой. Вечная память герою-танкисту И. П. Александрову!»

Позавчера, когда Елена уходила из цеха, на красных фанерных флажках, укрепленных на станках подружек, стояли цифры «105». Теперь ноли были исправлены на двойки — 125.

Елена постояла в проходе, оглядывая цех, и, вздохнув тяжело, пошла получать заготовки. Возвратись, прежде чем пустить станок, тряпьем стерла со своего флажка цифру «235», молча взяла из рук у Зины кисть и, обмакнув ее в ведерко, поставила жирно — 260.

…Теперь она жила ожиданием писем. Ждала на заводе, ждала дома. Прислушивалась к голосам и шагам прохожих на улице — не Аня ли — почтальонша? Ждала Тоню — вдруг та взяла у Ани письмо, чтобы самой принести его?

Елена знала, верила — рано или поздно письмо придет. «Адрес должен сообщить. Доставит танки куда надо, — шептала она сама себе, — сам определится в часть, а потом уж и адрес пришлет».

Она вся стала одним сплошным ожиданием.

11

Старики не помнили таких сильных и запоздалых снегопадов и такой ранней и дружной весны. Бешеные грязные потоки неслись по улицам, валили, подмывая заплоты, ворота, изгороди, срывали тротуары. Они затопили в огородах бани.

Речка — узкая, крохотная — вышла из берегов, разлилась морем. Мужики снимали с тычка в амбаре или в сенях ссохшиеся, давно забытые охотничьи сапоги и сапоги резиновые. Однако ходить по улицам было небезопасно — потоки сбивали с ног. Мальчишки-старшеклассники вставали в эти дни задолго до рассвета и верхом на лошадях возили на завод девчонок-работниц, а днем доставляли хлеб семьям, в которых не было мужиков. Ездили по двое. У одного за спиной сидела продавщица, которая выстригала из хлебных карточек талоны и получала деньги, складывая их в мешочек, повешенный на грудь. У другого к седлу была привязана картонная коробка с уже развешанными и аккуратно разложенными в ней пайками хлеба, в каждую из которых была воткнута лучинка с указанием веса и фамилии того, кому паек предназначался. Мальчишки были горды тем, что их занятия в кружках ворошиловских всадников оказались вдруг столь полезными городу.

Через трое суток поток схлынул. По грязи от дома к дому прокладывались новые тротуары, мостки-времянки, бревна, доски. Жизнь входила в нормальную колею. Речка опять текла своим путем, только была еще широка и бурлила.

Солнце пригревало, сушило дороги, улицы, поля за городом.

Наконец настало время копать огороды. Часть своего огорода Елена отдала соседям — многодетной семье Кочергиных. Трое мальчишек Кочергиных пришли с лопатами. Но прежде чем копать то, что указала Елена, стали в ряд с нею, начали копать ее участок. Восьмилетний Васька старался изо всех сил, но за братьями не поспевал. Молча, не сговариваясь, они обузили его полосу на два штыка справа и слева и пошли все в ряд. А потом Елена и вовсе вытеснила Ваську.

— Хватит, иди помогай Зойке грядку под батун делать, — сказала она.

— Ничего, ребята, — говорила она, яростно всаживая лопату в жирный чернозем. — Картошку-моркошку посадим, осенью брусники наберем, грибов насолим. Проживем зиму припеваючи. А там и война кончится.

На вскопанное прилетели грачи, важно, неторопливо расхаживали, высматривая червей. Длинных, толстых не могли заглотнуть сразу, стояли с открытыми ртами, потерявшие важность, испуганные.

— Жадюги, давятся аж, — с презрением говорил Васька.

Зойка, подражая ему, тоже морщилась брезгливо:

— Давятся, жадюги…

Во дворе звякнула щеколда.

— Эй, кто там? — крикнула Елена, с трудом выпрямляя спину. — Идите сюда!

— Нет уж, ты, будь любезна, сюда пожалуй.

— Кто бы это? — Увидев Аню с толстой сумкой, Елена выронила лопату, метнулась к ней. Мысли о том, что случилось страшное, что на эшелон по дороге, возможно, налетели вражеские самолеты, что станцию, где танки разгружались, обстреляли или захватили фашисты, что вообще могло случиться все, что ежечасно, ежесекундно случается на войне, — эти мысли вдруг снова всей своей тяжестью навалились на Елену, и она бежала к Ане, не спуская с нее глаз. А та, как нарочно, уткнулась взглядом в сумку, и не понять: то ли прячет она глаза, то ли просто ищет письмо.

Заметив, как сразу, одним движением, отодвинула Аня в сторону стопки писем и газет, начала перебирать плотные желтые бумажки, Елена остановилась, прижав руки к груди: «Только бы не извещение. Только бы не извещение…»

Аня вскинула на нее глаза:

— Вот, пожалуйста. — Глаза были веселые. — Да ты что, испугалась? — спросила она. Пожалела: — Милая моя. — Засмеялась: — Тебе теперь плясать надо!

— Что… что это? — не подходя близко, спрашивала Елена.

— Извещение.

Елена качнулась, закрыла глаза. Аня подошла к ней, дотронулась до ее руки:

— Да не то. Не похоронная. На денежки извещение. Пятьсот рублей.

— Откуда? Какие денежки?

Аня перевернула бумажку:

— От Плетнева Ивана Ивановича.

— Ой, — тяжело передохнула Елена.

— Вот тебе и «ой». — Аня заглядывала ей в глаза ласково, участливо. — Пойдешь в военкомат, спросишь финчасть, — объясняла она. — Там и будешь получать каждый божий месяц.

— Живой, — прошептала Елена, беря бумажку. Удивилась: — Да какие же на фронте деньги?

— Как это какие? Командирские, — все так же ласково и участливо объяснила Аня. — Все командиры своим семьям присылают. Называется: по аттестату. Ну, что растеряхой-то стоишь? Радоваться должна, милая!

— Да я рада. Только лучше бы письмо. Письма давно не было.

— Ну теперь-то уж будет. Раз аттестат на тебя выписан, письмо наверняка напишет. Жди. Обязательно будет! — Аня с нежностью погладила Елену по спине, повторила: — Милая ты моя…

Елена не слышала, как она ушла. Стояла задумавшись, прижав ладонь к щеке. Испуганные, подошли старшие братья Кочергины. Прибежали и Зойка с Васькой. Елена улыбалась растерянно, объясняла им:

— Деньги по аттестату. Пятьсот рублей. А письма нету…

— От командира? — спросил Васька.

— Ну, ты! — шикнул на него старшой.

— Ой, ребятки, лучше бы письмо, а? — Елена расслабленно опустилась на приступки крыльца.

— Пошли, — шепотом сказал старший Кочергин и, обхватив всех руками, подтолкнул в огород. А Елена, посидев минуточку, вдруг взметнулась торопливо:

— Переодеться надо. Неудобно так-то — в военкомат!

В военкомате Елена была впервые. В конце полутемного коридора — очередь. «Финчасть», — догадалась она. Были здесь знакомые женщины. Они удивились, когда Елена спросила последнего.

— Кто же у тебя там, на фронте-то?

— Ты ведь одна, без родных, кажется?

— Или кто из Евстигнеевых, родственников твоего мужа, деньги присылает?

— Ну не таи. От кого, от кого аттестат-то?

Елена поняла: отмолчаться не удастся — неловко. Ответила, чувствуя, как заливаются краской уши, шея, лицо:

— От мужа.

— Это от того, который переночевал две ночи? — ехидно поинтересовался кто-то из глубины коридора.

— Больше — четыре. А вам завидно? — Губы у Елены дрогнули. Она подняла злые, насмешливые глаза. Но женщины, даже те, что смеялись, глядели на нее с участием. Они будто принимали ее в круг обреченных на тяжкое тревожное ожидание. Елена погасила внезапно вспыхнувшую злость, с улыбкой поправила:

— Не две, а четыре. Даже пять. Четыре дня и пять ночей. Можете позавидовать. — И, усмехнувшись, добавила еще: — Да представьте, как везло: все время в дневную работала. Ночи-то — наши были!

Женщины засмеялись, задвигались, заговорили. Кто-то тянул из рук Елены извещение.

— Сколько там? Выкладывай.

— У нас секретов нету.

— Пятьсот? Бабоньки — пятьсот!

— Ого!

— Генерал он у тебя, что ли?

— Да нет, старший лейтенант. Как и сын мой Кузьма. Видала я его. Ничего мужик. Дорогу уступает. Вежливый. Добрая душа, видать.

— Кабы не добрая, разве прислал бы аттестат после четырех суток постоя?

Они пошутили, посмеялись и незаметно вернулись к разговору о деньгах, которые тем и дороги, что еще одна помимо треугольников весточка: жив, мол, я, фронтовик, жив!

— А бывает, деньги ишо приходят, а человека уж нету! Тю-тю, — вставил кто-то.

— Да, случается и такое…

Елена все не могла поверить, что от Ивана, с фронта пришли деньги. Когда подошла очередь, несмело протянула ярлычок в окно кассы, думая, что ей откажут. Но кассирша отсчитала деньги. Подавая их, сказала:

— Будете приходить двадцатого. Каждый месяц двадцатого.

— Я запомню, спасибо. — Елена просияла. Никакой ошибки нет, деньги именно от Ивана. И каждый месяц будет она приходить в эту говорливую, остроязычную и немного грустную очередь, слушать ее говор и постигать что-то, чего она раньше не знала, не чувствовала, не понимала.

Уж и огород был посажен, уж и огурцы-теплолюбы проклюнулись, а письма все не было — только деньги. Елена считала дни, недели. Складывала их в месяцы. Прикидывала и на то, и на это. Но сколько и как ни прикидывала она, все равно выходило, что письмо давно уже должно быть. «А может, Ваня те танки под бомбежкой да обстрелом в разные части развозит? А может, уж и ранен? Тогда бы из госпиталя написал… Что-то, значит, держит его. Ничего, подожду еще. Я терпеливая».

12

Елена шла из магазина с хлебом, когда ее окликнула Аня. Она обернулась, замерла в ожидании: радость или горе?

Аня копалась в своей потертой пузатой сумке. Наконец вытащила письмо — необычное, в конверте. «От командования…» — дрогнуло у Елены сердце.

— Ну, пляши, — потребовала Аня.

— После войны все попляшем.

— Ах ты Фома неверующий, — покачала Аня головой. — Плетнев Иван. Гляди! И обратный адрес — Москва.

— Анечка, милая! — Елена выхватила из ее рук письмо и помчалась домой. Захлопнув за собой ворота, спиной притулилась к ним. Сунув хлеб под мышку, осторожно распечатала конверт. Сердце заходилось от волнения, от множества вопросов: что с ним? Почему так долго молчал? Зачем в Москве? Уж не награду ли получал?..

Развернула листок. Глаза сразу нашли самое существенное.

«…Был там, далеко. Понимаешь? Писать перед заданием не разрешили. Фотокарточки — твою и Зоиньки — пришлось вместе со всеми документами оставить здесь. Это меня почему-то сильно беспокоило. Казалось, без ваших карточек я как солдат без оружия — вовсе не солдат. Но все обошлось. Самому не верится, что вернулся да живой еще и даже невредимый. Теперь через пару-тройку деньков отправляюсь на фронт. Это дело знакомое и более привычное. Но я рад, что сумел выполнить задание. Воевать буду зло, за троих — и за себя, и за тебя, и за Зоиньку тоже. Адрес сообщу, когда прибуду в часть. Еще не знаю даже, на какой фронт попаду. Верь, Лена, что я останусь живым и вернусь к тебе, к Зоиньке. Я здорово чувствую это и отчетливо вижу нашу послевоенную встречу. Обнимаю вас и целую крепко-крепко. Иван».

Елену охватило смятение. Оказывается, с ним могло произойти такое, о чем она даже не подозревала, что ей и в голову не приходило! «Был там, далеко…» Она могла только догадываться, где это. Но где именно? На нашей, родной земле? Или в Германии? Если в Германии, то ведь совсем жутко. И почему — он? И что он там делал?

— Ну, слава богу, теперь на фронт, как все, — успокоила она себя.

13

Еще более огромное, чем прежде, терпеливое ожидание поселилось в ней. Она жила, казалось, одним ожиданием вестей. А их опять не было. Получая в военкомате деньги, Елена думала: «Лучше бы никаких денег, одни письма. Каждый день — письма!»

Часто доставала она из сундучка жестяную коробку из-под монпансье, извлекала оттуда четыре письма и телеграмму. Она давно знала содержание писем наизусть, знала, где и какой поставлен знак: точка, запятая, тире. И все-таки читала опять и опять. И каждый раз находила что-нибудь, дающее толчок новой мысли о Ване.

Елена почти ничего не знала о нем — только то, что рассказал он в первый вечер: как принял бой на границе, как отступали с тяжелыми, кровопролитными боями, как осталось от дивизии сорок бойцов. И еще: что нету теперь у него ни родных, ни дома. Но у Елены были его письма — четыре письма и телеграмма. Они рассказывали о нем неизмеримо больше того, что было в них написано. Перечитав, Елена аккуратно завертывала их в газету, перевязывала тесемкой, клала обратно. Спрашивала себя: «Когда же еще-то получу?..»

14

Тоня вбежала, как всегда, стремительно — раздетая, только на голове полушалок, захваченный рукой у подбородка. «Письмо от Вани, не иначе!» — обрадованно всколыхнулась Елена.

— Не хочешь, значит, у меня ночевать? — Тоня шлепнула Зойку. — Пусть тетя Тоня боится, пусть всю ночь дрожит от страха и не спит, да?

Зойка не смеялась. Перевернув табурет, Тоня села рядом с Еленой, отобрала у Зойки нож.

— Хвосты подчищаем? — спросила она, увидев в корзине проросшие мягкие картофелины, мелочь, гнилье. — А капуста-то хоть еще есть?

— Какая же тебе капуста? — проговорила в ответ Елена, понимая, что никакого письма нету, иначе Тоня не утерпела — выложила бы его в первую секундочку.

— И усатый на фронт укатил, — вздохнула Тоня. — То, глядишь, нет-нет да и подбросит харчишек. А теперь на одном карточном довольствии…

Елена молчала.

— Да не убивайся ты так, — взмолилась Тоня. — Главное, по аттестату есть. Значит, живой!

— Что аттестат? Бумажка…

— О-ей, скажешь тоже! Кто это тебе денежки слать будет, если человека уж и на свете нету?

— И то верно.

— Сегодня двадцатое. Тебе в военкомат?

— Ага.

— Ну и расспроси там у баб, бывает ли, чтоб деньги шли, а письма — нет?

— Бабам скажи, что нету писем, так пойдут ахать: «Убитый, мол, или без вести пропавший». А Ваня, конечно, живой, только, наверное, его опять туда переправили. Зачем же новенького, необмятого в таком деле, посылать, когда опытный человек имеется? Так оно и есть, видно. Правда?

— Умница ты! — воскликнула Тоня. — Конечно, так оно и есть! Ой, Лена, а мой-то женишок опять про любовь накатал! Такие слова, такие слова… Да что я тебе говорю? Слушай, читать буду! — Тоня вскочила, вымыла под умывальником и вытерла фартуком руки, села, поставив табурет на ножки. — Слушай! «Незабвенная, дражайшая невеста моя! Солнышко мое ясное, луна моя полная…»

Читая, Тоня то изумленно всплескивала руками, то запрокидывалась в хохоте назад, то качалась из стороны в сторону:

— Ой, уморил Коляша! Слушай-слушай, что дальше: «Целую мильен раз. Твой верный друг и жених, с нетерпеньем ждущий конца войны и нашей с тобой свадьбы, Николай». Ну и ну! Мильен раз целует! Сколько же это часов на такую процедуру потребуется? Поди, на заводе суточную выработку дать можно?

Елена растапливала печь, крошила в чугун картошку.

— Чего молчишь?

— О чем говорить-то?

— Ой, Лена! Каменная ты… Ну ладно, побегу картошку варить. Жениховыми поцелуями была б сыта, да и те только в письмах.

— Приходи, когда щи сварятся, — пригласила Елена.

— Приглашательница! У меняло ведро картошки, не меньше. А ты эвон последнюю очистила. Чем жить-то будем, Лена?

— Хлеб дают. Лебеда да крапива окрест растет. Нарвем да щей наварим.

— А сама сегодня сказала: чего без толку ноги маять да обувку бить? — выдала ее Зойка. — Едва крапивы нашли. А лебеды и вовсе нету. Уж всю повырывали.

— Так мы вдоль речки ходили, близко. А если к Юрьеву оврагу пойти — там, поди, можно сколько хочешь нарвать.

Во второй половине дня Елена отправилась в военкоматовскую финчасть.

— А у вас, бабушка, сын на фронте? — спросила она сухонькую старушку с выпуклыми глазами.

— Три! — ответила та. — Три сына да двое внучат. А два сына — командиры.

— И часто пишут?

— Не шибко. От меньшого внука как-то три месяца не поступало ни строчки. А потом как привалило сразу пять штук. Читали задом наперед. Сперва последнее, потом первое, потом середину. Едва разобрались.

— Что же, почта задержала?

— Что и как — не скажу, не знаю. Внучек не сообщал, а мы и не допытывались. У них дело сурьезное, военное. Мало ли что? А мне, матери да бабке, главное, чтоб живые.

— Для всех главное, чтоб живые.

— Вот-вот. А что и почему — это не мое старушечье дело.

Женщины говорили о займе, о том, кто и на сколько подписался в их семьях, перебирали цены на черном рынке.

— Буханка хлеба сто пятьдесят рубликов…

— Кило картошки — пятьдесят…

— Вот и получается, бабоньки: стоим мы тут в очереди, считай, за одной весточкой, что живы наши мужья да наши сыны.

— А я так думаю: чем спекулянту какому отдавать эти денежки, лучше на облигации подписаться. Или в фонд обороны сдать. У государства цены неизменные.

— Да, точно. Мой-то говорил: сколько, мол, до войны на три сотни всяких железок государство делало, столько и теперь. — Это сказала бабка с выпуклыми голубыми глазами. Перехватив Еленин взгляд, махнула рукой: — Тебе-то не надо. Ты с дитем. А нам, старикам, что? Нам по карточке хучь и голодно, да в самую пору. Вот и понесу денежки сынов моих на облигации. Возвернутся они к ним, только в другом виде — ружьем али пулеметом.

— Это как же — хоть и голодно, да в самую пору? — смеясь, спрашивал кто-то.

— Ружья, бабушка, охотникам нужны, а не солдатам.

— На фронте винтовки да автоматы.

— Шибко много вы понимаете, нонешние, — тоже смеялась старуха, обнажая беззубый рот. — Мой-то, пришедши со службы, не помню уж, в котором году дело было, только и певал, бывало: «Солдатушки, браво, ребятушки». Да еще: «Наши жены — ружья заряжены…»

«И в самом деле, — думала Елена, — для государства пятьсот рублей стоят столько, сколько и до войны. А мне теперь при таких-то ценах на базаре что они? Копейки! Одни копейки!»

Получив деньги, она отправилась на завод. Робко постучала в кабинет секретаря партийной организации.

— Как бы мне деньги в фонд обороны сдать?

15

Лето пришло пыльное, душное. И трудное. Картошка и соленая капуста кончились давным-давно, а до нового урожая было далеко. Цены на рынке взвинтились. Ожили, зашевелились, развернулись торговки, спекулянты, перекупщики. Тон базару задавала старуха Евстигнеева, мать Степана.

— Молчит мужичишко-то твой, с которым две ночи переспала? — кричала она, завидев Елену. — Только плату за услуги шлет! Вот и тебе нашлась красная цена — пятьсот рубликов в месяц.

— Мои деньги к вашим рукам не прилипнут, — отвечала Елена. — Я их в фонд обороны сдаю.

Она купила килограмм картофеля, сложила в полу куртки-спецовки. Приценилась к муке: семьдесят рублей граненый стакан. «Дорого! А то бы можно суп с клецками сварить».

На базар Елена зашла прямо с завода и теперь торопилась домой — до темноты хоть полчасика грядки пополоть. И картошку окучивать надо. Все надо, надо…

Из ворот навстречу ей вприпрыжку вылетела Зойка:

— Мама, мама!

— Письмо! — охнула Елена. Распахнув ворота, рванулась домой.

— Да нет, не письмо. Капуста завивается. Сама видела — завивается! — кричала Зойка радостно.

Елена вернулась, закрыла ворота, улыбнулась вымученной улыбкой.

— Вот уж и капуста завивается. И хорошо. Скоро всякая всячина огородная пойдет. Картошку подкапывать станем. Молоденькая-то, она вку-усная-а.

Зойка видела: говорит мать одно, а думает о другом. И весть о том, что капуста завивается, совсем ее не порадовала. «А вот как таз увидит, так и обрадуется», — решила Зойка и, засмеявшись, убежала от матери, спряталась под крыльцо.

Мать подымалась по ступенькам. Вот она открыла дверь в сенцы… Громыхнула табуретка. Наскочив на нее, Елена больно ушибла коленку.

— Чего ты оставляешь на дороге? — спросила было она, но, увидев на табуретке таз, накрытый фартуком, поняла, что Зойка нарочно поставила его так, чтоб мать обратила внимание.

Елена подняла фартук. Таз был полон лебеды. Сверху стоял стакан с мукой. Зойка под крыльцом прыскала со смеху.

— Выходи, выходи, озорница! Рассказывай.

Отряхивая ситцевый сарафан, Зойка вбежала в сенцы, обхватила мать за колени.

— А мы все, и Васька Кочергин тоже, ходили далеко-далеко. Вверх по речке. Там столько крапивы! Мы ее даже не рвали. Лебеда вкуснее, говорит Васька. Это правда, мама, что лебеда вкуснее?

— Ну а мука?

— А муку тетя Тоня выменяла на свой большой кашемировый платок. Знаешь, такой цветастый? Аж четыре фунта дали за него. Брала у нас безмен, чтобы отвесить. Мам, а Васька Кочергин всю дорогу нес мой мешок, — сообщила она.

— Большая ты у меня. — Елена провела ладонью по белым Зойкиным волосам, оторвала от колен ее худенькие — каждую косточку посчитать можно — ручонки. — Ногти, доченька, стричь надо чаще, — сказала она, — гляди, черно. А ты — девочка. Да хоть бы и парнишка, все одно. Человек ты. А у человека все по-человечески должно быть. Ну, будем щи варить? Мучкой заправим, луковых перьев покрошим, укропчиком посыплем — объедение получится, а не щи.

Она разделила лебеду надвое.

— Это нам, а это тете Тоне. Отнеси-ка. У нее некому ходить по речкам да оврагам. Да позови ее к нам — чай с ежевичным вареньем нить.

— Ну да? — изумилась Зойка.

— А что? — сказала мать. Достала с полки банку. Чтобы не раздумать, ткнула в крышку ножом. — Вот. Зови тетю Тоню. Пусть хлеба возьмет. А щи уж после начнем варить.

16

Двадцатого августа Елена работала в день и потому пошла в финчасть двадцать первого.

— Я вчера не могла уйти с завода, срочный заказ выполняли, — сказала она, подойдя к окошечку.

— А, это вы! — узнала ее кассирша. — В другой раз старайтесь приходить в свой день.

— Да ведь я не вольна. Как смена выпадет.

— Доверенность кому-нибудь напишите.

— Это можно, — согласилась Елена. — Соседке поручу.

Кассирша провела пальцем по ведомости — раз, другой.

— А вас что-то нету, — сказала она.

— Не может быть, — прошептала Елена.

— Ну-ка, еще разочек проверю…

— Не может быть, — повторила Елена.

— Да, нету.

— Не может быть… — Ошеломленная, Елена, качнувшись, шагнула прочь.

— Не уходите! — крикнула кассирша, высовываясь в окошечко. — Я сейчас уточню!

Елена слышала, как она побежала куда-то, как хлопнула одна дверь, другая. Потом — тишина…

— Не может быть! — все шептала она, не замечая, что шевелит губами. Голову сверлила нелепая мысль о том, что она задерживает очередь, что женщины сейчас станут ругаться и кричать, как ругаются и кричат в очереди за хлебом. Но очередь молчала — настороженно, глухо, страшно.

Снова хлопнула дверь — не так резко, совсем тихо. Так же тихо открылась и закрылась другая.

Все эти долгие минуты Елена стояла замерев, спиной к окошечку.

В коридоре все висела тишина. Было слышно, как, играя, кричат на улице дети, как дребезжит, проезжая, телега. А в чьем-то дворе кудахчет курица.

— Елена Павловна! — негромко позвала кассирша. Спросила у ближних: — Она ушла?

— Тут стоит. Окаменела ровно.

Повернуться, увидеть глаза, лицо, губы человека, который должен сказать ей страшные слова, Елена не могла и все стоял спиной к окошечку.

— Денег вам больше нет. Все правильно, — сказала кассирша так, будто сама была виновата в этом. Елена затылком, шеей, плечами ощутила холодный, тяжелый ужас этих слов.

— Не может быть. Не может быть! — все твердила она, шевеля губами. Очередь смешалась, сбилась, зашелестела шепотом, тихими голосами.

— Что, что случилось?

— Что кассирша сказала? — спрашивали последние в очереди.

— Нету вам, говорит, денег. — Женщины загалдели громко, разом. Вздохи. Платки у глаз.

— Деньги — что? Живого, значит, нету.

— Да-а…

— Родименькая!

— Не приведи господь. Так вот подойдешь, а тебе: нету. Значит, не жди сына.

— Что хошь, то и думай.

— Кабы что хошь!

— То-то и оно.

— Следующий, — позвала кассирша. Ее не услышали или боялись подходить.

— Следующий! — громко окликнула она, высунувшись в окошечко. Заплакала: — Уйду я с этой проклятущей работы.

И снова тяжелое и страшное молчание. Только слышно, как, играя, кричат на улице дети.

— Страх господень, — сказала голубоглазая старуха, прикладывая к глазам черный фартук. — Поди, каждую минуту на фронте кто-нибудь из наших солдатушек головушку на землю кладет.

— Ох, кабы один. А то, может, тыщи.

— Неужто в минуту и — тыщи?

— Война…

Елена дошагала до двери. Остановилась — собраться с силами. Ей казалось, что ступает она твердо, крепко. Но ее почему-то держали под руки. Говорили — будто за стеной:

— Проводить надо.

— Где живет-то она?

— На улице Металлистов, второй дом от угла.

— Ну пойдем, пойдем потихоньку, касаточка.

Она отстранила женщин, ухвативших ее под руки:

— Спасибо. Я сама. — Переступила через порог, шатаясь, будто пьяная, побрела по улице. Улицу заволакивало туманом. Туман перешел в метель. Холодный, насквозь пронизывающий ветер гнал навстречу клубы снега, взметал вверх, в густую седую мглу.

— Вот, распечатала варенье, — сказала Елена. — Зачем? Зачем я его распечатала?..

17

В печи бушевало, гудело, билось пламя.

Утром Елена открыла глаза и почувствовала себя здоровой. Увидев спальню, наполненную белым светом, поняла, что выпал снег. Сколько же она пролежала? Если выпал снег, значит, больше месяца. И выкопана ли картошка? А огород…

Она ничего не помнила, ей казалось, будто она легла спать и проснулась, когда выпал снег. Странное чувство легкости и такой же снежной чистоты лежало у нее на душе. Она смотрела на огонь в печи, как на экран кино: закатное небо, равнины, дебри таежные, горы, люди. И война — зарева пожаров, охватывающих деревни, пикирующие самолеты, бегущие в атаку солдаты, вскинутые в небо стволы зенитных батарей, стремительно несущиеся танки. И снова — горы, равнины, закатное небо. И люди. Люди в звериных шкурах, в пестрых одеждах. Бегущие, упавшие, стынущие на снегу… Может, это пляшут в огне души умерших и погибших? Подумалось вдруг, что вот так, глядя на огонь, можно увидеть Ивана.

Елена испугалась: ведь только что ей пришла мысль, будто это души умерших и погибших…

Вошла Зойка, положила на стол хлеб, кинулась к матери:

— Мамочка, ты выздоровела?

— Ага. И знаешь, Зойка, хочу печеной картошки с соленым огурцом.

— А тетя Тоня нам щей наварила!

— И щи тоже будем есть. Корочку хлебную чесноком натрем. До чего ж здорово!

Зойка весело скинула пальтишко. Улыбаясь, то и дело взглядывая на мать, доставала из корзины под лавкой картошку, кидала в печь. Елена подгребала картофелины кочергой, отодвигала от огня, чтобы не сгорели.

Словно почувствовав, что Елена поднялась, примчалась Тоня.

— Родненькая моя, так уж ты меня напугала, так напугала! Все бред, бред. И все про войну, будто ты сама там была. Ну, как теперь-то?

— Да будто я не хворала. Встала, и все. Легко, светло. И есть хочу, как волчица голодная.

— А ты и голодная, родненькая моя. Только воду подслащенную и принимала.

— Покорми-ка меня, Тоня. И чаем напои.

— Сейчас я, сейчас, — суетилась Тоня. Громыхала посудой, резала хлеб, доставала из подполья соленые огурцы, грузди.

— Кто же солил-то? — спрашивала Елена.

— Я солила. Не знаю уж, понравятся или нет? Огурцы со смородиновым листом, с хреном… Ну, все готово. Вы садитесь, а я сейчас — только за хлебом слетаю.

— Садись. Не обеднеем. А обеднеем, так к тебе же и приду. Нет у меня, Тоня, никого дороже и роднее тебя, — неожиданно призналась Елена. Тоня заплакала, уткнулась ей в плечо.

— Иван далеко, сама понимаешь, — продолжала Елена.

— Все ждешь, — укоризненно качала Тоня головой.

— А почему бы мне не ждать его? Похоронной нету.

— Только что похоронной и нету.

Тоня вытерла нос, глаза, стала наливать в миску щи.

— Неужели, Лена, ты и взаправду веришь, что он живой?

— Взаправду. И он верил. Так и написал: «Твердо верю, что останусь в живых, и, когда разгромим фашистов, с победой вернусь к вам». — Елена улыбалась тихо, ласково. Тоню испугала эта улыбка и голос, полный близкого ласкового ожидания, будто Иван стоял уже в сенцах.

— Что для войны твоя или его уверенность, Ленушка? — несмело возразила она. — Убьют, и все.

— Не говори так. — Елена положила ложку, выпрямилась: — Никогда!

После болезни в ней появилось что-то новое — тихое и уверенное.

У Тони опять задвигались губы, выкатились слезы из глаз.

— Не буду, не буду, только ешь. Досыта ешь… И горе у тебя — не дай бог никому, — помолчав, продолжала она, — а все равно завидую я тебе, Лена. Я так не умею. И письма получаю часто, а все равно не умею верить, как ты. Каждую минуту боюсь: убили, убили Колю фашисты. Черная кошка дорогу перебежит, я обхожу улицу переулком. Один раз на смену опоздала, чуть не судили. И смех, и грех. Сон плохой увидела, опять тревога — убитый Коля. Ногой за мерзлятину конскую зацеплюсь, сердце так и екнет: несчастье будет. А какое несчастье теперь может быть? Одно только — если убьют Колю. Вот ты усмехаешься, — сказала она, заметив на лице у Елены недоверчивую улыбку, — а я, как ни прикидываю, а все получается, что черная кошка перебежала мне дорогу в то самое число, когда Колина машина горела. Ей-богу, в то самое! Хорошо, выскочил он целый-невредимый. А если бы раненый был? Сгорел бы живьем. Иной раз сердце так и захолодеет: а что, если все приметы верные? Ведь из века в век собирали их люди. Узнают же старики погоду по приметам. То-то и оно. Может, какие-нибудь токи прилетают от Коли с фронта, ищут меня. Сказать они ничего не могут, а знать о себе дают — потому я и споткнулась, кошку черную приметила или сон дурной увидела.

— И сколько же ты раз за войну спотыкалась и сны дурные видала?

— Ой, бессчетное число!

— Ну? А Коля твой жив и здоров. Вот тебе и приметы! Нет, Тоня, я просто убеждена: все кончится хорошо. Надо только верить. И ждать.

— Ой, как я жду-то, Лена!

— И я жду… Ну ешь, ешь, а то все простынет. Я так изголодалась, такая у меня жадность на еду…

— Ну вот и ешь сама. А я картошечку из загнетки достану. — Тоня выгребла картофелины, помяла: — Готовы. Зоя, давай-ка чашку.

Обжигаясь, вымазав руки в саже, ели они печеную картошку с солеными огурцами и грибами.

— Хороши! — хвалила Елена грибы. — А кто же собирал?

— Да мы с Кочергиными. Артельно. На всех. И Зойка с нами увязалась. А ведь не близко ходили — в Егорьев березник.

— Жалко, в прошлую зиму у меня груздей не было — Ваню угостить, — заметила Елена. — Теперь уж когда вернется…

Тоня вскинула на нее глаза: «Жар, поди-ка, у нее? А может, он и в самом деле живой, ее Иван? Ведь чем-то должна питаться такая вера?..»

Чаевничали молча. Потом Тоня молча собирала посуду со стола.

— Я помою сама, — сказала Елена. — А ты принеси-ка Колины письма да почитай вслух.

18

Прошел год. Тоня давно уже не спрашивала ни про аттестат, ни про письма. Влетая, как всегда, стремительно, осведомлялась:

— Ну как вы тут?

— Живем, — отвечала Елена.

— Ой, Леночка, — чувствуя себя виноватой, восклицала Тоня. — А Коля письмо прислал!

Иногда она хотела утаить два-три письма: «Чтоб уж не так часто получалось». Но, не умея хранить секреты и скрывать радость, тут же проговаривалась. И письма, которые она искренне желала утаить, оказывались у нее в кармане или в лифчике.

— Не умеешь ты хитрить, — сказала как-то Елена. — Да и не надо. Через письма твоего Коли я своего Ваню вижу: как он воюет, как живет на формировке. И землянку вижу. И окопы. И как танки в атаку идут… Ну читай, читай!

— «Любимая и единственная невеста моя Антонида Егорьевна, цветок мой алый…» — бойко начала Тоня.

— Ох и жутко, должно быть, это, — покачав головой, задумчиво проронила Елена.

— Что жутко? — не поняла Тоня.

— Когда «тигры» гусеницами окоп утюжат, хоть этот окоп и в полный профиль.

— Какой профиль? — удивилась Тоня.

— Да ты что? — Елена недоумевающим взглядом уставилась в Тонины глаза. — Ты же недавно читала мне про то, как вытащил Коля свой экипаж из горящего танка.

— Ну?

— И «тигр» гусеницами утюжил окоп, в который он успел стащить всех…

— Ну?

— Что — ну? Писал он тебе такое или нет? Или уж это я выдумала? — Елена растерянно потирала лоб, виски.

— Ну… писал, — ответила Тоня.

— Писал? — оживилась Елена. — Значит, я ничего не придумала? А как же ты не помнишь, не знаешь? Ты хоть можешь себе представить такое: ты в земле, в щели, а над тобой вражеский танк грохочет? Гусеницами лязгает, крутится волчком, норовит задавить тебя или хоть засыпать, похоронить живьем? Да ты про «тигра»-то слыхивала?

— Н-ну… читала, конечно. Танки такие. С белыми крестами…

— «С белыми крестами…» Тяжелые это танки, Антонина-свет-Егоровна. Броня у них толще, чем у нашей «тридцатьчетверки». И пушка мощнее. Поняла? А наши с тобой… — Елена помедлила, подбирая слово, но, не найдя другого, сказала уже найденное: — А наши с тобой женихи — они воюют на танке Т-34. «Тридцатьчетверка» называется. Это средний танк. Понимаешь? У немцев тяжелый, а у наших средний. Значит, нашим труднее? А они все равно бьют «тигров»!

— Да откуда ж тебе такое известно? — изумилась Тоня.

— В госпиталь с Зойкой, ходим. В кино видала. А больше — из писем твоего Николая. Он так понятно все пишет! Конечно, не прямо. Цензура. Но — понятно.

— Ой, как ты все ладно, хорошо!

— «Ладно…» — Елена усмехнулась. — Потому и помню, что писем нету. Каждое слово твоего Коли верчу в уме, ровно деталь в руках: и так и этак. А это что? А вот это как? И получается, Тоня, так страшно, будто я сама в том танке в бой хожу. Ну а если мне страшно, разве им не может быть страшно? Из одного теста слеплены. Ну ты читай, читай! Только не тараторь. Помедленнее…

— Ага… «Любимая и единственная невеста моя Антонида Егорьевна, цветок мой алый…»

Часть вторая

1

Говорят, на ошибках учатся. А жизненные ошибки иногда трудно или невозможно поправить. К тому же непоправимое всегда издевательски щедро. Оно одаривает человека драгоценным опытом, но бесполезным: для тебя — потому, что ты уже не в силах что-то изменить, для других — потому, что другие всегда предпочитают чужому опыту собственный. Иначе чем объяснить, что одни и те же жизненные трагедии повторяются в других жизнях, в другие годы — из века в век?

«А ведь какая я была легкомысленная!» — ужасается Тоня.

К ней — крупноглазой, белолицей, с полными, капризно очерченными губами, с пышной грудью и пышными бедрами, не способными укрыться ни под какой, даже самой изношенной и замасленной спецовкой, с пышными броско-белыми кудрями, падающими из-под платка, на плечи, кокетливо лезущими на лоб, на виски, к ней — хохотушке и острословке, которая в разговоре с мужчинами обожает ходить «по лезвию бритвы», — эти самые мужчины липли всю войну, что мухи к подмокшему сахару. Одни просто липли — этих звала Тоня кобелями. Другие не липли вовсе, а были из тех, про которых говорят, что они сохнут по девке: ходили за ней стадом, очумелые, потерянные — только бы взглянула лишний разок, только бы слово ласковое молвила.

Тоня по-своему, по-бабьи готова была пожалеть их. Однако перед глазами ее гордым и неумолимым стражем вставала Елена — молчаливая, суровая. И Тоня, не упускающая случая подразнить кого-нибудь из наиболее приятных своих ухажеров, уже сказавшая ему словечко с намеком, поигрывая глазами да бровями, а теперь готовая ответить на поцелуй (не убудет же! А влюбленному — отдышка…), лениво отымала от груди жадные руки и, посмеиваясь, без злости говорила, адресуя свои слова ухажерам — и этому, и всем прочим:

— Ой, отступитесь-ка, разлюбезные, от чужой невесты. Мой жених — фронтовик. Герой. Опять орден отхватил. Куда вам, тыловым заморышам, тягаться с ним, к тому же по бабьей части? Мой герой — еще не переброженный, в кровь ударяет вроде спирту.

— Одно только неизвестно: уцелеет ли голова твоего героя до скончания войны? — ронял кто-нибудь из тех, что липли, да не сохли. Тоня зверела — тоже по-своему, по-смешному. И больше всего, может быть, именно потому, что приходится лишать себя баловства — приятного и безобидного.

— А ну повтори, — шипела она на обидчика. — Да я тебе, окаянному, за такие слова глаза повыдеру и собакам брошу!

Все принимали это за шутку, однако на время отставали.

Дразнила Тоня и женщин на заводе, которые косо поглядывали на нее, сторонились.

— Неужто и целоваться девке нельзя? Да без этого баба и та щепкой бесчувственной станет! А что же с девкой станется? Сердечко остановится, кровь в жилах захолодеет, глаза погаснут, кудри разовьются.

Будто из поднебесной высоты, глядит теперь Тоня на себя — далекую, ничтожную, способную думать, что лучше приласкать мастера с похотливыми глазами и жирными руками, чем ждать с фронта жениха, который может и не уцелеть. Когда она вспоминает это, ее охватывает жуть: какую тяжкую и постыдную жизнь — целую жизнь! — могла она определить себе. И сама! «Нет, верно, куда чаще постигают люди страшный смысл того, что могло произойти, — думает теперь Тоня, — именно потому, что это не произошло…»

Так солдат, успевший метнуться перед разрывом снаряда в окоп, стоит потом на краю воронки на том самом месте, где стоял до взрыва, и глядит в ее развороченный зев, сознанием и сердцем ощущая холодок дохнувшей на него непоправимости. И потому бесконечно благодарна Тоня Елене и вместе с тем будто в чем-то виновата перед нею, лишенной счастья, верить в которое с таким трудом у нее обучалась. Раньше было это чувство неясной вины и неловкости из-за писем, из-за того, что от Коли они приходили, а от Ивана — нет. Теперь Коля с нею — пришел он домой целый-невредимый, только кисть левой руки в розовых пятнах — огнем тронута. И грудь у Коли полна орденов: тут и «Звездочка», и два «Отечественной войны», и «Слава» всех трех степеней — полный кавалер! И медалей хватает: «За отвагу», «За боевые заслуги», а еще — «За Берлин», «За Прагу» и «За Победу».

И оттого, что все у Тони так распрекрасно, тоже как-то неловко ей перед Еленой. И наверное, именно поэтому еще больше, чем прежде, привязалась она к своей подружке-горемыке, еще чаще бегает к ней. Рассказывает житейские новости, от которых Елена далека: кто из Берлина приехал, а кто из Будапешта и Праги, в каком звании и какие ордена-медали на груди. И чей сын привез с фронта жену — тоже с орденом, да с медалями, да еще с гвардейским значком. И кто кого из ближних каким барахлишком из заграничного чемодана одарил, а кто — осколками, извлеченными из ран госпитальными хирургами. И кто пожаловал к жене, а та уже за другим замужем. А кого ждала жена верная, да зря, потому как муж ее обзавелся новой женой. Все-то и про всех знает Тоня.

— Ты — будто священник, перед которым исповедуются, — говорит Елена.

— А что, разве плохо в курсе жизни быть? — смеется Тоня. Движения ее женственны, степенны. И сама она вся полна гордой женственности, спокойной и полной красы. «До чего человек переменился!» — с невольным восхищением думает Елена. Она стирает. Тарахтит стиральная доска, глухо погромыхивает ванна, поставленная среди двора на большую чурку — на ту самую, которую отпилили солдаты при Иване. Нет больше никаких фронтов — все, кончилась война. Победа! А Елена все ждет-пождет своего Ваню. И сама не знает откуда, а только ждет.

Тоня страдает, глядя на Елену, — хочется взять ее за руки, усадить поудобнее и ласково, как больному ребенку, объяснить, что Ивана нет — убит он. Кабы живой был — прислал бы весточку. «А может, разлюбил, нашел другую?» — так, поди, спросит Елена. «Конечно, и на войне, наверное, можно было найти другую, да только, видать, не из таких он — однолюб», — ответит ей Тоня. «А может, в плен угодил? — поди, спросит Елена. — И теперь скитается по чужим дальним странам, и хочет на Родину, да страшится — враг народа, скажут, предатель. А он если уж и попал в плен, то лишь по безвыходности: без памяти или тяжко раненный…» Если скажет Елена так, то ответит ей Тоня, что всякое могло статься. «Да уж только ты досыта наждалась. И все законы совести, если таковые имеются, соблюдены-пересоблюдены. Надо теперь и о себе подумать — не век же одной куковать. Поговорить бы с нею откровенно, сердечно, по-бабьи, — думает Тоня, не зная, как приступить к нужному разговору. — Прикинуть бы, что и как могло произойти. Да только слушать она ничего не хочет, заладила одно: живой Иван, потому и похоронной нету».

Слепая, нелепая вера эта и сердит Тоню и вызывает непонятное уважение. И Тоне страшно рушить эту веру — не может она сказать Елене, что думает.

— Ну а как там теперь на заводе? — спрашивает она.

— Людей в гимнастерках много, — отвечает Елена и умолкает.

— А мой полный кавалер шофером в заводоуправление определился. Я говорю: ты давай к станку, как раньше. Чтоб рабочая линия не нарушалась: мой отец, твой отец, я, ты. Потом сынишка будет. А он смеется: я механик-водитель, я без скорости — что ласточка без крыл.

Поймав затаенный Еленин вздох, Тоня умолкает, думая о каверзах жизни: «Мне, свистушке-хохотушке, такая глыбища счастья судьбой подарена, а Елена, уберегшая меня для этого счастья, так обездолена…»

Стряхнув с рук мыльную пену, Елена плечом откидывает упавшую из-за уха прядь волос.

— Послушай, Тоня… — В голосе ее смущение, нерешительность. «Не иначе как об Иване поведет речь», — обрадованно думает Тоня.

— Ага, ага, — говорит она, подвигаясь, как бы приглашая Елену к разговору.

— Послушай… А не рассказывал тебе Николай, как это пропадают без вести? — Елена садится на нижнюю ступеньку. На Тоню не глядит, разговаривает — будто сама с собой. — Ну что, потерялся человек, и все? А куда ж он мог подеваться?

Тоня оживляется: они-то с Колей уж по-всякому раскладывали. И насчет без вести пропавшего — тоже.

— Рассказывал, рассказывал, — говорит она. — Это ведь как бывает? Ушел, например, в разведку. И не воротился. Вот и гадай — то ли немцы сцапали, то ли убитый. Посылают другого — выручить или тело найти. Тела — нету. Берут фашиста в плен — тот из штаба, должен знать, если разведчика нашего захватили. Нет, не было, говорит, Проверяют. Действительно не было.

— Но куда же он, человек этот, запропастился?

— А кто его знает? В части нет, у немцев тоже нет — ни плененного, ни добровольно явленного. Вот и… без вести. Разное случалось, а все дело в том, что судьба человека неизвестная. Потому и пропавший без вести.

— А он, может, и живой, — вздохнула Елена. — Может, был ранен, да кто-нибудь из жителей наткнулся на него и спрятал в погребе или в хлеву.

— Да ты расспроси Колю. Хочешь, я его позову?

— Нет, не надо. Это я так. Ваня живой, конечно. Только вот где он?

— А то к нам пойдем? — участливо предложила Тоня. — У нас от вчерашней гулянки водочка осталась. Ой, родственники-то его — дальние какие-то, седьмой квас на гуще. Так они поначалу к матери пожаловали, а потом уж все вместе к нам. Веришь, гуся в корзине привезли. Здоровенного! «Зажарь», — говорят. А мне его жалко — ну как же живого гуся резать-то? Выпустила его, говорю: «Поймать не могу». Ходит теперь по двору, шипит на всех. Потеха! Ну так пойдем, а? Выпьем. По чарочке от шинкарочки?..

— Что ты, Зойка скоро воротится. Усталая, голодная. Поход у них.

— Ну и делов-то! Заскочит к нам. Поди, догадается?

— Она догадается, — согласилась Елена.

— А кто… не догадается? — Тоня недоумевающе глядит на Елену. И вдруг она понимает. — Лена! — кричит Тоня сквозь близкие слезы и с ужасом всматривается в лицо подружки. — Лена, что с тобой, что?

— Вот видишь… и ты… — Елена усмехается. — Может, тоже посоветуешь в дом отдыха? А если говорить напрямую, без хитростей, то — в сумасшедший дом?..

— Ой, что ты, Лена! Да у меня такого сроду в голове не бывало!

— А чего покраснела? Чего глаза прячешь? Врать-то не умеешь. Ну и крепко перепугалась? Ха-ха-ха. — Елена смеется долго, до слез. А у Тони слезами обливается сердце: «Больная она, больная. Бывает такое — тихое помешательство. Ой, надо что-то делать!..»

— А не сходить ли мне к доктору? — оборвав смех, спрашивает. Елена, и Тоня не поймет — совета она просит или шутит? Да нет, вроде не шутит…

— Объясните, доктор, пожалуйста, — молитвенно прижав руки к горлу, обращается Елена к окну, голос ее дрожит, будто она вот-вот заплачет. — Пожалуйста, растолкуйте, что это за напасть такая на меня? Все вокруг — и умные люди! — советуют замуж выходить, семью создавать, о старости заботиться. Счастья мне желают. А я — против! А я, дура, все Плетнева жду. Почему бы это, доктор, а? Уж не свихнулась ли я? Проверьте, ради всего святого! Сама-то я, как все ненормальные, не замечаю ничего. А знакомые и незнакомые по-за углами шепчутся, отдохнуть советуют, развлечься. Что ж это, доктор, происходит во мне?

— Успокойся, Лена, успокойся! — испуганно вскочила, подхватила ее под руки Тоня. — Я сейчас водички принесу…

— Хватит! — Резко повысив голос, Елена поднялась, вырвалась из ее рук. — Верю и буду верить! И никто не запретит! И пусть говорят что хотят! И ты — тоже. — Она завязала на голове платок, закатала рукава, вновь стала у ванны. С ожесточением терла халат о стиральную доску. Сердито громыхая ванной, доской, ведрами, сменила воду, яростно водя из стороны в сторону, стала полоскать халат. Брызги летели во все стороны, долетали на крыльцо. Тоня стояла, не зная, что делать. Уйти просто так, ничего не сказав, — неловко, а подходящие слова не находятся. Выручил Николай — весело окликнул их, подойдя к изгороди:

— Эй, сороки, не наговорились еще?

— Коля, поди сюда! — позвала его Тоня.

В огороде теперь была калитка — Николай навесил, чтоб подружки не лазали, откинув доску, в неудобную, как подворотня, щель. Елена пользовалась калиткой лишь однажды. Увидела в сенях начищенные сапоги с торчащими матерчатыми ушками, в избе на гвозде, у двери, шинель, фуражку, широкий, почерневший с изнанки от пота ремень, унюхала запах сапожной ваксы. Все это неожиданно для Елены поразило ее чем-то давно утраченным, но до щемления в сердце и до рези в глазах родным, дорогим, будто всю жизнь жила она, окруженная такими вещами, и свыклась с ними. Потом долго преследовало ее видение. Больше она не ходила к Тоне. Когда очень нужно было, посылала Зойку.

Николай пришел. Чтобы не подумал он, будто рассорились закадычные подруги, Елена говорит первое, что приходит в голову:

— Линяют халаты спецовочные. И уж в холодной стираю и не щелоком, а все равно линяют…

А Тоня, счастливо улыбаясь, держит мужа под руку и, когда Елена отходит, чтобы повесить халат на веревку, толкает его локтем, глазами указывая, чтоб слил из ванны ополоски. Подставив под угол ванны ведро, он одной рукой наклоняет ее.

— Зачем ты? Я сама, — говорит Елена.

— Он самее тебя. Выливай, да подальше! — командует Тоня. Она лихорадочно думает, как бы теперь, при Николае, завязать разговор об Иване, — может, мужское Колино слово окажется для Елены авторитетом.

Елена убирает под крыльцо ванну, относит в чулан ведра, доску. Вернувшись, пытается откатить в сторону чурку.

— Стоп! — Николай, задвинув под крыльцо ванну, подставляет под чурку подошву сапога, закуривает. Жадно затянувшись подряд несколько раз самокруткой, отбрасывает ее и, наклонив чурку, легко, играючи перекатывает к козлам.

— Он тебе и дров навозит! — обещает Тоня. — Можно ведь машину будет взять, да, Коля? Как себе станем заготавливать, так и ей. И привезем вместе со своими, да?

— Свободно! — говорит Николай. Будто забавляясь, выхватывает он из колоды колун, рубит суковатые, оставшиеся с минувшей зимы чурбаки, которые Елена не могла одолеть. Поленья тут же ложатся послушно в горку. А Елена глядит, задумавшись, на младенчески-розовые пятна на его руках. «Может, Ваня, весь вот так обгорел, — думает она. — А теперь страшится, что я его не признаю…»

Над городом, облитые желтизной осеннего солнца, медленно, как большие тяжелые возы, плывут облака. К вечеру они скапливаются за густым синим ельником у скалистых гор, проливают свой груз на озимые, поят их коротким бурным ливнем.

— Опять морочно. Опять дождь будет. — Елена глядит на облака.

— Пусть идет. Он сейчас нужный, — говорит Тоня.

— Зойка у меня в лесу. С отрядом. Гербарий они собирают. Осенний.

— С отрядом не страшно, — успокаивает Николай Елену. Спрашивает: — Может, еще чего сработать? Ты не стесняйся.

— С огородом выручили, за то — большое спасибо. Одна-то когда бы я выкопала картошку? А артельно — за день и выкопали, и высушили. Парни Кочергины мне ее в подполье стаскали. Я как барыня — без забот, без хлопот…

— Так я ж говорю, артельно не страшно. — Николай обнимает Тоню. — Ну, пошли, старушка, до дому, до хаты.

Она вырывается, ласково колотит кулаками по его спине.

— Кто я тебе, кто? Старушка? Я те покажу старушку!

Николай обхватывает ее, и она — словно в капкане, только еще вертит головой. Наконец смиряется, прижимается щекой к его лицу.

— Вот так-то лучше, — говорит он и, подмигнув Елене, уходит, так и держа жену в своих объятиях. И долго еще слышит Елена их смех и говор. Видно, они сидят на скамейке под окнами, где растут две тоненькие березки, посаженные Николаем в день его ухода на фронт.

— Чтоб совесть тебя терзала, если что, — сказал он тогда.

— А у меня и совесть перед Ваней чиста и — никаких берез. Ничего-то ничегошеньки нету у меня от Вани. Спасибо, карточку оставил. Сама я и не попросила бы…

2

Время разматывает свой невидимый клубок, течет, прикасаясь к миру, наполняясь жизнью его, его тревогами.

В обеденный перерыв рабочие собираются в красный уголок, рассаживаются на деревянных, дочерна затертых спецовками скамьях за длинными столами, накрытыми красным, пятнастым от машинных масел ситцем, развязывают узелки с харчами. Перекусив, забивают «козла», листают газеты, разговаривают о том о сем, гоняют по клеткам шашки в блицтурнирах.

Допивая молоко из бутылки, Елена просматривала забытую кем-то книгу о Нюрнбергском процессе. Еще тогда, когда процесс этот шел и материалы его, а затем и материалы процесса в Риге печатались в газете, она думала неотступно: а вдруг среди имен людей, замученных фашистами, этими цивилизованными злодеями, поставившими уничтожение людей на промышленную основу, — что, если попадется ей дорогое имя — Иван Плетнев?

И вот сейчас эти мысли возникли снова.

Елена полистала страницы, задержала взгляд на фотографиях, почитала бросившиеся в глаза абзацы и с сожалением отложила книгу. Предстояла обработка новой сложной детали, и Елена спешила к станку — попробовать, получится ли так, как она продумала мысленно? Она вся была поглощена работой и, казалось, забыла о книге. Но когда все наладилось, пошло привычно и гладко, память выставила перед глазами увиденные в книге снимки: тонны остриженных женских волос, груды поношенных — стоптанных и новых — туфель, сандалет, тапочек, бот, сапог. Дамские сумки и перчатки — изделия из человеческой кожи. Красивую юношескую голову на подставке — украшение гостиной какой-то фрау. Вагонетки. Зевы газовых печей…

Картины эти давили тяжело. Елена сгибалась под их грузом. «Может, в одной из тех печей Ваню сожгли? Был тяжко ранен, очнулся, а кругом враги?..»

После смены, наскоро умывшись, она побежала в городскую библиотеку, где брала книги Зойка. Умоляла знакомую девушку-библиотекаршу:

— Запиши по пропуску. А завтра утром я принесу паспорт.

— Завтра и получите книги, тетя Лена. Я не могу без паспорта и без залога, честное слово.

— Милая, да нельзя мне до утра ждать! А залог вот — все, что есть: двадцать пять рублей. Ты же меня знаешь: Елена Павловна я, Кузнецова. А мне про Нюрнбергский процесс надо — во, — она полоснула себя пальцем по шее, — дозарезу. И сегодня же. Ну, сделай одолжение! Ну, ей-богу же, сейчас надо, можешь поверить?

Девушка зашла за стеллажи: «Что делать? Наверное, правду говорят, что у нее не все дома. А попробуй не дать, еще что-нибудь устроит. И заведующей нет. И посетителей — никого».

Она вышла несмело:

— Ну… хорошо. Оставьте деньги. Только не подведите — без паспорта никак нельзя.

— И еще что-нибудь дай. Про войну. Такое, чтоб на самом деле было. И с фамилиями.

— Очерки?

— Давай очерки.

Утром Елена принесла девушке-библиотекарше паспорт. Пожаловалась:

— До свету читала. Сердце теперь ноет — не перестает. Мало мы знаем про войну и про солдат. И про зверства фашистские. Больше надо писать об этом — передай мои слова своему начальству, пускай в Москве про то скажут, писателям. И скажи мне еще вот что: много ли вспоминается про Отечественную войну, про фронтовиков в газетах?

Девушка молчит, думая про себя: «Конечно, не все у нее дома, у тети Лены. Помешалась на войне, несет черт те что…»

— Пойду на газеты подписываться, — вздохнув, говорит Елена и уходит.

Подписаться на центральные газеты не так-то просто. Она кого-то упрашивает, кого-то убеждает — нужны, нужны ей газеты! Она твердо верит, что однажды встретит в газете имя Ивана Плетнева, живого или павшего, но встретит. И потому ей во что бы то ни стало надо иметь газеты. Но те, к кому Елена обращается, даже не дослушав до конца просьбу ее, бросают в ответ короткое, жесткое:

— Лимит.

Другие, просмотрев составленный ею список, удивляются:

— Куда тебе столько?

Расспрашивают, интересуются. Елена уже верит, что ей не откажут. Но, выслушав до конца ее взволнованный сбивчивый рассказ и задав кучу вопросов, они отвечают то же самое, только пространно и потому вроде бы вежливо, а на самом деле еще более обидно:

— Ничем не можем помочь тебе, гражданка Кузнецова. У нас — лимит!

— Так какого же дьявола ты меня битый час расспрашивал про Плетнева? — разъярилась у одного такого начальника обычно хладнокровная, умеющая крепко держать себя в руках Елена.

— Ну-ну-ну! — с опаской отодвигаясь от барьера, произнес начальник. А когда она закрыла за собой двери, по-бабьи взвизгнул, привстав:

— Психичка, ненормальная!

— «Лимит», — сквозь зубы повторяет Елена, шагая серединой дороги по расхлюпанному весеннему снегу. Слово это напоминает ей огромную и блестящую холодную болванку. — Лимит, черт бы его унес!

Выручила Аня-почтальонша. Однажды под вечер принесла квитанции:

— На. Все, какие просила. Денег-то хватит? А то я свою зарплату заложила.

— Аннушка, как тебя благодарить? Сядь, поговорим, а то вечно торопишься… Знаешь, что для меня эти газеты? — Елена суетилась, обтирая табуретку для дорогой гостьи, освобождая от посуды край стола, — может, облокотиться захочет?

Аня разделась, скинула с головы платок, села, подперев щеку. Всегда, в любое время года она покрывала голову. Зимой носила полушалок, летом — платок, повязанный вокруг шеи и опущенный низко на лоб. И Елена впервые увидела ее пепельные волосы, шишку на затылке. И будто даже глаза были иные — будто тоже впервые видела их Елена — серо-дымчатые, скошенные к вискам, в длинных, густых и пушистых зарослях ресниц, лежали они как два глубоких, до дна просвеченных солнцем озера в лесу. От них, печальных, как и от пепельно-рыжеватых, красиво изогнутых бровей, невозможно было оторвать взгляда. И само лицо Анино — большеротое, скуластое, с носом уточкой — казалось теперь милым, исполненным неброской спокойной прелести.

— Другим бабам вручила я похоронную, — заговорила Аня, — поголосили они, погоревали да уж и забыли все: жить, мол, надо, как от веку положено, раз человек рожден. А у тебя эвон как… Горько, поди, лихо?

— Тебе сладко, — рассмеялась вдруг Елена, собирая на стол. — А я будто чуяла гостя — блинов напекла. Ешь, пока горяченькие, в сметану макай. Чаю тебе покрепче?

— Давай покрепче.

— Да, тебе сладко, — продолжала Елена. — Выскочила за проходимца-кутилу. Через месяц прогнала его. И пять лет одна. Сладко? Носишь чужие радости да печали — вот и вся твоя сладость.

— Да… В жизни так. Что броско, на то и глазеем, об том судим да рядим. За десяток лет своей почтальонской работы нагляделась я, Алена, на людей досыта. У иных семья вроде ладная, согласная. Ни слова грубого, ни крику. И достаток есть. А ужасаюсь: какая холодная и жалкая жизнь. Сплошной обман. Нутра, самого нутра нету. Так, отбывает свой век. И дети в этаком обмане растут. И после сами по образцу родительскому гнезда вьют: такова, мол, жизнь. А разве она такова? И говорят о ней худо только от зависти. Вот ведь и у тебя: может, одной бабе на десяток тысяч выпадет такое — и горькое, и завидное: четверо суток и вся жизнь… Потому, Лена, я и Федора прогнала. Нельзя человеку без любви семью строить. Не кролик он. Или возьмем солдата, — продолжала Аня. — Погибает человек — горько, больно. А то, что погибает он со славой в обнимку, как герой, — гордость в нас подымает и зависть хорошую: такая смерть! Той смертью многие потом от веку в век свои жизни меряют.

— Пей, пей. Сахар бери. А меня-то не равняй с героями.

— Я не равняю. Я так — думаю вслух. В моей работе основное — ноги. А голова свободна. Вот и думаю я обо всех и обо всем. Это хорошо, Лена, что бывает на белом свете такое, как у тебя. Иные хихикают в рукавицу или в подол, а пришел час — призадумались: почему у них по-другому, по-серому? Что, сердце или душа не на той закваске замешаны?

Они сидели долго. И самовар уже остыл давно, и в печи догорало, а они все говорили, говорили — необычно, не о пустяках, а о главном — о житье-бытье человеческом, Елена радовалась, что Аня — такая умница и так понимает ее.

— Ну, загостевалась я у тебя. Гляди-ко — ночь, — сказала Аня. — Двенадцатый час.

— Хорошо посидели. А то ночуй у меня. Кровать есть, пустует. Уложу тебя, как барыню, на перину.

— За привет спасибо, да только надо мне домой. Шитье дожидается — сарафан на лето мастерю.

Прощаясь, Аня напоминает:

— Кончится подписка, скажешь.

— Хорошо. Спасибо, Аннушка. Не за газеты, за то, что поговорили. Да и за газеты большое спасибо. Ты заходи, Аня, почаще. — Елена провожает ее за ворота. — Видишь, что свет в окнах, и заходи.

Она долго глядит в свежую влажную весеннюю ночь, поглотившую Аню, слушает ее хлюпающие по жидкому снегу шаги. Небо усеяно яркими звездами. Они мерцают — будто подмигивают, будто говорят Елене: «Все будет хорошо, все будет хорошо…»

3

— Сегодня Ваню во сне видела. Подымается он на гору, торопится. Я не поспеваю за ним, а надо поспевать, не отставать. Проснулась в холодном поту.

— Ты хоть напиши куда, что ли. Обскажи все. Надо уж… к одному концу. — Тоня ждет, что Елена рассердится и замолчит. Но Елена все так же перебирает картошку — обрывает ростки, бросает в таз, а мелочь с ростками — в корзину, на семена.

— Сама все думаю, — неожиданно говорит она. — Да кому писать-то? Сколько, поди, таких, как я? И все пишут, пишут…

— С Колей потолкуй. Он хоть и не был офицером, а экипажем, рассказывает, приходилось командовать. Авось присоветует что дельное.

— Скажи, пусть придет.

— Когда?

— Да хоть сейчас.

…Письмо в Наркомат обороны сочиняли все вместе. Зойка писала — так потребовала Тоня.

— Школьный почерк что-нибудь да значит! — говорила она.

Елена пробовала возражать:

— Неудобно. Что, у дитя матери нет?

Но в присутствия Николая Тоня становилась непоколебимой. Закрыв ладонями уши, она тараторила:

— Слушать даже; не хочу. Просила совета? Вот тебе наш совет: Зойка, пиши! А неудобно только штаны через голову надевать.

От волнения перед словами, которые ей говорили, Зойка высунула кончик языка. Старательно, аккуратно выводила она буквы, следила за правильностью переносов и знаков препинания. Ухватив два-три слова, мысленно по слогам диктовала их себе, не слыша, как взрослые сочиняют дальше, спорят, примеряют слова, будто одежды, отвергая одни и подыскивая другие.

— Это не пиши! Погоди-погоди! — шумела Тоня. — Тут надо по-другому, чтоб страдание женское пронзило!

— А я еще того не дописала, — останавливала их Зойка. Прочитав вслух слова незаконченной фразы, снова склонялась над листком в клеточку, вынутым из середины тетради, писала медленно, аккуратно.

— Да в кого ты этакая копушка? — возмущалась Тоня. — Мы уж про другое давно говорим, а ты эвон над чем еще корпишь!

— Не тарахтите под руку, — осердившись, сказала Зойка, и Тоня всплеснула руками:

— Гляньте-ко, еще одна скала каменная объявилась. Ты чего грубишь?

— А вы мешаете. Сказали, чтоб я писала, — не мешайте, не убегайте вперед.

— Да что ты там наскребла? — Тоня заглянула в листок. Увидев ровные красивые ряды букв, умилилась: — Ну, молодчина, знатный писарь.

Потом все вместе ходили на почту — сдавали письмо под расписку.

…Осень круто, на ходу ухватила лето за горло. Еще несколько дней назад была жара и женщины стояли в очереди к мясному павильону на базаре в одних платьях, с обнаженными руками. А к вечеру небо сплошь забилось грязно-серыми обрывками туч. Ветер разозленно трепал их, и казалось, будто это именно из разорванных туч выпустил он и гонит на землю стужу. В пальто люди влазили еще неохотно, надеясь, что поутру опять будет теплынь, но без теплой кофты, без пиджака выйти из дому уже было нельзя.

Ночью за окнами хлестало, ухало, завывало. Скрипели, гнулись деревья, громыхало железо на крышах. Ветер смахивал с карнизов под крышами голубей. Со стоном, не отличимым от людского, падали они вниз и снова взлетали, мостились на свои привычные места. Ветер колотился в стены, в стекла, распахнув окна, влетал, надувая шторы, в дома, обдавал стужей, пугал разгульным разбойничьим посвистом.

Утром люди увидели город тихим и неопрятным. Холодное желтое солнце отодвинулось, отдалилось. Полураздетые деревья стыдливо понурили головы, пожухлая, прихваченная морозом листва их сбилась у стен домов, у забора. На тротуарах сверкали осколки битого стекла, валялись доски, куски сорванной с крыш жести. Как мужик с перепою, крепко спал, распластавшись на площади, бедолага-ветер. А когда проснулся да увидел следы пьяного буйства своего, потихонечку, на цыпочках — чтоб не слышно и не видно — поспешил удалиться и справить похмелье в другом месте. Днем, тихий, пушистый, упал снег. Легла зима.

Ответное письмо принесла Тоня. Перехватила-таки Аню-почтальоншу.

— Я передам, ладно? — будто извиняясь, говорила она, узнав, что письмо есть. — Ведь не известно, что сообщают. Да хорошего-то и не приходится ждать. А я Лене вроде родная. Подготовлю ее.

Аня считала, что сама она лучше сумеет ободрить Елену, Тоня же со своим слабым да переменчивым характером и слов верных не сыщет и даже помолчать, если понадобится, не сумеет. Но она — давняя Еленина подружка. И Аня вручила ей письмо. Посоветовала:

— Ты лучше не распечатывай его.

— Как же я подготовлю Лену, если не узнаю, что в письме?

— Не надо ее готовить. А то наготовишь…

Тоня не стала больше ничего говорить. Однако вскрыть письмо не отважилась. Подавая Елене, задержала его:

— Может, я?

— Ну уж нет. — Елена взяла у нее из рук непривычно хороший — белый, плотный и гладкий — конверт. Желая скорее узнать, что сообщают, и страшась этого, стала искать ножницы.

— Зойка, погляди в зале под клеенкой… И куда они могли запропаститься?

— Вот кремневая! — Тоня заплакала громко, в ладони, подскочила к Елене: — Рви без всяких ножниц! Какое это сердце должно быть, чтоб этак…

— Погоди, не торопись. — Елена отвела ее руки, и с этим прикосновением ушли все ее страхи. Когда Зойка вынесла ножницы, не спеша, аккуратно отрезала Елена узехонькую, в ниточку, полоску конверта, извлекла из него блестящий глянцево лист с крупными типографскими буквами поверху. Наскоро пробежав их, впилась глазами в строчки, напечатанные на машинке, и тут же устало опустила руки.

— Что, убитый? Убитый? — запричитала Тоня. — Я так и знала. Я всегда знала…

— Что ты знала? — холодно оборвала ее Елена. — «Сообщите место рождения…» — Елена опустилась на скамью, задумалась.

— Где-то на Смоленщине, а где?.. Ну почему, почему было не расспросить, ведь так хотелось, еще тогда…

— Как же теперь быть? — Тоня торопливо пододвинула к ней табуретку, села — колени в колени.

— Как быть? Кто его знает, как теперь быть? Ждать… Ждать надо!

— Ой, вот горе-то. — Тоня качалась из стороны в сторону. — Ни убитый, ни без вести пропавший… И то, трудно ли сгинуть одному человеку в этакой коловерти? Поди, раненый, без памяти, попался зверюгам этим, они и пристрелили? А может, сам… Ну и ладно, и конец! — сказала она и оживилась. — Все ты сделала. Ждала, сколько могла и гораздо больше того. Хватит. Пора…

— Не смей! Сколько раз повторять одно и то же? — тихонько спросила Елена.

Тоня опять заплакала.

— Ну! — повысила голос Елена.

— Ладно, ладно, не буду уж. Только ты сама-то не волнуйся, не переживай так, по-страшному. Хочешь ждать, ну и жди себе на здоровьичко — потихоньку, незаметно. — Улыбаясь сквозь слезы, Тоня заглядывала Елене в лицо, в глаза.

— Ты со мной будто с младенцем. Или с больной. Последнее время со мной все говорят, как с больной.

— Ну что ты, Лена? — Она поднялась и стояла не двигаясь, все так же — с нежностью, болью и участием — ловила ее взгляд.

Елене хотелось сказать Тоне что-нибудь ласковое, доброе.

— Кого ждешь-то? — спросила она.

— Сережку хочу. А Коля смеется: давай сперва Валентинку, няньку. А потом уж Сережку.

— Ишь какой он у тебя.

— Ой, Лена, столько я пережила, такое выстрадала, — понизив голос до шепота, говорила Тоня. — Полгода — ничего, год — ничего. Ну думаю, разлюбит меня Коля, бросит. А теперь… вот. Уж заметно, да? — Заглянула в зал, спросила громко, проверяя, здесь ли Зойка: — А ты, стрекоза пионерская, уроки сделала?

— Кончаю, — ответила Зойка.

— Смотри, чтоб все на «отлично»!

— Я и так все на «отлично». Только по пению — «хорошо».

— Батюшки, да ты что, петь не умеешь? — всплеснула Тоня руками.

— Не-е, — мотнула Зойка головой.

— Ну ладно уж, по пению пусть «хорошо». А остальное чтобы все «отлично»!

…Она вернулась через две или три минуты. Влетела стремительно.

— Лена! Лена! — В руках ее был мятый лоскут газеты.

— Что? О Ване? — Елена выхватила лоскут, стала читать. Она читала строчку за строчкой, и все в ней ликовало:

— Он! Он!

И женщина, от имени которой корреспондент вел рассказ, говорит: танкист Иван!

— Конечно же это он, Ваня. Подумать только: дважды убежал из концлагеря, организовал партизанскую группу, пробрался в каменоломни, как их? «Ад-жи-муш-кай-ские», — еще раз по складам прочитала Елена, чтобы запомнить, чтобы не спотыкаться, произнося это слово, чтобы отныне и всегда говорить его так же свободно, легко и привычно, как «хлеб», «дочь», «работа», «завод», «цех», «изба».

— «В ночь на 7 ноября 1943 года, — снова читала она, уже вслух, — товарищи из отряда, в который влилась группа Ивана, подняли флаг на скале, господствующей над местностью. Два дня фашисты не могли ни снять, ни сбить алое, трепещущее в солнечных лучах полотнище — партизанские пулеметчики не подпускали их близко. Гитлеровцы подтянули артиллерийскую батарею. Только ее залпами удалось им сбить флаг. Но и сбитый, он не достался фашистам. Партизаны опередили их. 9 и 10 ноября под этим издырявленным пулями и осколками флагом отряд громил отступающих врагов, а 11-го соединился с нашими армейскими частями».

— Он, конечно он! — радовалась Елена, разглядывая газетный обрывок. Просила Зойку: — Доча, почитай-ка еще раз все сначала.

Тоня вздыхала, охала, плакала, а Елена смеялась:

— Чего ревешь? Радоваться надо!

Короткие, будто летний дождь при солнце, слезы Тонины тут же высыхали, но радость Елены удивляла ее, была непонятной.

— Чему, чему радоваться-то? — недоумевала она.

— Как чему? Зацепочка есть — люди, которые знали, видели Ваню! — Елена суетилась, ходила по дому, искала, сама не зная что, наконец вспомнила:

— Доча, есть у тебя чистая тетрадка? И ручку, ручку с чернилами неси. Запиши: Ад-жи-муш-кай-ские ка-ме-но-лом-ни. И фамилию женщины, и название поселка… Все запиши!

— Ты чего это надумала? — спросила Тоня.

Сняв трубу с закипевшего самовара, Елена достала с полатей кусок мыла, принесла из чулана таз с бельем и только тогда ответила:

— Постирушку перед дорогой. А что? Отпуск дадут. Да и не сложно сейчас с отпусками.

— Поедешь?

— Ага.

— Куда ж ты поедешь, горюшко?

— В Крым. Я скоро — туда и обратно. Марью Кочергину попрошу печь топить. Зойка хоть и самостоятельная, но ведь ребенок еще, тринадцать годов всего…

Зойка знала теперь — сказала старуха Евстигнеиха, — что Иван Плетнев вовсе не отец ей. Но она помнила его ласковые руки и ласковые глаза и то, как подбрасывал он ее под потолок, и очень хотела, чтоб он вернулся. Но когда думала о нем, называла — Иван Иванович.

Прислонившись к переборке, Зойка глядела на мать, слушала, что она говорит. И, не думая, найдет ли она Ивана Ивановича, завидовала ей уже в одном, что рассказ, помещенный в газете, услышит она со всеми подробностями, широко и что все-все сможет расспросить — и про скалу, и про флаг, и про немецкую батарею, и про то, как встретился отряд с нашими бойцами, и про то, что было дальше.

— Крым большой, Ленушка, — убеждала Елену Тоня голосом, в котором были и осуждение и желание отговорить от поездки. Но Елену уже невозможно было переубедить. Преображенная радостной мыслью о том, что хоть что-нибудь узнает об Иване — глядишь, ниточка и дальше потянется, — она, как швейный челнок, сновала по кухне туда-сюда, то принималась намыливать белье, то, вытерев руки о фартук, будто что-то искала.

— Кто тебе сказал, что Крым большой? — смеясь, спрашивала она Тоню. — Маленький он. Полуостров. Поди, меньше нашей области. — И восклицала весело: — Это же счастье! Найду, поговорю, узнаю…

— Кого, где?

— Женщину эту. В газете ясно написано: «Живет в том же поселке…»

— А где тот поселок, тебе известно?

— Да, а откуда у тебя эта газета? — вдруг спохватилась Елена.

— Товарищ у Коли нашелся. Из экипажа. В Симферополе живет. Ну прислал посылку. А на дне… Ой, я же впопыхах и яблоки для вас на столе забыла! Сейчас сбегаю. Или Зойка…

— Да подожди ты про яблоки, — остановила ее Елена. — Значит, так… Зойка, давай-ка карты твои да найди Крым. Учили вас чему-нибудь в школе или нет?

Зойка принесла атлас. Елена полистала его, нашла Крым.

— Хо, тут и городов-то всего ничего. Смотри: Евпатория, Севастополь, Симферополь, Ялта, Феодосия. А вот хоть до Симферополя доеду. Разыщу там Колиного однополчанина. От него — в редакцию газеты, к тому, кто написал статью про Ваню. Видишь, как все славно устраивается?

— Ну, допустим, найдешь ты эту женщину. И что же она тебе скажет, если видела его всего несколько раз, а теперь, может, уж и не помнит — ведь столько годов минуло, Лена!

— Там же две женщины! — устав от Тониных вопросов, объясняла Елена. — Две, понимаешь? Где газета? Вот, читай: «Живет в поселке и другая отважная женщина, которая, вступив с партизанами с Аджимушкая в армейское соединение, прошла с ним путь до Берлина». Поняла теперь? Уж эта-то знает что-нибудь, если вместе с Ваней до Берлина дошла. Ничего, найду, всех найду! Еще в каменоломни съезжу!

Тоня, считавшая свою подружку неопытной, неприспособленной, готовой пропасть без ее, Тониной, помощи и совета, думала с некоторым удивлением и завистью: «Как это она быстро сообразила все — и про женщин, и про редакцию?..»

— В горсовет зайду, если в редакции не удастся адреса узнать, — продолжала между тем Елена. — Язык до Киева доведет!

Стиснув Тоню в объятиях, Елена обцеловала вдруг ее лицо:

— Спасибо тебе, Тонюшка! Ты у меня единственная такая. И пожалуйста, присматривай тут…

— Ленушка, зачем, зачем тебе ехать? — все пыталась отговорить ее Тоня. Елена сцепила в досаде руки, заметалась по дому.

— Ну как вам всем объяснить? — А успокоившись, остановилась перед Тоней: — Не свихнулась я. Не загноились мои мозги. Не помутился разум. Можете вы все усвоить это? Ну, нету, нету мне покоя, и все. Понимаешь? А как жить, если нету покоя? Если сердце, голова — все — толкают: ищи! Кто-то же видел его в последний раз?

— Ладно, ладно, — успокаивала ее Тоня, ничуть не убежденная этими словами, но понявшая, что уговоры бесполезны и напрасны. — Ладно, присмотрю я и за домом и за печкой. А Коля топить будет. И нечего тетку Марью сюда впутывать. У нее и без твоих забот полон рот: семейка — цельный взвод. Зойка, если захочет, пусть у меня ночует. Да такая хозяюшка, она еще и мне помощницей будет. Правда, Зойка?

— Ну вот и договорились! — облегченно вздохнула Елена.

— Ой, Лена, — плаксиво заныла Тоня, — рожу я какого-нибудь психопата! Все тревожусь, все плачу через тебя. А ты, как назло, новые да новые волнения подбрасываешь.

— Тонюшка, родненькая, все будет хорошо! Вот увидишь — все будет хорошо! Ну, неси яблоки, угощай нас!

4

Дороги… Много их в мире, разных. Вьются по земле, опоясывают земной шар тропинки, тележные колеи, гладкие, лоснящиеся, как тела китов, горбы асфальтированных дорог. И годы кружат, колесят, как земля вокруг солнца, без остановки, без отдыха.

— Ну как?

— Не он.

«Не он…» Сколько раз произносила Елена эти слова в ответ на Тонино: «Ну как?» А отпуск — один в году, и она успевает в два, редко — в три места. И все же за минувшие годы много она поездила. Пешком обошла места самых тяжких танковых боев.

Но дороги немы. Мысль о том, что, возможно, где-то ступала Елена на ту самую землю, по которой шел на своем танке Иван, впервые явилась ей на солнечной степной дороге посреди бескрайнего, неохватного глазом простора. Серебряным поясом, невзначай оброненным кем-то, дремала в травах и цветах речка-невеличка. А над долями, над травой, над сонливой речкой, над всей этой зеленой бескрайностью крохотной точкой, то видимой, а то пропадающей в сиянии солнечных лучей, висел жаворонок. Песня его стекала на землю из голубой просторной вышины, звенела струной.

Забыв все — и светлое, хорошее, и горестное, — стояла Елена на холме. Руками, глазами, сердцем обнимала она уходящую вдаль, за горизонт, степь, желая припасть к ней грудью, впитать ее в себя и вечно носить ощущение исходящего от нее счастья. Переполненная жаждой поисков и надежд, душа Елены, еще трепетавшая болью и грустью, стала оживать, освобождаться от тяжести и усталости. Елене хотелось петь — просто так, без слов. И она готова была запеть. Но с тропинки во ржи вынырнули люди с рюкзаками за спиной — совсем немолодые, усталые. Взойдя на холм, где стояла Елена, они молча глядели окрест, щурились, подставляя солнцу лица.

— Хорошо!

И вдруг — негромкие, тяжелые, как гранитные плиты, слова:

— Здесь и проходил тот особенно страшный, трудный бой…

Это сказал высокий, худой человек с палкой в руках. Припадая на левую ногу, он прошел несколько шагов в сторону.

— Вот балка. Взгляните и запомните: она вся была забита танками — и «тиграми», и нашими «тридцатьчетверками». А вон правее — поле в цветах. Вас не удивляет, что не идет через это красивое поле ни одна тропинка? Поле это не пашется. Даже после разминирования на нем дважды подрывались трактористы.

Человек, припадающий на левую ногу, рассказывает о происходившем здесь бое, о свершенных бойцами подвигах.

Елена слушает, глядит туда, куда указывает он палкой, идет, куда идет он, стараясь держаться близко и ничего-ничего не упустить.

День так же ярок. Все так же поет жаворонок высоко в голубом небе. И речка блестит под солнцем, как оброненный кем-то серебряный пояс. И так же пахнут цветы, травы-медоносы и зреющая рожь. И стелется под ноги, зовет вдаль дорога. Но Елена видит другое: частые черные взрывы разворачивают землю и на ней, как оспины, — воронки, воронки… Горящий танк таранит «тигра»… Вынув из ножен кинжалы, яростно схватываются с врагом врукопашную автоматчики — фашисты назвали их в тот день дикой дивизией черных ножей… Смертельно раненный артиллерист, последний из расчета, командует себе: «Огонь!» И, выстрелив, падает у пушки… И все — на этой самой земле. В такой же яркий день…

Бьются, колотятся в голове мысли. О смерти. О подвиге. О сути жизни. И что-то, как росток из семени, выходит из них, прорастает в тебе и остается навсегда.

«Не в той ли степной балке сгорел Ванин танк? — думает Елена. — Не стою ли я на том самом холме, на той самой господствующей высоте, за которую лилась кровь? Нет, — отвечает она себе. — Тут все происходило, когда от Вани уже почти год не было никаких вестей…» И все-таки мысль о том, что где-то — пусть не здесь, пусть в другом месте, — возможно, ступала она на ту самую землю, на тот кусок ее, где стоял, оглядывая поле боя, лежал в окопе, бежал в атаку или мчался на своем танке Иван, не дает ей покоя. Она спрашивает у человека, припадающего на левую ногу, об Иване Плетневе. Нет, он не знал такого, хотя помнит всех, бывших в батальоне…

Елена искала имя Ивана Плетнева на воинских могилах Каменец-Подольска, на холме Славы во Львове, на Пискаревском кладбище в Ленинграде, на сталинградской земле и на земле Севастополя. Она ходила по улицам и площадям заново отстроенных городов, стояла у могильных холмиков с неувядающими цветами, у надгробных плит, у памятников, перед пламенем вечного огня. И, будто страшась забыть, как молитву, как заклинание, шептала:

— Плетнев Иван Иванович, старший лейтенант, танкист…

Краем сознания она согласилась с Тоней, со всеми, кто говорил, что он погиб. Но она не нашла его имени среди имен погибших, и это укрепляло ее веру в то, что он жив.

5

Много теперь разных дорог за спиной у Елены. И только одна постоянная, привычная — дорога на завод и с завода. Она, эта дорога, давно уже стала короткой — в городе пущен троллейбус. Но Елена предпочитает ходить пешком. Не потому, что привычка — старые привычки стираются, как следы на дорогах, а к новому да хорошему человек привыкает быстрее быстрого. И не потому, что воздух, прогулка, разминка для ног — каждый вечер гуляет Елена с внуками. Катает их на санках, проваливаясь в снегу, бродит за Ванюшкой, когда он учится ходить на лыжах. Возит его на каток. Бегает за ним, научившимся передвигаться на коньках по льду. Тут и воздух, и разминка, и прогулка.

Нет, дорога с завода домой — это время спокойного, полного раздумья, бесконечного и бесполезного, потому что ничего нельзя решить, определить ясно, додумать до конца. Мысли текут по кругу — каждый день об одном и том же, каждый день — одни и те же вопросы, догадки, предположения, на которые нет ответа.

— Неужели погиб Ваня? — снова и снова спрашивает себя Елена. Сама и отвечает неопределенно:

— Может, погиб…

— Гибель на войне разная. Может, в бою? Или в разведке?..

— И какая тебе разница?..

— Но ведь если погиб, то пришла бы похоронная?..

— Должна бы…

— А что, если тот, кто выписывал похоронные, тоже убит? Окружение, бомбежка, артобстрел — чего только не бывало, рассказывают фронтовики…

— Да, все это для войны дело обычное.

— А то еще страшнее — в танке, поди, сгорел? Или выбрался, раненный, да под гусеницы фрица угодил? Николай вон девять машин за войну сменил. А Ваня, может, в первом бою сгорел?

— Кто его знает?..

— Неужто нет на земле такого человека, который знает, что сталось с Ваней?

— Может, и есть. Да как его сыщешь?

— А то, поди, тяжко раненный, в плен был взят?

— Возможно.

— И убили, поди, его немцы, как подпольщика? Или застрелили, когда бежать приготовился? А то — во время побега? А может, и в газовой камере удушили? Или в печи сожгли?..

— Может, и так.

— А может, посчастливилось ему убежать? Нашел партизан, воевал в чужих дальних краях — в Италии, Франции или еще где?..

— Могло статься и такое.

— Но тогда бы воротился он домой, на Родину. Он не из тех, кто мог остаться в чужих краях.

— Верно, не из тех.

— А может, и там пал смертью героя, названный как-нибудь по-ихнему? Еще, поди, и памятник ему доставили? И надпись есть?..

— Вполне возможно, человек он железный. Уж если пал, так геройски.

— А всего вернее — живой Ваня. Поди, обрабатывали на какую-нибудь службу нехорошую, он не согласился, вот его и лишили права выезда: скитайся, мол, тут бесприютно. Сколько разного читано про такое? И кино было…

— Да, чем только черт и не шутит…

Елена вспоминает заплеснутого в их городок войной безногого моряка. Широкие плечи, широкая грудь, облитая матросской суконкой. Подпоясан широким флотским ремнем с надраенной до блеска медной бляхой. Бескозырка, сдвинутая на затылок, выпустила на лоб смоляные кудри.

Все в нем заставляло думать, каким большим, сильным, веселым и крепким он был. И может, потому не могли люди притерпеться к его беде — сердце скребло, когда, маленький, будто младенец-ползунок, оказывался он рядом, и, как на младенца-ползунка, приходилось глядеть на него, бывшего огромным, могучим, сверху вниз. Сверлом впивался в голову кожаный скрип его коротких и толстых, как тумба, протезов с круглыми, еще не стертыми подошвами.

Ходил матрос по вагонам. Пропитым, простуженным голосом пел на мотив «Раскинулось море» корявую, нескладную, но больно, как застывшее мужское рыдание, терзавшую сердце и душу песню про себя и свою судьбу.

Насобирав в бескозырку медяков и гривенников, пересаживался на встречный поезд, а потом, захмелевший, катался в затоптанном, замусоренном вокзальном углу, руками беспалыми хватал полосатый треугольник тельняшки на груди, стонал:

— Нет у меня теперь ни отца, ни матери, ни жены любимой, ни сына-мальца. Нету у меня гавани, некуда причалить. Некуда якорь бросить. Ноет, горит, разрывается на части морская душа…

Проходя мимо, вздыхали сердобольные старики и старухи, прятали мокрые глаза и лица. Другие — те, что помоложе, прикрывая развязностью и громким голосом неловкость от собственных слов, говорили о слабости человеческой, о пенсии, на которую вполне можно жить. Иные предлагали матросу и дом и стол.

— Будешь у нас заместо погибшего сына, — говорили они.

— Жалеете? — свирепел он. — Кого жалеете? Меня? Морскую пехоту?

И опять с невысыхающими слезными дорожками на грязном, заросшем лице обрубком войны валялся он на замусоренном, затоптанном полу зала ожидания, пока не исчез куда-то.

Увидев матроса в первый раз, Елена не переставала думать о его судьбе, невольно связывая ее с возможной судьбой Ивана, страстно желала, чтобы станционный зал не обманул своего названия. Чтобы дождался матрос чуда — нашел бы свою жену и сына-мальца…

Вспомнив матроса, Елена подумала: «Может, и Ваня вот так, а где — не знаю, не ведаю. И куда еще ехать? И как искать?..»

Мысли, мысли… Они бесконечны, как дороги. И так же немы.

6

Завода теперь не узнать — громадина. Старые цеха перестроены, расширены. Под крышами — люминесцентные лампы. В каждом цехе своя столовая, клуб, который по привычке зовут красным уголком. А во дворовом цехе — том самом, что убирает территорию завода, сажает вдоль корпусов деревья и разбивает клумбы, имеется даже оранжерея с диковинными цветами, которыми в праздники уставляют сцену заводского Дома культуры.

Однажды в этом самом красном уголке, где, остывая после горячего душа, листает сейчас Елена Павловна газеты и журналы, секретарь партийного бюро вручал цветы и ей — первому в цехе ударнику коммунистического труда. А теперь под самой крышей цеха, поперек его — на всю ширину висит алое полотнище с огромными буквами: «Цех коммунистического труда». И сколько их, таких цехов, нынче на заводе!

Отдохнув и остыв, Елена Павловна спускается с третьего этажа. У входа на лестницу — ворота для грузовиков. В них — дверца с высоким порогом. Откроешь, переступишь — и ты на улице. Но иногда тянет Елену Павловну пройти через весь цех.

У станков уже колдует вторая смена. Парторг сказал однажды на собрании:

— Следуя примеру родителей, вливаются в наш славный рабочий коллектив дети кадровиков. — Среди прочих, названная по имени-отчеству, была и Зоя.

«А если говорить по правде, за женихом она потянулась, — вспоминает Елена Павловна. — За Васей Кочергиным. Будто в шутку, величала его комсомольским богом. А разве он — комсомольский? Это он для нее одной богом стал…»

Не раз видела их Елена Павловна вместе, хоть и таились они. И догадывалась, когда, сделав вид, будто торопится к подружке или в библиотеку, на самом деле спешит Зоя к Васятке на свидание. А теперь вот у них уже двое детей. Старшенькому, мальчику — шесть лет. И назван он Иваном — так захотела Зоя. А девочку величают Еленой.

Когда Зоя была на сносях, Елена Павловна сказала ей:

— По всему видать, внучка у меня будет. Назовите Машенькой. То-то Марья порадуется!

Но когда Вася — на такси, с цветами — привез Зою из роддома и, войдя в избу, торжественно возложил на тахту тугой, перевязанный голубыми лентами кружевной сверток, он тут же, еще не успев и пальто снять, предупредил:

— Зовут ее Елена, Аленка. Я решил, и все. И настаиваю. Имею я, как отец, право дать своей дочери имя, какое мне нравится?

Чего греха таить, Елене Павловне приятно: «Уж так-то славно назвали внучат — ну точно масла в душу налили: катается она в нем да радуется. Вот уж не думала, не гадала, каким добрым зятюшкой станет. Васятка Кочергин. Сыном в дом вошел. А годы летят, жизнь, считай, прожита…» Она думает об этом с тихой грустью, но без боли, без обиды и горечи.

В школе Елена Павловна была равнодушна к истории: скучный предмет. Запоминай какие-то даты, события, происходившие сотни лет назад. — «Детские заблуждения, — говорит она теперь себе. — История — это, может, самая главная и самая первая наука».

В жизни своего отца, в своей собственной, в жизни Зои и Васи, Ванюшки и Аленушки чувствует она теплый трепет «мертвой» науки. Историей стала Великая Отечественная, на которой сгинул Иван. И все, что сделано людьми — и доброго и черного, — все, как листва и хвоя с лесов, ляжет в один общий пласт. Ему еще лежать, очищаться от мелкого, пустячного. Ему еще надо повременить, чтобы стать Историей. Но время пройдет, и он, этот пласт, заявит о себе как История.

И потому все долговечное — реки, дороги, колодезные срубы и избы деревень, здания городских улиц и асфальт площадей, рябина под окном и береза в поле, и само небо над головой — глядит на человека глазами Истории, просит: знай меня, береги, помни!

Кругом уже гудят, дрожат в радостном напряжении станки, звенит и поет металл. Работа!

Елена Павловна идет по ярко освещенному цеху с зелеными стенками, с цветами в кадках. Комсомольцы вывешивают стенгазету, длинную, с множеством рисунков и карикатур.

Двое девчат с высокими прическами, в коротеньких, выше колен юбочках, в туфлях на шпильках — секретарша начальника цеха и машинистка — пьют из фонтанчика воду, смеясь, брызгают на долговязого веснушчатого парня, что прибивает газету.

— Эй вы, не заиг’ывайте! — кричит он, не вынимая изо рта гвоздей. — И смот’ите, еси испо’тите газету!.. П’едуп’еждаю: спуску не будет.

Елена Павловна останавливается: интересно, о чем пишет молодежь?

И вдруг — не приглушенный, не утаенный — холодный иронический голос:

— Вот она, тронутая. Все с фронта мужа ждет. Ездит, ищет… — Это секретарша начальника цеха увидела Елену Павловну.

— Кого-кого ищет? — ехидно переспрашивает машинистка. — Мужа?.. Добро бы мужа, а то так… Квартирант. Говорят, и жил у нее меньше недели. Даже в одной постели не лежали, — чуть понизив голос, добавляет она и фыркает. Рядом моет руки под краном цеховая художница.

— Откуда тебе такое известно? — сдержанно спрашивает она.

— Конечно, я при сем не присутствовала. Но ты сама подумай: разве она ждала бы его почти четверть века, если б даже не лежали?

— Дочь ведь у нее замужняя, — сообщает секретарша. — За Васькой Кочергиным. Знаешь, такой курносый? Еще на доске почета портрет его — рационализатор или изобретатель…

— Липа все твои сведения, — сердится машинистка, — Дочь у нее от первого брака. Осенью старуху Евстигнееву хоронили — помнишь, был дождь, а мы с тобой на дневной сеанс в ДК опаздывали, а тут как раз из-за похорон пробка образовалась? Помнишь? Вот эта старуха была матерью ее первого мужа. Поняла? Точно!

— А я, девочки, завидую, — вздохнув, говорит художница.

Девчонки оборачиваются к ней, удивляются в один голос:

— Чему?

— А всему этому. Такая любовь!

— Любовь…

— Да она просто чокнутая.

— Вот и до нового поколения дожила байка про чокнутую, — громко говорит Елена Павловна, делая вид, что интересуется газетой, а то, что услышала, — вроде и не про нее.

Девчонки не краснеют и не стесняются. Всем своим видом выражая презрение к ТАКОЙ ЛЮБВИ, медленно и величественно, будто королевы, ступают они на лестницу, не оглядываясь, медленно поднимаются по ней. А художница, наклонив голову, возится у крана — она пережидает: не хочет подниматься вместе с теми двумя и хочет, чтобы Елена Павловна видела это.

Елена Павловна видит, понимает. И потом, встретившись с девушкой у проходной или на улице города, ответит на ее смущенное: «Здравствуйте!» — тем, что обнимет ее за плечи: «Здравствуй, здравствуй, хороший человек!»

А сейчас она испытывает к ней чувство признательности и нежности.

Такая любовь! Наконец-то нашлись слова, объясняющие все, всю ее жизнь — и те далекие четверо суток, и годы ожидания и поисков, и странствия по бывшим фронтовым краям, и вырезки из газетных статей, и снимки, и виды памятников, и книги, и коробки с осколками и рваными патронными гильзами, с землей Мамаева и Малахова курганов. Все — про войну, про войну. И про неугасающую любовь. К Ивану, к дорогам, которыми он шел. К земле, за которую дрался. К солдатам, его товарищам. К небу, которое простиралось над ним.

Такая любовь!

Станку и металлу тоже нужна любовь, иначе обрывается песня мотора, он стонет надсадно, урчит болезненно, рывками. И грохаются на пол никому не нужные детали — брак…

«Тронутая… Да что они понимают, эти пигалицы? Разве у них — любовь? Ходят с парнями в обнимку, целуются на глазах у всех. А любовь не терпит чужих взглядов. Растасканная ими, облепленная холодными клейкими ухмылками, она теряет самое дорогое. Любовь — это только двое, и никого больше…»

На улице холодно. Оранжево-желтое, похожее на большой апельсин солнце, закатываясь за деревья, еще больше подчеркивает тоскливую черноту их костлявых силуэтов.

Кран таскает из обнаженных черных ям выкорчеванные деревья. Завод-громадина и город теснят тайгу, вгрызаются в нее улицами новых домов. И это — тоже История.

Елене Павловне жалко деревья, но то, что город растет, ширится, украшается новыми зданиями, проспектами, огнем неоновых реклам, радует ее. «Сложен человек, — думает она. — Одно жалко, другое приятно. А то и другое как два резака у ножниц. Отыми один — ножниц не станет…»

7

Зоя и Вася после работы заходят в садик за детьми. Елена Павловна заглядывает в холодильник: хватит ли творогу и есть ли сыр? На ужин решено пить чай с бутербродами и есть творог. Творог — это, говорят, полезно.

По радио Зыкина поет «Солдатскую вдову». «Про меня песня, хоть я и не солдатская вдова», — думает Елена Павловна, нетерпеливо поглядывая в окна и ожидая внуков. Внуки — это больше, чем дети. Никогда не дрожала она так за Зойку, как дрожит за них.

— Московское время — семнадцать часов, — доносится из репродуктора. — Начинаем передачу…

Она ходит по дому, выглядывает в окна.

— Ну скоро они?

И вдруг улавливает слова передачи — о войне, о танкистах. Она включает репродуктор на полную мощность, садится, подвинув кресло поближе, и слушает.

Передача — об экипаже, промчавшемся по занятому врагом Минску. Рассказывают очевидцы. Сначала те, которые видели «тридцатьчетверку» с перебитой гусеницей и ее экипаж, меняющий разбитые траки, на окраине, когда фашисты уже въезжали в город. Они не стреляли по танку, считая его захваченным и не подозревая, что четверо членов экипажа вздумают сопротивляться. Но тех из них, кто попытался приблизиться к машине, один из танкистов прижал к земле огнем вытащенного на башню пулемета и держал, пока товарищи натягивали гусеницу.

Гитлеровцы кричали что-то издевательское, хохотали — они и не торопились: русские сами сдадутся. Положение-то безвыходное. Но танкисты не собирались сдаваться. Натянув гусеницу, они юркнули в машину, захлопнули люки, и она помчалась — через канавы, через укрытия, в которых лежали не успевшие что-либо сообразить фашисты. Вот она вылетела на шоссе, ведущее в город, понеслась по нему, обгоняя фашистскую колонну.

Гитлеровские офицеры и солдаты, вероятно, принимали ее за свой боевой трофей. А может быть, тоже не успевали ничего сообразить, потому что мчалась она на полном газу и, мелькнув при обгоне, скрывалась далеко впереди, исчезала из поля зрения.

Потом рассказывали те, кто видали «тридцатьчетверку» на улицах города. Она с ходу била по самоходкам и бронетранспортерам, влетала в гущу шагавших строем солдат, подминала под себя фургоны, грузовики, легковые автомобили с офицерами. Ее пулемет валил на асфальт мародеров, таскавших в люльки своих мотоциклов награбленное в квартирах добро, косил самодовольных холеных насильников в лайковых перчатках. «Тридцатьчетверка» настигала врагов, как месть — святая и правая.

Очевидцев было много, и, когда их собрали вместе, получился рассказ от первой и до той последней минуты, когда «тридцатьчетверка» скрылась в облаке пыли — уже за Минском.

— Хочется верить, — говорило радио, — что кто-нибудь из отважного экипажа жив. Откликнитесь, дорогие друзья!

Елена Павловна растревожилась, разволновалась. Увидев в окно Зою и Васю с детьми, не одеваясь, выскочила навстречу. Аленка, свесив ноги, уже сидела на шее у отца — так, приседая низко-низко, Вася обычно входил с нею в ворота.

— Бабуся, бабуся! — восторженно кричал Ванюшка. — Гляди, гусь лапчатый с гусенкой идет!

— Что это за игра такая глупая — гусь лапчатый? — рассердилась Елена Павловна. — Еще стукнешь ребенка головой.

Она сняла Аленку с Васиной шеи. Пропуская всех вперед, говорила:

— Жалко, не слышали вы передачу, только что кончилась — о танковом экипаже одном. Вот уж герои, вот смелые ребята! Представляете — через весь занятый немцами Минск пронеслись! Да не как-нибудь… — Она еще не досказала, как Зоя перебила ее:

— Ну… и опять поедешь? — В голосе дочери слышалось раздражение.

— О чем ты? — не поняла Елена Павловна: ведь если Зоя вела речь о поездке в Ленинград, то это дело давно решенное. Через неделю — отпуск.

— О чем… о поездке в Минск, конечно, — с плохо скрываемой усмешкой ответила Зоя. Прикрикнула на детей: — Марш в спальню, к своим игрушкам! Или телевизор включите — там, наверное, еще мультфильм идет… И как поедешь? — раздраженно продолжала она, обращаясь к матери. — В Ленинград, а потом в Минск? Или наоборот? А может, услышишь еще что-нибудь и завернешь в третье, пятое, десятое место? Война была долгой, героизм — массовым. Тысячи людей до скончания века не перескажут всех боевых эпизодов войны…

Удивленная столь неожиданным в дочери приливом злости, Елена Павловна резала на дощечке сыр, батон, мешала в творог изюм и сахар. Молчала.

— Это нелепо, мама, — взмолилась Зоя. — Это смешно и грустно — всю жизнь ждать человека с войны, которая кончилась давным-давно. Так давно, что даже я, мать двоих детей, уже ничего не помню. Погиб он, мама. Нету его в живых. И косточки истлели. А убит или пропал без вести — какая разница?

— Очень большая, — холодно возразила Елена Павловна. — Убит — сообщили бы. А если пропал без вести, может, и живой.

— А чего же он молчит, если живой? Двадцать пять лет знать о себе не дает?

— Мало ли что? Ты забыла, как мы читали книгу о горящем танкисте, которого вытащили из машины. Его переодели в то, что попалось под руку. А что там, на поле боя, могло попасть под руку? Только то, что уже не требовалось другому. Помнишь? Ты же сама вслух читала, как безрукий, безногий человек этот двадцать лет жил под фамилией того, чьи документы нашли у него в медсанбате. Считая, что никому не нужен. А жена ждала его все эти годы, искала. И нашла. Только жалко ведь — сколько лет зря таился.

— Почему ты выбираешь для Ивана Иваныча лучшую участь? Тебе не приходило в голову, что он мог быть не тем, кто уцелел, а тем, с кого сняли одежду, кто остался без документов, без имени, без фамилии — просто неизвестный?

— Приходило, доченька. Только я думаю так: с командира, даже с мертвого, солдаты не станут снимать форму. Посовестятся.

— Не езди больше, мама! — просила Зоя. — Сколько можно? Обидно, больно — ведь тронутой зовут!

— Зоя! — из зальца вылетел Вася. — Как тебе не совестно, Зоя?

Елена Павловна без надобности передвинула по столу чашки, ладонью смела с клеенки невидимые крошки.

— Извинись сейчас же, Зоя! — требовал Вася. — Слышишь? Или я… я не знаю, как это можно?.. Ма, простите ее, — заглядывал он в глаза Елене Павловне. — Это все та сплетница. Встретили мы одну, прилипла как банный лист…

Елена Павловна рассмеялась принужденно:

— А ты хоть помнишь, как до войны баню топили? — Заговорила с Васей нарочито весело: — Теперь в городской бане мало кто парится. А моя бабушка, бывало, наддаст, наддаст в каменку как следует ковшей пять-шесть, а то и побольше. Воздух аж глотку обжигает. А она заберется на верхний полок и айда хлестать себя веником березовым. Распаривала его, между прочим, сама, никому не доверяла. Ну, а как нашлепается веником чуть не до потери сознания, сползет кое-как — да на улицу, в снег. Покатается, поваляется, остынет и сызнова на полок. Может, потому и прожила век без трех годов…

В сенях послышался веселый топот, шарканье веника.

— Антонина Егоровна, — узнал Вася. — Снег стряхивает с ног, а будто пляшет.

Раздался стук, и тут же, не дожидаясь разрешения, влетела Антонина Егоровна.

— Здрасьте! Ну как вы тут, не соскучились по мне?

— Да мы без тебя и жить не можем, — смеялась Елена Павловна.

— Ладно, ладно, не дам уж вам помереть с тоски. — Она, сбросила с головы шаль. Увидала на столе куклу-неваляшку.

— Ну красавица! Где же вы ее раздобыли? Я бы даже себе для услаждения глаз приобрела.

— Разве не видели? — удивился Вася. — Мама из Одессы привезла.

— Ой, не могла две купить: одну — Аленке, другую — мне!

— Вот поеду в Ленинград — привезу, — пообещала Елена Павловна. Пригласила: — Садись к столу. Будем чаевничать. Зови, Вася, детей.

— Подожди, подожди с чаем, — остановила ее Антонина Егоровна. — Радость-то у меня какая, Лена! Командование благодарность прислало. Глянь-ко, глянь. И читай, что на обороте написано. Да с уважением читай. Ишь, даже печать поставлена. А пишут-то, пишут-то как, вы только послушайте: «Дорогая Антонина Егоровна! Уважаемый Николай Петрович!» Слышь, я — дорогая, а он — только уважаемый… И правильно: мать воспитывает дитя, душу ему лепит, доброту, отзывчивость в сердце вкладывает…

— А мужество, стойкость духа кто им дает? Мы, отцы! — Вася ударил себя в грудь.

— Сиди уж, — махнула на него рукой Антонина Егоровна. — Вы, отцы… Не вы, а опять же мы, бабы. Только не такие, как я. А вот как Лена.

— Не славословь, читай, читай, — подгоняла ее Елена Павловна.

— Ну вот… «Командование части благодарит Вас…» А «Вас» с большой буквы. Это тебе не фунт изюма! Так, значит, благодарит… «за то, что вы воспитали хорошего, дисциплинированного сына, жадного к знаниям. Гвардии майор Иван Судницын». Вот!

Елена Павловна долго смотрела на карточку, перечитала письмо. Вкладывая его в конверт, сказала:

— В войну-то треугольники были да открытки со словами: «Смерть немецким оккупантам». — Укорив себя за то, что опять невольно вспомнила про Ивана, поспешила переменить разговор: — Раздобрела, Антонинушка. Совсем круглая стала.

— Или не нравлюсь? — повела плечами Антонина Егоровна. — А что? Хорошо. Я когда на своем автокаре качу по цеху, все расступаются, боятся — зацеплю ненароком.

— А вы знаете, что есть люди, которые ездят на курорт, чтобы похудеть, — сказал Вася. — И вы бы съездили на юг. Заодно море бы повидали, кипарисы, пальмы.

— Что ты? — Антонина Егоровна испуганно отодвинулась от Васи, замахала руками. — Я когда в область поеду, и то страх нападает, будто уж и не вернусь. А ты — на юг.

— А чего? Шестьдесят километров. Автобусы каждый час.

— Не знаю сама, но переживаю, скажу вам, аж до беспамятства. Коля смеется, а я по тем магазинам, по тем скверам, в том театре или цирке — ну как не я. Как в тумане. Или будто русалка на дне реки: все непривычное, новое. И сама про себя забываю, какая я есть и где.

— Да ведь интересно же поездить по белому свету. На Кубе, например, побывать, а?

— Конечно интересно. И на юг интересно. А с другой стороны, гор у нас своих вдосталь — хоть всю жизнь таскайся с одной на другую. А море… Ну что — море? Воды много, и все. Ой, Вася, да ты не слушай меня, — засмеялась она. — Рада бы я поездить, но боюсь дороги. Вот и весь сказ.

— Будешь ужинать с нами? — спросила Елена Павловна.

— Э, нет, уволь. Мне рассиживать некогда. Коля с минуты на минуты явится. А он любит, чтоб я его встречала, чтоб стеганку за рукава с него стаскивала, чтоб табуретку ему пододвинула и, пока он разувается, чтоб шлепанцы подала. Вот он какой у меня фон-барон!

— Бабуся, бабуся! — закричал Ванюшка, выбегая из зала и путаясь в портьерах. — Иди скорее, твоя передача! Про войну.

«И внукам-то от меня покоя нет», — утаив вздох, подумала Елена Павловна.

На экране телевизора тихо, радостно плакала пожилая женщина. Камера показывала крупно то ее лицо, то лицо мужчины — седого, еще красивого, который полулежал на койке и улыбался. В улыбке его было что-то слабое, непонятное и страшное. Вдруг он повернул голову. Стал виден шрам, глубоко прорезавший и перекосивший его правую щеку. Казалось странным, нелепым, неправдоподобным, что одна половина лица у человека красивая, а другая — изуродованная, со смещенным вниз, почти соединившимся с углом рта глазом.

— Он был контужен и до сих пор не говорит, — захлебываясь от необычности материала, тараторила девушка-репортер в микрофон. — Он даже не слышит и не может писать — обе руки его парализованы. Фамилия, имя, отчество, год рождения этого человека неизвестны. Однако женщина утверждает, что он ее брат, и берет его из госпиталя, хотя она и не совсем уверена…

— Да уверена я, уверена, — со слабой, сквозь слезы улыбкой твердила женщина, не глядя на девушку и стыдясь своих слез.

— А если даже и уверена, зачем ей такой? — вздохнула Зоя.

Елена Павловна дернула из розетки штепсель, ушла на кухню.

— Что за жизнь, — заплакала Зоя. — Я не могу, да и не хочу все время помнить. Я уж и не знаю, о чем можно и говорить в нашем доме.

— Зоя, ты с ума сошла! — воскликнул Вася.

— И сойдешь, — сквозь слезы говорила Зоя. — Прошлое, одно прошлое. А у нас дети. И мы сами еще не старики, чтобы жить одним прошлым. Нельзя же человеку жить одним прошлым!

— Помолчи-ка, — приказала ей Антонина Егоровна.

— Тонюшка, ты иди, иди. Не надо это тебе слышать. — Елена Павловна погасила свет в кухне, села к столу, задумалась. В чем и перед кем она виновата?

Она не слышала, как, сказав: «Ну ладно, побегу я», ушла, стараясь не хлопнуть дверью, Антонина Егоровна. Мысли роились, как пчелы в потревоженном улье. «Может, и Ваня где-то вот так мучается? А возьму его — всем, кроме меня, в тягость станет. Уйти на квартиру? Или в кооператив на очередь записаться? А что? К внучатам стану приходить по вечерам. А может, съездить в этот госпиталь? И когда в Сталинграде была, не зашла в госпиталь инвалидов войны. Простить себе не могу… А там, говорят, большой госпиталь…»

Неслышно подошел Вася, сел напротив.

— Мам, вы не разбрасывайтесь. Решили в Минск и Ленинград, туда и надо. Если время останется, можно заехать сюда, — он кивнул на зал, имея в виду госпиталь. — И еще куда-нибудь.

— Какой Минск, Вася, если это было в первые дни войны? А Иван жил у нас в начале сорок второго. Я просто рассказывала то, что слышала по радио, что меня встревожило: какие люди, какие герои! Ну разве не могу я рассказывать просто так?.. Ладно, давайте ужинать, а то сегодня у нас все как-то не по-человечески. Аленка, Ванюшка, идите за стол!

8

Ужинали молча. Даже дети, не понимая, что произошло, приумолкли и с тревожным любопытством поглядывали на взрослых.

— Пей, пей, не лови ворон! — Зоя подлила Ванюшке чаю в блюдце, добавила в розетку варенья. — Пей!

«Да, что-то невесело становится в нашем доме, — думала Елена Павловна. — Видно, и впрямь кончать надо эти поездки да разговоры о войне».

После ужина так же молча мыли они с Зоей посуду.

— Ма, я с тобой лягу сегодня, а? — смущенно и виновато спросила Зоя.

— Да уж вроде вышла ты из детского возраста, — сдержанно ответила Елена Павловна, не глядя на нее.

— Так только вышедшие из детского возраста и могут вспоминать его, — засмеялась Зоя и тут же испуганно смолкла, поняв, что словами этими невольно наталкивает мать на мысли о Плетневе.

«Нет, не поеду я, наверное, ни в какой Ленинград, — снова подумала Елена Павловна. — Худо в доме, тяжело. И все из-за этого…» Ей стало грустно — она уже, кажется, не умела проводить отпуск дома. Сколько узнала, сколько повидала! «Ну вот и хорошо, — сказала она себе. — Мир повидала, людей поглядела. И будет. Завтра заберу у начальника цеха заявление об отпуске, порву. И точка».

Она ушла к себе в спальню, села на кровать. Нижняя половина стекол в окне замерзла, разрисовалась сказочным узором зимнего леса с аллеями белых пальм. Хорошо было думать, глядя на этот узор. Елене вспомнились вдруг поездки в разные места, в разные города. Вот Новороссийск. Свернувшись в клубок, лежал он на дне глубокой долины, окруженный холмами, заросшими кустарником и потому похожими на спины пасущихся овец. И словно запутавшиеся в зарослях кустарника, белели на склонах холмов аккуратные маленькие домики. Будто дети, которые, зазевавшись, не успели сбежать вниз в долину, с тоскливой завистью глядели они на занятый собой, совсем не замечавший их взрослый город. Таким представился Елене Павловне Новороссийск из окна поезда. Потом она увидела его другим — с красивой бухтой, в которой высились над причалами громадные тела белоснежных кораблей.

В Сталинграде была Елена Павловна осенью — в начале октября. На склонах Мамаева кургана изумрудно зеленела трава, на клумбах еще цвели цинии, петуньи, табак, георгины, махровые хризантемы и астры, похожие на белых пуделей. Пока она смотрела на город, пошел снег — крупный, пушистый. Он таял на лету, и листва акаций, трава и цветы, умытые им, становились свежее и ярче. Только молоденькие каштаны и уже пожелтевшие клены колыхали ветвями, будто не желая, чтобы снег касался их. Через минуту весь город был затянут белой кружевной метелью — тихой и ласковой. Уже не видно было ни улиц, ни домов, ни Волги, только почерневший влажный асфальт под ногами.

— Георгины это любят. Им теперь самый раз, — говорила вечером женщина, с которой Елена Павловна познакомилась в поезде и которая пригласила ее остановиться у себя. Женщина одна жила в маленьком саманном домишке с крохотным двориком, засаженным цветами. Отгороженный частоколом из прутьев, домишко этот стоял среди многоэтажных зданий, которые, как гулливеры на лилипута, смотрели на него сверху вниз множеством своих окон. И он — кособокий, подслеповатый — выглядел среди них неприлично, как голый урод, и даже прекрасные георгины не могли скрасить этого ощущения.

Утром из-за частых зубцов пирамидальных тополей на другом берегу Волги выкатилось рыжее солнце, поднялось, заиграло в лужах от вчерашнего снега. В близкий приход зимы как-то не верилось. Бакен алой чистоты, легонько покачиваясь на воде, раскланивался с солнцем. На солнечной дорожке, пересекшей Волгу, неподвижно стояла лодка. Человек в ней то сгибался, то выпрямлялся — вычерпывал воду. И Елена Павловна завидовала тому, что он, встречая утро, может держать лодку на проложенной поперек реки солнечной дорожке и с нее может любоваться и водой, и рыжим солнцем, и тополями, и городом. Когда спустя полчаса Елена Павловна снова вышла на берег, Волга была голубой, как летом. Белые чайки с криком носились над водой, касаясь ее крылом. Небо тоже было голубым. Но налетел ветер, зарябил воду, она тут же на глазах налилась свинцом, отяжелела. Зашуршали засохшими листьями клены. Зима, только что казавшаяся далекой, снова приблизилась, стала где-то рядом.

Вспомнились Елене Павловне холодные вокзалы маленьких станций, как близнецы, похожие друг на друга. Даже таблички и указатели нужных пассажирам мест были на них удручающе одинаковы.

Найти одного человека, сгинувшего в войне, — не про это ли сказано: искать иголку в стогу сена? Елена Павловна давно поняла безрассудность своих поисков. И давно хотела она объяснить людям, что это уже не поиски. Это скорее причащение — дорогами, полями, росистыми зорями в лугах и тихими закатами, деревнями с запахами парного молока и стройками с жирафовыми шеями башенных кранов, братскими могилами с фанерными тумбами, увенчанными алой звездой, и памятниками на городских площадях, и шумом этих городов, и сиянием их огней, и ночной тишиной сельских мест. Это — как очищение от суеты и мелочности. И разве такое объяснишь? На нее смотрят печально и жалостливо, как на больную, а она — сколько нашла она в этих поездках такого, без чего теперь, кажется, невозможно жить!

За стеной гудел телевизор. Зоя и Вася, обнявшись, сидели в одном кресле и, выключив звук, смотрели фильм. Елена Павловна вышла, посмотрела с минуту на экран. Узнала:

— «Люди и звери»… Мы же видели эту картину в «Буревестнике», когда он открылся. Забыли?

— Нет, просто — интересно, — ответил Вася.

— Спокойной ночи, — сказала им Елена Павловна.

— Спокойной ночи, — ответил Вася. — Мы немножко посмотрим, — не то спросил, не то просто сообщил он. Зоя молчала. «Все, точка», — окончательно решила Елена Павловна. Постелила постель, легла. А сама подумала: «Вдруг Ваня скитается где-нибудь по заграницам, как этот человек из кино? Конечно, можно поставить точку на поисках. Я ее, верно, уж поставлю. А запретить себе верить, надеяться, думать — разве могу я такое?..»

В окно падал лунный свет — мутный, сизый.

Босая, в ночной рубашке, пришлепала Зоя:

— Можно, мам? — Юркнула под одеяло. — Как на печи. Помнишь, когда я первый раз к тете Тоне не пошла ночевать?

— Помню.

Они долго молчали.

— Ма, — зашептала вдруг Зоя, — мы с Васей сейчас смотрели картину, и я все думала: а может, он в Бразилии? Или в Аргентине?..

— Я и сама про это подумала.

— Сколько мы читали: и в Скандинавские страны, и в Италию, и во Францию, и даже в Австралию попадали наши люди. Живут. Может, семья, дети…

— Конечно. Но ты пойми, — оживившись, тоже шепотом подхватила мать. — Было бы, должно быть, извещение: «Пропал без вести». Или: «Находился в плену, теперь неизвестно где…» Ума не приложу, — сказала она, помолчав. — Двадцать пять лет думаю все об одном и не могу приложить ума.

— Ма, а может… в танке? Или раненого… «тигры» раздавили?

— Всякое могло статься. Но я чего хочу? Знать хочу, доченька. Пусть гусеницами искромсан, пусть осколком сражен или пулей. Но кто-нибудь же видел это? Знать я хочу, если он погиб.

Они лежали и думали, каждая о своем, а по существу — об одном и том же. «Интересно, я так смогла бы?» — спрашивала Зоя, ставя себя на место матери. И признавалась, что нет, не смогла бы столько лет ждать и надеяться. А Елена Павловна глядела на белеющее в темноте лицо дочери и не решалась посоветоваться с нею: Зоя все еще — а сейчас, лежащая у нее на руке, особенно — казалась ей ребенком. «А для родителей они и в девяносто лет детьми останутся», — подумала она. Приподнялась на локте, выложила мысль, вновь возникшую после репортажа по телевизору из госпиталя, взбудоражившую и обнадежившую ее:

— А может, какая женщина приютила его, изувеченного? Только ведь и я бы не отказалась. Зря он, если так. Ты, Зоя, не подумай обо мне худо, я бы мешать им не стала. Да и прав у меня таких нету — не муж мы и жена. Но, чтобы умереть спокойно, знать мне надо: или погиб он, или живой, устроен в жизни и относятся к нему, как он того достоин — с любовью. А если уж убитый или умер от ран, то где? Может, могилка сохранилась?

Елена Павловна легла на спину — руки под голову.

— Надо мне это знать, доча. Иначе до самого смертельного часа не успокоюсь.

— Ма, — помолчав, шепнула Зоя, — брось все это, а? Сразу. Реши, и все. И мысли тоже, а? Ты не сердись, пожалуйста…

— Да, да, Зоинька, решила я уж — точка, конец. Да вот, видишь. Не ездить никуда — это еще можно, хоть и трудно — ведь привыкла, тянет. А вот мысли… Тут не заказано. «И знала-то я его всего четверо суток, — подумала Елена Павловна, — из которых двое, если сложить смены в одну, была на заводе. Но вот засел он в моем сердце на всю жизнь…» Она припомнила его глаза, улыбку, жесты, слова. И то, как поцеловал он ее руку. И как глядел на нее на станции. И как вел ее за эшелоном, обняв за плечи. «А Зойку как в охапке держал? Прижал к груди, будто варежку, лицом в нее уткнулся. И письма… Конечно, и смерть, если уж он погиб, должна быть у такого человека высокая, мужественная…» Елена Павловна вздохнула тяжело и, подтянув одеяло, укрыла дочерины плечи. Поцеловала ее в один глаз, в другой.

— Ну спи, спи. — Вспомнила: так же вот поцеловала ее, когда, продрогшая до костей, вернулась со станции, напрасно прождав Ивана почти всю ночь.

9

— Можно, я их по отдельности сделаю? — спросил как-то Вася, разглядывая карточки, собранные под одну рамку, висящую в зале на переборке. Сфотографирован был отец Елены Павловны — усатый партизан в папахе, с шашкой на боку. Мать и отец в день их свадьбы. Мать — напряженно выпрямленная, глядящая в объектив широко раскрытыми глазами. Мать с двухлетней Еленой на руках и старший лейтенант Иван Плетнев. Рядом с ним — свободное место, заложенное белой бумагой. Раньше там были карточки пятилетней Зои и Елены Павловны — молодой еще до замужества, с толстой косой, упавшей на грудь. Две эти карточки взял Иван, а взамен оставил свою, которую Елена Павловна и вложила под рамку, закрыв пустое место тетрадным листом. Она смотрела на снимок и молчала, задумавшись.

— Вы не бойтесь, я лучше сделаю, — уверял ее Вася. — И висит рамка неудачно — напротив окон. Стекло отсвечивает, и ничего не видать. А я сделаю лучше, честное слово. И повесим на видное место. Можно?

— Ну-у, — уклончиво произнесла Елена Павловна.

Вася тут же вырезал алмазом стекло, положил на него карточку, прикрыл картонкой, склеил по бокам лейкопластырем.

— Так нравится?

— Ничего. — Елена Павловна подержала карточку за петельку-висюльку, продернутую в картонке. — Выдержит?

— Конечно.

— Ну делай и другие.

Карточку Ивана Плетнева повесил Вася в передней в простенок.

— Как кто войдет, так сразу и увидит.

Утром проснулся маленький Ваня, глянул из своей кроватки.

— Пап, а кто это?

Вася молчал. Молчала Зоя. Молчала Елена Павловна, застилая постель.

— Пап, а пап, кто это? — повторил свой вопрос Ваня.

— Это, сынуля, твой и Леночкин дедунька. Танкист. Офицер. — Вася покашлял, не зная, что еще сказать. Добавил: — Командир Красной Армии. Нашей Советской Армии…

— А он к нам приедет? — спросил Ванюшка.

— Понимаешь, сын… Мы тебя назвали Ваней в его честь. В честь дедушки. Расти таким же смелым и храбрым…

— А он приедет к нам? — снова спросил Ванюшка. Отец присел перед ним.

— Постой-ка, у тебя тесемка на рубашке развязалась. А мы возьмем ее и завяжем. Вот так. Вот так…

— Папа, а когда дедушка приедет к нам? — все не отставал Ванюшка. Все молчали, делая вид, что заняты своими делами.

Елена Павловна понимала, чувствовала, что и Вася и Зоя не могут сказать сыну, что Иван Иванович Плетнев погиб. Не могут потому, что щадят ее. «Но ребенок может спросить о дедушке и завтра и послезавтра. А что ему отвечать? Что дед пропал без вести и что вот уже четверть века я ищу его и жду? Тогда пойдут новые вопросы, на которые никто не сможет ответить. И как быть?..» Она вышла из спальни, привлекла к себе Ваню:

— Дедушка никогда не приедет к нам. Он погиб на войне. Как герой. Потому мы и назвали тебя его именем — Ваня. Твоего дедушку звали Иван Иванович Плетнев. Запомнишь?

— А как дедушка погиб? — спросил Ванюшка.

— Это длинная история, внучок. Если хочешь, я расскажу ее. Только вечером, когда приду с работы и мы пойдем гулять.

— Расскажи сейчас, — потребовал Ванюшка.

— Но я еще не умывалась и не причесывалась.

— Ты неумытая и непричесанная, а все равно красивая. Расскажи, расскажи! — не отставал Ванюшка, ухватив ее за полу халата и следуя за нею.

— Я опаздываю на работу.

— Не опоздаешь. Ты уходишь в восемь сорок, а сейчас сколько?

— Ну ладно. Слушай. — Она села в кресло. Ванюшка приткнулся к ее коленям. Положив голову на руки и глядя в ее лицо, приготовился слушать. «А что ему рассказать?» — думала Елена Павловна. И она рассказала то, что часто представлялось ей самой:

— Дело было так. Война. Дедушка уже воевал, и был ранен, и выздоровел, и привез бойцов на отдых. Потом он повел на фронт эшелон танков. Это поезд такой с платформами, а на них поставлены танки. Так вот он и вел этот эшелон на фронт…

— Он был машинистом? — спросил Ванюшка.

— Нет, он был начальником эшелона. Слушай дальше. Стал подходить поезд к фронту. И налетели на него немецкие самолеты. И давай бомбить. Худо дело. А до станции оставалось совсем немного — рукой подать. Машинист рванул и пошел, и пошел. А у самолетов, видно, бомбы кончились — они и отстали. Ну хорошо — вырвались. Бойцы, которые при эшелоне и при дедушке, рады этому. На большой скорости влетел поезд на станцию, на которой разгружаться надо. А там — фашисты…

Елена Павловна замолчала. Дальнейшее представить было трудно. Выручил сам Ванюшка.

— И… И дедушка сел в танк? — загорелся он. — И поехал прямо на фашистов? Да, да, бабуся?

— Да, да, — ответила она. — И он, и все бойцы сели в танки — и на фашистов! А сами стреляют — из пушек, из пулеметов. А танки наезжают на гитлеровские пушки, на грузовики, на разные машины. Давят их, кромсают гусеницами.

— И все! — закричал Ванюшка. — И разбили фашистов!

— Да. И фашистов разбили. И все, — обрадовалась Елена Павловна такому легкому выходу из положения и хотела уже подняться, но Ванюшка снова поставил ей на колени локти, уткнулся кулачками в виски:

— А что было потом, когда дедушка убил всех фашистов?

— Потом? — Она решила сказать, что дедушка так и погиб в танке. Но Ваня смотрел на нее такими ясными глазами и так ждал продолжения рассказа, что она не осмелилась оборвать его такой быстрой дедушкиной смертью.

— А потом дедушку, — сказала она, — направили в самое логово Гитлера, главаря фашистов. Туда нельзя было взять ни документов, ни фотографии, никаких других русских бумаг. Там надо было стать немецким офицером. Понарошку, конечно. Но так, чтоб все фашисты и сам Гитлер не догадались. И дедушка пробрался туда. Выведал много разных важных военных тайн, набрал секретных документов и передал нашим. И с той поры о нем ничего неизвестно. Может, его фашисты убили…

— А может… а может, сам Гитлер? — заволновался Ванюшка.

— А может, и сам Гитлер.

10

Они пришли с катка раскрасневшиеся, веселые. Зоя, смеясь, рассказывала, как, не успев сделать ни одного шага, упала Аленка.

— Да. Встанет и опять упадет, — сказал Ванюшка, не скрывая презрения. — Опять встанет и опять упадет. Неумеха!

— Вот-вот, — произнес отец. — А ты доложи бабушке, как обругал ее.

Ванюшка примолк. Зоя хохотала:

— А он… ой, не могу… а он, ма, обругал ее… балбесиной. У, говорит, балбесина…

— Да, — осмелев, снова подтвердил Ванюшка. — Я как скажу ей: у, балбесина! А она сразу — грох! Испугалась, так я строго сказал.

Елена Павловна ухватила его за ручонки, подтянула к себе:

— Так не годится, Ваня. Человек всегда сначала учится. Любому делу. Вспомни: ты совсем недавно не умел одеваться, застегивать пуговицы. А как ты учился кататься на коньках? А? Бабушка взяла тебя за руки и водила. Да при этом еще всякие ободряющие и ласковые слова говорила. Чтобы вера твоя в самого себя, в свои способности не пропала. А ты?.. Аленушке, наверное, после этого и на коньках-то стоять расхотелось. Правда?

— Правда, — угрюмо кивнул Ванюшка.

— Надо бы попросить у нее прощения, да она еще маленькая, не поймет. Поэтому мы с папой тебя простим. За нее. Понял? А маме тут вовсе не над чем смеяться, — сказала она Зое. — Плакать надо, если сын будет злым и грубым.

— Я не злой и не грубый, — хмуро возразил Ванюшка.

— А зачем обижаешь маленькую сестренку? — спросил отец. — Я тебе еще на катке сказал: ты плохо воспитан.

— Сами же меня воспитываете, — буркнул Ванюшка и ушел в спальню, хотя телевизор был включен и ему очень хотелось смотреть передачи. Он подвинул к двери стул, сел, но на экран не смотрел. Делал вид, будто занят своими руками — складывал их то так, то как-нибудь по-другому. Сгибал пальцы трубочкой, приставлял к одной руке другую и, как в бинокль или в подзорную трубу, разглядывал маму, Аленку, папу, дедушкин портрет на стене. И совсем-совсем немножко глядел на экран телевизора. Там сидели какие-то дяди — торжественные, нарядные, с орденами и медалями на груди.

— Бабуся, бабуся! — не выдержал Ванюшка. — Иди скорее! Про войну, про солдат будут показывать!

— Я здесь, я смотрю, — отозвалась Елена Павловна от двери. Полное безмыслие, как глубокая задумчивость, охватило ее. Она ничего не видела и не слышала, слова касались ее слуха, как мухи касаются стекла.

А передача все шла. Говорил один, другой, третий. Их было много. И среди них — женщина. «Мне тоже надо было уйти с Ваней, — подумала Елена Павловна. — А Зоя? Куда бы я ее девала? Нет уж, нечего давно скроенное перекраивать…»

Она вышла из-за шторы, опустилась в кресло под торшером, стала слушать. Говорили об атаках, о действиях в тылу врага, о боях за какой-то город.

— Ваня, Лена, спать! — скомандовала Зоя. — Уже девять.

— Ма, еще немножко. Только про войну. Ну, ма! — заныл Ванюшка. — Скоро же кончится, совсем-совсем минутка осталась. Не будет же одна передача до самого допоздна!

— Пусть досмотрит, — попросил Вася. Заглянул в программу: — В девять десять уже сельскохозяйственная начнется.

Елена Павловна поняла, что Вася делает это ради нее, и потянулась к розетке.

— Давайте лучше выключим. Режим есть режим, — сказала она.

— Давайте. — Вася тут же зажег верхний свет. В это время ведущий передачу предоставил слово худенькому и маленькому лысому человечку.

— Я хочу рассказать об одном ротном… — начал он.

«Ты-то как воевал, такой воробеюшка? Или уж это годы тебя иссушили?» — Елена Павловна дернула штепсель.

Изображение исчезло. Но еще продолжался звук:

— Иване Плетне…

Елена Павловна не сразу поняла смысл сказанного. Она будто забыла и теперь напрасно пыталась вспомнить что-то, связанное с этим именем.

— Включай, включай скорее! — закричала Зоя.

— Мама, о Плетневе же! — кричал Вася.

— Про дедушку, про дедушку рассказывают! — кричал Ванюшка.

— Да, да… сейчас, — дрожащими руками Елена Павловна искала и не могла найти розетку. Зоя выхватила у нее шнур и тоже долго водила по розетке, не попадая вилкой в ее отверстие.

— Скорее, скорее же! — требовал Вася. — А, пустите, пожалуйста! — Он включил телевизор. Все замолкли. Изображение не появлялось мучительно долго. Но уже появился звук.

— …был их первый бой, — услышали они. Потом на экране возникло дрожащее расплывающееся лицо маленького и сухонького лысого человека. Оно приближалось, увеличивалось — стала видна каждая морщинка у глаз, а на лацкане пиджака — Звезда Героя. — Мост был заминирован, но немцы не успели его взорвать. Ротный шел первым, и на огромной скорости. Он настиг минеров в те самые секунды, когда они уже готовы были поджечь бикфордов шнур. Переправа была наша, и «тридцатьчетверки» уже мчались по ней. А первая машина — машина нашего ротного — в это время загорелась. На самом спуске с моста в нее попал снаряд. Конечно, экипаж мог выскочить, и мы готовы были прикрыть его огнем своего пулемета. Но ребята решили иначе: танк, этакая горящая махина, развернулся — и в сторону. Куда он?.. Мы поняли это только после боя, когда пришли сюда и увидели на берегу развороченную, разметанную взрывом вражескую батарею. А неподалеку — два катка да башня с номером машины нашего ротного… В общем, геройски погибли ребята.

— Ну, повторите же фамилию, пожалуйста! — молитвенно приложив к лицу руки, просила Зоя. Елена Павловна молчала. Теперь она знала, что это — Ваня. В голове, в ушах все звучали слова остывающего телевизора: «Иване Плетне… Иване Плетне…» Ее удивляло только собственное спокойствие и внезапно явившаяся радость, которая казалась нелепой и стыдной.

— Я же знала… Я всегда знала, что он… такой, — сбивчиво сказала себе вслух Елена Павловна. — Он не мог иначе… — И вдруг она поняла: ее радость — именно оттого, что она не ошиблась в Иване Плетневе. И еще ее беспокоила какая-то промелькнувшая в начале выступления этого человека и забытая теперь мысль. Елена Павловна старалась припомнить ее, но не могла. Такое бывало с нею и раньше: в разговоре терялось вдруг нужное слово или ускользала мысль, и приходилось рыться в памяти, как в сундуке, в котором все перевернуто вверх дном. Но сейчас Елена Павловна не могла рыться в памяти и вспоминать — надо было слушать рассказ, который ставил точки и на ее поездках, и на ее мыслях, и на сомнениях и надеждах.

Человек на экране взял в руки книгу.

— Такой сборник воспоминаний о людях нашей гвардейской дивизии только что вышел, — сказал он. — А наш ротный…

— Ну назови, назови фамилию, — слезливо умоляла Зоя.

— Четверо суток знали мы его. И только. Но это были четверо суток почти беспрерывного боя, а значит, целая жизнь. И потому мы успели и узнать, и полюбить, и запомнить нашего ротного на столь долгие годы. И эта память — с нами, она не остывает. Я хочу показать вам его фотографию… — Человек на экране взял со стола книгу, стал искать закладку. Он делал это не спеша, и Зоя, подавшись вперед, торопила его:

— Ну скорее, скорее же! Вот копуша…

Вася, примостившийся на ручке кресла, в котором сидела Зоя, погладил ее по виску:

— Тихо, Зоинька. Не нервничай, не надо.

Они увидели фотокарточку — точно такую, какая висела у них под стеклом, оклеенным по бокам розовым лейкопластырем.

— Он! — изумленно ахнула Зоя.

— Дедушка, наш дедушка! — закричал Ваня. Аленка подхватила его крик, забегала, залопотала:

— Дедушка, дедушка!

— Я же знала, я же знала, — улыбаясь, шептала Елена Павловна. Теперь она вспомнила то, что поразило ее в начале передачи: человек, рассказывающий о Ване, знавший его, бывший с ним в одном и том же бою, этот человек, как представил его полковник, ведущий передачу, — инженер завода. Завода, который находится в областном центре, в двух часах езды. «И может быть, я не раз сталкивалась с ним на улицах города, когда ездила туда, — думала Елена Павловна. — Но я не знала, что он знает про Ваню, и в поисках его изъездила полстраны. Да, дороги немы. И сколько раз в жизни, может быть, ступаем мы в следы тех, кто нам нужен, кого ищем, кого хотим встретить».

— Дети, спать! — скомандовал Вася. Глянул на часы на руке. — Мама, одевайтесь — через тридцать минут автобус.

Прибежала Антонина Егоровна в шали, сползшей на плечи. Ткнулась в грудь Елене Павловне. Увидев, что они собираются куда-то, испугалась:

— Да куда же вы?

— В область. На студию, — ответил Вася.

— Может, я одна? — спросила Зоя. — А ты с детьми останешься.

— Ты не сумеешь, — отмахнулся Вася.

— Какой разговор? Я останусь с детьми! — вмешалась Антонина Егоровна. — И уложу, и в садик утром сведу.

— Ма, возьмем Зою? — спросил Вася.

— Возьмем — не возьмем. Ты-то чего распоряжаешься? — обиделась Зоя.

— Я не распоряжаюсь, а советуюсь, — ответил Вася.

Они бегали, суетились, говорили громко, торопливо.

На улице они поддерживали Елену Павловну под руки, заглядывали в ее глаза, будто боялись, что она расслабнет и упадет. Но она была все так же спокойна и радостна.

Как вымытые, светили крупные звезды. Хрустел под ногами снег. Васю захлестывало чувство благодарности, за что и к кому — он и сам не смог бы объяснить. «Иваны — кому не сводило челюсть от презрения к лапотной России? «А, рус Иван, совьет Иван!» — Восторженно произносит мир теперь. Да, мы Иваны. Мы — русские, советские! Мы живем и будем жить!» — с гордостью думал он, бережно поддерживая Елену Павловну под локоть.

Пошел снег. Он косо летел навстречу, свирепо бил в лицо, и казалось, будто кто-то, разъярясь, швыряет пригоршни мелких колючих гвоздей. Нельзя было открыть глаз, и Елена Павловна шла, чуть смежив веки, видя перед собой только белый, косо летевший снег. Вася шагнул вперед и пошел, прикрывая собой женщин. Он шел как в атаку. «Это прекрасно, — думал он, — что людям дана память, что солдаты Великой войны не забывают павших и рассказывают о них нам и нашим детям. И как воздух очищается снегом, так и мы, и следующие за нами поколения вечно будем очищаться подвигами Солдата Великой войны».

На ярко освещенной остановке их ждал автобус.

1966 г.

Свердловск — Волгоград

ДВОЕ И ВОЙНА

Молодежи.

Юношам и девушкам, которым сейчас столько, сколько в войну было моим товарищам — фронтовикам.

Автор

ПРОЛОГ

Нет, я не умею жить в больших городах.

Людской поток втягивает меня в свой ритм, несет, и я в нем — будто пылинка, подхваченная ветром. С удивлением отмечаю, что огромный и сильный поток этот слит из множества ручейков. Медленно, не спеша, точно на прогулке, идут занятые разговором пары: девчонки… пожилые женщины… парни… он и она… Их обтекают, как острова. Узкий извилистый ручеек тех, кого интересуют магазины, жмется к зданиям, втекает в распахнутые стеклянные двери магазинов и вытекает из соседних дверей. Основная же масса потока — та, что составляет и определяет его ритм, — люди, которые торопятся.

Спешащие нетерпеливы. Они выискивают впереди малейшую брешь и устремляются туда, как на пожар. Наверное, этих людей ждут важные, не терпящие отлагательства дела, думаю я и уступаю им дорогу. Тогда на меня, как на столб, налетают идущие позади — и те, кто спешат, и те, кто просто гуляют, и даже те, кто умеют чувствовать себя в этом напористом, сильном потоке легко и свободно, как рыба в воде. Последним я завидую. Они замедляют шаг у витрин: стоят, любуясь лавиной несущихся по улице машин, и затем вновь, как горячий нож в масло, входят в поток или выходят из него. И никто не мешает им, и никому не мешают они. А я, пытаясь выбраться на обочину, оказываюсь на пути у встречных. Отчаянно, наперерез всем выбираюсь на кромку тротуара, иду по ней. Тороплюсь с теми, кто спешат, замедляю шаг, когда рядом идут медленно. И вот уже опять людская река подхватывает меня, несет, бросает в сквозняковые подземные переходы, в прохладные станции метро и выплескивает из них на жаркие улицы, пахнущие горячим асфальтом и отработанным газом автомашин. Исхлестанная толчеей, выныриваю на перрон пригородного вокзала, вхожу в вагон электрички и с облегчением опускаюсь на сиденье.

Наверное, из всякого города, даже из того, в котором когда-то жил и учился и который теперь, в отдалении, любишь больше прежнего, важно уехать вовремя, чтобы сохранить радость встречи с ним и ощутить грусть расставания. А я задержалась, упустила свой срок и окончательно измоталась в столичной суете. Теперь я хочу одного — уехать немедленно. Но ближайший поезд, на который продаются билеты, ночной и останавливается на каждом полустанке. Лететь самолетом? Тогда придется ехать в кассу аэропорта. А усталость вконец растаскала мои силы, оставив лишь то, что бывает, когда нет ничего, — непреоборимое желание лечь и закрыть глаза. Раз так, значит, уезжаю домой неудобным, ночным, пассажирским.

«Печаль низвергает человека с вершины совершенства…» Вспоминаю эти слова и думаю, что нет, не печаль, а страшная усталость, когда силы исчерпаны, как вода в колодце, до донышка и нужны время и сон, чтобы они набрались вновь, низвергает человека с вершины совершенства.

Ночь разбита. Глаза слипаются, голова отяжелела, и мозг оплетен клейкой сонной паутиной. Бездумье и безразличие. Спать, спать… Но вот поезд отходит. Вокзал с его суетой, тусклым светом, запахами пыли, карболки и несвежих буфетных закусок остается позади. Теперь уже невозможно да и незачем бороться со сном. Когда ты, измотанный, уставший, наконец можешь лечь и сои мягко навалится, завладеет тобой, понесет тебя в свои глубокие таинственные просторы, это блаженство. Засыпаю на влажном белье боковой плацкартной полки, как никогда не засыпали, наверное, в своих постелях королевы.

…Утро. В окна вагона заглядывают солнечные лучи. В ногах у меня, покачиваясь в такт стуку колес, сидя дремлет молодой солдат. Когда я вижу военных, у меня теплеет в груди. Я люблю военных. Потому что они напоминают мне о тебе, о нашей с тобой фронтовой юности. Потому что кто-то из них несет и мою и твою палочки в бесконечно длинной эстафете жизни. А я всю жизнь несу в себе эту тайную любовь к военным. И мне кажется, странным и несправедливым, что я должна проходить мимо них, как мимо чужих, незнакомых людей, должна сдерживаться, чтобы не сказать: «Здравствуйте!» Хотя бы только это: «Здравствуйте!» Наверное, так, не смея ни улыбкой, ни словом, ни жестом выдать себя, любят чужого мужа или чужую жену.

С интересом взглядываю на паренька в военной форме, и вдруг жаркая волна обдает и сильно захлестывает сердце: светлые, зачесанные наверх и чуть набок волосы, овальное, с немного выступающими скулами лицо, сросшиеся над переносьем брови… И даже — форма. Только у тебя была командирская, офицерская. А у него — солдатская и еще не обмятая.

Нет, это невероятно! Не может быть! Воды реки не текут вспять! Но передо мной действительно, ты — такой, каким я знала тебя еще до войны. А теперь — сколько же теперь было бы тебе лет?.. Я мысленно подсчитываю, а сама не могу оторвать изумленного взгляда от лица, рук, глаз твоего сына. Я знаю, я верю, что это он: такое огромное сходство не может быть случайным!

И все-таки во мне трепещут удивление и сомнение: неужели возможно вот так просто, в поезде, встретить Шурика — твое поразительное повторение, твое продолжение!

Солдат открыл глаза, встряхнулся, энергично потер руками лицо.

— Простите, я тут пристроился…

Слегка потянувшись, он сел непринужденно и свободно, закинул ногу на ногу, скрестил на коленях руки. Руки… До боли в сердце знакомая тонкая кисть с длинными тонкими пальцами. Такие пальцы называют музыкальными. И сразу вспомнилось: на фронте ты играл на всех, какие только попадались, музыкальных инструментах. Я удивлялась:

— Тогда, в Крыму, ты ни на чем не играл!

— Просто не на чем было.

— Но ты никогда не говорил, что учился музыке!

— Я и не учился.

— А как же?

— Не знаю. Само собой получается…

Я любила смотреть, как сначала робко трогают твои пальцы струны мандолины, гитары, балалайки, как осторожно опускаются на клавиши рояля или ищут нужные пуговки гармони, планки аккордеона, баяна. Нащупав мелодию, бережно, осторожно ведут ее, и через минуту-другую она уже звучит уверенно и точно.

Много лет назад, когда Шурик только появился на свет, я часто грезила о будущем, в котором неизменно присутствовали ты и он. Я не знала, не думала, совпадут ли мои грезы с действительностью. Я просто мечтала, и никто не мог помешать мне — хотя бы в мечтах — строить нашу с тобой и с Шуриком жизнь. Единственным реальным в этой мечте были твои слова: «Мы встретимся. Обязательно. Запомни это. Ладно?» Я запомнила. Но наше с тобой будущее не состоялось.

И вот теперь, спустя много-много лет после войны, я встретила твоего сына — уже взрослого, уже солдата.

— Шурик! — восклицаю я. Смятение, тревога и радость захлестывают меня. Вот я и обрела сына! И надо броситься к нему, обнять его, прижать к груди, поплакать и рассказать, каким был ты, его отец. Но что-то — неловкость? досада? обида? боль? или все вместе? — мешает. Я растерялась. Наверное, так чувствует себя наездница, когда у нее из повиновения выходит горячий скакун.

Собрав разрозненные, растревоженные воспоминаниями мысли, я понимаю, что Шурик не может, никак не может помнить и знать меня. И если улыбается, как знакомый, то от того, что молод и счастлив.

Счастлив?.. Мысли спотыкаются об это слово, как о порог незнакомого дома. Может ли быть счастлив сын, выросший без отца? А почему бы и нет? Ощущение несчастья, даже очень большого, всегда временно.

Сбросив на пол ноги, нащупываю ими туфли, зачем-то говорю:

— Пойду умоюсь…

Шурик улыбается чуть снисходительно:

— Стоящее дело.

Конечно, у него много преимуществ, и среди них главное: он ничего не знает обо мне…

Возвращаюсь, освежив голову водой, обуздав чувства, желая и вместе с тем совершенно не зная, о чем и как говорить. Мысли роятся, гудят, обдают то радостью, то тревогой и волнением. Ну как, как вести себя? Что сказать? Может, лучше было не называть его имени? Но теперь уже поздно.

— Как ты живешь, Шурик? — Мне кажется, я лишь подумала об этом. Но Шурик уже отвечает, широко улыбаясь:

— А я сразу заметил, что вы знаете меня!

«Знаете…» Сердце вздрагивает больно. Может, Зина, его мать, рассказала Шурику все? И может, даже показывала карточки? Ведь с Алешкой, твоим братом, мы учились в одном классе и не раз фотографировались — то как участники физкультурных пирамид, то при сдаче норм на значки ГТО и ГСО…

— Я смутно, но, кажется, помню ваше лицо, — продолжает Шурик. — Вы давняя мамина знакомая, да?

Минуту назад желавшая рассказать ему все, я с облегчением перевожу дыхание: «Слава богу, не знает!» Лгу не очень уверенно:

— Н-нет, мы с нею незнакомы.

— Откуда же тогда вы знаете меня?

— Умею угадывать имена.

Шурик умолкает. Его улыбка становится чуточку насмешливой.

Что я наделала? Зачем эта нелепая, неуместная шутка? Теперь он замкнется. А мне надо, надо слышать его голос!

Поезд часто останавливается. Входят и выходят пассажиры с чемоданами, корзинами, устраиваются. Тесно и шумно.

— Выйдем? — предлагаю я.

Шурик встает, одергивает гимнастерку, гонит складки вправо и влево от пряжки ремня. Ему не было и года, когда ты видел его в последний раз, и около четырех, когда тебя не стало. Откуда же это поразительное сходство и манера держаться, сидеть, даже поправлять гимнастерку?..

— Куришь? — спрашиваю я, когда мы выходим в тамбур.

— Нет. Пробовал. Не понравилось… Ребята подтрунивали: слабак! Знаете, такое безобидное давление на самолюбие? Слабо́, мол, начать курить. А ты сразу: «Вот и не слабо!» Взял папиросу, закурил. Противно, тошно, закашливаюсь дымом. Но марку держу. И злюсь: а что, если начнут подначивать: слабо́ изобразить дурачка, украсть, удариться головой об стену? Что, тоже доказывать, что не слабо́?

Потом — конечно, много позже — я понял: пойдешь на поводу у кого-то или у каких-то обстоятельств, перестанешь принадлежать себе. Видел я таких, кто плывут по воле волн. Все у них наперекосяк: работают, чтобы есть, пить, одеваться. Веселятся — потому, что существует время, называемое отдыхом. А как веселятся? Часами рубятся в козла или шляются по улицам, бренчат на гитарах и поют. Вернее — не поют, а вякают. Гнусаво, некрасиво вякают красивые песни… Кричать охота: ведь не просто часы или минуты тратят люди вот так, бессмысленно, не просто время, а время жизни. Саму жизнь! Потом спохватятся: «Стыжусь, скорблю, что расточил впустую так много сил на жизненном пути, презрел спасенье, льстился суетою…» Но ведь второй жизни, в которой все можно поправить, не будет! Нам по двадцать, а мы еще ничего не сделали. Вот я, что я успел? Ничего…

Слушаю, радуюсь и удивляюсь: откуда в нем зрелость и даже мудрость? Или опыт и знания родителей переселяются в детей и взрослым надо лишь заметить и не затоптать в ребенке эти ростки?

А Шурик вдруг усмехается:

— И чего разоткровенничался? Простите…

— Ну что ты, Шурик!

— В общем-то я и не говорун. Но вот… мне почему-то не безразлично… почему-то захотелось… сказать вам…

— Это хорошо, Шурик! — говорю я и вновь чувствую неловкость. «Это хорошо, Шурик!» «Ну что ты, Шурик!» «Как ты живешь, Шурик?» И это все, что могу я сказать твоему сыну?

Поезд мчится навстречу трубам и строениям, выплывающим из сизой утренней мглы. Высокое выцветшее небо с редкими белыми облаками качается над нами в такт покачиваниям вагона.

— Вот я и приехал, — задумчиво произносит Шурик.

У меня перехватывает дыхание. Увижу ли я еще когда-нибудь твоего сына? Расскажу ли ему о тебе? Может, пока не поздно, следует рассказать сейчас, сию минуту? А поезд несется вперед стремительно, и некогда поразмыслить, подумать. Нет уж, пусть все останется так, как было…

— Ты едешь домой, Шурик? — спрашиваю я.

— Нет. В часть, — отвечает он.

«Откуда ты едешь, Шурик?» — хочу спросить я, но боюсь. Боюсь, что однажды, когда потянет нестерпимо, я могу поехать в тот город и разыскать его, твоего сына, так похожего на тебя. Прошлое потому и прошлое, что ушло безвозвратно. И все-таки как хорошо, что хоть ненадолго окунулась я в нашу с тобой юность! А еще ругала этот обшарпанный пассажирский поезд… Я протягиваю руку, улыбаюсь вымученно. Только бы не заплакать!.. Шурик задерживает мою руку в своей. Говорит:

— Будьте счастливы!

Поезд останавливается. Шурик спрыгивает с подножки вагона.

— А все-таки вы наша знакомая! — кричит он, отойдя на несколько шагов. — Я хотя и смутно, но помню ваше лицо!

Он долго машет рукой. Ласковый паренек. Уже солдат…

Гляжу в ту сторону, куда пошел Шурик, и по лицу моему текут слезы. Пассажиры ворчат — я стою в узком тамбуре у выхода, на самой дороге. Кто-то наступает мне на ногу, кто-то ударяет по ногам чемоданом.

— Гражданка, сойдите на перрон! — требует проводница. — Или войдите в вагон!

— Да, да, сейчас… я сейчас.

Пробираюсь на свое место и думаю о тебе. Все-таки это несправедливо, что сын ничего не знает о боевых делах отца. А я знаю и вот не решилась рассказать. Почему? Ведь любовь существует везде, где есть молодость. А я любила тебя еще в «гражданке», еще до войны. Боже, как давно это было! И на войне, где смерть постоянно угрожает жизни, где в человеке высвечиваются самые тайные уголки сердца и души, где он познает настоящую цену себе и тем, кто рядом, — тоже любила. «Нет, это хорошо, что я ничего не сказала Шурику, — противореча себе, решаю я. — Пусть его память о тебе будет светлой и чистой. У меня же своя память…»

Я опустила поводья горячего скакуна, и он понес меня в мою неостывшую боль, в мою незабытую радость. Воспоминания нахлынули, захлестнули меня, завертели, окунули с головой, поглотили целиком.

Мое сердце билось.

Я дышала.

Во мне текла жизнь.

Но меня не было среди живых.

Я ушла в минувшее — в мою и твою юность.

МОНОЛОГ ПАМЯТИ

Часть первая

НАШ КРЫМ

Города любят, как людей, и любовь эту объяснить так же трудно, как трудно объяснить любовь к человеку. За что я любила наш городок? За море, к которому он сбегал ступенями улиц? За шальное весеннее цветение? За красоту гор, на которых по утрам дремлют тучи? Или за быстрые речушки, шумно спадающие с этих гор? А может, за то, что совсем рядом находились таинственные ущелья, скалы, водопады, заповедные леса и мне легко и просто было представить себя маленьким Колумбом?

Впрочем, края наши любили все, кто бывал здесь. Многие приезжали из далеких мест, знакомых мне лишь по учебнику географии. Тогда я еще не видела других городов, других красот, мне не с чем было сравнить красоту родного городка, и любовь к нему дремала во мне, неведомая, незаметная, как воздух, которым дышат. Твое появление открыло во мне другое зрение, и я увидела окружающий мир таким, каков он есть — удивительным и прекрасным. С тебя, со встречи с тобой началось мое летосчисление.

Сделав все необходимое по дому, я ухожу на рыбалку или в лес, в горы. Но чаще всего убегаю к дальним скалам, которые выступают из воды у самого берега. Даже тогда, когда море спокойно, об эти скалы яростно бьются, словно желая вытолкнуть их на берег, сердитые волны, и плещутся с шумом, и подымают ввысь многометровые водяные столбы.

Одна из скал больше, выше других, стоит особняком, и волны злее всего хлещутся об нее. Чтобы попасть на эту скалу, нужно взобраться на ближнюю к ней, подождать, когда спадет фонтан всплеска, и тут же, мгновенно прыгать, иначе налетит другая волна, собьет, унесет с собой. Пространство для прыжка довольно широкое, и сердце каждый раз трепещет: а вдруг не допрыгну? Но скала зовет меня, опасность лишь подстегивает, и я прыгаю, стараясь не глядеть вниз, в глубокую пропасть, где беснуется, ярится пенно разбитая волна.

Придавив камнем платье, ложусь на плоский, выступающий в море козырек скалы и часами смотрю на море. Волны возникают, исчезают, и вновь возникают, и качаются, и сталкиваются, и, разбиваясь друг о друга, образуют новые волны. Убаюканная их качанием, я уплываю в голубые дальние дали, спускаюсь в зеленые морские глубины. Потом, перевернувшись на спину, смотрю в небо и снова плыву — теперь уже вместе с облаками.

Однажды, направляясь к своей скале, я еще издали увидела на ее выступе юношу. Приставив ладонь ко лбу, он смотрел на солнечную дорожку на воде, а она сияла, переливалась, трепетала, как живое текучее серебро. Потянувшись медленно, будто нехотя, юноша вдруг резко взмахнул руками и в стремительном легком полете врезался в воду. Даже я, выросшая на море, не рисковала нырять с этой скалы, потому что на дне у ее основания видны были, казалось, совсем близкие, горбатые и круглые, как тюлени, валуны.

Он вынырнул очень далеко и так же легко и красиво, как стоял на выступе и как прыгнул с него, размашистыми саженками, не подымая брызг, поплыл в море. Я следила за ним — за маленькой, удаляющейся точкой и впервые не испытывала желания броситься вслед, обогнать незнакомца и с независимым видом, словно невзначай, показать ему, как умею нырять и плавать я.

Точка была уже едва различима. Я легла на высоком берегу под деревом, подложила руки под голову. Низкие белые облака разметали на голубой простыне неба свои отяжелевшие, разморенные солнцем тела и нежились, и, казалось, улыбались, и щурились, как котята на припеке.

Я зажмурилась. От облаков падали на землю тени, и я ощущала сквозь закрытые веки, как исчезает солнце, как надвигается тень и потом снова появляется солнце. Хорошо!

Но вот тень задержалась. Наверное, прошло несколько минут, а тень все не исчезала. Я открыла глаза и поразилась, как серо и мрачно стало вокруг. А небо, сплошь затянутое редкой дымчатой пеленой, неслось могучей, как река, лавиной, и потемневшие, растасканные его стремительным движением облака жались к земле, нависали над нею низко-низко. Резкий и сильный порыв ветра сморщил, зарябил, взбугрил море, погнал к берегу частые грязно-серые, в белых барашках волны. И будто пушка ахнула: яростный вал ударил в скалу.

А он — где же он?.. Тревожно, неистово застучало сердце. Я прыгнула с крутого берега вниз, упала, вскочила, побежала к морю, на бегу стягивая платье. Я хотела броситься на помощь. Но он уже выходил из воды далеко правее скал.

Никогда раньше не обращала я внимания на тела загоравших на пляже, лишь машинально отмечала: один толст, другой худ, у третьего волосатая грудь или кривые ноги. Все остальные, если они не были уродливы, входили в разряд нормальных и сливались в общую массу, бесцветную, как небо в пасмурный день. И вдруг я впервые заметила, каким красивым бывает человеческое тело.

«Наверное, он из той семьи, что вчера въехала в соседний двор! — подумала я и на руках колесом прошлась по камням и гравию прибрежной полосы. — Мы будем жить рядом! Рядом!» И весь тот день, стоило лишь сомкнуть веки, перед глазами вставала освещенная солнцем скала и ты — ты, стремительно летящий в море, плывущий размашистыми саженками, спокойно выходящий из воды. Ты, ты, ты…

Когда созревал виноград, школьники отправлялись в ближайший совхоз собирать урожай. Недалеко от виноградника стояли какие-то сараи. Из огромной, точно ворота, настежь распахнутой двери одного из них неслись частые металлические звяканья, из трубы вился дымок. Там была совхозная кузница.

— Сбегаем?

Мы пустились наперегонки. Первой подбежав к дверям, я увидела белое злое пламя горна, золотые, веером рассыпающиеся искры и наковальню. Возле нее стояли двое. Одним оказался юноша, которого я видела на скале. Другим был пожилой, с седыми висками человек в черной линялой, расстегнутой на груди косоворотке. Я уже видела его в нашем дворе. Человек этот — в брезентовых рукавицах — клещами, чуть-чуть поворачивая, держал раскаленную, медленно темнеющую железину, а юноша из-за плеча бил по ней молотом, и вместе с ударом из груди его вырывалось глухое сочное аханье. Они были очень похожи — пожилой человек и юноша. Конечно же отец и сын!

Девчонки поахали и с визгом разбежались, а я все стояла, пораженная какой-то новой красотой, открывшейся в тебе. Подружка, заглядывая мне в лицо, тянула меня за руку, о чем-то говорила. Понимая, что нужно идти, я повернулась и медленно побрела за нею. В кладовую моей зрительной памяти легла еще одна картина: ты за работой в кузнице, рядом с отцом.

Первое сентября всегда наступало как-то неожиданно, и было странно идти в школу с тетрадями и учебниками, когда вокруг самый разгар курортного сезона. Казалось, все отдыхают, купаются, загорают и только нам надо сидеть в классе, писать диктанты, контрольные работы, решать задачи по алгебре.

Перед началом урока литераторша, наша классная руководительница, привела новенького и сказала, обняв рукой его плечи:

— Алеша жил с родителями в деревне на Орловщине. Потом в городе Карачеве, на Брянщине. У Алеши очень больная мама. Врачи порекомендовали ей переехать на Южный берег Крыма, к морю. Теперь они будут жить в нашем городе. А Алеша будет учиться с вами. Прошу любить и жаловать.

Алеша? Тот самый юноша? А где же гордая посадка головы, свободно и красиво расправленные плечи? Нет, нет, я ошиблась: тот — другой. Он старше и выше… А может, это был отдыхающий? Нет, отдыхающие не ходят к дальним скалам, чтобы нырять с них…

Новичка посадили за мою парту. Я искоса наблюдала за ним. Поймала его неуверенный, робкий взгляд. И сидит ссутулившись… Нет-нет, тот — совсем не такой!

Наш двор разделен кладкой из желтого пористого ракушечника. Ваш двор слева. Вернувшись из школы, я беру в руки книгу, выхожу на открытую веранду, сажусь на барьер и делаю вид, будто читаю. А сама незаметно наблюдаю за всеми, кто входит в наш проходной двор. Вот пришел Алешка. Но остальные проходят мимо. Только когда уже начинает смеркаться, являетесь вы — ты и твой отец. Значит, ты — Алешкин брат?!

Теперь часто с книжкой в руках выхожу я на веранду или сажусь в тени гималайского кедра во дворе. Спокойная рабочая жизнь и какие-то по-особому добрые, уважительные отношения вашей семьи у меня как на ладони. Я знаю твоих родителей. Мама, Степанида Максимовна, кутается в пуховый платок. Отец, Корней Леонтьевич, невысокий, светловолосый, с густой сединой на висках, крепок и приятен, как ядреный белый гриб. Мне нравятся его голубые глаза, которые никогда не сердятся. А главное, они постоянно улыбаются, и мне порой кажется, что отец твой разговаривает не словами, а взглядом. Глаз такой пронзительной голубизны я еще не видела.

В свободное время Корней Леонтьевич мастерит тазы, умывальники, ведра, совки для углей и для мусора, самоварные и водосточные трубы, железные печки-буржуйки. Заслышав частые удары молотка по жести, я тороплюсь домой, сажусь на кладку и, обхватив руками колени, смотрю, как дядя Корней работает. Иногда, улыбаясь, он взглядывает на меня, и у нас начинается молчаливый диалог. «Тебе не надоело мое звяканье?» — спрашивают его глаза. «Ой, что вы! Конечно же нет! Мне даже нравится смотреть, как из жестяного листа получается печка или труба». Он улыбается недоверчиво: «Так уж и нравится?» «Да, честное слово!» — горячо заверяют его мои широко раскрытые глаза. «Ну, тогда я могу продолжать», — отвечает мне, чуть посмеиваясь, прозрачная голубизна его глаз. «Конечно!» — поспешно подтверждает моя широкая улыбка. А глаза просят: «Можно, я буду помогать вам?»

«Помогать? — Короткий взгляд: — Ну что же…»

— А вот сейчас мне, пожалуй, нужна твоя помощь, — говорит через минуту Корней Леонтьевич. Я молниеносно вскакиваю, беру край листа руками и держу так, чтобы его удобно было загибать.

— Мать, дай моей помощнице рукавицы! — кричит дядя Корней. Степанида Максимовна выносит из дому старенькие брезентовые рукавицы. Удивляется:

— Глянь-ка, и вправду помощница! Алешка-то, поди-ка, так не умеет?

— Алешка у нас многого не умеет, — замечает дядя Корней. И хвалит меня за работу: — Молодец, спасибо!

— Хотите, я всегда буду работать с вами? Мне нравится.

Его глаза щурятся, собирая в уголках веер морщинок.

— Ладно. Поимею в виду.

Мы разговариваем и работаем до наступления темноты, и, когда, аккуратно сложив жесть под верстак, дядя Корней уходит, я еще долго сижу на кладке с роем радостных мыслей о том, что завтра снова будет встреча с вами — с тобой, с твоей худенькой мамой, с твоим удивительно голубоглазым отцом, у которого такое сильное, крепкое и прочное имя — дядя Корней.

А ты вдруг взял и уехал.

— Куда это подевался твой брат? — как бы между прочим, справляюсь я у Алешки.

— Он у нас танковое училище заканчивает. Кубарь, а то, может, и два получит, — хвастает Алешка. Осведомляется: — Знаешь, что означает кубарь? Младший лейтенант. У него кубик в петлицах. А если два кубика, то лейтенант!

Алешка неумелый, боязливый. Я не терплю таких. Но он твой брат, и я великодушно позволяю ему ходить со мной за хлебом, таскать мою сумку или портфель, ловить креветок и даже нырять за ракушками, хотя его стыдные, с моей точки зрения, признания в том, что он боится, будто не вынырнет, вызывают во мне чувство презрения: такой дылда, в седьмом классе учится, а нырять боится.

— Морская вода соленая, она сама тебя вытолкнет, — снисходительно успокаиваю я его.

Захлебываясь от восторга, Алешка рассказывает, как ты удирал в Испанию, как отлупцевал трех хулиганов, которые хотели снять с твоей руки часы: ремнями, снятыми с их же брюк, стянул им запястья и велел парням, всем троим, шагать в милицию.

— И пошагали? — недоверчиво спрашиваю я.

— И пошагали!

Алешка хвастает твоей силой («Папу перебарывает!»), умением плавать («Ныряет и плавает, как дельфин!»), мастерить разные вещи («Табуретки, полочки, шкафчики, сундучки, которые мы привезли из Карачева, все он сделал!»), умением ходить на лыжах («Первый разряд имеет!»). Своими рассказами Алешка еще больше подогревает мой радостный интерес к тебе, к вашей семье, едва ли подозревая, что он — единственный в ней, кто не доставляет мне этой радости, и что, приходя к нему и поддразнивая его — наивного, несмелого, я делаю это с хитростью: чтобы так же вот приходить в ваш дом, когда кончится учебный год и приедешь ты…

Очень старые люди, вероятно, чувствуют приближение смерти. В первый день летних каникул, когда, вымыв на общей шестиквартирной кухне пол и прибрав в комнате, я хотела уже умчаться к своей скале, тетушка задержала меня. Непривычно нарядная — в черном шерстяном платье с пожелтевшим от времени кружевным воротником и манжетами, без обычного платка на голове, с тщательно причесанными седыми волосами, уложенными на затылке в тощую шишку, пахнущую земляничным мылом и холодной водой, с румянцем на морщинистых щеках, — она медленно и как-то торжественно обходила комнату, а руками, обтянутыми сухой, потрескавшейся, как измятый пергамент, кожей, держалась за стены, за стол, за спинки стульев, за головку кровати. Касаясь вещей, она будто прощалась со всем, что окружало ее здесь на протяжении жизни.

— Вы что, тетя? — спросила я недоуменно.

Вместо ответа она долго откалывала от своего воротника потускневшую серебряную брошь с голубым камнем и потом так же долго прикалывала ее к моей белой, зашнурованной на груди майке.

— Не надо, не люблю брошек, — запротестовала я и тут же прикусила губу: торжественность, с какой тетушка действовала, ее наряд, выражение ее лица, глаз встревожили меня.

— Ничего, полюбишь, — медленно и ласково проговорила тетушка. — Это будет память. Обо мне.

Взяв со стола, она сунула в мои руки что-то хрусткое, завернутое в цветную тряпицу. Вздохнув, объяснила:

— Тут всего пятьсот рублей. Только и удалось сколотить. Но я посчитала: сто двадцать на похороны хватит. Больше-то и не смей расходовать. Остальное тебе на жизнь. Береги их, смотри.

Таким же ровным, будничным голосом она сообщила, что уже искупалась и оделась, что мне останется лишь натянуть ей на ноги специально сшитые матерчатые тапочки да повязать голову платком, который она не надела потому, что не хочет мять. Еще она сказала, что гроб ею уже заказан, надо лишь заплатить за него. На тумбочке у кровати лежали сложенные стопкой простыни, небольшая подушечка, а на ней неуклюжие матерчатые тапочки. Тетушка назвала имена женщин, которые придут сварить и состряпать то, что необходимо для поминального обеда, имена тех, кого надо на него пригласить.

— Вот… — Раскрыв изъеденные жучком-точильщиком створки посудного шкафа, она с удовольствием перечислила все заранее заготовленное ею: бутылки с водкой и виноградным вином, кульки с рисом, сахаром, мукой-крупчаткой, грецкими орехами. — Купишь только хлеба пять килограммов да килограмма два мяса, — сказала она. — Остальное есть. Все, что надо, есть.

Попросила, подтягивая дрожащими руками гирю ходиков:

— Да не уходи уж сегодня никуда…

Потрясенная, я подошла к окну. «Сегодня, сегодня…» Надо было о чем-то подумать, что-то спросить, сказать, но мысли ускользали, как упавший в ручей обмылок. Нет, все это понарошку, не взаправду. Разве можно угадать день, в который умрешь? Разве может человек, даже очень старый и немощный, так обдуманно спокойно готовиться к собственной смерти? Нет, нет!

В полдень тетушка попросила:

— Сядь-ка рядышком.

Я пододвинула стул к кровати. Погладив меня по лицу, она обеими руками взяла мою голову, притянула к себе, поцеловала в глаза, в лоб. Сказала:

— Живи, дитя, честно, разумно. Школу не вздумай бросать. Я написала в Ленинград брату, чтобы он помогал тебе. Да сколько он сможет? Старый он. Старше меня. Ты очень-то на него не надейся. Летом иди работать в столовую. Говорила я там про тебя. Посудомойка им всегда надобна. И харчиться там сможешь. — Она еще раз поцеловала меня в одну щеку, в другую. Вздохнула облегченно: — Ну вот, теперь все. — И скончалась. Так же непостижимо спокойно, будто сделала в этом мире все, что должна была сделать, и теперь с легким сердцем отправлялась в иную жизнь.

В наступившей тишине отчаянно громко тикали ходики. Их тиканье разрасталось, и мне казалось, что маятник часов увеличивается, увеличивается, занимает уже всю комнату и сию секунду ударит меня в висок. Втянув голову в плечи, я встала, осторожно, на цыпочках подошла к столу и поднесла руку к маятнику. Часы остановились.

Потом, отдалившись от этого дня, я поняла, кем была для меня моя неразговорчивая, всегда ровная и спокойная тетушка. Мне только казалось, что я живу, предоставленная самой себе, а вернее — морю, солнцу, теплым гладким камням, шальным осенним ливням, тропкам, ведущим в горы и ущелья. Я обманывалась, считая, что делаю все сама, без советов и подсказок. Теперь же, проснувшись, я не знала твердо, с чего начинать день, что сделать сначала: это или что-то другое. Оказалось, что даже спать по ночам трудно, не слыша тетушкиных вздохов или ровного, чуть свистящего дыхания и скрипа тетушкиной койки. А после школы совсем не хочется возвращаться домой, подыматься по ветхим деревянным ступеням высокой качающейся лестницы в свою комнату, ставшую вдруг темной, сырой и неуютной.

Внешне течение моей жизни почти не изменилось. Так же по утрам кипятила я чайник, варила на день картошку и рыбу. Так же ходила в школу и на рыбалку — ловила креветок, барабулю, бычков. Рыбалка, бывшая для меня развлечением, теперь стала необходимым для жизни подспорьем.

Осмысливая прожитое с тетушкой, я училась планировать завтрашний день, неделю, месяц. К оставленным деньгам прикоснуться боялась: казалось, возьми рубль, и они растают в мгновение ока. А надо окончить десятилетку. Потом, может быть, в Москву, в институт…

В столовой пахнет водкой, табачным дымом, расплесканным пивом. На столах валяются обсосанные хвосты и растерзанные головы вяленой рыбы, а в остатках соусов на тарелках торчат смятые окурки и обгорелые спички. Из этих стен жизнь кажется хмельной, грязной, скоротечной. И несерьезной. Другое дело — больница. Жаль только, что я не пришла сюда в начале каникул. А теперь уже скоро в школу.

В больнице нет харчей, зато чисто, спокойно, тихо. Людские болезни и страдания заставляют думать о жизни с уважением и трепетом. Здесь я чувствую себя взрослой и нужной. Тороплюсь сделать все, что входит в мои обязанности, чтобы кому-то почитать вслух книгу или стихи.

Последний день каникул — выходной. Алешка уже встал. Узнав накануне, что я отправляюсь ловить рачков, он ждет меня во дворе и, когда я выхожу, увязывается за мной.

— Ну ладно, пойдем, — уступаю я. Алешка радостно тянет из моих рук марлевый сачок и кастрюлю, к ручкам которой привязана веревочка. Я нарочно иду быстро, и он едва поспевает за мной.

— А вчера мой брат приехал, — сообщает он. — Лейтенант! Два кубаря в петлицах. Он в отпуск приехал. А потом отправится к месту службы.

Весть эта обжигает мое сознание.

— А где место его службы? — как можно равнодушнее осведомляюсь я.

— Не знаю. Он говорит: «Военная тайна». А мама сказала, что он получит направление только после отпуска.

С крыши дома, мимо которого мы идем, часто-часто трепеща крыльями, взмывают ввысь белые голуби. Покачиваются под ветром верхушки кипарисов. По морю, залитому солнцем, оставляя за собой белую дорожку, крохотные, как кузнечики, идут катера.

— Хорошо у нас в Крыму, правда? — спрашиваю я, подождав Алешку.

— Хорошо! — соглашается он, и мы сломя голову несемся вниз по булыжной мостовой горбатого извилистого переулка.

И вдруг за поворотом я вижу тебя. Я узнаю тебя еще издали и боюсь, что не смогу вовремя остановиться и пробегу мимо. Но ты стоишь посреди улочки, распахнув руки, и я успеваю лишь чуточку свернуть, чтобы не уткнуться в самую твою грудь и не попасть в твои объятия. Твоя рука удерживает меня, я чувствую ее упругую теплую силу, и мое лицо загорается.

— Ну, здравствуй, — говоришь ты.

— Здравствуйте, — отвечаю я почти шепотом и от этого смущаюсь еще больше.

— Знаешь, это довольно интересный город, — небрежно произносит Алешка, обращаясь к тебе. — Здесь бывали знаменитые писатели, художники, еще кто-то. — С моей гордостью, моими словами и даже с моими интонациями в голосе он пересказывает услышанное от меня. В другое время залепила бы я Алешке пощечину и никогда больше не взяла бы его ловить креветок. Но сейчас рядом — ты! Впервые рядом со мной, улыбаясь, стоишь ты, и надо престо не заметить Алешкиной наглости, и надо что-то сказать тебе.

— А хотите, я покажу вам весь Крым? — неожиданно для себя выпаливаю я. — И легенды все про Крым расскажу! Хотите?

— Отличная идея. Может, сейчас и начнем? — Твои прищуренные глаза голубеют ярко и сочно, как каемочка на моих продырявленных, начищенных зубным порошком спортивных тапочках.

— Можно и сейчас, — скрывая радость, небрежно соглашаюсь я.

…Почему забывается важное, необходимое и застревают в памяти пустяки? Отчетливо, ясно, будто это было сегодня, помню, как, остановившись возле мороженщицы, ты бросил на тележку новенькую бумажную купюру.

— Три порции.

— Две! Пожалуйста, две! — торопливо возразила я и солгала: — Мне не хочется…

На самом же деле меня впервые угощали, и я просто не знала, нужно ли принимать угощение и должна ли я потом вернуть тебе за мороженое деньги? В том и другом случае возникала неловкость. И потому я решила: лучше отказаться. Наверное, ты понял все это, сказал нарочито серьезно и солидно:

— Вы дама, и я угощаю вас!

Слово «дама» мне не понравилось: какое-то буржуйское. А мороженщица тем временем положила на дно квадратной жестяной формочки вафлю, сверху лопаточкой набила желтое, как масло, мороженое, прикрыла его еще одной вафлей и выдвинула ножку формочки вверх.

— Бери, — сказал ты Алешке, указывая на мороженое. — И бегом — арш домой: отнеся сачок и кастрюлю. Мы будем ждать тебя на берегу.

«Мы…» Мы идем по парку, и я совсем не узнаю себя. Обычно языкатая, боевая, сейчас я вся скована: не знаю, о чем говорить, вроде бы не так ступаю и не могу посмотреть в сторону: кажется, все-все встречные, совсем незнакомые люди и знакомые, смотрят на меня и видят, какая я неловкая, неуклюжая, словно придавленная невидимой тяжестью.

— Алеша нас не потеряет? — Собственная вежливость удивляет меня: я всегда звала твоего брата Алешкой.

У причала по обе стороны стоят белоснежные катера. В море, недалеко от берега, резвятся дельфины, мелькают их крутые блестяще черные спины. Чайки, красивые простые тела которых в полете кажутся отлитыми из фарфора, садятся на воду, качаются на волнах. Вдали, на самом горизонте, плывет корабль. Отделенный от берега дымкой, он будто парит над водой.

— Хорошо. Правда? — спрашиваешь ты.

— Ага, — киваю я и чувствую себя так, как, наверное, чувствует себя со мной Алешка.

На причале рыбачат женщина и мальчонка лет десяти. Они вытягивают из воды и разбирают на досках причала сеть. В ней мелкая рыбешка, рыба — черт, несколько крабов. Вытащив широкую, плоскую, с белым, как у камбалы, брюхом рыбу — черт, мальчонка изо всех сил ударяет ею о доски, наступает на ее голову.

— Что ты делаешь? Зачем? Изверг полосатый! — кричу я.

— Черта надо убивать, он вредный, — спокойно произносит женщина. Мальчонка ногой сбрасывает истерзанную рыбу в море и наблюдает, как, белея животом, идет она ко дну. Я чуть не плачу:

— Варвар, колода бесчувственная!

Женщина подзывает мальчонку. Вытащив из волос шпильку, кивает на краба:

— Держи.

Соединив оба конца шпильки, она сует их крабу в рот и, деловито поджав губы, долго и с удовольствием ковыряет у него внутри. Я понимаю, что это делается с расчетом на меня, хватаю тебя за руки и, убегая, тяну за собой. Ругаюсь:

— Не могут просто бросить в кипяток…

— А разница-то какая? — насмешливо говорит вслед мне женщина. — И так и этак сваришь да съешь.

— Действительно, сваришь да съешь. Но зачем же так? — остановившись, спрашиваешь ты. Женщина не отвечает, а я вдруг начинаю рассказывать тебе о жестоких людях, которых я ненавижу. Я говорю, говорю без умолку и не замечаю, что лед уже сломан. Теперь я чувствую себя свободнее, раскованнее. Наверное, именно эта перемена в моем к тебе отношении и заставила меня запомнить тот день, причал, мелькающее в прозрачной голубой воде белое брюхо мертвой рыбы и краба, в последний раз дернувшего клешнями в руках у женщины и ее сына. И показывала я тебе в тот день не самое достойное и памятное, а самое красивое. Хотелось стереть ощущение бессмысленной жестокости, увиденной на причале.

Короткими дворовыми переходами водила я тебя с одной улочки на другую, показывала беседки, дом с замысловатым флюгером на островерхой крыше, за́мок на горе, фонтаны, базар, наши южные деревья. А потом мы поднялись на вершину холма и с его высоты любовались морем с пятнами солнца на нем. Мне нравилось, что ты смотришь на все с молчаливым почтением, нравилось, что ты подхватываешь, когда я начинаю читать стихи, и дальше мы читаем вместе — в два голоса.

Мы бродили дотемна. Идти домой не хотелось. Ты завернул в беседку, сел на скамейку. Предложил:

— Давай с полчасика почитаем стихи! — И залюбовался ночным морем.

А я стояла, прислонившись к резному столбику у входа в беседку, желая подойти и сесть рядом с тобой и одновременно страшась этого.

За узкой, жиденькой полоской городских огней темнели горы — тихие, сонные. На ум мне пришли стихи — единственные восемь строчек стихов, которые я знала на немецком языке, и я стала читать их, ожидая, что ты, конечно же, попросишь сделать перевод. Вот тут-то я тебя и удивлю: «Это же ваш любимый Лермонтов!..»

Но ты, прослушав несколько слов, сам начал задумчиво, грустно читать лермонтовский перевод стихов Гёте:

Горные вершины

Спят во тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы…

— Как вы узнали, что я читала именно это? — спросила я.

— Тоже учил немецкий. И поэзию тоже люблю, — ответил ты.

Из всей вашей семьи для меня теперь существовал один ты. Даже тогда, когда мы втроем — я, ты, Алешка — ходили по горам, ездили на пароходике в Алупку, Мисхор или Гурзуф, я видела и слышала только тебя. И сама говорила лишь для тебя. Мне хотелось кричать от удивления и восторга перед пышными шапками громадных итальянских сосен, перед облаком, зацепившимся за зубцы Ай-Петри, перед встающим из моря солнцем и перед самим морем, голубым и прозрачным — у берега и синим, затянутым белой дымкой — вдали, на горизонте. Теперь все — и пятнастые стволы вековых платанов, и нежный ажур тамарисков, и зубчатый веер пальм, и запыленные кипарисы вдоль дороги, и дома, и улицы, — все стало ново и чуточку незнакомо, будто я видела это во сне, а сейчас вот впервые увидела наяву. Но ведь это было всегда! А я не замечала, не удивлялась и не восторгалась. А теперь вот смотрю и поражаюсь: как это могла я не удивляться и не восторгаться?

Никита, Мисхор, Алупка, Гурзуф, водопад Учан-Су, ущелье Уч-Кош. Восход солнца на Ай-Петри. Спуск по чертовой лестнице, по которой со скалы Шишко, откуда море видно больше чем на 100 километров, подымался, держась за хвост осла, Пушкин. И все это — с тобой! Я чувствую себя счастливой. Я слышу голоса и звуки сквозь мысли о тебе и окружающее вижу через твой стоящий перед моими глазами образ. Каждое утро с нетерпением и волнением жду я твоего вопроса:

— Ну, какое очередное путешествие и в какой век совершим сегодня?

Мои чувства к тебе, однако, не мешают мне до хрипоты спорить с тобой о Маяковском, азартно, горячо читать его стихи, которые ты читать не умеешь и потому считаешь, что не любишь их. Я выкладываю тебе все, что знаю о художниках и писателях, втайне надеясь, что про них-то ты едва ли знаешь. Но ты знаешь. И вместо того чтобы удивить тебя, я удивлялась сама: значит, ты читал книги, которые читала я? Ведь в школе-то всего этого не рассказывают…

Иногда ты расстилаешь холстину на широкой побеленной кладке в тени под гималайским кедром или под моей хурмой и читаешь — чаще всего томик стихов Лермонтова. Тогда я, тоже с книгой в руках, сажусь к окну — так, чтобы видеть тебя. Но скоро забываю про чтение и гадаю, какие именно стихи читаешь ты в эту минуту.

Пока ты был здесь, я копила твои взгляды, слова, жесты, поступки, а теперь перебираю все это в памяти и открываю в них новые оттенки, новый смысл. Алешка почему-то совсем перестал говорить о тебе. Я и не спрашиваю. Мне нравится иметь тайну, связанную с тобой.

Мои чувства к тебе распространяются и на твоих родителей. Приготовив с вечера леску, банку с червями, я поднимаюсь задолго до рассвета и отправляюсь к дальнему волнорезу на рыбалку. Когда дядя Корней выходит из дому на работу, я уже возвращаюсь со связкой рыбы в руке: судак, барабуля, окунь, две-три кефалины, несколько ставридок.

— Пожалуйста, это вам, — говорю я. Он щурит в улыбке свои пронзительные голубые глаза, расспрашивает названия рыб, любуется расцветкой.

— Ну что ж, неси Максимовне. — И сам кричит: — Максимовна, прими-ка рыбу да сваргань нам ушицу к обеду!

А мне наказывает:

— После уроков сразу к нам. На уху.

Тот самый первый день, когда твоя мама пригласила меня на обед, запомнился как праздник. Кажется, целую вечность не ела я так — не на ходу, не из кастрюли, а за столом, покрытым новой клеенкой, в окружении удивительно симпатичных людей, которые ухаживали за мной, будто я была именинницей.

Степанида Максимовна теперь всегда присылала за мной Алешку, и он говорил, что без меня они не сядут обедать. Я шла, смущенная и обрадованная. В выходной день обеденный стол украшал пирог с рыбой или с яблоками. Для меня, не знавшей семейных праздников, день этот превращался в целое торжество. Чтобы не остаться в долгу, я старалась сделать больше того, что делали для меня твои родители: срезала и отнесла виноград с того единственного куста, который тетушка вырастила под нашим высоким окном, накопала ведро картошки, выращенной на крохотном кусочке земли между хурмой и гималайским кедром. А поздней осенью сняла и тоже отнесла Степаниде Максимовне хурму. Я была счастлива, считая, что теперь-то уж «моя пересилила». Но отданное мною каждый раз возвращалось в другом, более необходимом мне виде: я вдруг обнаруживала под колченогим венским стулом новенькие тапочки — мои уже совсем истрепались — и белые носки с каемочкой, которые тогда носили все. В другой раз, ложась спать, нашла под подушкой белую ситцевую кофточку и синюю сатиновую юбку в складку, перешитые твоей мамой из старых тетушкиных платьев.

Что могла я сделать в ответ? Сбегать в магазин или на базар? Вымыть в вашем доме полы и до зеркального блеска надраить кастрюли? Полы и кастрюли — это тайком, когда Степанида Максимовна уходила в больницу или спускалась к морю, чтобы посидеть на берегу и подышать брызгами. Все это было похоже на игру. Легко и весело меняла я свою свободу, которой еще так недавно гордилась, на радостную причастность к жизни вашей семьи, к спокойным и ровным отношениям, озаренным светлой, как вода в роднике, добротой.

Мне так хотелось знать, где ты находишься, что я не выдержала, спросила как-то:

— Дядь Корней, а в каком городе служит ваш сын-лейтенант?

— Да нешто он лейтенант? — Глаза твоего отца обдали меня яркой ласковой голубизной. — Он уже два месяца как повышение в звании получил. К двум кубикам на петлицах, пишет, третий привинтили. Старший он теперь средь лейтенантов.

А где служит, так и не сказал. И я — всего восьмиклассница…

Гимнастика, волейбол, редактирование школьной стенгазеты, самодеятельность, кружки ГТО, ГСО, Ворошиловских стрелков, химические тревоги, когда мы со словами «Вы отравлены химядом» хватали прохожих на улице, клали на носилки и мчались с «потерпевшим» в медпункт, — самые разные занятия поглощали избыток моих сил. Я бегала из кружка в кружок, увлекалась то столярным делом, то шитьем, то стрельбой, внося тревогу в сердца учителей, а через них — и в сердца членов комсомольского комитета.

— Нельзя же быть такой всеядной! — убеждала меня литераторша. — Хватаешь верхушки, ничего не дотягиваешь до конца.

Я только вздыхала молча: ну что делать, если влечет непознанное, а познанное становится неинтересным?.. Но теперь вдруг все приобрело смысл: я читала, играла на сцене, стреляла в тире, делала мережку на носовых платках — все для того, чтобы, когда ты приедешь, удивить тебя, вызвать твое восхищение! Но помнится, я так никогда ничем и не сумела удивить тебя…

Осенью и зимой в Крыму часто бывают ливни. Я люблю эти веселые шумные ливни. В такой прекрасный ливень в тетушкиной вязаной кофте я убежала со школьного новогоднего вечера, чтобы побыть одной и подумать о тебе. Стою на ярко освещенном причале. Ливень уже отхлопал по улицам, по крышам, по водной морской глади. Но еще мчатся на набережную, запрудив всю ширину переулков, широкие водяные потоки, журчит, стекая с крыш, вода в трубах. У кого-то на окне стоит граммофон, и грустные слова танго растекаются по набережной:

Листья па-а-дают с кле-о-на-а,

Значит, ко-о-нчилось ле-е-ето-о-о…

Тяжело, шумно вздыхает море. Спадая с берега, шелестят галькой волны. На пирсе, на самом конце, тоскливо мерцает алый огонек маяка. «Иди ко мне, — говорит он. — Я умею молчать и разговаривать. Я указываю путь кораблям, и они спешат в наш порт. И все-таки я одинок…» Маяк то гаснет, то вспыхивает вновь. Он зовет, зовет меня, он с готовностью расстилает на черной, неподвижно зеркальной поверхности бухты красную трепетную дорожку. И мне уже верится, что по этой дорожке можно пройти к одинокому старому маяку. Можно, но я не хочу. У меня есть ты. По-серьезному и по-взрослому, с улыбкой старшего и с его снисходительностью приглядываюсь я, теперешняя, к себе прежней.

На балконе светится око-о-шко-о,

За окном не спит еще страна-а.

Листья па-адают с кле-е-на-а,

Значит, ко-о-нчилось ле-е-ето-о…

С тех пор, где и когда бы ни слышала я слова этой задумчивой песни, вспоминается мне, как стояла я на берегу, глядела на город, на мерцающий огонек маяка и думала о тебе, о том, что я, кажется, люблю тебя…

Раннее-раннее утро. Ведро с двумя кустами роз, лопата, удочки и консервная банка с червями дожидаются меня под полом веранды, стоящей на высоких столбах. Заворачиваю в исписанный тетрадный лист кусок хлеба, пару яблок и сбегаю вниз по лестнице: надо перед работой успеть посадить розы на могиле тетушки. Говорят, это очень красивые розы. За ночь они окрепнут, и завтрашнее солнце уже не будет им страшно.

Ты должен приехать со дня на день. Дома ждут тебя. Я тоже жду. И все-таки твое появление оказалось неожиданным. Слетаю со ступенек лесенки и вижу в дальнем углу двора, за цветником, тебя. Обнаженный до пояса, в синих, с широким и высоким серым поясом, галифе, в белых, со шнурками, тапочках ты умываешься, а Степанида Максимовна с полотенцем на плече, склонив голову набок и улыбаясь, из маленького ведерка тонкой струйкой льет воду тебе на спину.

— Здрасьте! Вы уже приехали?

— А, моя экскурсоводша! Ну как, план походов и экскурсий на лето разработан?

«Экскурсоводша… И только?» Моя радость потускнела.

Растирая полотенцем спину, ты ступаешь на свежевыбеленную кладку и оказываешься надо мной.

— Ну… здравствуй! — Перекинув полотенце через плечо, ты сходишь с кладки, обеими руками стискиваешь мои плечи. Ошеломленная мощным, точно водопад, напором радости, хватаю ведро с кустами роз, кладу на плечо лопату и мчусь со двора.

— Погоди, я пойду с тобой! — кричишь ты вслед.

— А может, я иду рыбачить? — Остановившись, я размахиваю ведром, кружусь и вообще веду себя кокетливо и нелепо: какая рыбалка, если мне к восьми в больницу? Ведь опять лето, каникулы, и я опять работаю. Но ты, конечно, еще и не знаешь про это.

— Вот и будем рыбачить вместе! — говоришь ты.

Рыбачить вместе!

— Тогда давайте скорее! — Я убегаю в переулок, прижимаюсь спиной к дому за углом и, улыбаясь, жду тебя. А ты, успевший переодеться в гражданское, уже стоишь, приникнув щекой к стене по другую сторону, и наблюдаешь за мной. Смущенная, медленно направляюсь я вниз по улице. Ты идешь рядом, тянешь из моих рук ведро, потом лопату. Наши пальцы касаются, и, будто обожженная током, я всю дорогу молчу.

Однажды после полудня в комнату постучал и тут же вошел Алешка. Обернутая газетой книга, которую я читала, упала на пол. Я вскочила, разозленная:

— Ждать надо, когда ответят, что можно войти!

Алешка будто не слышал. Отрешенный, погруженный в себя, он остановился у порога. Колупая ногтем краску на дверном косяке, сообщил, не называя твоего имени:

— Он остался на пляже. Купается. А мне велел спросить, пойдешь ли ты с ним в кино. На девять сорок. Билеты он купил. «Богатая невеста» идет…

Еще никто и никогда не приглашал меня в кино. Обычно мы смотрели фильмы всем классом или большой группой, сложив свои пятаки и гривенники в общий котел. Летом же проникали на киноплощадку, откинув заранее отбитую доску высокой ограды. А тут — приглашение, да еще какое: «Пойдешь ли ты с ним?..» Конечно же! Обязательно! С великой радостью и волнением! Вон уже как неистово колотится сердце…

Алешка все стоял у двери, жалкий и слабый, и я сказала совсем не то, что хотела:

— А сам твой брат не может спросить меня об этом?

Алешка постоял еще несколько секунд и, не ответив, вышел. Глупая-глупая, что я наделала? Ну, зачем, зачем произнесла я эти слова? Ты теперь ни за что не придешь! А может, все-таки придешь? И вдруг бы — в военном… И девчонки из нашего класса увидели бы нас вдвоем. И мальчишки. Вот умерли бы от зависти: настоящий военный!

«Приди! Пожалуйста!» — мысленно прошу я и тороплюсь намазать тапочки — чтобы успели высохнуть — зубным порошком. Потом глажу синюю в складку юбку и белую ситцевую кофточку — мой самый нарядный костюм. Загадываю: «Если я тебе хоть капельку нравлюсь, ты придешь! И обязательно — в военном!»

Ты пришел. И в военном. В новеньких темно-синих галифе, в зеленой гимнастерке, в до блеска начищенных, чуть поскрипывающих хромовых сапогах, с тремя новехонькими кубиками в петлицах.

Коротким ликующим взглядом я охватила тебя — стройного, тонкого, подтянутого — и, пряча лицо, с которого невозможно было согнать радость, пошла рядом. Наверное, ты так и не заметил, как горда и счастлива была я в тот вечер.

«Жизнь прекрасна и удивительна!» Невозможно придумать что-то лучше этих слов. Я захлебываюсь чистым и свежим ветром скорой свершимости всего, что кажется человечески несвершимым. Силы переполняют меня, энергия бурлит, льется через край. Я испытываю страстное, окрыляющее желание расходовать ее, творить добро.

Вот и кончился твой отпуск. Ты «отбыл к месту службы» (теперь я знаю много таких специфически военных фраз), а я опять постеснялась спросить — куда.

Ты уехал… Но я все равно счастлива! Потому что могу видеть то, на что смотрел ты, дышать воздухом, которым ты дышал, бродить по местам, где любил бродить ты. Небо, горы, цветы, стены домов возвращают мне твои взгляды, слова. Море дарит твое прикосновение, а булыжная мостовая и камни на берегу, кажется, зримо хранят отпечатки твоих белоснежных брезентовых туфель или хромовых сапог, и я, бродя по тем местам, возможно, ступаю в твои следы.

С щедростью, присущей одной только жизни, открывает она передо мной свои новые грани, одаряет новыми чувствами и восприятиями. Счастливая, я живу ожиданием нашей с тобой встречи. Мне кажется, что после нее мы уже никогда больше не расстанемся.

Море штормит. Вода у берега грязно-серая, а дальше — то свинцовая, то синяя. Когда же солнце прорвется сквозь облака, она, просвеченная им, становится бутылочно-зеленой, а гребни волн искрятся, словно посыпанные блестками. Качаются на рейде шаланды. Выныривают из воды, прыгают, качаются и снова скрываются в волнах буйки. Загорелые крепкие парни плавают вдоль берега на спасательных шлюпках.

Горы скрыты за облаками. Рваные, хмурые облака несутся низко над городом, изредка пропуская солнечные лучи, и тогда веселые светлые пятна ложатся на берег, на дома, на море.

Сколько живет волна? Одно мгновение. Вот она растет, набирает силу, катится, встает на дыбы, с грохотом обрушивается на берег. Одряхлевшая, немощная, она с тихим ворчанием уползает в море и умирает на руках следующей, тоже злой и горбатой волны, которая обрушивается на берег еще дальше, и кипит, и пенится, и тут же умирает.

— Сколько живет волна? — спрошу я потом, когда ты приедешь.

— Одно мгновение, — скажешь ты. — Вот хлюпнула и умерла, состарившись. — И я, как чуду, буду удивляться тому, что мы говорим обо всем, о чем я думала без тебя, и что ты произносишь слова и фразы, которые я для тебя придумала.

Боясь, что в выходные дни Степанида Максимовна станет звать меня обедать, я заранее убегаю из дому. Я повзрослела, и отношения с вашим домом уже не могут оставаться прежними. Совершенно невозможно зайти к вам так же свободно и просто, как прежде, а тем более — сесть вместе с Алешкой и с твоими родителями за один стол, помогать твоей маме гладить белье или прибегать тайком, когда она уйдет, чтобы вымыть полы. Все это грозит снять одежды взволнованной праздничности с наших с тобой отношений, вернее с моего отношения к тебе. Зато с дядей Корнеем мы сблизились еще больше. Держа обеими руками большие тяжелые ножницы, я раскраиваю жесть, вырезаю днища для тазов и ведер, длинные узкие полоски для ручек совков и сама загибаю края изделий.

Маленькое ведерко для червей, широкий удобный совок для мусора и тазик — подарки твоего отца — вселились в мою комнату, как частица и твоего внимания ко мне.

— Ты что, на самом деле влюблена в брата, а? — спросил как-то Алешка.

— Вот еще! — фыркнула я и убежала, испуганно думая, что если это заметил Алешка, то уж, конечно, заметили и ты и твои родители. И что теперь будет?

Мы сидим за одной партой и почти не разговариваем, хотя относится ко мне Алешка вроде бы так же, как прежде: приходит, когда я дома, увязывается со мной на рыбалку и все приглашает к себе в дом. Я не принимаю Алешкиных приглашений, потому что он хочет, я чувствую это, чтобы у меня не было тебя. Ты постоянно стоишь между нами, и все наши контакты, каждый наш поступок, Алешкин и мой, озарены твоим мысленным присутствием.

Как-то я показывала вам — тебе и Алешке, поскольку он был с тобой, — глубокое ущелье с крохотной речушкой на дне, которая, падая с гор, выточила в своем каменном ложе разные беломраморные емкости — чаши, ванночки, целые ванны… Дорога прямо от нашего дома, через холмы, где растут большие крепкие обабки, поднимается высоко в горы. Оттуда по лесной тропинке, пахнущей сырой гниющей травой, я вывожу вас к осыпавшимся, укрепленным полуистлевшими кольями ступеням земляной лестницы, по которой нам предстоит спускаться вниз — в прохладное мрачное ущелье. На дне ущелья шумит, бьется, прыгая с уступа на уступ, горная речка.

— Охота вам лезть в эту сырость? — ворчит Алешка. — Давайте вернемся. Лучше на берегу моря посидим.

Я нарочно ворошу ногой камушки. Они с сухим шуршанием катятся вниз. Алешка испуганно замирает.

— Вот, видите? Обвал может произойти, — говорит он. Мы смеемся.

Наш обратный путь лежит по руслу горной речки. И что за диво эта речка! Вода прозрачная, будто ее вовсе и нет, а есть лишь тонкое хрустальное сияние. Справа и слева нагромождение диких скал, поросших реденьким кустарником. Надо прыгать с камня на камень, идти по пояс вброд, а кое-где перебираться ползком. И разве можно удержаться от соблазна искупаться в гладких белокаменных чашах под прохладными, упруго бьющими водяными струями?

Алешка все ворчит. Тюрбан, сделанный из рубашки и брюк, никак не держится на его голове. Алешка ворчит даже тогда, когда ущелье остается позади и в глаза нам бьет яркое солнце. Скалы справа и слева расступаются, превращаясь в хаотическую россыпь огромных камней, речка течет шире и спокойнее, утихает ее веселый шумный гомон, а чаши раздаются вширь и теперь уже походят на озерца. Вода в них теплая, как парное молоко, и тут уж просто грешно не похлюпаться всласть.

— Как дети малые, — усмехается Алешка. Ему поход не понравился.

— Устал, как лошадь. То жарко, то холодно. Ноги о колючки и о камни покарябал, — жаловался он матери. А сейчас вот, когда тебя нет, сам пришел и предложил мне:

— Сходим в ущелье?

Я уже знаю, что он постарается вести себя так, как вел себя в том, первом походе ты. Но Алешка — другой, он не сможет быть таким, как ты.

В чахлом колючем кустарнике на одном из холмов мы находим крепкие белые грибы. Я стягиваю с себя платье, завязываю поясом воротник. Котомка готова. Складываю в нее грибы. Кричу Алешке:

— А ты собирай в рубаху!

— Зачем? Таскаться с ними… По той козьей тропе опускаться на руках надо. И по камням с этими твоими грибами неудобно прыгать.

— Неудобно только штаны через голову надевать, — отвечаю я. Усевшись на землю подле грибного семейства, пальцами снимаю шляпки грибов, потом осторожно, чтобы не вырвать с корнем грибницу, ломаю ножки.

— Дня через три опять придем сюда. За молоденькими. Только ножи надо взять. Без ножей плохо, — миролюбиво говорю я Алешке. Соня, он лениво стягивает рубаху, нехотя завязывает рукавами воротник. А я невольно вспоминаю тебя и сравниваю.

Наконец мы добираемся до речки на дне ущелья. Аукаем, поем, кричим, хохочем, слушаем эхо. Не оттого, что нам хорошо вдвоем. Хорошо — чудно́ и таинственно — в диком ущелье, в глубокой, узкой теснине с лесом где-то высоко наверху, с трудягой-речкой, обтачивающей белые камни у наших ног, с нагромождением скал вокруг.

— Я волком бы выгрыз бюрократизм, к мандатам почтения нету… — вдруг начинает Алешка, став на камне в позу чтеца. Меня захлестывает раздражение.

— Уж выбрал бы для чтения что-нибудь подходящее случаю!

Алешка, правда, стал за последнее время взрослее и серьезнее. И все равно я отношусь к нему иронически и свысока. Часто ругаю себя за это, думая, что, может быть, вот так же, свысока, смотришь на меня ты. А я не хочу, чтобы ты смотрел на меня так.

— Курить бы ты, что ли, начал, — говорю я. Алешка удивленно выпячивает губу, подымает левое плечо и прижимается к нему щекой. Это означает что-то вроде: «Вот еще… Зачем?»

— Скажи, Алеха, что ты любишь? Что ты любишь больше всего на свете? — допытываюсь я.

— Н-не знаю, — раздраженно-лениво тянет он. — Все…

— Что «все»?

Алешка трется щекой о плечо и молчит.

— Ну а что ты не любишь? Что, например, ненавидишь? Назови!

Он опять подымает левое плечо, кладет на него голову и вдруг задумывается. «Ага, проняло!» — радуюсь я. Но серые Алешкины глаза тут же гаснут, становятся бесцветными. Выпятив нижнюю губу, он смотрит на меня застывшим недоуменным взглядом, словно не понимает, как это можно что-то любить или не любить.

— Живешь ты, Алеха, как трава! — Я бросаю эти обидные слова и убегаю по камням вниз. Тогда, втроем, мы так и не дошли до устья. А с Алешкой мне совсем не хочется открывать новые дороги. И я до сих пор не знаю, та ли это речка, что широким потоком вливается в море. И где, как и когда прозрачный хрустальный горный ручеек превращается в мутную бурную реку, стремительно несущуюся навстречу морскому прибою? Теперь, когда наша юность далеко позади, мне так хочется поехать в Крым — хотя бы только для того, чтобы пройти по этой горной речке до самого моря и узнать секрет ее превращения.

Приезжие говорят, что только здесь, на Черноморском побережье, слышится ранней весной пение стольких птиц, будто их со всего мира собрали в одну клетку, незаметную лишь потому, что она слишком велика.

А ты всегда приезжаешь летом и еще ни разу не видел крымской весны с ее буйным бело-розовым цветением, с запахами водорослей и какой-то прозрачной, словно родниковой, свежестью, с сумрачной прохладой лесов и ущелий и со снежными пластами в расщелинах совсем близкой Яйлы — пласты эти кажутся неправдашними в мире цветения, в мире развеселого птичьего гомона, ослепительного блеска моря и светлого, лучезарного тепла.

И вот ты приехал весной. Я собрала огромный букет — по крохотной веточке с каждого дерева, чтобы ты знал, как цветут крымские деревья, и ощутил их аромат.

Дожидаясь тебя, я долго стояла за углом нашего дома. И когда ты вышел зачем-то, стесняясь и радуясь, пошла тебе навстречу.

— Здравствуй, Любаша, — печально сказал ты, подняв глаза, и возвратился в дом — чужой, незнакомый, непривычно медлительный и тихий. Даже не остановился. Даже не заметил предназначенного тебе букета… «Здравствуй, Любаша…» Уж лучше бы ты сказал свое обычное грустное: «Ах, Любаша…»

Не помню, когда, в какой из своих приездов стал ты произносить вместо приветствия задумчивое: «Ах, Любаша…» У меня при этом тревожно сжималось сердце. Казалось, ты безвозвратно утратил что-то такое, без чего теперь трудно жить.

«Здравствуй, Любаша…» И все. И больше ничего. Ни слова, ни жеста, ни взгляда… Побеленная кладка из ракушечника — просто длинный порожек посреди нашего общего двора — будто выросла до уровня стены и отгородила тебя от меня. Но что же все-таки случилось? Может, ты заболел? А может, у тебя неприятности на службе?.. Как мне хотелось быть в ту весну взрослой, чтобы иметь право прийти к тебе, расспросить, ободрить, помочь!

Поднимаюсь в свою холодную, мрачную по веснам комнату, и лестница подо мной качается, как трап, по которому входят на морской пароход. «Просто он, наверное, еще не отдохнул с дороги. Вот отдохнет, — успокаиваю я себя, — а вечером придет и спросит: «Ну и в какой век будет наш очередной экскурс?»

До самой темноты сидела я у окна, надеясь увидеть тебя. И таким, каким ты был всегда — веселым, твердым, энергичным, с улыбкой на лице и в глазах. А тебя не было. Не было ни Алешки, ни Степаниды Максимовны, ни дяди Корнея. Только светились задернутые короткими белыми шторками окна.

Утром я тоже не дождалась тебя. Значит, что-то стряслось. А может, ты отправился на вершину Ай-Петри встречать рассвет? Или ушел к нашей скале?.. На носу были экзамены, а я бросила учебники и тетради и побежала искать тебя. Но ни у нашей скалы, ни на берегу моря — там, где ты любил бродить, ни на пляже, ни в парке, ни на холме, с которого видны город и бухта, тебя не было.

Возвращаясь, я еще издали увидела на лавочке у дома Алешку. Он швырял кипарисовые шишки в белку, прыгавшую по веткам гималайского кедра. По тому, как старательно не замечал он меня, я поняла, что именно желание сообщить какую-то новость и заставляет его сидеть здесь. Алешкина улыбка сказала мне, что он понимает: я должна спросить, не могу не спросить о тебе. Я молчала, надеясь, что он не выдержит и расскажет сам. Но он все швырял и швырял шишки и тоже молчал. Не выдержала я. Посидев немного, спросила:

— Куда это подевался твой брат? Только приехал…

— И опять уехал! — весело выпалил Алешка. Белка появилась снова. Жиденький хвост ее мелькнул на одной, на другой ветке, потом она распласталась в полете на соседний кипарис. Алешка ринулся за нею, но белка исчезла. Вернувшись, Алешка долго ходил у ворот, нагнувшись, будто что-то искал. Ждал моих вопросов.

— И куда же это он уехал? — сдерживая злость, спросила я.

— Как куда? — Алешка помедлил. — В свою часть…

— В какую такую часть?

— Разве ты не знаешь? — Алешкины глаза округлились в притворном удивлении. — Он этот год служил где-то в Сибири… Или на Урале… А может, в Забайкалье. Не помню точно…

— Ну, — сквозь зубы выдавила я. Алешка мельком, испуганно взглянул на меня. Однако слишком велико было искушение поломаться и покуражиться.

— Что — ну? Мама болеет… Вот ему и дали отпуск. Внеочередной. И вообще, его перевели…

— Куда?

Алешка сделал вид, что не расслышал вопроса. Раздавливая ногой пустые плоды каштана, сказал вдруг:

— Знаешь, у него неприятности. — Он сел рядом, желая рассказать об этом. Теперь он был озабочен тем, что случилось с тобой, озабочен искренне. Но я не могла простить ему столь долгого кривляний и, не слушая, направилась домой. Я шла не торопясь, не оглядываясь. Я уже шагнула с последней ступеньки лестницы на длинную открытую террасу, соединяющую комнаты нашего коммунального дома, когда Алешка бросился за мной.

Подбежав к террасе, ухватился за столб:

— Он теперь здесь будет служить, недалеко! На выходной приезжать станет. Только он не хочет…

Я шла не останавливаясь.

— Ну, погоди, Люб! — попросил Алешка, ступив на нижнюю ступеньку.

— Что еще?

— Чего ты так, а? — жалобно проговорил он. — Это же совсем пустяк, что я не рассказал тебе… Стоит из-за такого обижаться? Ну теперь я буду знать, что тебе все про него интересно. Хочешь, сейчас прямо расскажу? Видела, к нам приехала блондинка? Она… — Алешка смутился под моим пристальным взглядом. — Она… Ну…

— Бе, ме, ну, — передразнила я его. — Дерьмо ты, Алеха, вот что я тебе скажу!

Таких красивых женщин я еще не видела. Волоокая, белолицая, с румянцем во всю щеку. Нарядно одетая, она медленно и красиво двигалась, так же медленно, певуче-красиво говорила, и каждое ее движение, жест, слово, взгляд полны были неотразимого изящества, от которого восторгом захлестывало грудь. От солнечных завитушек на лбу, на висках и на шее невозможно было оторвать взгляда. Красота блондинки обезоруживала. И даже то, что женщина эта смотрела на меня, как смотрят на стенку, на потолок, на дверь, за что я могла возненавидеть любого, от нее принималось как должное: неотразимо привлекательная, умная, властная, она была из того серьезного и высшего мира, который казался недоступным. Я влюбилась в блондинку сразу и с такой же спокойной и крепкой силой, с какой любят море, небо, траву, горы, хотя чувствовала себя перед нею некрасивой, неумной, не умеющей держаться, сидеть, стоять, говорить.

Мой самый праздничный наряд — набеленные зубным порошком тапочки с голубой каемкой, белые носки, белая, зашнурованная на груди майка с голубым воротником и синяя в складку юбка — терял всякую привлекательность, если во дворе ходила — пусть в самом старом и выцветшем сарафане — или лежала на плетенной из прутьев кушетке, читая книгу, она. При ней невозможно было захохотать, крикнуть, побежать, поддать ногой пустую консервную банку, влезть на дерево или перепрыгнуть через канаву. И уж совсем недопустимым было играть в «зоску» — подкидывать внутренней стороной ступни клочок овчины с прикрепленным к ней для тяжести кусочком олова.

Я заметила, что в ваш дом вместе с блондинкой вошло что-то неловкое. Дядя Корней больше не звякал по жести и являлся из совхозной кузни поздно, с наступлением темноты. Степанида Максимовна совсем перестала улыбаться и чаще обычного сваливалась в постель.

У тебя с блондинкой тоже какие-то тягостные отношения. Оказавшись во дворе вдвоем, вы молчите, а если разговариваете, то не глядя друг на друга и так, будто вас к этому принудили. Кто такая эта блондинка? Если родственница, то, кажется, не очень желанная…

Полная луна освещает наш чистенький дворик с клумбами вдоль дорожек, выложенных камнями, с кустами белых и алых роз, с моим картофельным «полем», тоже обсаженным цветами. Я сижу на барьере веранды и слушаю духовой оркестр, который на танцплощадке дома отдыха играет какой-то старинный вальс. А в нашем и вашем домах огни уже погашены, все спят. Но вот вышел с папиросой в руке ты, постоял, прислонившись к дверному косяку. Увидев меня, медленно пересек двор, подошел к лестнице, сел на нижнюю ступеньку. Помолчав, с тяжелым вздохом произнес:

— Ах, Любаша, Любаша…

Я не ответила.

— Посидим на скамеечке? Там удобнее, — предложил ты.

— Посидим, — сдержанно согласилась я. Из дома, зевая и ежась, вышла блондинка, подошла к лестнице, стала, опершись о перила. Ты резко поднялся и ушел в дом. А она медленно вошла на веранду, села на барьер лицом ко мне. Несколько минут мы сидели так — молча, неловко. Потом она шумно вздохнула, положила руку на мое колено:

— Пойдем, девочка, спать. Поздно уже… Приятных тебе снов, девочка! — громким шепотом добавила она откуда-то из темноты.

Какая чудесная женщина! И за что ты ее обидел?

Я чуть не завалила свой самый любимый предмет — литературу. Алешка, которого я все эти дни бойкотировала, прислал мне во время экзамена записку:

«Все сердишься? За что? Я-то в чем виноват? В том, что не сказал всего? Ты сама не захотела слушать. А Зина и брат ждут ребенка. Вот».

Твое вероломство потрясало: значит, в то время когда мы ходили в горы, бродили по царской тропе, когда ты покупал мне мороженое, когда мы бывали в театре, в кино, в это самое время у тебя уже была невеста? Как же это можно? Как же так можно… И только спокойно разобравшись во всем, взвесив в памяти все встречи с тобой, я поняла, что заблуждалась. Наших встреч не было. Были мои с тобой встречи. Ты относился ко мне как товарищ, не больше. Для меня же каждый наш разговор, каждое слово в нем приобретали особый смысл. Я искала взаимности там, где было обычное дружеское общение. И только одно в твоем отношении ко мне казалось достоверным — грустное, со вздохом: «Ах, Любаша…» «Может быть, даже он полюбил меня, но уже тогда, когда у него появилась невеста? — думала я. Однако теперь это ничего не значило. — Все. Конец! — сказала я себе. — Даже думать о нем не стану! Выброшу из памяти!»

Наивная девчонка… Я не представляла, как трудно выбросить из памяти любовь, если она настоящая — единственная, на всю жизнь.

Ты переводишься в другую часть куда-то на западную границу. Один. Без нее. Ты уезжаешь. Что все это значит?.. Хочется увидеть, как выйдешь ты из дома, как пойдешь по дорожке, посыпанной песком, мимо клумб с цветами, свернешь налево, в переулок, и спустишься по нему вниз, на набережную. Но я запрещаю себе это. Ложусь на койку и читаю учебник — нужно готовиться к последнему экзамену. А мысли все возвращаются к тебе, к моим с тобой встречам и разговорам, к твоему странному отъезду. Наверное, поэтому я и не услышала ни твоих шагов по скрипучим доскам веранды, ни стука в дверь. Услышала только голос:

— Можно? — Дверь растворена, и ты в полной форме стоишь на пороге. Меня будто током взметнуло. Растерянная, смущенная, встревоженная, я приглаживаю волосы, босой ногой незаметно вытираю осыпавшийся с тапочек на пол зубной порошок.

Сняв фуражку, ты подходишь, берешь мои руки:

— Любонька, девочка моя…

У меня перехватывает дыхание:

— Не смейте! Не смейте, и все!

— Тебе многое непонятно. Но ты поймешь. Потом, позже. Все случилось гораздо раньше, чем… Да и совсем не в этом теперь дело.

— А в чем же? — с иронической усмешкой осведомляюсь я. Но ты будто и не слышишь.

— До свидания, Любаша. Мы встретимся. Обязательно. Запомни, ладно?

Это невероятно. Это как в сказке. Все мои решения опрокинуты. Я верю, я запомню! Я все запомню. Я буду ждать хоть целую жизнь!

Высвободив руки, я убегаю, чтобы ты не видел моей радости. Убегаю, забыв, что оставляю тебя в минуту, когда ты уезжаешь, и, может, надолго. Не оглядываясь, мчусь вниз по переулку. Ты сказал: «Девочка моя…» Сказал, что мы встретимся. И попросил: «Запомни, ладно?» Ты поцеловал мои руки, прижал их к своему лицу. И еще ты сказал: «До свидания…» «До свидания», а не: «Прощай!» И вместе с тем мне горько: «Уезжаешь…»

И непонятно, и обидно: «А как же Зина, если говоришь, что мы встретимся?» Вопрос этот самой мне кажется нелепым. Какое может быть сравнение: я и красавица Зина? Все опять рушится.

Я лечу к своей любимой скале, сажусь на нее, на самый выступ. Внизу подо мной бьются, хлещут сердитые волны, вздымаются столбами и, падая в море, обдают меня брызгами. Я подставляю брызгам лицо, но прячу, оберегаю руки. Подумать только — ты целовал мне руки! Я боюсь прикоснуться к ним, чтобы не стереть ощущение твоих губ.

Ты уехал, и сразу, окончательно свалилась твоя мама. Двое суток сидела я подле нее. Она молча смотрела на меня и, не выпуская, держала мою руку, будто это было единственным, что связывало ее с жизнью. Дядя Корней, стоя в изголовье, чтобы не видно было его лица, плакал безмолвно. Его голубые глаза потускнели, будто вылиняли от слез.

Алешка сидел в углу за шкафом, прижав руки к горлу, безучастный, неподвижный, сгорбленный.

Приходила Зина.

— Может, что-нибудь хотите? — спрашивала она. Степанида Максимовна закрывала глаза, из-под серых, истончавших век ее выкатывались крупные слезинки, катились, оставляя на щеке слезную дорожку. Постояв минуточку, Зина уходила. Мне было жаль ее. И все-таки слезы и тихая, как погружение в сон, смерть твоей мамы почему-то казались связанными с приездом Зины, с той задумчивой нелюдимостью, которая овладела тобой в последнее время.

Твоей мамы уже не было, и руки ее уже остыли, а на щеке все еще темнела слезная дорожка и все не высыхала слезинка, растекшаяся в морщине.

— Не уходи, пожалуйста! — попросил Алешка, когда я поднялась. Но мне надо было выплакаться, и я тихонько прикрыла за собой дверь. А ты еще где-то в дороге и ничего-ничего не знаешь…

В тот предвоенный сороковой год в школах ввели плату за обучение. Не помню, во всех старших классах или только в десятых — 150 рублей за полугодие. Это обстоятельство изменило всю мою жизнь. Я стала работать — теперь уже постоянно — няней в больнице, а училась в вечерней школе рабочей молодежи. Но все так же дружила я со своим 10 «а» в той, моей школе, которую называли дневной, ходила туда, когда была возможность, в нашу самодеятельность и на школьные вечера.

От тебя приходили письма. Я хотела, но не могла отвечать: все казалось, что мои ответы будут смешными и наивными — девчоночьими.

…В больнице, где я работала, заканчивался ремонт. Весь день мы выбивали матрацы, дорожки и коврики, сушили на солнцепеке подушки, мыли окна, полы, заносили в палаты и расставляли койки, стелили постели и к исходу дежурства уже еле двигались.

Поздно вечером, дотащившись до дому, я зажгла лампу, стянула с кровати пикейное покрывало, тюлевую накидку, сшитую из отслужившей свой век шторы, разделась и уже хотела погасить свет, как в дверь постучали. Босиком прошлепала я к двери, отбросила крючок и, быстро шмыгнув под одеяло, крикнула:

— Войдите!

Порог переступила Зина.

— Лежи, лежи, девочка, — сказала она, когда я попыталась встать. Села, положив руки на большой живот. Долго молча оглядывала комнату. Я следила за ее взглядом с чувством стыда за старый расшатанный стул в простенке, за покосившийся посудный шкафчик с мутной зеркальной стенкой внутри, за истончавшее от времени и стирок бумажное одеяльце на мне, за потертую, со смытым узором клеенку.

— Он тебе пишет? — спросила вдруг Зина.

— Да. Но я еще ни разу не ответила, — торопливо заверила я ее и даже обрадовалась, что не успела написать тебе, а поэтому совесть моя перед Зиной чиста.

О, как текуч человек! «Диалектика, единство противоположностей», — иронически определю я свои тогдашние мысли и действия много лет спустя. Но именно в тот вечер, может быть впервые, жизнь человека показалась мне тропинкой мысли, петляющей между «да» и «нет», и видимым, реальным поступком, вытекающим из этой мысли и всегда следующим за нею. Мысль — решение — действие…

Сложность движения мысли, ее противоречивость представлялись несовершенством. Сумма противоречий, гнездящихся в моем собственном «я», поражала. Ведь совсем недавно, в канун твоего отъезда, я сказала: «Все. Конец!» И это было бы так, если бы у постели твоей умирающей матери я не почувствовала вдруг, что чего-то стою — и для тебя, и для твоих родителей — и потому должна воевать. За тебя, за себя, за наше будущее. Воевать, добиваться! «Без борьбы не бывает жизни», — с удовольствием процитировала я вычитанное в какой-то забытой книге и тут же села писать тебе письмо с признанием в любви, хотя моя любовь жила во мне, видимая всем, а уж тебе-то особенно. За этим письмом и настиг меня вопрос: «С кем воевать? С Зиной? А в чем она виновата?..» «Но он не любит ее!» — убеждала я себя. Однако, сколько бы раз ни твердила я эти слова, мое решение бороться за тебя уже потеряло силу: от этой борьбы, формы которой я представляла крайне смутно, отдавало эгоистичным желанием быть с тобой. И все. А Зина ждет ребенка. Сына. А может, дочь…

Я так и не написала тебе. Новые мысли вернули меня к прежнему решению. «Все. Конец!» — опять сказала я себе. А любовь не признавала никаких решений. Загнанная куда-то вглубь, она лежала там, едва притихшая, пугая я радуя мыслью о том, что, если ты позовешь, я помчусь к тебе, забыв про все доводы и решения. И вот теперь, когда в моей комнате появилась Зина — подурневшая, с пигментными пятнами на лице, с прямизной в спине, какая бывает лишь у беременных, — я вновь ужаснулась тому, что чуть было не вторглась в ее, Зинину, жизнь. Жалость, раскаяние, огромное желание утешить, ободрить эту прекрасную женщину, путь которой по какому-то печальному стечению обстоятельств скрестился с моим, девчоночьим, всколыхнулись во мне, как водоросли во время шторма, сплелись, перепутались и выплеснулись волной последнего решения: теперь действительно все. Точка.

Я оценила, что пришла Зина в поздний час — не будут судачить, увидев нас вдвоем, соседки. Вероятно, предметом Зининого разговора будет мое чувство к тебе. Зина, разумеется, скажет о вашем давнем знакомстве, о времени, прожитом вместе, и о том, которое еще предстоит прожить. «Ваше», конечно же, будет звучать, как ее и твое, слитое воедино. И вообще весь этот разговор явится утверждением единственного ее, Зининого, права на твое внимание, заботу и любовь. Так оно и должно быть: у вас — семья. И я развею ее сомнения. Я объясню Зине все. В море человеческого общения есть отношения, вызванные уважением и восхищением перед старшим — красивым, умным человеком, за плечами которого — пусть неудачное — бегство в Испанию, прыжки с парашютом, учеба в военном училище в Москве, служба на Дальнем Востоке, в таежной Сибири, в забайкальских степях. Сколько он видел! Сколько знает! Сколько умеет! Как начитан! Это, и только это, скажу я, поразило мое воображение. Тяга к хорошему, много знающему и много повидавшему человеку, желание слушать его, питать его рассказами свои мысли, учиться у него верному восприятию жизни — вот что такое мои чувства, скажу я Зине и не солгу: отныне так оно и будет!

Мысль — решение — действие… Сколько решений было принято мной и отвергнуто? И к каждому из них продиралась я через густые ветви раздумий, через путаницу ощущений и чувств. А когда, изранив себя, наконец находила решение, тогда прорастали ветви новых раздумий и новые тревоги и надежды заслоняли найденное. Человек слаб, пока продирается по трудной тропинке раздумий. Он петляет, мечется, ищет, останавливается, колеблется. Человек силен, когда решит, как поступить, и отсечет лишние мысли.

Я приняла решение. Я ждала только Зининых слов, чтобы окончательно утвердиться в нем и ответными словами закрепить его — теперь уже навсегда.

Зина сидела чуть боком. На мочке уха у нее дрожала серебряная, с красным отсветом искорка крохотной серьги, ее красный свет напоминал что-то далекое, смутное, совсем почти забытое, как мелодия колыбельной песни, которую поют нам мамы. Но я не помню мамы и не знаю, пела ли она мне колыбельную…

Наконец Зина заговорила — устало, тихо, так, что мне пришлось оторвать от подушки голову, чтобы услышать. Я не сразу поняла, о чем она говорит, не сразу поверила. А когда поняла и поверила, широкая, надежно-твердая дорога принятого решения — в который раз! — ускользнула из-под ног. И снова лихорадочно поскакали мысли. И трудно было разобраться: радостно то, что я услышала, или обидно и больно, даже оскорбительно?

Зина сказала, что не любит тебя («Как это можно — не любить тебя?» — мысленно оскорбилась я), что ее заставил приехать сюда отец-майор, суровый, жестокий, но единственно родной человек.

— В молодости он оставил беременную женщину, а потом всю жизнь казнился, — ровно, спокойно, даже монотонно рассказывала Зина. — Его вторая жена, моя мама, умерла после родов. Папа принял это как наказание и никогда уже больше не женился. А жизнь свою посвятил мне. И когда узнал… — Зина умолкла, задумалась. Руки ее все так же бережно лежали на животе. Она, кажется, прислушивалась к тому, что происходит у нее внутри. И вдруг совсем иным — упругим, сильным голосом Зина призналась:

— Знаешь, девочка, я люблю другого. Люблю своего Витальку, и все тут! — Она как-то по-девчоночьи упрямо тряхнула головой. Серебряные, с красным отсветом искорки сережек озорно запрыгали, заплясали на мочках ее ушей.

— А как же… ребенок ведь… — растерянно пробормотала я.

— А так, — с усмешкой произнесла Зина. — Виталька меня не любит. В этом все дело… Вот назло ему… любимому своему Витальке… А, глупо все это!.. Конечно глупо, — задумчиво повторила Зина. — А тогда мне почему-то казалось: вот уж теперь-то я непременно одержу победу. Насолю Витальке, что ли… А в любви, девочка, нет ни побед, ни поражений. Любовь — она сама и победа, и поражение… В общем, я сама… я все это сама. Понимаешь? Ну как тебе объяснить? — Зина в упор смотрела на меня огромными, широко раскрытыми глазами. Она будто страшилась, что я могу не поверить ей.

— Я даже какие-то гадости говорила, — продолжала она. — Что-то глупое про мужчин, которые, мол, блюдут свою…

— Не надо! Пожалуйста, не надо! — напуганная ненужным больше Зининым откровением, прервала ее я.

— Прости, девочка, — она вздохнула. — Да, добиваясь своей цели, я не выбирала средств… После этого мы стали избегать друг друга, — помолчав, продолжала Зина. — Он даже перестал ходить в библиотеку, где я работала. Но однажды пришел. Сообщил, что переводится в другую часть, и спросил, не понадобится ли его адрес. Я даже оскорбилась: это, мол, еще зачем? О том, что будет ребенок, конечно, ни слова ему не сказала… Потом, позже, вмешался папа. Сам написал письмо… И меня чуть не силой заставил поехать… Но я не могу, я просто не умею так вот… Какая же это жизнь, без любви?

— Что же теперь? Как теперь вы будете? — с тревогой-спросила я.

Зина взглянула на меня с недоумением и вдруг, запрокинув голову, громко расхохоталась. У нее был красивый грудной смех. И сама она, несмотря на бледность и пигментные пятна на лице, была все-таки очень красива.

Вытерев выступившие от хохота слезы, она как-то сразу, вдруг посерьезнела. Тяжело вздохнув, внимательно посмотрела в мои глаза, удивилась:

— О, да ты меня жалеешь! — И, не скрывая боли, попросила: — Не надо, девочка, жалеть меня. Теперь у меня все будет хорошо… И у тебя тоже. Все у нас с тобой будет очень хорошо, — задумчиво и тихо улыбаясь, повторила она и ладонью коснулась моей щеки.

Я молчала, не зная, о чем говорить. Задумавшись, молчала и Зина. Потом негромко, будто самой себе, сказала:

— И все-таки это здорово!

— Что «здорово»? — не поняла я.

— Что я сюда приехала. В этой семье… хотя меня тут и не любили… в этой новой обстановке… я нашла что-то такое, чего прежде не знала, не видела. У них все настоящее. Здоровое. Крепкое. Доброе. И я здесь тоже стала другой. Какой-то… Ну в общем, совсем-совсем изменилась. Поумнела, что ли… А может, это потому, что я жду ребенка?

— Не знаю, — я дожала плечами. — Теперь вы вернетесь к отцу?

— Нет. — Зина покачала головой. — Побуду пока здесь. Пусть папа привыкнет к мысли, что внук его будет расти без отца. И потом, очень уж мне нравится здесь. Каждый вечер хожу к морю — на свидание. — Она улыбнулась. Помолчав, спросила: — Ты главврача курортной поликлиники знаешь? — И, не дожидаясь ответа, медленно, важно, видимо подражая ему, проговорила: — «Ваше положение меня нисколько не смущает. Я назову мальчика своим сыном. А если будет девочка — своей дочерью…» Старый вдовец! Ухаживает, присылает розы! — Зина опять рассмеялась заразительно-весело, но вдруг резко оборвала свой смех, поежилась зябко, ладонями коснулась боков зеленого, с пятнами отбитой эмали чайника: — Холодный… Согреем кипяточку, а?

Я вскочила с постели. Торопливо натянув юбку и майку, схватила чайник, босиком помчалась на нашу общую кухню, где стояла моя керосинка.

В доме все давно уже спали. Лампа погасла — кончился керосин.

— Хотите, откроем дверь на веранду? — предложила я. — Там такая луна…

Зина кивнула.

Мы пили чай с засохшими бубликами, с леденцами, облепленными сахаром. Зина спрашивала меня о работе в больнице, о занятиях в вечерней школе, об учителях, о том, как и на что я жила после смерти тетушки и как живу теперь. И я, совсем не стесняясь, рассказывала ей про рыбалку, про свой огород, про хурму, про работу в столовой и в больнице. Только про дружбу с вашим домом не обмолвилась ни словом.

Потом мы заговорили о книгах, горячились, спорили. Спохватившись — ночь, тишина, все спят! — переходили на шепот, смеялись, зажав ладонью рот. Яркая полная луна освещала веранду, свет ее падал в квадрат настежь раскрытой двери, и было немного таинственно и тревожно от царившего на веранде и там, за нею, колдовского, призрачного лунного света. И тишина вокруг тоже казалась колдовской и призрачной. Тяжелый приглушенный рокот моря, шелест листвы, сплошной звон цикад, другие ночные звуки — все воспринималось как дыхание какого-то неведомого живого существа, огромного и могучего.

— Я ведь переехала на другую квартиру, — сказала Зина. — А сегодня захотелось Корнея Леонтьевича навестить. Слышала я в тот, первый день, когда только приехала, он сказал сыну: «Мерзавец. Да еще и трус: обманул женщину и удрал!..» Все хотела объяснить ему. Но как? Стыдно. Ужасно стыдно. Но Корней Леонтьевич, кажется, и сам все понял. Не зря они ко мне так…

Зина вздохнула тихонько. Она опять, как в самом начале, когда только пришла, говорила каким-то безличным, ровным, спокойным, даже монотонным голосом.

— Вроде бы состоялся разговор. И вроде бы нет. А груз тяжелый. Совесть пощады просит.

Я не видела Зининого лица, но мне казалось, что Зине нехорошо, что она себя плохо чувствует.

— Вот я ни с того ни с сего и завернула к тебе, — продолжала Зина. — Тебе, наверное, важно знать все это? Ведь ты его любишь?

— Не знаю, — ответила я. В ту минуту я действительно не знала, люблю ли тебя. Меня переполняли самые противоречивые чувства. Про себя я что-то осудила в Зине, что-то отвергла, отмела. Но вместе с тем я чувствовала в ней, в ее характере и поступках какую-то силу и, отчетливо не представляя, в чем она, эта сила, кроется, думала: «А я могла бы так?»

— Надо идти домой, — вздохнув, сказала Зина и тяжело поднялась со скрипящего стула.

— Я провожу вас. Можно? — спросила я, торопливо натягивая тапочки.

— Конечно, девочка. Только мы пойдем медленно, не спеша. Хорошо?

— Как вам удобнее. — Я взяла ее за руку выше локтя и почувствовала, что рука вся потная. И платье на боку, под рукой, тоже влажное от пота.

Дома Зине стало совсем плохо, и я побежала за врачом.

У тебя родился сын! Потом ты говорил: мое письмо о сообщением об этом пришло первым.

Всю зиму в письмах к отцу, читать которые дядя Корней приглашал меня, ты справлялся о Шурике — здоров ли он, умеет ли уже говорить и ходит ли? Ты присылал деньги, строго наказывая купить то матросский костюмчик, то ботиночки, то какие-то сложные игрушки. Мы смеялись: какие ботиночки и матроски, если Шурику только три месяца? Но все-таки ходили по магазинам, ездили по всему побережью, искали веленое тобой. И потом, когда я видела уже подросшего Шурика, одетым в то, что было куплено по моему выбору, при моем участии, мне казалось величайшей несправедливостью, что он — не мой сын…

Твоя вторая крымская весна была в сорок первом. Цвели абрикосы, персики, яблони, вишни. Отцветавшие иудины деревья сыпали на землю блеклые цветы — розовые, белые, фиолетовые. Расставляя среди листьев сложнейшие белые подсвечники, зацветали каштаны. Солнце ослепительным сиянием заливало город и море. Казалось, что даже крутобокие белые облака, дремавшие ночью на верхних, близких к горам улочках, а утром нехотя сползавшие в ущелье, излучают тончайшее сияние.

Город украшался гирляндами электрических огней, алыми стягами, первомайскими лозунгами, плакатами, транспарантами. Предпраздничная суета, оживление пляжей, ароматы цветущих деревьев, запахи талого снега, приносимые с гор и сливавшиеся с запахами водорослей и особой — морской — свежести, — все это будоражило, звало на улицы. Дома, квартиры существовали теперь, как чемоданы, необходимые лишь для того, чтобы хранить в них вещи. Во дворах, в садах, на верандах и террасах появились топчаны, койки, раскладушки, гамаки. Даже спать людям хотелось под звездами.

Ты — уже капитан — приехал в день Первомая. У тебя пышная светлая шевелюра. Ты подтянут, изящен, строен, как бывают стройны и изящны кадровые армейские командиры. Вчетвером — ты, Алешка, дядя Корней и я — идем мы на кладбище. На могиле твоей мамы, положенные мной накануне вечером, еще не увяли ромашки. Ты кладешь руку на плечо Алешке, словно говоря: «Молодец…» Четверым, нам тесно на скамеечке внутри ограды. Мы сидим бочком, плотно прижавшись друг к другу, и долго, молча смотрим на кресты и памятпики, на город, лежащий на холмах внизу, на серебряно трепещущее море.

Дядя Корней встает со скамеечки первым. Будто проверяя прочность узорчатой железной ограды, легонько трясет ее. Распахивает и закрывает калитку — не заржавела ли? Потом поднимаешься ты и направляешься по тропинке влево.

— Не надо. В другой раз, — горячо прошу я, но ты не останавливаешься. Вот и могила моей тетушки. Кусты роз, которые мы сажали вместе с тобой, зеленеют буйно, сочно. Алеют кончики тугих бутонов: розы вот-вот расцветут. И точно такой, как на могиле твоей мамы, лежит здесь букетик цветов. Алешкино лицо заливается багрянцем. Мне тоже почему-то совестно, я злюсь на Алешку: в конце концов, мог бы сразу сказать, что цветы положил не он… И когда вы приглашаете меня к себе на обед, я упираюсь, ссылаясь на то, что мне надо готовиться к выпускным экзаменам, а времени мало: я ведь работаю. Но ты и дядя Корней, не слушая, подхватываете меня под руки. Алешка уныло плетется позади…

У порта дядя Корней исчезает и возвращается с Шуриком на руках. Зина не пришла.

— Торопится в библиотеку, — смущенно кашлянув, сообщает он. Но я-то знаю: Зина хочет, чтобы у нас с тобой все было хорошо. И опять мне становится совестно: сначала — Зина, теперь — я… Есть в этом какая-то унизительная простота и легкость. Но ты рядом, и это — счастье!

Я подбрасываю Шурика вверх. Он захлебывается смехом, и в этом смехе, в протянутых ко мне пухлых ручонках, в огромных, как и у тебя, синих глазах еще таятся крохи испуга. Но с каждым разом Шурик все настойчивее треплет меня по щекам, требуя, чтобы я подбросила его еще и еще.

Солнце ослепительное, яркое. Город плавает в нем, как медуза в воде. Зелень, цветы, дома, люди, горы, улицы, море — все щедро залито солнцем. И мир, несмотря на мои книжные познания о Севере, о дрейфующих льдинах и челюскинцах, о Сибири, Урале, Дальнем Востоке, где строится новый город Комсомольск-на-Амуре, неизменно представляется мне таким: ослепительно-яркое солнце, вечнозеленые деревья и кустарники, трепет живого солнечного серебра на поверхности моря, ласковое полукольцо зеленых гор, обнимающих город.

Таким и остался в моей памяти Крым. Наш с тобою Крым.

Часть вторая

ВДАЛЕКЕ ОТ ТЕБЯ

Ты-то знал, как взвинчивалась я, когда меня называли сиротой. Я и сейчас ненавижу это жалкое слово и не терплю людей, которые говорят его детям. Никогда не испытывала я ни жалости к себе, ни зависти к подружкам, имевшим родителей, не проводила ночи в слезах, в тоске по материнской ласке, в зыбких мечтаниях об отце и о том, как все в моей жизни сложилось бы, если бы у меня вдруг объявились мать и отец. Моя одинокая, замкнутая и молчаливая тетушка была для меня и семья, и родня, и я как-то не думала об иной жизни — с отцом и матерью.

И вот — война… Сообщение о вторжении немецко-фашистских войск, о бомбежках наших городов сразу изменило жизнь, и уже невозможно было даже представить, что кто-нибудь станет заниматься чем-то так же, как вчера и позавчера. Как до войны.

Все последующие дни июня я бегала в военкомат, в горком комсомола, снова в военкомат. Меня записали — нет, еще не на фронт, на санинструкторские курсы.

Думая о фронте, я почему-то всегда представляла нашу с тобой встречу, то, как будем мы воевать вместе, рядом, и радостное нетерпение, каждый раз возникавшее во мне при этом, заслоняло собою страшную суть войны.

Наконец курсы окончены. Я прибыла в стрелковый полк, оборонявший Одессу. Ищу командира. Мне указывают на большого русоволосого человека с двумя шпалами в петлицах. Четким солдатским шагом подхожу к нему, подношу руку к пилотке.

— Товарищ майор, прибыла… — Увидев усталое доброе лицо с внимательным грустным взглядом, с незагоревшими морщинами вокруг глаз, запинаюсь и дальше уже не могу вымолвить ни слова из той стандартной уставной фразы, которую до этого не меньше ста раз повторила про себя. Вдруг приходит мысль о том, что отец мой, наверное, — даже не наверное, а обязательно, потому что я хочу этого! — был вот таким же большим, внимательным, добрым и усталым.

Конечно же, я не раз встречала больших русоволосых и сероглазых людей. Но почему лишь облик этого человека заставил подумать об отце? Что именно — взгляд, черты лица или то, что читалось на нем, — вызвало к жизни эти, казалось, несуществующие мысли? Где, в каких тайниках мозга дремали они?

Возраст других всегда освещается собственным возрастом. Майору было сорок шесть, но с высоты своих неполных восемнадцати я считала его пожилым. Теперь мне столько же, сколько было тогда ему, но, если кто-то назовет меня пожилой, я удивлюсь. А тогда меня тревожили морщины майора, всегда задумчивый и чуточку усталый взгляд, выражение его лица, на котором, казалось, лежит печать беды, постигшей страну. Моя боль увеличивалась от того, что страдал он. Но что, что я могла сделать, чтобы он не страдал? Я старалась быть хорошим, очень хорошим бойцом. И может быть, самой высокой, самой необходимой и самой радостной наградой в моей жизни был выговор майора, смысл которого сводился к запрету лезть под пулемет и рисковать без надобности.

«Без надобности», — сказал он. Но ведь раненые, которых я вытаскивала под пулеметным огнем, или подорванная гранатой группа спящих фашистов, на которых я наткнулась, возвращаясь из разведки, это вовсе не без надобности! Мой разум, уши, глаза, как губка, впитали слова строгого выговора, запомнили тон, каким он был сделан, выражение глаз и лица командира полка, а сердце бережно приняло и спрятало все это в свои тайники. Я поняла, что за мной и впредь остается право поступать так же, только ОСТОРОЖНЕЕ.

Майор заботился обо мне!

Наверное, только на войне, на самой передовой, в коротких и длинных перерывах между боями тратит человеческий мозг такую уйму времени и энергии на воспоминания. Они возникают помимо желания. Все живое, одухотворенное и неодухотворенное, вызывает в памяти все, что было до войны, а рядом ставит то, что было вчера, позавчера, и неделю, и месяц назад — уже в войну. Кажется, весь процесс мышления построен на ассоциациях. Горьковатый привкус березового листка вдруг воскрешает в памяти облик механика-водителя Евдокима Кузнецова, сибиряка, скучавшего по березам. Рокот танкового мотора вызывает образ Павла Дейниченко, житомирского тракториста, который мечтал стать механиком-водителем, а стал десантником на «тридцатьчетверке». И так далее… И все это — на фоне невольно возникающих картин прежней жизни, невероятно прекрасной и счастливой уже одним тем, что тогда не было войны. Но сейчас я вспоминаю войну, только войну, какой она стала для меня, когда мы, заверченные ею, будто водоворотом, потеряли друг друга.

Война как таковая началась для меня в жаркий сентябрьский день, когда я пришла в окопы стрелкового полка. И так уж случилось, что, желавшая как можно скорее найти тебя, я неожиданно обрела отца.

Конечно, отца я придумала. И все-таки мечты о нем, до́лжном походить на нашего командира, и о командире, похожем на моего отца, не оставляли меня с того дня ни на минуту. Они текли рядом, как два ручья. Постепенно границы реального в них стирались, утрачивались. Скоро я сама уверовала в то, что мы с майором родные и только играем роль людей, не знающих о родстве — для того, чтобы этого не знали другие и не искали в наших отношениях ничего, бросающего тень на его командирские права и на мои солдатские обязанности.

И все-таки даже наедине с собою я не смела сказать про майора: «Отец». «Он» — так мысленно называла я его. Еще нетерпеливее мечтала я о встрече с тобой, о том, как познакомитесь вы с майором, как обязательно понравитесь друг другу и как потом всю войну пройдем мы вместе — ты, я, он. А пока я была без тебя, и, наверное, поэтому в памяти моей особенно ярко запечатлелись эпизоды, в которых присутствовал он, наш командир.

…Колонна тракторов марки ЧТЗ, обшитых броней, — его придумка! — и рота стрелков скрытно, в обход движутся к позициям врага. Сконцентрировались в неглубокой плоской балке. Вокруг — степь. Пустынно. Тихо. По-мирному, приглушенно-утробно рокочут тракторы. Пахнет горячим отработанным газом. Солнце слепит, печет нещадно. И только редкое тявканье тяжелых минометов где-то справа да полоса рыжих, с полуосыпавшимися краями окопов по левому боку балки напоминают о войне.

— Вперед! На самой большой скорости! — негромко приказывает майор.

Тракторы рванули. Стараясь не отстать, бегут за ними по сухой пыльной траве бойцы. Я тоже бегу, смотрю вправо-влево — не упал ли кто, раненный? Нас обгоняют кавалеристы. И лишь теперь («Поздно заметили!» — радуюсь я) гитлеровцы открывают орудийный огонь. Ахают, рвутся снаряды, вздымают ввысь фонтаны земли — справа, позади, слева. Только бы так — справа, позади, слева!

Мы все бежим. Легким не хватает воздуха. Силы, кажется, на пределе. И все-таки сердце замирает от восторга: до чего здорово летят в карьере кони! Распластаны по ветру хвосты. Конские тела длинны, стремительны, изящны. Попутно, каким-то параллельным течением мысли, удивляюсь человеческой способности замечать красоту, быть может, на самом краю жизни…

Мгновение — и кони уже в селе. А тут подоспели и мы. Кипит, грохочет, ярится бой. Треск винтовочных выстрелов, автоматные и пулеметные очереди, надсадный рев моторов и резкий скрежет гусениц по булыжнику на поворотах, топот копыт и пронзительное ржание испуганных лошадей — все это то отдаляется, то снова возникает рядом. Пыль, дым, гарь затягивают улицу. Перебегая от укрытия к укрытию, падая в канавы и кюветы, прячась за стволами деревьев, бойцы ведут огонь по окнам домов, где засели вражеские солдаты.

Из переулка слева яростно хлещут пулеметные струи.

— За мной! — Командир роты стрелков бежит туда, увлекая за собой бойцов. Но вдруг он спотыкается на бегу, пистолет падает из его поднятой вверх руки. Бросаюсь к нему.

— Подожди! — яростно орет он, останавливая меня растопыренной ладонью левой руки — правая висит как плеть. И бойцам: — Влево! Обходи слева! Гранатами их! Забрасывай дома гранатами!

Наконец сопротивление врага сломлено. Не дававшие нам покоя батареи подавлены. Точнее — захвачены. Румыны удрали, бросив их, и теперь подле орудий, уже прицепленных к нашим тракторам-«танкам», сидят ребята. Отдыхают. Курят. А я, стоя на коленях, перевязываю ротному плечо.

— Ну, скорее! — нетерпеливо требует он. — Видишь, майор идет! Доложить надо! Сколько пушек!.. Подоткни бинт, потом завяжешь.

Ротный вскакивает. Рана не позволяет поднять руку как положено, и старший лейтенант держит ее не у козырька, а в полуметре от виска. Докладывает лихо:

— Товарищ командир полка! В бою ранено девять бойцов. Убитых нет. Захвачено… — И чеканно, с особым ударением: — Двадцать четыре орудия!

Неприятель бьет по селу из минометов. Я — все еще на коленях — укладываю в сумке бинты. Мины ложатся ближе и ближе. Одна разрывается неподалеку. Кто-то плюхается на меня, лежит, прижав мое тело к земле. Неловко и больно.

— Фу, чуть шею не свернул, — ворчу я. — Ну, вставай, что ли!

Не дожидаясь, пока этот кто-то подымется, высвобождаюсь из-под него. А он все лежит. На спине, ниже левой лопатки, — безобидная рваная дырка. Вокруг нее влажно набухает, темнеет ткань гимнастерки, медленно расплывается кровавое пятно. Ошеломленная, растерянная — ведь это я, я должна лежать сейчас вот так, с алым пятном на спине! — все так же стою на коленях и сквозь подступающие рыдания, сквозь чувство какой-то неясной вины перед беловолосым, белобровым Андрюшкой, все зачем-то зову тихонько:

— Андрюша… Андрей!

Я даже не знаю его фамилии, только имя — Андрей…

— Один убитый, — вносит ротный поправку в рапорт, и майор стягивает с головы запыленную, с выцветшим верхом фуражку.

Это было под Одессой.

…Гитлеровцы ворвались в расположение двух наших рот. Треск автоматных очередей, сухие, как от сломанной палки, звуки одиночных выстрелов, аханье снарядных взрывов — все это за пределами окопов. А здесь — рукопашная: удары прикладами и кулаками, тяжелое кряхтенье, короткие вскрики, мягко падающие тела.

Фашисты отступают: уползают, убегают — в полный рост и короткими перебежками, падают, вскакивают и снова бегут, петляя и падая. Обнаружив, что мы не стреляем им вслед, просто идут — устало, не торопясь, как после тяжелой, изнурительной работы.

Мы тоже устали. Бойцы валятся на землю, съезжают по стенкам на дно траншеи. Сидят, сплевывая песок и кровь, шумно дыша. Стягивают с себя взмокшие гимнастерки.

— В своем окопе и стены помогают, — тяжко, хрипло произносит кто-то.

Огромный, медлительный Костя Сыроваткин трогает кровоточащие десны, басит с удивлением:

— Гля… паразит… зуб выбил…

Ванюшка Петляков — полная противоположность Кости. Он худ, подвижен, быстр, смешлив и не упустит случая, чтобы не подтрунить над своим дружком.

— «Гля…» — передразнивает он Костю. — А ты предпочитаешь, чтобы этот энеску шлепнул тебя?

Костя не отзывается.

Тут же в позах, в которых их настигла смерть, лежат убитые — наши и румыны. Ногой отпихиваю гитлеровца подальше от себя.

— Это он… Сво-лочь, — цедит сквозь зубы Костя.

В той рукопашной я, кажется, впервые видела сразу столько больших мужских рук. Усталые, в земле и крови, теперь они тоже отдыхали.

Не успело выровняться дыхание, как послышался гул моторов: танки! Идут вражеские танки! Наверное, каждый из нас подумал в то мгновение о пушках, которые — все! — еще утром были переведены на позиции первой роты и батальона моряков — эти позиции вражеские танки атаковали уже четырежды. Теперь же танки идут на нас, а у нас здесь нет ни одной пушки… Усиливаясь, нарастая, накатывается на окопы слившийся воедино гул восемнадцати стальных громадин. Положив перед собою гранаты, бутылки с зажигательной смесью, бойцы молча прильнули к брустверам.

Солнце висит над головой, жарит нещадно.

А танки все ближе, ближе. От скрежета гусениц сводит зубы.

Политрук выкрикивает несколько фамилий, машет рукой: «За мной!» — и выпрыгивает из траншеи. За политруком выпрыгивают бойцы, фамилии которых он назвал. Среди них — Костя Сыроваткин и Ванюшка Петляков. Они ползут медленно, а танки приближаются с ужасающей быстротой. Костя — большой, тяжелый, и кажется, что его первого заметят вражеские танкисты.

— Скорее! Скорее бросайте гранаты!.. Чего они медлят? Ну!

Взмах чьей-то руки, бросок. Граната ударяется о крыло, прикрывающее гусеницу ближней машины. Взрыв, пламя… Еще бросок. Второй, третий… Снова взрывы и едва различимое, почти бесцветное пламя. Потом сразу возникает облако густого черного дыма и, будто лопнув, устремляется вверх. Два танка горят. Третий вертится на месте — у него повреждена гусеница. Но другие упрямо ползут вперед, поливая пулеметным огнем пространство перед собою. И кажется невероятным, что сквозь треск пулеметных очередей, лязг гусениц и рокот моторов слышен орущий в телефонную трубку голос ротного, докладывающего из окопов на командный пункт полка:

— «Чайка», «Чайка», я — «Орел»! Танки — рядом! Будем драться до последнего! До последнего, слышите?

Тут же в окопе — раненые. Все тяжелые, беспомощные. Это — моя забота, моя боль, мое страдание. Чувствую себя так, будто обязана защитить их от надвигающегося танка. А что я могу? Даже гранаты нет.

— Ложись! — кричу я, хотя здесь только тяжело раненные, и без того прикованные к земле, ко дну окопа. — Ложись!

Обернувшись, успеваю заметить ярость в неморгающих взглядах раненых, ярость на собственное бессилие. Секунды тянутся томительно. Скорее бы уж, что ли!.. Наконец гул и скрежет нависают над головой. Становится темно, вздыбленное днище танка опускается и накрывает окоп. Текут, чуть провисая и блестя отполированной сталью, звенья гусениц. Нет, лучше не смотреть! Но не смотреть невозможно…

Вдруг где-то совсем рядом бахает, тряхнув землю, пушка. Наша пушка! Со стенок и краев окопа сыплется песок. Танк замирает на месте, потом пятится и сползает назад.

— Эх, гранаточку бы в него фугануть! — кричит мне в ухо матрос с раздробленным коленом. И тут же раздается взрыв, а в окоп, под ноги к нам, кубарем сваливается неведомо откуда появившийся невысокий, плотный старшина Редькин. Он без пилотки. Его рыжие жесткие кудри и рыжие усы — совсем не рыжие. Они густо запудрены серой пылью. Зеленые круглые глаза Редькина сияют.

— Что, Матильда, кончилась? — хохочет он, глядя на скособочившуюся бронированную машину и отплевываясь от земли.

Рядом снова бахает пушка. Откуда взялась здесь пушка? Чья?

— Ха! — весело восклицает старшина. — Эвон она, милая, справа. На открытых позициях! — И орет отчаянно лихо: — Не дрейфь, робя! Сам командир полка у пушки орудует!

Выглядываю. Действительно он!

— Майор! — передают друг другу раненые. — Сам!.. Прямой наводкой!

— Когда это орудие-то успели прикатить? — недоверчиво справляется кто-то. На него оглядываются с недоумением.

— Старшина врать не станет!

— А я что, совру, да? — обижаюсь я.

— Тебе — можно, — слабо улыбаясь, будто оправдывается матрос. — Дозволено. Для поднятия духа в наших изувеченных телах.

Впрочем, обманчивость времени в бою — штука обычная. Часы и минуты то будто повисают неподвижно, как жаворонок в летнем небе, то проносятся стремительно, как молнии.

Танки отступают — уползают, огрызаясь огнем. Бой затихает.

— Тринадцать! Чертова дюжина, робя! — орет старшина Редькин, сосчитав горящие и подбитые вражеские машины. — Эх, славно поработали, люби меня, Дуся!

Раненые улыбаются — измученно, слабо.

— Покурить бы щас, а? — пересохшими губами мечтательно шепчет кто-то.

— Ага, — с готовностью поддерживает его сразу несколько голосов.

— И водички б…

— Да, глотка посохла. Слова застревают, будто войлочные…

Водичка и курево — это первое, что в такие минуты требуется солдату. Кручу в трубочку газетные клочки, набиваю махрой, слюной заклеиваю края, сую раненым в рот, щелкаю зажигалкой. Другим подношу к губам фляжку с водой. Ободряю, смеюсь. А мысли о том, что надо полазать впереди: наверное, кто-нибудь из тех, кто подрывали танки, ранен. Выглядываю из окопа. Осматриваюсь. Поле боя в земляных всплесках, в черной гари разрывов. Гитлеровцы ведут артиллерийский обстрел. И танки не отступили — лишь укрылись в чахлом кустарнике. Видимо, готовятся к новой атаке. Слух привычно раскладывает канонаду боя на составные части: вой летящих снарядов, взрывы, еще не угасший гул танков, трескучую дробь пулеметных очередей, свист пуль и осколков, вой жаркого огня, охватившего ближний танк, хриплый голос телефониста, твердящего: «Чайка», я — «Орел», я — «Орел»!» Выпрыгиваю наверх, ползу. А раненые говорят:

— Эх, Батя у нас — что надо!

А ведь мы — каждый про себя — уже и не надеялись устоять.

…Ночь. Наш полк, вся наша дивизия, прикрывавшая эвакуацию населения, промышленности и войск Одесского оборонительного рубежа, грузится на транспорты. Уходим! Оставляем Одессу!.. Хочется упасть на причал и плакать, громко, навзрыд.

Со стороны города доносится гул артиллерийской пальбы, глухое аханье взрывов. Далеко в море видны белые огненные сполохи, за которыми следуют тяжелые громоподобные раскаты — это ведут огонь корабли, обеспечивая незаметный отход войск с передовых позиций.

А здесь — тишина. Тревожная, обидная, жуткая. Только слышны плеск воды, приглушенный рокот корабельных моторов, от которого мелко и тряско гудит тело корабля, глухое шарканье множества ног по палубе, осторожный стук орудийных колес по мосткам, пониженные до шепота голоса, негромкие слова команд. Мертвенно-синеватый свет падает на трап, до неузнаваемости искажает знакомые лица. Майор взглядом провожает каждого проходящего. И даже сейчас, когда он просто стоит, едва видимый под этим жидким и бледным синеватым маскировочным светом, в нем, как и всегда, восхищают та внутренняя собранность и красота, которые из многих сотен прекрасных людей выделяют самого сильного, самого волевого и мужественного. Воспитанные с детства, утвержденные и закрепленные всем образом жизни человека, такие качества становятся неотъемлемой частью его внешнего облика и проявляются во всем — в том, как он ходит, говорит, как ведет себя с окружающими его людьми.

Взявшись обеими руками за пряжку ремня, майор стоит, крупный, прямой, удивительно красивый своей подтянутостью. И невозможно представить, что он способен ругаться, кричать, суетиться, быть мелочным, растерянным, неряшливым, расслабленным. И бойцы, обвешанные скатками, оружием, коробками с пулеметными лентами, подсумками и вещмешками с патронами, бойцы, бесшумно, проделавшие этой глухой ночью многокилометровый марш с пулеметами и пудовыми бронебойными ружьями на плечах, сейчас, проходя мимо своего командира, невольно подтягиваются, выпрямляются, расправляют тяжело ноющие плечи, и радость этой маленькой победы над собой преображает их лица, снимает усталость.

Прибыв в Севастополь, мы узнаем, что неприятель заметил наше отсутствие лишь к середине вторых суток…

— А все — Батя! — с невольной гордостью говорят бойцы.

Да, это он, наш командир полка, приказал строго следить за тем, чтобы окопы и ходы сообщения рылись в полный профиль, чтобы бойцы не маячили на глазах у неприятеля и ходили только по траншеям. И чтобы никто не сделал без надобности ни одного выстрела. Первое время всем было как-то не по себе от непривычной тишины, которая повисла над нашим передним краем. Казалось, густую тишину эту можно потрогать, как вещь. Даже флегматичный, добродушный Костя Сыроваткин изнывал:

— Так подмывает пропороть ее автоматной очередью. А еще лучше — пулеметной… Или полоснуть по ней гранаткой.

Но уже через несколько дней все оценили эту «тихую», как окрестил ее выдумщик Ванюшка Петляков, оборону. За противником наблюдал один выдвинутый вперед взвод. В окопах же в это время шла обычная солдатская жизнь: бойцы отдыхали, чистили оружие, чинили обувь и гимнастерки.

Гитлеровцы тоже не сразу привыкли к навязанной им нами тишине. Сначала кроме методичных минометных и орудийных обстрелов они то и дело затевали стрельбу автоматную. Однако скоро успокоились, и, когда мы, отбив атаку, замолкали, они принимали это как передышку и для себя. И вот «тихая» оборона, придумка нашего майора, больше чем на сутки отсрочила вход оккупантов в Одессу: дивизия уже высаживалась с транспортов в Севастополе, а гитлеровцы считали, что она все еще стоит перед ними.

Бои — беспрерывные с рассвета до темна. С наступлением темноты — строительство оборонительных рубежей. Сеть ходов сообщения становится все шире, сложнее и напоминает город. Ванюшка Петляков придумывает названия: улица Моряков, переулок Истребителей танков, переулок Снайперов, улицы Первой, Второй, Третьей рот, улица Ротного командира, поселок Медицинский, площадь Ресторанная, лабиринты Родного взвода…

Это — Севастополь. Вернее, холмы и степи за ним.

Несколько ночей подряд бойцы рыли на «нейтралке» какие-то котлованы, закладывали в них взрывчатку, бревна, доски, камни, сажали на этом месте кустики, а свежевырытую землю присыпали песком, щебенкой, чтобы все было незаметно.

Командир полка и инженер возились с какой-то «машиной», ломали голову над «техникой соединения котлованов», часто рисовали что-то прутиком на песке. В их разговорах то и дело слышалось: «Фугасы…», «Батареями…», «В шахматном порядке…».

В один из дней нам пришлось особенно трудно: гитлеровцы в четвертый или пятый раз огромными силами атакуют оборонительные рубежи полка. Отобьем ли мы их?

И вдруг оттуда, где было сосредоточено управление «техникой соединения котлованов», послышался голос майора:

— Подпустить на ближние фугасы!

Сильнейший взрыв потряс землю. За ним — второй, третий. В небо взметнулись земляные столбы. Поднятые взрывчаткой, летели в воздух камни, бревна, толстые чурбаки. Непривычные взрывы эти напугали нас. Но еще больше нагнали они страху на атакующих. Гитлеровские солдаты бросились наутек.

— Включить дальние батареи! — скомандовал майор.

Последовали новые взрывы. Гитлеровцы метались, проваливались в ямы, выползали оттуда и, потеряв ориентировку, бежали в разные стороны. А с неба обрушивались на них камни, чурки, и, планируя, долго падали обломки досок. Бойцы и матросы кричали, улюлюкали, озорно свистели.

— Вот это, робя, классная музыка! Крепко, полюби меня, Дуся, придумал Батя! — восторженно, так, что веснушки на лице потемнели от усилия, орал наш рыжий старшина Редькин.

Следующий день оказался днем отдыха: гитлеровцы ни одного раза не атаковали нас, только обстреливали из орудий и минометов. Но к этому мы уже привыкли.

Я все думаю: там, где ты, тоже такие жестокие бои? Или, может, у вас легче? Мне хочется, чтобы у вас было легче. И чтобы ты знал, как нам трудно, но как здорово мы держимся!

Сегодня нам вручают награды.

Ночь — лунная, светлая. Блестят, переливаются, сверкают искорками окутанные снегом ветки кустарника. Из строя, остро срезая углы, четко поворачиваясь, один за другим выходят ребята, твердым солдатским шагом идут к столу, у которого генерал, командир дивизии, вручает правительственные награды.

— От имени Президиума Верховного Совета СССР…

— Служу Советскому Союзу!

Сердце стучит часто и громко. Горло перехватывает от радостного волнения.

Называют и мою фамилию. Выхожу, волнуюсь, желая одного: только бы не сбиться с шага! Я почему-то уверена, что обязательно собьюсь. Но не получается другое — никак не могу расстегнуть крючок полушубка. Кто-то помогает мне. Комдив держит медаль, ждет. Стыдно и неловко.

Наконец крючок расстегнут. Комдив прикалывает на мою гимнастерку медаль «За отвагу», крепко пожимает мою руку. Стоящие вокруг тоже поздравляют. А я, отвечая на рукопожатия, думаю опять о том же: смогу ли теперь, взволнованная, четко повернуться и так же четко встать в строй? Хоть бы смогла…

Меня задерживает майор.

— Спасибо, девочка, за отличную службу! — говорит он и прижимает мою голову к своей груди. Это неожиданно и радостно. Оторвав загоревшееся лицо от шершавого холодного сукна командирской шинели, опрометью мчусь на свое место, но в строй не встаю. Протискиваюсь через оба его ряда и прячусь за спины товарищей. Здесь никто не увидит моего лица, моих счастливых слез от пришедшего вдруг ясного ощущения слитности с полком, героическими и даже легендарными защитниками Севастополя. Я, девчонка, одна в полку. И я — рядом с ними. Рука об руку. Плечо к плечу. Я прорываюсь к ним, раненным, с гранатой, таскаю их, обессиленных и беспомощных, на себе, перевязываю, кормлю с ложечки, пою из фляги, верчу, набиваю для них козьи ножки.

Вынесенные мною с поля боя, подлечившись в медсанбатах или в госпиталях, они снова воюют, и я опять ползаю за ними, раненными, вытаскиваю, перевязываю их. И случается, что бойцы и матросы, которыми гордится вся Приморская армия, нуждаются в моем ободрении, и я, тоже раненная и столь же измученная бесконечными, длинными и тяжкими боями, ободряю их, утешаю, называю миленькими, золотыми, глажу по лицу, умоляю капельку потерпеть и смотрю на них, как на дорогих своих детей.

Случается, кто-то из этих легендарных людей умирает на моих руках. Мои слезы и мои ласковые слова — последнее, что он видит и слышит. И всякий раз при этом я, девчонка, невольно чувствую себя так, как, наверное, чувствует мать, уловившая последний вздох сына и собственной рукой закрывшая его глаза.

Родные, милые, славные, отважные мои ребята! Сколько бесценного могла бы я рассказать о вас вашим матерям, невестам, женам! И о тех, кто погибли в севастопольских боях. И о тех, кто лежат сейчас в окопах и траншеях и вглядываются в белый полумрак, охраняя нас, выстроившихся в заснеженном плоском овраге, сказочном от лунного сияния и искрящегося в нем заиндевевшего кустарника.

Мы выстроились для получения наград, в которых, может быть, самое дорогое и волнующее слово — «правительственные». Оно, это слово, связывает нас с Большой землей, заставляет думать, что о нас знают, нас помнят. Оно прибавляет сил и решимости драться до конца. До конца — это значит насмерть. Другого исхода нет, мы это знаем. А ты, где ты? Конечно же далеко, иначе я бы услышала твое имя. Мы все теперь здесь как родные и знаем имена командиров многих частей и подразделений не только своего сектора, но и всех других: встречаем их в газетах, даже в сводках Совинформбюро, слышим в рассказах политработников. Да и молвой земля полнится.

— Ох и дали сегодня фрицам перцу гусаровцы! — скажет кто-нибудь, пришедший из штаба дивизии, и все потянутся к нему.

— Ну-ка, расскажите-ка…

О незнакомом Гусарове и его моряках мы знаем не меньше, хотя разделяет нас значительное расстояние, чем о командирах и бойцах двух других полков нашей стрелковой дивизии, которые всегда на виду. Ты тоже, я уверена, воюешь как надо, и, будь ты под Севастополем, я, конечно, не раз за время обороны услышала бы твое имя.

Атаки, бомбежки, орудийные и минометные обстрелы — шквал огня — с утра до ночи. Напор фашистов все яростнее. Траншеи в течение суток по нескольку раз переходят из рук в руки. Число раненых увеличивается. Мне помогают двое матросов, и все равно мы не справляемся. А вражеские атаки следуют одна за другой. Вот опять идут танки…

Раненый, которому я перевязываю голову, отодвигает меня в сторону, встает, подымается в полный рост, не глядя вытаскивает из-за пояса гранату и направляется навстречу танку. Он пригнулся, напрягся, словно охотник, идущий на разъяренного зверя, и так же, как охотник, не отрывает взгляда от танка. А танк приближается, приближается, грохочет, ревет, лязгает сталью, оглушает, страшит.

«Только бы успел, только бы не упал!» — думаю я о раненом.

Резкий, стремительный взмах руки. Удар, взрыв! Пушка танка, повернутая вправо, вниз, так и не успевает выстрелить. Стальная махина, дрогнув, замирает на месте, окутывается густым черным дымом. Шинель человека, которого я только что перевязывала, лежит у моих ног. Успел…

В траншее справа появляется командир полка. Его лицо в крови. Бегу навстречу ему, на ходу достаю из сумки перевязочный пакет. Еще не добежав несколько шагов, кричу, боясь, что майор куда-нибудь тут же исчезнет:

— Вы ранены!

— Разве? — простуженным, хриплым голосом без всякого удивления произносит он и рукавом шинели вытирает со лба пот и кровь. Осколками у него поцарапана голова, пробито — теперь я вижу это — левое плечо: шинель продырявлена в нескольких местах и плечо неестественно поднято. Расстегиваю шинель. Стягиваю ее рукав. Гимнастерка на плече и на груди набухла кровью.

— Перевяжу и — в медсанбат! — строго говорю я.

А он будто не слышит, требовательно спрашивает кого-то:

— Где комиссар? Не вижу комиссара!

— Надо! — говорю я. — Надо в медсанбат!

— Где комиссар? — уже с тревогой спрашивает он и кричит кому-то невидимому: — Связь! Тяните сюда связь!

— Товарищ майор, дорогой, золотой, я вас очень прошу! Вам надо в медсанбат! Обязательно!

— Ротного ко мне! — требует он.

А тот уже сам бежит сюда по ходу сообщения, придерживая бьющую его по боку планшетку.

— У вас высокая температура. Вы весь горите! И потом, множественные осколочные ранения, — говорю я майору, бинтуя его голову. Он молчит, нетерпеливо ждет ротного.

— Вы демаскируете раненых! Тут сорок два человека! — бросаю я последний и самый убедительный, как мне кажется, аргумент. А он и ротный уже уткнулись в развернутую карту, и майор совсем не видит и не слышит меня.

Через несколько дней мои санинструкторские обязанности заставят меня срочно, поздней ночью, обратиться к командиру полка.

Снарядная гильза с широким, в ладонь фитилем освещает блиндаж. На полу, на бревнах стены́ и потолка лежит косая, многократно увеличенная, изломанная на стыках тень майора. Она неподвижна. Может, майор задремал над картой? На всякий случай тихонько докладываю:

— Товарищ майор, требуется срочная эвакуация в медсанбат тяжело контуженного и тяжело раненного лейтенанта. У него перелом крестца и подвздошной кости. А машины нет… Товарищ майор! — уже громче повторяю я, убежденная, что он не слышит.

— Возьми писаря, кладовщика, оружейника и моего ординарца, — подняв красные от бессонных ночей глаза, отвечает майор, и мне — в который раз! — кажется, что у него все и всегда заранее предусмотрено, продумано, решено. — Хватит? — спрашивает он.

— Да. И еще надо сменить вам повязку.

— Потом. — Тон его голоса непререкаем.

Через два с половиной часа, уже на рассвете, возвращаясь из медсанбата, застаю майора у артиллеристов. Ординарец уже здесь. Он стоит в сторонке и ворчит:

— Этак каждую ночь. Не спит, не ест ладом. Худо это, однако.

А я восторгаюсь и хочу, чтобы ты был таким же командиром, как наш Батя, чтобы тобою так же гордились бойцы.

День яркий, весенний. Пахнет нагретой солнцем, сырой окопной землей. Опять — строй, опять — награды. В том же широком, плоском овраге, что и зимой, но теперь под самым носом гитлеровцев («Невероятно, неправдоподобно!» — буду потом думать я). Строго и торжественно звучат слова нашей клятвы:

— Не пропустим врага в Севастополь!

Обращаясь к матросам морской бригады, командующий Приморской армией генерал Петров сообщает, что командование удовлетворило их просьбу — оставило им бескозырки и тельняшки. Радостное «ура», вспугнув стаю жирных ленивых ворон, катится к пологим дальним холмам и замирает там. На его еще не угасшее могучее «а-а-а» ложится чей-то твердый, яростный голос:

— Умрем за Севастополь!

— На суше, но моряками! — подхватывают десятки матросских глоток. И сердцу становится тесно в груди, и к горлу подступает ком, и слезы застилают глаза — слезы восторга перед бойцами, перед их жизнью, которую они готовятся отдать без колебаний, так гордо и дорого для врагов. Я готова отдать свою жизнь вместе с ними. Но смогу ли я отдать ее так же красиво и так же дорого для врагов?

В суровом и строгом молчании, четко печатая шаг, проходим мы под знаменем полка перед командованием армии и флота. И каждый шаг, каждый взгляд, жест, слово наполнены великим смыслом, великой твердостью и решимостью.

Потом — концерт. Со стороны, наверное, можно подумать, что это обычный концерт в обычной воинской части, стоящей в глубокой обороне. Даже стрельбы не слышно. На соединенных кузовах трех грузовиков, ставших сценой, выступают артисты. Кивая на них, бойцы в десятый, в двадцатый раз произносят:

— Московские!

И слово это тоже преисполнено громадного радостного смысла: все-таки враг не сумел совсем отрезать нас от Большой земли!

Гитлеровцы наращивают силы.

Войска проходят у нас на глазах — день за днем, день за днем. Катят набитые солдатами бронетранспортеры, волны мотоциклистов, колонны танков, тяжелые, так, что земля гудит под ногами, орудия на прицепах тягачей. Над головой самолеты — звено за звеном.

Невольно оглядываем мы свои поредевшие, измотанные в боях роты, и дни без боев — казалось бы, счастливые дни — становятся страданием и все больше и больше тревожат мыслью о том последнем сражении, в которое нам должно вступить, может быть, завтра. Помощи не будет. Войска — не концертная бригада, а боевая техника, и ее боевое обеспечение — не чемодан с костюмами артистов, их не доставишь на самолете. Как ни крути, а мы отрезаны.

Память всегда против моего желания подсовывает картины того страшного майского утра, которым началось новое наступление гитлеровцев. Они, эти картины, встают, маячат в отдалении, в глубине зрительной памяти, тревожат, беспокоят, и я, противореча себе, уже хочу приблизить их, хочу пережить все заново, хочу увидеть, как славно держались мы, как здорово били фашистов даже тогда, когда это казалось им — да и нам самим — совсем невозможным. Я вижу, я слышу это утро, этот день, их оглушающий грохот, дым, огонь, отвагу. Полуоглохшая от близких взрывов бомб и снарядов, я снова живу вместе со всеми, кто был тогда жив, ползаю по горячей от зноя земле, волоку раненых, накладываю им повязки, скрежещу зубами от ненависти к врагу, его танкам, орудийным и минометным батареям, изнываю в бессильной ярости перед небом, которое будто обрушивается на наши головы, и, теплея сердцем, безмолвно плачу от любви и гордости к великому мужеству моих товарищей.

Волна за волной, с угрожающим ревом, снова и снова заходят вражеские самолеты для бомбежки. По 30—50 самолетов. А стаи других самолетов уже торопятся сменить их… Мы проклинали тот рассвет и весь тот огненный день и, как избавления от мук, ждали наступления ночи. Наконец она пришла, эта ночь, но желанной передышки не принесла. Артиллерийская канонада, вой мин, грохот плотных и частых взрывов продолжались. Гул катился по холмам и долинам, усиливался, умножался эхом. А утром опять налетели самолеты.

— Ну скорее бы уж атака! — говорили мы. Но атак не было. Только одна беспрерывная бомбежка. «Юнкерсы», визжа сиренами, с ревом проносились над нашими головами и спинами. Волны горячего сухого воздуха обдавали нас после каждого взрыва. Трескались камни. Крошился, выпуская белые пыльные струи, известняк. Известняковая и каменная крошка, земля и песок засыпали наши распластанные тела, забивали глаза, уши, рот. Дышать и без того было нечем, а по земле полз, распространяясь, усиливаясь, густея, запах гари и дыма. Сплошная черно-серая завеса закрыла небо. Мы больше не различали ни дня ни ночи. Мы не знали, где граница между ними и есть ли она.

Однажды на рассвете все вдруг смолкло. Только теперь, снова услышав тишину, мы поняли, какой грохот, вой, гул, рев свирепствовали на земле и в воздухе все эти дни. И будто исчезли тугие крепкие распорки в висках, в мозгу: спало напряжение в ушах, только явственнее стал тонкий, как паутина, запутанный металлический звон в голове — мы все, кажется, были контужены — да сильнее проступила боль в барабанных перепонках. Но долго еще хрипели наши набрякшие криком глотки, а голосовые связки в них, казалось, болтались, как веревочки или как до предела растянутые резинки. И все вокруг — неясная в медленно оседающей пыли линия горизонта, дымящиеся воронки, обгоревшие пни от срезанных снарядами деревьев, обнажившиеся — маскировка была уничтожена взрывами и огнем — линии траншей, ходов сообщения, окопов — все это медленно плыло перед глазами и легонько покачивалось.

Тишина принесла облегчение и обрадовала. И вместе с тем напугала — от нее уже отвыкли — своей забытой обычностью.

— Ну, теперь жди атаки! — сказал Ванюшка Петляков.

Выйдя из щелей и блиндажей, бойцы заняли места в окопах, ячейках, у пулеметов, приготовились к бою.

— А которое сегодня число, братцы? — спросил вдруг Костя Сыроваткин. Пожимая плечами, ребята смотрела друг на друга и молчали: этого никто не знал.

Слева в траншее показалась группа командиров. Впереди шел майор. Лицо его осунулось, посерело, под глазами появились мешки, веки, с которых давно уже не сходила краснота, набрякли. Но он был все такой же прямой, стремительный, спокойный. В его, как и у всех, охрипшем голосе присутствовала все та же твердость и решимость.

— Сегодня седьмое июня, друзья, — сказал он, быстрым шагом проходя мимо.

— Седьмое июня, — повторил кто-то, мысленно подсчитывая, сколько же длился этот ад.

— Ого! Семнадцать суток! — Ванюшка Петляков изумленно присвистнул.

— Семнадцать? — недоверчиво переспросил Костя. И радостно засмеялся: — Гля! Этакого-то ада? А мы еще живы!

— Теперь пехота пойдет. Приготовьтесь, — предупредил майор, обернувшись, и командиры скрылись за поворотом траншеи.

— Да-а, — вздохнул кто-то, — дальше, видать, посерьезнее дело будет.

И гитлеровцы пошли. Наверное, они тоже изумились, что мы живы. Но это потом, когда мы схлестнулись с ними. А пока они шли на нас как на пустое место — в обнимку, горланя песни.

— Пьяные, что ли? — спрашивали бойцы друг друга.

Нет, они не были пьяными. Они (как потом мы узнали от пленных) радовались, что наконец будут жить в городе, спать на кроватях, в чистых постелях. Мы лишили их этой радости в тот день. Бой длился с рассвета и до поздней ночи. Ночью разведчики захватили «языка». Майор допрашивал его в присутствии бойцов. Пленный рассказал, что немецкая дивизия, наступавшая только на позиции нашего полка и поддерживающего нас батальона моряков, выведена на формирование: она потеряла почти весь людской состав. Бойцы радостно комментировали эту весть.

— Ликовать, друзья, некогда, — заметил майор. — Отдыхать — тоже. Мы отступили на триста метров. Это значит — снова рыть траншеи, ходы сообщения, одиночные ячейки, пулеметные площадки, улучшать и поправлять то, что осталось от обстрелов и бомбежек. И маскировать, маскировать! За дело, друзья! Земля — она наша защитница.

И мы снова вгрызаемся в жесткий каменистый грунт. А самолеты с черными крестами на крыльях охотятся за походной кухней, которая доставляет нам обеды. Вчера один из них гонялся за повозкой с бочкой и продырявил ее пулеметной очередью. Вода вытекла.

— Не пускает, товарищ майор, и все, — виновато оправдывался ездовой. — Уж лучше б в меня те пули влепились…

Он-то знал, как нужна вода — для пулеметов, для раненых. Но, может быть, не меньше, чем для пулеметов и для раненых, нужна была вода в этот страшный летний зной и для бойцов в окопах. Продовольствие кончалось. Мы все чаще грызли жесткие, как камень, сухари — одни пшеничные сухари.

— Голодом, жаждой хочет уморить нас враг, — задумчиво, будто только самому себе, сказал майор, выслушав ездового. — Но мы — солдаты, и если уж погибнем, то в бою!

Я все повторяю эти слова, и мне кажется, что майор вложил в них смысл, которого я не понимаю: а если фашистам удастся оставить нас без воды и без пищи? Ведь тогда — гибель без боя…

Ночь тоже, как и земля, наша защитница. Ночью мы едим. Ночью привозят воду. Ночью собираем на «нейтралке» снаряды, патроны, оружие, ремонтируем окопы. Ночью рубим ветки кустарника для маскировки. Ночью же я отправляю раненых.

— Эх, подлиннее бы ночки! — мечтает Костя Сыроваткин. — Чтобы и поспать на часок побольше.

— Тебе — надо! Ты, братец, что-то топкий стал в талии, — посмеивается Ванюшка Петляков, а сам, положив голову на плащ-палатку, тут же засыпает. Я тоже устраиваюсь в углу окопа.

Желание спать сильнее, чем голод и жажда. Если хоть на мгновение расслабиться, сон сразу одолеет, свалит с ног. И пусть идут танки, пикируют самолеты, бьют орудия. Пусть! А что дальше? Смерть во сне?.. Нет, так нельзя. Надо держаться!

Сквозь подступающую дрему слышу разговор бойцов: пленные офицеры показали, что только с 20 мая по 22 июня немцы трижды укомплектовывали войска, противостоящие нам.

— Ха, а мы перед ними одни и те же самые, люби меня, Дуся! С самого октября сорок первого! — Это голос старшины Редькина. — Только тогда, в декабре, мы и получили подкрепление. Батальон морячков. Помните? Шел снег, а братва…

Больше никаких слов. Сон подхватывает меня и бережно, легко несет в свои желанные покои.

Просыпаюсь оттого, что кто-то роется в санитарной сумке, лежащей у меня на коленях.

— Бинтик надо. Ванюшке ногу царапнуло, — шепотом сообщает старшина Редькин.

— Где? Он же только что был здесь! Лег спать…

— Легко, не волнуйся, — успокаивает меня старшина. — Он, понимаешь, взбаламутился вдруг: а не забыли ли супу горячего отнести пулеметчикам? Нет, говорю, не забыли! Не поверил. Айда в дот к Петру Сизенькому — проверять. А фрицы в это время мину шлепнули…

Бегу за старшиной по траншее, а он все говорит свистящим шепотом:

— Эх, жизнь наша… севастопольская!.. Вот бы дожить… до победы… да рассказать… как все тут у нас… было. Не поверят! Не поверят, люби меня, Дуся!.. Что мы так вот… Это же сверх всякого… Правда?

— Правда, — шепотом подтверждаю я.

На востоке светлеет, розовато окрашивается полоска неба. Светает. Наступает утро нашего последнего боя.

Горькие и гордые севастопольские воспоминания. Гордые — потому, что мы держались до самой крайней возможности и отступили с Мекензиевых гор, когда уже ни справа, ни слева не оставалось никаких флангов. Мы отступили, зная, что исполнили свой солдатский долг до конца. Однако совесть все равно терзала нас: враг занимал Севастополь. Гитлеровцы шли колоннами — колонна за колонной.

На камнях Сапун-горы, где ни закопаться, ни укрыться, терял полк последних бойцов. Но живые оставались живыми и называли счастливчиками тех, кто имел гранату, и завидовали им.

Командир полка — в новом кителе с двумя сияющими на солнце орденами Красного Знамени и медалью «XX лет РККА» — собрал всех на командном пункте. «Зачем это?» — недоумевала я, с тревогой поглядывая на строй приближавшихся немецких рот.

Только сейчас, когда мы собрались вместе, в тесном кругу, лицом к лицу, я вдруг заметила, что бойцы — почти все молодые ребята, мои ровесники — выглядели стариками: заросшие, коричневые от солнца лица измождены. Глубокие запыленные морщины прорезают лоб. Густая сетка морщин помельче лежит у запавших воспаленных глаз. Кровят и едва разжимаются черные потрескавшиеся губы… Трогаю рукой свое лицо и понимаю, что я выгляжу, конечно, так же: такие же морщины на лбу, такие же запавшие щеки, так же запеклись губы и слезятся глаза, — наверное, такие же красные.

Мы измотаны неравными кровопролитными боями. Но еще больше измучены бессонными ночами, голодом, жаждой и зноем. Наше изорванное, избитое пулями и осколками, добела выцветшее, пропитанное потом и кровью, насквозь пропыленное, измазанное землей и копотью обмундирование коробится, как брезентовое. Мы стоим друг перед другом и перед нашим командиром, столько пережившие, готовые принять последний бой. И так хочется сказать на прощание всем и каждому в отдельности какие-то необыкновенные слова!

— Друзья мои! — обращается к нам майор. — Нас мало. Но мы будем сражаться так, как подобает бойцам Красной Армии, защитникам Севастополя! — Он подходит к каждому, каждого обнимает и целует. Это — прощание.

Мы приготовились, ждем: пусть немцы подойдут и подкатят ближе. Пусть наши жизни обойдутся как можно дороже.

Матросы из действовавшей с нами морской бригады стягивают с себя гимнастерки, остаются в тельняшках. Позади, совсем недалеко от нас, — штаб дивизии, его службы, политотдел. Там тоже приготовились.

А гитлеровцы идут, как на параде. По четыре в ряд. Медленно и ровно, тоже как на параде, катят мотоциклы. Сквозь завесу пыли видны вяло свисающие в неподвижном воздухе полотнища вражеских штандартов.

Я мысленно прощаюсь с тобой. Желаю одного: чтобы ты знал, каким был наш последний бой, знал, что в самую трудную минуту я подумала о тебе.

И вот команда: «Огонь!» Ее подал сам майор. Обычно негромкий, голос его прозвучал гордо и грозно, и я обрадовалась этому. И потом радовалась, что от наших выстрелов падают и бегут гитлеровцы и залегают, залегают для боя. С нами — с горсткой последних бойцов!

— Огонь! Огонь! — уже яростно кричал майор.

Но вот замолчал пулемет. Без его трескотни стало тихо и боязно. Бегу к Пете Сизову. Меня опережает матрос. Отодвинув безвольное Петино тело, он ложится за пулемет. Короткие трескучие очереди снова заполняют тишину, и немцы, которые уже поднялись и пошли было в полный рост, снова падают на землю.

Остатками последнего бинта перевязываю раненного в голову и потерявшего сознание Сизова, а майор все повторяет яростно:

— Огонь! Огонь!

И от мысли, что он вот-вот поймет ненужность своей команды и замолчит, становится не по себе.

— Огонь, огонь! — не утихая, звучит во мне. И потом, когда я легко и свободно поднялась в тихую жарко-желтую, захватывающую сердце высь, где на огромном пространстве от неба до земли летали, кружились, водили хороводы ослепительные солнечные блики, во мне все звучало, билось это властное и сильное слово: «Огонь!»

А солнце жжет огненно. Оно иссушило рот, связало губы. Хоть бы глоток — один глоток воды… Надо чуточку полежать в тени под кустом…

Опускаюсь на землю — прямо на ящик со снарядами. Ого, целый ящик снарядов!.. Но сдвинуть с места не могу — тяжело. Палкой выламываю доску и, испугавшись ее сухого треска — немцы услышат! — падаю на сухую колючую землю. Прислушиваюсь. Тишина… Тогда я встаю и, присев на корточки, вытаскиваю снаряд, беру в охапку — один, другой. Снаряды тяжелые. Подымусь ли я с ними?

Жара — одуряющая, изнурительная. Дышать трудно. В голове звон. И совсем нет сил. Нет, не удержусь. Наверное, не удержусь…

Обняв нагретые солнцем горячие круглые тела снарядов, падаю вниз, в бесконечность. А как же ящик? Как же ящик со снарядами?.. Глупая-глупая, ведь у нас нет ни одной пушки, только пулемет Пети Сизова с последней лентой…

Очнулась я на носилках в полутемном и тесном, как тоннель, помещении и только по мелкой сыпучей дрожи, сотрясающей его, поняла, что нахожусь в самолете. За моими вдоль прохода стояли еще одни носилки. Приподняв голову, я увидела на них майора. Жив ли он, наш командир полка?

У круглых окон справа и слева, тесно прижавшись друг к другу, сидели на узких скамьях раненые командиры и бойцы. И среди них капитан, наш полковой врач. Его закинутая голова дрожит, касаясь рамы иллюминатора, глаза закрыты. Спит… Нет, ресницы его часто-часто вздрагивают, а туго обтянутая линялой хлопчатобумажной гимнастеркой грудь подымается и медленно опускается, утаивая долгие тихие вздохи. Значит, не спит…

Стучу ногтями по запыленному голенищу сапога:

— Товарищ капитан, майор жив?

— А? Что? — переспрашивает врач, наклонившись ко мне.

— Майор тяжело ранен? — кричу я, догадавшись, что капитан не слышит меня из-за гула мотора, которого я совсем не улавливаю. Значит, контужена…

Капитан сел, как сидел: закинул голову, закрыл глаза. Помедлив, ответил, не размыкая век, не меняя позы:

— В грудь. Навылет. — И обнадежил: — Жить будет!

Я не услышала слов — угадала по движению губ, как угадывала их у потерявших от слабости голос тяжело раненных бойцов или у командиров, охрипших в грохоте боя от команд. Да и капитан — с толстым слоем повязки, обозначенным на туловище под гимнастеркой, худой, обросший рыжей щетиной, с зелено-черными полукружьями под глазами, казался раненным тяжело, опасно.

Самолет мотало из стороны в сторону, бросало то вверх, то вниз. Легкий железный корпус его, казавшийся непрочным и ненадежным, начинало трясти натужно, тяжелыми рывками, будто моторы работали на пределе. Тогда думалось, что это все, конец.

Наверное, нас обстреливали, потому что самолет неожиданно взмывал вверх, потом стремительно и беспорядочно, словно неуправляемый, падал вниз. Сердце замирало, и легкие на какие-то секунды будто закупоривались — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Тело болталось вместе с самолетом, поворачивалось с боку на бок, ударялось о деревянные борта носилок, съезжало вниз то ногами, то головой. А туман наплывал, наплывал, заволакивая собою все, баюкал, качал.

Прежде чем потерять сознание, я успела увидеть белые облачка дымков, возникающие за стеклами иллюминатора, — значит, по самолету действительно били зенитки. Ну что ж, мы приготовились умереть там, на земле Севастополя. В бою…

И еще я успела подумать о тебе, проститься с тобою.

Госпитальная медсестра откинула наверх, на перекладину, простыни, которыми в палате был отгорожен мой угол у окна, и я увидела на третьей в ряду койке майора.

Я уже знала, что он здесь. В первый день, когда я пришла в себя и с удивлением обнаружила, что жива, что нахожусь в госпитале — сестра в это время меняла мне повязку на груди и ногах, — я услышала вдруг знакомый голос, громко назвавший мое имя:

— Старший сержант Любовь Давыдовская! — И немного погодя: — С добрым утром!

— Товарищ командир полка! — обрадовалась я. — Вы здесь? Здравствуйте! — Говорить было трудно, слова звучали хило и бледно, и я забеспокоилась, слышит ли он?

— Она удивляется, что вы здесь, — громко сказала сестра, продолжая перевязывать меня, — и говорит вам: «Здравствуйте, товарищ командир полка!»

— Я рада… я так рада…

— Она очень-очень рада, — будто переводчица, повторяла сестра.

— О, смотрите за нею в оба, сестрица! Она у нас такая! — говорит майор в ответ, и я впервые слышу, как он шутит: — В ее понятии госпитали существуют только для того, чтобы удирать из них. Под Севастополем трижды ранена, а в медсанбате находилась всего пять или шесть часов. И то в бессознательном состоянии после контузии. А как пришла в себя, так сразу сбежала. Заикалась почти месяц. Ко мне обратиться не могла. «Т-т-товарищ» скажет, а «м-м-м-майор» выговорить не может. Но зато вместе со всеми. В полку!

С тех пор первое, что слышала я каждое утро, проснувшись, были слова нашего командира. Он почему-то обращался ко мне на «вы».

— Старший сержант Любовь Давыдовская! — повысив голос, окликал он меня. А потом приветствовал: — Доброе утро! Как вы там, Люба? Набираетесь сил?.. Ничего! Скоро мы с вами вальсы танцевать будем! Как пойдем без костылей, так и станцуем. А что? Станцуем, а, Люба?

— Станцуем, — отвечала я, не в силах спрятать радостной улыбки — она всегда прорывалась в моем голосе при разговоре с майором. И вот сейчас, когда сестра откинула простыни, я увидела его. У него забинтована голова. У стенки между тумбочкой и койкой стоят костыли, — значит, прострелены ноги. Как у меня.

— Ой, товарищ майор!.. — говорю я. Никаких других слов нет, только эти. Но майор лежит спокойно, совсем не выражая радости — хотя бы от того, что мы, вероятно, всего двое, оставшиеся от нашего полка, можем взглянуть друг на друга. Он только улыбается, и даже в повороте его головы есть что-то, обращенное не ко мне. «Вот так…» — с неясной обидой думаю я, но тут же замечаю, что на койке в противоположном углу кто-то нетерпеливо, с тяжелым усилием отрывает от подушки рыжую голову и в приветствии поднимает вверх руки в гипсе. Вижу знакомые рыжие усы. Старшина Редькин!..

А там приподнялся на локтях кто-то еще: рот растянут в улыбке от уха до уха — так улыбается только балагур Ванюшка Петляков. И кто-то еще… и еще… Боже мой! Да ведь это и в самом деле Ванюшка Петляков и Костя Сыроваткин! И пулеметчик Петро Сизов!

— Петя Сизенький! Ванюшка! Костя! Живы? Дорогие, родные, милые! Откуда? Как?

— Оттуда, откуда и ты, люби меня, Дуся! — смеется старшина Редькин.

— Как?.. На транспорте, — сообщает Ванюшка Петляков.

— На последнем, — добавляет Петя Сизов.

— Мы аж до тридцать пятой батареи с боем отступали! — Костя Сыроваткин произносит эти слова с гордостью.

— Только вот старшина своей шевелюрой демаскировал нас, — смеется Ванюшка.

— Ей-бо, они мою рыжую голову засекли! — шумит, хохочет старшина, в голосе его тоже гордость. И радость, и боль, и утаенный вздох.

— А тут, в госпитале, нас вдруг взяли да и разделили, — рассказывает Ванюшка. — Меня, Редькина и Петра — в палату рядом, а Костю — сюда. Я требую: подайте мне моего дружка на соседнюю койку, иначе раны не станут зарастать так скоро, как это для воина и для Родины надобно! Ну вот… А оказалось, что в этой палате еще и вы, товарищ майор. И Люба. Узнали мы про такое и решили перекочевать в палату к вам. А нам говорят: нельзя, офицерская эта палата. Мы на попятную. А дело-то уж до начальника госпиталя дошло. Начальник — человек строгий, но головастый и сердечный. «Они, — говорит, — севастопольцы. Уже по одному по этому следует положить их вместе. А тут не просто севастопольцы — из одного полка люди. Это понимать надо!» Вот так…

— Гля, до тридцать пятой батареи добрались, а? — словно не веря самому себе, басит Костя Сыроваткин. — Там еще артиллеристы были.

— И мы вместе с ними напоследок, — вспоминает Ванюшка Петляков, — хорошо-о-хонько двинули фрицам в зубы. Здорово двинули!

— До корабля вплавь… раненые… откуда только силы в человеке берутся? — вслух размышляет Сизов.

Они еще не остыли от боя, который должен был стать, но все-таки не стал нашим последним боем!

Я так и не знаю, кому обязана жизнью. Спрашиваю майора, но он тоже не знает. Тяжело контуженный, пробитый тремя пулями и осколком, он пришел в сознание только в Краснодаре, когда его выносили из самолета.

Госпиталь эвакуируют. Боясь потерять майора, ребята заранее просят взять их в ту часть, в которую направят его.

— Возьму, обязательно возьму, — обещает он.

— И меня, — прошу я.

— Конечно же, Любонька, — как-то очень серьезно говорит майор, и это необычное «Любонька» звучит для меня как «доченька». Сердце заходится от тепла и счастья. Милый, родной Батя! Милые, родные ребята! Братья мои по крови! Не по той, которая связывает родством в семье, а по той, которая скрепляет бойцов в длительных боях. Это — кровь их сердец, кровь их раненых и убитых товарищей, командиров и их собственная пролитая кровь. Эта кровь не передается по наследству, и потому наше однополчанское родство, может быть, дороже любого кровного родства!

К тому времени, когда меня выписали из госпиталя, майор уже подлечился и сражался в Сталинграде, только был он теперь подполковником, заместителем командира дивизии.

Человек всегда вольно или невольно гордится тяжкими испытаниями, которые одолел, в которых выстоял. Мы, солдаты Севастополя и Сталинграда, гордимся, что были участниками этих великих и нелегких боев.

Многих моих новых однополчан, ставших столь же дорогими и близкими, как и те, с кем защищали мы Севастополь, приняла сухая и твердая, как камень, степная сталинградская земля.

И сколько еще раз прощалась я с тобою! Но мне везло дьявольски — я выжила и в этом немыслимом огне, только лицо было исконопачено порохом. Да множество белых полосок осталось на кистях рук, избитых мелочью осколков. Да новые рубцы добавились к тем, что остались на сердце после Севастополя.

Теперь у меня была тайна: я всерьез верила, что останусь жива в любом, самом страшном бою, надо только подумать о тебе. А ты должен подумать обо мне. И тогда мы оба останемся живы. Но догадаешься ли ты в трудную минуту подумать обо мне? Ведь ты — командир, и тебе надо думать о бое и о бойцах…

Очередное серьезное ранение настигло меня там, где я меньше всего ждала его. В оборонительных боях на Северном Донце пулеметная очередь прошила мне обе ноги, не повредив, однако, костей.

— Везучая ты, — говорили все. А я по ночам плакала от обиды: оказаться вышедшей из строя тогда, когда к нашей солдатской злости примешалась радость наступления!.. Но еще долог был наш путь к победе, ох, как много было еще потерь, пока мы дошли до Берлина и Праги. И каждая из этих потерь была теперь более тяжкой и более обидной, чем в сорок первом.

Вот и отлежала я в госпитале.

Ты слышишь? Я жива! Я возвращаюсь в строй!

И уж теперь-то, наверное, мы найдем друг друга!

А пока я еду на попутных машинах и ищу свой сталинградский полк, свою дивизию, нашего бывшего севастопольского командира полка. Останавливаюсь, расспрашиваю, узнаю. Скоро, совсем скоро нужная мне станция.

Частые деревья, дачные поселки, утопающие в зелени садов, высокие стройные сосны, дороги, забитые войсками, — все возникает в поле зрения и ускользает из него, не касаясь сознания. Я жду, я предвкушаю встречу с Батей, и трепетное радостное нетерпение перехватывает горло, захлестывает сердце. Во всех возможных вариантах представляю я, как разыщу штаб дивизии, как войду и скажу: «Здрасьте, товарищ подполковник!»

Он, конечно, удивится. Конечно, спросит строго: «Опять убежала?» — и легонько стиснет ладонями мои плечи. Для него, сдержанного в словах и чувствах, это едва ли не высшее проявление радости. Я убегу, счастливая. «Раненых-то сможешь вытаскивать?» — конечно же, бросит он вдогонку. «А как же, товарищ подполковник! Зачем бы тогда я стала из госпиталя удирать?» — обернувшись на бегу, прокричу я и долго буду оглядываться на дом, в котором остался он. А потом я наконец встречу тебя! Ведь если наша любовь способна уберечь меня от гибели, то должна же она привести нас с тобой к встрече!

Машина идет вдоль полотна железной дороги. На легком дощатом павильоне успеваю прочесть название станции. Она-то мне и нужна! Прыгаю из кузова.

— Тут, что ли? — высунувшись из кабины, запоздало осведомляется шофер. Машу ему рукой:

— Ага. Спасибо!

Дорога в глубоких сухих колеях, рытвинах и колдобинах. Машины, тяжело переваливаясь, кренясь то вправо, то влево, идут медленно, осторожно. Скрипят кузова, грохочут, подпрыгивая и сдвигаясь с мест, ящики в них. Пыль в рытвинах взбита в тончайшую пудру и шлейфом тянется за машинами. Седая, лежит на траве, на отягощенных плодами ветках яблонь, на поспевающих ягодах крыжовника и смородины, кусты которых растут вдоль оград. В глубине садов и огородов, окруженные цветниками, видны дома с застекленными верандами. В стеклах сияет солнце.

Подмосковье! Я всегда с некоторым, наверное, нелепым, но упрямым недоумением разглядывала москвичей, приезжающих отдыхать в Крым. Уехать хоть на один день из Москвы! Это не укладывалось в моей голове.

Мечта побывать в столице казалась несбыточной. Вот разве что выучусь и стану какой-нибудь знаменитостью… И вдруг совсем рядом, в каких-то пятидесяти километрах — Москва. И дивизия стоит на отдыхе. Может, даже удастся посмотреть ее, красавицу Москву!

Перейдя по мосточку через глубокую, заросшую травой канаву, стряхиваю с плеч тощенький вещевой мешок, достаю суконку: надо почистить сапоги.

От станции по тропинке лениво бредут навстречу четверо бойцов.

— Гля, сестренка! — говорит один из них. Знакомое «гля» подсказывает мне, что это Костя Сыроваткин. И все же не верится, чтобы после восьми разделяющих нас госпитальных недель Костя произнес это так холодно, так равнодушно. Но ребята — все четверо — действительно самые что ни на есть наши! Бросаюсь к ним, кричу восторженно:

— Петро Сизенький! Костя! Ванюшка Петляков! Вот встреча! А? А старшина Редькин, как обычно, при усах! И все равно не верю, что это вы! Откуда? Тоже из госпиталей? На пересыльном пункте встретились? Ну действительно — нет худа без добра! Вот встреча, а? Милые вы мои! Дорогие! — Я обнимаю своих севастопольских друзей, смеюсь, всплескиваю руками. Я счастлива! А они молчат. И стоят, как закаменелые. И смотрят в землю. Заглядываю в их глаза, в их хмурые лица, спрашиваю тревожно:

— Что, что случилось?

Старшина Редькин дергает себя за ус. Обычно он делает это после трудного боя, когда мы не досчитываемся кого-то из товарищей. В такие минуты к нему лучше не подходить. «А, не трогайте меня!» — побагровеет, затопает ногами, заорет яростно он и, надвинув низко на лоб пилотку, ссутулившись, уйдет прочь. И я не спрашиваю его. Я обращаюсь к Петру, к Косте:

— Что случилось, ребята?

Тереблю за пуговицу на вороте гимнастерки Ванюшку Петлякова.

— Ну, Ванечка, миленький, а?

— А то… — будто выдавливает из себя Ванюшка Петляков. — Нету здесь… дивизии нашей… — Он говорит это, глядя куда-то поверх крыш.

— Из оперативного подчинения этого соединения, — кивнув на станционный павильон, повторяет чьи-то казенные, официальные слова Костя Сыроваткин, — возвращена обратно.

— Только и всего? Так это ж пустяки. Найдем! И дивизию, и полк найдем! Вместе-то веселее.

— Веселья как раз никакого. — Тяжело вздохнув, Петя Сизов опускается на край канавы, рвет траву и пучком ее, размазывая пыль, протирает носки сапог. Больше он не говорит ни слова. Ванюшка Петляков и Костя Сыроваткин тоже молчат. Старшина Редькин наклоняется, срывает травинку, и я понимаю, что он хочет спрятать от меня лицо. Чего-то они не договаривают… А может, я не должна ни о чем спрашивать? Но ведь все, что касается нашей дивизии и полка, касается и меня! Так или не так?

— Значит, загадываете загадки? Не хотите говорить? Ну, что ж… — Выдержав паузу, вскидываю на плечо мешок, картинно кланяюсь: — До свиданьица!

— Сядь-ка! — Старшина заступает мне дорогу. Ванюшка и Костя тоже садятся — долго и как-то неловко, стеснительно, словно никогда не сидели на пыльной траве.

— Убило… Командира дивизии убило, — перебирая травинки, незнакомым деревянным голосом произносит обычно такой разухабистый старшина. Я сразу понимаю, о ком идет речь, но переспрашиваю:

— Комдива?

Я еще сомневаюсь. Ведь он, наш Батя, был заместителем, и это позволяет надеяться.

— Да, — кивает старшина и разрушает мою зыбкую слабую надежду. — Его недавно комдивом назначили. Ты, поди-ко, и не знала?.. Эх, люби меня, Дуся! — Он бьет оземь пилоткой. — Только адъютант погоны полковника заготовил, только нацепил на новый китель…

— Как… убило? — все не понимаю я. Слова застревают в горле. Наверное, их не слышно, и я спрашиваю громче: — Как… то есть… убило?

А перед глазами, сменяя одну другую, проходят картины: боец, убитый осколком… Смертельно раненный лейтенант… Кто-то разорванный снарядом… Сержант, изрешеченный пулями… Так это бывает на войне. Так было с другими. А как же убило майора?

— Пулей. В голову. Прямо в висок. И — стоп машина…

Только теперь постигаю смысл сказанного: пулей в висок. Упал ничком и — конец…

Меркнет закат. Солнце скатывается, падает за дома. В наступающих сизых сумерках мир становится нереальным, как при солнечном затмении, когда на все вокруг смотришь через задымленное стеклышко.

Зябко. Тоскливо. И я совсем не знаю, где, на каком фронте находишься ты. Жив ли? Думаешь ли обо мне?

Всегда твердо верившая в нашу встречу, сейчас я поражаюсь собственному безрассудству: ну как, как могла я верить, что когда-нибудь встречусь с тобой на этой огромной войне?

Старшина Редькин прижимает к себе мою голову, приникает к ней колючей заросшей щекой.

Погиб… Воспоминания наводняют меня, картинами встают перед глазами. И в каждой — он, наш Батя.

Вот он снимает пробу с обеда…

Поздравляет меня с наградой…

Вот командует: «Подпустить на ближние фугасы!..»

Вот чертит что-то щепочкой на песке…

Сам ведет огонь из орудия…

Вот склоняется над картой в блиндаже…

Раненный, в окопе приказывает кому-то: «Связь, тяните сюда связь!»

Бои — беспрерывные. Полк уже давно не полк. Нас совсем мало, и Батя теперь с нами постоянно, каждую минуту. Как деревья соком земли, питаемся мы его опытом, его твердостью, строгостью, заботами и даже просто присутствием. Будь в полку другой командир, мы тоже, конечно, воевали бы как надо, но безмерное уважение и любовь именно к такому человеку, ставшему мерилом человека, командира и коммуниста вообще, к тому же москвичу, с которым связывалось наше представление о жителях столицы, делали конкретным, почти осязаемым понятие долга, любви к Родине, к Москве и позволяли свершать, казалось бы, несвершимое.

Я закрыла глаза и словно со стороны увидела себя и своих товарищей — горстку измученных бессонными ночами людей, постаревших и будто усохших от жары, жажды и голода, там, в Севастополе, перед многократно превосходящими силами врага.

Нигде и, наверное, никогда — ни до войны, ни после — не ощущали люди смысл слов так остро, так обнаженно, как на фронте.

Многократно превосходящие… Какие спокойные слова! Многократно превосходящие силы врага, считая, что мы уничтожены, идут на нас строем, как на пустое место. Но мы еще живы и готовимся к своему последнему бою.

Такой же, как и все, худой, черный, но тщательно выбритый, с до блеска надраенными орденами, стоит перед нами наш командир.

— …Нас мало, — говорит он. — Но будем сражаться как подобает…

Петро Сизов заправляет в пулемет последнюю ленту патронов. Моряки снимают гимнастерки и остаются в тельняшках. Ложатся поудобнее, кладут рядом гранаты.

А немцы идут колоннами, будто нас и нет.

«Огонь!» — командует майор. И мне совсем не страшно умирать.

И хорошо, что мы погибнем ТАК, а не просто в бою.

Жалко только, что ты не узнаешь, какими были все мы — я, мои товарищи, наш Батя. Прощай! Пусть все-все сложится у тебя хорошо!..

А потом произошло чудо. Ощущение чуда усиливалось тем, что я так и не узнала, кто, когда, как вытащил меня и каким путем очутились мы вместе с майором — тяжело раненные, но живые — в одном самолете.

Проходят, меняются перед глазами картины воспоминаний, а рядом, не мешая им, медленно, вязко, тягуче движутся мысли. Сколько времени прошло с того, первого для меня дня боев? Кажется, целая вечность. Лишь нам пятерым, сидящим сейчас здесь, на краю кювета близ подмосковной станции, выпало горькое счастье пережить множество тех, кто были рядом. Множество — сколько это? Тысячи? Десятки, сотни тысяч?

Число погибших кажется непостижимым — за ним стоят, всплывают в сознании лица, фигуры, глаза, улыбки тех, кого я перевязывала, тех, кто погибли на моих глазах, умерли на моих руках. Тех, кого я знала. А скольких не знала… Случалось, тебя прикрывали собою и умирали ВМЕСТО ТЕБЯ твои товарищи, друзья, с которыми всеми человеческими чувствами изведана каждая минута боя, каждая атака. А случалось — совсем еще незнакомые бойцы, только накануне пришедшие с пополнением.

Тесная зависимость жизни одного от жизней других, обнаженное, ставшее будничным величие духа скрепило однополчан самым великим — фронтовым родством. И потому наша войсковая часть — родная. И потому, не долечившись, удираем мы из госпиталей. И потому скрываем раны, которые можно терпеть, — лишь бы не отстать от товарищей, от однополчан!

Воспоминания идут в картинах и в мыслях, дразнят возможностью еще и еще раз воскресить образ майора. Мысли ветвятся, обрастают деталями, уходят в сторону, оттесняя главную мысль, и снова вливаются в нее — мысль о нашем Бате. «Нет, нет и нет!» — умоляю я собственную память. Наверное, я говорю это вслух, потому что наш рыжий усатый старшина гладит мою голову и с грубоватой лаской требует:

— Ну-ну, успокойся. Не надо так. Нельзя так!

У старшины теплая рука. Ваня, Костя, Петя — здесь, рядом. Только они да я знаем теперь, как дрался наш полк в Севастополе… Нет, надо отвлечься! Если уж вспоминать, то лучше довоенное.

Но то, что было до войны, кажется почти нереальным, и пласт воспоминаний, связанных с довоенной жизнью, прикрыт так плотно и так надежно, что мысль о довоенном времени ускользает, даже не зацепив сознания.

Пытаюсь представить Батю с погонами полковника на плечах, но, такой, он кажется мне чужим. В сталинградских боях я редко видела его. Он был заместителем командира дивизии, наш бывший командир полка. Отец, которого я придумала. А ты, самый родной человек, даже не видел его и не знаешь, что он всегда стоял рядом с тобой, что нас было трое: ты, я и он.

— Где искать дивизию? Сколько продлятся поиски? Не будем ли мы выглядеть подлецами, которые рыскают в поисках родного полка, а на деле, может, просто не спешат попасть на передовую? И надо ли искать полк, в котором уже нет почти никого из тех, с кем сроднились мы в пекле боев? Война идет великая, и не все ли равно, в составе какой части бить врага? Столько вопросов сразу поставил перед нами наш усатый мудрый старшина. Поставил и дал полминуты на размышление. Потом со вздохом оглядел нас, молчащих, и категорическим тоном закруглил разговор: — Решено, идем в другую часть! Тут, на станции, стоят танкисты, у них, само собой, должны быть автоматчики. Какие они танкисты, ежели без автоматчиков? Попросимся — возьмут. Не на блины, чай, навязываемся.

Он поднялся с земли, поднял каждого из нас за локоть и, не оглядываясь, пошел впереди — в штаб, в котором они уже были, когда расспрашивали про нашу дивизию.

Их — всех четверых — сразу определили в мотострелковый батальон, расположенный тут же, на станции. Но санинструктор у мотострелков был свой. Соседнему батальону нужен санинструктор, да нет потребности в автоматчиках.

— Предлагаю остаться машинисткой в штабе корпуса. Уважение, почет. И от передовой далеко, — говорит старший лейтенант, ведающий кадрами. Смотрю на него с удивлением: неужели он это всерьез?

— Нет, только санинструктором. И на передовую, — в который раз повторяю. А ребята все просят его найти для меня «местечко» в мотострелковом, чтобы быть нам всем вместе.

— Мы же с лета сорок первого вместе воюем! — наперебой объясняют они и напирают: — Одесса, Севастополь, Сталинград.

Даже обычно молчаливый Петро Сизов вопрошает:

— Можете понять, что это такое?

— После Севастополя нас всего шестеро осталось, — заглядывая своими хитроватыми зелеными глазами в лицо старшему лейтенанту, мягко, вкрадчиво рассказывает старшина Редькин. — А теперь, когда полковник, бывший наш комполка, погиб, пятеро… Эх, люби меня, Дуся… Неужели же не найдете такой возможности, товарищ старший лейтенант?

— Да кем же я ее направлю? Автоматчиком? — Старший лейтенант — он в новехоньком, ладно сидящем обмундировании, при новехоньких золотых погонах, так красиво искрящихся в свете мощной электрической лампочки — с уважением, но как бы между прочим поглядывает на наши потускневшие гвардейские значки, на медали с потрепанными, затертыми ленточками. — Рад бы, да… — он разводит руками. — Не нужен санинструктор. Не нужен!

— Как это так не нужен? — восклицает кто-то за нашими спинами. Мы дружно и ободренно оглядываемся. На пороге распахнутой настежь двери, отбросив рукой марлевую — от мух — занавеску, стоит коренастый, круглолицый и пухлогубый майор.

— Тебе, может, и не нужен, — говорит он, проходя в комнату и снимая фуражку, — а мне, начсанмеду, — во! — Майор проводит ребром ладони по шее. — Позарез. Я ж тебе толковал: Валя Ивлиева из хозяйства Завьялова ноги на марше растерла. А для санинструктора ноги — что для футболиста: первейшее дело. Вот пока вместо Вали — ее я в бригадный медсанвзвод приказал перевести. А там поглядим. Как, согласны? — Последние слова обращены ко мне, но я не успеваю ответить. Старшина Редькин делает шаг вперед.

— Только без Дуси, — шепчет ему Ванюшка Петляков.

Редькин незаметно бьет его пальцами по руке: отстань, мол! Вытянувшись в струнку и козырнув, выкладывает:

— Товарищ майор! У нас просьбочка настоятельная. Мы с сентября сорок первого, еще из-под Одессы, воюем. Все, значит, впятером. Классический случай. Исключительно опытные и зрелые бойцы. И все здесь перед вами. И кроме того, мы вроде уж родня, столько всякого напережили. И нам очень сильно хочется сохранить наш маленький, спаянный огнем и кровью коллектив в таком же виде и здесь, во вверенной вам части! — Старшина явно подлизывался. Однако майор делает вид, будто не понимает этого.

— Так вы вместе и будете, — заверяет он. — Все в одной бригаде. Только она, — майор кивает на меня, — в танковом батальоне, а вы — десантниками на танках. Не ручаюсь, правда, что на танках именно этого батальона. Но что станете действовать вместе, это точно!

— Ну, если так… — старшина разводит руками.

Мне, потрясенной утратой Бати, смятой навалившейся усталостью, как-то безразлично: куда идти и одной или со всеми — лишь бы скорее определиться. Где-то под плотным слоем вялости и безразличия шевелится мысль о том, что надо бы все-таки вместе с ребятами и договориться об этом следует сейчас, потому что перерешать решенное всегда труднее. «Но ведь майор заверил», — устало думаю я.

— Тогда прошу в газик. Я как раз еду в хозяйство Завьялова. — Майор вежливо указывает на дверь. «Господи, — думаю я, — еще тащиться куда-то. Уж согласиться бы машинисткой, что ли…»

Но это так, от усталости.

Прощаюсь с ребятами, сажусь на заднее сиденье машины, думая лишь о покое и о том, чтобы остаться наедине со своими мыслями. А майор, как нарочно, словоохотлив необычайно. Он говорит без умолку, и не слушать его невозможно: слова восхищения, восторга, удивления, недоумения, как осы, впиваются в меня, не позволяя ни дремать, ни думать о своем. Всю дорогу майор рассказывает о капитане Завьялове, который, не долечившись, выписался из госпиталя, чтобы принять участие в формировании бригады, а после формирования стал командиром танкового батальона («А в батальон сам людей отбирал. Лучших! Орлов! Один к одному парни!»), но что повести батальон в бой капитану не доведется, потому как утром его пришлось оперировать («Удален желчный пузырь — не пузырь, а кисет с камнями!»). После этого майор вдруг признается, что речь вовсе не о капитане Завьялове («Если говорить по совести — с него хватит: на фронте с рассвета двадцать второго июня, трижды тяжело ранен, контужен, вся грудь в орденах, а в сорок первом да сорок втором награды не так-то легко было заслужить!»), а о каком-то подполковнике, которого («Нате вам, пожалуйста!») прислали на место Завьялова из штаба соединения. Слово «подполковник» майор произносит небрежно, с иронией. Объясняет:

— Штатная должность комбата майор — подполковник. Но право же, всем известно, что комбатов в звании выше капитана почти не бывает. И если прислали подполковника, значит, он где-то не справился. Так? Конечно так! Вот его и ахнули на понижение. Но ведь комбат — фигура! Ему людей — целый батальон! — в бой водить! Неопытность, неумение комбата могут обернуться лишними — и значительными! — потерями. А главное… знаете, что главное? — спрашивает он, обернувшись ко мне, и я, конечно же, должна спросить в ответ: «Что?»

— А то, — продолжает майор, — что мы уже зампостроя поздравили. Понимаете: по-здра-ви-ли с вступлением в должность! Вот что главное! Каково ему теперь? Комкор и тот чертыхнулся. Прямо при этом самом подполковнике!

В батальон мы прибыли поздно ночью. Майор вызвал в штаб фельдшера.

— Вот вам санинструктор. Гвардии старшина, опаленный героическими боями Одессы, Севастополя, Сталинграда! Накормить! Устроить! Окружить заботой и вниманием. Все честь по чести!

Меня опутывал, оплетал сон. Слова начсанмеда, разговор с каким-то офицером, ответ фельдшера, чьи-то шаги — все отодвинулось, приглушилось. Я едва разлепила веки, чтобы сказать майору спасибо.

— А я пойду. К нему, — тронув меня за плечо, многозначительным шепотом сообщил майор и подморгнул мне, как соучастнице. — Знакомиться. Выяснять, что он за человек, чем дышит и с чем его едят. — Он громко засмеялся и ушел.

Случайности, случайности… Они на каждом шагу, и какая-то из них вдруг круто меняет человеческую жизнь.

Молоденький фельдшер-лейтенант проводил меня в санчасть. Не умываясь, я стянула с себя сапоги, одежду, плюхнулась в постель и мгновенно уснула. Уснула, не подозревая, что в соседнем доме находишься ты. Горе утраты нашего Бати, горе, которое будто обескровило меня, и радость встречи с тобой оказались тесно соединенными. Встретила ли бы я тебя, если б не погиб наш севастопольский командир полка? Вопрос этот долго пугал меня страшным предположением: нет, не встретила бы. Потому что, если полковник остался бы жив, я обязательно разыскала бы соединение, в котором был он. И значит, прошла бы мимо тебя…

Меня поразило несоответствие: тонкая гибкая фигура и седые виски. Но я тут же забывала об этом до следующей минуты, когда в поле моего зрения где-нибудь на дороге у домов или у танков, на опушке близкого леса вновь появлялась тонкая фигура молодого офицера с густо посеребренными висками.

— Кто это? — спросила я у фельдшера.

— Новый комбат.

— Ах, это тот самый, подполковник?

— Да, — кивнул он. — Орденом Красного Знамени награжден. — Лейтенант произнес это с уважением и симпатией.

Другие тоже искали в новом командире нечто такое, что должно было поставить его, если он подполковник, выше капитана Завьялова или хотя бы вровень с ним. Пока их уважение вызывали твоя седина и боевой, не очень часто встречающийся орден.

— Остальное узнаем в бою, — сказал фельдшер.

Часть третья

С ТОБОЙ

Я не могу вспомнить самого первого мгновения нашей встречи. Помню только, как мы стояли уже, крепко обнявшись, и ты на виду у всего батальона держал в ладонях и целовал мое мокрое от радостных слез лицо. И, словно предвидя все дальнейшее, кто-то весело, чуть озорно, однако с явной симпатией к тебе выкрикнул:

— Хлопцы, комбат жинку нашел!

Наверное, наша любовь видна была всем.

Как назвать тебя? По имени? Неловко, кругом танкисты. «Товарищ подполковник?» Тем более, будто мы чужие.

Наверное, ты понял мое состояние, потому что обнял меня за плечи и увлек подальше от посторонних глаз. В переулке, с обеих сторон затененном раскидистыми яблонями, ветки которых перекидывались через деревянную ограду садов, мы сели на скамейку и, глядя друг на друга, долго и радостно удивлялись:

— Это же просто чудо! Ты — мой комбат!

— А ты — мой старшина! Слышишь, как звучит? «Мой старшина!» Пожалуй, солиднее, чем комбат, а? Медаль «За отвагу»? Ого! Ну, рассказывай. И — все по порядку!

А я все ужасалась:

— Подумай только: ведь это случайно. Я могла — понимаешь, могла! — не встретить тебя! Мы искали свой полк. Но оказалось, что наш сталинградский полк снова возвратили в распоряжение прежней армии. Ну мы, естественно, тоже хотели возвратиться. Но вдруг узнаем: погиб полковник, заместитель комдива, бывший наш командир полка. Батя. Понимаешь? Мне он действительно как отец. И ребятам тоже. Ведь сколько воевали вместе! Один Севастополь чего стоит! Ну вот… узнали мы это, расстроились. И опять куда-то ехать, искать. Война идет, бои идут, а мы, получается, вроде бы увиливаем от боев. Вот и решили: давайте попросимся к танкистам. А получилось — к тебе!

Жизнь без тебя, даже на войне, была ожиданием нашей встречи. Но только сейчас понимаю я, каким было мое ожидание, как тосковала я и как счастлива теперь, когда ты — рядом.

Я смотрю и смотрю на тебя, а желание видеть твое лицо, глаза, руки, слышать твой голос все разрастается, и я уже боюсь, что тебя вдруг позовут или ты сам скажешь, что тебе надо куда-то идти. А я еще не нагляделась на тебя, еще до конца не поверила, что передо мной действительно ты. Это же чудо, чудо!

— Если бы не погиб наш Батя…

— Нет худа без добра, — спокойно произносишь ты, и улыбаешься, и целуешь мои руки.

— Да, — вздохнув, соглашаюсь я. — Для тебя наш Батя — просто командир, к тому же незнакомый. А для меня…

Я смотрю на твое лицо, на твои волосы, вглядываюсь в твои глаза, трогаю рукой твои ресницы, лоб, губы. Ты ли это? Седая голова. Складки у рта. Две глубокие складки прорезают лоб. И глаза вроде бы синее, чем прежде. В них исчез веселый, юношеский блеск, появилось что-то спокойное, ровное, уверенное. Ты кажешься мне многоопытным, мудрым. Подумать только: подполковник…

Я тормошу тебя, говорю, смеюсь. Но радость моя — как нераскрывшийся цветок. Она омрачена потерей нашего севастопольского командира полка. И все равно я счастлива: ты — рядом! Ты целуешь мои руки! И ты тоже счастлив, я вижу это!

— Люба, Любонька?! А помнишь, как ты приучала меня к стихам Маяковского? «Я волком бы выгрыз бюрократизм…» — басом начинаешь ты.

Я помню. Я помню все с самого-самого начала. С лета тридцать седьмого года. Помню: море, скала и ты на ней. Это было в самый первый раз. Неужели только тогда я увидела тебя впервые? А кажется, что знала всю жизнь…

Спрашиваю тебя об отце, об Алешке, который ушел на фронт днем раньше меня.

— Любонька, старшина мой, — жалобно прерываешь ты меня, взглянув на часы. — Через три минуты занятия с командирами рот и взводов. Ты в санчасти? Вечером, как только освобожусь, найду тебя, и мы вспомним наш с тобой Крым. Хорошо?

— Хорошо. Только прежде ты расскажешь мне про два своих минувших военных года. Все-все! И еще… — я задержала тебя, смущенно спросила: — Что это ты, подполковник и — комбат? Даже майор — редкое звание для комбата…

— Разве в этом дело, Любонька? Бить надо врага — вот что сейчас, главное! — Ты чмокнул меня в щеку и ушел торопливым и легким пружинистым шагом.

Я верю и не верю: надо же — случайно встретились на войне! Впрочем, только случай, наверное, и способен свести двоих, потерявших друг друга, на такой великой войне, какой была война Отечественная.

Ты рядом! И вечером мы будем вспоминать наш с тобой Крым. И я расскажу тебе, как держались мы под Одессой, как насмерть стояли в Севастополе, как били фашистов на земле Сталинграда. Но прежде всего, конечно, будешь рассказывать ты! Где был, как воевал. Я хочу, я должна знать про тебя все!

…Мне и сейчас кажется странным, что, вспоминая твои рассказы, я зримо, словно неотступно следовала за тобой, представляю каждый день, каждый час и даже минуту того твоего времени, когда мы были порознь. И вместе с тем забылось многое из того, что пережито и перечувствовано самой…

Наверное, это моя любовь заставила память перевести на язык картин и надежно сохранить все, имеющее хоть какое-то отношение к тебе.

По севастопольским боям я знаю, как нечеловечески больно и до ярости обидно собственное бессилие перед врагом, перед той жестокой несправедливостью, с которой фашисты напали на нас и движутся, движутся, убивая, уничтожая, грабя.

Ты рассказываешь, и я вижу поле предстоящего боя и бойцов, которые роют ячейки, траншеи, окопы, валят в ближнем лесу деревья, рубят ветки и снимают с земли дерн — для маскировки. И связистов, которые с катушками тянут линию на КП и к артиллеристам, а те копают орудийные ровики и щели, устанавливают пушки, подтаскивают и рассредоточивают в окопах боезапас, а рядом с собой укладывают снаряды для боя.

После боев на границе ваша дивизия только называется танковой. Вы воюете как стрелки, и лишь для этого — последнего — боя твоему полку выделили пять легких танков Т-70. Танкисты установили машины на главных, решающих участках и теперь вкапывают их в землю.

Дорога идет на Москву. Твой полк должен задержать вражеские войска, пока части армии, истерзанные в тяжелых неравных боях, успеют отойти и хоть как-то закрепиться на новых рубежах. Главное — продержаться! Командующий армией, который несколько дней назад вручал тебе орден Красного Знамени, так и сказал, отдавая сегодня этот приказ: «Задержать немцев любой ценой!»

Прежде чем уйти с твоего КП, комдив полковник Северинов молча обнимает и трижды целует тебя. С тобой прощаются командиры соседних полков. Последним подходит майор Сергей Молодцов. Большой, уже немного грузный, с гривой каштановых вьющихся волос, он своей непосредственностью, непринужденностью, простотой, своим открытым сердцем и веселым, общительным нравом походил на ребенка, счастливого, беспечного. Даже кровопролитные бои, тяжелые потери и отступления, почти до неузнаваемости изменившие характер и внешний облик всех — и бойцов, и командиров, — словно бы не коснулись его. Он мрачнел, задумывался, негодовал, но тоже по-детски: проходила минута-другая — и майор опять смеялся, шутил, говорил весело, громко и так же весело, быстро двигался.

Вы подружились еще в училище. У курсантов не так уж много свободного времени, и, когда оно выпадало, ты любил читать, уединившись, решать шахматные задачи, а более всего — бродить по городу. В минуты неторопливой, вроде бы бесцельной ходьбы хорошо думается. Но Серега Молодцов, которого одиночество томило, всегда в таких случаях оказывался рядом.

— Читай вслух, а? — просил он. Требовал: — Научи-ка меня играть в шахматы! — Удивлялся: — Чего ж ты один пошел? Я же всегда готов с тобой…

Стоило тебе исчезнуть на минуту, как Серега начинал поиски, а найдя тебя, попрекал:

— Тоже мне — друг! Я тут хожу, неприкаянный. Жду, ищу, у всех спрашиваю…

Однажды, рассердившись, ты сказал, что так растворять себя в дружбе немыслимо, недопустимо. Наговорив ему много горьких слов, ты испугался, что Серега обидится, уйдет.

Он не обиделся и не ушел. Он удивился. И, удивленный, спокойно, серьезно, словно объясняя что-то само собой разумеющееся, что и объяснять-то неловко, ответил:

— Друга я себе ищу. Выбираю. Однажды и, может быть, на всю жизнь. По крайней мере хочу, чтоб на всю жизнь. И если уж выбрал, то не стесняюсь слить — не растворить, а слить, — подчеркнул он, — свою волю, свои желания с волей и желаниями своего единственного друга. Вот так, мой милый…

После этого Серега стал сдержаннее. Он уже не выговаривал тебе за разные короткие отлучки, хотя видно было, что это дается ему нелегко. Но именно после этого разговора ты оценил Сергея Молодцова и скоро привязался к нему настолько, что сам испытывал необходимость всегда быть с ним. И потом, после училища, где бы ты ни служил, никто никогда не мог заменить тебе Серегу. Будучи уже командиром роты и находясь в пятнадцати минутах езды от столицы, ты подал рапорт с просьбой перевести тебя в Забайкалье, в полк, в котором — тоже ротным — служил твой верный и преданный друг.

И вот сейчас вам предстоит расстаться. Оба военные, оба командиры полков, вы понимаете: вероятно, навсегда.

— Просил, чтобы оставили мой полк, но… командование решило иначе. «Он лучше сумеет распорядиться своей жизнью и жизнями бойцов», — сказал про тебя комдив. Прости! — Молодцов обнимает тебя и тут же убегает. Ты глядишь ему вслед и с удивлением отмечаешь, что Серега-то, оказывается, сентиментален…

Над дорогой висят длинные пыльные шлейфы. Иногда из них выныривают машины, повозки, неровный строй усталых пехотинцев. Войска отступают.

Ты мысленно подсчитываешь, сколько часов сможешь продержаться. Главное — продержаться!

А сил так мало. «Задержать, задержать немцев любой ценой!» — все повторяешь ты слова приказа командующего армией.

По данным разведки, число солдат противника в девять раз превышает число твоих бойцов. Кроме того, у немцев много орудий и танков. И авиация, чего совсем нет у тебя.

Твоя артиллерия — четыре пушки: две семидесятишестимиллиметровые и две «сорокапятки». Расчеты «сорокапяток» должны бить по вражеским танкам прямой наводкой, иначе не возьмешь. Бойцы понимают серьезность положения и рассуждают спокойно и просто:

— Здесь задержим фрица мы. Дальше — другие, третьи. А заводы в тылу тем временем наработают всего, что требуется для хороших контрударов. Вот тогда и закатим мы фашисту бой! Вот тогда и попрем его с землицы нашей!

«Мы» — звучит в их устах как армия, народ, страна.

Грохот вражеского наступления приближается. Все явственнее орудийные раскаты, все сильнее сотрясают землю взрывы бомб.

Вот появились и танки. Они идут на больших скоростях. В люках торжественно, как на параде, стоят офицеры. И в этом, как и в быстром движении машин, есть что-то оскорбительное, будто гитлеровцы уверены, что наши войска не смогут оказать им сопротивления.

— Скоро идут, язви их в душу, — ругается один из бойцов.

— Сознают свою силу, — говорит другой. — Вишь, сколько их…

— Ну, мы заставим фрица попотеть!

Старший лейтенант, командир батареи — он находится на твоем командном пункте, — наблюдает за танками простым глазом. Медлит. А танки уже совсем близко.

— Батарея, к бою! — наконец подает он команду.

— Батарея, к бою! — кричит в трубку его телефонист, который сидит над аппаратом в углу окопа. И другой телефонист — уже на батарее, — высунувшись из своего укрытия, молниеносно повторяет донесенное до него проводом.

— Батарея, к бою! — тут же яростно выдыхает лейтенант, командир взвода, старший на батарее. — Бронебойным!.. Огонь!

Грохот сотрясает землю.

Наводчики, глаза которых словно припаяны к орудийным панорамам, торопливо крутят подъемные механизмы, стараясь поймать цель так, чтобы посланный в нее снаряд угодил в пушку, пулемет, в смотровую щель или хотя бы разбил гусеницу.

— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!

От выстрелов откатываются и снова встают на место орудия.

Вот на поле боя, охваченном всплесками частых взрывов, замерла одна броневая машина… остановилась, уткнувшись пушкой в землю, другая… Третья застыла, окутанная крутым черным облаком дыма — облако это набухает, разрастается и вдруг лопается, выстрелив языками, бешеного черно-рыжего пламени.

— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!

Сколько минут или часов длится эта артиллерийская дуэль?

Нет ни времени, ни пространства. Глаза следят за черными стальными громадинами. Мысли — только о них, идущих на тебя: надо успеть опередить!..

Расстояние между жизнью и смертью измеряется секундами.

Три-четыре секунды — наводчику: поймать цель и, раз она движется, упредить ее на половину ее же величины.

Эти же три-четыре секунды — подносчикам: одному — чтобы подать, а другому — взять у него и вложить снаряд в руки заряжающего.

Секунды — заряжающему, чтобы послать снаряд в ствол и закрыть замок.

— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!

Часть танков все-таки прорывается сквозь огневую завесу.

— Танки пропустить! Пехоту отрезать! — властно, сильно, внешне спокойно произносит старший лейтенант. Его команду тут же, молниеносно повторяют телефонисты.

И лейтенант на батарее уже охрипшим голосом кричит:

— Танки пропустить! Пехоту отрезать. Батарея…

Подносчики уже подали осколочные снаряды.

Заряжающие стягивают с себя гимнастерки: жарко…

А разрывы вражеских снарядов все ближе, ближе. Подымаясь из щелей укрытия, подносчики сплевывают землю, ворчат:

— Нащупали, гады.

— Батарея!.. — кричит лейтенант. Его голос перекрывает вой снаряда — взрыв накрывает огневую позицию. Взводный падает. Падает кто-то из расчетов. Но командир первого орудия тут же, как только гаснет взрыв, подхватывает слова недосказанной команды:

— …беглый… Огонь!.. Огонь!.. Огонь!

Вражеская пехота залегла. А прорвавшиеся танки уже утюжат ваши окопы. Рев моторов покрывает все звуки, и кажется, что это конец… Но вдруг в нескольких местах возникают взрывы гранат. Летят в танки, бьются о броню бутылки с горючей смесью. Слева бьют по танкам петеэровцы. Прямой наводкой ведет огонь выведенная на открытую позицию «сорокапятка». Бой! Бой продолжается…

Еще несколько танков подбиты, горят. Один, с распластанной на земле гусеницей, беспомощно вертится на месте. Остальные не выдерживают, откатываются.

— Что, споткнулись? — кричат бойцы вслед им, будто в танках могут услышать. — То-то!

Кому-то из петеэровцев показалось или он видел это на самом деле, что в люке одной из машин стоял офицер в перчатках.

— Ишь в кожаных перчаточках воевать удумали? — негодует он. — Чтоб рук не пачкать? Ну, мы вам…

Четыре раза атаковали твой полк гитлеровские танки. Отбивать пятую атаку было нечем. Плотный орудийный огонь и последовавшая за этим бомбежка обескровили вас и вывели из строя последнюю пушку. Вражеские танки прошли. Вы — несколько десятков человек, оказавшиеся у них в тылу, завязали бой с мотопехотой.

Это был тяжкий для вас, неравный и потому скорый для врага бой, после которого группа оставшихся в живых бойцов во главе с тобой, их командиром, стала пробиваться к лесу.

Надвигалась ночь. А в лесу можно было укрыться. И можно было обстреливать вражеские войска, которые все катили и катили по шоссе. Гитлеровцы поняли эту опасность и бросили на вас батальон автоматчиков…

Это даже нельзя назвать боем. У вас нет ни гранат, ни бутылок с горючей смесью — только винтовки да один-единственный автомат с диском. И еще ваша решимость не сдаваться.

…К лесу вы добрались втроем: ты, невысокий, крепкий и кряжистый старшина-сверхсрочник — самый лучший в твоем полку ротный комсорг, и красноармеец-пулеметчик, совсем еще мальчик, который даже здесь, в этой страшной своей безысходностью обстановке, оторопевал от близости к тебе, командиру полка.

Вы укрылись в глубокой старой яме, заросшей по краю бузиной.

А вокруг ходят по лесу гитлеровцы — разговаривают, пиликают на губных гармошках, завтракают, ужинают… От запахов дыма и пищи у вас сводит желудки. И ярость овладевает вами, когда немцы, присев, оправляются на краю оврага неподалеку.

— Эх, пулеметик бы, — то и дело шепчет красноармеец.

— Кабы не бы… — вздыхает комсорг.

Ночами вы по очереди ползаете в разведку, изучаете расположение вражеских постов. Вы так много узнали о противнике, что ценность накопленных сведений становится страданием: если бы передать все это нашим!

Сегодня решающая ночь. Задача — выбраться из лесу незаметно. Если это окажется невозможным, значит, бой. У вас два карабина и полтора десятка патронов. Два из них в обойме твоего пистолета…

Ты рассказываешь, и я вижу, вижу, как ползете вы по лесу мимо палаток, в которых спят фашисты, мимо мотоциклов, мимо походной кухни и складских машин с продуктами и обмундированием, как, наконец, выбираетесь на опушку леса. Самое страшное миновало!

Но именно здесь, на опушке леса, вы и натолкнулись на часового.

— Stehe, wer ist hier? — встревоженно окликает он.

Из крытой машины выходит сонный солдат. Часовой говорит ему что-то, и они долго вместе вслушиваются в ночь. Вы затаиваете дыхание. Минута, другая… Тишина. Где-то поблизости хлопает крыльями сонная птица.

Немцы успокаиваются. Солдат, вышедший из машины, даже смеется — пригрезилось, мол! — и идет досыпать.

Вы ползете дальше. Под кем-то из вас хрустит ветка сухого валежника.

— Stehe, wer ist hier? — очень громко, тревожно окликает часовой и щелкает затвором автомата: — Ich hinaus, sonst schieße ich!

Главное — не позволить, чтобы он поднял тревогу. Но как? Снять бесшумно — невозможно: часовой стоит на открытом пространстве и, пока до него добежишь, успеет дать очередь из автомата. Выстрелить? Но выстрел тоже разбудит немцев…

Надо идти на риск. Ты встаешь из-за кустов. Имитируя сонного офицера, отвечаешь по-немецки.

Часовой требует пароль… Ты вынужден стрелять. Но уже поздно: тревога. Значит, бой…

У тебя прострелены грудь и ноги. Бойцы, простившись с тобой, пригнувшись, бесшумно уходят туда, где, перебегая от дерева к дереву, маячат черные фигуры гитлеровцев.

— Эй, фрицы, жми сюда! — выкрикивает старшина. Ты понимаешь: ребята хотят отвлечь немцев от тебя.

Минута тишины, наступившей после слов старшины, кажется нескончаемо длинной. Потом подряд несколько щелчков, будто треснули под ногой ветки сухого валежника. «Значит, немцы пошли на голос. Последние патроны старшина зря расходовать не станет…»

Приподнявшись на локтях, вглядываясь во тьму, ты наконец различаешь два человеческих силуэта, возникших меж деревьев, — большой и маленький. Это они, твои бойцы! «А может, почудилось?» — еще сомневаешься ты. Но оттуда, прорезав тревожную зыбкую тишину, вдруг раздается знакомый, тонкий, острый, как спица, голос:

Средь нас был юный пу-ле-мет-чик,

в а-та-ках он шел впе-ре-ди

с ха-ро-шим дру-гом пу-ле-ме-том,

с о-гнем боль-ше-ви-и-цким в груди!

Любимая песня пулеметчика… Когда ему говорили, что песня эта про барабанщика, он горячился, спорил: с барабанами ходили в бой давно — сто, а может, двести лет назад. А эту песню, по всему видать, сочинили недавно. Просто понравилась какому-нибудь барабанщику из оркестра, вот он и переиначил слово «пулеметчик» на «барабанщик».

Пулеметчик поет старательно. Он раскалывает слова на части, он торжественно чеканит слоги, и одинокое, вызывающе звонкое и страстное пение это обжигает душу. Ты с ужасом ждешь выстрелов, и все-таки треск сплетенных воедино автоматных очередей оглушает неожиданностью: будто плетью хлестнули по сердцу. Одновременно качнулись и рухнули темные силуэты, только большой — медленнее. А ты пришит пулями к земле, и твоя ярость к врагам бессильна… И на тебя, обессиленного голодом, жаждой, потерей крови, сознанием того, что ты остался один в этом наводненном, обжитом врагами лесу, все наплывает и наплывает забытье. «Еще бы один патрон, — думаешь ты. Отвечаешь словами старшины: — Кабы не бы…»

А забытье подступает все настойчивее. И вдруг мысль: «Партбилет!..» Она, эта мысль, выносит тебя из наплывающего тумана. Задыхаясь от нехватки воздуха, возвращаясь из беспамятства, проваливаясь в него и снова возвращаясь, раздираешь ты траву под деревом и, ломая ногти, царапаешь, ковыряешь тугую, слежавшуюся землю. Ямка, кажется, уже достаточна, но ты вдруг понимаешь, что это бессмысленно: земля сырая.

Вконец ослабевший, торопясь — приближается рассвет, — непослушными, будто одеревеневшими руками стягиваешь ты с себя гимнастерку, стаскиваешь промокшую от крови нижнюю рубаху, заворачиваешь в нее пробитый пулей партбилет. Теперь надо углубить ямку… Нет, не получается. Что же дальше?.. Засыпать сверток землей, замаскировать травой, дерном, старыми листьями?..

А дышать совсем нечем. Грудь ходит, как дырявые кузнечные меха, в которых не задерживается воздух. «Надо!.. Надо!..» — твердишь ты, и рвешь траву, и сгребаешь сухие листья. И как это немцы не слышат твоего свистящего дыхания, твоих шорохов? «Ах да, они, наверное, решили, что нас было двое… нашли и успокоились… Ишь как галдят обрадованно… Сволочи…»

Потом ты долго и трудно, с перерывами на отдых, натягиваешь гимнастерку. А мысль об одном: «Закопал партбилет… Закопал… партбилет…» Есть в этом что-то страшное, стыдное, унизительное.

«Но ведь я… спрятал его… от врагов!» — убеждаешь ты себя. Однако от этого не становится легче. «Нет, нет… не закапывать… не прятать!..» Ты расшвыриваешь дерн, вытаскиваешь сверток, слабеющими руками долго ищешь в складках материи маленькую тоненькую книжицу. Вытащив, прижимаешь ее к ране на груди: окровавленным, они уже наверняка не смогут воспользоваться… Так… Теперь можно и расслабиться…

А забытье подступает все настойчивее, и уже нет сил противиться ему. Да и надо ли? Мысль о жизни кажется несбыточной, как чудо. Ты принимаешь смерть с легким сердцем. Она несет избавление от того страшного, что могло бы случиться с тобой, живым, но беспомощным, в этом занятом немцами лесу. Значит, чудо не свершится…

Чудо свершилось!

Ты пришел в себя. Удивился: «Жив!» Осмотревшись, понял, что тебя прячут. «Значит, свои…» Дальний глухой угол сарая — тот, в котором ты лежишь, забит сеном. Вокруг тебя сбились мальчишки. В отцовых треухах, в драных, не по росту огромных, измазученных телогрейках, в таких же больших, не по ноге сапогах. Самый старший, беловолосый, с розовым, сплошь усыпанным веснушками лицом, подносит к твоим губам жестяную кружку с кипятком. Он серьезен, сосредоточен, губы собраны в узелок — как у старушки.

Ты счастлив: «Жив!» Рядом на соломе лежат в старой шапке большущая вареная свекла, две картофелины. В сторонке — горка свекольных и картофельных очистков, а в открытом спичечном коробке с добела исчирканными боками — щепотка соли. И во рту сладковатый вкус свеклы… Потом опять — волны, волны, солнечные блики на воде. Забытье…

Приходя в сознание, ты всегда видел мальчишек — одних и тех же, — их курносые веснушчатые носы, сверкающие испуганным любопытством глаза.

— Чижики… — Ты улыбнулся, произнося это слово, и в ответ обрадованно зашелестел мальчишечий шепот:

— Оклемался! Я говорил — оклемается!

— Деда Матвея надо позвать.

— Ну да! Он коней да коров лечил…

— Что из того? Все одно лекарь. Понимает.

— А как сказать ему?

— Надо пошевелить мозгами. — Это голос старшего — беловолосого, с розовым, сплошь усыпанным темными веснушками лицом.

Однажды, придя в себя, ты ощутил плотность повязок, обхвативших твою грудь, твои ноги. Увидел, старика, обвислые, заросшие седой щетиной щеки, обвислые прокуренные усы, усталые, под лохматыми седыми бровями глаза, морщинистые коричневые руки.

— Дед Матвей? — спросил ты.

— Ну я, — удивленно отозвался дед. — Ай нашенский?

Ты не ответил, только положил ладонь на сухую, с толстыми выпуклыми ногтями руку старого ветеринара.

Чудо свершилось!

На тебя наткнулись парнишки, ходившие в лес за бояркой.

— Свой! Да еще командир с двумя шпалами в петлицах! — рассказывал потом тебе старший из них. — Если бы мертвый, мы бы и тогда вытащили. Мы бы захоронили… А тут — живой!..

Они стянули тебя в окоп и весь день сторожили скрытно, не задумываясь над тем, что смогут они, пацаны, если в ту сторону, где ты лежишь, пойдут немцы?

Ночью на холстине ребята приволокли тебя в село, спрятали в сарае. Дежурили по очереди, приносили еду, чай с заваркой из сушеной малины.

Непривычная ребячья озабоченность и занятость бросились в глаза хозяйке сарая. Узнав, что дети прячут раненого командира Красной Армии, она разыскала старого колхозного ветеринара — единственного в селе человека, сведущего в медицине.

Твои раны загноились. Ноги распухли так, что лопалась кожа. Ты почти все время был без сознания.

— Флегмона, — определил дед. — Надо все порченое выпустить из ног, а то день-другой — и гангрена начнется. Тогда уж смерть…

— Легко сказать — выпустить… А как? — забеспокоилась хозяйка. — И где? В сарае? А вдруг он, сердешный, от боли закричит на всю деревню?.. А если в доме, так ведь в дом-то в любой час без всякого приглашения ироды эти, кость им, проклятым, в горло, завернуть могут…

— А мы — ночью, — сказал дед. — Сегодня ночью все и сообразим. Я до ночи-то тебе дровец наколю или чего другого поделаю — вроде за этим и кликала. И мне не мотаться на другой край села да обратно. Стар я. Да и лишних подозрений навлекать не следует. А то скажут: чего это дед Матвей вдруг зачастил к Пелагее-красноармейке?

— Так ведь бабка Марфа хватится тебя. Это ж сутки пройдут…

— А ты Рыжика пошли. Пусть предупредит: так, мол, и так. Заночует, мол, деда у нас. Так, мол, надо… А бабка Марфа сама сообразит, что к чему. Она у меня понятливая…

Еще бы не быть бабке Марфе понятливой, если она и дед Матвей тесно связаны были со своим племяшом — командиром партизанского соединения!

Однажды ты пришел в себя, когда тебя ночью везли на телеге. Потом очнулся в землянке. Услышав слова: «группа партизан», «сводный отряд», «разведка», потребовал командира, и, когда он вышел из-за перегородки, ты стал рассказывать ему все, что знал о гитлеровцах в том лесу. Командир, молодой бородатый мужчина, в свитере, в ватнике, чем-то похожий на лесоруба, улыбнулся, положил руку на твое плечо:

— Вы, товарищ майор, даже не предполагаете, сколько времени прошло с тех пор!

В эту минуту хлопнула дверь, кто-то вошел и долго топал у порога. Ты понял: стряхивает с валенок снег. Значит, зима…

После того как партизаны вызвали самолет и переправили тебя на Большую землю, ты еще восемь месяцев провалялся в тыловом госпитале. А выйдя из него со справкой о непригодности к дальнейшей службе, стал хлопотать, чтобы тебя признали годным. Обивал пороги, просил, требовал, оставлял письма, проходил новые и новые медицинские комиссии, члены которых все более смягчались под напором твоей требовательности.

Наконец, в руках у тебя предписание о направлении на фронт, как ты и просил, в ту самую танковую армию, командующий которой за летние бои сорок первого года вручил тебе орден Красного Знамени, а потом, оставляя твой полк на прикрытие армии, приказал: задержать врага любой ценой!

Командарм помнил тот день и тот приказ и, когда ты стал проситься на передовую, возразил:

— Толковые, дельные офицеры нужны в штабе армии не меньше, чем на передовой. К тому же приметил я, что вы еще прихрамываете. Значит, не затянулись раны. А посему решаю так: будете ведать укомплектованием армии рядовым и сержантским составом.

Ты оставил за собой право вернуться к этому вопросу. Но только спустя полгода отпустил тебя командующий в распоряжение танкового корпуса, вошедшего в состав армии.

Генерал-майор, командир корпуса, обсуждал в штабе одной из бригад, кого назначить комбатом вместо капитана, выведенного из строя неожиданной и серьезной хирургической операцией. Тебя осенило:

— Товарищ генерал, разрешите предложить свою кандидатуру!

Твой боевой опыт привлекал. Смущало звание.

— Подполковник… Высоковато, а? — заметил командир корпуса. — Тем более что уже полком командовали, А тут — батальон… Высоковато!

— Почему же? Штатная должность командира батальона: майор — подполковник. И потом, товарищ генерал, если эта малость не волнует меня, стоит ли беспокоиться о ней вам?

Так ты стал комбатом.

— И у тебя тот же самый партбилет? — спрашиваю я.

— Конечно.

— Можно посмотреть?

— Можно.

Я разглядываю побуревшую от крови, пробитую пулей обложку и ее внутреннюю страничку, на которой после двух коротких полосок, подчеркивающих слова «Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков)», стоит номер билета. Дальше идут строчки: фамилия, имя, отчество, год рождения, время вступления в партию, наименование организации, выдавшей билет. Я завидую тебе и горжусь тобой.

— Иди, мой старшина, спать. А я обойду танки, — говоришь ты.

— Да, да… — Я подымаюсь, разминаю ноги. Над лесной поляной висит сизый туманный рассвет. Я слушала тебя всю ночь.

Мы уже знали про тяжелые вражеские танки «Тигр», про средние типа «Пантера» и про самоходные орудия «Фердинанд» со 150-миллиметровой броней. А сейчас ты подробно рассказываешь о них танкистам, объясняешь преимущества «тридцатьчетверок» перед ними. Ты спокоен и тверд, но я-то знаю, насколько озабочен ты мыслями о том, как они, парнишки, ставшие механиками, заряжающими, радистами-пулеметчиками, командирами орудий, поведут себя в этом трудном, а главное, первом и потому особенно страшном бою.

Нас, обстрелянных, в батальоне всего несколько человек. Основной состав — новички. Они смотрят на твой орден Красного Знамени и, наверное, гадают, за что, за какой подвиг ты его получил. А я смотрю на них — на то, как глядят они на тебя.

Потом мы бродим с тобой по саду. Молчим. Думаем. Каждый о своем. Во мне разрастается тревога: вчера, когда мы прибыли сюда на исходные позиции, ты проговорился, что вокруг — с детства родные места, что совсем недалеко отсюда, за холмом с речкой, лежит в балочке деревня, где ты родился и рос.

Возможно, наш первый бой будет за нее. Возможно, батальону придется форсировать речку, в которой ты купался со сверстниками, ловил мальков, на берегах которой бегал босой, валялся в траве, лежал, заложив руки под голову, во ржи и, глядя на трепещущих в высоком небе жаворонков, слушал их пение. Вслух мы об этом не говорим, но едва ли ты думаешь о чем-то другом. Я боюсь. Боюсь, что ты ринешься в бой безрассудно, в гневном азарте, забыв, что у тебя батальон, что ты его командир.

— Комбат, тебе надо хорошенько выспаться.

Ты молчишь, погруженный в свои думы.

— Дорогой комбат! Прогулка перед, сном — это хорошо. Но еще лучше, если ты хорошенько выспишься, — повторяю я.

— А? Да-да. Надо идти спать. Спать, спать!

А во мне тревога.

После мощной артподготовки батальон на полном ходу форсирует речку. Ту самую — твою родную.

Бой с «тиграми» и «пантерами» завязывается тяжелый. Наше стремительное продвижение застопорилось. Один, другой раз под неистовым кинжальным огнем атакует батальон врага. Третья атака, наконец, сминает гитлеровцев, и твой танк, выскочив вперед, мчится по дороге. Батальон влетает в деревню с ходу. Но еще издали увидели мы, что деревни нет, лишь тоскливо высятся над печными развалами задымленные трубы.

Короткая стоянка. Ты вылезаешь из танка, идешь к развалинам, меж которыми, расщепленное снарядом, лежит большое полуобгоревшее дерево.

Я тоже соскакиваю с брони, подхожу. Подняв с земли лопнувший чугун, ты говоришь:

— Знаешь, каким я помню себя? Когда из такой вот посудины на этом самом месте угли ел. Года полтора мне было.

Значит, здесь был твой дом… Позади развалин и пепелищ, отдельно, стоит избитая снарядами церковь с помятыми куполами, с проломанной дверью. За церковью — кладбище с березовыми крестами, с немецкими касками на них.

— Сровнять, — приказываешь ты, кивнув на кресты, и быстро, стремительно шагаешь на край села. Наверное, тебе хоть одну минуту надо побыть одному.

Стаскиваю раненых в глубокий, с пологим берегом овраг. Их уже больше двадцати, почти все нуждаются в срочной эвакуации. А как и на чем произвести эту самую эвакуацию? Многим нужна операция. И может быть, не меньше — вода. Глоток воды. И что важнее — пробираться с котелком к речке за водой для «тяжелых» или вытаскивать с поля боя очередного раненого? Я уползаю из оврага — от стонов, беспамятства, вопросов, соленых словечек в бреду, от просьб и немых вопросов. Жестокость войны проявляется даже в том, что нет времени свернуть цигарку кому-то из этих беспомощных сейчас людей.

Вытаскивая с поля боя одного раненого, слышу стоны других. За ними нужно вернуться как можно скорее, иначе их настигнет еще одна пуля или осколок, может быть последний. А я давно уже знаю, как, не давая ни минуты покоя — и днем, и ночью, и в бою, и на отдыхе, — грызет душу санитарки такая вот смерть бойца, в которой она, санитарка, без вины виноватая. Если бы можно было сразу, в одно мгновение вытащить с поля боя всех раненых, перевязать, укрыть надежно!

И потому, перевязывая в овраге автоматчика с простреленным плечом, я уже тороплюсь к сержанту, который остался на краю ржаного поля с раздробленной голенью. Сержантом оказывается Ванюшка Петляков.

— Видишь, мы и в самом деле вместе! Не обманул начсанмед, — весело говорю я, пытаясь отвлечь Ванюшку от мыслей о ноге. Напрасно.

— Все, отвоевался, да? — спрашивает он. И сам же отвечает: — Отвоевался, Иван Терентьевич. Все.

— Что ты, Ванечка, дорогой! Все будет хорошо. Все будет хорошо! Да, а что там ребята — Петя, Костя, старшина Редькин? Как они? Живы? Воюют?

— Да, отплясал, Иван Терентьевич, оттопал, — не слушая меня, твердит Ванюшка. — Все. Безногий. Калека. Эх!..

Разрезаю сапог, накладываю повязку, вместо шины прибинтовываю к ноге планшетку, снятую с убитого немецкого офицера, а сама все говорю, говорю. С преувеличенным интересом осведомляюсь, когда это он, Ванечка, успел стать сержантом — в боях или еще до них, там, в Подмосковье? Преувеличенно сердито ругаю комбата автоматчиков, действующих вместе с нашими танкистами, и его фельдшера: где у них санитары, где санинструкторы? Почему не вытаскивают, не перевязывают своих бойцов? А Петляков молчит.

— Ты что, в рот воды набрал, Ванечка? — преувеличенно весело спрашиваю я, поглядывая на танки — не загорелся ли, не остановился ли какой из них? Ну вот, так всегда… Надо тащить в укрытие Ванюшку, а тут остановился танк. Летел, словно ветер, и вдруг замер на месте как вкопанный. Значит, подбит. А экипаж, наверное, ранен…

Башня танка разворачивается вправо, и я вижу номер: 300. Твоя «тридцатьчетверка»! Пригнувшись, перебежками, к ней уже мчатся, торопятся солдаты в сине-зеленых мундирах. Еще минута — и будет поздно.

— Полежи тут, — прошу я Ванюшку и торопливо ползу на край поля. Слышу за собой спокойный голос:

— Что, фрицы? Прямо сюда?

— Тихо!

Немцы совсем близко, в нескольких метрах. Нас укрывает полоска истоптанной, полегшей ржи. Заметят или не заметят?.. Вытаскиваю пистолет, жду удобного случая. Сзади подползает запыхавшийся Ванюшка.

— Дай мне! — требует он. Наверное, просит гранату, А у меня только пистолет.

Стреляю в ближнего гитлеровца, в того, который, подняв голову, наблюдает за твоим танком, готовясь к очередному рывку. Кажется, попала: солдат ткнулся головой в землю и замер. Тот, что лежит рядом с ним, за грохотом боя не слышал, откуда прозвучал выстрел, и теперь наугад бросает гранату вправо. Мы вжимаемся в землю. А когда я снова подымаю голову, чтобы посмотреть на твой танк, к нему — справа, слева, спереди — ползут вражеские солдаты. И твой пулемет молчит — он уже не может достать их очередью, слишком они близко. Грохот боя — вой снарядов, свист мин, лязг брони, грохот орудийных выстрелов, тяжелое аханье взрывов — все будто прекратилось. Не в силах оторвать взгляд от ползущих гитлеровцев, спрашиваю Ванюшку:

— Где твой автомат?

Ванюшка не отвечает. Ожидая взрыва противотанковой гранаты, которую сейчас, сию секунду немцы бросят в твою машину, с ужасом закрываю руками уши, тычусь вспотевшим лбом в сухую колючую землю. Но взрыва нет.

Подымаю голову. Гитлеровцы уже на броне. Выдержка отказывает, и я стреляю в самого большого и рослого из них — расходую свой последний патрон. А с танка падают трое или четверо гитлеровцев, и это непонятно.

Только теперь сознаю, что слышала короткую автоматную очередь. Оглядываюсь. В двух шагах от меня лежит с автоматом в руках непомерно длинный Ванюшка Петляков. Грязный, скрученный бинт с запутавшимися в нем ржаными колосьями тянется за его толсто белеющей ногой.

— Гранаты есть? — тяжело дыша, спрашивает он.

— Нету. Ничего больше нету.

Солдаты, те, что после наших выстрелов распластались на жалюзи, и те, что скатились на землю, снова поднимаются, колотят прикладами автоматов по броне твоего танка. Вдруг резко и быстро откидывается круглая крышка верхнего люка, оттуда на мгновение выныриваешь ты, одну за другой швыряешь две гранаты. Осколочные — это хорошо. Но что, что ты делаешь? Ведь немцы на танке!

Однако случилось необыкновенное: ошеломленные этой неожиданной дерзостью, солдаты скатились с брони, бросились врассыпную. Часть их угодила под взрывы гранат. Остальных ты, снова высунувшись из люка — теперь уже с автоматом, скосил длинной круговой очередью.

Ванюшка тормошит меня, говорит что-то про паленое. Я слышу, но не могу оторвать глаз от твоей машины: боюсь увидеть тебя исчезнувшим в люке, боюсь, что кто-то из гитлеровцев успеет выстрелить, и твое безвольное мертвое тело рухнет в танк. Ты же, будто нарочно, до пояса высовываешься из люка, оглядываешь огромное, изъеденное воронками, густо искрапленное клубами белого и черного дыма поле боя. Только теперь замечаю справа у танка ребят: они натягивают гусеницу. Кто-то из них зажигает дымовую шашку, и густое белое облако, растекшись вокруг, укрывает вас. Успеваю увидеть, как, целый и невредимый, ты опускаешься в люк, и лишь теперь чувствую горячий запах жженого зерна. Слух ловит жадный треск огня. Позади яростно пожирает колосья и стебли ржи едва видимое, почти бесцветное пламя. Оно совсем близко — так близко, что, когда я оборачиваюсь, лицо мое обдает жаром.

Первый бой… Он продолжался почти двенадцать часов. После него ты стал называть танкистов орлами. «Мои орлы!» Эти два слова ты вставлял в любой разговор — с офицерами, с бригадным начальством, со мной.

«Мои орлы…» Мне странно слышать такое: ведь ты всего на четыре-пять лет старше самого молодого танкиста в батальоне. Замполит, зампострой, начальник штаба, помпохоз, зампотех, оружейник и ротные помпотехи — все старше тебя.

Казалось, после Севастополя и Сталинграда для меня уже не будет, не может быть ничего более трудного и страшного. Но ни в севастопольских, ни в сталинградских сражениях не боялась я так, как здесь. Теперь в каждом бою я умирала от страха за тебя, забыв, что существует страх за собственную жизнь. И каждый бой казался бесконечным, как вечность.

Едва успела я сдать раненых в медсанвзвод, как танки с десантом на броне, прорвавшись сквозь завесу заградительного орудийного огня, подошли к реке. Вода в ней кипела от взрывов. Пулеметные очереди вздымали ввысь тонкие фонтанирующие струи. И все-таки, несмотря на этот шквальный огонь, группа автоматчиков сумела переправиться на противоположный берег, захватила там небольшой плацдарм и теперь пыталась закрепиться на нем. «Тридцатьчетверки», ждавшие, когда будет наведена переправа, поддерживали их огнем своих пушек и пулеметов.

Наступил вечер, а переправы все не было. Вдруг уровень воды в реке стал быстро падать: это саперы обнаружили плотину, перекрывшую реку, и взорвали ее. Необходимость в строительстве переправы отпала. Танки ринулись на помощь автоматчикам. Форсировав реку, они с ходу рванули к высотке, господствовавшей над местностью. Но из засады по танкам ударили «тигры». Надо было навязать «тиграм» ближний бой. А как преодолеть огневую завесу?

И один, и другой, и третий раз на больших скоростях пытались «тридцатьчетверки» прорваться сквозь плотный орудийный огонь врага, однако каждый раз, оставляя на поле боя горящую или подбитую машину, вынуждены были откатываться назад. Чертова высота!

Уже израсходован весь боезапас. Танки по одному отходят к переправе, чтобы взять снаряды, заправиться горючим и снова вступить в дело.

…Бой продолжался всю ночь и весь следующий день. И только когда линия горизонта окрасилась в багряно-кровавый закатный цвет, несколько наших «тридцатьчетверок» — и среди них твоя — прорвались на высоту и наконец завладели ею. Батарея вражеских противотанковых орудий, стоявшая здесь, была смята, и «тигры», оставив в распадах меж холмами две дымящиеся скособоченные машины, огрызаясь, отступили…

В те дни гитлеровцы еще дважды подбирались к твоей «тридцатьчетверке». Они будто знали, что это машина комбата. И когда им удалось подорвать ее хлорированной гранатой, я, уставшая от переживаний, загадала: если ты останешься жив, я перейду в другой батальон. У меня нет больше сил бояться, видя, как в бою одна за другой нависают над тобой опасности…

Ты жив! Раненный в плечо и в голову, ты сумел надеть противогаз, вытащил наверх пулемет и в упор расстрелял вражеских гранатометчиков! Таким, в противогазе, крепко, так, что мы едва разняли твои пальцы, ухватившим ручки пулемета, я с ребятами из прорвавшегося на выручку танка лейтенанта Проскурина и вытаскиваем тебя, потерявшего сознание, из люка. Что-то по-детски трогательное таится в твоей беспомощной фигуре, в веснушках, обычно едва приметных, а теперь отчетливо проступивших на бледной коже лица, в линиях полураскрытых губ, в руках, которые висят как плети.

Твой экипаж погиб. Мы перетаскиваем тело механика-водителя в боевое отделение. Заряжающий Проскурина садится за рычаги и выводит машину в балочку, где стоит их танк.

Осматриваю твои раны. Они не тяжелые: одна пуля разорвала мякоть плеча, другая скользнула по голове и, видимо, контузила тебя. И хотя ты все еще без сознания, тревога моя спадает.

Хочу перенести тебя в тот глубокий овраг, где лежат раненые, чтобы после боя вместе со всеми отвезти в бригадный медсанвзвод и тебя. Лейтенант Проскурин возражает.

— Нет-нет, — говорит он, взбираясь на корму танка. — Мы доставим комбата в медсанвзвод сейчас же. Сию минуту.

Кисть правой руки Проскурина замотана бинтом, замотана неумело — толсто и так рыхло, что повязка вот-вот соскочит.

— Надо перебинтовать, — говорю я.

А мотор «тридцатьчетверки» уже ревет, и лейтенант Проскурин кричит, перекрывая этот рев:

— Перевяжут в медсанвзводе! — Он садится спиной к башне. Тебя кладут так, чтобы твоя голова оказалась у него на коленях, и танки — оба — уходят.

Кажется, за то время, что мы вместе, это единственный бой, когда я спокойна: ты в медсанвзводе, опасность не угрожает тебе. Теперь я даже смеюсь над своим желанием уйти в другой батальон: и как можно было всерьез подумать о таком?..

Вскоре танк Проскурина возвращается. Но бой уже угасает. Лишь в небольшом леске слева еще вспыхивают автоматные и пулеметные очереди: танкисты и десантники прочесывают лесок, очищают его от укрывшихся там гитлеровцев.

Начинается дождь. Мелкий, моросящий, будто его просеивают сквозь частое сито, он приятно остужает разгоряченное лицо. А шофер пришедшей санитарной машины, с которым мы носим и укладываем в крытый кузов тяжелораненых, ворчит:

— Нужен мне сейчас этот дождь, как собаке пятая нога.

Он садится в кабину, медленно выезжает на дорогу.

«А может, ты еще в медсанвзводе?» — думаю я и бросаюсь вслед за машиной. Догнав ее, прыгаю на подножку.

Дорога проселочная, узкая. Впереди, заняв ее всю, стоит «тридцатьчетверка». Объезд совсем избитый, в глубоких рытвинах.

— Эй, уберите танк, раненых везем! — кричу я. Никто не отвечает. Бегу туда, заглядываю в передний люк: механик-водитель лейтенанта Проскурина спит, вытянув ноги на сиденье радиста-пулеметчика.

— Убирайся с дороги, соня! — весело тормошу я его.

— А? Что? — вскакивает он. Увидев меня, опять ложится, закидывает ногу на ногу. Отвечает: — Комбат сейчас придет.

— Комбат?

Я ничего не понимаю. Ведь ты в медсанвзводе!

Смотрю на башню — да, это номер танка Проскурина, а не твоего…

Подходит шофер санитарной машины.

— Что случилось? — спрашивает он. Я не успеваю ответить — из придорожного кустарника прямо на меня выходишь ты с ребятами из экипажа Сильвестра Проскурина. Сквозь бинт на голове просочилась кровь. Лицо бледное. И идешь прихрамывая.

— Ты? — с недоумением спрашиваю я. — Как ты очутился здесь? Почему не в медсанвзводе?

Ты улыбаешься смущенно, даже будто виновато.

— Знаешь, я по дороге очнулся. Руки-ноги действуют. Голова цела. Правда, звенит здорово, но терпеть можно. Сдал медикам Сильвестра. Он не сказал — ему ведь два пальца на руке оторвало, на правой… А сам сел в его машину. Вот перевел поближе тылы…

Только теперь замечаю, что реденькая рощица, на опушке которой мы остановились, полна голосов, гула, треска молодых деревьев, которые ломаются под колесами автомашин. На прицепе одной из них болтается кухня, а впереди, указывая дорогу, идет наш батальонный повар.

— А хромаешь? — немного успокоившись, спрашиваю я.

— Осколком царапнуло. В медсанвзводе перевязали…

И снова бои. И опять минуты нечеловеческого страха — минуты, слагающиеся в часы, сутки, протяженность которых кажется бесконечной. Десять суток боев, страшных не боями, а беспрерывным мучительным страхом за тебя… Нет, наверное, все-таки лучше уйти в другой батальон. Может, не видеть твою машину в бою, не знать, что с нею, легче?..

Вот и закончилась наша первая боевая операция!

Теперь, когда все позади, когда схлынуло нервное напряжение боев, в полной мере дает себя знать усталость. Хочется спать. Желание это усиливается необычностью ночи — звездной, тихой, без орудийного грома, без пулеметной и автоматной трескотни. И совсем не так, как в бою, а ровно и по-мирному рокочут моторы родных «тридцатьчетверок», о которых мы думаем, говорим и к которым относимся как к существам живым, одухотворенным.

Я лежу за башней твоего танка. Пережитое в эти душные ночи и жаркие, с частыми сыпучими дождями дни проходит перед глазами, не вызывая ни боли, ни радости. Мысли возникают точно в глубокой яме, ветвятся, и множатся, и тянутся-тянутся: от погибших к их родственникам, которые еще ничего не подозревают о случившемся, от обгоревшего башнера, от взводного с обеими разбитыми стопами, от раненного в голову и потерявшего зрение радиста-пулеметчика, от Ванюшки Петлякова и Сильвестра Проскурина — к будущим судьбам этих людей: как-то сложится в «гражданке» их жизнь, жизнь человека, ослепшего, обгоревшего, лишившегося ног?

У нас большие потери и в людях, и в танках. Если и нам с тобой придется погибнуть, я хотела бы умереть первой. И, конечно, ни о каком другом батальоне не может быть и речи: разве смогу я оставить тебя одного?

Совершив длинный ночной марш, бригада прибыла на место отдыха и переформировки — в сосновый бор с уже забытым густым и терпким запахом хвои. Взошло солнце, осветило выступившие на поляну корявые красные стволы высоких прямых сосен.

Отдых! Квартирьеры уже здесь. Они разметили места расположения рот, машин, танков, поставили указатели. Связисты протянули телефонную линию, и, выгружая из машин медикаменты, я слышала, как ты звонил куда-то и просил кого-то приехать завтра.

Батальону достались готовые, партизанские землянки: для столовой, для всех трех рот, для хозвзвода и санчасти, для штаба, для офицеров. И отдельная землянка — для тебя.

К полудню хозяйство наше было устроено. Посыпана песком центральная — вдоль землянок — дорожка, и в конце ее, оберегая вход в расположение батальона, уже ходил часовой. Дневальные таскали в землянка охапки свежей травы и мелких веток. Бойцы переносили из танков свое немудреное солдатское имущество — бушлаты, шинели, котелки, сумки из-под противогазов, в которых хранились бритвенные принадлежности, мыло, полотенце. Отцепленная от автомашины, уже дымилась походная кухня, и запах мясной тушенки щекотал ноздри. Отдав необходимые распоряжения, ты сказал майору Попову, замполиту:

— Командуй тут. А мы слетаем в Карачев. Тянет, понимаешь. Родина.

Я ждала тебя у машины, и мне было неловко и совестно. Казалось, замполит и все другие думают: «Покататься решили. Увеселительная прогулочка в город…»

А города не было. Горячий седой пепел шевелился, точно живой, — от огня, еще не умершего под ним, от малейшего движения воздуха, от наших шагов. Устремленные в небо, сиротливо и горестно торчали зевы русских печей, и среди них чудовищно неправдоподобными казались скрюченные остовы железных коек. На краю этого мертвого хаоса вызывающе дерзко торчал столбик с фанеркой: «гор. Карачев».

Кто он, человек, поставивший эту табличку? И в чем смысл надписи? В горестном напоминании о том, что здесь был город, или в утверждении того, что он будет здесь опять? Тогда это трудно было понять. И столбик — тоненькая жердочка с расщепленной, потемневшей фанеркой, на которой значилось название города, вызывал протест: где он, город? Вот эти руины и пепел?..

Ты долго искал, но так и не нашел место, где находился твой дом.

— Кажется, здесь, — говорил ты, стараясь угадать контуры бывших улиц и переулков. Но когда мы пробирались по развалинам дальше, ты растерянно спрашивал, будто я должна была знать: — Или здесь?.. Нет, наверное, здесь… Да, здесь! — А через минуту: — Нет, нет, совсем не там! Вот где!

Потом ты надолго замолчал, а в конце нашего путешествия с отчаянием признался:

— Не могу найти место, где стоял наш дом! А ведь прожил в нем семь лет… Мы приехали из деревни, когда мне шел девятый, а уехал я отсюда взрослым парнем. Целая жизнь, самый главный ее кусок…

— Карачев… — выдохнул ты, когда мы возвращались в батальон. Помолчав, проговорил задумчиво: — Даже если его отстроят заново, он уже не будет моим родным городом.

«Виллис» бросало в глубокой колее, выбитой колесами множества машин. Шоферу это надоело, он выехал на обочину и лихо погнал машину вдоль дороги, мимо табличек: «Разминировано», «Осторожно, мины», «Мин нет». Ты всю дорогу молчал. Сидел задумчивый, грустный. Наверное, перебирал в памяти имена и лица друзей, дворы и пустыри, на которых играл с ними, улицы, по которым ходил в депо, гордясь, что уже взрослый и работаешь, переулки, по которым ночью тайком, с цветной наволочкой, приспособленной под рюкзак, удирал из дому на помощь испанским республиканцам. Да, война стала рубежом в нашей жизни. Отодвинутые ею, совсем близкие годы казались невероятно далекими и необыкновенно счастливыми. «Это было еще до войны», — говорили мы. А ЭТО было всего лишь два с лишним года назад.

Лес, накрытый сумерками, походил на развороченный муравейник. В сгущающейся лесной черноте вечера сновали, роились группы людей. Мелькали огни самокруток. Громкие возбужденные голоса сплетались в один гудящий клубок. Ты вышел из машины, порывисто шагнул вперед:

— Кто дежурный? Что случилось?

В ответ сразу несколько голосов:

— Салют!

— Салют в Москве, товарищ подполковник!

— Из ста двадцати орудий!

— И в нашу честь бабахнули!

Возбужденные радостные голоса накрыла запоздалая команда дежурного:

— Батальон, смирно! — И радостно-гордый рапорт: — Товарищ подполковник! Устройство батальона на отдых закончено. Танки замаскированы. Люди определены. Происшествий нет. Получено сообщение, что в Москве дан салют из ста двадцати орудий двадцатью артиллерийскими залпами! В числе отличившихся названо наше соединение!

— Вольно! — скомандовал ты. И к офицерам: — Ну-ну, расскажите-ка поподробнее!

Уже пережившие и потрясения минувших боев, и радость большой победы в этой первой для бригады крупной операции, бойцы снова ликовали:

— Первый салют! И в нашу честь!

— Теперь пойдет!

Я тоже радовалась. Но все-таки ревниво отметила, что хорошая придумка — давать орудийные салюты в честь важных военных побед — явилась в чью-то умную голову с запозданием: первый салют следовало, наверное, дать войскам, разгромившим гитлеровцев под Сталинградом. Впрочем, бои на Курской дуге были логическим завершением Сталинградской битвы: именно здесь, под Орлом и Курском, готовились немецкие войска взять реванш за Сталинград. Гитлер торжественно заявил, что это будет «последнее сражение за победу Германии», что «победа под Курском должна явиться факелом для всего мира». Что имел он в виду, произнося эти слова?

В который раз выхожу из землянки, определенной под санчасть, чтобы увидеть тебя: ведь мы не поговорили о салюте, не обменялись радостью. Ты вынырнул из темноты неожиданно, оживленный, радостный.

— Теперь будем наступать. Только наступать! Знаешь, — сказал ты, уведя меня по тропинке в глубь леса, — я подготовил одно предложение. Примешь его? Я хотел бы отметить этот день нашим бракосочетанием, а?

— Да, но… — я умолкла, не зная, чем подтвердить свое неясное, неопределенное «но». Зина, Шурик, дядя Корней, Алешка, умирающая Степанида Максимовна — почему появилась тревога, когда вспомнились они? Разве я виновата перед кем-нибудь из них? Зина? Но там все давно разрушено ею же самою. Твой отец? Он любит меня. И мама твоя любила. Алешка? Да, вот еще Алешка. И Зина, конечно, тоже — у нее есть Шурик, твой сын… Наверное, поэтому вместе с радостью копошится в душе тревога и растерянность.

Ты заметил все — и мою застенчивую радость, и мгновенно мелькнувшее замешательство. Обняв мои плечи, повел в свою комбатовскую землянку.

Четыре укрепленные досками ступеньки вниз. Невысокая — так, что тебе, идущему впереди, пришлось нагнуться — дверь. На длинном дощатом столе с врытыми вокруг него скамьями коптилка из снарядных гильз. Ты зажег ее.

— Вот. Хозяйничай… А завтра будет свадьба. И гости будут. Согласна?

Смущенная, радостная, счастливая, я уткнулась лицом в твою грудь.

Стол заставлен бутылками с вином и водкой, завален банками консервов, буханками хлеба. Раскрываю консервы. Режу хлеб, раскладываю его на белых бумажных листках. А в дверь уже стучат. Входят два твоих заместителя: майор Попов — по политчасти, капитан Лиханов — по строевой.

Я стою по стойке «смирно»?

— Здрасьте, товарищ майор! Здрасьте, товарищ капитан!

Они смеются:

— Вольно, вольно! Мы же гости. А ты хозяйка…

Снова стук: повар приносит в ведре стаканы, вилки, жестяные тарелки и миски. Легонько отодвигает меня плечом:

— Вам сегодня работать не полагается!

Боже, уже весь батальон знает…

А вот у землянки отчаянно сигналит машина.

— Узнаю трофейную комбриговскую, — смеется майор Попов, распахивая дверь. Вошли командир бригады — тучный, с удивительно прямыми плечами полковник Аверин и начальник штаба бригады подполковник Кульбаков — высокий, худой и, как мне кажется, очень серьезный и строгий человек. Шофер вносит две высокие квадратные консервные банки с американской колбасой, вещевой мешок с яблоками. Комбриг критически оглядывает мою выцветшую хлопчатобумажную гимнастерку, короткие, с широкими голенищами кирзовые сапоги. Кивнув на колбасу и на яблоки, которые шофер высыпал на постель, говорит:

— Это не подарок. Подарок за мной.

Через несколько дней меня вызовут в штаб бригады. Я побегу, волнуясь: зачем это санинструктор батальона понадобился комбригу?

Полковник подаст мне новые хромовые сапожки:

— Вот мой тебе свадебный подарок!

А майор, начальник АХО бригады, развернет сшитый по моему росту синий, как у танкистов, комбинезон. Но это будет потом. А сейчас в землянку с аккордеоном в руках влетает стремительный, подвижной Женя Соколов, старший лейтенант, начальник штаба батальона. Козырнув бригадному начальству, загадочно-весело говорит, обращаясь к тебе:

— Приедут, товарищ подполковник, с минуты на минуту!

Надев на плечи ремни аккордеона, улыбается:

— Всю жизнь буду хвастать: играл на свадьбе у комбата! — И заиграл. А мы стояли вокруг и пели — про любимые города, из которых улетают в далекий край и уходят в море, про синий платочек, про чубчик кучерявый, про Васю-Василька и про все эти дни, которые где-нибудь когда-нибудь мы будем вспоминать. Так оно и случилось. Всю последующую, уже послевоенную жизнь, где и когда ни зазвучали бы эти песни, они невольно возвращали мою память к этому счастливому дню…

За песнями мы не услышали шума подкатившей машины, услышали только озорно и долго гудящий автомобильный сигнал.

— Они! Узнаю Серегу! — ты бросился встречать приехавших, но те уже спускались по ступеням в землянку. Их было двое: невысокий, с густой сединой на висках генерал-лейтенант и уже знакомый мне по Подмосковью полковник Молодцов. По твоим рассказам я знала, что в сорок первом вы были в одной дивизии. Генерал Северинов, тогда полковник, командовал ею, а твой друг по училищу Сергей Молодцов, майор, был, как и ты, командиром полка.

Меня всегда удивляла твоя способность одним-двумя штрихами подчеркивать самое характерное в человеке, в его облике. Когда после твоего ночного рассказа о боях сорок первого года на улице подмосковного дачного поселка встретился мне «виллис», из которого стремительно вышел полковник с черными, не умещающимися под фуражкой кудрями, я сразу узнала: Молодцов! Твой друг Молодцов!

Теперь точно так же узнала я сибиряка Северинова и, когда, сняв фуражку и прищелкнув по старой кавалерийской привычке каблуками, он густым, удивительно низким голосом назвал себя, не выдержала, засмеялась и призналась, что давно и очень хорошо знаю его.

— Откуда? — недоуменно пробасил генерал, поглядывая то на меня, то на тебя. Догадавшись, укоризненно покачал головой: — Наговорил тут, поди-ко, про меня… семь верст до небес и все лесом… Тимоша-а! — громко позвал он кого-то, подойдя к двери.

Вошел ординарец. Генерал взял у него один из двух свертков, развернул. Из бумаги скользнул, протянулся до пола отрез белого, в блестках шелка.

— Хорош! — улыбаясь, проговорил генерал. — Приедете в военторговскую мастерскую при штабе армии, там сошьют вам свадебное платье. Я распоряжусь!

— Ой что вы! На войне-то?

— А почему бы и нет? Память, однако, на всю жизнь… А это — жениху.

В другом свертке оказались белые замшевые сапоги. Все долго смеялись: где и когда носить их, такие?

— Вот это уж не моя забота, — басил Северинов. — Мое дело придумать свадебный подарок.

Полковник Молодцов тем временем принимал от ординарца бутылки вина, кульки с конфетами, с яблоками, стопки шоколадных плиток. Расставляя и раскладывая все это на столе, он разговаривал одновременно со всеми, хохотал, размахивал руками. Землянка, казалось, до краев наполнилась его шутками, смехом. В завершение он вручил мне букет ромашек и, окончательно смутив меня, расцеловал в губы.

— Не красней! Жених не приревнует. Мы с ним давние-предавние други. Может быть, самые лучшие на всем белом свете. Попробуй возразить! — кричал он тебе, грозил пальцем и хохотал. И хотя все было просто и весело, я весь вечер не могла избавиться от смущения и неловкости перед такими высокими гостями.

После застолья Женя Соколов снова без устали играл на аккордеоне. Тучный комбриг и наш сухощавый, поджарый зампострой капитан Лиханов одинаково легко и лихо плясали лезгинку, все остальные хлопали в ладоши и кричали:

— Ас-са! Ас-са!

Подполковник Кульбаков читал Есенина. Майор Попов, изображая дряхлого старика, рассказывал какие-то потешные истории. Полковник Молодцов, обняв тебя, приятным густым баритоном пел снова и снова:

— Чубчик, чубчик, эх, чубчик кучерявый, эх, развевайся, чубчик, по ветру…

— Женился друг — полдруга стало, — неожиданно грустно признался он.

— А я считаю: женился друг — два друга стало: он и его жена, — заметила я.

— Точно! Считай, Сережка, так, — поддержал меня ты.

— Это Смотря какая жена… — Полковник покрутил в руках стакан с вином, поднялся: — Друзья! Слышал я, так говорят в народе: женился друг — полдруга стало, остальное жена забрала. Но вот невеста моего друга утверждает обратное: женился, говорит, друг — два друга стало: он и его жена. Ну что ж… Выпьем за то, чтобы жена подполковника стала нам всем, его друзьям, таким же прекрасным другом, как и он сам.

— За дружбу! За крепкую фронтовую дружбу!

В землянке было тесно, но мы все-таки танцевали. Первый вальс был с тобой. Потом я танцевала по очереди с каждым из гостей. Да, дня счастливее этого не было и, наверное, уже не будет в моей жизни.

В сизые предрассветные сумерки мы провожали твоих друзей из штаба армии.

— Да, одну минуточку! — спохватился вдруг генерал Северинов. Поспешно вернувшись в землянку, он попросил мою красноармейскую и твою офицерскую книжки и ручку с чернилами. Женя Соколов сбегал в штаб за чернильницей. И тогда в пункте 8 «общих сведений» моей красноармейской книжки генерал написал: «Муж — подполковник…» — и указал твою фамилию, имя и отчество. А в твоей офицерской книжке сделал запись: «Жена — гвардии старшина Любовь Давыдовская, санинструктор танкового батальона».

— Некоторые думают, что фронтовая свадьба — так, между прочим, — сказал он. — Так вот, в ваших солдатских паспортах будет теперь значиться, что вы вступили в брак законный, фронтовой, незабываемый до конца дней ваших!

Неужели все это было?

— Ты меня любишь, любишь? — вдруг как-то очень серьезно, тревожно спрашивал ты, и я ощущала огромность своей власти над тобой, человеком, старшим по возрасту, опытным военным. В такие минуты мне казалось, что я — большая, сильная, твоя опора, твой старший друг, твоя мать, чьи слова, внимание, забота, ласка вечно нужны тебе, комбату, моему взрослому ребенку.

Жизнь наступила удивительная. За два очень трудных минувших года я привыкла думать: раз война, значит, бои, атаки и контратаки, бомбежки, обстрелы, рытье окопов и строительство блиндажей, вылазки поисковых групп, разведки, опять атаки и контратаки. И так — беспрерывно.

Но вот оказалось, что и на войне бывает жизнь, похожая на жизнь воинской части в мирные дни. Называется она — отдых, переформировка, учеба. Подъемы, завтраки, обеды, ужины, сон — все идет строго по распорядку. Перед сном прогулки. Мы ходим строем, и притихший лес слушает мощно звучавшие голоса довоенной песни:

Три тан-ки-иста, три ве-сё-лых дру-у-га-а-а,

э-экипа-а-ж ма-ши-ны боев-вой!

Выдастся минута тишины и покоя — и сердце открывается навстречу солнечному лучу, озарившему сосны, навстречу нехитрому полевому цветку или веточке с подернутыми туманом ягодами ежевики. И тогда вдруг почудится; нет и не было никакой войны! А то, что мы хоронили товарищей в братских могилах посреди степей, посреди ржаных и пшеничных полей, — просто тяжелый страшный сон.

Главным в этой нашей жизни стала учеба. Занятия, занятия… Занятия отдельно с водителями, с башнерами, с радистами. Совместные занятия экипажей. Командирская учеба. Ночные стрельбы. Занятия в поле, на танках, на полигоне.

— Набирайтесь, набирайтесь, ребятки, знаний и сил для новой схватки с врагом! — говорил ты, на минуту остановившись перед группой радистов, с которыми где-нибудь прямо на поляне проводил занятия начальник связи батальона.

— Машину изучайте как следует! Чтоб на «отлично»! — будто походя, бросал ты механикам-водителям, занимавшимся у танков, и делал вид, что оказался здесь случайно.

— Скорость и точность движений! Скорость и точность — вот ваши боги! — твердил ты башнерам.

На конференциях и собраниях предупреждал танкистов:

— Смотрите, друзья! Слова «набирайтесь знаний», «в совершенстве изучайте технику» теперь всюду — и на плакатах, и в заголовках корпусной газеты, и в требованиях и приказах командиров. Могут примелькаться. Пуще огня остерегайтесь этого. Потому что в бою цена плохо изученной машины очень высока: человеческие жизни. Наши жизни. И это не фраза: и успех боя, и жизнь солдата в бою во многом зависят от знаний, от умения быстро и ловко действовать, мгновенно принимать решения. Расхлябанность и незнание одного отражаются на всем экипаже. И потому ни у кого из вас не может быть знаний посредственных или даже хороших. Только отличные!

О твоей требовательности ходили анекдоты. Ты всегда был недоволен ходом занятий, стрельбами, действиями взводов и рот на учениях. И только я знала, насколько гордишься ты танкистами, как высоко ценишь их мастерство.

До предела загруженная жизнь солдата проста в быту: никаких забот об одежде и обуви, о питании, о крыше над головой.

Тем сильнее терзают нас заботы жителей окрестных сел — сожженных, разбитых. Ранними росными утрами и по вечерам издалека приходят к нам истомленные женщины с иконописными лицами, приносят в белых узелках кто вязаную кофточку, кто ситцевую блузку или ситцевый головной платок. Они предлагают это мне и Полине — машинистке штаба бригады, считая, что, наверное, сильна у нас тяга ко всему, что напоминает о доме, о детстве, о прежней, без войны жизни.

— Уберите! — прошу я.

Я не могу видеть эти глаза, эти лица, эти узелки в руках, не могу обмануть тревожных женских надежд и каждый раз отправляюсь к помпохозу — клянчить мыла, соли, крупы.

— Пожалуйста, а? — прошу я. Хитрю: — Ведь мой паек почти весь остается. Я же пробу с варева снимаю.

А по ночам вперемежку с лицами погибших снятся мне худые, дочерна загорелые женские лица, усталые глаза, морщинистые руки. Я снова и снова слушаю их рассказы — о повешенном немцами старике, в таратайке у которого нашли прикрытое сеном мясо — он вез его, чтобы передать связному от партизан, о массовом угоне парней и девчат в Германию, особенно трагическом потому, что устроили его фашисты перед самым приходом наших войск, о том, как после стычки с нашими партизанами гитлеровцы для устрашения населения целые сутки беспрерывно строчили с пожарной каланчи из пулемета и весь день и всю ночь никто не мог появиться на площади и на улицах в ее округе.

Опять и опять виделась мне старая седая учительница и то, как пошла она по снегу к соседке за горячими углями, чтобы разжечь печурку, и как немецкий солдат остановил ее и приказал снять валенки. Босая женщина пошла дальше, немец же, увидев у нее на пальто меховой воротник, снова остановил ее, подошел не спеша и стал отрывать воротник. А воротник не отрывался. Солдат вытащил из кармана перочинный нож и, хохоча, то и дело приставляя его к горлу учительницы, начал спарывать воротник. При этом он требовал, чтобы женщина поворачивалась — так ему было удобнее действовать. Больная, беспомощная, топталась она на снегу босыми ногами, и тогда, когда все уже было кончено, немец толкнул ее: иди, мол. Учительница, так и не взяв у соседки горячих углей на растопку, вернулась в свой дом с неистопленной печью, слегла и к вечеру умерла.

В редкие свободные минуты, когда нам удавалось побыть вместе, я рассказывала тебе про сны, про этих женщин. Ты слушал внешне спокойно, только глаза, ставшие из голубых серыми, прищуривались все больше, выражение ироничности и застенчивости сползало с лица, сменялось задумчивостью. Ты курил, молчал. Только однажды с тоской сказал самому себе:

— Если бы воевать без отдыха, без переформировок!

Если бы… Тогда, в те спокойные ночи, я часто видела один и тот же сон: в кофточке с голубыми горошинами, с белой косынкой, завязанной на груди, стою я с тобой на нашей скале. Солнечный трепет моря, белые чайки, и совсем недалеко от нас мелькают, выныривая из воды, гладкие черные спины дельфинов. Война кончилась! Мы — дома!

Наш корпус перебросили на юг. Под Ямполем его ввели в прорыв, и мы понеслись вдоль линии обороны, которую гитлеровцы еще только создавали, почти не встречая сопротивления. Мелкие гарнизоны, завидя лавину броневых машин, сдавались. А строительные батальоны часто принимали нас за своих и продолжали спокойно работать. Когда же танки подлетали вплотную, солдаты, увидев, что это «рус панцер», разбегались.

А мы все неслись и неслись, ощущая восторг от своего стремительного продвижения. Летели, будто на крыльях, вдоль сети недорытых рвов, недостроенных дотов и дзотов.

Впрочем, «неслись» — не то слово. Наступал март. После снежной, какой не помнили старожилы этих мест, зимы нагрянула ранняя, дружная весна. Таяли, оседая под теплыми туманами и ранними ливнями, снега. С холмов и пригорков весело, бурно стекали ручьи, сливались в настоящие реки, образовывали в низинах целые озера. В этакую-то пору, да в мирное время, крестьяне, с трудом добравшись до мастерской, стоящей где-нибудь на околице села, готовят к севу машины, а сами с нетерпением ждут: скоро ли отбушуют, отыграют ручьи да подсохнут на взгорках поля, чтобы можно уж и за село выбраться, взять горсть земли и, зная, что она еще шибко сыра, все же насладиться ее неповторимым ароматом, несущим в себе запахи талых вод, теплого солнца, сырой гнили корней, намокших, увядших трав и самой земли, и еще чего-то такого, отчего щемит сердце и человек постигает вдруг, как прекрасен мир, как обновляется он весенними дождями, туманами, ласковым теплом и одуряющей свежестью ветров. Но вот устанавливаются дороги…

Крестьяне ждут, пока они установятся. А нам некогда было ждать. Оттаявший жирный чернозем, глубоко взбуруненный гусеницами, превратился в жидкое месиво, и танки плыли, скрытые в нем чуть ли не по самые крылья. У грузовиков глохли моторы. Тогда десантники спрыгивали с брони в грязь и, утопая в ней выше колен, вытаскивали машины на руках, несли их до взлобков… И все же во мне до сих пор живет ощущение стремительности нашего движения.

С ходу перерезали мы железную дорогу Проскуров — Тернополь и понеслись дальше, опережая начавшего отступление врага, не позволяя ему организовать оборону, и неслись все дальше, давя, кромсая, сбивая в кюветы машины, орудия, самоходки.

На сто восемьдесят километров врезался наш танковый клинок в тылы врага. Около ста деревень и сел освобождено было почти без потерь. Разве это не стремительность? И разве может при этом не охватить солдата чувство восторга? Тем более что наш батальон был острием клинка — шел первым в этом потоке войск. Когда мы ворвались в Гусятин, на станции шла разгрузка только что пришедшего состава: ничего не подозревая, немцы выводили с платформ танки, тяжелые орудия. Наш удар был неожиданным и стремительным. Потом, после боя, мы хотели осмотреть Гусятин, но проехать на машине не смогли: улицы, переулки, дорога, ведущая к станции, — все было забито искореженной вражеской техникой. Танки расчистили путь для войск, следующих за нашей бригадой, и так же стремительно ринулись дальше. Мы даже не знали, что Москва салютовала частям, освободившим Гусятин. Значит, и нам…

Теперь дорога стала трудной: немцы бросили на нас «юнкерсы». Тяжелая липкая грязь, сложная местность — то залитые водой низины, то вязкие взгорки — ограничивали проходимость танков. Зенитные батареи, которые должны были прикрывать бригаду с воздуха, отстали. А самолеты висели над головой, стремительно пикировали, обдавали нас огнем крупнокалиберных пулеметов. Загорелась одна «тридцатьчетверка», другая. Языки пламени выплеснулись из-под машины старшего лейтенанта Жоры Прокопьева. Экипаж выскакивает из люков, и я, прыгая с крыла танка, считаю на бегу: один, два, три… А где же четвертый?

Четвертый вылезает не торопясь, огромный, широкоплечий. Жора! Значит, все живы!

Другую машину бомба настигла в тесной низине меж двумя буграми. Еще несколько минут назад видна была башня с открытыми верхними люками, а теперь там жарко полыхает пламя. В горле застревает тугой ком — не сглотнуть, не передохнуть…

И все-таки мы неслись и неслись. Брызги холодной грязи с ног до головы захлестывали сидящих на броне. Ветер с дождем и мокрым снегом бил в лицо. Десантники жались к башням танков, берегли от грязи, прятали под шинели автоматы.

Командир танка лейтенант Миша Прозоров вылез из люка, радостно крикнул мне в ухо:

— Четвертая! Сам приказал: только на четвертой!

Сам — значит ты… Я тоже, как и лейтенант, люблю скорость и кричу в ответ:

— Хорошо, а?

Перевалило за полдень, когда танки выскочили на пригорок, и мы увидели впереди необычный город. Он стоял на высоком круглом острове, опоясанный рекой, протекающей далеко внизу. Противоположный берег высок и отвесен, как стена. Кажется, трудный орешек…

Внезапно из крутых облаков вынырнули «юнкерсы».

— Воздух! — пронзительно выкрикнул кто-то. Танкисты еще сомневались, выглядывали из люков: действительно ли воздушный налет? Танки, остановились, ощерились установленными на башнях стволами пулеметов. Десантники, спрыгнув с брони, стали строчить по самолетам из автоматов. А «юнкерсы» заходили справа, слева, летели так низко, что видны были лица пилотов. Потом взмывали вверх и, будто ввинтившись в небо, с воем, от которого холодело сердце, снова пикировали на танки.

Когда загорелся и врезался в землю первый сбитый «юнкерс», грянуло такое дружное и мощное «ура», какое было лишь через год, когда ночью, по дороге на Прагу, мы узнали, что кончилась война. Автоматчики орали, подняв вверх оружие, размахивая им. Танкисты вылезали из люков и тоже кричали восторженно. И, словно напуганная нашим ликованием, а вернее всего, потому, что были израсходованы боеприпасы, часть самолетов почти по прямой взмыла в небо и скрылась за облаками. Но еще пикировали, сбрасывая бомбы, стреляли из пушек и пулеметов остальные.

Когда же, оставляя за собой черный дымный шлейф, врезался в землю второй самолет и сумрак надвинувшейся ночи озарился мощной огненной вспышкой взрыва, «юнкерсы» развернулись и ушли. И тут же взревели моторы «тридцатьчетверок», передние машины включили фары, по их примеру сделали это все остальные. Батальон на предельной скорости ринулся вперед.

Однако ворваться в город с ходу не удалось: каменный мост через реку прикрывали пушки, укрытые в крепости. Другие мосты оказались взорванными, броды были заминированы.

И ночь, и весь следующий день шла артиллерийская дуэль. Саперы в это время нашли и разминировали броды. Появилось много пехотинцев — прошел слух, что это подошли основные силы.

И опять — ночь.

— Пора! — глядя на светящийся циферблат часов, говоришь ты обступившим тебя командирам рот, взводов, танков. Офицеры разбегаются по машинам. Тихая команда: «Заводи». «Тридцатьчетверки» — без огней, как бы на ощупь — осторожно, медленно спускаются в реку. Они кажутся слабыми и беспомощными перед сплошной стеной орудий, самоходных установок, бронетранспортеров, которые ведут огонь с того, высокого берега. Грохочут взрывы. Вздымаются вверх фонтаны воды, перемешанной с землей. Сердце бьется тревожно. Разум требует: «Скорей! Скорей!» А танки идут медленно. Но они идут, идут, и становится ясно, что неистовый вражеский огонь бесприцелен.

Одна из «тридцатьчетверок», включив фары и задрав нос, резко выскакивает на берег — прямо на противотанковую пушку. Почти одновременно с нею зажигают фары остальные машины и на предельной скорости тоже лихо вылетают на берег. Теперь там все перемешалось. Видно лишь, как мечутся, скрещиваясь и расходясь, полосы яркого света, в которых возникают то колеса перевернутых пушек, то закрывшие лицо руками солдаты, то бронетранспортеры, перевернутые набок, то хлам, оставшийся от раздавленных грузовиков. И тогда, опередив команду своего ротного, бросаются в реку автоматчики.

Потом ты рассказывал: перед тем как форсировать Смотрич, командир взвода разведки лейтенант Проць запросил разрешение идти первым.

— Это мой родной город, товарищ подполковник! — взволнованно кричал он в переговорное устройство.

— Это наш город! — ответил ты. — Следуйте, как приказано!

Лейтенант Проць… Он погиб на улицах родного Каменец-Подольска.

Раненые танкисты, которых я перевязывала, экипажи машин, с которыми оказывалась рядом, бросали короткое: «Командует!» Значит, ты жив! Но вот во время минутной передышки кто-то из офицеров сообщил: ваши с Жорой Прокопьевым танки умчались на вокзал встречать фашистский эшелон, который доставил гарнизону города подкрепление: пехоту, боеприпасы, орудия. Наверное, я изменилась в лице, потому что кто-то другой уже успокаивал меня:

— Да ты не волнуйся: комбат с Жорой дадут им прикурить!

Комбат с Жорой! Разве же это силы — две «тридцатьчетверки»?

«Ну и тяжеленько пришлось нам со старшим лейтенантом Прокопьевым, — сказал ты на следующий день, когда все было кончено. — Спасибо, артиллеристы помогли!» Представляю, каково было вам, если ты сам признался: «Тяжеленько…»

О боях в Каменец-Подольске теперь уже не осталось цельного впечатления. Все возникает в памяти как клочья раздерганной ветром тучи: горящий вражеский танк у самого ствола нашей пушки с исковерканным, рваным щитом… Разметанная взрывами батарея… Догорающие ящики из-под мин… «Тигр», жерлом орудия уткнувшийся в землю… Улица, до отказа забитая рядами не успевших выбраться из города автомашин… Трупы солдат — немецких и наших… И раненые. Не помню ни лиц, ни званий, ни имен — только раны. Впрочем, осмысливать происходящее и осматриваться было некогда. Атаки, вражеские и наши, следовали одна за другой. Сколько их было? Десять, двадцать, сто? И каждая казалась последней…

Потом стало легче. Вокруг в разных местах еще продолжалась автоматная и пулеметная перестрелка, выли и хлюпали, разрываясь, мины, гремели одинокие орудийные выстрелы. Но это уже никого не тревожило. Бой угасал.

И вдруг все началось сначала: налеты авиации, танковые атаки, натиск вражеской пехоты и штурмовых групп. День, ночь, день, ночь, еще день и еще ночь отбивались мы от непонятно откуда взявшихся свежих гитлеровских «сил. И лишь после боя стало известно, что это пробивала себе дорогу, стараясь избежать «котла», группировка немецких войск под названием «Юг». Мы устояли!

Майская открытка от Сильвестра Проскурина: «Вы, конечно, помните, как буйно цвела сирень в мае 1944 года, когда мы были под Коломыей?» Слова Сильвестра и ветка цветущей сирени, изображенная на открытке, воскресили утонувший в кладовых памяти далекий май — единственный наш с тобою фронтовой май.

…«Тридцатьчетверки» вообще быстры, подвижны, маневренны. А теперь в батальоне новые машины, с более мощной, восьмидесятипятимиллиметровой пушкой. Опыт боев у ребят большой, и «тигры» уже боятся сближения с нашими танками. И вот на участке, где, поддерживая стрелковые части, вела бой рота старшего лейтенанта Жоры Прокопьева, наступило затишье: обе стороны перешли к обороне. А оттуда, где с двумя остальными ротами находишься ты, все еще доносится тяжелое размеренное баханье орудий, земля гудит от взрывов и небо по ночам в неутихающем зареве пожаров.

Вслушиваясь в грохот боя в той стороне, гляжу на разноцветные трассы ракет, на черные взрывы, озаряемые огненными сполохами орудийных выстрелов. Как вы там? Все эти три недели я знаю о тебе и твоих орлах только то, что сообщаешь ты в коротких бодрых записках — их привозят нарочные и связные, которые доставляют тебе сведения о делах нашей роты. Я не могу поверить тону твоих записок — уж слишком они коротки. Наверное, у вас жарко. Да и грохот боя подтверждает это.

Как-то поздним вечером, когда я стояла на краю села, вглядываясь в ночь, подошел Жора Прокопьев. Постояв рядом, сказал, как бы раздумывая, что, наверное, следует послать к тебе мотоциклиста с внеочередным донесением. Боясь ошибиться, я ждала, когда ротный сам предложит мне ехать с мотоциклистом. И он произнес загодя решенное с таким торжествующе-веселым притворством, словно решение это осенило его лишь сию секунду.

— Командира роты автоматчиков ко мне, — приказал он, и я помчалась в село. Отыскав старшего лейтенанта, передала ему распоряжение Жоры, а сама побежала к танку, вкопанному в саду, чтобы переодеться в комбинезон.

И вот я сижу в коляске мотоцикла. Лента шоссе в призрачном лунном свете, и, наверное, из-за этого все вокруг и сама поездка на свидание с тобой кажутся нереальным. Навстречу нам стремительно приближается огненно-алый горизонт. Громкое уханье орудий все сильнее сотрясает землю. Яркие огненные сполохи вырывают из тьмы стены и крыши домов, сараев, верхушки деревьев. Село лежит в неглубокой плоской ложбине, все охваченное пламенем. Четкие прямые огненно-белые линии горящих домов розовеют, темнеют, как остывающая спираль электроплитки, потом медленно рушатся в огонь, и тогда высокое пламя взвихривается в черное, смоляное небо. Оно тут же оседает, это пламя, и вспыхивает все слабее, слабее, будто птица, взмахивающая перебитыми крыльями, а успокоившись, покорно-лениво долизывает головни рухнувших балок и перекрытий.

Тревожно. Жутко. Окраина пристреляна немцами: в зареве пожаров то в одном, то в другом месте возникают фонтаны взрывов. Испуганно мычат, мечутся среди огня коровы.

Село кажется безлюдным. А где же ты? Где танки?

Впереди на дороге завал. Старшина останавливает мотоцикл: надо искать проезд. И вдруг рядом раздается громкий резкий окрик:

— Стой! Стрелять буду! — По обе стороны мотоцикла вырастают солдатские фигуры с наведенными на нас автоматами.

— Связной. К первому, — отвечает мотоциклист.

— Сержант, проводи! — приказывает тот же резкий голос.

— Есть, проводить, — с готовностью отвечает автоматчик.

— Гошка, чертяка, язви тебя в душу! — узнав его, добродушно ругается мотоциклист.

— Ванюха! Здорово были! — обрадованно кричит автоматчик. — Кто это с тобой? — Посветив в мою сторону фонариком, вежливо наклоняет голову: — А, здрасьте.

— Ну, садись за мою спину, сержант Гоша, — приглашает мотоциклист.

— Тю, чудило! — смеется Гоша. — Куда же ты, старшина, покатишь тут на своем драндулетишке? На тот свет? Слезайте-ка, пешочком пошлепаем. А драндулетишко пусть в кювете поотдыхает.

— У вас тут жарко, видать? — осведомляется мотоциклист.

— Ничего, дюжим, — бросает вдогонку нам часовой и, скатившись с асфальта, исчезает в ночи.

Мы идем куда-то в обход, стороной — то ли высокими зарослями кустарника, то ли молодым леском. От зарева, оставшегося слева, темнота кажется еще более непроглядной. Хлещут по лицу ветки. А мы все идем, идем, и уже кажется, что деревня осталась далеко позади. Но сержант шагает быстро, уверенно, так, что мы едва поспеваем за ним по узкой, едва различимой в свете луны тропинке. Наконец лесок кончился, и перед глазами сразу выросли черные контуры строений. Гоша свернул налево, миновал четыре или пять домов. У ворот следующего, не останавливаясь, назвал кому-то невидимому пароль. Мы вошли во двор. В сквозном коридоре, надвое разделяющем двор, виден был силуэт часового.

— Свои, — бросил сержант. Войдя в коридор, открыв невидимую дверь, предупредил: — Тихонечко. Ступеньки вниз идут.

Спускаемся в подвал. В углу слева на полу горит лампа из снарядной гильзы. Справа, прислоненные к стене, рядком стоят автоматы. А в глубине подвала на соломе вповалку спят солдаты — танкисты в танкошлемах и комбинезонах и автоматчики в шинелях. Комбинезоны танкистов одинаково измазучены, и, лишь увидев планшетку на длинном узком ремешке, переброшенном через плечо, догадываюсь, что офицер, лежащий на спине, — ты.

— К вам, товарищ подполковник, — негромко докладывает Гоша. Ты поднимаешь голову, недоверчиво встряхиваешь ею.

— Точно. Ну молодцы! Вот это обрадовали!

Пока ты читаешь донесение, бойцы просыпаются, здороваются — тоже удивленно и обрадованно. Интересуются:

— Ну как там у вас?

— Как в раю. Спим на кроватях, разувшись, — говорю я, — раздевшись. Едим четыре раза в день. Даже полдники есть.

— Немец, он пунктуальный. Бьет по квадратам, — обстоятельно, не спеша, рассказывает мотоциклист. — Мы уже наперед знаем, где и когда обстрел начнется. А нам что? Танки вкопаны. Днем хождение по селу запрещено. В общем-то получается, что напрасно он бьет. Жертв не имеем. Жалко только жителей: вернутся домой, а домов-то и нету. Беда…

Разговаривая, я не замечаю, как исчезает бо́льшая часть бойцов. Подымаются остальные, уходят под разными предлогами: кто вроде бы на пост, кто подышать, посмотреть, что там, на улице. Выходят покурить Гоша и Ваня-мотоциклист.

— Куда вы? Ночью, под обстрел… Верни их! — прошу я. Шепчу тебе: — Так нельзя. Это некрасиво, стыдно!

Мое лицо пылает. А ты только улыбаешься в ответ и берешь мои руки в свои.

В сумрачный предрассветный час ты провожаешь меня. Немцы начинают обстрел. Первый же снаряд разрывается в соседнем огороде. Ухватив меня за руки, ты перебегаешь на противоположную сторону улицы. И вовремя. Следующий взрыв поднимает в воздух ворота дома, у которого мы только что шли. С треском вылетают оконные рамы, звенят, падая, стекла.

— Перебежками вперед! Быстро, быстро! — весело командуешь ты, не отпуская моей руки. Мы бежим по улице, а за нами, словно пытаясь настичь нас, следуют взрывы.

— Сюда! — ты распахиваешь калитку во двор.

Мотоциклист, пробежавший вперед, возвращается, влетает за нами.

— Ложись!

Мы растягиваемся на земле у ворот.

— Вот так-то на свидания к мужу ходить, — смеешься ты, подымаясь после взрыва. А я любуюсь: какой ты стройный, подтянутый, какая у тебя красивая и гордая посадка головы!

Совсем близко к дому подходит лесок, и ты ведешь нас этим леском, наверное, той же тропинкой, по которой ночью шли мы с сержантом Гошей. Вынырнув из леска, мы проходим несколько десятков метров по лугу и поднимаемся на шоссе в том самом месте, где в кювете лежит наш мотоцикл.

Светает. Каждый метр шоссе пристрелян немцами. Надо спешить. А я не могу сдвинуться с места: все кажется, будто вижу тебя в последний раз. Обхватив мои плечи, ты ведешь меня к мотоциклу, усаживаешь в коляску, до самого подбородка закрываешь кожаным фартуком. Шепчешь на ухо:

— Скоро будем вместе… А Жоре Прокопьеву спасибо передай. Я всегда считал его толковым ротным.

Молча смотрю на тебя полными слез глазами, молю: «Останься жив! Пожалуйста, останься жив!»

Мотоцикл мчится обратно, но ты еще долго виден мне стоящим посреди развороченной взрывами дороги…

Через день на занимаемый нами участок обороны пришла другая часть. Все три роты батальона соединились, и мы отошли под Коломыю. Вот тогда-то и цвела буйно сирень, о которой написал в открытке Сильвестр Проскурин. Дальнейшее, коломыйское, помнится, как бело-розовая кипень садов, сияющие на солнце окна чистеньких веранд, голубое высокое небо, нежаркое ласковое солнце, гряды покатых зеленых гор.

— Вот мы и вместе. А ты боялась, — каждый день говоришь ты мне. Действительно, и чего боялась? Теперь я думаю, что в то предрассветное утро меня кольнуло предчувствие трагедии, которая произошла спустя три месяца — в то же число, в августе.

Взрослеют, мужают дети. Подрастают внуки. Война внесла дисгармонию в этот извечный и бесконечный процесс обновления жизни. Израненные, исконтуженные, предельно изношенные войной, раньше срока уходят из жизни ветераны. А в жизнь живых, как осенний ветер, внезапно распахивающий окна и наполняющий дом стужей, вихрем, хаосом, все чаще врывается слово «умер». Умер друг, родственник, знакомый. Человек, известный только по фамилии, по обличью.

Умер… Это всегда неожиданно. Даже на войне. Каждый солдат, конечно, сознавал, что может быть убит. Но живых неизменно потрясала гибель товарищей: какой-то час назад или того меньше они были рядом, жили, воевали, а теперь их нет. Не в силах постичь утрат, мы просто мирились с фактом: товарищ погиб.

Привыкают солдаты к боям, к фронтовому быту. И слово «погиб», так и не постигнутое разумом, лишь принятое как факт, стало за войну почти привычным. Но вот оказалось, что самые простые житейские вещи из той, уже полузабытой, довоенной жизни способны потрясать нас. Может быть, по-другому, но с такой же силой недоумения и непостижимости.

…Батальон на марше. Танки несутся на предельной скорости. Теплый июньский ветер забивает рот, и скорость ощущается как счастье. По обе стороны шоссе тянутся полосы ржаных полей, за ними — села, упрятанные в зелень садов. Цепляясь крайними, уже редкими хатами друг за друга, села переходят одно в другое. А на обочинах дороги стоят женщины с ведрами, корзинами, протягивают навстречу нам жестяные кружки, и в позах, лицах женщин, в их зовущих остановиться руках столько привычной безнадежности, что танкисты не выдерживают — батальон останавливается. Выныривают из люков водители, прыгают с брони башнеры, заряжающие, командиры машин. Кто-то, первым добежавший до женщин, сдвинул на затылок шлем, свистнул лихо, заорал во всю глотку:

— Братцы! Ягоды! Прода-ю-у-ут!

Мы давно уже отвыкли от денег. Они представляли ценность лишь для нашей солдатской памяти — такую же, как фотокарточки или письма из дома, связывавшие нас с мирной, гражданской жизнью, в которой были магазины, базары, леденцовые петушки на палочках, клюквенный и брусничный морсы.

— Деньги! У кого есть деньги?

Старшина Саня Крюков, твой водитель, подумав секунду, нерешительно расстегивает комбинезон, лезет в нагрудный карман гимнастерки, не торопясь достает красноармейскую книжку, бережно извлекает из нее трехрублевую бумажку. Стоит раздумывая. Решившись — эх, была не была! — поспешно шагает к ближней, сморщенной, как увядший гриб, старушке, хлопает трояком по ее ладони:

— Давай, бабка! Мне и моему боевому экипажу!

Те немногие, кто имеют рублевки, трояки, пятерки, достают их, протягивают жестом миллионеров: «На все!» И женщины, тоже счастливые, торопливо выдирают листки из потрепанных школьных учебников, неумело вертят кульки, жестяными кружками отмеривают, насыпают в них ягоды и подают торжественно, с поклоном. И купивший улыбается и кланяется в ответ. И все это волнующе-радостно и торжественно.

Среди лиц в шумной текучей толпе вижу твою легкую стремительную фигуру, твои выискивающие кого-то глаза. Увидев меня, ты кричишь откровенно восторженно:

— Люба! Я купил тебе ягод!

Кажется, именно тогда впервые увидела я тебя не комбатом и вообще не военным, а просто мужем. Счастливая, одаривала я танкистов ягодами. А в сердце мое, как в копилку, легли первые приметы нашего будущего счастья.

Где, в каких краях это было? Кажется, в Подолии… Твой восторженный возглас живет во мне по сей день. Стоит лишь вспомнить его, как ощущение счастья, гордости и смущения вновь обдает меня, будто я опять стою перед товарищами, на глазах у которых приоткрылась завеса нашей любви.

Логика жизни — в чем она? Казалось бы, ощутив близость победы, солдаты должны беречь себя, а они дерутся все яростнее, все нетерпеливее рвутся в бой с коротких передышек. Я же все чаще мечтаю о нашей с тобой послевоенной жизни. «Люба! Я купил тебе ягод!» — все звучит во мне.

О, скорее, скорее в бой!

Львов… Разве я знала, разве могла подумать, какое место займет в моей судьбе этот город?.. Бой, текучий, стремительный, идет на соседних улочках, а здесь довершают дело автоматчики: вылавливают вражеских фаустников, выкуривают из полуподвалов пулеметчиков, выбивают гитлеровских солдат из комнат, подъездов, о лестничных площадок, из дворовых переходов, глухих тупичков и закоулков.

В глазах раненых и настороженность, и надежда, и вера, и недоверие. Санинструктор перед ними как актер: надо скрыть тревогу, усталость, голод, желание спать. Надо быть веселым, шутить, комментировать бой, идущий на этой вот самой улице, комментировать спокойно, чтобы развеять излишние опасения, и с юмором, чтобы снять напряженность, ожидание беды.

Моя сумка совсем тощая. Чем делать перевязки? И мне надо догонять танки. А раненые беспомощны, точно дети. Как оставить их без присмотра, без ухода, без помощи? Спрашиваю себя: «А я со своим трофейным пистолетом уберегу их, что ли?..» Ворчу, злюсь на пехотинцев: «Где у них санитары и санинструкторы?..» А в то же время, что бы я делала, если бы не пехотинцы? У раненого танкиста все оружие — пистолет. Пехотинцы же всегда с автоматами. И если к тому же есть среди них раненные легко, могущие стрелять, я оставляю их и мчусь вслед за танками почти со спокойной душой. В первые минуты еще поднывает сердце: не прорвались бы туда немцы, не чесанул бы автоматной очередью в окна подвала какой-нибудь заблудший гитлеровец… Но тревога за «тридцатьчетверки» — где они? целы ли? не горит ли какая-то из них? не истекает ли кровью экипаж? — уже владеет мной, зовет, заставляет вслушиваться в рев моторов, в скрежет гусениц и вытесняет тревогу о раненых, оставленных на уже освобожденной улице.

Вот забилась, залязгала стальная цепь — так срывается с катков поврежденная гусеница. Значит, где-то рядом, наверное в переулке, танк. И может, твой… Пригнувшись, мчусь в переулок.

Машина стоит, развернутая поперек улицы. Экипаж цел! Строчит по окнам полуподвала радист-пулеметчик, бьет в конец переулка орудие. Двое танкистов вылезают из верхнего люка с кувалдой чинить гусеницу. А через дворы, по крышам, по тротуарам, вдоль стен домов, прямо по улице, падая и вставая, укрываясь и снова выныривая, стекаются к «тридцатьчетверке» автоматчики.

Я потеряла счет и дням и часам. Увидев меня, кто-нибудь из командиров машин выныривает, если позволяет обстановка, из верхнего люка, орет что-то. По улыбке, по жестам понимаю: все в порядке. Значит, звучит в наушниках шлемофонов твой голос!

Только теперь, когда город освобожден, сознаю, какими жестокими были бои. На улицах еще не убраны трупы. Повсюду оружие, каски, снарядные гильзы. Искореженное орудие. Мертвый танк. Пустые патроны, точно расплеванная шелуха от семечек… Мостовая, развороченная взрывами… Самоходка со скособоченной, уткнувшейся в землю пушкой — она похожа на хищную птицу, которой свернули шею…

Обтекая все это, бесконечной узкой лентой тянутся пленные. Шаркают, цокают о камни подковы сапог. Лязгает, падая в кучу, оружие. Растут груды винтовок, автоматов, фаустпатронов. А из окон уже свисают флаги.

Танкисты, стрелки, минометчики, петеэровцы сидят в тени — на камнях, на перевернутых стволах разбитых немецких пушек, на асфальте у стен домов. Заросшие щетиной лица. Красные от бессонных ночей глаза. Усталые голоса.

Я иду навстречу тебе, смотрю на тебя. Отмечаю, что ты тоже зарос, под глазами разлилась желтизна. Но в самих глазах и на лице все та же — твоя! — улыбка.

Не сговариваясь, мы сворачиваем под арку. Я приникаю к твоей груди и чувствую, как уходят из меня страхи и опасения.

— Ах, старшина, старшина, опять боялась?

— Конечно! Целую вечность не виделись!

В нагрудном кармане твоей гимнастерки лежит моя фотокарточка. Улыбаясь, ты касаешься кармана рукой, как ребенку говоришь мне:

— Мы же всегда вместе.

— Да, — усмехаюсь я, — в одном батальоне.

— Нет, я не об этом. Твоя карточка — при мне! А моей у тебя нет. Отсюда и страхи. А я вот сейчас возьму и ликвидирую эту несправедливость.

Ты достаешь из кармана свою карточку — крымскую, довоенную. Все тем же шутливым тоном объясняешь:

— Полез в чемодан за портянками и там, на самом дне, обнаружил. Оказалось, кстати. Вот подарю ее тебе и тоже всегда буду с тобой. И ты перестанешь бояться…

Ты все шутишь и все улыбаешься. Но мне не до шуток.

— Не надо! — почти кричу я. Перед отправкой на фронт я тайком унесла эту карточку из вашего семейного альбома и всегда хранила ее в нагрудном кармане. А когда мы встретились, из какого-то суеверного чувства — карточки любимых хранят при себе лишь в разлуке! — спрятала ее на дно чемодана в нашей крытой машине.

— Не надо, не надо, — твержу я.

— Старшина-а! Солдат Севастополя, Сталинграда, — с шутливой укоризной тянешь ты. Достав из планшетки остро отточенный химический карандаш, осторожно, чтобы не запачкать губ, слюнявишь его и пишешь на обороте: «Любонька, дорогая, помни: он тебя любит!» Затем расстегиваешь пуговицы моего комбинезона, кладешь карточку в карман моей гимнастерки и, оглянувшись по сторонам, чмокаешь меня в щеку.

Город освобожден, и меня тревожат обычные санинструкторские заботы. Главное, найти — где, в каких домах оставляла я раненых. Вынести из подвалов, собрать в одно место и, пока подойдет медсанвзвод, накормить, устроить.

— Бери мой танк, — говоришь ты. — Кстати, экипаж поможет тебе. А я тем временем поищу среди трофеев подходящую для этого машину. На машине удобнее.

Мне нужны бинты, пакеты, салфетки, вата, йод. Рядом аптека, но она частная. Владелец просит расписку.

— Поговори с ним, — прошу я.

— Идем.

Аптекарь суетится, кланяется и говорит, говорит без умолку. О, ему нужна только бумага о том, что он помог Красной Армии. Пусть без печати. Есть звание, фамилия, имя, отчество человека, давшего бумагу, — этого достаточно. Паненка (это я) не уразумела: не нужно платить, не нужно возвращать взятое. Пан счастлив, что может оказать пользу доблестным освободителям! И так далее, и тому подобное. И не понять, искренне все это или нет.

Однако мне не до эмоций. С сумкой, набитой так, что мы с паном, пока ты писал расписку, едва-едва затянули на ней ремешок на последнее отверстие, сижу я на крышке открытого переднего люка. Танк лавирует между воронками, машинами, орудиями. Скрежещут под гусеницами камни мостовой. Когда надо остановиться, я делаю водителю знак рукой. И так — почти весь день.

Город, даже израненный, со следами тяжелых боев, с мусором и хаосом войны на улицах и площадях, красив необычайно. Хорошо бы побыть здесь хоть немного! Но на следующее утро бригада получает приказ преследовать отступающих гитлеровцев.

Теплая влажная ночь. Наша танковая рота уходит в тыл врага, и ты беспокоишься:

— А может, все-таки послать санитара из другой роты?

— Комбат…

— Очень уж непохож этот прорыв на прежние, — оправдываешься ты. — В тылах у немцев две эсэсовские дивизии на отдыхе.

Мне хочется посмотреть в твои глаза, запомнить выражение твоего лица, движение твоих губ, но я боюсь, что наше короткое расставание превратится в прощание. Трогаю ладонью нагрудный карман, в котором лежит карточка, положенная тобой.

— Вместе идем! — говорю я, стараясь придать словам шутливый тон. Ты сжимаешь мои пальцы и молча уходишь в голову колонны. В твоей легкой, пружинистой походке есть что-то тревожное. — Комбат! — тихонечко окликаю я, желая, чтобы ты вернулся и ушел по-другому: сказал что-нибудь или засмеялся бы. Ты не вернулся. Наверное, не расслышал.

…Город погружен в ночь. Лишь в щели между створками закрытых ставен падают желтые полоски света. Ни смеха, ни говора, ни музыки с танцевальных площадок, ни дыхания моря — словно оно застыло. Тревожно. Жутко. И родную улицу не узнать. Мы идем по ней, заснеженной («Откуда в Крыму столько снега?» — недоумеваю я), мимо моего и твоего домов. Хочется вбежать на веранду, постучать в дверь нашей комнатушки, удивить своим мимолетным появлением тетушку, сказать, как это здорово, что она жива и мне будет куда вернуться с войны. А потом на секундочку заскочить к вам, обнять дядю Корнея и Степаниду Максимовну. Но — нельзя! Мы идем и идем за санями. В холодном свете луны искрится снег, которым до самых ставен засыпаны дома. Скрип санных полозьев больно режет уши: услышат! Из-за туч выплывает огромная луна, и страх сжимает сердце: увидят! Если услышат или увидят — конец. Город занят врагами… И вдруг я понимаю, что дома пусты: ни к одному из них не ведет тропка. Только узкие полоски мертвенно-желтого света пробиваются сквозь ставни. Скорее, скорее уйти отсюда!

Оглядываюсь на наш с тобой двор, но вижу только снег — холодный, искрящийся, призрачно-голубой. И тебя уже нет. Ты исчез. Где ты? Кажется, я не выдержу, закричу…

…Просыпаюсь с тяжелой головой, с громко бьющимся сердцем. Подо мной остывшая броня «тридцатьчетверки» старшего лейтенанта Семена Кузнецова.

Ночь прохладная. Зябко. Телогрейка, которой меня кто-то накрыл, лежит в ногах. Я достаю ее, надеваю. Этот нелепый сон — он почему-то тревожит. Но теперь я знаю: тревожно оттого, что мы еще за передовой. В тылу. У НИХ.

— Почему стоим, а, ребята?

— Ждем разведчиков, — отвечает кто-то. И добавляет: — И сигнала наших…

Представляю, как вы встретите нас: шутливые похлопывания по плечам, шутливо-снисходительная похвала. «Орелики!» — изречет свое любимое ротный Жора Прокопьев. «Орлы!» — поправишь ты его. Замполит, конечно, устроит митинг. А мы, разумеется, задерем носы: в час нашего возвращения вы будете для нас тыловиками. Мы совершили трехсуточный рейд в тыл врага, отлично выполнили задание, а сверх него по пути разгромили штаб пехотного немецкого полка. И все — без потерь. Даже без тяжелораненых, так что все эти трое суток я была безработной по своей санинструкторской части и выполняла обязанности разведчицы и связной.

Вернулись трое посланных вперед танкистов, доложили:

— Все в порядке.

Наступило заранее установленное время перехода через линию фронта. И хотя вашей сигнальной ракеты нет, мы выпускаем две свои зеленые и на огромной скорости несемся из узкой горловины прорыва на свою передовую. Небо на горизонте светлеет. Но в лесу, по которому долго мчатся танки, еще темно. Выскочив из леса на поляну, мы сразу попадаем в раннее теплое утро. Пахнет сырой взбуруненной землей, корнями вывороченных трав. Дымится легким туманом заболоченная луговина. Справа и слева бьют орудия — на флангах идет бой.

А мы уже дома, мы подходим к знакомой по очертаниям роще. Встречайте нас! Мы расскажем вам, как, наводя панику неожиданностью удара, три дня и три ночи носились по вражеским тылам. Встречай своего старшину, комбат!

Но нас не встречают. И танков на месте нет. Становится ясно, что бой, раскаты которого уже оглушают нас, ведете вы, две роты. Впрочем, какие там роты — всего пять танков…

Потом мы узнаем: чувствуя, что наши стремительно наступающие на флангах части готовы с часу на час сомкнуться впереди, гитлеровцы стали поспешно отступать, стараясь избежать окружения. Надо было заслонить им пути отхода. И вы заслонили.

Яростно, с ходу ринулась в бой наша полная — десять машин — рота. Навстречу нам, пригнувшись, прихватив одной рукой другую — правую, колышущуюся в такт движениям, — бежит по полю танкист. Узнаю сержанта Юру Лаптева, башнера. На полном ходу спрыгиваю с кормы, падаю, подымаюсь.

Рука у Юры держится на клочке кожи. Ножом отсекаю ее, бережно кладу на траву.

— Жалко, — едва разжимая обескровленные губы и глядя туда, где грохочет бой, шепчет Юра. — Жалко, — повторяет он.

— Не надо так, Юра, — говорю я. Наложив жгут, бинтую культю. Расходую на нее почти все перевязочные пакеты.

А танки уже далеко. И кто я теперь, без бинтов и пакетов?

— Жалко, — снова повторяет Юра, оглядываясь на поле боя.

— Иди в медсанвзвод, иди! — прошу я его.

— А? Да, да… А ребята… там…

— Иди, Юра!

Бегу вперед. Танки как-то неожиданно оказываются совсем близко, в низинке. Среди многих наших и вражеских машин ищу глазами твою «тридцатьчетверку» — я умею отличать ее от других. Но где она, где?

Увидев ее далеко справа, понимаю, что вы прорываетесь к орудию, которое прицельным огнем бьет по нашим «тридцатьчетверкам».

Если бы мне рассказали, я бы, наверное, подумала, что после ТАКОГО человек сойдет с ума. Вероятно, ЭТО будет стоять перед глазами всегда, всю жизнь.

Я видела твою гибель. И не сошла с ума. Я только нашла глазами твою «тридцатьчетверку», когда она, накренившись набок над окопом, загорелась бесцветным, едва различимым в свете солнечного дня пламенем. Из переднего люка тут же вынырнул водитель старшина Саня Крюков с огнетушителем в руках и стал сбивать пламя.

Ты горишь… Я несусь к твоему танку и, когда подбегаю ближе, вижу, что вы в кольце и гитлеровцы все сужают и сужают круг. А вот и меня заметили: автоматные очереди хлещут яростно, длинно. Плюхаюсь в недорытую ячейку и в сотый, в тысячный раз думаю о гранатах и автомате. Что я сейчас без них?

Саня Крюков уже сбил огонь. Выпустив в подползавших немцев несколько пуль из пистолета, юркнул в передний люк. Крышка захлопнулась. И тут же в башню танка ударил второй снаряд. Сразу ярко и сильно полыхнуло горючее, хлестнувшее из пробитых осколками баков. Пламя растекалось, хлопьями, как мыльная пена, падало на землю. А я, придавленная к земле автоматными очередями, могла лишь скрежетать зубами и спрашивать себя: «Ну скоро, что ли, выпрыгнете вы? Ну чего, чего медлите?..»

Бой грохочет слева. Дым и гарь затянули долину. А здесь — один твой беспомощно накренившийся танк и вы в нем — среди врагов. Умоляю вас выпрыгнуть, не сгореть, не взорваться вместе с машиной.

Там, где передний люк, кто-то выныривает из пламени. Это опять Саня Крюков. Хлопая руками по дымно тлеющему комбинезону, он отходит от машины на несколько метров и встает, заложив руки за спину. Он стоит удивительно и непонятно спокойно, будто вышел на прогулку и вот озирает небо, холмы, затянутую белыми и черными дымами взрывов долину. И война словно отодвигается, отходит, и точно смолкают ее смертельные громы. Остается голубизна неба, мягкая зелень травы, яркий солнечный день, солнечное тепло. И посреди этого тихого летнего буйства, притуманенного дымкой еще далекой осени, — Саня. Неужели это в самом деле Саня Крюков, твой механик-водитель? Он всегда был невысоким, щупленьким, тонкошеим — совсем не таким, как сейчас, сию минуту…

Думая, что Саня решил сдаться, немцы наперегонки ринулись к нему. И когда они очутились в трех-четырех метрах, Саня выбросил из-за спины правую руку с пистолетом, выстрелил — раз, другой, третий. Отшвырнув ненужный пистолет — кончились патроны, — отбежал в сторону, залег.

Залег… А что толку, если нечем стрелять?

Танк полыхает, и я уже хочу твоей смерти. Только — другой. Невозможно представить, что от тебя, погибшего, не останется ничего, даже могилы.

Гитлеровцы пятятся, отползают от горящего танка, и двое на этом пути остались лежать неподвижно. Значит, Саня стреляет! Значит, у него есть еще один пистолет?!

Потом мы узнаем, что еще в начале боя у вас погиб радист-пулеметчик и Саня взял себе его оружие.

Но почему, почему не видно остальных членов экипажа? Почему не выпрыгиваешь ты? Убит? Может, это даже лучше — сгоришь мертвым… А если не убит, а тяжело ранен?..

Где-то высоко, в беснующемся над башней пламени, появился человек, за ним — другой. Или это кажется? Нет, не кажется! Я молю, чтобы одним из них был ты: умереть от пули все-таки легче, чем сгореть заживо. Из танка вылезают башнер Коля Таранов и заряжающий Митя Федюнин. А ты? Где же ты? Убит?..

Ребята задерживаются, возятся в языках огня. Кому-то помогают.

Кому-то!.. Конечно тебе! Значит, ты ранен. Ранен, а не убит! И ребята помогают тебе выбраться из танка! И все же смотреть на них, копошащихся в пламени, невыносимо. Скорее! Ну скорее же! Надо успеть отбежать подальше от танка, который вот-вот взорвется…

Я не знала, что вы вели бой до последнего снаряда, до последнего патрона в пулеметном диске, и взрыв машины уже не грозил экипажу…

Наконец вы сползаете с танка, выходите из огня. Комбинезоны на вас дымятся, и я чувствую, как обжигает ваши тела огонь, будто горит мой комбинезон.

— Гасите, гасите, — требую я, скрежеща зубами. А зрение фиксирует какие-то не имеющие значения детали, и какие-то пустячные мысли роятся в голове: у тебя на лбу косо наложенная повязка, вся в темных пятнах, и я думаю о том, что она сбилась. Тревожусь: «Пропиталась кровью? Или прихватило огнем? А глаза, глаза не обожгло?..» Правый рукав твоей гимнастерки болтается, тлеет. Под ним тоже бинты. «Ранена рука! — ужасаюсь я и зачем-то спрашиваю себя: — Кто же перевязывал? Наверное, заряжающий Митя?..» Будто это имеет какое-то значение.

Гитлеровцы, видимо, не сразу заметили вас троих. А заметив, оживились. Саня Крюков стреляет, он прикрывает вас. Секунды, считанные секунды, а сердце разрывается томительным ощущением медлительности…

От танка ты отходишь сам, и я радуюсь: ноги целы!

Вдруг вы, все трое, одновременно рванулись к кобурам за оружием. У тебя не сгибается рука. Ты достаешь парабеллум медленно и неловко. «Ну помогите, помогите ему! И падайте, ложитесь!..»

Наконец ты достал парабеллум, переложил из правой, раненой руки в левую. Наученные Саней, гитлеровцы не подымались и не показывались. «Наверное, хотят взять живыми, — подумала я. — Эх, мне бы гранат парочку…»

В это мгновение раздалась длинная, оглушительно трескучая пулеметная очередь. Я успела заметить: тот кто стоял справа от тебя — кажется, это был башнер Коля Таранов, — упал первым…

Я умирала с каждым из вас и осталась жива. А тебя убили…

Я мчалась к тебе, убитому, и думала: «Надо было самому… Не надо было позволять им, гадам…»

Потом мне было стыдно, больно и горько, что я выбирала тебе смерть и хотела, чтобы ты застрелился. Сам…

И все же во мне еще колыхалась робкая надежда: «А вдруг ты упал раньше пулеметной очереди?..»

Откуда-то принеслась, давя окопы, «тридцатьчетверка» Жоры Прокопьева. Пролетела вправо, влево, сразила пулеметными струями удирающих немцев, еще раз бахнула в две уже подбитые «пантеры» и самоходку — за ними залегли вражеские солдаты.

Ах, Жора, Жора, где же ты был минутой раньше, ротный Прокопьев Жора?..

Снова яростно, зло и длинно, без передыха ударил вражеский пулемет. Но я уже успела добежать. Упала, уткнувшись головой в твой бок. Однако еще долго нельзя было шевельнуться, посмотреть на тебя, обнять рукой твое тело: пулемет все строчил и строчил, как швейная машина на холостом ходу. И пока он строчил, пока я не могла подняться и увидеть тебя, меня все не покидала надежда.

Сижу на земле рядом с тобой — на том самом месте, где упала, когда ударил, захлебываясь, пулемет. Стоило только чуточку подняться, и все. Мы были бы вместе. Вернее, нас не было бы. Обоих… У тебя неловко подвернута правая, раненая рука. И меня все мучает мысль, что тебе больно. Кто-то догадался, поправил.

Смотрю на тебя, думаю о тебе, а сердце мое, слух мой, мой обнаженные нервы ловят тихие голоса, шаги, скрежет гусениц, далекий и оглушающе близкий рокот моторов, запах гари и железной окалины. Кто-то, лежащий у тебя в ногах, плачет навзрыд:

— Я же дернул его-о-о: ло-жи-ись…

Рыдания неприятны. Они липнут к сознанию, как рыбья чешуя, и хочется соскоблить их, и возникает ощущение, будто плачущий в чем-то виноват перед вами, погибшими. Отчаянно хочется взглянуть: кто это? Но сил нет. А перед глазами — вы, все трое. Живые. Ребята поддерживают тебя. Ты же неловко — рука не вгибается — тянешься к кобуре. А вот и они рванулись за пистолетами. И вдруг эта очередь… Ее трескотня будто застыла в ушах.

А где же они, твои ребята, твои орлы? Где Саня? Ты упал на шаг вперед. Митя Федюнин — слева. Коля Таранов — справа. Значит… Поворачиваю голову вправо и вижу, как сотрясается от рыданий тело Таранова. Коля Таранов? Живой? Это непостижимо!

— Я же… крикнул им… обоим… ложи-и-ись… — повторяет он сквозь рыдания.

Тебя переворачивают на спину. Обгоревшие брови, тронутое огнем лицо. Полоса рваных дыр на груди комбинезона… Приносят Саню Крюкова, кладут рядом. Стоящие вокруг молчат. Отходя, потихоньку, на цыпочках сбиваются группками, приглушенно говорят — о тебе, о твоем экипаже, о том, как вели вы бой. Осматривают ваш обгоревший танк.

Странно, но меня успокаивают их уважительные слова о тяжких ранах вашей «тридцатьчетверки», о двух подбитых вами «пантерах» и «фердинанде», о пушке, которая натворила бы бед, не раздави вы ее, о том, что дрались вы до последней возможности и никакого другого оружия, кроме гусениц и тяжести танка, у вас уже не было.

Кто-то рассказывает: когда ваш танк утюжил вражеские окопы, ты сообщил по рации, что выходишь на заправку боеприпасами. «Не успел!.. Где же ты был, ротный Жора Прокопьев? — снова думаю я — Если бы ты подошел минутой раньше…»

А Коля Таранов все плачет, все оправдывается перед каждым:

— Я чувствую… ну прямо — чувствую… щас саданут… из автоматов или из пулеметов. Дернул его… за комбинезон: падайте, мол… товарищ подполковник. А он… видать, не успел… И Митя… не успел…

«Да, да, не успел, — думаю я. — Трудно было вытаскивать парабеллум раненой рукой. Все внимание сосредоточилось на этом, и он не успел…»

У Коли тоже обгорели брови и волосы. Тронуто огнем лицо. Осколком рассечен носок сапога. Комбинезон, простреленный в нескольких местах, весь в пятнах крови — уже засохших и еще влажных. Надо перевязать Колю, но сил, чтобы подняться и сделать это, нет. «Истечет кровью!» — жестко, с упреком говорю я себе, а сама не двигаюсь с места. Взгляд тянется к тебе.

— Я дернул его… ложись, мол… А он… — глядя на меня глазами, полными слез, повторяет Коля. — Не успел… понимаешь? Если бы сразу… как я дернул…

Слушать Колины объяснения и плач тоже нет сил. Сейчас я крикну: «Замолчи!» А он подумает — не поверила, будто он дернул тебя, еще живого…

Словно прочитав мои мысли, старший лейтенант Жора Прокопьев обнимает Колю за плечи, зовет своего радиста:

— Костя, перевяжи-ка Таранова!

Твое лицо спокойно. Стираю струйки крови, вытекшей из углов рта, и мне кажется даже, что губы твои хранят обычную, едва уловимую улыбку.

Человек силен. Я люблю тебя, сильного, волевого, и горжусь тобой таким. Мысли спотыкаются: «Люблю…» Теперь надо говорить: «любила», «гордилась». Все — в прошедшем времени. Но ведь я и сейчас горжусь тобой! Горжусь — да. Любила, горжусь… Я любила тебя. Я горжусь тобой…

Все-таки хорошо, что ребята помогли тебе выбраться из танка и ты не сгорел в нем. Но было бы лучше, если бы ты успел. Сам… Хорошо, лучше… И это — когда тебя нет? Когда я не знаю, как мне жить и смогу ли я жить без тебя? Когда все, все рушится. Уже рухнуло…

Два потока мыслей. Один — внешне спокойный, но страшный, как река в разлив: тебя нет. Ты погиб… Другой — мелкий и бурный, как горная речка, стремительно несущая все, что попадет в ее воды. Это мелочь мыслей, связанных с твоей гибелью, но не связанных меж собой. Я вдруг думаю: а что делает в эти минуты дядя Корней? И Алешка? Они оба даже не подозревают… А у Шурика не стало отца… И все-таки хорошо, что ты не сгорел — я смогу приезжать к тебе на могилу. Смогу ли? Смогу ли я жить без тебя?.. Знаю, что смогу. Если, конечно, не погибну в боях.

И тут же изумляюсь: «Неужели смогу?.. И теперь в бою у меня не будет страха за тебя. А что это, хорошо или плохо?»

Я теперь часто ставлю себя в тупик такими вопросами.

Мысли текучи, сумбурны. Но все они об одном — о, том, что тебя нет. Смерть непостижима. Так было, когда я узнала о гибели Бати. Теперь нет вас обоих… Сколько людей, дорогих, родных, унесла война? На обочинах пройденных дорог, на площадях освобожденных и взятых у врага городов и сел остаются могилы товарищей, которых мы знали вернее и лучше, чем знают их близкие. А чем определить степень нашего с тобой родства? Сколько веков знали мы друг друга?

Тебя положили на корму танка. Я села на жалюзи, взяла твою голову себе на колени. Танк качнулся, пошел. Смерть уже наложила печать на твое лицо, вытянула, изменила его черты. В какие-то мгновения мне чудится, что это не ты. Может, и вправду не ты? Может, это просто страшный сон? Сколько их было у нас, страшных снов?..

День все так же ярок. Не померкло солнце. Не увяла листва на деревьях. Не затянули небо черные тучи. Не разразилась гроза. Даже птицы летают. А тебя нет. Ты прошит пулеметной очередью… Я держу твою голову на весу. Мне страшно, что она качается, как мертвая. Да, мертвая. К этому надо привыкать.

Знаю, тебя нет и не будет, и все же осмыслить не могу: как это — нет и не будет?

— Его надо переодеть, — говорит майор Попов, и эти слова вдруг ошеломляют: я будто заглянула в пропасть или на дно колодца, у которого обвалился сруб. «Его надо переодеть…» Значит, сам ты уже не можешь. Ты мертв…

«Надо достать китель», — думаю я и вспоминаю брянский лес, формировку.

«Почему я не люблю этот костюм?» — каждое утро спрашивал тогда ты, и я опять убирала приготовленный с вечера китель и брюки к нему и снимала с обернутой бумагой палочки-вешалки поношенную гимнастерку из тонкого темно-зеленого сукна.

Днем, когда солнце прогревало лес, становилось по-летнему тепло. Однако утром и вечером ходить в одной гимнастерке, под которую даже свитер не налазил, было холодно. Ты прибегал в землянку озябший и обещал мне: «Завтра непременно надену китель! Он на подкладке, на груди и на плечах вата! Ух, как, наверное, тепло в нем!» А утром все повторялось. И так до тех пор, когда китель уже не понадобился, потому что надели шинели.

«Китель — это хорошо, — думаю я. Тебе уже все равно, а у меня останется память: любимая твоя гимнастерка».

Но неужели теперь, когда ты не сможешь возразить, я — сама! — дам тебе китель, который ты не любил и ни разу при жизни не надевал?..

В гимнастерке тонкого темно-зеленого сукна, в таких же галифе и в замшевых сапогах, подаренных генералом Севериновым в день нашей свадьбы, лежишь ты на плащ-палатке, разостланной на траве. Одна пуговица на гимнастерке застегнута наполовину, и это мешает мне думать о чем-то важном. Застегиваю ее и чувствую рукой, как распухла твоя грудь. «Наверное, от ушиба. Или от множества пулевых ран…» Я не сразу догадываюсь, что тебя уже коснулось тление.

В поле моего зрения попадает стоящий меж деревьев грузовик с опущенными бортами. Трое ребят топчутся в кузове — мешая друг другу, неумело моют полы. Из щелей на траву стекают струйки грязной воды. Доски пола в грузовике щербатые, будто на них кололи щепки. «Не занозили бы ребята руки», — думаю я, но мое беспокойство лениво, поверхностно, оно не задевает, не трогает.

И вдруг меня будто ошпарило: это грузовик, на котором тебя повезут во Львов! Две недели назад туда первыми ворвались танки нашего батальона, а теперь там будет твоя могила…

Вокруг — суета. Не вижу, но чувствую ее. Слух ловит разговор о ковре, без которого никак-де нельзя — надо постелить его в кузов, и, значит, придется срочно направить кого-то из офицеров в штаб армии. Отдаваясь эхом, стучат топоры. Резко и звонко вжикает пила. Размеренно — стрэк… стрэк… стрэк — ходит по доске фуганок.

Разве думали ребята, разве предполагали? Петя Воронец, шофер, — могло ли ему прийти в голову, что он повезет тебя, погибшего?

Самое мучительное — непостижимость. Тебя нет.

И я не умерла и не умираю от горя.

Ревет мотор, лязгают гусеницы. Это танк, на корме которого я сегодня видела тебя во сне, на котором проснулась с мыслью о тебе, с желанием скорее тебя увидеть. Это было сегодня до рассвета, а кажется, что прошла вечность… Спустя несколько часов на корму этого же танка положили тебя, мертвого, а я сидела на том же месте и держала на коленях твою голову. Еще одна вечность…

Подошла группа офицеров. Жора Прокопьев присел около меня на корточки.

— Там палатку поставили, постель соорудили. Отдохни, а?

— От чего отдыхать, Жора?

— Ну просто полежи.

— Зачем?

Жора молчит, вздыхает. Тогда зампострой капитан Лиханов и начальник штаба старший лейтенант Женя Соколов берут меня под руки, подымают, держат, словно я должна рухнуть.

— Тебе надо отдохнуть! — утверждает Лиханов. — Мы тебя доведем. Ты полежишь, отдохнешь, а потом встанешь с новыми силами…

— Вот так, вот так. Еще несколько шажочков, — вторя ему, приговаривает Женя Соколов, и я едва сдерживаюсь, чтобы не оборвать их и не высвободиться из их добрых рук.

— Ты уж пореви, что ли, — вздохнув, советует Женя Соколов. — В полный голос. Как бабы в деревнях голосят. Говорят, помогает, сердцу сразу легче становится.

Они думают, что у меня нет сил даже плакать. А я совсем не хочу и не могу плакать. Ложусь на застеленную плащ-палаткой траву, и сразу же точно могучая река подхватывает меня, несет стремительно. Мелькают, меняются картины, единственный участник которых — ты. Мне вдруг кажется, что это я ухожу из жизни, уносимая быстрыми и сильными водами, а то, что я видела и пережила сегодня, и то, что ты мертв, — просто сон. Последний страшный сон, из которого я не вернусь.

Вот когда стало трудно. То, что казалось спокойствием, совсем не было им. Меня никто не видит, я позволяю себе расслабиться и сразу чувствую, как теряю контроль, как уходит воля, гудя, уносятся, вытекают силы. В груди будто разведен кузнечный горн, в пламени которого сгорает воздух — нечем дышать. Голова горит от неясных тревожных мыслей. Неясная, непостижимо-мучительная тоска наваливается на сердце. Надо что-то вспомнить, сделать, сказать. А что? Кому?.. Надо торопиться, надо бежать, бежать, чтобы успеть. А куда? Зачем? Все скользко, расплывчато.

Закрыв глаза, зажав ладонями виски, качаюсь из стороны в сторону, баюкаю боль, желая усыпить ее. А она разрастается, как горячечные — в болезни — детские видения. Тогда я опять ложусь лицом вниз. Толстый травяной настил постели кощунственно мягок. А мне сейчас надо разбиться о камни. Надо, чтоб сгорел, испепелился мозг, задохнулись легкие, остановилось сердце!

Встаю, иду к тебе. Тебя уже положили в обтянутый красным сатином гроб. Гроб поставлен на возвышение. Над твоим лицом свисает тяжелая золотая бахрома знамени. У изголовья стоят в почетном карауле танкисты. Ты недосягаемо далек. Ты принадлежишь всем, и я не решаюсь подойти близко, даже не решаюсь обернуться, когда слышу за собой твердые четкие шаги: это меняется почетный караул. И так будет всю ночь?

Так было всю ночь.

Утро. Проходят у гроба, прощаются с тобой твои орлы, офицеры и солдаты батальона, мотоциклетного полка, роты автоматчиков, офицеры штаба бригады, комбриг. Приехали генерал Северинов и полковник Молодцов.

Меня все время беспокоит какая-то неясная мысль, связанная с твоими наградами. На подушечке два ордена: Боевого Красного Знамени и орден Ленина. Ах да, орден Ленина — откуда он взялся?.. А подушечку сшили из кисета. Автоматчик Гоша, об отваге которого писали в газете «Красная звезда», получил его в подарок от девушки-сибирячки, когда в бригаду приезжала делегация рабочих Сибири. Гоша долго хвастал и всем показывал свой необычный для него, некурящего, подарок. Сержант Гоша… Он провожал меня и Ваню-мотоциклиста к тебе в Коломыю.

Лес колышется, как бамбуковые заросли под ветром. Земля скользит, уходит из-под ног. Все кружится, плывет — зеленые деревья, голубое небо, белые облака, колючее, желтое солнце. Только бы не упасть, только бы не упасть!

Кто-то держит меня под руки. «Наверное, я все-таки не устояла. Это стыдно — не устоять. Надо держаться. Надо держаться…» Кто-то трет мои виски, кто-то сует под нос смоченную нашатырным спиртом вату.

А гроба с тобой уже нет. И нет ковра, только грубые доски. Ковром теперь застелен кузов грузовика — в него и ставят гроб. Машины уже вытянулись в колонну, урчат моторы. Запах бензинового перегара и машинных масел невыносим и душен. С этого часа он останется для меня таким на всю жизнь.

По обе стороны дороги стоит строй тех, кто простился с тобой здесь, другие сидят в грузовиках — они поедут во Львов.

Теперь будет легче: дорога, ты и я. Никто и ничто не помешает мне думать о тебе, прощаться с тобой.

Подходит замполит, обнимает меня за плечи: наверное, хочет что-то сказать. Нет, он ведет меня к легковой машине командира бригады.

— Садись.

Я поворачиваюсь к грузовику. Майор заступает дорогу.

— Ну хорошо, хорошо, — говорит он. — Только зачем наверху? Садись в кабину. Дорога длинная, в кузове измучаешься. И гроб закроют. Надо закрыть.

А Петя Воронец уже подымает последний, задний борт. Бегу к его машине:

— Петя, подожди!

— Давыдовская! — резко окликает замполит.

— Ладно уж, товарищ майор, — говорит Жора Прокопьев. — Пусть. Я тоже поеду здесь. — Он запрыгивает в кузов, подает мне руку.

— Зачем, Жора? Дайте же мне побыть одной.

— Еще табуретку! — кричит Жора, не слушая меня. Кто-то мечется вокруг грузовика, знакомым голосом твердит:

— На табуретках высоко. Качать будет. Надо что-нибудь пониже. И мягкое. Бушлаты! Тащи бушлаты! — И умоляет: — Погодите, товарищ майор! Сейчас бушлаты принесут! — Это Коля Таранов, твой башнер.

Фельдшер батальона, старший лейтенант, протягивает Жоре флакон с нашатырным спиртом. Ну почему, почему они ждут от меня обмороков, рыданий?

Хочется осмотреться, чтобы запомнить, как было все в ЭТОТ день, но трудно поднять воспаленные веки. А главное, совестно: кажется, взгляды всех устремлены на меня, все недоумевают, почему я не уронила ни одной слезинки, и осуждают меня за это. Горе бушует во мне, как пламя высоких костров, что, достигнув вершины Ай-Петри, зажигали мы там ночами, а я изо всех сил стараюсь скрыть это. И стыжусь, что скрываю. О, человек, ты сам для себя непостижим!

Прошло совсем мало времени — час, два, может быть, три, но теперь я понимаю: самое трудное — дорога. Я хочу взять твою руку, губами коснуться твоего лица, твоих закрытых глаз, хочу запомнить и сохранить навсегда ощущения последних прикосновений. Но ты все меньше и меньше походишь на себя. Со страшной прикованностью смотрю я на человека в гробу и хочу, чтобы дорога кончилась, чтобы тебя скорее опустили в могилу.

На коротких остановках замполит выскакивает из кабины, встает на колесо, с тревогой глядит на тебя и требует, чтобы я пересела в другую машину.

— Ну зачем, товарищ майор?

Он молчит, сердится. Спрыгнув с колеса, косится на знойное солнце.

— Хоть бы туча заслонила его… Забить? — не то спрашивает кого-то, не то сам с собой советуется замполит.

— Чего уж тут, — уткнувшись взглядом в колени, вздыхает Жора.

— Жми вовсю! — приказывает майор Пете.

У въезда в город колонна подтягивается, перестраивается. Жора Прокопьев и майор Попов помогают Пете Воронцу опустить борта грузовика.

Наша машина проезжает вперед, за нею пристраивается грузовик с венками и фанерной тумбой, увенчанной красной звездочкой. На тумбе белеет овал: в нем — твоя карточка. А я и не видела ни памятника, ни венков, ни карточки…

По городу машины идут медленно-медленно. И я еще жива. Вероятно, сердце, чтобы не разорваться, мозг, чтобы не помутиться, нервы, чтобы не сгореть, не испепелиться, когда кажется, что уже все, конец, умеют отключаться и ставить себя на предохранитель.

Полутемный, выстланный булыжником дворик стиснут разновысокими домами с множеством равнодушных, как рыбьи глаза, окон.

— Отдохните, — говорит мне генерал Северинов.

— Пойдем, я тебя провожу. — Полковник Молодцов берет меня за локоть. Как слепые, долго идем мы по пустынному коридору и наконец оказываемся в чистенькой кухоньке с окном во двор. Хозяйка, в аккуратном клетчатом платье, в белоснежном фартуке, открывает дверь в просторный зал, где на большом кожаном диване приготовлена постель.

— Может, пани желает кофе? — предупредительно осведомляется хозяйка.

— Да, да, пожалуйста, — поспешно киваю я и иду за ней: из окна кухни видна машина с тобой.

Полковник задерживает меня:

— Кофе можно принести сюда.

— Нет, нет, не надо!

Я смотрю в окно. Гроб уже хотят накрыть крышкой — я не думала, что это случится так скоро. Я должна, я хочу еще раз взглянуть на тебя!

— Зачем, Люба? — спрашивает Молодцов и загораживает мне дорогу.

— Пустите!

Он отходит и молча идет следом за мной.

Гроб закрывают. Вот оно, самое страшное…

Ротный Семен Кузнецов, на танке которого тебя вывезли из последнего боя, спрыгнув с грузовика, достает из портсигара папиросу. Руки его дрожат, и папироса никак не может ткнуться в огонек зажигалки, поднесенной Жорой Прокопьевым.

Часть четвертая

БЕЗ ТЕБЯ

Родной город. Родная деревня… Мы привыкли считать родными город или деревню, где родились, росли, начали ходить в школу, где имели первых друзей. Война расширила эти понятия. Дорогими, как трудные приемные дети, которые тем дороже, чем больше сил затрачено на них, стали для нас города и деревни, освобожденные от врага в самых тяжелых, кровопролитных сражениях. Львов стал для меня родным вдвойне: в земле этого города, за который мы дрались, покоится то, что было тобой.

Солдаты, где бы они ни сражались — на севере, юге, западе, — все родные по одной общей фронтовой судьбе. Боевое родство однополчан — тех, кто шел через войну рядом, бок о бок, плечо к плечу, — еще более близкое и дорогое. Сколько же значил для меня ты, родной не только по нашей фронтовой — отдельной и общей — судьбе, но и потому, что мы любили друг друга?

Тебя нет… Слова эти, будто намотанные на колесо, бесконечно звучат в голове.

Я еду в машине генерала Северинова. Северинов, Молодцов, ты… Вас, боевых друзей по сорок первому году, было трое. Теперь — двое…

Из машины виден кусок неба — голубого и чистого. Зелены холмы и луга, цветут цветы. Стремительно и низко, перед самым радиатором, проносится стая воробьев… Та же дорога. Те же машины мчатся обратно. Но теперь все по-другому. Удивительно и странно. К этому нужно еще привыкнуть. Привыкну ли я? Мой мир как тоннель. Он сузился до предела — до одной мысли о том, что тебя нет. Час твоей гибели надвое располосовал мою жизнь. А в жизни миллионов людей все идет, как прежде, хотя мир без тебя, конечно же, стал беднее. Потому что жизнь человека тоже целый мир, его маленькая История. Тесно сплетенная с Историей многих, она составляет Историю общества, эпохи.

Дорога длинна, и память услужливо подает картины происшедшего в последнюю минуту нашей маленькой с тобой Истории, в самую последнюю ее минуту.

…Ночь. Приглушенно рокочут моторы танков, готовых выйти на исходный рубеж. Отсюда по сигналу ракеты наша танковая рота войдет в подготовленный для нее коридор в линии вражеской обороны. «А может, все-таки послать санитара из той роты, которая остается?» — изменив себе, спросил ты. Ты боялся за меня! Ты так боялся, что только крепко-крепко сжал мои пальцы и, не простившись, ушел в голову колонны. Мы с самого начала загадали так: не прощаться перед боем, если даже придется действовать на разных участках. Не прощаться — будто не расставаться. Значит, все кончится хорошо. Но в этот раз мне очень хотелось, чтобы ты ушел по-другому: засмеялся бы, сказал что-нибудь, назвал бы меня глупышкой. «Комбат!» — тихонько окликнула я, желая вернуть тебя. Наверное, ты не расслышал. А теперь я не могу простить себе, что не вернула тебя, не посмотрела в твои глаза, не запомнила выражение твоего лица, движение твоих губ. Ведь хотела же!

У нас не было последней, самой последней минуты.

Вот я снова в батальоне. А тебя нет…

Лечь, лечь… Можно бы пойти в палатку, но рядом с нею истоптана трава: там стоял гроб и бригада прощалась с тобой.

Слышу, кто-то спрашивает:

— Не видели Любу? Генерал вызывает.

Но слова не касаются сознания.

— Найдите Любу! — громко требует другой голос.

— Не кричите, в машине она, — едва слышно произносит кто-то.

Только теперь сознаю: ищут меня. Что, что еще может случиться после всего уже случившегося?

Брезентовая дверь машины приоткрывается. На ступеньках лестницы появляется писарь батальона Никита Малов, сутулый, в очках ефрейтор:

— Люба, вас вызывает генерал. Что-то очень важное!

— Ну здесь я, здесь. Сейчас приду!

— Так ведь генерал, — оправдывается Никита.

Иду, кажется, из последних сил. Генерал Северинов подымается навстречу, подает мне напечатанное на машинке письмо с крупными типографскими буквами поверху. Несколько раз перечитываю текст и лишь потом, наконец, понимаю смысл написанного: «Надлежит явиться в Москву для получения нового назначения…» Это тебе надлежит явиться!

— Я и полковник Молодцов, — объясняет генерал, — ехали сюда, чтобы вручить вашему мужу высокую правительственную награду: орден Ленина. Но… так получилось… Война… Вручаю вам выписку из Указа Президиума Верховного Совета СССР…

Так вот, оказывается, откуда взялся орден Ленина!

Держу в руках выписку из Указа, опоздавшее предписание, атласную подушечку с твоими наградами, а в мозгу бьется одно и то же: «Надлежит явиться в Москву… Надлежит явиться в Москву…»

— Может, у вас есть какие-то просьбы? — спрашивает Северинов.

— Нет, товарищ генерал, просьб нету.

Полковник Молодцов стискивает мои плечи:

— Держись, девочка!

А я уже не могу держаться. Хочется уткнуться головой в грудь этому огромному человеку, твоему давнему другу, и выплакаться.

Командование батальоном принял майор Попов. Говорят, временно. А мне хочется, чтобы постоянно. «Хороший, душевный человек. И представь, в боях показал себя отличным командиром-строевиком. Вот кого комбатом сделать!» — говорил ты мне еще под Коломыей. Теперь он комбат…

Отдых и формирование. Спокойные солнечные дни притуманены близостью осени. Лес обдает нас грибной свежестью. Запахами буйного разнотравья веет с нескошенного луга. Медлительно-величаво несет свои воды небольшая речушка с дремучими зарослями ежевики по берегам. Если бы произошло чудо и ты вдруг оказался жив, мы с тобой, разувшись, бродили бы сейчас по воде у берега, собирали ежевику, приглядывались к пчелам на цветах и к самим цветам: как мудро и красиво они устроены! Как мудро и красиво все в природе! А ты погиб…

Любое проявление жизни вызывает во мне эту мысль.

«Хорошо, — думаю я, — что Степанида Максимовна умерла. Наверное, это мучительно — пережить своего сына? А каково будет дяде Корнею узнать, что тебя нет? Где теперь он, твой старенький голубоглазый отец-мастеровой? Где Алешка?..»

Я радовалась, что не знала, где они, и потому избавлена от тяжелой необходимости сообщить им о твоей гибели. А дяди Корнея уже не было, его расстреляли немцы за связь с партизанами и за сына — командира Красной Армии. За тебя. И Алешки не было: при налете вражеской авиации он прикрыл собой своего командира. Я узнала об этом только после войны. А в те дни мысли мои часто натыкались на имена: Корней Леонтьевич, Алешка, Шурик. Особенно часто думала я о Шурике. Ты погиб. Но где-то на земле живет существо, похожее на тебя, — твое продолжение, твой сын Шурик…

Счастье и несчастье — они идут об руку. Тогда, в Подмосковье, рассказывая, какая дорога свела нас с тобой, я все повторяла, удивленная необычным стечением обстоятельств:

— Если бы наш Батя остался жив, мы с тобой, наверное, не встретились.

— Сколько лет было вашему Бате? — спросил однажды ты, и по тому, каким отчужденным тоном задал этот вопрос, как внимательно разглядывал несуществующее пятно на гимнастерке, я поняла: ревнуешь. Удивилась:

— Неужели ревнуешь?

— Нет. Но все-таки, сколько лет ему было?

— Глупенький-глупенький! Батя еще в гражданскую воевал. Седоголовый, в морщинах…

— Не седей меня, наверное, — буркнул ты и ушел. И весь следующий день избегал встреч со мной. Мне было лестно: ревнуешь, — значит, любишь. А теперь вот снова колыхнулось чувство вины: погиб человек, которого я сама считала отцом, а печаль не вечно жила в моем сердце. Неужели и это горе пройдет бесследно?..

Год, один только год были мы вместе. Как мало. И как много — год жизни на войне. Это даже странно называть жизнью. Атаки. А порой тяжкие, горькие отступления. И новые, еще более яростные атаки. Бои — в уличных сплетениях незнакомых городов, на дорогах, в полях, в лесах. Марши, тяжелые, как бои, — с бомбежками, с пикирующими на танки «юнкерсами». Разведки боем. Бои в оперативной глубине, когда ночью бесшумно втягиваемся мы в заранее пробитую в обороне противника брешь и потом носимся по его тылам, давя, кромсая, уничтожая штабы и технику, нарочно усиливая в себе радостную приподнятость от своего лихого, дерзкого рейда и подавляя настороженность, вызванную ощущением смертельной опасности, настороженность, которая мешает, сковывает, а следовательно, уменьшает шансы на победу, на жизнь. Это — война.

Мы не знаем, не считали, сколько было боев. Смерть витала над нами, над нашими танками, не отставая, и мы должны были делать свое дело, не думая о ней. И сколько раз коршуном бросалась она на каждого из нас и, обманутая, снова взмывала вверх, чтобы неотступно следовать за нами. А как часто невозможно было успеть! И сколько раз сжималось сердце и до онемения стискивались челюсти: горит машина и нельзя помочь…

Теперь мы часто говорим — жестокая война. И нам, бывшим санитаркам, кажется, что одна из самых страшных сторон ее жестокости состояла именно в том, что иногда невозможно было кому-то помочь. Случалось, во имя успеха боя члены экипажа не могли потратить несколько минут на то, чтобы перевязать истекавшего кровью товарища, своего друга, помочь окруженному врагом танку, прикрыть огнем пулемета выскочивших из горящей машины. И кто знает, сколько погибло таких, к кому невозможно было вовремя прийти на помощь? Наверное, это про них сказано: жертвы войны…

Даже один бой сближает бойцов так, что они узнают друг друга полнее и вернее, чем если бы прожили рядом, в «гражданке», целую жизнь. А год на войне — это сгустки многих человеческих жизней и судеб, сплетенных воедино. И потому, как долго бы я ни жила, какие бы люди ни входили в мою жизнь, наш с тобой фронтовой год навсегда останется главным в ней, священным в моей памяти и в памяти моего сердца.

Оказывается, в батальоне много людей, похожих на тебя. Один обеими руками сгоняет на спину складки гимнастерки — так, как делал это ты. Другой так же улыбается, склонив голову набок, у третьего походка напоминает твою…

Иногда я слышу твой голос, твои шаги, вижу, как ты идешь мимо часового под грибком или стоишь в группе офицеров. «Его нет, он погиб», — увещеваю я себя и ухожу от людей. Но тогда на меня наваливается другая тяжесть — воспоминания. Часами лежу я, не шевельнувшись, плотно сжав веки, стараясь сосредоточиться на том желанном, что хочется воскресить.

— Ну… И что?

Я вскакиваю от звука голоса, так неожиданно и резко прозвучавшего рядом. Откинув карман полотнища, в палатку заглядывает бывший замполит — теперь он комбат — майор Попов.

— Ну… И что? — повторяет он. — Почему не показываешься?

Что ответишь на это? Выхожу из палатки. Молчу. Майор тоже молчит. Вероятно, подбирает такие слова, чтоб не ранили, вероятно, ищет деликатное начало разговора, который, я чувствую, будет обо мне и о тебе — о нас с тобой.

— Давай-ка погуляем, — предлагает комбат и ступает на тропинку, ведущую к речке. — Жизнь штука приятная, но жестокая. На войне тем более, — говорит он. — Жизнь идет не оглядываясь, не останавливаясь. Но, может быть, именно в этом ее сила, а? Живые продолжают жить! Делают свое дело! Идут вперед в ногу со всеми! Так? — спрашивает он и сам отвечает: — Так! А раз так, значит, надо набираться сил перед новыми боями. Значит, собраться в кулак и никаких воспоминаний — они уводят в область бездействия и безволия. Сейчас это не столь страшно: ну, похудеешь, побледнеешь. А в бою? Что, тоже будешь вспоминать?

Нет, майор не подбирает деликатных слов. Он выговаривает грубо, жестко. И может быть, поэтому я вдруг чувствую, что стою на краю бездны.

— Горе? Да! Большое? Да! — продолжает майор. — Сколько миллионов людей оно коснулось! Так что же, всем уйти в свое страдание? А кто будет громить фашистов, работать?

«Да, жить, жить, — думаю я. — Осталась в живых, значит, надо жить. Жить, как подобает человеку!» Мне становится легче: есть твердо принятое решение. Знаю, что могу, что должна справиться с собой. Но как это жестоко: ведь справиться с собой — это значит не позволять себе вспоминать. Могла ли я думать, что главной задачей моей жизни станет борьба с мыслями о тебе?

Молю, чтобы скорее в бой. Там надо быть собранной. Бой требует полной отдачи сил, мыслей, энергии. А мне теперь надо быть тверже, чем прежде: и за тебя тоже!

Я так и не постигла того, что живу, а тебя нет. Просто смирилась с фактом: жизнь продолжается. Батальон живет, воюет. В бою, когда я под огнем вытаскиваю раненых, мысли о тебе отступают. Чем труднее бой, тем меньше думаю я о тебе. Мы все живем и воюем, хотя почти в каждом бою погибает кто-то еще, и горе, такое же опустошительное, как мое, летит к родным и близким погибшего. И каждый раз я с удивлением думаю: «А жизнь продолжается…» И в то же время невозможно представить, чтобы с чьей-то гибелью наступили бы мрак и уныние.

Теперь-то я знаю: сил, физических и духовных, в человеке больше, чем он сам предполагает. Я уже могу думать — и это теперь не кажется кощунственным — о том, что со смертью всех, знавших тебя, ты уйдешь из жизни бесследно, как, впрочем, уходят все, кроме героев, талантов, гениев. Их имена будут жить дольше — до поры, пока затмятся именами новых героев, новых талантов и новых гениев. Огромные массы человеческих судеб вершились на земле. А многих ли из них мы знаем? И многих ли героев, талантов, гениев из тех, что жили на земле, можем назвать поименно? И что останется после нас? Ничего…

Неправда! Безымянными, слитыми воедино, в один общий пласт жизни страны, останутся наши дела, все достигнутое, построенное, созданное. Суть наших деяний станет Историей. И чем больше имен оставит после себя наше время, тем ярче будет его свет, тем сильнее будет оно питать сердца и души потомков.

Жизнь и время врачевали мою рану, приглушали боль, прятали в глубины моей Истории, чтобы несла я ее, невидимую, до конца дней. Теперь я смотрю в минувшее, как, взойдя на курган, смотрят на пройденную дорогу, трудную и длинную, начало которой уже не видится.

Но до сих пор, когда я слышу твое имя или вижу человека, похожего на тебя, у меня сильно и больно екает сердце. И каждый раз, когда я слышу слова из песни «Землянка наша в три наката, сосна сгоревшая над ней», я вспоминаю сосновый бор, в который мы передислоцировались после боев на Курской дуге, и заново переживаю поездку в Карачев, весть о первом военном салюте и нашу свадьбу в землянке под обгоревшей сосной…

Послевоенные десятилетия — когда успели они пролететь?

Да, выросло новое поколение. Вырос и служит в армии твой сын.

Да, восстановились разрушенные войной и стали лучше, чем были до нее, города. Жизнь стала совсем иной, и я уже ощущаю себя в ней крохотным осколком Истории.

Люди нашего поколения — еще далеко не старики — видели и знали такое, о чем молодежь слушает недоумевая: неужели в наш двадцатый век не было мощных электростанций и почти во всех деревнях России висели в избах керосиновые лампы? И не был расщеплен атом? И не было космических полетов? И телевидения? И магнитофонов? И реактивных самолетов? И пересадок сердца?..

Да, не было. А всякие грузы в городе возили на лошадях. И рабочие таскали кирпичи на леса строек на спинах. И большинство парней и девчат даже в праздники щеголяли в тапочках, а вместо блузок носили майки с рукавчиками.

Помню, в городе всего несколько семей имели патефон. Его заводили, поставив на подоконник, чтобы каждый слышал и знал: в этой квартире есть патефон!

Потом, уже после войны, патефоны появились во многих домах, и тех, кто пытались удивить соседей и прохожих его музыкой, стали называть мещанами. Современный мещанин всюду носит с собой транзистор, включенный на полную мощность. Но и транзистором теперь никого не удивишь.

Очень многого, что сегодня привычно и буднично, не было какие-то четверть века назад. Жизнь изменилась неузнаваемо. А война все еще зримо и незримо присутствует в ней.

И сегодня еще умирают бывшие солдаты от ран и от болезней, связанных с ними.

И параличи — последствия военных контузий, настигают их, приковывают к постелям.

И все еще горюют солдатские вдовы.

И выросли дети, так и не видавшие своих не вернувшихся с войны отцов.

И живут на земле инвалиды — безногие, безрукие, обгоревшие, с розово-белыми, смазанными огнем лицами.

И они, эти инвалиды, и все те, кого называют ветеранами войны, в еженощных снах своих все еще ходят в атаки, прорывы, разведки и ведут бои в оперативной глубине противника. И те, кому не довелось закрывать собой амбразуры дзотов и дотов, таранить «тигров», гранатами подрывать себя, окруженного врагами, делают это теперь в страшных солдатских снах.

Эти сны тяжелы, как бои. И мы, погибшие сегодня, воскресаем в завтрашнем сне, чтобы снова воевать и снова громить врага.

И лежит в наших сердцах ни с чем не сравнимый сплав горького, пронзенного болями и радостями войны счастья, и, вспоминая пройденное, мы вновь переживаем фронтовую слитность сердец, мыслей, действий.

И разве это так уж плохо — вспоминать, как брали мы высоты и как, отбивая у врага города и деревни, леса и поля, покоряли высоты Мужества, Долга, Верности, Дружбы? Нет, нам нельзя без встреч и воспоминаний. Ведь мы, однополчане, — да простят нас близкие! — самые дорогие друг для друга люди: родные по фронтовой судьбе!

Спустя много лет после войны ветераны нашей танковой бригады собрались в День танкистов в том самом городе, где бригада формировалась. Бывший батальонный писарь Никита Малов примчался с аэродрома с опозданием. Из президиума торжественного собрания я увидела, как шел он по залу, как сел в третьем ряду.

Я сразу узнала его, такого же длиннорукого, сутулого, только теперь уже располневшего. Он тоже узнал меня, безмолвно, восторженно ахнул и, прикрыв веки, изобразил крепкое рукопожатие. На протяжении всего собрания я взглядывала в его сторону, и губы мои невольно растягивались в счастливой улыбке: Никита! Наш очкарик-ефрейтор! Единственный из батальона, с кем дошли мы до победного дня…

В перерыве Никита подбежал к сцене, я прыгнула в его распахнутые руки, завертела, закружила его, неловкого, неуклюжего, потащила искать ребят, которые прибыли в наш батальон позже — осенью 1944 года, на сандомирском плацдарме.

— Ты, конечно же, помнишь их? Должен помнить!

Мы нашли ребят, всех пятерых, и концерт ансамбля военного округа смотрели и слушали вместе. Впрочем, концерт только мешал нам. Нашу память штормило, и нам хотелось одного — вспоминать. И мы вспоминали, вспоминали…

Мы с Никитой оказались в разных гостиницах, и после концерта он провожал меня.

— Ну, как ты живешь? Где? Чем занимаешься? Есть ли семья? Какая? Рассказывай! Все-все по порядку! — потребовала я.

— Живу в Москве, — ответил Никита. — Физик. Профессор… А, чепуха все это, — махнул он рукой и, остановившись, взял меня за плечи. — А я ведь все еще люблю тебя…

— Сумасшедший!

— Ну и что? Я люблю тебя!

— Слушай, Никита! Нашел ли ты кого-нибудь из наших? Переписываешься? Видишься? И расскажи о себе! Физик, профессор! Черт знает что…

— Хорошо, слушай… — Он начал говорить о проблемах, которыми занимается, и говорил нарочно запутанно, научным языком. Я слушала терпеливо, хотя ничего не понимала. И тогда он опять оборвал рассказ: — Все к черту! Я люблю тебя!

— Это несерьезно, профессор!

— Почему?

— В нашем возрасте объяснение в любви обязывает.

— Я холост.

— Наука?

— Нет.

— А что же?

— Люблю тебя! — Он произнес это так упрямо, с такой силой недоумения перед моим неверием, что я вспомнила: вот так же признавался он мне под новый, сорок пятый год. Он вызвал меня из землянки, где только что с командирами машин, взводов, рот я выпила за тебя, за нашу вечную память о тебе.

— Что, Никита? — спросила я. Он поправил очки. Сказал, будто признался в чем-то страшном:

— Знаешь, я люблю тебя.

— Не смей! — закричала я.

— А что делать? Я люблю тебя. И его любил, — со вздохом произнес он. — Потому и не мог выдать…

— Не смей, не смей! — уже сквозь слезы кричала я. Он смолк виновато. Однако, прежде чем, уйти, тихо, но упрямо повторил:

— Я люблю тебя. Если хочешь, я повторю эти слова через год, через десять, через двадцать…

Я убежала, испуганная, тревожно взволнованная.

Точно так же и то же самое говорил он в Берлине, когда мы фотографировались на ступенях рейхстага. Он появился откуда-то сзади и, наклонившись с верхней ступени, шепнул на ухо:

— Люблю, и все!

К тому времени, когда мы встретились после войны, в День танкистов, я устала от одиночества. И подумала: «Вот возьму и выйду замуж! Все-таки семья…»

Вечером следующего дня на банкете Никита нашел меня и перебазировался за наш шестиместный стол, ограниченный с трех сторон кожаными диванами. Кажется, я даже кокетничала. Во всяком случае, несколько раз поймала себя на том, что много смеялась, незаметно для других гляделась в зеркала, вделанные в высокие спинки диванов, и отмечала, что такая — раскрасневшаяся, с высоко взбитой прической, в нарядном костюме — я, наверное, еще могу понравиться…

Зал гудел разговорами. За столиками в разных местах вспыхивали и гасли, прерванные воспоминаниями, фронтовые песни. Что-то играл аккордеон.

— Помнишь, как мы фотографировались на ступенях рейхстага? — спросил Никита.

— Да, — ответила я и решила, что сейчас самая подходящая минута для того, чтобы сказать Никите заранее приготовленное: «Можешь назвать меня женой…»

Я доверительно взяла его за пуговицу рубашки и вдруг испугалась, ощутив под пальцами его пухлую грудь. В памяти тревожно и жарко всколыхнулся августовский день сорок четвертого года, дорога во Львов и ты — в гробу…

— Простите, я ухожу, — сказала я товарищам и заторопилась из-за стола. Никита, тоже заторопился. В раздевалке он осторожно взял меня за руки. Поправляя очки и близоруко вглядываясь в мое лицо, тревожно спросил:

— Что, что случилось?

— Извини, мне надо побыть одной.

— Я провожу тебя. — Он вытянул из моих рук номерок и, ссутулившись, тяжело, устало пошагал по блестящему, отражающему огни люстр паркету в гардероб.

Почти всю дорогу до гостиницы мы молчали. Только расставаясь, Никита сообщил, что отсюда едет во Львов. Спросил:

— Какие цветы положить на его могилу?

— Ромашки, — ответила я.

— Почему ромашки? — удивился Никита.

У меня нет любимых цветов, Я люблю их всякие. Но действительно, почему ромашки?.. Я так и не ответила на этот вопрос и лишь потом, спустя много дней, вспомнила, что ромашки, высокие, с крупной ярко-желтой серединой, росли в нашем дворе там, у моря. Я всегда носила их на могилы моей тетушки и твоей мамы. Вероятно, память об этом, как и обо всем, что имеет хоть какое-то отношение к тебе, живет во мне подспудно и в какую-то минуту, в какой-то час вспыхивает ярко, чтобы никогда уже больше не угасать.

Свята память о товарищах по боям в Одессе, Севастополе, Сталинграде. И города эти — как родные. И встречи с теми, кто в боях за них остались живыми, волнуют, очищают, подымают над миром обыденного. И все-таки танковая бригада, в которой я встретила тебя, роднее и дороже. И встречи с ее ветеранами желаннее других. И случайно услышанное название малознакомого города, где она создавалась, волнует не меньше. Потому что с именем родившейся в этом городе бригады связано твое имя. В следующем году ветераны танковой бригады снова собрались в День танкистов. Теперь я ждала здесь тех, с кем ходила в бой — бывших механиков-водителей, башнеров, заряжающих, радистов-пулеметчиков, взводных и ротных. Из нашего, из третьего батальона!

И вдруг я, столько лет жаждавшая встречи с ними, поняла: мне страшно. Страшно, что они будут говорить о тебе как о моем муже. А я после войны никогда и никому не говорила об этом. Потому, что есть Шурик. И Зина, его мать, навряд ли сказала сыну, что вы перед войной разошлись. Зачем? Ведь это, в сущности, такое пустячное признание могло омрачить память об отце или, наоборот, навести сына на мысль о том, что в разводе виновата она, мать. Дети всегда в таких случаях винят одну из сторон.

«Твой отец погиб на фронте» — так, конечно же, должна была сказать Зина Шурику. И если у нее другой муж, она объяснила: это — твой отчим.

Так думалось мне. И потому, когда в разговоре с однополчанами заходила речь о тебе, я называла тебя, как чужого, — «подполковник», «комбат». Сердце переворачивалось от нелепости этих спокойных, холодных слов. И — боже мой! — что обо мне думали ребята, свидетели нашей любви? Но мысль о Шурике поддерживала меня, давала мне силы не считать себя твоей вдовой.

Читаю надпись на карточке, сделанную тобой во Львове, и до сих пор ловлю себя на чувстве грусти, окрашенном радостью: «Любит!» Будто ты в командировке в соседнем городе…

Но однажды все рухнуло. Подруга прочитала написанные тобой слова, задержала взгляд на твоем лице.

— Это человек, которого ты любила, — сказала она, хотя я никогда не посвящала ее в тайну наших с тобой отношений. Спросила: — Он погиб?

— Да.

— А почему здесь написано «любил»? Разве он знал, что погибнет?

— Ну что ты? — Я взяла карточку, перечитала надпись. Да, здесь написано — любил: черточка от твоего имени проходит через букву «т» и делает ее похожей на «л». Но как же я не замечала этого раньше, в течение многих лет? А может, ты действительно чувствовал, что погибнешь? Тебя и так называли счастливчиком: Орловско-Курская, Каменец-Подольская, Львовско-Сандомирская операции — в других батальонах за это время уже по два-три комбата сменилось… Ты смеялся в ответ:

— Немцам всегда одного дня не хватает, чтобы разделаться со мной: мои орлы досрочно громят их.

Да, сорок четвертый — не сорок первый…

А «любил»… Что ж, теперь это слово звучит, как и должно, — в прошедшем времени.

Готовлюсь к свиданию с прошлым. Группа ветеранов — среди них и Сильвестр Проскурин — отправляется по местам боев. Еду с ними.

И вот та самая дорога, по которой четверть века назад мы везли тебя во Львов. Иногда хлестнет сердце похожесть осевшего в памяти с тем, что мелькнет за окном машины. Хочется остановиться, осмотреться, вспомнить. Но я не одна. И автобус несется без остановки. Наконец Львов… Улицы, улочки, переулки, площади — все такое знакомое! И вместе с тем незнакомое… Что-то угадывается смутно: вот вроде бы та же часть улицы и арка, под которую я втаскивала раненых. Но вот еще одна точно такая же арка… Вот улица, похожая на ту, по которой мчались две наши «тридцатьчетверки», а навстречу вылетел из-за угла немецкий танк, и передняя «тридцатьчетверка» на полном ходу схлестнулась с ним… И эта, углом выходящая улица, тоже очень знакома… А может, я найду улицу, дом и железные узорчатые ворота того двора, в котором мы остановились, когда привезли тебя? Так хочется стряхнуть туман давности и узнать, узнать улицы, переулки, здания — все!

Вдруг я увидела впереди мраморный, сияющий белизной полировки столб. Памятник Мицкевичу!

— Это площадь! Где-то здесь стояла машина Саши Мерзлова и била по немецкой пушке! — закричала я, хотя это могло интересовать только Сильвестра Проскурина — он один из нашего батальона. Потом я долго ходила вокруг площади — искала, где стоял Сашин танк. У Саши был ранен заряжающий, и я тащила его. Куда? Не помню… Раза четыре обошла я площадь, так и не узнав ничего. Остановилась под часами, чтобы в последний раз окинуть взглядом окружающее. И вдруг, сделав шаг вперед, увидела все таким, каким оно запомнилось: и площадь, и многоэтажное здание с круглыми куполами и башенками на крыше напротив, и фигуру поэта, и крылатую фигуру осеняющего его Вдохновения, и сияние гладкой округлости беломраморного столба. Вот где, оказывается, находился танк! А вовсе не на углу!

Я уже знала, что могилы воинов — и твоя тоже — перенесены на Холм Славы. Накануне мы заказали венок. Возложить его товарищи поручили Сильвестру Проскурину и мне.

И вот мы подымаемся на холм. Надгробия, надгробия… И на каждом имя захороненного. Ряд за рядом обходим мы могилы наших друзей. Узнаем. Вспоминаем. А где же твоя могила? Здесь ли она?

Передав венок идущему позади, я бегу в обратном направлении, чтобы быстрее других увидеть на скошенной плоскости камня твое имя. Сердце колотится так, что, кажется, стук этот услышат все, кто находится на холме, — и мои товарищи, и группа экскурсантов, окруживших памятник разведчику Кузнецову и слушающих рассказ экскурсовода о нем.

Наконец еще издали увидела я буквы, образующие твою фамилию. Подбежала, прочитала — раз, другой. Дата гибели не верна. Ты погиб тремя днями позже… И все. Волнение улеглось. Только в голове стучит, повторяется одно и то же странно спокойное: «Под этой плитой лежит то, что осталось от тебя…» А ведь еще две или три минуты назад я бежала с громко бьющимся сердцем, задыхаясь…

Подошли остальные. Кто-то ощупью нашел мою руку, потянул ее к железному ободу венка: держи, мол.

— Ну и что будем делать? — спросил кто-то. — У нас всего один венок — мы считали, что здесь одна братская могила, в которой покоятся останки всех наших товарищей.

— Прошу слова, — говорит Сильвестр и помолчав, произносит речь: — Полк, батальон — основное ударное звено минувшей войны. Комбат — один из тех, на чьи плечи легла самая большая тяжесть войны. Наш комбат был, может быть, самым лучшим из всех комбатов. И потому венок на могиле нашего комбата явится символом нашей памяти о всех погибших однополчанах — и солдатах, и офицерах…

Слушаю Сильвестра, смотрю на высеченные в камне, покрытые золотом слова, означающие для меня так много, и не могу понять, почему все во мне так спокойно?

Поздно вечером, почти ночью, когда, навспоминавшись, все ушли спать, я возвращаюсь сюда с букетиком осенних, пахнущих застоялой водой цветов. Я хочу положить их от себя. От одной себя. Я хочу волнения. Но волнения по-прежнему нет.

Ярко горят фонари. На холме — никого. Постелив газету, я сажусь на асфальт. А в душе все так же торжественно-свято, но спокойно и тихо, как днем. Надгробная плита, буквы на ней и даже чистота асфальта вокруг — все такое незнакомое. И все это вызывает странное ощущение, будто мы положили венок на могилу Неизвестного. Нарочно вспоминаю, как везли мы тебя, как хоронили в Стрыйском парке… О, Стрыйский парк — вот куда мне надо!

Сбегаю с холма вниз, загораживаю путь машине с зеленым глазком.

— Такси! Такси!

Машина останавливается далеко впереди, шофер подает ее назад.

— В Стрыйский парк! Пожалуйста!

Нет, я ничего не узнала. Не нашла деревьев, что двумя рядами тянулись вдоль аллеи. И ворота совсем не такие. Шофер увидел мое огорчение.

— Я не сюда вас привез?

— Разве есть другой вход в парк? — спрашиваю я и рассказываю про короткую улочку, которая круто подымалась к невысоким, похожим на огромные белые грибы тумбам ворот, про шеренги высоких и стройных деревьев, кажется пирамидальных тополей. Вспоминаю четырех- или пятиэтажное здание недалеко от парка: некрасивое на фоне изящных старинных построек, оно стояло на повороте, на самом подъеме на ту крутую улочку, которая ведет в парк… Шофер не отзывается, и я стараюсь припомнить как можно больше деталей, чтобы он мог сориентироваться.

— Ну может быть, знаете, может, слышали: позже в этой «коробке» — так называли мы дом на углу — располагался госпиталь? Мы приезжали сюда проведать наших раненых товарищей. И в Стрыйский парк, к комбату. Ехали по дороге из Жешува…

— Это здесь, — неожиданно говорит шофер. Машина поворачивает направо и — по короткой горбатой улочке! — вылетает наверх. Вот они, толстые тумбы ворот! Я выскакиваю из машины. Сердце колотится бешено. Стучит, бьется в висках. Бегу к воротам так, словно за ними ждешь меня ты…

Вот и шеренги тополей. Считаю медленно: раз, два, три, четыре, пять, шесть… Теперь шаг назад, к оврагу. Здесь… Передо мной — свежеспиленный пень. Конечно же, от того самого дерева, под которым похоронили тебя. Там, где была твоя могила, — глубокая яма, на которой косо, не закрывая ее совсем, лежит сколоченный из досок щит. «Останки всех воинов перенесли на холм Славы…» — вспоминаю я чьи-то слова. А мысли — как облака. Они то плывут медленно, то проносятся, словно подгоняемые вихрем, и вызывают к жизни то, что, придавленное грузом времени, лежит в памяти. И вот уже мысли и картины воспоминаний плывут в одном потоке. Поток этот расширяется, накапливается, как вода у запруды, потом прорывается неожиданно ясным, со всеми деталями видением далеких июльских дней, когда мы вели бои на улицах этого города, и того августовского дня, когда мы привезли тебя сюда хоронить. Как много, оказывается, способна хранить память!

Воспоминания навалились, спешат пройти перед глазами, крутят меня, окунают в те дни, как в день сегодняшний, и заново горит в сердце и в сознании все, казалось, уже давно сгоревшее.

…Сколько я просидела на этом пне? Полчаса, час?

— Возьмите, пожалуйста. — Шофер протянул мне белую астру, ту, что была воткнута под ободок зеркальца в машине. — Вы не замерзли? — спросил он. — У меня есть с собой плед.

— Нет, спасибо.

Уже очень поздно. Наверное, надо ехать. Кладу астру на щит, прикрывающий яму у спиленного дерева. Поплакать бы. Так хочется тихонько поплакать, да стыдно при постороннем человеке.

До света лежу я без сна, а рано утром опять отправляюсь на площади и улицы Львова. Прохожу несколько десятков метров вверх от гостиницы и останавливаюсь: что-то очень знакомое чудится мне в большом здании, стоящем посреди широкой улицы, — в его линиях и расположении, в формах венчающего его зеленого ребристого купола. И высокая тыльная дверь с двумя или тремя ступенями, ведущими к ней, тоже кажется знакомой. И в то же время будто чего-то не хватает для полного тождества. Спрашиваю у случайного прохожего:

— Что это такое?

— Это? — Он бросает на меня удивленный взгляд. — Это оперный театр.

Оперный театр! Да, конечно же, это — оперный театр! Я обойду его вокруг и долго буду стоять около, вспоминая.

…Четыре танка с саперами и штурмовыми группами — по два с разных улиц — прорвались на площадь, к памятнику Адаму Мицкевичу. Бойцы штурмовых групп и саперы растекаются по этажам, выбивают вражеских пулеметчиков, автоматчиков, фаустников. А танки уже пробились дальше, и надо следовать за ними. Бегу, прячусь в нишах, пригибаюсь, прижимаюсь к стенам домов. Чувствую себя беззащитной перед каждым окном, дверью, аркой. В руке трофейный пистолет — один пистолет…

Бойцы, очистив от гитлеровцев дворы и дома́, снова догоняют «тридцатьчетверки». Бой разгорается. Опять появились раненые. Помогаю санитару автоматчиков стаскивать их в подъезд дома. Он помогает мне вытаскивать из подбитой машины раненых танкистов. Говорит:

— Ну и работенка у тебя. Я на такую не согласный. В пехоте легше…

Личное оружие раненых танкистов обычно оставалось в танке. Но здесь, в быстро меняющейся обстановке тяжелых уличных боев оставлять раненых без оружия опасно. Поэтому, вытаскивая раненого танкиста, забираю из танка и его автомат.

После того как мы с санитаром вооружили всех, кто мог держать в руках автоматы, я и догнала танк лейтенанта Мерзлова. Вместе с другими машинами он стал пробиваться вперед. Мне казалось тогда, что от площади, где стоит памятник Мицкевичу, очень далеко до оперного театра. Я не скоро увидела зеленый купол, колонны в нишах. Помню: перебегая площадь у театра, на мостовую рухнул автоматчик. Помедлив, мчусь к нему. Площадь кажется огромной, как плац. Надо оттащить раненого в безопасное место, а до стен домов далеко. Дотянуть до танка Саши Мерзлова? Но танк не будет стоять на месте. К стене театра — вот куда надо добраться! Укрыться от огня, который гитлеровцы ведут с противоположной стороны площади!

Ползу. Останавливаюсь, подтягиваю плащ-палатку с солдатом на ней, отдыхаю, снова ползу. Пули вжикают над ухом, над головой, ударяются в каменную кладку.

Наконец, я у стены театра. Передохну и примусь за перевязку. Но пули все так же цвиркают то справа, то слева и так же щелкают по каменной кладке. Стреляют в нас. Придется двигаться дальше.

Ползу по-над самой стенкой. Еще, еще… И вдруг глазам не верю: позади театра, совсем рядом, — голубые прилавки базарчика. Хоть какое-то укрытие! Конечно, ненадежное, доски прилавка тонкие. Но ведь стреляющим не видно, где, в каком месте за ними лежит человек!

Сюда, под голубые двухрядные стойки, я и свезла на плащ-палатке еще троих раненых. Потом танк Саши Мерзлова стал выходить из боя на заправку боеприпасами, и на его броне я вывезла этих троих в более безопасное место — туда, откуда бой уже отошел.

…Хожу вокруг. Стою. Смотрю. Площадь вовсе не площадь — просто широкая улица со сквером посредине, и здание театра замыкает этот сквер. А голубого базарчика нет.

— Ты не знаешь, был ли тут когда-нибудь базар? — спрашиваю я мальчугана лет десяти.

— Базар? — переспрашивает он. — Базар вот тут, за углом. На другой улице.

— На другой улице? Нет, я же отлично помню: прилавки стояли сразу за театром, буквально в нескольких метрах.

— Что вы, — тянет мальчуган, — базары прямо у театров не бывают.

Кажется, он прав. Наверное, это обман зрения, вызванный сложной боевой обстановкой…

Перед отъездом мы возлагаем цветы к памятнику Владимиру Ильичу. Львовяне провожают нас. Одна из женщин — просто так, по какой-то своей, внутренней ассоциации, вспоминает:

— А вот на этом самом месте еще долго после войны находился базарчик. Местные хозяйки продавали здесь мясной бульон. Стакан бульона и пирожок. И что-то очень дорого все это стоило…

— Милая, дорогая! Спасибо вам! А то говорят — за углом, на другой улице… — Я подскакиваю к ней, целую ее. Она ничего не понимает. А шофер нашего автобуса уже гудит — зовут меня. Иду и, счастливая, все оглядываюсь на эту женщину, и улыбаюсь, и машу ей рукой:

— Милая, дорогая, огромное вам спасибо!

Годы, годы… Нет, это не птицы. Птицы останавливают полет, опускаются на отдых. И птицы возвращаются. Годы не останавливаются и не возвращаются. Они идут и идут и все дальше уносят меня от августа сорок четвертого года. Время уже размыло в памяти черты твоего лица. Не забываются только улыбка, прищур глаз и характерный — твой — поворот головы. Может быть, поэтому, когда я увижу в людской толчее глаза, чем-то напоминающие твои, замечу улыбку, похожую на твою, или внезапно выхвачу взглядом твой поворот головы, сердце сразу замрет, а голову обдаст жаром: он! «Глупая, глупая. Это же просто сходство, — грустно скажу я себе. — Он погиб. Давно-давно…» Но растревоженная память уже очистится от наслоений, рассеет туман времени и вдруг на какое-то мгновение воскресит перед мысленным взором твой до осязаемости отчетливый образ.

ЭПИЛОГ

Все время хочется спросить тебя: «А помнишь?..» Сказать: «Хочешь, я расскажу тебе?..» Будто ты живой, только где-то далеко, в отъезде.

Хочешь, я расскажу тебе, как вышла замуж? Наверное, это жестоко — рассказывать такое. Но тебя нет. Ты жив только в моей памяти, в моем сердце. А я не просто выскочила замуж — я вышла за человека, показавшегося мне похожим на тебя.

Вот как это было.

Уже двадцать лет работаю я в газете, но все не могу привыкнуть к поддежурствам. Люто ненавижу ночные часы, когда надо сидеть и ждать полосы, потом спешно вычитывать их, чтобы не было ошибок. Спать хочется до чертиков, плотная вязкая пелена окутывает мозг, глаза невольно закрываются — так, что невозможно разнять веки. И невозможно встряхнуться, воспротивиться желанию спать; приятно-льнущая пелена настойчиво, мягко окутывает каждый мускул, каждый нерв, каждую извилину мозга. Изо всех сил стараюсь вникнуть в смысл написанного, а смысл ускользает, слова кажутся непонятными. Приходит страх: ошибка! Ошибка в газете! Сон исчезает. Широко раскрываю глаза, перечитываю слово раз, другой, третий…

Страх напрасен, слово стоит в строке, и каждая буква в нем на месте. После этого сон наваливается с еще большей силой. «И как это некоторые могут не спать всю ночь напролет?» — вяло удивляюсь я.

Наконец все прочитано. Спускаюсь на первый этаж — в наполненный грохотом машин и запахом краски печатный цех. Конвейер медленно движет передо мной сложенные вдвое газеты. Я смотрю на них, а мозг дремлет, ноги подгибаются. Хочется сесть на огромный, как стол, рулон бумаги и уснуть. Я уже готова сделать это, но вдруг чудится, будто в промелькнувшем заголовке пропущена буква. Хватаю газету, читаю. Нет, все верно…

Когда в пять-шесть часов утра выпуск готов и веселые девушки-экспедиторы раскладывают кипы газет, которые еще пачкаются и остро пахнут краской, в бумажные мешки, я отправляюсь домой. Голова тяжелая, как чугунное ядро. Тяжелая сладкая пелена опутала мозг, сковала мысли, движения. Спать уже не хочется. Только бы лечь и лежать, ни о чем не думая. Не замечаю ни тонких нежных красок начинающегося дня, ни яркой молодой зелени умытых дворниками деревьев, ни пробуждающихся на клумбах цветов, ни Волги, которая будто остановила свой поток, чтобы полюбоваться утренней зарей.

В пустом громыхающем на стыках рельс трамвае безучастно смотрю я в окно, а перед глазами все мелькают, мелькают газетные полосы, клише, заголовки, строчки. Голос кондукторши слышится словно из-под земли. Я не сразу понимаю, что она объявила остановку, на которой мне сходить, и, лишь увидев в окно трамвая свой дом, спохватываюсь, выскакиваю торопливо и медленно, тяжело бреду домой. Лестница, по которой я подымаюсь, пахнет пылью и кошками. И в моей однокомнатной квартире, будто законсервировавшей тишину и пустоту, тоже прочно утвердился нежилой запах.

У меня двойная жизнь. Одна суматошная, в разъездах и командировках, в разносных и восторженных статьях и очерках, в буче редакционных дел, в летучках и собраниях, в спорах и встречах с людьми. Другая принадлежит памяти. Это даже не жизнь: это — дремота, в которой воскрешается былое, обдумывается давно и много раз передуманное.

Однажды дежурство началось удачно, как никогда. Была только полночь, а ученица-печатница в черной замасленной спецовке, блестя белозубой улыбкой, принесла первую и четвертую полосы. Из кабинета напротив еще доносились голоса заместителя редактора и чей-то незнакомый: там, видимо, закончили игру в шахматы и теперь спорили о ходах ферзем, офицером, королем. Не ушел еще и дежурный, которого я сменила: стоя в дверях кабинета, он кричал жене-корректорше, которая работала в другом конце коридора:

— Лиля! Скорей! Через восемь минут последняя электричка!

Потом хлопнула дверь — раз, другой. Наступила тишина, в ней явственно прослушивался равномерный гул, сотрясавший здание: в типографии на первом этаже работали печатные станки.

Включив настольную лампу, я погасила верхний свет и стала читать оттиски. И здесь все обстояло хорошо. Ошибок не было. Дежурный не заметил лишнюю запятую, но ее легко убрать: просто сковырнуть. В одном месте печать бледнее — тоже не беда: обведу чернилами, печатники заметят и подправят.

Через полчаса девушка-ученица принесла внутренний разворот — вторую и третью полосы. За ней по коридору прошел еще кто-то. «Уборщица», — машинально отметила я. Шаги замерли у моего кабинета. В черный квадрат открытой двери ступил незнакомый человек. Он остановился в тени, далеко за круглым пятном света от настольной лампы, и все же я заметила, что виски у него седые. «А, это новый собкорр центральной газеты…»

Он подошел, назвал себя:

— Ванин.

Попросил разрешения посмотреть оттиски, когда они освободятся.

— Садитесь. Ждите, пока вычитаю.

— Да, да, конечно. Могу даже помочь вам. Я парень грамотный, — с чуть иронической улыбкой сказал он.

— Не сомневаюсь, — сухо отозвалась я.

— Нет, честное слово. Я тоже работал в областной газете и тоже поддежуривал. Да и в «Правде» приходилось дежурить. Обычная участь газетчиков. Можете положиться — ошибок не пропущу.

— Могу быть спокойной только тогда, когда свое дело сделаю сама, — так же сухо проговорила я. И тут же обругала себя: ну зачем так-то? Желая восстановить заданный гостем чуточку шутливый тон разговора, с извинительной улыбкой скользнула взглядом по его лицу. И сразу будто остановилось, придавленное чем-то тяжелым, сердце: ты! Отчаянно забухало в груди: ты? Что за наваждение?.. На меня и в самом деле смотрели светлые, в длинных, загнутых кверху ресницах глаза — твои глаза! И седые виски, и проседь в пышной шевелюре… И такой же, как бывал у тебя, досиня выбритый подбородок… И едва приметный румянец на щеках… И тонкие, волевые, резко очерченные губы…

Я читала полосы — статьи, очерки, фельетон, стихи, — но ничего не понимала. Видения прошлого уже теснились перед глазами. Я гнала их прочь, и они отступили на время и теперь маячили в отдалении, как корабли на рейде.

Взяв освободившуюся полосу, Ванин подсел к столу. Я взглянула на него подольше, повнимательнее и разочарованно отметила, что он ничем, совершенно ничем не похож на тебя. Ресницы вовсе не длинные. И со светлыми, должно быть выгоревшими, концами. И совсем иной овал лица. И глаза какого-то сероватого цвета, только ободок вокруг зрачка светлый, почти голубой.

Но вот, спросив о чем-то, он поднял веки, и меня вновь обдало ощущение его сходства с тобой.

Белозубая ученица пришла за полосами, унесла их. Впереди были три часа, пока отольют матрицы и сделают первые оттиски газет. Три часа… Память всегда воскрешает прошлое в свободные минуты. А подхлестнутая чьим-то сходством с тобой, она заберет в свой полон в любую минуту, не считаясь с тем, что мысли в это время заняты другим. Придет и вытеснит все. И я вновь уйду в прошлое, к тебе, живому.

Я уже научилась вспоминать тебя без боли. Но в ту ночь мне нестерпимо хотелось плакать — припасть к теплой груди человека, заставившего вспомнить тебя, и наплакаться вволю.

…Ему нелегко далась моя любовь. Он оттаивал, отогревал каждую частицу моего «я». Сначала во мае возникла благодарность. Потом, через несколько лет, я оценила силу и благородство его чувств. Он тоже фронтовик и знает о тебе все. И все связанное с тобой, святое в памяти моего разума, моего сердца, моей души, свято и для него. Я, кажется, люблю его. Только это другая, спокойная любовь.

Годы, годы… Теперь я много старше тебя. И хотя вмещенное в границы человеческой жизни неизмеримо, а моя жизнь, как солдатский вещмешок, набита лишь самым необходимым, так много хочется еще успеть.

Время быстротечно, и ценность его — увы! — люди познают лишь в зрелом возрасте. Но как много бы я ни жила, сколько важного ни сделала бы, четыре фронтовых года останутся самым главным в моей жизни, а наш с тобой год — самым счастливым. Счастье измеряется не комфортом и удобствами, а числом трудностей, которые человек преодолел, и моя жизнь была и остается счастливой.

— Счастливой? Чем же? — удивится, быть может, кто-то. — Война, кровь. Шара, холод, голод. Гибель любимого человека и гибель товарищей. Контузии, раны. Пожизненная инвалидность. Многие годы одиночества. Не кощунственно ли величать это счастьем?

И все же я счастлива! Счастлива и горда, что была на самой передовой линии войны и знала одно святое и главное слово жизни: НАДО! Теперь я твердо знаю: какие бы испытания ни выпали на долю человека, он будет счастлив, если не согнется, если в нем не угаснет уважение к этому слову и готовность выполнить то, чего оно требует.

По напряжению сил, физических и духовных, даже один бой значит порой больше того, что может пережить и перечувствовать человек за всю свою мирную жизнь. Сколько же жизней прожили мы, если были на нашем пути Одесса, Севастополь, Сталинград, если с тяжкими боями и тяжелым сердцем отступали мы до Волги, а потом смогли повернуть обратно, погнали врага и дошли до Берлина и Праги?

Я счастлива и горда, что полной мерой делила со всеми беду народную, не выбирая места теплее и безопаснее, куска послаще да побольше, и делала свое маленькое дело так, что даже наедине с собой мне никогда не доводилось испытывать угрызений совести.

Я счастлива, что встретила в жизни тебя. Отблеск этого счастья живет во мне — его не угасить, не заглушить. И даже в том непомерно тяжелом и страшном, что видено, пройдено, пережито, есть своя сила: беды закаляют, а это не так уж мало.

Я счастлива, что не была ни ленивой, ни равнодушной, ни жадной, не взирала на окружающее со стороны, не считала своих обид и заслуг, и если завидовала, то лишь тем, кто сделал больше, чем я, у кого есть чему поучиться, чтобы завтра сработать столько же, а может, и больше того.

Я счастлива в кипящем водовороте жизни, в ее горестях и радостях, в том, что дела потруднее, ноша побольше да заботы погуще и теперь не обходят меня, а трудные дела интересно одолевать. Радость победы, большой и маленькой, возвышает человека.

В частые бессонные ночи я подвожу итоги прожитому и боюсь только одного — не успеть.

…Ты стоишь подле землянки. На тебе ватные брюки, меховая безрукавка. Шапка сдвинута на лоб и чуточку набок. Вокруг сугробы снега и высокие сосны брянского леса. Толстый слой снега лежит на крыше землянки, а над нею — срезанная снарядом и обгоревшая сосна. Одна из тех, про которую поется в песне. Ты глядишь прямо в мои глаза, и мне кажется, что ты живой, а я не дождалась тебя.

— Прости меня, мой давно погибший любимый! Прости!

Я говорю так и сама не понимаю, за что ты должен простить меня: за то ли, что я изменила своей прежней одинокой жизни, или за то, что годы, прошедшие после войны, жила так, а не иначе. Все равно — прости…

Май 1969 г.

Content

Двое и война

ЧЕТВЕРО СУТОК И ВСЯ ЖИЗНЬ

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ДВОЕ И ВОЙНА

ПРОЛОГ

МОНОЛОГ ПАМЯТИ

Часть первая НАШ КРЫМ

Часть вторая ВДАЛЕКЕ ОТ ТЕБЯ

Часть третья С ТОБОЙ

Часть четвертая БЕЗ ТЕБЯ

ЭПИЛОГ