Злобин Михаил

Я - Легион

Пролог

Антон Волков торопливым шагом преодолевал длинный коридор, выкрашенный ужасной коричневой краской с не менее ужасным бордовым кантиком в том месте, где краска переходила в побелку. Первое время парень недоумевал, кто вообще в здравом уме захочет так изуродовать какое бы то ни было помещение, но вскоре привык настолько, что подобный антураж казался ему чем-то родным и даже ностальгическим, вызывающим теплые воспоминания о детстве и школе.

Спешно забегая по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки, он продолжал ломать голову. Что такого из ряда вон выходящего могло приключиться, отчего его вызывает аж сам директор? Для чего Волков вообще ему мог понадобиться?

Ответов на эти вопросы у судмедэксперта не было, так что он продолжал изнывать от неизвестности, опасаясь, что этот срочный вызов связан с каким-нибудь его серьезным косяком. Хоть Антон за собой их и не мог припомнить в последний месяц, но кто знает?

Уже на самих подходах к кабинету начальства, Волков повстречал Хомича — своего, можно сказать, куратора, наставника и товарища, с которым работал с первого своего дня здесь вот уже на протяжении трех лет.

— О, Антон, наконец-то! — Хомич, завидев парня, сразу оживился и начал суетиться, чем взволновал подчиненного еще больше. — Давай, нас Русакова ждет!

— Никита Михалыч, да что случилось-то?!

— Потом, Антоша, все потом! Ты, давай, заходи! — Хомич чуть ли не силком затолкал его в приемную и усадил на стул. — Сейчас нас вызовут, ты главное не тупи, ладно? На вопросы отвечай четко и твердо, не мямли, если чего-то не знаешь, то говори, что уточнишь информацию.

— Ладно… — растерянно ответил парень, — а по какому поводу-то я понадобился?

— По поводу твоего пос… — договорить начальник не успел, потому что его прервал зазвонивший у секретаря телефон.

— Да, Наталья Борисовна? Да… сейчас… конечно.

Трубка упала на рычаги, и секретарша резво вскочила со своего места, поторапливая двоих судмедэкспертов.

— Все-все, она уже ждет, заходите!

В небольшом кабинетике приемной сразу стало как-то суетливо. Хомич подталкивал в спину Антона, секретарь подгоняла Хомича, и все это сопровождалось их настойчивым шепотом: «Быстрее, она ждет! Ну, заходите!»

Они знали крутой норов директрисы не понаслышке, и никто из присутствующих не желал лишний раз навлекать на себя ее гнев. А их нервозность с легкостью передавалась молодому специалисту.

Однако вся суета прекратилась вместе закрывшейся за их с Хомичом спинами дверью. Никита Михайлович педантично поправил свой медицинский халат, и смело шагнул в центр кабинета, приглашая Антона следовать за ним.

— Наталья Борисовна, вот, это Антон Волков. Наш молодой специалист, кто работал с телом Анатолия Вагина.

Пожилая женщина в кресле, оторвала от стопки документом донельзя строгий и пронзительный взгляд и смерила им Волкова, отчего парню стало немного не по себе. Об этой старой мегере ходили слухи, один другого страшнее, отчего Волков себя заранее накрутил и теперь мандражировал от одних только своих мыслей.

Вообще, Русакова не производила на первый взгляд серьезного впечатления. Одутловатое лицо, морщины и редкие волосы. Обычная старушка, каких тысячи. Но эта ее короткая прическа, выкрашенная совершенно не по-деловому в легкомысленный бледно-фиолетовый цвет и висящий с левой стороны лба локон, который все без исключения работники Центра называли иронично «локон страсти», придавали ее внешнему виду некоторый диссонанс.

— Молодой человек, — Русакова не отрывала взгляда от парня, просвечивая его маленькими глазками словно рентгеном, — вы тщательно все изучили? Материалы подготовили? Эпикриз составили?

— Конечно… — на середине слова голос Волкова просел, отчего ответ его прозвучал совсем уж робко. Парень даже на себя немного рассердился, и следующую фразу сказал уже гораздо громче и уверенней. — Кхм… у меня все давно готово.

— Отлично. — Она перевела свой тяжелый взгляд на Хомича. — Ты за него готов поручиться? Мне не придется краснеть и ничего выслушивать?

— Не думаю, Наталья Борисовна. Антон весьма исполнительный и ответственный работник, редко когда к его заключениям у меня бывают замечания.

— Но все-таки бывают? — Зацепилась директриса за его слова. Вот же какая дотошная старуха!

— Э-э-э… все мы люди, все мы ошибаемся… — начал было Хомич защищать своего подопечного, но Русакова его грубо перебила.

— Сейчас у вас нет права на ошибку! Я не собираюсь от Сухова ничего выслушивать, так что все должно быть идеально! Вам это понятно, Никита Михайлович?!

— Мне это понятно, Наталья Борисовна. — В тон ответил старший судмедэксперт, с легкостью выдерживая противоборство взглядов.

Волков вдруг почувствовал к своему начальнику искреннее уважение, потому что тот находил в себе смелость так отвечать этой злобной мантикоре, когда сам Антон стоял ни жив ни мертв, не замечая даже выступившую на лбу испарину.

— А что касается вас, молодой человек, — парень даже не сразу понял, что директриса снова обратилась к нему, — то за каждый ваш промах, недочет или ошибку, я спрошу лично с него! — Зажатая между её двумя пальцами ручка указала в сторону Хомича. — А потом и с вас, так что очень советую подойти к своим обязанностям крайне ответственно, и все тщательно перепроверить.

— Я всегда тщательно подхожу к своим обязанностям, — буркнул Волков, воодушевленный примером своего куратора. Эта злобная бабка откровенно действовала ему на нервы, и он бы перестал себя чувствовать мужчиной, если б вот так молча ушел, ни сказав даже слова ей наперекор.

— И я очень на это надеюсь! Потому что в противном случае вы отсюда вылетите с волчьим билетом, что вас даже в муниципальную больницу не возьмут бомжей вскрывать!

— Не нужно со мной разговаривать в таком тоне! — Антона несомненно напугала такая перспектива — Волков с волчьим билетом, почти иронично. Но тон, которым с ним разговаривали, заставлял забыть о здравом смысле, и ни в коем случае не молчать!

После его ответной реплики Хомич удивленно воззрился на своего сотрудника, проговорив одними губами: «Антоша, помолчи!» Но Волков уже не собирался отступать. Он не позволит с собой так обращаться никому, даже если это директор целого Центра, где ему еще работать.

— Мальчик, — мегера выделила голосом это слово, как какое-то ругательство, — тебе сколько лет?

— Тридцать два.

— Так вот, послушай меня. Я в судмеде и криминалистике работаю дольше, чем ты живешь на этом свете. И разговаривать с тобой я буду так, как посчитаю нужным. А если что-то не устраивает, заявление на стол и пошел на все четыре стороны. Тебе понятно?!

— Более чем. — Коротко ответил Антон, не сводя с противной старухи злого взгляда. Надо же, как-то три года держался, не попадался начальству на глаза, а тут первый же визит и уже такая отповедь. Не добавляет оптимизма, знаете ли…

— Ну вот и молодец. Свободны оба. Хомич, через час мне доложишь подробности по работе этого пионера.

Услышав такое обращение в свой адрес, Волков снова вскинулся чтобы что-то веско ответить, но был схвачен Никитой Михайлович под локоть и быстренько вытащен из кабинета.

— Ты что, Антоша, совсем с дуба рухнул?! Ты зачем ее злишь?

— Я? Злю?! — Волков искренне возмутился, потому что после тех слов, что наговорила эта старушенция, ему хотелось примерить на себя образ Раскольникова. — Да вы слышали, что она говорила?!

— Ну говорила, и что?

— Как и что?! Да как можно было молчать на такое?!

— Эх ты, Антон. Молодой ты еще…

— Молодость тут не при чем, мне уважение к себе дороже. Тем более, работа тут не прям уж сладкий сахар, что еще и закидоны этой жабы терпеть!

— Я и говорю, молодой…

Волков лишь недовольно хмыкнул, не став больше озвучивать свою точку зрения. Он ее обозначил, а Хомич услышал. Принимать или нет — дело его, но для себя Антон все уже твердо решил.

— Пойдем, посмотрим, что там тебе накопать удалось, а то если хоть на один вопрос Сухова не ответишь, тебе этот наш разговор с Русаковой покажется цветочками. Генерал, знаешь он какой? У-у-у, с ним лучше вообще по работе не пересекаться. Мозги чайной ложкой выскребет.

— Подождите… — парень только сейчас вдруг осознал, о каком Сухове идет речь. — Так это тот Сухов приедет, что начальник Управления? Генерал-майор?

— Ну да, а ты о ком подумал?

— Матерь божья… Никита Михалыч, пойдемте скорее! Нужно же все проверить! А вдруг он что-нибудь спросит, а я этого знать не буду? Вы же мне поможете, в случае чего? Посмотрите мой эпикриз? А если я упустил чего из виду? А когда он приезжает? У меня есть время, если что, переписать? А он…

— Тише-тише, Антоша! — Старший судмедэксперт хлопнул по плечу своего подопечного, прерывая его панический поток сознания. — Сейчас все глянем, во всем разберемся, ты чего разволновался?

— Да как чего… Сухов же… — промямлил парень.

— Не кипишуй, ты просто дело свое делай, и все будет нормально, договорились?

— Ага… я постараюсь…

— Ну вот и ладушки!

Глава 1

Генерал-майор Сухов приехал ровно тогда, когда его и ждали. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Похвальная пунктуальность, которой не могут похвастаться многие большие начальники, считающие что их господское величество находится слишком высоко, чтобы беспокоиться о педантичности. Они считали, что их, в случае чего, могут и подождать. Генерал, как оказалось, был вовсе не из таких. Он не только ценил свое собственное время, но и время своих подчиненных, насколько это вообще было возможно в такой структуре, как министерство внутренних дел.

Волков и Хомич стояли у холодильников с телами и тянулись по струнке, хотя ни один из них не носил погон, но вид сурового полицейского на простых судмедэкспертов производил сильное впечатление. Нервозности подбавляла еще и Русакова, что сопровождала генерала и развлекала того по пути своим веселым щебетанием. Нет, ну надо же, вроде один и тот же человек, а как меняется манера разговора! Если с подчиненными она строгая и беспринципная мегера, то с Суховым вполне себе нормальная тётка. Вот так преображение…

— Ну-с, приветствую бойцов невидимого фронта! — Зычным голосом поприветствовал пару судмедэкспертов полицейский, на что они в ответ вразнобой пробормотали нечто вроде приветствия. — Ну, давайте, ребята, показывайте. У меня времени мало, так что прошу только самую суть.

— Да, конечно, он вот здесь… — Волков подошел к одному из холодильников, от волнения даже начав сомневаться, правильную ли выбрал дверцу. Но когда повернул ручку и дернул на себя, с облегчением выдохнул. Тазик с потрохами в ногах стоит, значит, все верно. — Вот он.

— М-да, — потер усы генерал, совершенно спокойно реагируя, без преувеличения, на кусок гнилого мяса, в котором человек угадывался лишь по силуэту. — Потрепала его жизнь, конечно. Ну и что с ним?

— Тело обнаружили волонтеры в одном заброшенном коллекторе в промышленной зоне за городом. — Начал пояснять Волков, а Хомич в это время впихнул Сухову в руки папку с фотографиями и тезисными заключениями по вскрытию. — Они прочесывали пригород в поисках пропавшего ребенка, а натолкнулись на… вот это. Состояние тела было изначально весьма удручающим, и многого установить не удалось, но все же…. эх, даже и не знаю, с чего начать…

— Сначала начните, молодой человек! — Не удержалась и подала голос старуха, грозно сверкнув на парня своими злобными глазками.

— Наташ, не надо. — Сухов, к удивлению Антона, на корню пресек ее попытку надавить на подчиненных. — Дай я сам с ребятами поговорю. Ты можешь свободно заниматься своими делами, не отвлекайся на меня. Выход я найду, не переживай.

— Хорошо, Андрей Геннадьевич, — мгновенно изменившимся тоном отозвалась Русакова, — как скажете!

И упорхнула с таким довольным видом, будто тот факт, что генерал ее отослал подальше, был самым радостным событием в её жизни. Да-а, так лизать задницу нужно еще уметь…

— Итак, как там тебя?

— Антон…

— Ага, Антон. Так вот, давай сразу с причины смерти, что удалось установить?

— Честно говоря, тело пролежало во влажной среде почти месяц, по нему вообще мало что можно установить в принципе. Мы то и опознание сумели провести только по сохранившимся фрагментам весьма характерной живописи на спине, потому что лица как такового у трупа не было.

— То есть не было?

— На третьей странице посмотрите. — Подсказал Хомич, и генерал принялся листать врученную ему папку. Найдя нужную страницу и полюбовавшись неприглядным месивом, что напоминало больше тухлую отбивную, нежели человеческое лицо, Сухов важно покивал.

— Ага… ну, допустим. Но хоть какую-то картину вы смогли установить?

— Ну, кое-что сумели, да. По всем признакам, смерть наступила в результате множественных ударов тупым предметом по голове и лицу. Именно поэтому оно в таком виде. Затем, труп сбросили в коллектор и протащили около пятисот метров на животе, растеряв по пути все внутренности. Сказать что-то более точно теперь уже не представляется возможным. Разве что только есть один нюанс…

— Какой нюанс? — Генерал сразу же ухватился за эту фразу, как бульдог за кость.

Волков глянул на своего начальника, как бы ища у того поддержки, но тот лишь безразлично пожал плечами, мол, хочешь, говори.

— В общем, товарищ генерал, это не то чтобы наш профиль, просто совместно с криминалистом мы обратили внимание, что на некоторых участках этого подземного тоннеля протащить труп было бы невозможно, поскольку там из-за глиняных и мусорных наносов слишком тесно и узко.

— Та-а-ак… очень любопытно! И какой вы сделали вывод из этого?

— Я не знаю, товарищ генерал… — Волков потупил взгляд, боясь озвучить ту мысль, что пришла ему в голову.

— Знаешь, Антон, я по глазам вижу твоим, что знаешь. Ну или, по крайней мере, догадываешься. Выкладывай, не бойся!

Сухов показался судмедэксперту вполне себе нормальным мужиком, и чего его Хомич так пугал? Поэтому парень все же выпалил то, о чем подумал первым делом.

— Похоже на то, что покойный сам туда заполз…

— Теряя кишки? — Удивился генерал. — Разве это возможно?

— Абсолютно точно могу сказать, что нет, — встрял в разговор Хомич, — но это просто немножко фантастичная догадка. Так, ничего серьезного!

— Нет, подождите! — Полицейский строгим жестом остановил куратора Антона и снова обратился лично к нему. — Расскажи подробней, ты об этом подумал только из-за тесноты в трубах?

— Нет, не только… я внимательно изучил отчет криминалистов, и не нашел упоминания о каких-либо еще следах. Только отпечатки ползущего человека и следы волонтеров. Они, конечно, там очень сильно натоптали, но они не могли же затоптать абсолютно все следы. А рабочей группой не было обнаружено никаких признаков волочения тела, которых просто не могло не остаться, при условии, конечно, что труп тащили по влажному осадку на дне коллектора.

— Ну, их ведь могло и дождями смыть за все это время, разве нет? — Предположил генерал.

— С одной стороны да, но есть еще одно но. Посмотрите на предпоследней странице, там фотографии отпечатков ладоней. Нам не удалось точно установить, кому они принадлежали, потому что вода сильно смазала их вид. Но по размерам они вполне соответствуют ладоням погибшего. Да и глубина отпечатков свидетельствует именно о том, что на руки опирались всем весом, иными словами, ползли.

— Действительно, странно… отпечатки ладоней, значит, не смыло…

Сухов ненадолго задумался, начав мерить помещение шагами и хмуриться, что-то бормоча себе в усы.

— Так, — остановился он посреди помещения и снова обратился к Антону, игнорируя Хомича, — а какова вероятность, что Вагин умер от… ну, от потери кишок в коллекторе?

— Это, в целом, не исключено. Но тогда не совсем понятны обстоятельства, при которых он получил травмы головы. Если только кому-то не пришло в голову избивать труп. И все еще неясно, как покойный сумел проползти такое расстояние без внутренностей.

— Ясно… интересное ты наблюдение сделал, Алексей…

— Антон.

— А? Да, извини. — Генерал в задумчивости подергал себя за ус, извинившись просто на автомате. — Ух, спрошу я с криминалистов, почему мне никто не доложил обо всех этих странностях, ой, как спрошу!

Сухов внезапно спохватился, закатал рукав кителя и глянул на наручные часы.

— Все, мужики, я вас покидаю. Рад был выслушать экспертное мнение.

Уже уходя, полицейский остановился в дверях и бросил взгляд на Волкова.

— А ты молодец, Алексей, далеко пойдешь!

— Я Антон… — ответил было парень, но генерал его уже не услышал, потому что скрылся за дверью, оставив обоих судмедэкспертов наедине.

Генерал вернулся к себе в кабинет только вечером. Информация полученная от судмедэкспертов не на шутку его озадачила, и он весь остаток дня вынимал душу из отдела криминалистики, пытаясь добиться от них больше подробностей. По сему выходило, что выводы парня из центра судебно-медицинской экспертизы были верными, поскольку никаких вменяемых опровержений, помимо восклицаний: «Ну этого же не может быть в принципе!» никто родить не смог.

Но не успел Сухов даже сесть в кресло, как его рабочий телефон замигал лампочкой, сообщая о входящем вызове по внутренней линии.

— Сухов, слушаю!

— Товарищ генерал-майор, — в трубке послышался мягкий голос его секретаря — Галины Максимовны, — здесь на проходной полковник Крапивкин. Он требует сопроводить его к вам.

— Он что делает, Галонька? Требует?

— Так точно, Андрей Геннадьевич, вы не ослышались, он именно требует. Насколько я поняла из доклада дежурного, его визит связан с недавним штурмом загородного дома, где пострадало много его подчиненных.

— Вот оно что… — полицейский сразу скис, понимая, что при таком поводе Крапивкин вполне может и требовать… — ну если так, то впускайте, послушаю его.

— Есть, товарищ генерал-майор! Сейчас передам на проходную.

Галина Максимовна бросила трубку, а Сухов откинулся в своем кресле, устало потирая глаза. Ох, Секирин, Секирин… как же ты дорого обходишься. Где бы ни оказывался замешан этот чертов медиум, везде происходила неописуемая чертовщина. Вот и сейчас, простой штурм особняка бывшего председателя Центробанка закончился чуть ли не разгромом целой роты росгвардейского ОМОНа! Ехали на рядовой захват, а попали прямиком в центр боевых действий.

Нет, в конечном итоге, всех нападавших сумели нейтрализовать, да так неистово постарались, что не осталось ни единого живого. Но какой ценой это все далось? Насколько генералу было известно, погибло девять бойцов, кто на месте, а кто уже в больнице, а остальные все получили ранения. Уцелели только те, кто стоял в наружном оцеплении. И ничего внятного о причинах такого невероятного размена никто из командиров и экспертов сказать не может.

Вдумайтесь только, два десятка уголовников почти перебили целую роту подготовленного спецподразделения! Где такое видано?! Это же позор на все силовые структуры! Расслабились, скажут, халатно отнеслись, не предусмотрели! Вот, похоже, именно эти вопросы сейчас и хотел задать Крапивкин, потому что, как ни крути, а именно он, как командир погибших ребят, окажется во всем этом безобразии крайним.

Дверь кабинета распахнулась, и в помещение дерганной походкой чуть ли не влетел высокий лопоухий мужчина в голубой пиксельной форме, что была специально разработана для подразделений росгвардии.

— Т-товарищ генерал, спасибо, что п-приняли! — Он всегда немного заикался, но тем сильнее это усугублялось, чем сильнее он нервничал.

— Заходи, Дима, — Сухов гостеприимно махнул рукой, указывая на ряд стульев, приставленных к Т-образному столу, — присаживайся.

— Постою. — Был дан короткий ответ.

Генерал только тяжко вздохнул и перевел взгляд на нервно переминающегося полковника. Обижается, похоже…

— Послушай, Дима, не сердись на меня, что все так получилось. Я даже предполагать не мог, что на усадьбу нападут какие-то отморозки! Я от тебя ничего не скрывал, вот тебе крест! Мне нужен был лишь Секирин, и никакого двойного дна у моей просьбы не было. Веришь или нет?!

Генерал давно знал этого человека, еще с тех времен, когда ОМОН был в составе министерства внутренних дел, а не выведен в новое ведомство, так что полицейский мог быть со своим визитером предельно откровенным. В разумных пределах.

Крапивкин смотрел в упор на генерала, и по его взгляду было сложно понять, что происходит у него в голове. Но все же он вздохнул не менее тяжко, чем недавно Сухов, и спрятал глаза.

— Верю, Андрей Ген-надьевич. Но я теперь из-за вашей п-просбы в полной задн-нице…

— Это из-за пострадавших бойцов? — Уточнил Сухов, хотя ответ был и так очевиден.

— Скорее из-за п-позорного разг-грома. — Досадливо покачал головой полковник. — Меня т-теперь на карандаш взяли, и уже полдесятка к-комиссий перетряхивают каждый сантиметр моего ф-филиала. Разве ч-что в жопу еще не з-залезли, но это, похоже, только в-временно.

— Хреново вышло, Дима, хреново… ты уж извини, что я тебя так подставил, но даже если бы мы знали, что на дом будет совершено нападение, даже если бы имели исчерпывающую информацию о количестве нападавших и их вооружении, разве б смогли мы предвидеть подобный исход?

— Нет, т-точно не смогли бы. — Отрицательно покачал головой гвардеец. — Такой результат, это просто н-нонсенс, который не имеет об-бъяснения.

— Вот и я о том же, — охотно покивал генерал, обрадованный тем, что его не пытаются обвинить во всех смертных грехах. — Кстати, уже установили, кем были эти беспредельщики?

— Установили… и именно поэтому я п-пришел, Андрей Г-геннадьевич.

Сухов по старой ментовской привычке сразу же насторожился.

— Ты что-то любопытное мне сказать хочешь, Дима?

— Вроде т-того. Вы уже знаете, кем оказалось большинство застреленных преступников?

— Не знаю, давай говори уже, не томи!

— Это были шт-тырёвские торпеды.

— Что, прости? — Сухову показалось, что либо он ослышался, либо его визави оговорился. Штырёвские? Как это возможно? Сам Штырь уже третий месяц как гниет в земле, а его группировка развалилась на части. Одни сбежали под крылышко к другим авторитетам, а другие залегли на дно. Или они залегли на дно именно для того, чтобы подготовить это нападение? Но зачем?

— Это б-были люди Штыря. — Послушно повторил Крапивкин, отмечая, что слова эти возымели на полицейского весьма сильный эффект.

— Так-так-так… эта гнида даже с того света умудряется вредить! Но мне все еще непонятно, как им это удалось? Как они сумели перебить твоих ребят и завладеть их оружием?!

— Андрей Г-геннадьевич, я уже сказал, это нонсенс. Пока ни у кого нет разумных объяснений этому.

— Хорошо, допустим, — Сухов забарабанил пальцами по столешнице, а другой рукой достал пачку сигарет, — а зачем они вообще напали на особняк?

— Все указывает н-на то, что нападение было совершено ради вы-вызволения стрелка.

— Какого еще стрелка?! Ты о чем, Дмитрий? Я чего-то еще не знаю?

— Кхм… ну, судя по в-всему да, не знаете. — Крапивкин развел руками, как бы пытаясь показать, что не его в этом вина. — Вы разве не слышали, что в усадьбе был застрелен Хан?

— ЧТО?! — Генерал вскочил со своего места, сминая зажатые в руке сигареты в труху. — Почему я об этом узнаю только сейчас?!

— В-возможно потому, что это дело с-сейчас поставлено на особый контроль в с-следственном комитете, а они очень не л-любят делиться информац-цией. Я и сам оказался в курсе только потому, что являюсь од-дной из пострадавших сторон этого п-происшествия. Насколько я понял, пока об этом н-никто не говорит, но Царёв был застрелен в затылок, и охрана особняка утверждает, что слышала переговоры нападающих, из которых с-стало очевидно, что все это нападение было организовано, чтобы вытащить его убийцу.

— Ты мне рассказываешь просто невероятные вещи, Дима… — Сухов угрюмо перебирал обломки сигарет в пачке, ища хотя бы одну выжившую. — Не очень похоже на наш криминалитет, если честно. Чтоб они рисковали ради товарища, суя головы под пули…

— Я знаю, Андрей Ген-надьевич, я тоже об этом подумал. Но факт есть ф-факт. Однако это не все странности. Я слышал еще кое-что.

— Ну, давай, добивай меня.

— Нет, с-сначала я хочу вас п-попросить кое о чем.

— Не вопрос, Дима, все, что в моих силах. Я и так у тебя в неоплатном долгу за всю эту ситуацию. Что ты хочешь?

— Мне нужно помочь уладить в-вопрос с этими п-проверками. Иначе меня не просто с-снимут с должности, а будут су-су-судить.

Последнее слово далось Крапивкину совсем непросто, выговорить его удалось лишь с третьей попытки.

— Считай, все уже улажено. — Генерал самодовольно откинулся в своем кресле, разглаживая усы. Он о своих друзьях никогда не забывает, потому что прекрасно понимает, что такими темпами в самый решающий момент можно остаться одному. — Ты, может, и не поверишь, но я уже немного подсуетился в этом направлении. С этого момента официальная версия такова, что вы не по моей просьбе ехали на штурм особняка, а самым оперативным образом среагировали на сообщение о стрельбе в черте города. И там, столкнувшись с многочисленными противниками, ценой своих жизней закрывали гражданских от пуль. Среди гостей есть погибшие, помимо Хана?

— Н-на сколько я слышал, н-нет.

— Ну вот! Потому такие высокие потери среди бойцов твоего спецподразделения! Такой поворот устроит тебя?

— Д-да, спасиб-бо, Андрей Геннадьевич. Это вп-полне может пом-мочь.

— Ну и хорошо. А теперь давай, рассказывай.

— Зн-наете, товарищ генерал, это может проз-звучать оч-чень странно, н-но все ж-же… — Крапивкин начинал заикаться все чаще, что могло означать только сильное волнение. — Хоть особняк и б-был залит кровью по с-самые стены, но чья-то св-ветлая голова решила взять несколько об-бразцов.

— Это с чего это вдруг? — Полицейский искренне удивился, потому что едва ли мог себе представить того трудоголика, который захочет по доброй воле этим заниматься. Обычно криминалистов приходилось чуть ли не пинками заставлять что-либо сделать, а тут такое…

— Нач-чалось все с того, что следователи начали обвинять м-моих бойцов не б-бог весть в чем, когда об-обнаружили на телах н-нападавших во дворе чуть ли не по д-десятку пулевых ранений. Т-там и про месть говорили, и п-про излишнюю жесток-кость, и про из-издевательства над трупами…

— И?

— Н-не знаю, как с-сказать… но вскоре под-добные обвинения сами собой сошли на н-нет. Оказалось, что крови нап-павших на особняк бандитов в коридорах б-было не м-меньше, чем крови моих р-ребят. И это п-при том, что их трупов внутри дома осталось едва ли с п-полдесятка. Основная же м-масса нап-падавших была расстреляна именно в-во дворе.

— Я что-то не совсем понимаю…

— Я т-тоже, но даже расход патронов б-бойцов из внешнего оцепления несопоставим с колич-чеством дырок в п-покойниках.

— Господи, когда же это все закончится?! — Сухов психанул и яростно зашвырнул пострадавшую пачку сигарет в мусорное ведро. — Когда же эта дьявольщина уже закончиться и все снова станет просто и понятно?!

— Не могу знать, т-товарищ генерал…

Глава 2

Целыми днями я теперь лежал в палате, пристегнутый наручниками к койке. Состояние мое значительно улучшилось, по сравнению с тем, что было после покушения, так что в беспамятстве я проводил уже значительно меньше времени. Но, господи, лучше бы я просто был в беспробудной коме! Терпеть эту пытку было просто выше любых человеческих сил! Меня непрестанно ломало, корёжило и выворачивало от того, что мой резерв был пуст. На каждого входящего в мою палату, я смотрел голодными глазами волка и мечтал убить, чтобы окружающее пространство взорвалось от черного тумана, исторгаемого умирающим телом. И даже голос моего разума пасовал перед этими позывами, будучи не в силах выдумать какие-либо объективные аргументы, почему я так поступать не должен.

Однако это все оставалось недостижимыми мечтаниями трехгодовалого карапуза, прилипшего к витрине кондитерской лавки. Ведь даже если б на мне не было наручников, я все еще оставался слишком слабым, и едва ли был способен убить даже комара. Поэтому все что мне оставалось, это украдкой щипать себя, считать до тысячи и делать дыхательную гимнастику в отчаянной надежде, что хотя бы что-нибудь из этого способно помочь на чуть-чуть унять или притупить эту изматывающую и иступляющую ломку.

От врачей, естественно, мое хреновое состояние не укрылось, но они продолжали списывать его на посттравматический синдром, не прекращая пичкать меня всевозможными, вероятно даже психотропными лекарствами. Это, конечно, проблемы не решало, но помогало мне хотя бы спать. Иначе бы я совсем тут чокнулся.

За ширмой все так же неизменно дежурили одни и те же полицейские, три раза в сутки сменяя друг друга. Их я уже даже не пытался разговорить, потому что бросаемые ими каждый раз красноречивые взгляды, яснее любых слов говорили мне, что они гораздо охотнее бы всадили в меня обойму из табельного ПМ, нежели сказали хоть одно слово. Странно, и чего это они на меня так враждебно поглядывают? Если это гаврики Сухова, и он их непрестанно драл, требуя найти меня, так это надо ведь не на меня обижаться, а на начальника. Логично ведь? Но нет, мы будем винить во всем несчастную жертву…

Еще помимо полиции, ко мне в палату входили дважды в день пара санитарок, что проводили над моим малоподвижным телом необходимые гигиенические процедуры.

Первое время меня это весьма напрягало и смущало, что взрослого мужика подмывают две вполне симпатичные молодые женщины, но вскоре гнёт моей необычной абстиненции стал настолько сильным, что подобная мелочь вовсе перестала меня заботить. Я даже с одной из них вроде бы сумел подружиться, что в моем психическом состоянии было равносильно подвигу.

— Маришка, привет! — Я с трудом растянул губы, изображая приветливую улыбку, когда санитарки наведались ко мне в очередной раз. По правде говоря, мне больше хотелось оскалиться, но я понимал, что лишь издержки отсутствия Силы, а не мои настоящие эмоции.

— Здравствуйте, Сергей! — Улыбчивая блондинка как всегда искренне обрадовалась встрече. Не совсем уверен, но, если судить по отголоскам ее эмоций, я ей сильно понравился. Чего нельзя было сказать о ее товарке. Вторая девушка на моей памяти была всегда сурово нахмурена, и общалась со мной исключительно приказным тоном. «Больной, тише!», «Не шевелитесь!», «Пациент, вы мешаете работать!» и все такое прочее. Чем я мог ее обидеть, я не представлял, да и что я вообще мог сделать в своем нынешнем состоянии? Только попытаться завести непринужденную беседу, не более того.

И если с Мариной у нас установился вполне тесный контакт, то с Настей, так звали вторую приставленную ко мне санитарку, недопонимание с каждым днем только все больше росло.

Я не знаю причин, но почему-то Анастасия с первого дня воспылала ко мне искренним праведным гневом, словно я ее был ее персональным недругом.

— Как вы сегодня себя чувствуете? — Жизнерадостно прощебетала блондинка, параллельно снимая с меня пропитанные сукровицей простыни.

— Ой, Мариш, прекрасно-прекрасно! А если б меня уже окончательно похоронили, то и того лучше.

— Ха-ха, Сергей! Ну прекратите так шутить! — Девушка искренне рассмеялась, когда как ее подруга от моих слов только еще больше насупилась, став похожей в ментальном плане на маленькую тучку. — Все у вас хорошо! Вы стремительно идете на поправку!

Хотелось бы сказать, что я не шучу, но не стал. Я и без того обратил внимание, что отсутствие Силы делает мой характер совсем уж скверным, превращая меня из вполне обычного человека в какого-то редкостно говнистого козла, так что хотя бы с единственным лучиком позитива в этом царстве скуки и таблеток я просто обязан был сохранить нормальные отношения.

— Да, определенно. Скоро меня уже смогут со спокойной душой усадить за решетку, это большой повод для оптимизма!

Ну вот, все-таки не сумел удержать свое дерьмо внутри. Что ж я за человек такой?

— Не волнуйтесь, все у вас рано или поздно наладится! — К своей чести, Маришка не стала воспринимать мою реплику близко к сердцу и обижаться на нее. — Все ваши трудности лишь временны, главное, что вы остались живы, Сергей.

М-да… дожили. Сорокалетнего мужика утешает молодая пигалица, которая кроме уток и тряпок ничего толком в жизни и не видела. Так, стоп, Серж! Это не ты, это не твои мысли, это все отсутствие Силы заставляет быть тебя засранцем. Борись с этим!

— Спасибо, Мариш, что пытаешься меня приободрить! — Я попытался придать своему голосу хотя бы подобие теплоты, но, судя по тому, как скривилась Настя, вышло это у меня паршиво. Однако Марина и не подумала выказать мне даже малейшего недовольства, напротив, она медленно кивнула, словно поверила в искренность моей благодарности.

Так, продолжая непринужденно беседовать с блондинкой под аккомпанемент недовольного сопения второй санитарки, мы и проводили почти каждую подобную процедуру. Когда сегодняшний ежедневный почти уже ритуал по моему отмыванию подходил к концу, у полицейского за ширмой зазвонил мобильник. Тот быстро выхватил его, мне даже показалось, излишне поспешно, глянул на экран и выбежал из палаты. А вскоре вернулся с каким-то мужчиной в штатском костюме поверх которого был накинут больничный халат.

— Дамы, добрый день! — Новый визитер вполне добродушно обратился к девушкам, но я почувствовал, как они обе напряглись. — Не хочу вас отрывать от работы, но мне нужно переговорить с этим пациентом. Могу прямо при вас позвонить главврачу, она подтвердит мои, кхм… полномочия, так скажем.

— Нет, не нужно. Мы уже закончили. — Анастасия быстро похватала все принадлежности, старые простыни с бинтами и утянула Маришку из палаты, да так быстро, что мы даже попрощаться с ней не успели.

И вот я остался наедине с полицейским и неизвестным посетителем, который мне сразу не понравился. С первых секунд он начал у меня стойко ассоциироваться с удавом — бездушный, но цепкий взгляд, рассматривающий тебя как препарированную лягушку, размеренная медлительность и нерасторопность в купе с горячей убежденностью в том, что он легко тебя сможет задушить в стальных кольцах системы.

— Добрый день, Сергей, как самочувствие? — Он обратился ко мне, всем видом демонстрируя, что этот вопрос лишь формальность, что на самом деле его нисколько не заботит мое здоровье.

— Ой, плохо, болит все, спать хочу, хвост отваливается… не до гостей мне сейчас. Давайте, вы в другое время меня навестите?

— Рад, что вы не потеряли своего чувства юмора, Секирин. Но нет, мы с вами поговорим прямо сейчас.

В голосе визитера прорезались стальные нотки, так что даже маячивший у него за спиной полицейский предпочел свинтить обратно к себе за ширму, лишь бы оказаться подальше. Меня же его грозное бормотание нисколечко не напугало. Думаете, человек, который словил своим телом почти десяток пуль из АК, может теперь испугаться какую-то ряженную канцелярскую крысу? Отнюдь.

— Ну так говори, и вымётывайся, — не сдержал я своего раздражения, которое теперь заполнило все моё нутро вместо Силы. — А то если только любоваться будешь, ни о чем мы не договоримся с тобой.

После этой весьма хамской фразы за ширмой раздалось какое-то сдавленное хрюканье, видимо, это полицейский по достоинству оценил мою отчаянную смелость. А вот посетитель подобной дерзости вовсе не обрадовался. Его доселе безразличные глаза прищурились, будто он уже смотрел на меня сквозь прицел, а эмоциональный фон раскрасился уродливыми кляксами мстительной злобы.

— Не советую так со мной разговаривать, Секирин, иначе ваше…

— Ой, да хватит меня пугать своим «иначе», — еще более грубо перебил я его, — ты еще не понял, что я не боюсь ни тебя, ни тех, кто тебя прислал? У тебя же на морде печатными буквами написано, что ты мне приехал дело шить. Вот и давай, отрабатывай пайку, а потом проваливай отсюда!

М-да, с этим определенно нужно было что-то делать… таким злым и вспыльчивым я никогда себя не помнил. И ведь осознаю же, что это ненормально, и даже знаю, отчего так происходит, но поделать ничего с собой не могу. Ну что ж за напасть такая!

— Хм… значит, не желаете по-хорошему? Прекрасно. Я настаивать уж точно не буду. — Выдав эту реплику, он действительно успокоился, приняв для себя, по-видимому, какое-то окончательное решение. О том, что решение это было явно не в мою пользу, похоже, упоминать даже и не следует. — Тогда сразу перейдем к сути. Расскажите, что вас связывает с людьми, с которыми вы находились в перевернутом автомобиле?

— Ничего не связывает, я их не видел, поскольку находился без сознания. Да я вообще тот день не помню, раз уж на то пошло.

— Вы врете, Сергей. — Он пронзительно посмотрел мне в глаза, но снова без какого-либо эффекта. Я с легкостью выдержал его взгляд и даже перешел в небольшое наступление.

— Вы бы лучше поискали тех, кто организовал на меня покушение, вместо отчаянных попыток состряпать правдоподобное обвинение.

— Не торопитесь, Секирин, мы дойдем и до этого. Спрашиваю еще раз: «Как вы связаны с остальными пассажирами автомобиля?»

— Кхм, уважаемый… как вас, кстати?

— Ах, да. Совсем забыл. — Перед моим носом мелькнули красные корочки с красной же гербовой печатью. — Капитан юстиции Гуляев, старший дознаватель. Вы удовлетворены?

— А ты что, меня еще и удовлетворять собрался?

— Прекратите устраивать цирк, Секирин! — Дознаватель легко выходил из себя, и мне, за неимением большего, это доставляло немалое удовольствие. С тем, что меня, скорее всего, посадят, я уже успел смириться. Ну никак не выпустит меня система из своих цепких когтей, что бы я тут всяким Гуляевым не пел, как бы с ними не сотрудничал. А раз так, то можно теперь себя особо ни в чем и не ограничивать при общении с её прихвостнями. А смысл? Все равно ведь запрут, а так хоть нервы им помотаю в меру сил своих…

— Да-да, извините. Так что вы хотели узнать?

— Я уже дважды задал вопрос, отвечайте!

— Простите, товарищ Гуляев, но я нахожусь в таком тяжелом состоянии, что с трудом могу вспомнить даже свое имя. Подсобите пострадавшему, повторите, будьте так добры.

Дознаватель глубоко вздохнул, внутренне борясь с желанием наорать на меня, но все-таки послушно озвучил свой вопрос в третий раз.

— Как вы связаны с другими пассажирами автомобиля, Секирин?

— Слуховые аппараты вы можете спросить у персонала клиники, товарищ капитан юстиции.

— Что? — Посетитель действительно растерялся, и не понял, к чему я это вообще сказал.

— О-о-о… совсем все плохо, да? Слу-хо-вые ап-па-ра-ты спро-си-те у пер-со-на-ла кли-ни-ки! — Громко и по слогам продекламировал я, откровенно издеваясь над ним и потешаясь над его реакцией. — Вам, судя по всему, один такой очень нужен. Потому что я вам уже сказал, что не помню того дня, когда на меня было совершено покушение, но вы, вероятно, меня не расслышали.

Ох-х-х… что там началось! Нет, внешне дознаватель остался почти невозмутимым, только зубы стиснул до хруста и согнул чуть ли не пополам твердую папку, которую сжимал в руках. Но внутри… внутри него разразился настоящий ураган из ярости и бешенства, который только чудом не сорвал ему крышу. Эх, любовался бы таким зрелищем и любовался…

Хлопнула дверь. Это выбежал из палаты полицейский, то ли боясь рассмеяться в голос, то ли не желая становиться свидетелем чужой обиды. И этот хлопок внезапно привел дознавателя в чувство.

Гуляев немного расслабился и медленно выдохнул, стараясь снова настроиться на рабочий лад.

— Если вы утверждаете, что не знаете этих людей, — продолжал он, будто и не было между нами никакого обмена репликами, — то почему же они так спешили вас доставить… кстати куда? Есть предположения?

— Да откуда я знаю? Может, это они меня и пытались пристрелить, а тело просто собирались спрятать, не думали об этом? — Не знаю, чего они вдруг так цепляются за моих почивших легионеров? Вроде бы меня должны раскручивать за убийство Вагона.

— Думали, но при них не было обнаружено автоматического оружия, да и тела принято больше в багажниках перевозить, в противоположную от города сторону, а не наоборот.

— Ну, — пожал я плечами, слегка поморщившись от прострелившей тело боли, — тогда считайте, что у меня была оформлена поездка по тарифу «Комфорт».

Капитан снова внутренне задрожал от переполнявшего его негодования, но в сообразительности ему было сложно отказать, он понял, что грубостью и напором от меня ничего не добиться, поэтому за секунду переобулся и решил зайти ко мне с другой стороны.

— Сергей, пожалуйста, я ведь пытаюсь вам помочь.

— Господи… что же вы сразу не сказали, товарищ Гуляев! — Мой ядовитый сарказм, казалось, способен был заставить дознавателя зарычать. — Я-то думал, вы меня готовите к суровой зоне, а это, оказывается помощь! Извините, не распознал, каюсь!

Бедный капитан. Он ведь прекрасно понимал, что я над ним просто глумлюсь и издеваюсь, но ничего не мог сделать. Даже просто уйти ему не было позволено, поскольку наверняка кто-то из вышестоящих с нетерпением ждет от него доклада. А значит, придется еще немного потерпеть.

— Хорошо, Сергей, я вас услышал. Значит, вы отрицаете, что были знакомы с кем-либо из пассажиров?

— Ой, ну слава богу, вы это поняли! Я уж думал сценку изобразить для наглядности, боялся, что слова до вас не доходят.

— Но в то же время, вы утверждаете, — дознаватель теперь посчитал, что наиболее верной тактикой будет простое игнорирование моего хамства, и теперь просто пропускал все мои выпады мимо ушей, — что никого из них вы не видели, так как вообще не помните тот день. Ну и как такое возможно?

— А где здесь противоречие? Как можно знать того, кого ты даже не видел? По-моему, все очень даже логично!

По виду капитана было похоже, что он истово желает хлопнуть себя ладонью по лицу, настолько его утомил генерируемый мной бред. Но служба есть служба, так что он продолжил выспрашивать, а вернее сказать, допрашивать меня.

— Хорошо, Секирин. Мне понятна ваша позиция — ничего не видел, ничего не помню, ничего не скажу. Но тогда ответьте, это в ваших же интересах, кто и где в вас стрелял?

— А вы что, так и не нашли места покушения? — Я искренне удивился, потому что считал, что уж об автоматных очередях кто-нибудь из соседей наверняка должен был сообщить по экстренному номеру! Или нет? Смотря что там за соседи вокруг…

— К сожалению, нет, — честно ответил Гуляев, наивно полагая, что нашел со мной точки соприкосновения, — и чем раньше мы его обнаружим и обследуем, тем скорее сможем приступить к поиску подозреваемых. Вы ведь хотите, чтобы все причастные к покушению на вас были наказаны?

— М-м-м… — я мечтательно закатил глаза, и перед моим внутренним взором встало лицо ублюдочного капитана ФСБ и его трех наймитов, которых я, оказывается, вполне могу еще допросить. Дом, где меня расстреляли, ведь не нашли, так? Значит, все трупы все еще там, и ждут лишь часа, когда я до них доберусь. — Да, товарищ дознаватель, я очень хочу наказать всех причастных. Но с сожалением вынужден признать, что перенесенные ранения не прошли для меня бесследно, и я совершенно ничего не помню.

— Сергей, перестаньте, прошу вас! — Гуляев явно занервничал, потому что не хотел возвращаться к начальству с совсем уж пустыми руками. — Это ведь очень важно! От этого зависит ваша безопасность!

— Очень жаль, что не смог вам помочь… — притворно вздохнул я, демонстрируя крайнюю степень огорчения.

Гуляев еще некоторое время посверлил меня своими змеиными глазами, и все же признал свое поражение. В тот день он ушел, чтобы появиться невероятно злым на следующий. Тут уже он мотал мне нервы, не обращая никакого внимания на шпильки, подколки и даже откровенные оскорбления. И в этот раз его интересовала гибель Вагона

Как я понял, они нашли тело и, по словам дознавателя, имели самые убедительные доказательства того, что его убил именно я. А судя по железобетонной уверенности, которую излучал Гуляев, это было действительно так, либо же он просто сам верил в то, что говорил. Какой из двух вариантов правильный, я даже не брался предсказывать, потому что, играя с Суховым на его поле, ни в чем нельзя быть до конца уверенным.

— Это, конечно, все очень интересно, но разве вы не обязаны меня ознакомить с материалами дела? — Задал я тогда волнующий меня вопрос. Узнать, на чем именно они пытаются меня подловить, было просто до невозможного любопытно.

— Обязаны, Сергей, но дело в том, что вы долгое время скрывались от следствия, поэтому было вынесено решение об окончании производства данного процессуального действия. — Видя, что я напряженно пытаюсь перевести в голове его слова на нормальный человеческий язык, Гуляев откровенно мстительно ухмыльнулся. — Меньше бегать нужно было, Секирин.

Во мне возникла твердая уверенность, что все сейчас происходящее было не совсем законно. Но поскольку мои познания в области юриспруденции в общем и уголовного права в частности были не выше уровня современного пятиклассника, то красиво разрулить эту ситуацию я никак не мог.

— Хрен с тобой, а что на счет адвоката?

— О, да пожалуйста! Я, если честно, удивлен, что вы до сих пор его не пригласили.

Вот гадёныш! Теперь уже он надо мной решил поиздеваться!

— Тогда мне нужно сделать звонок.

— Делайте. — Гуляев любезно протянул мне кнопочный мобильный телефон и с вежливым любопытством стал наблюдать за моими действиями.

А я взял старую потертую трубку в руки и вдруг осознал, что не знаю наизусть номера Саныча. Ну и кому мне тогда звонить? Дамиру? Не хотелось бы его подставить, впутав в это дело. Виктории? Ее уж тем более. Тогда кто остается? Остается только секретарь, а по совместительству и мой менеджер…

Набрав по памяти номер телефона Виктора, я принялся ждать ответа.

— Алло? — В трубке прозвучал знакомый педантичный голос.

— Виктор, привет! Это Секирин. Слушай, у меня проблемы, я в больнице, поэтому, давай дела обсудим при другом случае. Мне срочно нужен Петренко, ты можешь с ним связаться?

— А, Сергей Анатольевич, рад слышать вас. Правда. — В его голосе действительно послышался намек на радость, насколько его душа крючкотвора вообще была способна это чувство испытывать. — Связаться-то я с ним могу, но, вряд ли вы сумеете с ним плодотворно поработать. Вы ведь хотите его снова нанять, я правильно понимаю?

— М-м, вообще да, правильно. Но с чего это вдруг? — Я насторожился, ожидая услышать какие-нибудь плохие новости, и не обманулся в своем предчувствии.

— Все ваши счета заморожены. — Невозмутимо ответствовал мой секретарь. — По крайней мере те, с которыми я работаю.

— Вот так номер… — я попытался озадаченно почесать затылок, но забыл, что вторая рука пристегнута наручниками. — Так ты, выходит, уже и не работаешь на меня?

— Ну почему же, пока еще работаю. У нас с вами договор до конца года предоплачен. А дальше всё… уж не обессудьте.

— Что ж… любопытно… но, коли я все еще твой наниматель, ты все же созвонись с Петренко, обрисуй ситуацию. Обещай ему что угодно, соглашайся на любой ценник, но пусть он со мной свяжется.

— Я вас понял, Сергей Анатольевич. Что-нибудь еще?

— Нет, пока нет. Спасибо, Витя, если что, ищи меня по больницам, а то я совсем без связи и даже понятия не имею толком, где нахожусь.

— Хорошо, сделаю все возможное. До свидания.

— Давай, Витя, до связи.

За моим разговором с ехидной рожей наблюдал Гуляев, сочась в эмоциональном плане концентрированным злорадством. Мне стало предельно ясно, что о моих замороженных счетах ему было прекрасно известно, и поэтому он с таким нескрываемым удовольствием слушал мою беседу с секретарем.

— А вы, случайно, не знаете, почему мои счета были заблокированы? — Осведомился я, впрочем, не рассчитывая получить ответ.

— Случайно знаю. Следствием было принято решение об аресте всех ваших счетов, а так же имущества, дабы вы не могли скрыться, используя свое материальное положение. — Как-то незаметно для меня мы с дознавателем поменялись местами, теперь уже он надо мной открыто издевался, причем, делал это куда изощренней и тоньше, нежели это выходило у меня, а я не мог ничего ему сделать. И судя по источаемым им эмоциям, он теперь уже с удовольствием ждал, когда я начну ругаться и сквернословить.

— Что ж, очко в твою пользу, морда протокольная. — Я сказал это без всякой злобы, хотя внутри у меня все просто клокотало. Однако мне не хотелось доставлять радость тому, кого совсем недавно я сам выводил из себя всеми доступными способами. Эх, карма, будь ты неладна!

Откинувшись на подушках и прикрыв глаза, я стал демонстрировать полное безразличие к дальнейшему разговору. Когда же дознаватель начинал излишне упорствовать со своими вопросами, я просто открещивался плохим самочувствием и просил оставить меня в покое.

Так он и ушел, в очередной раз не солоно хлебавши. А вечером того же дня ко мне впустили Виктора. Он все-таки меня разыскал и принес не очень-то хорошие новости — Саныч отказался меня защищать. Он отказался от всего, что только мой менеджер ему предлагал, и прямым текстом заявил, что он просто адвокат, а не борец с системой. Лично для меня это прозвучало как признание, что его кто-то сильно прижучил и настоятельно рекомендовал не представлять мои интересы в суде. А Саныч… а что Саныч? Он просто адвокат, не более. Не брат, не сват и даже не друг, хоть мы всегда и общались с ним по-приятельски. Сложно его было обвинить в том, что он не захотел принимать участия в этом мутном дельце.

Настроение от такой новости упало еще сильнее, хотя с этой непрекращающейся ломкой мне казалось, что ниже оно уже просто не может быть. Да-да, я помню, как совсем недавно говорил, что уже смирился с тем, что мне придется сесть, но, похоже, я здорово слукавил. В тюрьму очень не хотелось. А тут, с отказом Петренко, я остался совсем один против целой уголовно-исполнительной системы, без какой-либо даже минимальной поддержки. С этим рухнули и мои последние надежды остаться на свободе. Паршиво…

Не знаю, то ли это обстоятельство как-то на меня повлияло, то ли я уже просто начал постепенно доходить до ручки сам по себе, но следующей ночью мое состояние ухудшилось. Стало настолько паршиво, что ко мне, помимо полицейского, приставили еще одну круглосуточную сиделку из медиков. А потом даже перестали пускать Гуляева, который протоптал в мою палату уже целую паломническую тропу.

Так я провалялся некоторое время, кратковременно приходя в сознание и снова окунаясь в непроглядно черный водоворот беспамятства. Через сколько-то там дней, точнее не могу сказать, потому что тяжело ориентироваться в сутках, когда ты только и делаешь, что спишь, накачанный под завязку препаратами, меня накрыло окончательно. Не знаю, что там произошло в физиологическом плане, но на тревожный вой сразу нескольких медицинских агрегатов, стоящих у меня в изголовье, сбежалась чуть ли не половина клиники.

Меня сразу кинулись отключать от аппаратуры, выдергивая всевозможные трубки, датчики, электроды и повезли куда-то под суетливые многоголосые переругивания. Я все это видел, все осознавал, но не мог пошевелить даже веком, чтобы прикрыть глаза от нестерпимого света ярких ламп, которые быстро мелькали над моей куда-то катящейся кушеткой.

Я слышал каждое слово, видел каждое лицо, что склонялось надо мной, ощущал по вибрации каталки каждый плиточный стык на полу… но совершенно ничего не мог сделать, даже вдохнуть. Единственное, что я успел понять, так это то, что везут меня куда-то в операционный блок, где собираются… откачивать? Еще спустя несколько минут, слушая реплики врачей, я осознал, что вроде как… умер.

Глава 3

Как только приборы показали первую остановку сердца, Анастасия сразу бросилась звать заведующего отделением, который сегодня, слава богу, тоже был на дежурстве. В противном случае, шансов откачать этого уголовника не было бы никаких. А как бы ей тогда влетело за смерть подопечного, даже сложно и представить!

И чего все с ним так носятся? Насколько Настя успела услышать, его собираются судить за убийство. Так зачем вообще прикладывать столько сил и средств, чтобы спасти жизнь такому… такому… девушка даже не могла подобрать слов! Санитарку просто приводило в неописуемое бешенство то, что её бабушка, умирая от инсульта, полтора часа ждала карету скорой помощи! А в итоге, она перестала дышать в приемном покое, потому что в ближайшей больнице не нашлось свободных операционных столов! А этого урода доставили персонально к ним в клинику, лишь бы его мог прооперировать лично Михайлов! Ну разве это справедливо?!

От таких мыслей девушке захотелось громко-громко закричать на всех окружающих ее коллег. Они что, не видят всей абсурдности этой ситуации? Почему какой-то убийца получает такую высококвалифицированную медицинскую помощь, на которую даже ни один из лечащих его людей, что бегают сейчас вокруг этого отброса, не сможет и рассчитывать, за просто так?! НЕ-СПРА-ВЕД-ЛИ-ВО!!!

Анастасия продолжала бежать рядом с каталкой, держа стойку с капельницей, от которой пациента почему-то забыли отключить, но выгадать на бегу свободную секунду для этого было просто невозможно. Под тяжестью своих мыслей девушка совсем забывала следить за тем, куда ее несут ноги, так что совсем немудрено, что она не успела сориентироваться, когда бегущий впереди медик немного замедлился.

Санитарка со всего маху налетела на спину заведующего отделением. Стойка с капельницей с грохотом упала на пол, шлепнув пакетами с раствором по кафелю, а катетер вырвало из вены пациента, отчего по его руке заструилась темная, чуть ли не черная кровь.

— Твою мать, Сафронова, ты что, совсем ослепла?!

— Я… я… простите! — Испуганно залепетала Настя, уже представляя размер проблем, которые она только что нажила себе.

— Бог простит! Да уйди ты уже отсюда со своей капельницей! Она ему уже без надобности! Бегом на пост, там сейчас никого не осталось!

Остановившаяся посреди коридора девушка от обиды и злости на себя чуть не всхлипнула. Вот ведь клуша! Замечталась совсем…

Она стояла и провожала спины удаляющихся коллег, глядя как они входят в так называемую «Красную» зону, которая представляла собой прямой как стрела коридор прямо до операционных блоков. И тут произошло необъяснимое…

Пациент вдруг выгнулся на каталке словно от сильнейшего эпилептического спазма, а потом сел, запрокинув голову к потолку, и начал часто содрогаться всем своим телом. Он стал издавать какие-то оглушительно громкие звуки, что разносились по коридорам клиники, звонким эхом отражаясь от стен. Далеко не сразу, но Настя осознала, что он просто… хохочет. Хохочет дико, страшно, исступленно. В этом чудовищном хохоте не было ничего даже отдаленно человеческого. Он больше походил на гротескный демонический смех, в котором девушка слышала отзвуки скулежа умирающих собак, истеричного плача матери, потерявшей свое дитя, и карканья кладбищенских воронов.

Врачи и младший персонал, что споро катили койку с бездыханным телом, от неожиданности отпрянули от него, хватаясь кто за сердце, кто за голову. Сам заведующий отскочил на полтора метра, совершив прыжок достойный бывалого спортсмена, и уронил свои очки. Никто из них явно не ожидал ничего подобного от человека, который находился в состоянии клинической смерти.

Анастасия не успела понять или осознать, как оказалась на коленях. По её щекам текли слезы, а грудь судорожно затряслась, пытаясь вытолкнуть задержавшийся в ней воздух. Девушке стало страшно, ужас по-настоящему сковал ее сознание, лишая даже малейшей возможности мыслить. Такой страх мог испытать только человек, который на короткий миг сумел заглянуть за грань, что отделяет жизнь от смерти…

Сознание санитарки моргнуло, как выключающийся телевизор, и потухло, спасая ее психику от еще больших потрясений.

Меня куда-то везли, непрестанно поминая, что если я загнусь, то им всем главврач пооткручивает головы, а я даже не имел возможности умилиться такой трогательной заботе обо мне. А так хотелось вставить какую-нибудь едкую шутку, вы не представляете!

Когда кто-то из медиков споткнулся и упал, выдрав у меня из вены катетер, я остро захотел выматериться, но снова не сумел даже разлепить губ.

— Твою мать, Сафронова, ты что, совсем ослепла?!

Голос, обладатель которого не попадал в поле моего зрения, по-видимому, отчитал свою неуклюжую коллегу.

— Я… я… простите! — Донеслось откуда-то с другой стороны жалкое лепетание. Хм-м… какой знакомый голос. Где же я его мог слышать?

— Бог простит! Да уйди ты уже отсюда со своей капельницей! Она ему уже без надобности! Бегом на пост, там сейчас никого не осталось!

Что, и всё? Да эта ваша Сафронова мне чуть вену наизнанку не вывернула, а в ответ получила только жалкое «ослепла?!» Будь моя воля, я б высказался в её адрес куда как более резко! Черт, как жаль, что меня такого мертвого никто не спросил.

Кстати, я не то чтобы сомневался в профессионализме здешних врачей, уж живого от мертвого они отличить смогут точно, но все же не до конца принимал тот факт, что я умер. Нет, конечно, этот мой внезапный паралич явно намекал, что со мной что-то не в порядке, но ведь я же был в сознании! Что бы тут со мной не происходило, это было чем угодно, но только не смертью. Или все-таки смерть? Ведь что я о ней знаю? Может, все мертвые так и лежат, слыша все что происходит вокруг, и все видя из-под полуопущенных век, а их потом кладут в гроб, накрывают крышкой, зарывают в землю, и для мертвецов наступает вечный покой, которым они наслаждаются, ощущая как могильные черви по миллиметру пожирают их плоть… бр-р-р! Ужас-то какой!

Но при всем при этом страха почему-то не было. Скорее меня одолевало любопытство, чем же все закончится, сумеют меня откачать или нет? И даже моя проклятая ломка куда-то отступила, перестав терзать нескончаемыми спазмами, без которых я уже и не помнил, как ощущается жизнь. Так что я, можно сказать, почти наслаждался этим своим состоянием.

Внезапно моей кожи коснулась капля Силы. Маленькая, совсем ничтожная по сравнению с целыми гейзерами, которые я привык поглощать, убивая людей. И уж тем более эта песчинка не могла сравниться с огромными океанами энергии, выплескиваемыми после чьей-нибудь тяжелой и мучительной смерти. Но даже эта кроха все же была самым радостным и самым светлым событием, которое я только испытывал в своей жизни. Мой дар сразу же отозвался на нее, включаясь подобно огромному промышленному насосу.

Видимо, наша процессия сейчас оказалась где-то на подходах к операционным, где нередко случалось умирать людям, и здесь в воздухе было разлито некоторое количество эманаций смерти. Их я сейчас и тянул со всех концов, пытаясь наполнить свой неимоверно огромный резерв. Когда-то нескольких минут прогулок по хоспису, где в воздухе были разлиты немногим большие объемы энергии, хватало для того чтобы наполнить меня под завязку. Сейчас же, я ощущал это количество лишь ничтожной каплей в себе, соизмеримой по объему со стаканом воды, вылитым в гигантскую пустую цистерну.

Но все же я не останавливался ни на секунду, впитывая каждую кроху Силы, которая была в этих стенах. Ее было настолько мало для моего развившегося дара, что я ощущал себя просто измученным жаждой путником, на язык которого падала мельчайшая водная взвесь, едва ли более плотная, чем обычный туман. Однако я был несказанно рад и этому.

В какой-то момент, я почувствовал, что снова могу шевелиться, и это осознание, а так же радость от того, что во мне снова есть хоть жалкие крупинки, но все же Силы, затопили мой разум неописуемой эйфорией. Кажется, я даже закричал. Или засмеялся. Не помню, точно. В памяти отпечатались лишь шокированные лица медиков, что прыснули от меня в разные стороны, как мыши от веника. Было так здорово и прекрасно, что казалось будто я — это целый мир, центр вселенной и вообще пуп всего мироздания. Ошарашенный и испуганный вид врачей как бы намекал мне, что они подобного мнения не разделяют, но разве кому-то интересно, что они там себе думают?

Мне стало так хорошо, что вскоре я упал обратно на подушки и забылся долгим и глубоким сном. Настоящим сном. Без сновидений, без галлюцинаций, рожденных болезненным бредом, и без медикаментозной накачки. Впервые с того дня когда меня прошили несколько очередей из автоматов, я наконец смог нормально уснуть.

Дальнейшие несколько дней совсем выпали из моей памяти. Я просто спал, будто медведь в зимней спячке, изредка прерывая сон лишь на приемы пищи, не разлепляя глаз, но все-таки большую часть времени меня вскармливали глюкозой внутривенно. Даже гигиенические процедуры над моим безвольным телом не были способны меня пробудить. Вполне естественно, что в таком состоянии ко мне не пускали никого из посторонних, ни полицию, ни дознавателей. И даже извечный круглосуточный караул был выставлен прочь из палаты.

Когда я все-таки очухался, то вообще сначала не понял, где нахожусь, поскольку антураж вокруг меня заметно изменился. Исчез телевизор из палаты, не было больше наручников, отсутствовала ширма, за которой неизменно дежурили полицейские, зато всевозможных медицинских аппаратов, назначение которых мне не было понятно даже приблизительно, только прибавилось.

Я стал с любопытством осматриваться и обнаружил неподалеку от своей койки девичью фигурку, что с ногами забралась на небольшое кресло, и теперь, свернувшись в не самой удобной на вид позе, беспокойно дремала.

— Эй… э-эй! Девушка! Доброе утро! Ну, или день. Девушка! — Я чуть повысил голос, потому что мои тихие реплики оставались совсем без внимания. И только после более громкого окрика неизвестная сиделка зашевелилась.

Она опустила ноги на пол, откинула с лица длинные темные волосы и уставилась на меня осоловевшим сонным взглядом, будто тоже не совсем понимала кто она и где находится. И только сейчас я узнал ее. Это была Анастасия — одна из санитарок, приставленных ко мне.

— А? Что?! Я не сплю!

— Настя, а где я? Почему меня увезли из палаты?

— Вы в интенсивной терапии, у вас несколько раз останавливалось сердце, поэтому распорядились перевести вас сюда.

Санитарка отвечала на чистом автопилоте, кажется, даже особо не понимая, кто ей задает вопросы. Но далее, по мере того, как её глаза приобретали осмысленное выражение, эмоции девушки начинали приобретать оттенки страха, неприязни и даже какого-то отвращения. Хм… странно. Ладно неприязнь, её в этой девушке изначально было в достатке, но остальное?

Словно в ответ на мои невысказанные опасения, санитарка выбралась из кресла и стала пятиться спиной к выходу, не сводя с меня полубрезгливого и одновременно испуганного взгляда. Будто бы перед ней был на пациент, а… я даже не знаю… вздутый пожелтевший труп.

— Настя, а ты далеко собралась? — Предпринял я попытку ее остановить. — Может, останешься, и мы немного поговорим?

— Нет! — Почти выкрикнула она и, одним махом преодолев расстояние до выхода, выскочила за дверь.

М-да. Что ни день, то сплошной праздник. Неужели я, пока был без сознания, успел что-то эдакое натворить, что перепугал весь персонал? В памяти, словно эпизод полузабытого сна, вдруг всплыли коридор, каталка, лица перепуганных врачей, крохи разлитой в воздухе Силы, помрачающая разум эйфория и чей-то дикий необузданный хохот. Матерь божья, это же был мой хохот…

Вот дерьмо! Неудивительно, что она от меня шарахнулась, как от привидения. Все-таки не каждый день люди после остановки сердца вскакивают с дьявольским смехом, будто только что услышали анекдот от Сатаны. Интересно, а Марина так же от меня сбежит, как и ее подруга?

Пока я раздумывал над тем, как сильно успел накосячить, и каковы могут быть последствия для меня, дверь в палату тихонько приоткрылась. Внутрь заглянула белокурая девица, в которой я почти с радостью узнал Маришку. Легка на помине! Судя по легкому сквозняку любопытства, что донесся до меня, эту девушку так просто было не испугать, и она вовсе меня не собиралась избегать, как я того опасался. От осознания этого факта на душе немного потеплело. Все-таки, каждому, даже такому злобному некроманту как я, хочется немного простого человеческого общения, а не изматывающих нудных бесед с дознавателем.

— Сергей, доброго утречка! Давно не виделись! Точнее виделись, но вы постоянно спали. — Маришка просто лучилась позитивом, и явно была рада видеть меня в добром здравии. Ладно, пусть еще не в здравии, но хотя бы просто в сознании.

— Здравствуй, Марина! А что, сейчас утро? Здорово, значит, я проснулся как раз к завтраку!

Санитарка хихикнула над моей незамысловатой шуткой и быстренько уселась в то самое кресло, откуда так поспешно ретировалась ее напарница.

— Сергей, скажите, — она предпочла не разводить долгие политесы, и спросить прямо в лоб, — а что здесь произошло три дня назад?

Ого, значит, я уже три дня тут плющусь? Интересно… я попытался заглянуть внутрь себя, и обнаружил там маленькую каплю Силы, что лежала там подобно крохотному драгоценному камню на огромной бархатной подушке небытия. Видимо, мой дар прочухал, насколько это хреново, когда загибаешься от отсутствия даже частички энергии, и решил вновь обретенное богатство законсервировать, а не расходовать бездумно. Несмотря на то, что до выздоровления мне было еще очень и очень далеко, дар, как это было раньше, не пытался израсходовать всю доступную Силу на исцеление, а занял эдакую выжидательную позицию, пытаясь вместе со мной пережить «голодный» год.

— Не знаю, Мариш… — я вздохнул так тяжко и преувеличенно тяжело, что в первую секунду даже побоялся, что переигрываю, и что девушка ни на секунду не поверит в мою грусть-тоску. Однако она внутренне никак не продемонстрировала недоверия, а даже наоборот, зажглась толикой сочувствия, отчего мне стало даже стыдно ее обманывать. Но сказать правду я не мог, поэтому приходилось изображать из себя актера погорелого театра. — Последнее, что я помню, это как я засыпал. А дальше просто темнота без какого-либо намека на просвет. И вот я открываю глаза уже в другой палате. А тут еще твоя подруга, когда я попытался с ней заговорить, просто сбежала, как от прокаженного. Это я должен спросить, а что произошло-то?

Услышав мой маленький экспромт, девушка начала излучать одновременно и жалость, и огорчение. Последние, по-видимому, оттого, что ей очень хотелось услышать от меня о событиях той ночи. Она пододвинула кресло поближе и ободряюще коснулась моего плеча.

— Не переживайте, Сергей! Ничего такого не произошло, просто ваша странная реакция перепугала всех присутствующих на этаже.

— Какая реакция? — В принципе, я и так прекрасно помнил, какая, но для амплуа беспамятного больного, приходилось играть до конца.

— Ну… я сама не видела, но люди говорят, что вы вскоре после остановки сердца пришли в себя и начали смеяться как сумасшедший.

— Серьезно?! — Я попытался изобразить максимально искреннее удивление, на какое только был способен. — Господи… не удивительно тогда, что Анастасия меня старается избегать. Она и раньше-то не очень меня жаловала.

— Знаете, тут дело даже не в этом… — Марина понизила голос до шепота, словно опасалась, что ее подруга будет стоять под дверью и подслушивать, — просто Настя тоже была там. И она от вашего смеха… ну, в общем, сомлела.

— В обморок упала что ли? — Вот тут мне уже не пришлось изображать удивление, потому что оно было вполне натуральным. Похоже, мне надо срочно валить из этой больницы, я уже и так здесь наследил по самое не хочу.

— Ага, типа того. Но не переживайте, это она просто впечатлительная!

Кивнув с серьезным видом, я еще некоторое время порасспрашивал Марину, пытаясь выведать какие слухи обо мне теперь ходят по больнице после этого инцидента, а потом уже она захотела у меня кое о чем спросить.

— Сергей, всегда хотела спросить вас. А откуда у вас такие странные шрамы на руке? — Она кивнула на левое предплечье, которое носило следы моих неудавшихся экспериментов по покорению собственной боли.

— А, это… да так, суслика ловил, а он в нору шмыгнул. Я туда руку сунул, а их там целая орава, вот и покусали меня.

— Вон оно что… понятно.

Не смотря на очевидную абсурдность моего ответа, санитарка никак не отреагировала на него. Она вообще словно бы пропустила его мимо ушей, покивав больше для приличия, и вскоре я понял почему. Это была лишь формальная прелюдия, эдакий вежливый переход на личную тему, предшествующий тому, что на самом деле ее интересовало.

— А можно вам еще задать вопрос? — Девушка немного потупила взгляд, будто бы смущаясь, но на самом деле это была просто женская уловка, призванная загнать мужчину в угол, чтобы он не смог ответить ничего иного, кроме как: «Конечно! Спрашивай!»

Мне была видна насквозь эта игра, но все же я не хотел обидеть Маришку, поэтому показательно вздохнул, стараясь ей показать, что раскусил этот её приемчик, но все равно готов ей ответить.

— Ну, попробуй!

— А вы действительно можете разговаривать с мертвыми?

Черт… неожиданно. Казалось бы, что такого, ведь этот вопрос я слышал за свою карьеру тысячу и один раз. Но вот только в последние дни он стал вызывать у меня стойкий нервный тик…

— Ты давно меня узнала, Марина?

— Да сразу же. И как не узнать, когда у меня бабушка все эти шоу про экстрасенсов и колдунов неотрывно смотрит. Волей-неволей, и сама потихоньку приобщилась. Правда, вы у нее не ходите в любимчиках, бабушка ругает, что вы на мага совсем не похожи, и костюм у вас не подходящий, и ритуалов не знаете. А вот в «Схватке ясновидцев» ей участники нравятся, они там… ой, простите, о чем это я! Я на самом деле о другом подумала. Может то ваше странное оживление, ну, которым вы все отделение перепугали до икоты, как-то связано с вашими способностями медиума, а?

Я напряженно замолчал, не зная даже что и ответить на это. Девушка задавала очень опасные вопросы, за которые любого другого я не задумываясь отправил бы прямиком к дьяволу в котел. Но делала она это с таким легкомысленным пренебрежением, словно обсуждала с подружкой дальнейший сюжетный поворот в сериале. Нет, я не стану её убивать… но, черт подери, я не могу и позволить плодиться подобным слухам!

— Марин, — я прямо посмотрел девушке в глаза своим самым тяжелым взглядом, который именно сейчас дался мне особенно легко и максимально естественно, — пожалуйста, никогда больше и никому не говори подобного, хорошо?

Не знаю, что санитарка увидела в отражении моих глаз, но ее беззаботность и любопытство мгновенно улетучились, а остальные эмоции подернулись серым пеплом опасения. Она коротко кивнула, больше не посмела поднимать при мне эту тему. Очень надеюсь, что не только при мне…

Потом, конечно, мы еще немного поболтали, но непринужденности в нашем разговоре стало уже гораздо меньше, чем в самом начале. Он выходил теперь слишком скомканный, полный настороженности и неловких пауз. В итоге девушка уже через десяток минут убежала по своим делам, а ей на смену вернулась её хмурая напарница. Она оттащила кресло как можно дальше от моей койки, и уселась в него, избегая вообще смотреть в мою сторону, за что я был ей только благодарен. Мне нужно было хорошенько обо всем подумать…

— Андрей Геннадьевич, как я рада вас видеть! Ну скажите, пожалуйста, вы скоро уже нас избавите от вашего пациента?

Сухов, еще даже не войдя в кабинет врача, сильно подивился такой прямоте, но не подал виду. Все-таки раньше эта больница с гораздо большей охоткой приняла заботу о Секирине, а тут вдруг захотели от него резко избавиться. С чего вдруг?

— Ольга Леонидовна, а что не так с Секириным? Неужели он так много хлопот вам доставляет?

— Да как бы вам сказать… — главврач немного поколебалась, тщательно взвешивая в уме каждый свой аргумент. — Не то чтобы хлопот, просто странный он слишком.

— А что странного в нем? — Генерал навострил уши, как гончая, услышавшая в кустах подозрительный шорох. Его профессиональная чуйка начала активно сигнализировать, что сейчас он услышит нечто важное, нечто нужное… что-то такое, что должно ему помочь… еще пока не совсем понятно в чем, но все же. Слишком много странного начало крутиться вокруг Секирина, слишком…

— Ой, Андрей Геннадьевич, — женщина отмахнулась и поморщилась, давая понять, что эта тема для нее не самая приятная, — не буду я эти слухи пересказывать. А то вы меня еще какой-нибудь сумасшедшей тёткой посчитаете, да еще и сплетницей вдобавок.

— И все же, Ольга Леонидовна, уважьте старика, поделитесь своими… слухами.

Генерал не собирался отступать, и уже твердо решил для себя, что выпытает от врача все что только сможет. И еще немного сверх этого. Конечно же, медик не смогла долго сопротивляться напору бывшего начальника уголовного розыска, который и сам свою карьеру начинал, что называется, в поле. Было время, он и матерых бандитов разговаривал, а уж случайные преступники из гражданских у него в кабинете всегда соловьем заливались. Неудивительно, что и главврач не сумела долго противиться полицейскому и, в конечном итоге, сдалась.

— Хм… ладно, раз уж вы настаиваете… в общем, персонал про вашего Секирина очень странные вещи говорит. Не далее как в ночь со вторника на среду, когда у него была остановка сердца, его начали спешно транспортировать в оперблок для проведения реанимационных мероприятий. И по пути туда… сердце его снова запустилось без какого-либо врачебного вмешательства.

— А это что, невозможно? Простите, мой вопрос, просто я не совсем разбираюсь в медицине.

— Нет-нет, временная остановка сердца явление хоть и малоизученное, но все же периодически встречающееся. Его достаточно редко наблюдают в клинических условиях, и еще реже фиксируют.

— Тогда я не понимаю, в чем странность?

— Странность в том, — врач поджала губы, недовольная тем, что генерал ее перебивает уже второй раз своими наводящими вопросами, — что когда он, простите за такое определение, «ожил», то начал безумно хохотать. Такого еще в практике нашей клиники, знаете ли, не было. И еще, все те, кто находился в этот момент рядом, признались, что испытали иррациональное и необъяснимое чувство страха перед этим… человеком. Одна молодая девушка из санитарок даже упала в обморок. Вот как-то так. Теперь у меня по больнице среди персонала ходят всякие разные слухи, которые отвлекают работников от их основных обязанностей. И я была бы очень благодарна, если вы Секирина переведете куда-нибудь в другое учреждение. Мы уже сделали все, что было в наших силах, кризис миновал, состояние стабилизировалось, ему вовсе необязательно находиться именно у нас.

Сухов слушал речь главного врача и все глубже погружался в собственные мысли. Все это действительно было очень загадочно и необъяснимо. А если прибавить к этому всю остальную бесовщину, которой медиум оказался окружен, как новогодняя ёлка мишурой, то и вовсе…

А самое главное, полицейский почуял, что у него уже где-то наметились едва заметные, но уже контуры всей картины. Не хватает только какой-то малости, чтобы суметь их обвести, и узреть очертания целиком.

От просьбы главного врача все же пришлось откреститься. Во-первых, Секирина сюда пропихнули исключительно благодаря его гражданскому куратору — Коле Полукару, а во-вторых, генералу просто было некогда заниматься еще и этим. Пусть долечится, да пойдет уже наконец зону топтать. А то с этим его покушением и так все сроки псу под хвост летят!

Боже, даже вспоминать страшно тот день, когда генералу доложили, что медиума обнаружили на грани жизни и смерти, с огромной кровопотерей и с множеством пулевых ранений в перевернутом автомобиле… Сухова тогда чуть самый натуральный удар не хватил. Он уже даже стал готовиться уйти в скоропалительную отставку, где-то внутри сочувствуя Николаю, который останется расхлебывать эту кашу в одиночку, но, слава всем святым, дело обошлось. Секирина сумели откачать.

Уходя из больницы, полицейский попрощался и все-таки дал Ольге Леонидовне размытое обещание попытаться как-нибудь посодействовать в вопросе переселения медиума в другую больницу. Вот только исполнять он его не собирался вовсе. Но если женщине станет от его слов легче, то почему бы и не пообещать? Потом просто, возможно, придется повиниться, что ничего не получилось.

Дальнейший путь до Управления генерал провел все в той же глубокой задумчивости, и даже не заметил, как они преодолели половину дороги. Тогда Сухов внезапно встрепенулся и приказал водителю рулить к ведомственному моргу, где по сей день лежало тщательно оберегаемое тело покойного Свиридова. Пока они ехали, полицейский достал мобильный и позвонил дежурному, чтобы тот обеспечил присутствие на объекте нужного ему человека.

Спустя еще примерно двадцать минут генерал уже сидел в небольшом пошарпанном кабинете, а напротив него тянулся в струнку усатый полковник, что был на здешнем объекте назначенным ответственным.

— Данилюк, помнишь, ты мне про медиума докладывал?

— Так точно, товарищ генерал! — Полковник, поняв что Сухов сюда приехал не для того чтобы устроить ему выволочку, от радости гаркнул с рвением новобранца, чем заставил начальство недовольно поморщиться.

— Тогда вспоминай дословно, все, что ты мне тогда сказал! И ради бога, — генерал покрутил сжатым кулаком перед своим подчиненным, — не ори больше так, а то заставлю доклад из коридора делать.

— Кхм… есть! Значится, докладываю! В день то ли тринадцатого, то ли четырнадцатого октября… хотя, может, это было одиннадцатое. Да, скорее все-таки одиннадцатое, я как раз тогда…

— Короче, Данилюк! — Гневно зыркнул Сухов, едва сдерживая рычание.

— А, да! Звиняюсь! В общем, я шел по коридору для того… э-э-э…

— Твою мать, полковник! Мне насрать куда и для чего ты шел! — Не выдержал генерал непрекращающегося словоблудия. — По существу давай, быстро!

— Ага… в смысле «есть!» — Получивший моральный стимул, полицейский затараторил пересказ своей истории уже куда более осмысленней. — Я заметил, шо дверь в первую секционную открыта, а внутри мнется майор Галлиулин. Я подошел ближе и увидел, шо он внутри не один, а с каким-то посторонним… э-э-э… мужчиной, во! Тогда я спросил, шо они тут забыли, и зачем им нужен труп, на шо мне Галлиулин ответил в довольно резкой форме, между прочим, будто вы ему все согласовали самолично.

Полковник украдкой взглянул на генерала, пытаясь оценить эффект от фразы про грубость майора по отношению к нему, но с огромным сожалением был вынужден констатировать, что Сухов к этому вопиющему факту остался совершенно равнодушным. Эх-х… не получится эту татарву зарвавшуюся на место поставить… а жалко.

— Во-от… и после уже энтот посторонний как обернется, как рявкнет, мол: «А ну пошли отсюдова усе!» А меня аж кондратий пробрал, ей богу! Думал, со страху прям там кончусь. А потом майор меня ухватил, и дверь захлопнул. Вот так оно все и было, товарищ генерал.

— Хм-м… а Секирин что делал в этот момент, когда ты вошел?

— Кто?

— Да чтоб тебя… посторонний этот!

— А-а… энтот… да что-то над жмуриком крутился, рассматривал его, трогал. Я как-то не успел особо рассмотреть.

— И ты хочешь сказать, что в тот момент испытал… — Сухов ненадолго задумался, вспоминая, как это было сформулировано главврачом, — иррациональный и необъяснимый страх?

— О, вот вы очень точно говорите, товарищ генерал! Именно энто у меня и было! Страх анальный прям до самих кишок пробрал! Я уж испугался, что все, портки менять придется.

— Данилюк… — Сухов помассировал переносицу, остро жалея, что телесные наказания на службе давно запретили. — Уйди уже с глаз моих!

— Есть!

Полковник испарился даже раньше, чем успела отзвучать команда Сухова.

А генерал остался в кабинете один, наедине со своими подозрениями, которые с каждой минутой, с каждым новым обстоятельством обретали все больше плоти.

Глава 4

Дни в больнице проплывали медленно, как облака в иллюминаторе пассажирского авиалайнера. Мои художества здесь, вроде бы, постепенно изглаживались из памяти медиков, но не забывались полностью, поэтому отношение ко мне оставалось весьма настороженным. Маришка первые пару дней ходила надутая от моей резковатой отповеди, но потом все-таки оттаяла, и мы почти вернулись к исходной точке в наших отношениях.

А вообще, лежать в отделении интенсивной терапии мне понравилось. Здесь нередко умирали пациенты, и я изредка мог получить доступ к жалким брызгам Силы, что медленно распространялись по этажу с их смертью. Да уж… только вкусив настоящих убийств, я понял, насколько были ничтожны объемы энергии в больницах. В сравнении с любой из моих прошлых жертв, это совершенно несопоставимые величины. Вот вы же наверняка видели сравнительные картинки в интернете, где соотнесены размеры космических тел? Земля, рядом Юпитер, а следом Солнце, Сириус, Альдебаран, Антарес… вот и здесь так же. Сравнивать исход Силы от убийства с энергией, разлитой в этих стенах, все равно что пытаться сравнить размеры Земли и звезды Антарес. Нашу прекрасную голубую планетку рядом даже видно не будет.

Но лиха беда начало! Капля по капле, но я бы сумел накопить достаточный запас для создания и поддержания хотя бы пары-тройки марионеток. Однако же мой дар придерживался совсем иного мнения. Он подобно топке локомотива жадно сжигал даже мельчайшие излишки Силы, оставляя лишь крохи неприкосновенного запаса, которые слабо тлели внутри меня бледным огоньком лучины, не позволяя мне загнуться. И дни шли, а я, фактически, оставался все так же беспомощен и опустошен, как и в первый день своего пробуждения в клинке.

Однако же нет худа без добра, как говориться. Все-таки скорость моего выздоровления все равно оказалась запредельно высокой. Правда, она заметно снизилась, когда меня перевели обратно в мою палату с телевизором, где сразу же нарисовался и извечный полицейский за ширмой, но даже так, врачи периодически удивленно качали головами, поражаясь, какими темпами я иду на поправку.

В этой палате я провел еще некоторое время. Честно, давно уже перестал ориентироваться в днях, но, судя по мокрому снегу за окном и пока еще редким праздничным украшениям, гирляндам и снежинкам, которые появлялись на соседних зданиях, уже близился новый год.

Теперь я уже мог понемногу ходить по палате сам, хотя убедить полицейских снимать наручники с меня хотя бы на это короткое время было вовсе не просто. К сожалению, с улучшением моего самочувствия вернулись и визиты мерзопакостного Гуляева. Он приходил ко мне каждый день и подолгу мариновал своими скользкими вопросами, на большинство из которых мне, в принципе, было бы не тяжело ответить, если б у меня были припасены хоть мало-мальски правдоподобные заготовки. Но чего не было, того не было, и мне снова приходилось вилять, хамить и придуряться, продолжая поддерживать маску засранца, каким я был в отсутствие Силы.

Вообще, я еще долго не мог определиться со своей позицией, потому что с какой стороны не пытался взглянуть на ситуацию, а приходил к выводу, что посидеть мне все же придется. Поскольку дознаватель был убежден, что следствие имеет железные доказательства моей вины, но с материалами дела меня упорно не желали знакомить, я даже приблизительно не мог понять, как они меня хотят прижучить, чтобы выбрать наиболее выгодную линию поведения. Да и могут ли вообще? Если могут, то совсем без разницы, что я буду говорить им или в суде. Признаюсь ли я чистосердечно, или буду все до последнего отрицать. Боюсь, что никакой судья не примет во внимание тот факт, что меня похитили и пытались убить, даже если рассмотрение дела будет максимально беспристрастным.

Во-первых, это будут только лишь мои слова, не подкрепленные ничьими показаниями или доказательствами, потому что все участники этого веселого мероприятия уже покойники. Вряд ли за доказательство похищения сойдут мои шрамы от разорванных наручников на запястьях. Во-вторых, даже если признают все смягчающие обстоятельства, что я убил в состоянии аффекта, да еще и при наличии угрозы моей собственной жизни, то порядок моих действий должен был быть совершенно иным. Как бы законопослушные граждане не прячут в коллекторах трупы, а если прячут, то никакие они не законопослушные, и их следует посадить на бутылку правосудия. У нас ведь оно как устроено? Если кто-то погиб, значит, кто-то должен сесть, и без вариантов.

Много, конечно, было и обратных примеров, когда дело касалось сильных мира сего, и у меня даже вполне мог бы быть шанс пополнить эту статистику, благо, денег хватало. Но тут вишенкой на торте становятся мои замороженные счета, так что я даже не могу нанять себе никакого самого завалящего адвоката, не говоря уже о чем-то большем. Никто со мной не станет работать за обещания, а если и станет, то его запугают точно так же, как запугали Саныча, и придется мне все равно в одиночку противостоять системе, которая хочет меня пережевать и переварить.

В общем, куда ни кинь, всюду клин. Если быть до конца откровенным с самим собой, да посмотреть с точки зрения закона — да, я виноват. Я убийца, и должен понести наказание. Но если ситуацию рассматривать по-человечески, то я считаю, что был в своем праве. Но ведь в суде такой довод не примут. И что тогда у меня остается? Занять самую нейтральную позицию, какую только можно. И самым лучшим вариантом, который я только смог вымучить, мне сейчас виделось свалить все на амнезию, развившуюся вследствие посттравматического синдрома после ранений. Нет, ну а что? Я еще помимо этого и клиническую смерть перенес, то есть, некоторое время мой мозг находился вообще без кислорода. Разве это не может оправдать частичную потерю памяти? Хм… вроде звучит логично. Значит, этого и буду придерживаться в дальнейшем. Даже если против меня есть железные доказательства, то я в глазах суда окажусь не последним подлецом, который до последнего скрывал свою причастность, а лишь жертвой обстоятельств, что забыла все произошедшие с ним ужасы.

Удобно, конечно, но боюсь, что все равно не поможет…

Гуляев в очередной раз ушел от меня, ничего не добившись, однако по какой-то причине он не выглядел сильно расстроенным этим фактом. Напротив, сегодня он был в настроении весьма приподнятом, однако понять, чем именно вызван этот его душевный подъем, я никак не мог.

В таком темпе, под аккомпанемент нескончаемого гундежа дознавателя, прошло еще около недели. За это время мое самочувствие заметно улучшилось, и я уже был в состоянии твердо держаться на ногах. И когда я прогуливался по своей палате, меня неожиданно посетила совсем шальная идея — а почему, собственно, я должен смиренно ждать своего заключения, когда могу попытаться сбежать?

На первых порах я не сумел придумать себе никаких возражений или контраргументов, поэтому приступил к исполнению своего плана немедленно. Ну как плана… скорее чистой воды импровизации.

Буквально пять минут назад я с некоторым трудом, но уговорил моего сторожа снять с меня браслеты, чтоб я мог немного походить по палате, ноги размять, пролежни разогнать, ну и все такое. Тот, как и раньше, немного поломался, строя из себя строгого полицейского, но потом все же великодушно согласился, лучась при этом внутренним самодовольством, будто он совершил нечто добродетельное и высоконравственное.

Сейчас же полицейский мирно сидел за ширмой и увлеченно с кем-то переписывался по телефону, о чем меня оповещали периодические мелодичные звоночки и быстрые щелчки от нажатий экранной клавиатуры.

Я, видя сквозь ткань лишь смутный темный силуэт своего охранника, тихонько подкрался к ширме и притаился, выжидая момент, когда его мобильник снова пиликнет, и полицай отвлечется, вчитываясь в новое сообщение. Сердце с непривычки громко забухало, чуть ли не выпрыгивая из груди и отдавая в уши гулкими ударами. Я чуть пригнулся, готовясь сделать молниеносный рывок и…

Сигнал смартфона прозвучал для меня пистолетным выстрелом, оповещающим о начале забега. Я резко отбросил легкую ширму и бросился на своего надзирателя сбоку.

Боже мой… как же я медленно двигался! Раньше подобный бросок я был способен провести за жалкие доли секунды, но сейчас у меня это вышло настолько по-черепашьи, что полицейский успел не только повернуть в мою сторону голову, но и даже потянуться к поясу, на котором у него висела рация.

Чувствуя, как вся моя задумка повисла на волоске, не успев даже толком начать притворяться в жизнь, я выбросил руку и ухватил стража порядка за ухо, изо всех сил скручивая его в маленький комочек. Вокруг меня тот час же заструилась боль, подарившая мне преимущество в скорости и возможность тщательнейшим образом продумать свои дальнейшие действия. Косячить было никак нельзя, потому как второй попытки мне никто уже не даст.

Когда я подался навстречу чужим чувствам, то сразу же ощутил, как вокруг моего тела воздух сгустился и стал более плотным. Господи… какое же это прекрасное ощущение, как же я давно его не испытывал! Это было похоже на то, словно я выбрался из под многотонного завала и сумел наконец вздохнуть полной грудью! Даже таких незначительных миазмов боли, которые могло породить скрученное ухо, было достаточно для того, чтобы почувствовать, как же все-таки пострадало мое тело. Оказывается, все эти дни я был просто сплошным болезненным сгустком, но я настолько привык к этому, что даже перестал замечать.

И вот сейчас, только на этот короткий миг, пока полицейский корчиться в моем захвате, я мог насладиться ощущением здорового тела! Жаль, что только ощущением…

Ускорившись в несколько раз по сравнению со своим обычным состоянием, я легко сумел заблокировать чужую руку, что тянулась к рации, а также захватить в удушающем приеме шею своего надзирателя. Его ухо, ясное дело, мне при этом пришлось выпустить, но в ускорении уже и не было никакого смысла, потому что в партере оно мало что решает. Но все же возвращаться обратно к непередаваемым ощущениям, что дарило истерзанное автоматными очередями, швами и шрамами тело, было совсем неприятно.

Начав душить полицая сгибом локтя, я осторожно спустил его отчаянно барахтающееся тело на пол, где обвил его корпус своими бедрами и сдавил, что есть мочи. Поскольку одна моя рука была занята тем, что не давала полицейскому схватить рацию, мне пришлось еще включить спину. Выгибая поясницу, я усиливал свой нажим на чужую шею, растягивая охранника как на дыбе.

Несчастный начал сопротивляться сильнее, чувствуя как тиски моих ног выдавливают из него остатки воздуха, а сдавленная шея не позволяет сделать новый вздох. Не знаю, на что он рассчитывал, может, просто неосознанно боялся разбить свой девайс, но мобильный телефон он выпустил только сейчас, когда оказался под полным моим контролем. То есть сделал он это слишком поздно.

Полицейский попытался уже второй освободившейся рукой дотянуться до рации, висящей на другом боку, но я чуть повернул его так, чтоб он весом своего собственного тела придавил свободную конечность. Надзиратель еще подёргался, тщетно пытаясь вытянуть ее на свободу, но у него ничего не получалось, а драгоценные секунды неумолимо утекали.

Его сопротивление продолжалось совсем недолго, и вскоре мой противник окончательно обмяк, полностью расслабив мышцы. Я еще немного подержал его в захвате, для верности, хотя и так чувствовал, что его сознание уплыло куда-то далеко, и только потом, с трудом сдерживая стоны и кряхтение, кое— как поднялся на ноги.

Да уж, боец из меня сейчас совсем никакой… с одним человеком еле совладать сумел, и то чуть не рассыпался. Надо как-то приводить себя в тонус, иначе… иначе хана! Не на кого мне больше рассчитывать, никто меня не защитит.

Быстро сняв с бессознательного надзирателя китель и форменные брюки с ботинками, я отволок тело за кровать, где пристегнул его же наручниками к батарее. В рот я ему запихал кусок наволочки, которую по-варварски разорвал, дабы полицейский не переполошил своими воплями всю больницу раньше, чем я уберусь из нее.

Был бы у него пистолет, я б и его прихватил, но по какой-то причине никто из моего почетного караула не был вооружен даже дубинкой, так что силовой прорыв в моем нынешнем состоянии начисто исключается.

Так-так-так… где фуражка? Полицейский без головного убора и не полицейский вовсе, без нее меня сразу раскроют. Фух, вот она, под кровать закатилась во время кроткой борьбы. Ну все, теперь я готов!

Осторожно выглянув в коридор, я убедился, что никто из коллег незадачливого сотрудника органов внутренних дел не мельтешит поблизости, и осторожно вышел из палаты. По пути я старательно отводил взгляд и прятал лицо ото всех встречных, опасаясь что меня, не дай бог, кто-нибудь узнает.

Мои поиски выхода усложнялись еще и тем, что я не знал планировки больницы. Все мои предыдущие прогулки были строго ограничены единственным маршрутом палата — туалет — палата, и ни единого шага в сторону, так что совершенно не имел понятия, в какой стороне находится лифт или хотя бы лестница.

Но вот я приметил свисающую с потолка зеленую табличку, изображающего белого схематичного человечка и стрелку с лестницей. Отлично! Выход налево! Я сразу же свернул за угол и чуть ли не налетел на Марину, свою санитарку. Слава небесам, что она стояла ко мне спиной и о чем-то разговаривала с каким-то усатым мужиком в синем медицинском костюме, так что я смог осторожно ее обойти, основательно выкручивая шею, делая вид, что меня что-то очень заинтересовало на пустой стене. Так бы она не смогла узнать даже мой профиль, если б посмотрела в мою сторону, и мне все же удалось беспрепятственно обойти стороной беседующих медиков.

Я ускорился и шел, обливался потом, ожидая услышать позади себя окрик и топот преследователей, и с каждой секундой колючее чувство тревоги только нарастало, заставляя сердце заходиться в безудержной чечетке. Однако я все же сумел добраться до лифта, оставаясь никем необнаруженным и неузнанным. Быстро прикинув, стоит ли стоять и ждать кабину у всех на виду, а потом еще и ехать с другими в замкнутом пространстве, рискуя лишний раз раскрыть себя, я все-таки проследовал дальше по зеленным пиктограммам, и прошмыгнул на лестницу, подальше от чужих взоров.

Тут было прохладно и совершенно пусто, так что я с облегчением выдохнул, почувствовав, как от адреналинового всплеска и волнения начали подрагивать колени. Свобода приблизилась ко мне еще на один шаг, и это неимоверно будоражило разум. Но еще рано было говорить «гоп».

Я стал медленно спускаться, чуть ли не вздрагивая от гулкого эха каждого моего шага, и подолгу замирал, когда в этих отзвуках мне начинала мерещиться чья-то чужая поступь. Вдруг где-то снизу с грохотом распахнулась дверь, и раздался громкий топот ног, сопровождаемый неразборчивыми, но весьма эмоциональными перекрикиваниями. Я от страха вжался в стену, хотя вряд ли это мне бы помогло стать более незаметным, если б неизвестные направлялись в мою сторону. Но в этот раз все обошлось, их быстрые шаги удалились на пару этажей вниз, а потом стихли, отрезанные хлопком уже другой двери.

Утерев выступившую на лбу испарину, я поспешил ускориться. Находиться на лестнице вдруг стало вовсе не так комфортно, как десяток секунд назад.

Переставляя ватные ноги, которые то ли от волнения, то ли от непривычно долгой нагрузки стали уже откровенно хреново держать меня в вертикальном положении, я добрался до этажа, где на стене была нанесена заветная цифра «1». Добрался-таки, первый этаж! Есть, конечно, вероятность, что здесь в здании выход будет на каком-нибудь цокольном или минус первом, но на разведку все равно необходимо высунуться. Ну, с богом!

Слегка приоткрыв дверь и убедившись, что за ней никто не стоит, я выглянул и поискал взглядом характерные пиктограммы с надписью «Exit» или их аналоги. К моему несказанному счастью, одна такая почти сразу попалась мне на глаза, так что я вышел из своего ненадежного укрытия, все еще опасаясь бросать на кого-либо из проходящих мимо меня прямой взгляд. Народу на первом этаже было гораздо больше, чем в отделении, и я даже не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, мне так проще было затеряться, а с другой, повышался шанс быть узнанным.

Нервы мои были уже натянуты как тросы подъемного крана, и разве что не звенели от дикого напряжения. Казалось, будто каждый прохожий пытливо всматривается в мое лицо, что вот сейчас меня кто-нибудь опознает, поднимет крик, и сюда сбегутся десятки полицейских, которых я приметил на первом этаже уже как минимум троих. Но нет, обстановка вокруг оставалась все такой же спокойной, будто меня до сих пор еще не хватились.

Я двинулся, строго следуя указаниям табличек, трясясь и паникуя еще больше, чем за все время до этого. Я был совсем близок к желанной свободе, от которой меня отделяет лишь несколько десятков метров. И эта близость дурманила меня почище любого крепкого алкоголя. Мне нужно преодолеть это расстояние во что бы то ни стало!

Я делаю шаг, один, еще один, выхожу из-за поворота и… резко ныряю обратно.

Черт, ну что за дерьмо-то такое?! Я уже увидел выход — большие стеклянные двери с широкими металлическими ручками, за которыми мокрый асфальт, снег и воля! Но именно на этом пути находилось сразу три мента, лишая меня какой бы то ни было надежды пробраться мимо них неопознанным. Нет, так дело не пойдет… так близко и так недостижимо… нужно срочно что-то придумать!

Проведя, пожалуй, самый быстрый в своей жизни мозговой штурм, я пришел к выводу, что у такой огромной больницы просто не может быть один единственный выход, и где-то наверняка есть еще один, а то и несколько!

Развернувшись на каблуках я потопал в обратном направлении, лихорадочно вращая глазами в поисках не только указателей, но и плана пожарной эвакуации. Хоть я и вряд ли сумею по последнему сориентироваться исключительно верно в абсолютно незнакомом здании, потому что мой хронический топографический кретинизм не позволял мне даже север найти с компасом, но все же о количестве выходов и примерных направлениях я уже смогу иметь представление.

Драгоценные секунды утекали подобно песчинкам в перевернутой колбе песочных часов, а я все еще продолжал слоняться по первому этажу, обходя седьмой дорогой все людные коридоры. План эвакуации я все-таки нашел, он подтвердил мою теорию о наличии альтернативных способов покинуть здание, и сейчас я безнадежно пытался угадать с направлением, которое бы вывело меня к одному из них.

И вот удача, наконец-то, удача одарила меня своей золотой улыбкой в очередной раз за последний десяток минут! Я углядел обычную непримечательную дверку, но в моих глазах она засверкала ярче створок райских врат. Из десятка прочих ее выделяла обычная светящая табличка с лаконичной и понятной надписью на русском языке: «Выход».

Я, все еще с трудом могущий поверить в свое счастье, подошел и толкнул ее, сжимаясь от предчувствия, что она может быть заперта, но… она поддалась! Она открылась! Господи, я сделал это! Я свободен!

В лицо мне пахнуло влажным ветром, прохладой и приглушенным шумом мегаполиса, от ощущения которых я чуть было не пустил слезу. Как же я давно не ощущал на своей коже свежести улицы. Наконец-то я могу отсюда свалить…

— Эй, болезный, ты далеко собрался?

Не успел я осознать смысл фразы, которая раздалась у меня над самым ухом, как мне под ноги врезалось что-то твердое, опрокидывая меня на землю.

Глава 5

Твою мать! Да как же я смог прошляпить чужие эмоции?! Как они сумели меня так подкараулить?! Иначе чем задурманенным восприятием от близости свободы я это даже и назвать не могу…

Изворачиваясь подобно змее, словно во мне костей не было вовсе, я отчаянно пытался применить все свои спортивные навыки, чтобы отбиться и все-таки осуществить побег. Но нападавших оказалось целых двое, и они явно не проводили последний месяц лежа в реанимации, так что у меня против них изначально не было никаких шансов.

Меня очень быстро скрутили в две морды, не особо церемонясь и не заботясь о том, что я еще далек от выздоровления, так что я не сумел сдержать болезненного стона.

Боже, ну почему все так хреново?! В какой-то момент я пожалел, что у меня нет достаточного запаса Силы, чтобы убить хотя бы одного из полицейских, что сейчас с упоением выворачивали мне плечи, вдавливая меня острыми коленями в слякоть асфальта. Но потом я опомнился и одернул себя, понимая, что конкретно этих ребят убивать не за что. Да, они стоят сейчас между мной и свободой, но ведь они просто несут свою службу. В их глазах я всего лишь беглый преступник и убийца… хотя почему только в их глазах? Если отбросить всю шелуху и не рассуждать о причинах того, почему я ступил на этот путь, то в сухом остатке будет то, что я именно такой и есть. Хладнокровный душегуб, на счету которого десятки, десятки чужих жизней.

Да-да, понимаю, эти размышления звучат несколько лицемерно после того, как я не очень-то и давно чуть ли не собственноручно отправил на тот свет как минимум четверых омоновцев в особняке, кто точно так же делал свою работу. Но там действительно было другое. Тогда я не имел намерения никого убивать, а наоборот прикладывал все усилия, чтобы избежать подобного исхода. Но пуля дура, и ничего с этим нельзя было поделать. Вышло, как вышло. А этот позыв был слишком чуждым мне, так что я без особого труда сумел его распознать и задавить в самом зародыше.

— Ишь, сука, вырядился! — Злобно прорычал один из сотрудников органов, и мне не нужно было видеть его лица, чтобы понять, что оно сейчас перекошено от еле сдерживаемой ненависти. — Слышь, Димыч, может, пальнем ему в задницу разок, а? Скажем, что он вырвался от нас и побежал, а мы пресекли его побег снайперским выстрелом?

Кхм… а вот теперь мне стало действительно жалко, что у меня не хватает Силы на полноценную атаку. После таких слов я бы сдерживать себя не стал, тем более что почувствовал, насколько искренне они были сказаны. Этот мент действительно очень хотел меня подстрелить. А у меня, после известных событий, отношение к огнестрелу стало ну просто о-о-очень негативное. Я даже начал формировать подобие малюсенького иголочного острия, на которое только и хватало моих крупиц энергии, собираясь в случае опасности ткнуть им любого, кто достанет ствол из кобуры. Вряд ли, конечно убить получится, слишком уж мизерный у меня запас, так хоть напугаю до усрачки…

Кстати, а вот у этих ментов пистолеты были с собой. Неужели мои сторожа сидели в палате без оружия только потому, что их начальство опасалось, как бы я не разжился стволом при побеге? Интересно получается, они что, меня настолько отмороженным считают? Хотя чего оскорбляться… вот же я, лежу задержанный при попытке к бегству, одетый в форму своего охранника. Был бы у него пистолет, я б не задумываясь прихватил его с собой. Так что, еще какой отмороженный, все верно меня просчитали.

— Успокойся, не произноси вслух даже! — Второй напарник откровенно испугался подобного предложения. — Нам за этого урода самим жопу отстрелят. Кому-то этот гондон очень нужен, поэтому с ним столько беготни и хлопот.

— Эх… это ты верно говоришь, Димыч… а жаль! С мразями ведь нельзя иначе…

— Ребята, я как бы все еще тут, и все слышу. — Подал я голос, не выдерживая подобного обсуждения себя. — Но если вам нужно посекретничать, я могу тактично подождать в сторонке. Вы только слезьте с меня.

— А ну пасть захлопни, крысеныш!

Мне в основание черепа прилетел чувствительный удар, от которого перед глазами поплыло изображение, и начала кружиться голова. Эй, меня вообще из реанимации только недавно выпустили! Что за безобразие?! В слух, разумеется, я не стал отпускать подобных замечаний, чтобы не схлопотать по загривку еще раз.

— Ладно, поволокли его назад, пока старшо́й на говно там не изошелся…

С этими словами они синхронно и резко встали с меня, отчего я снова едва не застонал. Один крепко стал держать мои скованные за спиной руки, а второй достал рацию и начал доклад.

— Радуга Дождю, прием. Радуга Дождю. Взяли беглеца на южном выходе.

— Принято, Дождь, ведите его обратно.

— Понял, конец связи.

И меня повели обратно в опостылевшую больницу, стены которой я иначе как клетку уже и не воспринимал. По пути ни один из конвоиров не упускал шанса мне наподдать, применяя силу по каждому малейшему поводу или даже без такового. Похоже, они полагали, что все мои повреждения можно будет списать на сопротивление при поимке, так что вскоре мой взор уже застилала кровавая пелена, так что я готов был вцепиться в кого-нибудь из них хоть зубами. Но зубы тоже не были у меня лишними, поэтому приходилось сдерживать себя и скалиться, как раненный волк, пока никто не видел моего лица.

Нужно срочно приводить свое тело в работоспособное состояние, потому что мне нельзя быть таким слабым…

Вечером того же дня, когда я провалил свою попытку побега, меня скоропостижно выписали из больницы, несмотря на некоторые не до конца зажившие раны, и отконвоировали в изолятор временного содержания. Незадолго до отправки, правда, ко мне каким-то образом сумела пробраться хитрая Марина. Судя по тому, что в руках она с собой притащила целый набор медицинских инструментов и приспособлений, просочиться мимо полиции она смогла, прикрывшись предлогом моего обследования.

И, ей богу, лучше бы она этого не делала, потому что у нас с ней состоялся настолько полный неловкости и смущения разговор, что мне даже не хотелось его вспоминать. С гораздо большим удовольствием я бы его избежал.

— Сергей, — с горестным придыханием спросила она, — а вас что теперь, посадят?

— Наверняка.

— А надолго?

— Мариш, а к чему ты вообще подобным интересуешься? — Спросил я девушку в лоб, чем сразу же вогнал в густую краску. — Чем я тебе так запал в душу?

— Ну… не знаю, Сергей… просто… я не могу этого объяснить! Вот запали и все тут!

Этого мне еще не хватало на мою голову… одну подружку я уже свозил по ресторанам, поддался разок на ее яркие и искренние чувства. А закончилось это её похищением, моим выступлением в бойцовской клетке и длительной сумасшедшей перестрелкой с неисчислимым количеством жертв. Нет уж, хватит, Серж, тебе не двадцать лет, чтобы идти на поводу у своих и чужих эмоций. Прояви ты уже твердость, в конце концов, и перестань быть тряпкой!

— Забудь, Марина.

— Что? — Девушка переспросила, растерянно захлопав глазками, ведь она явно ожидала от меня другой реакции.

— Забудь меня, как страшный сон, — безапелляционно повторил я, подпуская в голос строгости, — вот тебе мой настоятельный совет.

Я говорил веско, и в то же время предельно честно. Нечего молодой девчонке пудрить мозги, пусть живет своей жизнью без оглядки на какого-то там зэка, которым я вскоре стану. Со мной ее не ждет ничего хорошего.

— Но почему? — Девушка выглядела расстроенной и уязвленной, словно она мне раскрылась, а я грязными сапогами с налипшим на подошву навозом ворвался и протоптался по ее чистому и сокровенному. Эта ее обида царапала меня, отражаясь от ее чувств, и колола под самое сердце, но я держался. Я сильнее этого, я должен…

— Потому, Мариш, что со мной тебя не ждет ничего хорошего. Рядом со мной не безопасно, такой уж я человек. Так что тебе следует от меня держаться подальше для собственного же блага.

— Ну можно я тогда буду вам хотя бы изредка писать?

Господи… как же жалко прозвучали твои слова, девочка. Ну зачем ты это мне говоришь? Я же вижу, ты уже сама жалеешь о сказанном… но мне нельзя сдаваться, не хватало еще кого-нибудь втягивать в ту безумную круговерть, центром которой я непроизвольно стал.

— Нет, Марина, нельзя.

Эта видимая строгость далась мне очень нелегко, но я своего все же добился.

— Я… я поняла…

Внутри нее полыхнул такой жар горячей обиды, что мне на секунду даже стало тяжело дышать, словно одни только ее отголоски были способны меня задушить. Девушка похватала все свои только что принесенные инструменты, и убежала, изо всех сил сдерживая слезы. А я только и мог, что смотреть с легкой горечью на хлопнувшую за её спиной дверь и с трудом переводить дыхание.

Извини, Марина, но так действительно будет лучше. В первую очередь, для тебя самой. Надеюсь, с годами ты это осознаешь.

Странная она штука — жизнь. Вроде и дело полезное сделал, в какой-то степени даже доброе, а почему-то хотелось завыть. Не смотря ни на какие убеждения разума, подстреленное сердце щемилось, заходясь в приступе острой тоски, и никак не желало соглашаться с моими логическими доводами. Ой, да ну тебя, Секирин. Совсем ты уже размяк, как горбушка в супе. Соберись давай, нечего по девицам горевать. У нее-то все в порядке будет, в отличие от тебя…

После ухода санитарки не прошло и получаса, как меня отвезли в изолятор, где промурыжили еще часа четыре, бесконечно оформляя какие-то бумаги, откатывая мои отпечатки пальцев, ладоней и зачем-то даже костяшек кулаков. Потом меня заставляли раз пять раздеваться и одеваться, дотошно фиксируя каждый мой синяк, множественные ссадины и бесчисленные шрамы. Последних оказалось настолько много, что бедный оперативник, тяжко вздыхая и качая головой, посетовал, что меня проще застрелить, чем «проинвентаризировать» все это богатство.

Под конец у меня вынули шнурки из моих запачканных собственной кровью кроссовок, что служили мне последние несколько месяцев верой и правдой, пережив даже покушение, и пихнули в воняющую мочой, хлоркой и плесенью камеру, где помимо меня оказалось еще парочка какого-то откровенно простецкого вида мужиков.

Обстановка тут была более чем скромная — две металлические двухъярусные кровати, на них скрученные полосатые матрацы донельзя ужасного вида, да длинная широкая лавка, которая судя по своей высоте была вообще столом. И на этом и все. Довершали здешний антураж лишь вид пошарпанных стен, облетевшей штукатурки с желтыми следами и захарканное зарешёченное окошко. Они, наверняка, преисполняли каждого нового посетителя оптимизмом и уверенностью в завтрашнем дне. Ах, да, а еще картину этого непередаваемого уюта венчала забранная сетчатым колпаком тусклая лампочка, которая едва-едва справлялась с разгоном темноты в камере.

— О-о-о! Новенький! Здорова! А ты какими судьбами тут? За что забрали?

Эта парочка не выглядела прям уж по-бандитски, если честно, да и эмоции у них были простые, открытые и вполне искренние, соответствуя мимике и выражениям их лиц. Было похоже, что они тут сидят уже далеко не первый день, а то и не первую неделю, так что успели уже основательно заскучать.

— Ага, привет, мужики. — Кивнул я в ответ. — Да так, в историю в одну влип, даже рассказывать не хочется.

Изливать душу перед незнакомцами мне как-то не хотелось, ведь нельзя было исключать вероятность того, что этих казачков специально сюда подсадили, чтобы разговорить меня. Не хочу говорить с дознавателями, так хоть сокамерникам, может, что расскажу. Решили, так сказать, не мытьем, так катанием взять меня. Однако здешние сидельцы не подтвердили моих подозрений, и вполне нормально приняли мой отказ, не став ни на чем настаивать.

— Ну, ладно, дело твое. Только это, зёма, ты не обижайся, но лучше мужиками тут никого не называй, чревато может быть.

— Почему? — Не совсем понял я. — А как называть, не бабами же?

— Ой, упаси господь тебя при этих… тьфу! — Один из них изобразил плевок на пол, однако с его губ не сорвалось даже капли слюны. — При настоящих арестантах подобное ляпнуть. У них вроде как это чем-то зазорным считается. С нами тут один недолго посидел, ох, и натерпелись мы от него. Он нам и объяснил, что он весь из себя блатной, а мужики это вот как мы с Егором, — кивнул тот на своего товарища, — простые, без понятий этих воровских, и вообще бандитской жизни не видавшие.

— А чего ж вы тут сидите, раз жизни бандитской не видели?

— Да чего-чего… по глупости, от чего ж еще сидеть? Правду говорят, от сумы и тюрьмы не зарекайся, вот и у нас прям точно так вышло. В город приехали с деревни, стали запчасти на трактор смотреть, да на шельмеца какого-то нарвались. Он нас надул, зараза такая, прямо на вокзале. Обещал все нужное уже к вечеру привезти. А сам как сквозь землю провалился, падлюка. Ну мы не дураки с Егоркой, запомнили его, да через два дня там же на вокзале и нашли, считай на том же самом месте. По башке пристукнули немного, в карманы ему нырк, а денежек наших у него и нету! Зато телефон какой-то новомодный был. Ну, мы его себе и забрали в счет, так сказать, нашего убытка.

— Ага, — подхватил историю второй сиделец, — а потом нас и взяли при попытке этой… как его… сбыта краденного, во.

— Да только какое ж оно краденное, когда мы свое вернуть пытались, а? Вот скажи… а как тебя кстати?

— Сергей.

— Ага, приятно. Я Олег, а это Егор. Вот скажи, Сергей, разве ж это справедливо, когда так получается?

Я в ответ лишь пожал плечами, хотя знатно прифигел от их святой простоты. У этих по-деревенски наивных ребят просто не укладывалось в голове, что если тебя обманули, то нужно идти первым делом в полицию, а не искать обманщика, чтобы самостоятельно настучать ему по башке. Они до последнего верили, что все для них обойдется, что полиция во всем разберется, их с извинениями отпустят, а настоящего жулика накажут. И я не стал их переубеждать, что с вероятностью в девяносто процентов поедут эти наивные ребята в места не столь отдаленные за разбойное нападение. Не хотелось портить их настрой, да и вряд ли бы они вообще ко мне прислушались.

Так мы и сидели с ними, болтали кто о чем, рассказывали друг другу разные истории, травили байки и анекдоты. И настолько эти мужички оказались живыми и открытыми, что я даже на какое-то время сумел позабыть, где вообще нахожусь.

В суровую реальность меня вернул грохот тяжеленого железного запора и пронзительный скрип плохо смазанных петель. Было похоже на то, что в наше веселое купе подселяют еще одного пассажира. Причем, судя по его бледно-зеленым татуировкам, явно выполненным в полевых условиях, и их несметному количеству, гражданин этот на воле провел времени куда как меньше, нежели в местах, подобных этому.

Меня тут же пихнул локтем в бок Егор.

— Вот это и есть арестант, наш прошлый почти такой же был. С ними нужно осторожней. У меня дед сидел, рассказывал, что они поехавшие все, могут за один только косой взгляд человека зарезать.

Чем он может нас зарезать, если здесь даже шнурки отбирают, я уточнять не стал. А разукрашенный, как я его окрестил про себя, дождался, когда за ним захлопнется дверь, и уверенной походкой хозяина прошел вглубь камеры. Оценив нас и заметив, что никто здесь кроме него не носит следов тюремной нательной живописи, он осмелел еще больше.

— О чем шуршите, мыши? — Голос у этого маргинала был под стать внешности — наглый, ленивый и пропитый. А когда это недоразумение подошло ближе, то меня аж замутило от его гипертрофированного желания самоутвердиться и показать себя. Я про себя только хмыкнул, отмечая, что уверенности этому хлыщу было не занимать, раз он был так убежден, что сумеет подмять под себя сразу троих.

— Да так, обсуждаем просто… — это подал голос Олег, что сидел на противоположной от нас кровати. Разукрашка, почуяв чужую неуверенность, сразу же переключился на него и сразу же включил откровенную бычку.

— Обсуждать у тещи на блинах будешь, чушкарь! Ну-ка, срыгнул со шконки, псина, твое место на лавке будет!

Олег, к моему удивлению, безропотно начал вставать, собираясь уйти на обозначенную ему лавочку, но я остановил его.

— Сиди, Олег, чего ты эту мартышку разукрашенную слушаешь?

Мужик благодарно глянул на меня, и почуяв, что он не один, стал потихоньку загораться решимостью. В его глазах промелькнуло уже осознанные критические мысли, мол, действительно, нас же здесь трое, чего вдруг он должен слушать этого хрена?

— Ты чё там вякнул, жопа свиная? Щас ты сам у меня мартышкой станешь! — С этими словами урка шустро развернулся в мою сторону и попытался пробить мне в грудь какой-то колхозный вариант фронт-кика. Выглядело это настолько смешно и нелепо, что я, ей богу, едва ли не заржал в голос. Однако я сдержался, и вместо моего безобидного смеха нарушитель нашего спокойствия получил короткий пинок по опорной ноге, ради исполнения которого мне даже не пришлось вставать, и с громким «млять!» рухнул на задницу.

— Ты чё, фраерина, рамсы попутал?! Знаешь, что с такими на зоне делают?!

Он порывался было вскочить, но тут на мою защиту неожиданно встали Егор и Олег, грозно нависнув над разукрашенным.

— Э, сучары, вы чего тут бицухи свои напружинили? Думаете, сидите тут втроечка, так все, с козырей захаживать можно? Хрен там, и не таких обламывали!

Не смотря на всю показную браваду хлыща, я почувствовал, что он очень даже струхнул, если не сказать больше. Внутренне он весь сжался, боясь, что его начнут прямо сейчас избивать, но внешне изо всех сил старался этого не показывать, а пыжился и продолжал изображать из себя бесстрашного матёрого уголовника.

Мои сокамерники, видя, что тот никаких больше действий не предпринимает, тоже не стали пытаться намять бока татуированному. А зэк, воспользовавшись предоставленной ему паузой, резво от них отполз, пятясь спиной вперед, и уже на безопасном отдалении поднялся на ноги.

— Ну, сейчас вы у меня попляшете, мудачье, ну, я вам устрою…

Я, признаться, ожидал от него чего угодно, что он попытается снять металлическую душку со спинки кровати, зашвырнет в нас тяжелой лавкой, или хотя бы просто бросится с голыми кулаками, только более осознанно. Но он сумел нас всех удивить.

Хлыщ просто отошел в уголок, продолжая сыпать оскорблениями, спустил там штаны и начал… кхм… справлять малую нужду прямо на стену. Сказать, что мы обалдели — это ничего не сказать. Мы смотрели на этого придурка просто квадратными глазами, не понимая, что это у него за месть такая лютая? Мы, вроде бы, не в мире животных, где подобный жест может иметь хоть какое-то значение для других самцов… или это какой-то древний воровской ритуал?

Завершив свое позорное дело, урка с видом победителя разлегся на лавке, сунув руки под голову, и стал на нас посматривать, паскудно ухмыляясь, всем своим видом говоря нам: «Ну, вида́ли, как я вас уел?!» Но мы на эти взгляды перестали обращать внимания почти сразу же, решив, что к нам посадили просто какого-то умственно отсталого.

Однако подлость этого бывалого сидельца вскрылась несколько позднее, когда снова заскрипели петли с засовом, и в нашу камеру заглянул какой-то полицейский.

— Так, в сортир по одному на вых… ЭТО ЧТО ЗА ХЕРНЯ?!

Да, как не трудно догадаться, последняя фраза была сказана сразу после того, как дежурный улицезрел на полу не самую маленькую лужу.

— Кто нассал, скоты?! — Он сверкнул из-под козырька фуражки гневным взглядом, строго осматривая каждого из нас, особо задержавшись на новичке. — Ширин, это опять твои приколы, засранец?!

— Ты чего начальник?! — Притворно возмутился наш новоприбывший сосед. — Что я, порядков не знаю что ли? Это вон тот покоцанный не дотерпел! — Урка указал пальцем на меня. — А я ему говорил, потерпи, скоро поведут в гальюн, так нет ведь, взял и нассал, падла!

Я попытался было возмутиться от этой откровенной лжи, и по набравшим в грудь воздуха Егору и Олегу понял, что они собирались сделать то же самое, но полицейский нас всех опередил с ответом.

— Да мне по хрену, кто! Через полчаса чтоб все вылизано было и блестело! Иначе никакого туалета, так и будете в своей ссанине тут мариноваться, ясно вам?!

С этими словами дежурный скрылся, заперев за собой дверь и оставив нас наедине с дилеммой — а чем вообще можно убрать эту лужу? Матрацами, что ли, промокнуть?

— Ну, блин, охренеть! — Возмутился Егор. — И чего делать-то будем? Я уж отлить часа полтора хочу, еле терплю, а теперь из-за этого дурака нам до утра что ли сидеть? Да я же лопну!

— Ага, я тоже хочу, — вторил ему Олег, — надо определиться, как мы это убирать вообще станем.

— Погодите, а с чего это мы должны убирать? — Задал я вполне резонный вопрос, который так и напрашивался на язык. — Вот он нассал, он пусть и вытирает.

— Попробуй заставь меня, гнида! — Донесся до меня наглый голосок, обладатель которого прекрасно слышал наш разговор и открыто над нами потешался. Он-то вроде как нужду уже справил, ему не горит, надо будет и до утра потерпит.

Окончательно вышедшей из себя от подобного нахальства, я развернулся и направился к урке, особенно не скрывая своих агрессивных намерений. А тот, только завидев мое стремительное приближение и гневно сведенные на переносице брови, резко поменялся в лице и заволновался, приподнимаясь на лавке.

— Эй, падаль, только рискни тронуть меня! Я тебя ночью на ремни порежу! Спать ведь рано или поздно ляжешь и уже не проснешься, понял?!

Мне его пустые угрозы были до зарешеченной лампочки, что бы там не брехала эта собака, я видел, что кишка у него тонка мне что-либо сделать. Поэтому я просто схватил паршивца за шкирку, сдернул на пол и поволок прямо в сделанную им лужу.

— А-а-а! Отпусти-и-и! Сто-о-ой!

Тональность его голоса сразу поменялась, превратившись из обнаглевше-вызывающей в откровенно писклявую и жалобную. Но меня этим было не пронять. Я без малейших колебаний впечатал рожу уголовника прямо в… ну, в общем, в его собственную пакость.

— А-а-ай, сука-а-а! Ты что наделал?! Ты же меня законтачил!

— Ты у меня это сейчас пить будешь, если через пять минут не вытрешь досуха!

Мое обещание заставило урку присмиреть, и теперь он из бывалого и крутого зэка уже окончательно превратился в плаксивую шпану.

— Да чем я это уберу?! У меня же с собой ничего нет!

— Чем сделал, тем и убирай.

— Отпусти меня! — Он попытался было взбрыкнуть, то я только сильнее надавил своим весом на него и усилил нажим на его шею. Вокруг меня закружился пока еще легкий хоровод из боли, но я знал, как сделать его гораздо сильнее. — Ай-яй-яй, ёпт, больно! Отпусти! Отпусти! Я уберу, клянусь!

Услышав от татуированного вполне устраивающий меня ответ, я убрал руку, оставив его барахтаться в луже остывшей мочи, и вернулся к мужикам. Они за всем воспитательным процессом наблюдали с широко раскрытыми глазами, чуть ли не раскрыв рты. Ну а я… а что я? У меня не так давно в подчинении ходили двадцать шесть трупов отъявленных уголовников, которые при жизни были куда как круче и крепче нашего нового соседа. Из их памяти я ненароком и почерпнул самый доходчивый метод донесения своих мыслей до подобных индивидуумов.

— Лихо, ты Сергей! А ты раньше точно не это самое… ну…

Они спрашивали меня, а сами то и дело косили взглядом в сторону нашего нового сокамерника, что сейчас вытирал собственную лужу кофтой, а когда та пропиталась настолько, что аж с нее начало капать, разложил ту на лавке и принялся снимать с себя штаны.

— Чего не «это самое?»

— Ну… не сидел. — Ребята немного смутились, будто боялись, что я на подобный вопрос могу обидеться. — Больно лихо ты разобрался с чудаком этим.

— Нет, у меня первая ходка еще впереди, как и у вас, парни. И поверьте на слово, прогибаться тут ни под кого нельзя, иначе загнобят.

— Ну, нас-то вряд ли посадят, чего уж ты так! — Олег нахмурился, не желая признавать очевидного, а Егор почему-то наоборот озадачился.

Я лишь безразлично пожал плечами, давая понять, что спорить на эту тему не намерен. Я пищу для размышлений дал, а уж вкушать ее или оставить засыхать, это выбор уже за вами.

Мы еще немного успели побеседовать с мужиками, пока дверь в камеру снова не заскрипела толстыми петлями. Внутрь заглянула голова в фуражке и быстро оценила диспозицию — мы с мужиками на своих местах, а дрожащий от холода новичок голый на лавке с разложенной рядом мокрой одеждой. Сделав, похоже, правильные выводы о том, что здесь произошло, полицейский щербато ухмыльнулся, демонстрируя широкую щель между передних зубов.

— Хе-хе, Шира, обломали тебя все-таки, да? Довыделывался?

Разукрашка ничего не ответил, а лишь бросил на полицейского затравленный и обиженный взгляд, будто это он был виноват в его беде. Еще раз усмехнувшись, дежурный начал выводить нас поодиночке на вечерний туалет.

Спустя несколько минут я уже лежал на шконке, продавленной десятками спин других побывавших тут узников, и размышлял. Сегодня я провел лишь первый день в статусе заключенного, можно сказать, я получил прививку тюремной жизни, встретив в естественной среде обитания первого зэка. Но кто может сказать, как оно пойдет дальше? Нет, определенно, один только этот кадр показал, что ждать от подобной публики можно чего угодно. И вряд ли это «что угодно» может быть хорошим. А значит, я должен как следует подготовиться, чтобы быть способным резко обломать любые поползновения в мою сторону.

Решено! С завтрашнего утра начну упражняться с собственным весом, а с посильной помощью Ширы, или как там этого зассанца зовут, буду снова приучать связки и мышцы к ускорению.

На счет того, что наш новый сосед попытается исполнить свою угрозу и порезать меня во сне, я не волновался. Я ему слишком доходчиво объяснил, что он не самый опасный самец в этом вольере, так что присмиревший уголовник будет вести себя скромно и послушно, за это я готов был поручиться. Слишком уж он трусливый, чтобы исполнить то, что успел наговорить.

С этими мыслями я начал потихоньку проваливаться в легкую дрему, что постепенно укутывала мое сознание тьмой непроглядного мрака без единого даже самого маленького просвета. Я попытался вспомнить, когда вообще в последний раз мне снились сны, но не сумел отыскать в памяти ничего конкретного. А потом мое сознание затопил мрак…

Глава 6

Последующие мои дни в изоляторе проходили как под копирку. Меня постоянно куда-то таскали, вели беседы, совали на подпись какие-то бумаги, которые я на всякий случай отказывался подписывать, пытались допрашивать, неизменно натыкаясь на мое удобное прикрытие с частичной потерей памяти. Ну а все остальное свободное время, что я проводил в камере, было посвящено моим тренировкам.

В первый раз, когда я заставил Ширу отстоять со мной пару легких раундов, охаживая того одними лишь пощечинами, он чуть не обделался со страху. Однако потом он сумел удивительным образом к этому приспособиться и даже делал вид, будто это он меня тренирует, отпуская различные комментарии вроде: «Ага-ага, хорошо увернулся!» или «Во, неплохо вложился! Бил бы кулаком, я б уже упал!», а то и даже какие-то советы.

В итоге я осознал, что он просто клинический показушник и подхалим, способный сделать не только хорошую мину про плохой игре, но и вытерпеть что угодно, лишь бы это могло помочь ему хоть как-то подлизаться к более сильному. Через пару дней мне даже стало казаться, что он считает меня кем-то вроде своего приятеля, и я не спешил его в этом разуверять. Пусть думает, что хочет, лишь бы продолжал работать моей грушей.

Через четыре дня с начала моего пребывания во временном изоляторе забрали Егора с Олегом. У них должен был состояться суд, и я с полной уверенностью мог сказать, что мы с ними никогда больше не увидимся. Я только пожелал им удачи и понадеялся, что мой небольшой урок, продемонстрированный в первый же день на Шире, поможет им в дальнейшем хоть немного.

Дальше дни потекли так же спокойно и однообразно — тренировки, допросы, тренировки, сон, допросы… к нам иногда сажали каких-то странных типов, которые молчаливо косились на наши регулярные и длительные избиения, но их отселяли уже через день или два. А через недели полторы та же участь постигла и Ширу, и остался я в этой вонючей камере наедине с самим собой.

В тот же день меня снова вызвали на допрос, но повели не по обычному маршруту, а куда-то на второй этаж здания, где мне еще ни разу не доводилось бывать. Там меня завели в самый обычный кабинет, где за столом сидела вполне симпатичная женщина лет тридцати с погонами старшего лейтенанта. Я бы, может, и обманулся ее милой внешностью, однако ее колючие эмоции, что ударили меня словно пучком сушеного терновника по мордасам, быстро подсказали что за человек передо мной сидит.

— Оставь его, Юра. — Отозвалась женщина, не поднимая даже головы от бумаг и не глядя в нашу с конвоиром сторону. — А ты заходи.

О, а это уже явно было сказано для меня.

Не имея сил отвергнуть такое радушное приглашение, я сделал пару шагов от двери и уселся на дешевенький офисный стул, который подозрительно заскрипел пластиком даже от моего невеликого веса.

— Я что, разрешала тебе садиться?

— В ногах правды нет.

Я уже настолько успел устать от пресного однообразия своих дней, что даже такая неприятная беседа могла для меня стать хоть маленьким, но развлечением. А кроме того, сидеть в одиночку было совсем тухло, не говоря уже о невозможности тренироваться. А тут, если сумею раззадорить эту снежную королеву, так может меня и к более интересным соседям подселят?

— Ты мне поумничай еще! Встал, быстро!

В голосе женщины прорезались ощутимые грозные интонации, но пугать меня децибелами было так же бесполезно, как пытаться пластмассовой ложкой рыть окопы.

— Если я встану, то просто выйду отсюда, и никто меня не сумеет вернуть. Ты поняла, дорогая?

Гневно сощурив глаза, лейтенантша с трудом подавила в себе волну возмущения и злости. Она явно привыкла работать и с более крутыми ребятами, нежели я, и теперь в уме просчитывала варианты, как бы меня половчее обломать и сделать послушным.

Не знаю, насколько правдивы истории о пытках в застенках МВД, но ко мне подобные методы применять явно не рисковали, потому что я личность относительно известная, и такая неосторожность может поднять очень неслабую волну.

— Ты бы не дерзил мне Секирин, а то твоя жопа пойдет по кругу, даже не дожидаясь приговора суда.

Подобные грязные вещи прозвучали в исполнении этой холодной прелестницы настолько чужеродно, что я еле сумел сдержать неуместный смешок. Однако же губы мои все равно предательски дрогнули, не сумев до конца побороть наползающую на лицо улыбку.

— Тебе это кажется смешным?! Думаешь, я тут с тобой шутки шутить собираюсь?! — Женщина психанула, яростно полыхнув ослепительной вспышкой гнева, и зашвырнула свою ручку куда-то в другой конец кабинета, где та жалобно бряцнула пластиком и потерялась среди высоких стопок картонных папок.

М-да, похоже, нервная у этой дамочки работа, как легко она выходит из себя. Даже легче чем дознаватель Гуляев в первые дни нашего вынужденного общения. А общий план беседы у них, будто по копирку писан. Их что, где-то обучают такому?

— Тише, товарищ старший лейтенант, не кричи, — я подбавил в голос ехидства, видя, как это ее бесит, — может, в кино сходим, там и поговорим?

— Сейчас будет тебе кино… порно-драма в четырех актах. Юра!

В кабинет как-то излишне поспешно ввалился мой давешний конвоир, но увидев, что все вроде бы в порядке, и что все сидят на своих местах, успокоился.

— Юра, у меня нет времени с ним играться. Посади этого клоуна к блатным, пусть там его немного разомнут, ладно?

— Не вопрос, Надюш, сейчас организуем.

Некто Юра подошел ко мне, почти бережно взял под локоть и повел к выходу.

— Так что, Надюш, до завтра? — Я не удержался и подмигнул строгой лейтенантше, на что она внешне не повела даже бровью, сделав вид, что меня тут уже нет, но вот внутри полицейская взорвалась целым фейерверком непередаваемого возмущения.

На том мы и распрощались, двинувшись по узким ведомственным коридорам.

— Хочешь совет, Сергей?

Мне так неожиданно было услышать подобную фразу от своего сопровождающего, что я кивнул раньше, чем успел сообразить. Я уже и не помню, когда меня вообще полицейские по имени называли.

— Ты не лезь с ней в бутылку, она реально психованная немного.

Мне не потребовалось уточнять, о ком зашла речь.

— С чего такая трогательная забота обо мне? Я от вашего брата, обычно, получаю строго обратное. Поэтому особых причин любезничать ни с кем из вас не вижу.

— А зря, я вот к тебе совершенно ровно отношусь, — что самое удивительное, его слова вполне согласовывались с его чувствами, он действительно не испытывал в отношении меня никакого негатива, — да и в целом очень многое от человеческого отношения зависит. Вот ты разозлил Куц, она тебя сейчас посадит к беспредельщикам…

— Кого-кого я разозлил? — Переспросил я, не очень вежливо перебив полицейского.

— Куц — это фамилия старшего лейтенанта, с которой ты только что познакомился. — Терпеливо разъяснил мне конвоир. — В общем, разозлил ты ее, и она тебя сразу отправила в нехорошую компанию досиживать. А так бы сидел себе, чилился, ждал суда, тем более что ты в камере уже один остался. Лафа, а не отсидка. А теперь придется тебе сильно напрячься, чтоб эти дни без проблем прожить. Так же и во всем остальном пойдет, не понравился здесь, на тебя подготовят убийственный материал. Судья из-за этого может назначить более жесткий режим, а ФСИН отправить в самый гиблый изолятор. Оно вот так по цепочке, одно за другое цепляется, понимаешь?

— Да понимаю, — горестно вздохнул я, — да только ничего от вашего ко мне отношения уже не зависит. Меня и так будут по полной программе наказывать.

— Это почему ты так решил? Я краем уха слышал про твое дело, все же понимают, что ты не простого человека убил, а такого же уголовника.

— Ага, спасибо за такого же.

— Ой, ладно тебе к словам придираться. У тебя в любом случае есть еще неплохой шанс отправиться в колонию, а не в каземат. Ты поверь на слово, разница между ними просто колоссальная.

— Нет у меня никакого шанса. Вот ты знаешь, кто такой Сухов? — Непонятно почему, но мне захотелось немного пооткровенничать с этим дружелюбным полицейским. Совсем, видимо, крыша моя протекать стала.

— Ну, знаю.

— Вот он меня и собирается усадить. И каждый из вас сделает так, как скажет он. При таком раскладе от моего поведения не зависит уже ничего. Разве я не прав?

Ответом мне стало лишь задумчивое молчание, которое не прерывалось до того самого момента, когда меня передали в руки уже другого полицейского. Мой новый сопровождающий был уже не таким общительным, как Юра, да и эмоционально оказался более паршивым.

Он довел меня до железной двери, которая отличалась от входа в мою прошлую камеру только наличием распашного окошка, и грубо впихнул внутрь.

— Свежее мясо! — Весело объявил он для группы здешних сидельцев, что синхронно повернули головы в мою сторону.

Скрипнули петли, лязгнул засов, и я остался один против четверых грозного вида мужиков… так, главное не забыть, что этих нельзя так вслух называть. Внешность у них у всех была весьма колоритная, будто из советского кино про тюрьмы: взгляды исподлобья, татуировки, кривые ухмылки. Будь моя воля, я б с такими даже в одном поле, простите, срать не сел.

— Ну, чего харю растопил? В угол встал и отвернулся. Будешь нужен, позовем.

Этот голос очень гармонично сочетался с внешностью его владельца — хриплый, растягивающий гласные, и не такой истеричный как у моего недавнего сокамерника Ширы, а куда более утробный, угрожающий.

Однако я даже и не подумал подчиниться заведомо унизительному требованию. Я уже заранее готовился к тому, что конфликт случится в первые минуты моего пребывания здесь, так что подобный повод был мне очень даже на руку. Ну не самому же мне на уголовников наезжать, верно?

— У тебя че, фуфлыжник, в ушах насрано?! В угол встал, резче!

Для большей весомости своих слов, самый здоровенный из четверки приподнялся со своего места, показывая насколько он готов подкрепить слова делом. Но это тоже не возымело на меня ожидаемого урками эффекта. Напротив, я даже сделал шаг в их сторону, приглашая уже начать действовать, а не трепать языками. Со стороны это выглядело просто как акт непокорности, но на самом деле я просто отступил от стены, чтобы иметь немного простора для маневра.

Мой намек был воспринят правильно, и этот здоровяк тут же встал со шконки и целенаправленно двинулся ко мне, источая вокруг себя флер злости, оттого что какой-то фраер отказывается подчиняться ему. Уголовник только начал протягивать ко мне свои руки, намереваясь то ли ухватить за грудки, то ли взять за шею, как я жестко прервал его резким и мощным ударом локтя с подшагом, вмазывая тому снизу вверх точно в подбородок.

Зубы уркагана смачно щелкнули, брызнув мелкими белыми осколками, которые с едва слышимым дробным стуком осыпались на пол, и уже бессознательное тело запрокинулось назад, упав на сложенные под себя ноги.

Увидев столь быструю расправу над своим товарищем, оставшаяся троица вскочила на ноги и бросилась на меня без каких-либо выкриков и воплей, просто молча, как стая хорошо дрессированных псов. Ох, не простые это зэки, ей богу, не простые…

В первую секунду я даже занервничал, жалея, что так быстро вырубил их приятеля, ведь я все еще не достиг своей прежней формы, и теперь опасался, что без ускорения могу не справиться со всеми разом. Однако мои опасения оказались напрасны. Ширина камеры не позволила всем троим зэкам добраться до меня одновременно, так что одному из них пришлось маячить за спинами сокамерников, пока оставшиеся двое пытались меня схватить.

Первый получил от меня прямым в челюсть, отчего заметно поплыл и попытался отшатнуться, но получил вдогонку удар пяткой в живот. От боли его скрутило пополам, а я радостно бросился навстречу его спазму. Мир ощутимо замедлился, а звуки исчезли, будто я оказался под толщей воды. И только благодаря этому я сумел увернуться от чужого кулака, летящего мне в череп. Он пронесся буквально в сантиметре от моего лица, пощекотав мне длинными волосами на запястье кончик носа. Фу, блин!

Но зато теперь оставшаяся на ногах троица не представляет для меня никакой угрозы.

Место загнувшегося сокамерника шустро занял его товарищ, и на то чтобы уложить обоих зэков мне потребовалось совсем мало времени, меньше, чем у обычного человека уходит на то, чтобы поднести ко рту стаканчик с кофе. Первый упал от единственного мощного апперкота, который я усилил за счет мышц спины и кора. А второй, полагая, что я не успеваю среагировать на его атаку, получил локтем в солнышко, отчего его скрючило буквой «Z». В довершение я с оттяжкой зарядил ему прямо в харю коленом, которое с неслышимым мне хрустом впечаталось ему в нос.

Третий, что получил ногой в живот, уже начал приходить в себя, но теперь явно трусил связываться со мной в одиночку. Когда не стало поддержки его дружков, он вдруг растерял весь свой напор и агрессию. Поэтому мне пришлось подойти к нему самостоятельно, чтобы обманным движением заставить раскрыться, а потом подсечь обе ноги мощным лоу-киком и добить точным ударом в голову.

По ослабевающему давлению воздуха я понял, что последний зэк уплыл в глубокий нокаут, и теперь я мог осмотреть наше небольшое поле боя. Сейчас у моих ног валялись четыре бессознательных тела, совсем беззащитных и не способных сопротивляться…

Словно во сне, до конца не осознавая что делаю, я подошел к первому уголовнику, которого жестко успокоил локтем в бороду и опустился перед ним на колени. Я наложил на его шею свою ладонь, начиная с каждой секундой усиливать нажим. Минута… вторая… у не приходящего в сознание уголовника рефлекторно задергалась грудь. Это его легкие пытались преодолеть сопротивление и сделать хотя бы маленький глоток воздуха, но сквозь намертво пережатую трахею сделать это было невозможно.

Я отмечал это отстраненно, какой-то микроскопической частью своего разума, что не была еще затоплена предвкушением водопада Силы, который должен вскоре обрушиться на меня. Наверное, я сейчас походил на наркомана, что трясущимися руками греет на зажигалке вожделенную ложку с зельем, но это осознание нисколько не помогало мне от подобных чувств отстраниться.

Четвертая минута… его дыхание остановилось, но тело все еще оставалось живым. Если я уберу руку прямо сейчас, то так и оставшийся для меня безымянным зэк еще сможет выжить, а все так же останусь жалким ничтожеством, у которого нет Силы даже на то, чтобы постоять за себя.

Я чувствовал, как пульсирует и бьется человеческое сердце, однако ровное пламя жизни начало неуверенно дрожать. Моя ладонь все еще сжимала мягкую податливую шею, хотя я уже почти убедил себя, что вот-вот разожму пальцы, не доведя дело до конца.

Пятая минута… я начал чувствовать, как агонизирует сознание, как чужой мозг умирает, сопровождая свое угасание сонмом бредовых видений и галлюцинаций, ощутил как сердце сначала ускорилось, отчаянно пытаясь донести жизненно необходимый кислород в ткани организма, а потом остановилось, не имея больше сил сокращаться.

Но заключенный все еще был жив, он упорно не желал умирать и отчаянно цеплялся за каждый миг своего существования. Огонек чужой жизни превратился в едва заметно тлеющую искру, но не гас окончательно. Ну же, давай! Хватит сопротивляться!

Я в приступе иступленного нетерпения надавил на шею уголовника еще сильнее, и в этот момент мое тело словно пронзили миллиарды маленьких игл.

Да! Да-а-а! Как я долго ждал этого момента! Тьма! Вот она, она рядом, она со мной! Не то жалкое подобие и пыль, которыми я перебивался словно лазающий по помойкам бездомный, а самая настоящая смерть!

Камеру заполнил черный туман, который я нетерпеливо поглощал с огромной скоростью, что вокруг меня аж начал закручиваться невидимый для простых людей смерч из мрака. Дар от такого невероятного пиршества просто возликовал, и вскружил мне голову отвратительными видениями смертей и пыток, которые почему-то нашли очень живой отклик во мне. Захотелось сделать кому-нибудь очень и очень больно, чтобы дальнейшая гибель породила еще больше Силы!

Нет-нет-нет! Стоп! Нельзя поддаваться! Это не мои желания, не мои мысли! За эти дни без энергии, пока дар находился в полуанабиозном состоянии и едва ли мог ощутимо на меня влиять, я успел отвыкнуть от его тлетворного воздействия на свою личность. Зато сейчас я очень явственно ощущал его тяжелое давление на свой разум. Так вот ты какой на самом деле? И неужели я подобное раньше испытывал всегда?

Прикладывая немалые усилия, я кое-как отогнал от внутреннего взора неприглядные сцены из своей головы и вернулся в реальный мир. Вернулся, чтобы услышать грохот кулаков, стучащих по железу двери и многоголосый вой.

— Нача-а-альник! Откро-о-ой!

— Он Якоря задушил наглухо! Выпустите нас!

— Он же псих! Дежурный!!! Ты где?!

Видимо, пока я погрузился в себя и душил их товарища, они успели прийти в сознание. Судя по троице, что сейчас истекала животным страхом и ломилась в дверь, в попытках докричаться до полицейских, я не сумел удержать в себе всю Силу. Так что в момент ее исхода и поглощения их вскользь задело её прошедшими через призму моего дара эманациями. Естественно, ни о каком сопротивлении или повторном нападении на меня в таком состоянии не могло идти и речи. Все, на что их хватило, это жалобно скулить, как побитые собаки, в надежде что придет хозяин и разберется с проблемой. Жалкое зрелище…

И на их вопли, к моему удивлению, действительно прибежал дежурный, тот самый, что и впихнул меня в эту камеру. А вот просто интересно, если бы на помощь звал я, он бы тоже прибежал, или с довольной ухмылочкой попивал чаёк?

Страж порядка отпер металлическое окошко, быстро оценил обстановку в камере, рявкнул, чтобы все отошли от двери, и ворвался внутрь с дубинкой наперевес. Зэки сразу же обступили его, предусмотрительно не приближаясь ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и кинулись тыкать в мою сторону пальцами, трубя на разные голоса:

— Он сумасшедший! Он человека задушил ни за что!

— Убери его от нас, Христом богом молю!

— Он же невменяемый, зачем его к нам посадили?!

— Он прямо на трупе сидел и лыбился, представляешь?!

Дежурный перевел взгляд на невозмутимого меня, который уже не сидел ни на каком трупе, а мирно стоял рядом с…

— Вы че, плесени со стен нализались?! — Проорал полицейский, внимательно вглядываясь в зрачки каждого из троицы, ища признаки наркотического опьянения. По его лицу отчетливо читалось: «Они тут что, умудрились упороться дрянью какой-то? Приход словили?» — Какой труп, вашу мать?!

Заключенные синхронно обернулись ко мне и непонимающе вытаращили глаза, когда увидели, что их товарищ вполне спокойно стоит рядом, потирая покрасневшую шею.

— Якорь? Ты живой? — В голосе одного из урок звучало неподдельное удивление, ведь они твердо уверились, что тот уже отбросил коньки.

— Да лучше б я сдох, чем с такими ссыкунами сидеть! — Якорь говорил немного сипло, похоже я немного перестарался и чуть-чуть сплющил ему гортань. Боюсь, он теперь и останется навсегда таким сиплым, потому что мертвецы не склонны к регенерации, или склонны в очень незначительной мере.

А я стоял и думал… пара уколов Силы, и никто меня здесь не удержит. Я выйду на волю и займусь поиском тех, кто собирался отправить меня на свидание с Дьяволом.

— Ты че, Якорь, да мы же за тебя…

— Так, кончай базар, смельчаки! Еще хоть один кипиш поднимите, и останетесь у меня не только без сортира, но и без жрачки!

С этими словами полицейский убрал дубинку и направился к двери, подставляя свою широкую спину под удар моего дара… ну же, что может быть удобнее марионетки-надзирателя, который ночью самостоятельно тебя выведет из камеры?

И я уже сформировал непроглядно черную иглу из Силы, которой мог в считанные мгновения оборвать жизнь полицейского, но здравый смысл вдруг вторгся в мои намерения, грубо загнав жажду смерти куда-то на задворки сознания. Я вспомнил, Борова, а точнее то, как он убил своего босса и следом застрелился сам. Вспомнил, сколько подозрений и вопросов вызвало это у того же Хана, вспомнил его подозрения на тот счет, что я могу управлять людьми посредством гипноза… он опасно близко подошел к разгадке моей тайны, и если сейчас я проверну нечто подобное, то боюсь, что к моей персоне появится слишком много вопросов. А я этого не могу допустить, так что придется еще немного подрыгать Сухову, пусть думает, что я целиком в его руках.

Шумно громыхнули металлические запоры, лишая меня шанса нанести удар, и я, тяжело вздохнув, развеял готовую сорваться игру мрака.

В это время зэки сконфужено повернулись к своему дружку и начали с ним виновато объясняться, а я уже не стал контролировать мою новую марионетку, дабы не навлечь на себя подозрений. Пусть ведет себя так, как привык при жизни, это будет более правдоподобно, чем если я буду постоянно вмешиваться в его поведенческие привычки.

Краем уха слушая оправдания уголовников, я улегся на свободную шконку, где помимо заляпанного матраца не было ни простыни, ни даже подушки. Уголовники сперва заверяли своего мертвого товарища, что тот им как брат, что за него они любому пасть порвут, и что они «по чесноку» огребли вместе с ним от непонятного фраера. От меня то бишь. А потом они плавно перешли на обсуждение того, что со мной сделают, когда я усну.

— Давай, когда этот, — короткий кивок в мою сторону, — заземлится, навалимся и переломаем ему ноги?

— Не, лучше давай ему «темную» устроим и отпетушим гондона!

— Точно! Надо его опустить, а то он борзый какой-то. Сразу обозначим, кто он есть на самом деле!

— А ты, Якорь, чего молчишь?

— Потому что ничего вы не сделаете. — Просипел мертвец.

— Чего-о? Да ты чё, внатуре?! Ты в нас сомневаешься? Думаешь, мы очкуны какие-то?! Мы ж тебе все объяснили, давай завязывай со своими предъявами!

— Я не об этом, — покачал головой труп, — вы ему просто не станете ничего делать, потому что иначе он всех тут замочит.

— Да как так-то?! В смысле?

— Яйца повисли! Ты же видел, что он всех нас положил, и даже не вспотел? Хочешь как я без зубов остаться?

Задумавшись над словами марионетки, остальные замолчали, то и дело бросая на подбитые рожи друг на друга короткие взгляды.

А я украдкой улыбнулся и повернулся к стенке, прикрывая глаза. Ну, теперь можно и вздремнуть. Даже если уголовники решатся на меня напасть, пока я сплю, то моя новая марионетка меня предупредит заранее.

Хоть у меня и был уже достаточный запас Силы, чтобы умертвить всех здешних зэков, но я не стал этого делать. Энергия по-прежнему продолжала утекать, уже не так быстро, как в больнице, но все же. Поэтому, эти трое были просто моим запасом на черный день, если я опять буду опустошен. Так сказать, мои консервы.

Я уйду, когда почувствую, что окончательно буду готов, а пока эти застенки будут моим убежищем. Никакие стены и решетки меня не смогут удержать. У меня уже созрел кое-какой план, реализовав который я смогу спокойно заняться своими делами. Но для этого нужно было дождаться суда…

Глава 7

Утром я хоть и поднялся ни свет ни заря, но пребывал в таком прекрасном расположении духа, в каком не просыпался, пожалуй, с самого начала моих злоключений. Поддавшись какому-то злому азарту, я пинками разбудил троих своих ничего не понимающих сокамерников, и устроил себе интенсивную тренировку. Поначалу они как-то неохотно отбивались от моих звонких лещей, но потом бешенство напрочь застлало им разум, и они очень активно включились в драку.

По моим ощущениям, я гонял их под ускорением минут сорок, но на самом деле, минуло едва ли больше пятнадцати. За это время несчастные уголовники как только не были биты. Их щеки распухли и были уже даже не красные, а фиолетовые, а все открытые участки кожи покрылись бордовыми отпечатками моих пальцев. В конце концов, они выдохлись, став практически бесполезными как тренировочные снаряды. Мне с большим сожалением пришлось закруглиться и отложить на некоторое время тренировочный процесс.

Я принципиально не бил кулаками, локтями и коленями, чтобы не вывести свои «снаряды» из строя раньше времени, ведь неизвестно еще, сколько мне тут сидеть. Похоже, я уже достаточно восстановился, чтобы суметь противостоять нескольким противникам. Сейчас бы я с легкостью справился с теми двумя полицейскими, что подловили меня на выходе из больницы…

Мой наполненный Силой организм восстанавливался так интенсивно, что от вчерашнего объема энергии осталась едва ли половина. Похоже, что вскоре наступит время раскупорить еще одну «консерву», да только возникал резонный вопрос — что мне потом делать с этими марионетками, если меня либо их неожиданно этапируют, например, в соседний регион? М-да, надо подумать, как от них избавиться, чтоб не навести на себя никаких подозрений. В ограниченном пространстве камеры не так уж и много вариантов…

Нахлестав от души троицу уголовников, которые искренне недоумевали, почему я не трогаю их дружка Якоря, и почему тот не встает на их защиту, я перешел к отжиманиям, предоставив возможность зыкам выяснять отношения с мертвым товарищем. Где-то на пятом или шестом подходе, когда я сделал совокупно уже около трехсот отжиманий и знатно вымотался, загромыхала железная дверь. Внутрь заглянул полицейский, Юра, вроде, который конвоировал меня вчера к снежной королеве.

Он обвел взглядом камеру, увидел отжимающегося меня и забившихся по углам зэков, которые носили на лицах следы вчерашних побоев и демонстрировали жгучее желание оказаться где угодно, но только не здесь, и как-то неопределенно усмехнулся.

— Секирин, пойдем, тебя уже ждут.

Поднявшись с пола, я отряхнул ладони и побрел за ним, восстанавливая на ходу дыхание и успокаивая сердцебиение глубокими выдохами и вдохами.

Он повел меня тем же маршрутом на второй этаж, в тот же самый кабинет, где сидела все та же самая женщина. За минувшую ночь совершенно ничего не изменилось, разве что лицо у лейтенантши стало выглядеть куда более усталым, будто ночевала она на своем рабочем месте.

— Ну что, Секирин, как ночка? Как пробуждение? — В ее голосе явно послышались издевательские нотки, хотя взгляд внимательно блуждал по моему лицу, но не находил никаких следов воспитательного процесса, который со мной неизменно должны были провести сокамерники. И это ее немного смущало. А когда я с наглым видом, как и вчера, демонстративно уселся на тот же стул, она еще и не смогла удержать ползущую в удивлении на лоб бровь.

— О, Надюш, прекрасно просто! Ребята в камере просто душки, особенно Якорь. Тихие, спокойные, так выспался хорошо, ну просто не передать словами!

Я с большим удовольствием вернул ей издевку, упомянув про сон, и с удовлетворением отметил, как задрожал от злости ее эмоциональный фон.

Полицейская взглянула на моего конвоира, которому в этот раз позволила остаться в кабинете, и уставилась на него с немым вопросом в глазах, требуя пояснений.

— Чего? — Озадачился Юра. — Я все сделал, как ты сказала!

— Куда ты его посадил, Юр?

— Ну так в седьмую, к рецидивистам.

— И что, — она с сомнением еще раз осмотрела меня чуть ли не с ног до головы, — хочешь сказать, это там он выспался?

— Хе-хе… ну, видимо, да.

— Что смешного?

— Да просто… — полицейский ухмыльнулся еще шире, но вильнул немного глазами в сторону, почувствовав угрозу в этом вопросе. — Тебе, Надь, самой бы сходить посмотреть на тамошних сидельцев, самой все станет понятно.

— Мне, по-твоему, делать больше нечего? — Холод в ее голосе вполне был способен заморозить воду в стакане, так что неудивительно, что Юра сразу пошел на попятную.

— Да это я так, просто предложил… не обращай внимания.

— Секирин, — обратила она на меня свой гневный взор, — у меня нет времени с вами возиться. Зачем вы упорствуете?

Ого, мы уже на «вы»? Это определенно прогресс.

— Разве это я вчера пытался строить из себя строгую начальницу, в присутствии которой нужно стоять и исключительно по стойке «смирно»?

От моего вопроса она немного смутилась, припоминая минувший вечер и причину, по которой у нас не состоялся разговор.

— Юра, выйди, пожалуйста.

Полицейский исчез, не проронив ни слова, но судя по всего нескольким гулким шагам, донесшимся из коридора, специально остался поблизости.

— Хорошо, Сергей, я признаю, я вчера повела себя несколько нетактично…

— Только несколько?

— Несколько нетактично! — Упрямо повторила она, снова подпуская в голос льда. — Давайте попробуем начать наше знакомство с самого начала, что скажете?

— Скажу, что мне совершенно безразлично.

— Что именно?

— Абсолютно все. Твои завуалированные извинения, твое предложение, и даже весь этот допрос.

Она ненадолго замолчала, поджав губы, и когда пауза начала затягиваться, я уж было подумал, что она сейчас распорядиться отвести меня обратно в камеру. Но женщина спросила меня:

— И почему же? Вы знаете, какой срок вам грозит?

— Полагаю, что максимальный.

— Вот именно. А вас это нисколько не беспокоит? Не хотите оказать помощь следствию и заработать себе несколько очков на суде?

— Не трать слова, Надюша, меня закроют по полной, не взирая ни на какое содействие органам. Но если ты мне предложишь что-нибудь взамен, то мы вполне можем мило поболтать.

— И что же вы хотите взамен?

Похоже, она действительно провела сегодня ночь на работе, потому что даже любопытство в ней было какое-то вялое и совсем не яркое.

— Скажи, какие на меня улики по убийству Вагона?

— М-м-м? — Женщина вопросительно изогнула брови, искренне удивившись этому вопросу. — А вас что, не знакомили с делом?

— Да как-то нет, еще ни разу не предлагали. Все больше чистосердечные признания на подпись пихают.

— В таком случае, сожалею, но ничем не могу помочь. Я лишь работаю над вашим побегом из больницы и нападением на полицейского при исполнении.

— Так меня к тебе таскают только из-за этой мелочи?

— Мелочи?! Секирин, ты понимаешь, о чем говоришь? — От возмущения она снова перешла на «ты», отбросив только что надетую маску обходительности. — Эта «мелочь» будет тебе стоить пяти лет! А если я постараюсь, то и всех десяти!

— Старайся, Надюша, старайся. Начальство высоко оценит твое рвение, уж поверь мне.

Бурля от внутреннего негодования, женщина-полицейский выскочила из-за своего стола и быстро вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. Из коридора послышался ее отрывистый голос, звенящий от истеричных ноток: «Забирай его!», и внутрь снова заглянул Юра.

— Зря ты, Сергей, совета моего не послушал…

А я что, разве виноват, что у них тут одни истерички работают?

К простому многоквартирному дому подъехал черный внедорожник, из которого выскочил крепко сбитый мужчина отчетливо спортивного телосложения, которое не могла даже скрыть одежда. Многие из тех, кто интересовался российской волной борьбой и самбо, узнали бы в этом человеке трехкратного чемпиона страны Алмаза Чехоева. Но таких, похоже, в этом дворе не нашлось, потому что в его сторону никто не бросил даже взгляда.

Но и Алмаз не страдал излишним тщеславием, чтобы подобное обстоятельство могло его хоть сколько-нибудь задеть. Да и, откровенно говоря, не того уровня спортсмен он был, чтобы его узнавали на улицах. Так что Чехоев просто вошел в ближайший подъезд, направляясь к своему давнему другу, предпочитая не забивать голову ерундой.

Поднявшись на нужный этаж, он вдавил кнопку дверного звонка и принялся ждать, когда его впустят. Вскоре дверь открыла женщина, обряженная в полностью черную одежду и без следа косметики на лице.

— Здравствуй, Хаят, — Мягко поздоровался Алмаз, отмечая насколько сильно по ней ударила потеря сына. — Ты еще носишь траур?

— Ношу… и буду носить до конца своих дней. Муж на кухне, проходи.

Голос женщины звучал безжизненно и хрипло, словно она уже выплакала из него всю радость и тепло, а от ее некогда былой жизнерадостности не осталось и следа. Она была просто убита горем, не находя в себе сил его преодолеть.

Алмаз послушно вошел и разулся в прихожей. Из коридора он увидел спину своего приятеля, который сидел за столом, подпирая голову руками. Сперва Чехоеву показалось, что он пьяный, но подойдя ближе, он убедился, что это вовсе не так. Просто супруг так же истово скорбел, как и его жена.

— Ас-саляму алейкум, Далхан.

— Уа-алейкум ас-салям, друг, спасибо, что приехал. — Хозяин дома встал, приветствуя гостя, и крепко обнял, сжав в своих еще крепких объятьях. — Извини, что не встретил тебя лично, я с того самого дня не могу найти твердой почвы под ногами…

— Не извиняйся, я все понимаю. Я и сам с трудом воспринял новость, что Аббаса больше нет, и даже не могу представить, каково вам с Хаят приходится.

— Тяжело, Алмаз… очень тяжело нам приходится. Но я позвал тебя не для того чтобы жаловаться. Скажи, ты мне поможешь?

Чемпион немного нахмурился, потому что не любил, когда обещание пытались взять вперед просьбы. Но в конечном итоге кивнул, ведь это был старый друг его отца, разве можно было ему отказать?

— Спасибо, я знал, что ты не бросишь старика…

— Далхан, это как-то связано с Аббасом? Ты что-то узнал?

— Да, — не стал отпираться горюющий отец, — узнал. Незадолго до смерти, мой сын повздорил с одним человеком. И я хочу, чтобы ты мне помог найти его.

— Я попробую, но ничего не могу обещать. Однако у меня есть знакомые в полиции, они наверняка смогут что-нибудь разыскать.

Осунувшийся и будто постаревший разом на несколько десятков лет Далхан взглянул на своего собеседника усталым взглядом, в котором помимо боли невозможно было прочитать ничего другого.

— Нет, Алмаз, не надо полиции, прошу тебя. Взгляни на это.

На стол лег мобильный телефон с включенной видеозаписью. На ней чья-то неуловимо знакомая Чехоеву фигура стояла в окружении, наверное, десятка земляков. А потом, когда началась драка, борец чуть не вздрогнул от пронзившего его мозг узнавания. Эти движения он способен узнать из сотни любых других. Так на его памяти мог двигаться один единственный человек, человек, к которому Алмаз относился не очень хорошо, но искренне уважал, как спортсмена. Известный в Москве медиум и шоумен — Сергей Секирин.

Досмотрев видео до конца, чемпион вернул телефон владельцу.

— Как давно это было?

— В середине октября. Ты ведь знаешь этого человека?

Чехоев утвердительно кивнул, не сводя внимательного взгляда со старого приятеля. Он пока еще не понимал, к чему тот клонит.

— Аббас работал на Серба…

— И почему ты ему это позволял?

В голосе борца не звучало ни удивления, ни упрека. Все-таки сын Далхана был уже взрослым мужчиной, и если он чего-то хотел, то запретить ему это не мог даже Аллах.

— Я пытался с ним говорить… — в голосе скорбящего отца явственно послышалась отравляющая душу горечь, та самая, что не переставала терзать его ни на секунду, даже во сне. — Но сын не послушал меня. И в ту злополучную ночь, Аббас получил звонок от Серба, и куда-то уехал.

— Но почему ты думаешь, что в этом замешан Секирин?

— Я чувствую, Алзмаз… своим разбитым отцовским сердцем. Оно мне подсказывает, что это он виноват в смерти Аббаса. Ведь весь этот конфликт с Секириным с Серба и начался. А насколько я знаю Вуяновича, он мстительней медоеда, и не оставил бы попыток свести счеты. Похоже, что мой сынок… — Далхан сглотнул некстати возникший в горле комок, и смахнул выступившие на глазах слезы. — Похоже, мой сынок просто попал между ними двоими и стал жертвой их междоусобицы.

— Ты говоришь странные вещи, Далхан. Я знаю Сергея, и он ни какой-то там бандит. Он простой парень, немного с причудами, но все же. Я даже знаю историю, как в прошлом году его гонял какой-то богатей по всей Москве, а будь Секирин таким, каким его рисуешь ты, разве потерпел бы он подобное?

— Я не знаю, Алмаз, мне лишь так подсказывает сердце.

— Хорошо, но что, в таком случае, ты хочешь от меня? Чем я могу тебе помочь?

— Помоги мне встретиться с Секириным.

В глазах и голосе Далхана было столько боли, мольбы и печали, что Чехоев не смог противиться и согласился.

— Хорошо… я попробую организовать вам встречу, но только при одном условии.

— Спасибо, Алмаз, спасибо тебе огромное, да сохранит тебя Аллах.

— Но ты еще не выслушал мое условие.

— Неважно, что это за условие, я согласен на все, что бы ты ни попросил.

— Нет, Далхан, мне ничего от тебя не нужно, я помогаю тебе не из корысти или выгоды. Я просто хочу, чтобы при встрече с Секириным, ты не наделал никаких глупостей. Я не хочу себя потом чувствовать виноватым, если Хаят лишится еще и своего мужа.

— Я обещаю, — старик приложил руку к сердцу и слегка склонил голову, — что не стану ничего предпринимать во время нашей с ним встречи.

— Этого достаточно, Далхан. Я позвоню, когда сумею что-нибудь разузнать.

Алмаз встал, сжал на прощание плечо человека, которому без колебаний бы доверил свою жизнь, и покинул некогда гостеприимное жилище, ставшее теперь приютом скорби и горя.

— Никита Михайлович, вы меня вызывали? — Волков заглянул внутрь секционной, где работал его начальник.

— Да, Антон, заходи! — Хомич призывно махнул ему рукой в перепачканной кровью медицинской перчатке.

Молодой судмедэксперт вошел и увидел лежачий на столе материал. Судя по внешнему виду, ему было уже не меньше месяца. С чего это вдруг Хомич решил поковыряться в этом застарелом марсианине? Марсианами они между собой называли позеленевших покойников, а этот уже столько пролежал в трупохранилище, что несмотря даже на нахождение в холодильнике, что приобрел бледно-зеленоватый оттенок.

— Узнаешь клиента?

— Не совсем, Никита Михайлович, больно много их было в этом месяце.

— А вот так? — Хомич приподнял голову покойника и разомкнул тому зубы, демонстрируя пулевое отверстие в его гортаноглотке.

— А, так это ж этот… из особняка, да?

— Молодец, Антоша! Угадал.

— И зачем вы его достали? Я думал, их всех уже погребли давно.

— Нет, Антон, они все еще здесь. Сорок пять дней не прошло, с момента установки причины смерти, а Наталья Борисовна приказала держать их по максимуму.

Старший судмедэксперт как-то ненароком обошел стороной вопрос, зачем он снова взялся за эти трупы, что немного насторожило Волкова.

— И все же, Никита Михалыч, вы не ответили, что же вы с ним делаете?

— О, а вот посмотри, — старший судмедэксперт кивнул на раскрытую папку на столе, — сразу листай на осмотр ЖКТ.

Волков послушно подошел к столу и начал перелистывать десятки сшитых печатных листов, отыскивая нужную страницу.

— Ага, вот оно! — Парень наконец отыскал то, о чем говорил начальник. — Тра-та-та, вскрытие брюшной полости… множественные повреждения внутренних органов… заполненные кровью желудок и кишечник… — Антон бегал взглядом по напечатанным строчкам, проговаривая вслух некоторые моменты, и не понимал, чего от него хочет Хомич.

— Ну ты что, Антоша, не понял еще?

— Не совсем… — рассеяно отозвался Волков. — Вроде ничего необычного не заметил.

— Хорошо, а если взглянуть на причины смерти?

— Э-м-м… ладно. — Судмедэксперт снова принялся перебирать листы, отыскивая нужный раздел. — Так, вот оно: «Причиной смерти послужили огнестрельные ранения, поразившие жизненно важные органы, а именно сердце, печень, левое легкое и др., подробное описанные в разделе «Локализация ранений».

Волков снова поднял недоумевающий взгляд на начальника, все еще не находя никаких противоречий.

— Антоша, опять не уразумел? Ну что же ты… ну подумай, не разочаровывай меня.

Парень упрямо отлистал назад, к осмотру желудочно-кишечного тракта, потом опять вернулся к причинам смерти. Да что же Хомич его пытает? Чего он хочет от него услыш…

— Никита Михалыч! Вы имеете в виду кровь в ЖКТ?!

— Молодец! Именно этим я и заинтересовался! Как человек, получивший столько ранений, одно из которых разорвало ему в клочья правое предсердие, мог наглотаться собственной крови?

— Э-э-э… хороший вопрос… может, она стекала по стенке пищевода из раненной глотки?

— Это с простреленным-то сердцем?

— Но он ведь мог получить это ранение гораздо раньше, чем ранение сердца!

— Мог, но тогда каким образом он оставался на ногах, потеряв такое количество крови?

На этот вопрос начальника Волков уже не нашелся с ответом.

— Хм… действительно… объемы крови в ЖКТ явно превышают разумные пределы, при которых человек мог бы оставаться в живых, не говоря уже о том, чтобы твердо стоять на ногах…

— То-то же, Антоша… и это не говоря о том, что все его остальные ранения удивительно малокровные. Но это еще не конец, знаешь, что мы еще прозевали в прошлый раз?

— Что же?

— А вот, гляди!

Хомич поднес к глазам Волкова лоток из нержавейки, в котором лежали какие-то ссохшиеся кровавые комочки.

— Что это?

— Это вата.

— Вата?

— Да, Антоша, простая медицинская вата, которую можно купить в любой аптеке. И знаешь, где я ее нашел?

— Боюсь даже предположить…

— А ты не бойся! Обнаружил я ее в том странном ранении гортани, вместе вот с чем…

Никита Михайлович легко приподнял на столе труп, перевернув его на бок, и обвел пальцем вокруг выходного отверстия от пули.

— Видишь темный след?

— Вижу, похоже на… хм… хотя нет, вряд ли…

— Говори-говори, не стесняйся! — Настоял Хомич.

— Похоже на следы от лейкопластыря…

На изменившем цвет теле теперь гораздо более отчетливей выделялся своеобразный след.

— Все верно, Антон! Это следы клеевой основы пластыря.

— Но… я не понимаю… откуда они взялись?

— Ты подожди, — Никита Михайлович помахал перед подчиненным пальцем, — это еще не всё! Загляни.

Хомич снова запустил пальцы покойнику в рот и раздвинул челюсти.

— Посвети чуток. — Старший судмедэксперт протянул небольшой ультрафиолетовый фонарик, который используют для поиска различных биологических и химических следов.

Волков склонился над патологоанатомическим столом и начал внимательно рассматривать полость рта у трупа, ища, что же именно его начальник там обнаружил.

— Мать честная! Да как же мы это могли не заметить раньше?! У него же все нёбо закопченное!

— Фух, ну слава богу… — Хомич картинным жестом изобразил, что смахивает пот со лба, а на недоумевающий взгляд подчиненного пояснил: — Просто думал, что я уже умом повредился, и мне это всё привиделось. Всё верно, Антоша, у этого трупа во рту я обнаружил следы меди, свинца и цинка, что остаются после возгорания бездымного пороха. И если ты посмотришь на его размочаленные гланды, то наверняка догадаешься, что их разорвало пороховыми газами в момент выстрела. А это значит что?

— Это значит, что выстрел был произведен в упор, Никита Михайлович! Прямо в открытый рот!

Ошарашенный этой простой, казалось бы догадкой, Волков начал расхаживать по секционной взад и вперед.

— Как? Ну как мы этого не заметили с самого начала?!

— Не мельтеши Антон! Присядь! Вполне легко могли не заметить. Нам же привезли сразу два десятка трупов, попробуй тут не упустить чего-нибудь из виду.

— Ну, если только так… — неуверенно согласился с начальником парень. — Но все же, что нам делать с этим жмуриком?

— Что-что… сообщим Сухову.

— А ему-то зачем? — Удивился Волков, не понимая, какой интерес может быть у генерала-майора целого ведомства к старому трупу.

— Генерал сам просил сообщать ему лично обо всех странностях, что мы сумеем обнаружить.

— Он так и сказал: «Странностях?»

— Да, Антоша, это дословно.

— Полагаете, Никита Михайлович, он ищет что-то конкретное?

— Наверное, иначе, зачем бы он стал акцентировать на этом внимание?

— Как думаете, а у других тел мы не могли чего-нибудь упустить такого же?

— Как знать… но их уже не сегодня, так завтра, увезут на погребение, так что вряд ли мы успеем тщательно осмотреть больше десятка тел, даже если с нас снимут всю остальную работу.

— Точно, Никита Михайлович, точно…

— Ладно, Антош, я пойду позвоню Сухову, ты приберись пока тут.

— Да, конечно…

И старший судмедэксперт оставил своего молодого коллегу наедине с таким странным и загадочным покойником.

Глава 8

— Прошу всех встать! ¬ — Громко объявила секретарь судебного заседания, когда в зал вошла женщина в черной судейской мантии.

Я не изменил своего положения, поскольку и так уже стоял. В клетке, куда меня завели, не было предусмотрено никакого посадочного места, ни лавки, ни даже табуретки… ну да ладно, постою, не сломаюсь. Здоровье уже позволяет. Я уже провел здесь около часа, и за это время сторона обвинения успела только зачитать несколько томов, из которого состояло мое дело. А теперь же мы должны были перейти к рассмотрению доказательств… любопытство меня просто снедало.

— Садитесь, пожалуйста! — Судья вовсе не выглядела строгой или злобной, какой ей, в моем понимание, надлежит быть. Это оказалась простая румяная женщина, немного с избыточным весом и до невозможности добрыми глазами. Мне даже как-то не верилось, что она способна вообще хоть кого-то приговорить.

— Итак, вопрос с прессой решили, — она обратилась к нескольким журналистам, что робко терлись у входа, — хоть заседание и идет в закрытом формате, но вам разрешили вести съемку. Из зала выходим только в перерыве, это понятно?

Корреспонденты охотно закивали и, не скрывая улыбок, рассредоточились по задним рядам зала, не рискуя лезть ближе, дабы не спугнуть внезапную удачу.

— Отлично… итак, слово предоставляется государственному обвинителю! Малхасян Алия Эриковна, пожалуйста, продолжайте!

— Спасибо, Ваша честь. — Со своего места подскочила жабоподобная тетка в синем прокурорском кителе с майорскими погонами, и начала тараторить, хватая со стола то одну, то другую бумажку. — Уважаемые участники процесса, позвольте вас заверить, что сегодня скамье подсудимых находиться опаснейший преступник! Секирин Сергей Анатольевич совершил циничное и хладнокровное убийство, а после, желая сокрыть свои злодеяния, спрятал тело своей изуродованной жертвы, Вагина Анатолия Станиславовича, в заброшенном коллекторе…

— И изнасиловал еще…

¬— Подсудимый, вам еще дадут слово, — судья строго посмотрела на меня, однако голоса не повысила, — а пока будьте добры, пожалуйста, не мешайте.

Я неприязненно глянул на нее, но все-таки замолк, поскольку на такое вежливое замечание совсем не хотелось отвечать грубостью. Но я осознавал, что каждый… абсолютно каждый в этом зале был в моей власти, и оставался живым только по моей милости. И еще потому, что мне не нужны были здесь трупы, поскольку сидеть мне явно предстоит дальше, чем сорок километров от Москвы, и как себя будут вести марионетки без моего пригляда, я выяснять не собирался.

— Спасибо, Ваша честь! — Жаба в кителе склонила голову так низко, будто бы поклонилась, а на мою реплику она и не отреагировала вовсе, даже не глянув в сторону меня. — Следствию удалось установить, что подсудимый был последним, кто видел убитого, таким образом, Секирин с самого начала был единственным подозреваемым в исчезновении Анатолия Вагина. Но, понимая свою виновность и опасаясь наказания, Сергей Анатольевич начал скрываться от следствия. Он перестал появляться по месту своей регистрации и сменил телефон, усложняя его поиски.

Ах, ну-да, ну-да! А то что меня замочить пытались все, кому только не лень, это и не считается. Но все же интересно, как все-таки они установили, что я виделся с Вагоном? Насколько помню, то всю информацию, которая могла меня скомпрометировать, я с видеоглазка удалил, неужели они как-то сумели все восстановить?

— Ваша честь, позвольте обратиться к подсудимому?

— Обратитесь, Алия Эриковна, обратитесь.

— Сергей Анатольевич, — прокурор впервые за все заседание повернулась ко мне, — давайте вы сэкономите нам время, и просто признаетесь во всем? Согласитесь, у вас нет никаких доводов против собранных следствием доказательств.

— Сожалею, э-э-э… — я попытался припомнить имя жабы, но слишком уж оно было для меня необычным, — товарищ майор, но как всем известно, на меня было совершено покушение, после которого я перенес достаточно длительную клиническую смерть. И это не могло не сказаться на моем психическом здоровье. В общем, я не очень хорошо помню события из своей жизни, в частности то, в чем вы меня обвиняете. А с доказательствами меня не знакомили, но вы и так, наверное, об этом знаете.

— Очень удобно, Сергей Анатольевич, — она просто пропустила мимо ушей мой последний выпад по процессуальному нарушению. Удивительная способность слышать и отвечать только на то, что удобно. — Понимаю. Что ж, тогда перейдем к сути. Скажите, когда вы последний раз видели Анатолия Вагина?

— А я человека с таким именем и не знал. — Шутка ли, но я даже и не соврал. Ведь я имя Вагона узнал только после того, как он испустил дух под моими кулаками. А после смерти он был кем угодно, но никак не человеком. Так что формально, в моих словах не было ни капли лжи.

— А что вы скажите на это? — Жаба повернулась в сторону судьи, и после ее разрешительного кивка распорядилась: — Вкатите, пожалуйста, телевизор!

А у меня после этого обмена взглядами сложилось впечатление, что я не на суде, а на сцене театра, где все играют давно отрепетированный спектакль, и только я один до сих пор даже не видел своей части сценария.

И что же они собрались показать, интересно? Интуиция внезапно недовольно завозилась, подсказывая мне, что сейчас меня конкретно так припрут к стенке. Я даже на пару секунд понял, что ощущали Боров и его адвокат на том приснопамятном заседании… но да пусть играют. Никто ведь из них не догадывается, что это мне очень даже на руку.

На телевизоре, тем временем, запустили видеозапись. Какая-то неуловимо знакомая лестничная площадка, входная дверь… о, да это же дверь в мою квартиру! Я там не появлялся только несколько месяцев, но по субъективным ощущениям прошла будто-то бы целая вечность! Но я и не думал даже, что это настолько затерялось в глубинах моей памяти, что я собственную лестничную клетку буду так натужно вспоминать.

Вот в кадре появился мужчина в темной куртке, и в нем я сразу же узнал Вагона. Вот оно что… полиция установила скрытую камеру на моем этаже, вот откуда они знают о моей встрече с Вагиным. Ясно… ну посмотрим, что они еще тут наснимали.

Открылась дверь, и на пороге показался я, такой молодой и такой лощеный… не чета мне сегодняшнему. Если сравнивать мой внешний вид тогда и сейчас, то я нынешний буду больше похож на облезлого уличного кота, израненного в десятках стычках с конкурентами. А я с видеозаписи походил на домашнего откормленного Мурзика с бантиком на шее, которого только что привезли из груминг-салона.

На видео дверь перед носом Вагона захлопнулась, а он еще немного потоптался перед ней, и ушел. На этом воспроизведение завершилось.

— Что скажете, подсудимый? Все еще будете отрицать ваше знакомство с убитым?

Жаба аж светилась от самодовольства, уже предвкушая услышать мои нелепые оправдания.

— Нет, теперь пожалуй не буду. Я вспомнил этого человека, но он мне не представился. — И снова чистейшая правда.

— Вы помните, зачем он к вам приходил?

— Помню. Он вымогал у меня деньги. Если не ошибаюсь, то он хотел пять миллионов за то, что я выиграл в суде у людей некого Игната Штырёва. Вам наверняка известны все подробности того дела, поскольку оно широко освещалось в прессе пару месяцев назад.

— Мы сейчас рассматриваем не мифическое вымогательство, о котором от вас не поступала никакого заявления, и не ваши прошлые конфликты, а вполне конкретное убийство.

— Вы спросили, помню ли я, зачем он приходил, и я вам ответил. Свою иронию можете оставить при себе.

— Что ж, хорошо, надеюсь, я сумею и дальше простимулировать вашу память. Помощник, включите следующую запись.

На экране снова возникло изображение моей входной двери. Почти сразу она распахнулась, и из нее вышел я, облаченный в свой некогда любимейший костюм… эх, как давно это было, сколько я уже успел пережить, а костюмчик до сих пор было жалко.

Затем была склейка, после которой время в углу экрана изменилось с шестнадцати часов до половины первого ночи. И снова на видео появилась моя фигура, вывалившаяся из лифта. Глядя на картинку, я уже начал смутно понимать свой прокол, но окончательно осознание пришло только после слов прокурора.

— Обратите внимание, Уважаемый суд, обвиняемый уходит из квартиры в костюме, а возвращается в куртке. Чужой куртке, которую он снял с тела Анатолия Вагина.

На экране появились две картинки, на одной стоял Вагон, а на второй я в той же самой ветровке.

Поня-я-ятно, так вот на чем я прокололся! Я же и правда надел куртку Вагона, чтобы скрыть свой бомжатский вид, после багажника и грязного подвала. Хуже того, я не помню, что с ней сделал, и скорее всего, ветровка так и осталась у меня в квартире, а там, наверняка был проведен тщательный обыск.

Мои предположения нашли отражение в следующей реплике обвинителя:

— В ходе проведенного обыска в квартире подозреваемого данный предмет верхней одежды был обнаружен висящим на крючке в прихожей. После проведенного анализа, экспертиза установила, что на куртке присутствуют следы крови, убитого Анатолия Вагина. Таким образом, по совокупности косвенных улик, а так же на основании того факта, что подсудимый в категоричной форме отказывался сотрудничать со следствием, под разными предлогами уклоняясь от дачи объяснений, ответов на вопросы дознавателей и всячески затягивал время ознакомления с материалами дела, под предлогом плохого самочувствия…

Ага, вот как они решили все вывернуть? Ну да, в принципе, не подкопаешься. Я действительно напропалую отказывался подписывать и читать все, что мне совали. Не удивлюсь, что и это где-нибудь зафиксировано. Выходит, они просто до последнего не хотели, чтобы я знал, какие именно против меня будут улики, а я, дурачок, им в этом подыграл, отказываясь говорить с этими псами системы. Да, тяжело играть в их любимые игры, да на их же поле. А я то думаю, чего Гуляев так светиться начал на последующих встречах. Они, похоже, этот финт почти сразу придумали.

— … следствие делает выводы о виновности Секирина Сергея Анатольевича в убийстве Вагина Анатолия Станиславовича.

Теперь мне действительно было нечего ответить. Лично я считал такие доказательства весьма убедительными, и никакие мои рассказы о том, что меня похитили с целью запытать и убить, никакого эффекта не возымеют. Жаба только лишь снова окатит меня волной скепсиса, мол, что же вы не заявили об этом вопиющем преступлении. Уповать на то, что в коллекторе, куда заполз труп Вагона, не было моих следов тоже бесполезно. Это только вызовет дополнительные вопросы и подозрения на тему моей осведомленности о месте обнаружения трупа. Так что, как ни крути, а этот раунд я Суховским ищейкам слил подчистую.

— И заседание как-то плавно перешло к прению сторон. — Судья беззаботно усмехнулась, словно тут выбирали победителя в увеселительном ток-шоу, а не решалась судьба человека.

— Итак, подсудимый, у вас есть контраргументы на представленные доказательства?

Женщина в мантии посмотрела на меня своим вроде бы дружелюбным взглядом, но я почему-то ощутил в ней тщательно скрываемое торжество. И это не было моей эмпатией, от стола судьи до моей клетки было слишком большое расстояние, чтобы я мог почувствовать ее эмоции. Это было что-то сродни все той же интуиции, которая не прекращала свою беспокойную возню в моей голове.

— В таком случае, — получив мой отрицательный ответ, слуга Фемиды встала и направилась к выходу, договаривая фразу уже на ходу, — суд удаляется для вынесения решения!

Это ж как им не терпится меня засадить, ты погляди-ка! Прям каждую секунду берегут. Если б были уверены, что я сумею пережить заключение, то, наверное, этот суд состоялся бы уже давно.

В зале сразу возникло оживление, журналисты и операторы активно заработали затворами, сконцентрировав внимание на мне. А одна самая смелая попыталась даже ко мне подойти, видимо, желая взять короткое интервью, но была отпугнута двинувшимся ей наперерез полицейским.

Я же продолжал невозмутимо стоять, не поменяв даже позы с самого начала заседания. Почему-то теперь, когда у меня был наполненный если не под завязку, то близко к этому, резерв, я не испытывал дискомфорта ни от чего. Положи меня сейчас на доску с гвоздями, на которой медитируют йоги, так я сладко зевну и завалюсь спать, настолько мне все стало до фени. Перенесенная тяжелейшая ломка все-таки сильно меня преобразила.

Вскоре вернулась судья. Она все так же улыбалась глазами, и выглядела милой тетушкой, и мне даже стало казаться, что она мне просто погрозит сейчас пальчиком, и отпустит из-под стражи со строгим напутствием: «Ты только не шали, Сереженька!»

— Прошу всех встать, суд оглашает приговор!

Дальше она начала долго и нудно зачитывать все обстоятельства, перечислять фамилии каких-то полицейских, что-то зачитывать про мою попытку побега… а пока длилась эта тягомотина, я вернулся к четверке своих бывших сокамерников. Пора было кончать с ними, потому что четыре трупа без следов насильственной смерти в камере было бы слишком странно.

Да, в течение последующих дней я все-таки прикончил оставшихся товарищей Якоря, когда ощутил, как сократился во мне запас Силы. Три трупа, и у меня теперь ни болит ни один рубец, оставшийся от автоматных пуль, ни один послеоперационный шов, ни один шрам.

Пока сидел в камере, я управлял ими, вспоминая каково это, ощущать мир сразу с нескольких центров восприятия, заставлял их ходить и взаимодействовать, но четыре мертвеца — это было для меня слишком мало. Я не ощущал никакой нагрузки на мозг, даже когда контролировал всех четверых одновременно.

И вот теперь настало время заметать за собой следы и сливать бесполезные для меня фигуры.

Для вида трупы заключенных немного пошумели, изображая ссору, а потом бросились друг на друга, чтобы остервенело выбить из бывших товарищей дерьмо. Честно, мне пришлось сильно напрячь фантазию, чтобы ликвидировать всех их. Можно сказать, это была целая пьеса! Итак, акт первый. Якорь уселся на одного из своих сокамерников и начал методично стучать его черепом об бетонный пол. С каждым новым ударом глухой стук начинал приобретать эдакие влажные нотки, пока окончательно не превратился в чавкающий. Первый может быть свободен.

Акт второй. Другой арестант набрасывается на Якоря со спины и вцепляется ему зубами в шею, вырывая немалый такой кусок мяса. Теперь заключенный с разорванной шеей обхватывает голову кусаки, встает в полный рост и делает рывок плечом, со смачным хрустом ломая тому шейные позвонки. Тело с болтающейся будто на ниточке головой опускается рядом. Второй мертвец отпущен.

Акт третий. Происходит показательный обмен ударами между двумя «выжившими» уголовниками, чтобы на телах остались характерные следы потасовки. Соперник Якоря падает под шконку и там, следуя моей команде, послушно замирает. Его бывший товарищ подходит, приподнимает кровать и ставит ножку условно поверженному противнику точно на висок. Рухнув всем своим весом на душку, Якорь пробивает лежачему металлической ножкой череп, отчего тот раскалывается, как переспевший арбуз. Третий актер уходит со сцены.

Акт четвертый, трагический. Я приказываю сердцу Якоря биться с непостижимой скоростью, и кровь из рваной раны на шее начинает вырываться неровными толчками. Последний герой медленно идет к выходу, щедро орошая каждый свой шаг красной влагой, а потом гулко бухается лбом в дверь и сползает, оставляя кровавый след.

Занавес. Аплодисментов не жду.

Пусть теперь ломают голову, какая муха укусила этих уголовников, что они перемочалили друг друга голыми руками прямо в камере.

— … суд постановил! — Эти слова оторвали меня от созерцания картины кровавого побоища в тюремной камере, и навострить уши. Похоже, начинается самое интересное. — Признать Секирина Сергея Анатольевича виновным в совершении убийства Вагина Анатолия Станиславовича, совершенного с отягчающими обстоятельствами, а именно: с особой жестокостью, о чем свидетельствуют многочисленные травмы мягких тканей лица, которые спровоцировали несовместимую с жизнью черепно-мозговую травму. А так же совершенное с умыслом завладеть имуществом убитого, о чем свидетельствует личная вещь Анатолия Вагина — его куртка и деньги, найденные у подсудимого при обыске его квартиры.

На этих словах мне захотелось непритворно возмутиться и завопить на весь зал суда что-нибудь нецензурное. Я?! Завладеть какой-то сраной курткой?! Господи, какой же бред! Но все же я сумел себя сдержать, хотя, как мне показалось, стоящий ближе к моей клетке полицейский почувствовал себя как-то неуютно, и сделал маленький шажок в сторону. Хе-хе, да не бои?сь ты, грозный вояка, если бы я хотел, ты уже б давно по одной только моей мысленной команде на голове крутился.

А судья не прекращала вещать:

— Признать Секирина Сергея Анатольевича виновным в побеге из-под ареста и в применении насилия не опасного для жизни в отношении представителя власти, а именно прапорщика полиции Филинова Ивана Ильича. Принимая во внимание все отягчающие обстоятельства, полное отсутствие раскаяния и признания своей вины, а также особый цинизм, с которым были совершены подсудимым эти преступления, путем частичного сложения наказаний, произведенного согласно шестьдесят девятой статье уголовного кодекса Российской Федерации, назначить Секирину Сергею Анатольевичу наказание в виде двадцати пяти лет лишения свободы с отбыванием данного срока в исправительном учреждении закрытого типа!

Ох-х-х, ни хрена ж себе! Четверть века… меня там что, совсем сгноить собираются?

— Приговор вступает в законную силу немедленно, и может быть обжалован в установленные законодательством сроки в вышестоящих судах и инстанциях! Заседание окончено!

Добренькая тетушка, которая сейчас приговорила меня чуть ли не к пожизненному заключению, учитывая мой возраст и среднюю продолжительность жизни в стране, бодренько начала перебирать ножками и вскоре скрылась из зала суда. Вокруг началась оживленная возня, журналисты кинулись к моей клетке как чайки на рыбью голову, но один из конвоиров, доставивших меня сюда, смело преградил им дорогу.

Ну что ж, — думал я, пока на меня надевали наручники и вели в автозак, — Сухов явно здесь перегнул палку, пытаясь меня склонить к сотрудничеству. Теперь он будет меня шантажировать этим сроком до тех пор, пока сам не отправится на покой. Да и тогда не факт, что он не передаст этот ключик своему преемнику на должности начальника Управления. Но кое в чем ты просчитался, старый козел. Ты ведь не мог предположить, что я сам захочу оказаться на зоне? В том месте, где полно прекрасных кандидатов, способных встать под мои знамена…

Николай Илларионович сидел в своем кабинете, в котором разве что не ночевал, и крайне внимательно изучал доклад Сухова по расследованию убийства Свиридова. Пока что ничего кроме сплошной воды ему на глаза не попадалось, и это начинало несколько нервировать Полукара. Он всегда ценил краткость и ясность, а не бесполезное словоблудие.

Однако его занятие было прервано звонком телефона. Николай протянул руку и нажал кнопку громкой связи, не сводя глаз с ровных строчек пропечатанного текста.

— Да?

— Николай Илларионович, — по кабинету разнесся мягкий голос его секретарши, — к вам генерал-майор Сухов просится на аудиенцию. Впустить?

— О как! Легок на помине. Обязательно впусти, Катерина, и желательно побыстрее! Мне есть что ему сказать.

— Поняла вас.

Секретарь положила трубку, а хозяин кабинета, вопреки своей давней привычке встречать генерала хлебом и солью, точнее, коньяком и шоколадом, в этот раз бокалы доставать не стал. Что-то зачастил к нему Сухов без предупреждения наведываться, а это не к добру. Его последний такой визит окончился чуть ли не истреблением целой роты ОМОНа и огромными проблемами с бывшим председателем Центрального Банка, чей дом был разгромлен. Полукар до сих пор разгребает последствия той злосчастной ночи, хотя прошло уже больше месяца, и вот теперь генерал снова к нему заявляется в неурочное время…

Вскоре дверь без стука распахнулась, и на пороге возник донельзя серьезный полицейский, от вида которого Николай Илларионович нервно сглотнул слюну. Все-таки, что-то случилось…

— Здравствуй, Андрей. — Николай старался держать ровный тон, чтобы не выдавать своего легкого волнения. — Ну, что расскажешь, чем поделишься?

— А? — Генерал встрепенулся, словно только сейчас заметил, что он в кабинете не один. — Да, здравствуй, Коля. Все нормально, все идет по плану.

— Тогда, может быть, ты мне пояснишь, — Полукар возможно излишне эмоционально потряс в воздухе докладом Сухова, — что это такое?

— А что не так? — Судя по невозмутимому голосу, полицейский прекрасно понял, что за документ только что порхал перед его усами.

— А то, что я читаю, и не могу понять, о чем тут вообще сказано!

— Ну, Коля, не заводись. Ты же знаешь, дело стоит колом, нам некуда двигаться, поэтому мне и приходится вот такие отписки сочинять для тебя.

— А почему оно до сих пор стоит колом? Я думал, тебе нужен был только Секирин, так ты его получил! Да еще какой ценой, Сухов, какой ценой?! Где результат?

— Николай Илларионович, — генерал обратился к собеседнику, поддав в голос немного твердости и официоза, — тебе прекрасно известно, в каком именно состоянии я получил своего медиума! Да он все это время заново ходить учился, не говоря уже о чем-то более серьезном! Я никак не мог его привлечь к работе.

— А когда он сможет?! Прошло уже полтора месяца, Андрей, меня премьер скоро уничтожит, если у меня не будет новой информации!

— О, скоро, уже скоро. Мне только что звонили, состоялся суд. Спасибо тебе, Коля, за содействие, с меня ящик водки!

— Опять ты со своей водкой… — Полукар скорчился, будто при нем упомянули что-то совсем уж неприятное, — ты её лучше себе оставь, а мне давай подвижки по делу!

— Да будут тебе подвижки по делу, хватит уже меня терроризировать! Секирина посадили на двадцать пять лет, да не какой-нибудь колонии, а самой взаправдашней тюрьмы. Ему нужно только немножко там промариноваться, почувствоваться, так сказать, всю прелесть и тюремную романтику. Подожди еще чуть-чуть.

— Опять ждать?! — Николай готов был разорвать полицейского голыми руками, или даже хуже — потащить его с собой на прием к премьеру, чтоб старый полицейский тоже постоял, послушал то, что Коля слушает каждый божий день! А то ишь, он время тянет, а Полукару за него отдуваться!

— Спокойно, Коля, — Сухов выставил руки ладонями вверх, словно защищался от броска одичавшей собаки, — все под контролем. Сегодня его в «Матросскую тишину» привезут, там он отпразднует новый год, а уже после будет этапирован во Владимир.

— Зачем во Владимир? — Николай явно потерял нить логики полицейского, и сильно удивился услышанному. — Как он из Владимира будет тебе помогать вести расследование?

— Ну, это на самый крайний случай. Завтра-послезавтра я с ним свяжусь, но ты сам понимаешь, одного-двух дней может оказаться крайне мало. Он за это время еще не успеет проникнуться всеми прелестями жизни российского заключенного. И во Владимир его переведут только в том случае, если он за праздники не дозреет. А уж там, месяц, максимум два, и он будет готов на что угодно, лишь бы не возвращаться в камеру.

— Надеюсь, так долго не придется ждать…

— Я тоже надеюсь, Коля, но другого выхода не вижу. Он единственный подобный… кхм… специалист, и он это знает, поэтому и наглеет. И если действовать по-хорошему, то дожать его никак не выйдет…

Мужчины немного помолчали, пребывая каждый в собственных мыслях, пока Полукар наконец-то не вспомнил каким хмурым и задумчивым пришел к нему генерал.

— Так ты, кстати, с чем ко мне пожаловал, Андрей?

— А, точно! Совсем ты меня одолел со своим Свиридовым! Я так обрадовался, что отбрехался, что аж забыл, зачем пришел.

— Нагло и откровенно, Сухов… впрочем, как и всегда.

— А то! Держим марку! Ладно, Коля, шутки в сторону, — полицейский резко посуровел, и Полукар от этой быстрой перемены тоже невольно подобрался, — ты скажи, у тебя на военных выходы есть?

— На военных? — Брови Никлая непроизвольно поползли вверх. Он ожидал услышать о чем угодно, но только не об этом. — А они тебе для чего понадобились?

— Мне? Да в хрен мне эти солдафоны не уперлись! — Генерал от избытка чувств перешел на крик, что в исполнении его командного голоса звучало очень… громко. — Ты представляешь, что учудили? Они Секирина моего хотят отжать!

— Но зачем он им?

— А я знаю?! Впрочем, да, знаю. Слышал краем уха, что они хотят его запереть в каком-то своем центре подготовки и оставить там до конца дней натаскивать своих щенков.

— Не понял… у них там своих инструкторов не хватает что ли?

— Видимо, мой медиум их чем-то сильно заинтересовал, что они готовы наплевать на все и попытаться увести его. — Генерал осекся, увидев, что его собеседник расплылся в широкой улыбке. — Что? Ты чего тащишься, будто в лотерею выиграл?

— Да так… только сейчас заметил, что ты Секирина стал называть «мой медиум». Давно присвоить его успел?

— Ага, сразу как только труп нашел им сделанный. — Не поддержал веселья полицейский. — Ты лучше по моему вопросу ответь. Сможешь что-нибудь с оборонкой нашей сделать?

— Хм-м… — Полукар крепко задумался, постукивая себя карандашом по виску, — не знаю, Андрей, это, скорее всего, лежит за пределами моих возможностей. Сам знаешь, армия это совсем другой мир, со своими законами и со своими кумирами. Но я не понимаю, почему ты так распереживался? Секирин в тюрьме, и никуда он от тебя не денется.

— Ой, Коля, гражданская твоя душа… — покачал головой Сухов, не упустив случая упрекнуть своего куратора в сугубо штатской специализации, — ты пойми, тюрьмы они ведь не в ведомстве МВД, чтоб я там мог иметь хоть какой-то вес. Они все фсиновские, и хожу я туда только лишь как проситель. Пока им мои просьбы ничего не стоят, они их выполняют, но как только запахнет конфликтом, эти тюремные крысы переметнутся туда, где сила. У министерства обороны достаточно возможностей и целых федеральных программ, чтобы вытащить приглянувшегося им человека откуда угодно. А что я один могу против целого министерства? Ни-хре-на!

— Ну а я тогда чем тебе могу помочь в этом деле?

Генерал в упор посмотрел на своего собеседника.

— Подключи к этому премьер-министра. Доложи ему, объясни, что солдафоны срывают мое расследование.

— Кхм… Андрей, но ведь премьер не контролирует армию, чем это тебе поможет?

— Премьер, допустим, нет. А вот главнокомандующий контролирует.

— Сухов, ты серьезно?

— Вполне.

— Ты понимаешь, что говоришь опасные вещи? Ты что, хочешь междоусобицу силовиков внутри страны устроить?

— Я, в первую очередь, хочу раскрыть это проклятое убийство, и уйти на заслуженный покой!

Кабинет погрузился в напряженную тишину, и ни один из присутствующих не решался нарушить ее покой первым. Но раньше все-таки не выдержал генерал.

— Пойми, Коля, от этого самодовольного упрямого ублюдка слишком многое зависит. Нельзя его отдавать. Никому…

Полукар не был наивным, и очень явственно уловил, что за словами полицейского скрываются еще какие-то недомолвки.

— Мне кажется, Андрей, или за твоими словами стоит нечто большее, чем жажда раскрыть убийство Свиридова?

— Пожалуй, что да. Только, Коля, я прошу, никому не распространяйся об этом, иначе… иначе я даже предполагать не берусь, чем это всё может закончиться.

— Ты меня пугаешь, Сухов. В чем дело?

— Дело все в том же Секирине… понимаешь, чем больше я о нем узнаю, тем больше вопросов у меня возникает. Причем вопросов невероятных, на которые нельзя найти ответа, если, конечно, не поверить на секунду в сверхъестественное. Вот взять, к примеру, штурм поместья Белокурова…

Неожиданно раздавшийся телефонный звонок заставил обоих мужчин вздрогнуть. Полукар даже выругался в голос, пообещав выкинуть этот аппарат на помойку, а себе взять попроще, да потише, но трубку все-таки снял.

— Алло? Да… нет… нет, Катерина, не сейчас… позже. Позже, я сказал.

Завершив разговор, он снова повернулся к генералу.

— Так что ты там говорил про сверхъестественное?

— М-м-м… — полицейский внезапно засомневался, будто внезапный звонок заставил его передумать разговаривать на подобные темы. — Знаешь, ничего, Коля. Сперва я все тщательно проверю, а потом уже сообщу и тебе, чтоб это не было похоже на досужие домыслы и фантазии. Так что потом как-нибудь обсудим, договорились? Ты главное попробуй уладить вопрос с солдафонами, ага?

И не слушая никаких возражения или объяснений, Сухов направился к выходу, как-то по-стариковски переставляя ноги, чего раньше за ним никогда не наблюдалось…

Глава 9

Загружаясь в полицейский автозак, я полагал, что выйду из него уже где-нибудь далеко за пределами Москвы, перед унылыми бетонными стенами с колючей проволокой, посредь глухого леса. Но каково же было мое удивление, когда машина остановилась меньше, чем через полчаса, большую часть которого она провела в пробках. Я даже немного пожалел, что поторопился пустить в расход Якоря и компанию, но потом все решил, что поступил правильно. Какой мне толк от запертых в клетке марионеток?

Хоть мы бы и сидели с ними совсем рядом, но это соседство мне бы приносило только лишний расход Силы, которая уходила бы на поддержание в них псевдожизни. Впрочем, какая теперь разница? Сделано и сделано. Главное, что я утилизировал эти отбросы общества, которые, если по уму, за все свои деяния, что я видел в их воспоминаниях, заслуживали участи куда более суровой, чем безболезненная смерть.

Дверь автозака распахнулась, и пара конвоиров начала меня весьма деликатно вытаскивать из обезьянника. Я чувствовал, что они привыкли быть куда более грубыми со своими подопечными, но сейчас их нутро заходилось в трусливом недоумении, почему вдруг им страшно даже помыслить, чтобы поднять на меня руку? Можно сказать, что это почти звериное чутье их и спасало, потому что вряд ли бы я стал терпеть нечто подобное.

— Ну вот, добро пожаловать в «Матросскую тишину!» Спорим, ты всегда мечтал жить в центре Москвы, а? Ха-ха-ха!

Судя по закатившимся глазам его напарника и резанувшему мое восприятие раздражению, второй конвоир слышал эту шутку уже раз в пятидесятый. А я же не стал акцентировать внимание на том, что раньше я и так жил в пределах садового кольца. Больно много чести будет.

Оказавшись на улице, я поднял глаза на пасмурное вечернее небо, которое в декабрьскую пору слишком рано сдавалось перед наступлением темноты. Но не успел я полюбоваться им и полминутки, как меня почти мягко потянули за руку и завели в очередной вонючий бетонный отнорок.

И снова началась малопонятная мне бюрократическая суета, которая продлилась еще часа полтора, а то и все два. Под конец этого бумажного безумия, после всех безжалостных пыток канцелярщиной, я оказался в камере. Причем, судя по подобравшемуся здесь контингенту, выбор конкретно этой конуры был сделан не случайно. Тут прослеживался явный расчет на то, что меня будут ломать морально и прессовать физически. Ну что ж, посмотрим, одни уже попытались…

— Опа, гля, братва! — С деревянных нар, на которых не было постелено даже вшивого матраца, поднялся бородатый детина, который своей лохматостью мог посоперничать с болонкой. Он говорил с характерным «гэканьем», что выдавало в нем уроженца либо юга страны, либо мигранта с бывшей братской республики. — А шо это за Машку к нам подселили?

Его остальные не менее здоровые сокамерники начали заинтересованно меня разглядывать, излучая целый спектр не самых радушных эмоции в мой адрес. Кто-то показательно сплюнул, кто-то начал мерзко ухмыляться, другие многозначительно похрустели костяшками пальцев, и только один безразлично мазнул по мне взглядом и вернулся к созерцанию стены.

Всего я насчитал в камере восьмерых человек на шесть деревянных шконок. Интересно, а как они спят-то? По очереди что ли?

— Ну, шо стоишь, залётный? Не знаешь, как в хату входить надо? Ты проходи-проходи, не стесняйся!

Не обманываясь преувеличенно дружелюбными интонациями одного из здешних сидельцев, я прошел в камеру, внимательно следя за каждым чужим движением. Сила во мне вскипела, поднимаясь яростной волной и требуя учинить здесь кровавую бойню, но я сдерживал ее порывы. Не хватало мне превратиться в сумасшедшего берсерка, который с отчаянностью самоубийцы первым бросается на толпу…

— Ты кто по масти будешь?

Этот вопрос, заданный донельзя токсичным тоном, явно содержал в себе подвох, и я четко уловил, что какой бы ни был дан ответ, он не будет правильным, и попытка ответить на него серьезно будет лишь означать, что я принял правила этой тюремной игры.

— Моя масть — на тебя ноги класть. Еще будут тупые провокационные вопросы, или вы, шакалята, уже на меня броситесь?

Моя реплика заставила лица здешних узников перекоситься в озлобленных гримасах, и вот уже передо мной стоит целая эта орава, толкаясь плечами и гневно раздувая ноздри.

— Слы, баклан тряпочный, ты за базар ответить смогёшь? — Почему-то в первых рядах оскорбленных оказался тот самый бородатый детина, а не тот, что у меня спрашивал про масть.

— А что ты мне хочешь предложить? — Моя внешняя невозмутимость и бушующее внутри пламя из жажды чужой боли, видимо, каким-то образом разносилось по окружающему пространству, потому что уголовники явно не горели желанием броситься на меня. Они сейчас походили на трусливых псов, что рычали, скалили зубы, но не рисковали нападать в открытую. Скорее они ждали, когда я потеряю бдительность или хотя бы отвернусь, чтобы быстрым и подлым ударом вывести меня из строя.

— Ты знаешь, что с такими балаболами на зоне делают?! — Бородачу явно уже следовало броситься на меня, но он все еще менжевался.

— А что ты мне невпопад отвечаешь? Я же спросил о твоих предложениях.

— Вот ты и определил себя! — Почти торжественно провозгласил здоровяк, оглядывая своих товарищей в поисках поддержки. — Вопросом на вопрос только черти отвечают! Значит, ты черт и есть по жизни!

— Грустно слышать, что ты сам записал себя в черти, — я скорчил издевательски скорбную мину и сочувственно покачал головой, — ведь ты всего секунду назад сам на вой вопрос ответил вопросом. Кхм, вы бы ребята подальше от него встали, а? А то насколько я эти ваши тюремные приколы знаю, чертей западло трогать, а вы прямо в притирочку к нему стоите…

— Ах ты, сука! — Вот такого грязного по зоновским меркам оскорбления здоровяк уже не выдержал и рванулся ко мне в стремительном выпаде. Причем сделал это настолько быстро, что успел обхватить меня руками, стискивая в медвежьих объятиях, прежде чем я даже сумел среагировать!

Он приподнял меня, отрывая мои ноги от земли, и не успел я испугаться за свое состояние здоровья, которое грозило прямо сейчас заметно ухудшиться, как детина отвел назад голову, намереваясь раскроить мне лицо ударом своего огромного лба.

Хе-хе, вот такое я люблю!

Раздался глухой удар и хруст, который потонул в последовавшем сразу за ними разъяренным воплем уголовника. Это всего лишь его башка вместо хрупкого носа повстречалась с гораздо более крепкой лобной костью. Мне только пришлось чуть наклонить шею, прижав подбородок к груди, и этот придурок сам наказал себя, глубоко рассадив свою переносицу, которая теперь щедро заливала ему кровью рожу.

Однако не могу не признать, что его богатырский удар черепом пошатнул меня настолько сильно, будто мне зарядили веслом по голове. Не успей я вовремя подставить под его огромный котёл своё чело, то, боюсь, лежать бы мне сейчас в глубокой отключке. Или если б не волна боли, что захлестнула меня секундой позже его звериного рёва отразившегося от голых стен камеры, то даже и не знаю, сумел бы я вообще устоять на ногах.

Но я сумел. И сейчас, ощущая прилив сил и непередаваемой эйфории, я с силой развел локти, выталкивая свой корпус из чужого захвата, и спрыгнул на пол. Слегка пригнувшись и оказавшись на уровне гульфика нападавшего, я всадил ему крайне жесткий и бесчестный удар локтем в пах.

Воздух загустел вокруг меня еще сильнее, и мне доставляло неописуемое удовольствие глядеть на то, как медленно сереет лицо бородача, и как его залитые кровью глаза начинают вылезать из орбит. Мои губы помимо воли растянулись в хищном оскале. Давайте же скорее, нападайте, слабаки!

Завертевшаяся в следующие секунды в ограниченном пространстве камеры карусель смогла бы поразить любого стороннего наблюдателя своей чудовищной жестокостью и кровавой остервенелостью, центром которых я стал. Я просто бил во все стороны, кроша носы и в прямом смысле ломая чужие лица.

Мои собственные кости сгибались и трещали от небывалых нагрузок, лишь каким-то чудом умудряясь не расщепиться на осколки, а шокированные связки вторили им надсадным стоном, которым сопровождалось каждое движение, находящееся далеко за гранью человеческих возможностей.

Крики уголовников, должно быть, разносились сейчас далеко за пределы камеры, наполняя шумом коридоры и врываясь к соседям. Так жаль, что я их не мог сейчас ими насладиться лично…

Не прошло и пары минут в ускоренном восприятии, как я ощутил на своем плече нарастающее тупое давление. Боли, ясное дело, я не почувствовал, но перевести взгляд посчитал просто необходимым. Когда я непонимающе повернул голову, то увидел, что один из сидельцев умудрился проскочить ко мне незамеченным с выдранной металлической подпоркой, что удерживала здесь шконки. Более того, этот гаденыш даже успел меня ей ударить!

Перехватив это грубое орудие раньше, чем подкравшийся ко мне зэк сумел отдернуть руку, я сделал полуоборот и вырвал у него импровизированную дубинку. Не прекращая своего движения, я взмахнул ей, отчего она в глазах арестантов смазалась в дугу, и впечатал металл, целя подонку по ребрам. Не знаю, каким чудом ему удалось успеть, но он все же подставил под летящий в него удар согнутую руку.

Я не услышал не вскрика, ни хруста, но судя по тому, как прогнулось чужое предплечье, я умудрился переломить уголовнику кости.

Тут же оставшиеся подались назад, боясь попасть под раздачу моего нового супер-оружия. Многим хватило получить от меня и простых тумаков, а уж выхватить от меня палкой было бы вообще фатально. Тем, кому повезло больше, сейчас просто стояли со свернутыми носами и залитыми кровью лицами, а те, кому меньше — лежали без сознания под ногами с травмами различной тяжести. От одного из зэков, что не подавая признаков жизни сейчас валялся со страшно выглядящей вмятиной на лбу, я почувствовал исходящий трепет угасающей жизни. Однако мне было на это плевать, наоборот, это меня только еще больше раззадорило.

Я зарычал, но в режиме ускорения не услышал своего голоса и чужих эмоций, однако судя по тому, как успели перекоситься от испуга лица уголовников, вышло это у меня весьма устрашающе. Бросив ближайшему заключенному в лицо металлический прут, который мне теперь только мешал, я ринулся прямо на замершую в нерешительности толпу.

И снова я окунулся в эпицентр концентрированной боли, наслаждаясь видом развешенных в воздухе брызг крови и осколков зубов. Это был так прекрасно и завораживающе, что я просто терял голову и только каким-то непостижимым чудом сдерживал в себе желание нанести кому-нибудь смертельный удар… всего одно движение ступней, и горло вон того раскинувшегося на полу ублюдка хрустнет переломанными гортанными хрящами, и он уже никогда не сможет встать. Или вот этот бритоголовый, что сейчас стоит на четвереньках и ошалело мотает головой, глядя расфокусированным взглядом на часто капающие с его лица крупные капли крови. Стоит мне сделать шаг и послать ему в лицо свою ногу в обычном пинке, каким детвора бьет по мячу, и его переносица провалится внутрь черепа, протыкая острыми обломками костей головной мозг.

Давай же, Сергей, всего один легкий удар, в чем сложность? Ты ведь уже убивал много раз, что могут изменить один или даже два новых трупа на твоем счету? Совсем ничего, так что действуй!

И я уже задрал колено вверх, собираясь как следует топнуть по горлу ничего не подозревающему бессознательному зэку, когда периферическим зрением уловил чье-то приближение ко мне со стороны двери в камеру. Не успев даже задумываться над тем, что там никого быть не должно, ведь я не позволял никому себя обойти с тыла, я просто слегка изменил положение тела, и выстрелил своей ногой в мощном бэк-кике. Пятка впечаталась во что-то твердое, но податливое, и фигуру неизвестного просто смело из поля моего зрения.

Убедившись, что на ногах не осталось ни единого противника, что был бы способен оказать мне сопротивление, я вырвался из мягких объятий боли, чтобы вернуться в серый и угрюмый реальный мир.

Нужно сказать, сделал я это не совсем вовремя, потому что как только время вернулось к своему нормальному бегу, а в уши ворвались многоголосые стоны и крики, я развернулся корпусом к выходу, чтобы увидеть рвущихся ко мне тюремщиков и их коллегу, что сейчас скрючился на полу, пытаясь продохнуть.

Упс, похоже я немного увлекся. Избивать фсиновцев в мои планы не входило… по крайней мере пока.

Я не успел даже моргнуть, как меня продернуло сразу несколько разрядов электрошокеров. Это было… неприятно, скажем так. Я даже на несколько секунд вырубился, а когда вернулся в сознание, то осознал, что уже лежу на полу, а меня самого нещадно ломают.

Когда мои руки оказались заведены назад до самых лопаток, когда в спину мне уперлось целых два колена, а на запястьях сомкнулись наручники, я снова нырнул обратно в мир чужих страданий, спасаясь от своих собственных. Почему-то мне захотелось посмеяться, и я не смог отказать себе в этом маленьком удовольствии. Смех ведь продлевает жизнь, вы разве не знали?

Ах, эти перепуганные лица, эта разлитая в воздухе агония, и эти окровавленные рты, раззявленные в немом крике… ради чего стоит жить, если не ради этого? Внезапно вся моя прошлая жизнь показалась серой, унылой и скучной, да и вообще напрочь лишенной смысла. Деньги, машины, квартиры — для чего оно все нужно? Это все напускное, пыль и тлен…

И тут вдруг мой взгляд нашел того парня, что единственным не проявил ко мне никакого интереса в самом начале. Он все-таки сунулся в драку и, если я правильно помню, выхватил от меня всего лишь молниеносную двойку, которая опрокинула его навзничь. Этот молодой уголовник оказался весьма сообразительным, и отполз подальше от эпицентра бойни, которую я устроил в камере, избежав более серьезных травм. Так что он совсем легко отделался, в отличие от своих дружков.

Но почему тогда глаза этого паренька были расширены от страха, а сам он забился в самый дальний угол, какой только смог найти в этих четырех стенах? Поддавшись любопытству, я даже высунулся из своего кокона боли, чтобы попытаться ощутить его эмоции, и мне это удалось.

От парня исходили волны неописуемого животного ужаса, будто он увидел что-то настолько невообразимо жуткое, что оно лежало далеко за пределами его понимания. И этот взгляд каким-то образом вернул меня из несвойственного мне состояния, заставив мою паранойю тоненько запищать.

Что он во мне увидел и почему так напуган? Вряд ли это оттого, что я отделал в одиночку всю здешнюю шушеру, не способно это пробудить такой неистовый страх в человеке. Тогда что?

— С-сволочь! — Мне в почку прилетел болезненный удар, прерывая праздные размышления и напоминая, что мы тут со странным парнем не одни. Но меня это даже нисколько не обидело. Все мое тело было приятно расслаблено, после полученной шоковой терапии, а звон в ушах будто старался меня убаюкать. — Ты погляди, ржет еще, паскуда!

Я прислушался к своим ощущениям. В горле саднило, словно я громко и надсадно кричал. Сперва я решил, что это последствия моего боевого рыка, но после слов надсмотрщика подумал, что это вполне может быть и от неистового смеха. Да уж, видимо, мне тут предстоит прослыть хроническим психопатом.

— Мужики, — отозвался другой сотрудник ФСИН, чем только подтвердил мои мысли, — да он же поехавший! Его в психушку надо, а не в тюрячку! Вы посмотрите, Тёма до сих пор продохнуть не может!

— Да кончайте вы уже трепаться, — зазвучал где-то надо мной третий голос, — давайте пакуйте тут всех. Этих троих сразу в лазарет, — я не видел на кого он указал, но тюремщики тут же бросились поднимать всех бессознательных и того неудачника, что сейчас с тихим повизгиванием баюкал свою переломанную руку, — а остальных на разбор полетов к старшему смены.

Пока нас вели по мрачным коридорам, что навевали неизгладимое чувство тоски, я не переставал размышлять. А зачем, собственно, я это терплю? Может, мне прямо сейчас следует всех прикончить и сделать из них марионеток? Но потом возражал себе, мои ли это на самом деле мысли?

В конечном итоге, я сумел убедить себя, что настоящий я не стал бы никого убивать просто так, а значит, все остальное от лукавого. Ну, разве что напавших на меня зэков мог бы умертвить. Да только зачем мне такие потрёпанные покойники, когда в этих застенках сидят сотни совершенно целых?

В общем, итогом этих разборок стало то, что нас вместе с более-менее уцелевшими уголовниками, которые могли стоять на своих двоих без посторонней помощи, привели в кабинет к какому-то худому мужичку, который, в общем-то, не производил сильного впечатления.

Когда нам начали задавать вопросы, то все арестанты дружно кивнули головой на меня и поклялись, что это я начал драку, безжалостно напавши на восьмерку беззащитных мордоворотов в одно лицо. Я в ответ только рассмеялся, и назвал их всех ссыкунами, на что избитые зэки даже не сумели ничего ответить, а лишь трусливо отвели глаза в сторону.

Зарождающуюся перепалку прервал неожиданно громкий окрик мужичка, к которому нас привели виниться.

— Та-ак! Пасти позакрывали все! Еще хоть слово, и вы у меня все в «клоповник» пойдете до конца срока пребывания! Значит так, — он стукнул ладонью по старенькому, но еще добротному лакированному столу, сделанному в те времена, когда мебель широкого потребления изготавливалась из дерева, а не опилок, — каждый из вас получает отметку о наруш…

— Ну командир, да ты чего?! — Возмутился какой-то самый смелый заключенный. — Да он же на нас напал, Христом Богом клянусь! У тебя свидетелей полный кабинет, а ты нас всех…

— Я СКАЗАТЬ ЗАХЛОПНУТЬ ПАСТЬ!!! — Этот вопль был настолько яростным, что я даже невольно прищурил глаза. — Все вы, все до единого, включая тех, кто сейчас в лазарете, получаете отметку о нарушении дисциплины и установленного порядка! Со всеми вытекающими последствиями! И я даже знать не хочу, кто из вас это начал!

— Если тебе голова нужна не только для того, чтоб фуражка держалась, то ты уже знаешь, кто начал.

Я с удивлением услышал свой собственный голос, не успев даже толком осознать, что произношу это вслух. Но для меня действительно было очевидно, что одинокий вновь прибывший осужденный не будет начинать драку против целого сброда уголовников, которые явно друг с другом состоят в приятельских отношениях. Почему это не было также понятно и этому фсиновцу?

После этой реплики худой безошибочно вычленил из толпы закованных в наручники осужденных меня и прямо-таки прижег гневным взглядом.

— Ты какой-то слишком разговорчивый для первого срока. Знаешь, что тут с такими общительными делают?

Я усмехнулся, услышав эту избитую фразу уже в третий или даже четвертый раз. Похоже, тут только ей и привыкли пугать. Затем я многозначительно стрельнул глазами в сторону остатков той кодлы, которая уже пыталась это «что-то» со мной сделать, как бы намекая, что у здешней шпаны силенок на это явно не хватит.

— А ты знаешь, — вернул я ему не менее риторический вопрос, — что тут могу сделать я?

Казалось бы, я в их глаза всего лишь одинокий осужденный, закованный в наручники, чем я могу быть опасен? Но я почувствовал, что моя завуалированная угроза проняла всех, и заключенных, и даже крикливого хлыща. Они будто ощутили, что сейчас только лишь мой моральный тормоз удерживал меня от того, чтобы не превратить всех здесь стоящих в своих ходячих кукол. Ведь момент, когда я паду в пучину нечеловеческого зверств и начну косить народ направо и налево, будет означать, что я проиграл свою борьбу. Борьбу с мраком и злом, что пустили корни уже в самую мою душу.

В кабинете повисло напряженное молчание, которое нарушалось лишь гудением длинных ламп под потолком.

— Болтливого переодеть, а то начальник нас порвет, если увидит этого боевика. А потом киньте в пресс-хату, — распорядился худой, пытаясь никак не выказывать того, что мои слова заставили его понервничать. — Остальных рассадите по двое, по трое, чтоб эта веселая грядка вместе больше не сидела. Выполнять!

Меня снова куда-то повели по угрюмым плохо освещённым коридорам, и в конце этого пути меня ждали новая камера и новые соседи. Но во мне не было опасения или страха. Мои смутные до некоторой поры мысли теперь приобрели осознанную завершенность. Я уже решил, что буду делать, а это значило, что бояться следует всем остальным…

— Ёпа-мать, Гудвин, ты чего в угол как шавка забился?! Ты же видел, что он нас месил, как бог черепаху!

Троица заключенных, временно посаженная под замок в отдельную камеру, громким шепотом выясняла отношения, чтобы вертухаи не могли их услышать.

— Пацаны, вы не понимаете…

— Да чё ты с ним разговариваешь?! — Вклинился в диалог третий собеседник, украшенный двумя прекрасными фингалами, из-за которых его глаза едва могли открываться. — По нему же видно, что он зассал просто!

— Да я понял, что зассал, за банду обидно просто! — Плямкал в ответ разбитыми в мясо губами плотный парень откровенно азиатской внешности. — Нас теперь раскидали по разным углам, и хрен знает, в чью конуру поселят. А вдруг к Точёному посадят? Молва ходит, что он до сих пор тут приговора ждет.

— Типун тебе язык и два на сраку, Морж! — Возмутился сокамерник с подбитыми глазами. — Ты думай, прежде чем базарить!

— Не, ну а вдруг?! Ты, еще скажи, Петро, что не дрейфишь?

— Я именно что дрейфлю, поэтому и говорю тебе — не базарь лишнего, не клич беду! Тебе, кстати, Морж, больше остальных бояться нужно, у тебя ведь татуха вороны на плече набита, тебя Точёный сразу в петухи определит.

— Это не ворона, а ворон!

— Да хоть голубь! Что ты за перья пояснять будешь?

Собеседник не нашелся сразу с ответом, и грустно примолк, осторожно трогая языком свои рассеченные губы.

— Да все не так уж и плохо, нас могли бы вообще по одному раскидать до самого суда…

— А ты, Гудвин, вообще хлебало завали! Тоже, ёпт, советчик нашелся! Ты бы таким активным в замесе был!

— Хватит на меня бочку катить! Я тоже выхватил, вообще-то!

Парня искренне возмущало, что его посчитали за труса. Хоть он и правда струхнул, когда оказался вблизи с этим монстром, но его можно понять! Остальные ведь не могли почувствовать того, что ощутил он…

— Да что ты там выхватил? — Снова начал трясти распухшими губёхами его сокамерник. — Я тебя вообще не видел в драке!

— Это потому что ты опиздюлился самый первый! — Гневно парировал Гудвин.

— Не, первым Витёк был. Ему по шарам так вмазало, что он аж проблевался, и больше не встал.

— Нет, Гудвин, внатуре, че за херня?! — Третий возмущенно уставился на своего давнего подельника, что в исполнении его заплывших глаз выглядело почти комично. — Ты же раньше никогда не кексовал, всегда в рубку влетал, стоило нам для тебя немного разогреть обстановку. Сегодня-то что такое было?!

— Пацаны, я же говорю вам… — парень сглотнул ставшую внезапно такой тягучей слюну, — с этим странным типом не так все просто…

— Ну а ты объясни нам, мы ж не дауны какие, понять должны.

Гудвин немного поколебался, но потом решил, что хранить это знание в одиночку будет слишком тяжелым для него бременем. Парень наклонился чуть вперед, шепча настолько тихо, что его сокамерники больше угадывали слова, чем слышали.

— Он такой же, как и я. Только гораздо сильнее…

Глава 10

Арслан шел по полупустому коридору их загородного подмосковного особняка, слушая эхо своих шагов, отражающихся от украшенных лепниной стен. Каждый удар каблука по мраморному полу отзывался в нем неприятным уколом тревоги, словно он какой-то вор, крадущийся по чужому дому, а не полноправный хозяин и наследник.

Это было странно, но поделать парень ничего с собой не мог, периодически вздрагивая от любого громкого звука. То похищение очень наглядно ему показало, что он никакой не бессмертный и не особенный, что есть в этом мире акулы и покрупнее, которые способны откусить ему голову одним движением своих огромных челюстей, невзирая ни на всё влияние его семьи, ни на его деньги.

Однако его отец, Тугай Сафаров, имел на этот счет совершенно иное мнение. Он впал в яростное безумие, когда услышал подробности истории похищения своего сына. Он рвал и метал, не желая слушать никаких возражений, и с головой бросился в поиски наглецов, посмевших выступить против его крови. Он даже разорвал помолвку со Стрельцовой, но не потому что испугался требований похитителей, а потому что ее отец, судя по всему, не очень-то проникся произошедшим. Русский олигарх хоть и пообещал помощь и поддержку в поисках виновных, но все же отказался перенести свадьбу в Азербайджан. Будто бы ему было совсем безразлично, что его без пяти минут зятю в России небезопасно находиться. Нет, будущие родственники так поступать друг с другом не должны, а значит, нужно взять паузу для переосмысления некоторых своих решений.

Ради того, чтобы докопаться до правды, Тугай даже лично приехал в Москву, где бросился нанимать лучших филёров и тратить десятки тысяч долларов только для того чтобы найти хотя бы следы, ведущие к заказчикам этого похищения.

Однако Арслану рвение отца совсем не нравилось… ведь в том лесу, прям на его глазах, похититель застрелил себя просто в качестве предупреждения! Ну что можно такому противопоставить? Все Сафаровы давно привыкли мыслить своими категориями, и мало кто из семьи соглашался признавать, что не деньги являются мерилом всего, а человеческая воля. А вот Арслан, благодаря такому жизненному уроку, это понял. И кем бы ни были эти похитители, они очень наглядно продемонстрировали, что их воля способна устоять перед чем угодно. И если вдруг они зададутся целью нанести удар по Сафаровым, то их не смогут сдержать никакие стены, даже стены их особняка. И молодой азербайджанец теперь очень боялся, что деятельность Тугая привлечет к их семье внимание десятков таких же презревших смерть бойцов.

Минуя широкую галерею с панорамными окнами, что сейчас демонстрировали вид угрюмой московской сырой зимы, которую немудрено было и перепутать со слякотной поздней осенью, Арслан вошел в большую комнату с камином, где его ожидал отец и какой-то незнакомый мужчина. Было подозрение, что парень уже с ним говорил раньше, но не был в этом до конца уверен. За последний месяц ему приходилось слишком часто пересказывать свою историю разным нанятым отцом незнакомцам, так что запомнить всех Сафаров-младший попросту не мог, да и не пытался.

— Проходи, Арслан. — Отец приглашающе указал на свободное кресло, говоря своим неизменным сухим тоном, который всегда использовал в присутствии посторонних. — Это Илья, он задаст тебе несколько вопросов, а ты постарайся наиболее полно на них ответить.

Сын послушно присел на указанное место и просто кивнул мужчине в знак приветствия.

— Ты точно помнишь лица своих похитителей? — Голос незнакомца был слегка грубоватый, и звучал как-то рублено, словно привык больше общаться короткими командами, а не словами.

— Да.

— Покажи, кого из них ты узнаешь.

На кофейный столик перед Сафаровыми начали ложиться различные фотографии, на которых, судя по застывшим гримасам и обескровленным бледным губам, были запечатлены лица покойников. Изображений было много, и они заняли почти все пространство на стеклянной столешнице.

— Вот этот, — парень уверенно ткнул пальцем в одно из фото, — застрелил себя в лесу. А вот этот и этот, — его рука переместилась на другую сторону стола, — были с ним рядом.

— Ты в этом точно уверен?

Сафаров-младший поднял глаза на незнакомца и твердо ответил, чеканя каждый слог:

— Я уверен!

То что произошло дальше удивило одновременно и отца, и сына. Мужчина вдруг одним движением сгреб со столика все фотографии и куда-то заторопился.

— В таком случае, прошу прощения. Я бессилен вам помочь.

Тугай первые несколько секунд тоже пребывал в недоумении, но потом все же окликнул гостя настолько властным голосом, что тот против своей воли замер, перестав пытаться распихать фотографии по карманам.

— Остановись, Илья, присядь. — Ищейка тяжело выдохнул, глядя упрямым взглядом, но все же подчинился. — Почему ты уходишь? Тебе что, не нужны деньги?

— Нужны. — Односложно ответил тот, не делая никаких попыток объясниться, так что после каждой его фразы приходилось задавать новые наводящие вопросы. Какой-то он совсем неразговорчивый…

— Тогда к чему этот поспешный уход? Ты таким образом хочешь повысить цену своих услуг? Разве я не предложил тебе достаточно высокий гонорар?

Когда дело касалось денег, отец всегда говорил максимально прямолинейно и открыто, и по какой-то причине Арслан всегда в такие моменты ощущал себя не в своей тарелке, словно стал свидетелем чего-то постыдного.

— Нет, — ответил филёр, совершенно не изменившись в лице, — я таким образом хочу уйти.

— Но почему? — Тугай нахмурился и сложил руки на груди, действительно не понимая причин и мотивов, которыми руководствовался его собеседник.

— Не хочу в это ввязываться. — Ответ был такой же короткий и лаконичный, как и все остальные реплики незнакомца. Слова из него приходилось тащить чуть ли не клещами, однако Сафаров-старший не достиг бы своего нынешнего положения, если б не был хорошим дипломатом, так что его вовсе не раздражала эта черта в собеседнике. Ну или он это просто мог превосходно скрывать, сохраняя свою невозмутимость.

— Объясни, Илья, я не совсем тебя понимаю.

— Как вы думаете, сколько я времени в частном сыске?

Это был странный вопрос. Тугаю, в принципе, было плевать, сколько парень этим занимается, главным было то, что он единственный, кто сумел выдать точный результат, отыскав всех троих похитителей, хоть и уже мертвых.

Пожав плечами, азербайджанец показал, что не имеет ни малейшего понятия, ровно как и желания угадывать.

— Месяц. Я занимаюсь этим всего месяц.

— В таком случае, вы достаточно неплохо начали, Илья.

— Спасибо. — Парень скривился от похвалы, будто у него заныли зубы. — Но я бы предпочел, чтобы этого не случалось вообще.

В ответ на вежливый вопрос во взгляде здешнего хозяина, незнакомец пояснил:

— Мой бизнес рухнул из-за того человека, который как-то связан со всеми этими людьми. И я боюсь с ним пересекаться вновь.

— Что ж, Илья, это весьма честный ответ. Нелегко мужчине признаться в том, что он чего-то или кого-то боится. Но скажи мне, этот человек настолько страшен?

— Я… я не знаю. И не хочу узнавать.

— Понятно… — Тугай ненадолго задумался, водя пальцем по подлокотнику кресла, а потом сделал ход конем: — скажи, а если я у тебя просто куплю те сведения, что у тебя есть? Цена останется та же, но работы для тебя будет существенно меньше. Все остальные обязательства на себя возьмут другие люди. Что скажешь?

— Это… приемлемо.

— Прекрасно. Тогда я тебя слушаю.

Сафаров уставился на парня, давая всем своим видом понять, что он не выложит ни единого цента, пока не получит всю информацию целиком. И незнакомец этот взгляд понял правильно.

— В общем, несколько месяцев назад ко мне обратился один человек. По нашему уговору я должен был подыскать для него несколько квартир в Москве, где он мог бы на время скрыться от неприятностей, характер которых он назвать отказался. Как оказалось, он скрывался от криминала, и не смотря на все мои предосторожности, его недоброжелатели сумели меня вычислить. Вы знаете, что такое Золотая Десятка и кто такой Игнат Штырёв?

— Да, я наслышан, продолжай.

— Отлично, это сэкономит нам время. Как вы, вероятно, догадались, меня отыскали люди этого Штырёва. Шантажом и угрозами они вынудили меня скомпрометировать все убежища клиента и подготовленный для него транспорт. Вот так, собственно, я и вылетел из бизнеса, получив репутацию ненадежного человека.

— Ты получил ее вполне заслуженно, Илья, твой клиент здесь не причем.

— Да, спасибо за замечание. — Парень наградил Сафарова кислым взглядом, и продолжил рассказ. — Но это еще не конец истории. После, когда я считал уже своего клиента трупом, он позвонил мне. Сам. Я не буду пересказывать весь разговор, однако из контекста я понял, что он кого-то убил.

— Неудивительно, ведь, имея такого врага, действовать нужно весьма радикально. В противном случае, промедление может закончиться известным финалом.

— Да, это безусловно… но еще я выяснил, что вот это, — Илья поднял на уровень глаз стопку с фотографиями, которые до сих пор держал в руках, — все до единого люди Штырёва. Того самого, что очень сильно желал прикончить моего клиента.

— Извини, я пока не совсем улавливаю связи.

— Вскоре мне удалось нарыть, — продолжал парень, оставив без внимания реплику Сафарова, — что и сам Штырь оказался застрелен. А некоторые его люди пропали с радаров, чтобы объявиться при нападении на особняк одного высокопоставленного человека, где, собственно, они и были все убиты. Кстати, в этом же особняке застрелили еще одного лидера Золотой Десятки, некого Владимира Царёва по прозвищу Хан. И знаете, что объединяет все эти события?

— Полагаю, — ответил Сафаров полуутвердительно, — тот самый человек, из-за которого ты не хочешь в это дело вмешиваться.

— Все верно.

— Ну может ты хотя бы назовешь мне имя этого человека?

— Его зовут Сергей Секирин.

От звука этого имени Арслана аж подбросило в кресле, отчего оно завалилось назад, глухо стукнув спинкой по полу.

— Я так и знал! Это бывший парень Виктории! Эта шлюха с своим хахалем решили меня таким образом припугнуть! Ей нельзя было…

— Арслан! — Гневный окрик Тугая на родном языке заставил юношу рефлекторно втянуть голову в плечи. — Как ты смеешь произносить подобные слова?! У тебя что, совсем нет уважения к себе? Эта девушка должна была стать твоей женой, и обзывая ее подобными грязными словами, ты позоришь в первую очередь себя и свою семью!

— Прости, отец, я просто немного перенервничал… — виновато проблеял Сафаров-младший, опуская взгляд в пол.

— Оно и видно. Сядь, и держи себя в руках.

Этому властному голосу трудно было не подчиниться, поэтому юноша поднял опрокинутое кресло и, как ему было велено, прилежно уселся обратно.

— Итак, Илья, это все, что тебе удалось узнать?

— Да. И есть еще контакты человека, который помог мне раздобыть это. — Помахал он в воздухе стопкой фото.

Выдав ранее такую длинную речь, незнакомец снова вернулся к своим излюбленным коротким и лаконичным ответам, словно он израсходовал весь доступный ему на сегодняшний день лимит слов.

— Хорошо, тогда я больше тебя не задерживаю. Деньги ты получишь, как и договаривались.

— Вика-а-а! Вика! Господи, ты только посмотри на это!

Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что с грохотом врезалась в напольный ограничитель, заставив Стрельцову от неожиданности вздрогнуть.

— Ну что там у тебя опять?!

Девушка с большой неохотой оторвалась от чтения пояснительной записки к годовой отчетности, которую изучала последние часа полтора. Ей столько всего еще нужно было сделать, ведь конец календарного года — самое сумасшедшее время для любого бизнеса, но как тут погрузиться в работу, когда здесь возникла эта заноза?

Нет, Алина, конечно, была весьма смышленой девушкой, она быстро все схватывала, имела незаурядный ум, была весьма трудолюбива, но эта ее беспардонность порой просто невероятно раздражала! Она могла точно так же вломиться в кабинет посреди делового совещания, чтобы с донельзя серьезным видом поделиться какой-то откровенной ерундой. И сколько бы Виктория не делала ей замечаний, Алина упорно отказывалась понимать, что она делает не так. Порой Стрельцовой казалось, что эта брюнетка просто издевается над ней, и это ощущение только крепло, когда стало выясняться, что она вовсе не такая глупенькая дурочка, какой желает казаться.

Второй недостаток этой неожиданно свалившейся на голову подопечной был бичом всей современной молодежи. Это мобильный телефон. Алина с ним не расставалась ни на минуту, подолгу залипая в экран. Как она при этом умудрялась выполнять те задачи, что щедро на нее валила Вика, оставалось огромной загадкой, разрешить которую могло, наверное, только целенаправленное видеонаблюдение за ее рабочим местом. Сейчас, кстати, Алина этот свой недостаток демонстрировала наиболее ярко, ворвавшись в кабинет со своим смартфоном, которым размахивала во все стороны.

— Алина, разве я тебе не поручила направить всем московским клиентам презентации нашей новой производственной линейки?

— Вика, подожди ты со своей работой какие клиенты?! Да ты только глянь!

Брюнетка была необычайно взбудоражена, и сейчас находилась чуть ли не на грани истерики, так что Стрельцова даже проглотила её наглость. Раньше Виктория еще не видела свою подопечную в таком состоянии, так что волей-неволей, но волнение охватило и её саму.

Чисто рефлекторно взяв чужой телефон в руки, девушка уже не смогла его выпустить, потому что на первых же секундах запустившегося на экране видео она услышала такое знакомое имя…

— Сегодня Московским городским судом был вынесен приговор известному спиритуалисту Сергею Секирину, который был признан виновным в совершении убийства и приговорен к реальному тюремному заключению. Заседание проводилось за закрытыми дверями, но нашей съемочной группе все же удалось поприсутствовать на оглашении приговора. С подробностями наш корреспондент Пётр Королев.

Картинка сменилась, и теперь вместо строгой ведущей на экране возник смазливый молодой человек в деловом костюме, но с легкомысленно расстегнутыми верхними пуговицами рубашки.

— Спасибо, Катерина! Да, буквально только что был зачитан приговор Сергею Секирину. Его признали виновным в убийстве, побегу из-под ареста, а так же в применении насилия в отношения сотрудника полиции! Секирин свою вину признавать отказывался до последнего, всячески демонстрируя свое пренебрежение и нахально отвечая на вопросы прокурора и судьи. Он был настолько уверен в своей безнаказанности, что даже отказался от адвоката, решив представлять свои интересы самостоятельно. Но события явно пошли не по его плану! Наказание за подобные проступки оказалось строгим и неотвратимым — двадцать пять лет тюрьмы. Из зала суда Секирин был выведен конвоем, поговорить журналистам с ним не позволили. Однако этот процесс был ярчайшим примером того, что в нашей стране правосудие едино для всех — сколько бы у тебя ни было денег и связей, если ты виновен, то спасения не жди. С вами был специальный корреспондент Пётр Королев, эксклюзивно для телеканала «Правда».

Когда ролик закончился, Вика еще с полминуты тупо смотрела в погасший экран, силясь понять, шутка ли это или правда. Наконец она с трудом сумела перевести взгляд на взволнованную подопечную, что переминалась с ноги на ногу рядом с ней, будто боялась неосторожным словом нарушить ход мыслей Стрельцовой.

— Это… что?

Виктория была слишком шокирована увиденным и услышанным, чтобы сходу начать генерировать планы дальнейших действий, поэтому ее первый вопрос оказался вот таким вот глупым.

— Алло, Вика, очнись! Сергея посадили! Ты что, все прослушала?

— Нет, я все слышала… просто я не понимаю…

— А я, кажется, понимаю! Он еще тогда мне сказал о том, что находиться рядом с ним опасно, словно уже тогда у него были проблемы!

— Странно, мне он ничего подобного не рассказывал, хотя я и пыталась у него выспросить.

Как бы Виктория не старалась придать голосу привычный тон, но тот все равно задрожал от прорезавшихся в нем ревнивых ноток. Однако Алина, похоже, даже не обратила на это внимания, кинувшись нервно вышагивать по всему кабинету, периодически спотыкаясь о стулья.

— Что же делать… черт! — Она оттолкнула некстати оказавшееся на ее пути кресло. — Мы же должны ему помочь!

— Как?

— Откуда я знаю как? Я думала, ты предложишь! Ты ведь такая умная, большая начальница, у тебя голова всяко варит!

— Ты выбрала не самый удачный момент для своих подколок. — Голос Виктории прозвучал достаточно холодно, чтобы даже эта взбалмошная девица ощутила перепад температуры.

— Нет, Вик, ты не подумай, я серьезно! Извини, если это прозвучало как-то не так, но я на самом деле так считаю. Ты действительно куда умнее меня.

— Кхм… спасибо. — Стрельцова немного смутилась, потому что никак не ожидала услышать подобных слов от девушки. Она, как бы это лучше сказать, обычно больше провоцировала ее, нежели сыпала комплиментами. — Тогда я предлагаю для начала навестить Сергея и поговорить с ним.

— Думаешь?

— Да. Так мы хотя бы сможем узнать, осужден ли он справедливо, или все-таки нет. И если второе, то я не пожалею никаких денег, чтобы добиться для него справедливости!

— А если он все же убийца? — Голос Алины прозвучал сухо и безжизненно, словно она даже думать боялась о таком, не то что произносить вслух.

— Нет, — отмахнулся Виктория, — это исключено. Он не такой человек, я хорошо его знаю.

— Знаешь, Вика, я с тобой почти готова согласиться, если бы не одно но.

— О чем ты?

— Я своими глазами видела, как Сергей в одиночку избивает десяток человек. При этом он делал это так, что они еще долго не поднимались на ноги. Он вполне мог убить случайно, не желая того.

Тут Стрельцова задумалась. Да, глупо было отрицать очевидное, Секирин драться умел и, пожалуй, даже любил. Он когда-то упоминал о тяжелых для него школьных годах, полных травли и издевательств, и, видимо, воспоминания о тех временах до сих пор преследовали его. Даже сейчас, будучи взрослым мужчиной, он легко и самозабвенно мог кинуться в отчаянную рукопашную схватку, чтобы… чтобы что? Восстановить справедливость? Наказать обидчиков? Доказать что-то самому себе? Вика не знала ответа на этот вопрос, но факт от этого фактом быть не переставал. Сергей действительно мог кого-то отправить на тот свет без умысла.

— Нельзя убить случайно, Алина. Убийство — это всегда умышленно. А в нашей юриспруденции для этого используется термин «Причинение смерти».

— Ой, только давай без лекций по особенностям отечественного права, ладно? В конце концов, это ничего не меняет! Сергей в тюрьме, и мы даже не знаем, как ему можно помочь!

— Еще как меняет. Если его осудил именно за убийство, значит там была не просто драка… но ты права, нужно ему помочь. Давай сначала попробуем поговорить с ним, а уже потом будем думать.

— То есть, если он все-таки кого-то уби… причинил смерть, то ты его оставишь там?

Алина говорила с таким полуобвинительными интонациями в голосе, будто Виктория уже бросила Сергея на произвол судьбы.

— А что я смогу сделать?! — Стрельцова все-таки не выдержала и вспылила. Её и так подобная новость достаточно выбила из колеи, а тут еще эта пигалица масла в огонь подливает. — Ты что думаешь, если у меня богатый отец, то он может купить кого угодно, даже судей, прокуроров и всех прочих?!

— А что, хочешь сказать, что не может?

Вика уже было набрала в грудь воздуха, чтобы разразиться длинно и эмоциональной отповедью, но выдохнула, грустно покачав головой.

— Не знаю. Но ради Сергея он этого точно не станет делать.

— Но как же…

— Алина, — с нажимом произнесла Виктория, — давай сперва разыщем, куда Серёжу вообще посадили, ладно?

— Ну да, точно… давай будем последовательны. С чего начнем?

— Я попробую поспрашивать у знакомых, может, у кого-то выходы на МВД есть, уж там-то наверняка должны знать…

Виктория еще даже не успела подумать об этих знакомых, как в ее памяти всплыл эпизод с одной глупой хэллоуинской вечеринки, где Сергей стоял и разговаривал… с генерал-майором полиции Суховым. И почему-то девушке очень настойчиво стало казаться, что то событие и Серёжино заключение очень даже связаны между собой…

Глава 11

Прежде чем отвести меня в так называемый «клоповник», надзиратели потащили меня к местному интенданту, который взамен моей порванной и щедро залитой чужой кровью одежды выдал мне чью-то поношенную тюремную форму, состоящую из грубой робы, потрепанных линялых штанов и какой-то совсем уж выстиранной футболки с пришитым на груди номером.

Когда я снял свои обноски, то невольно глянул на пострадавшее от удара прутом плечо. Там сейчас наливалась красным и назревающей в центре синевой небольшая гематома. Это должно было быть весьма неприятно и болезненно, но едва ли меня это беспокоило. Ту боль, что причиняла мне ломка долгие и долги дни и то ощущение беспомощности, которое одолевало от отсутствия Силы, вряд ли могло что-либо переплюнуть. И после своего выздоровления стал как-то ровно относиться к физическим повреждением. Ну, по крайней мере, к таким незначительным. Кроме того, я прекрасно осознавал, что на утро от этой травмы что и останется, то только желтый синяк.

Тюремный завхоз не переставая ворчал и разорялся на тему, что склады и так пустые, а тут еще и вполне годные шмотки отдавать приходится. Упомянул он и о том, что мне обновки и так бы выдали на зоне, чем ввел меня в некоторый ступор. Я-то думал, что я уже тут и нахожусь, а это, получается, только какой-то промежуточный пункт?

Затем меня все также осторожно поддерживая под локти вывели на улицу. Холодный воздух приятно похолодил кожу и бросил в лицо несколько снежинок. Однако я не успел им насладиться в полной мере.

Мы с конвоирами, даже не надевая верхней одежды, быстро пересекли двор и двинулись к другому корпусу, что располагался здесь же на территории. У меня вообще было мало возможностей оглядеться, но еще по приезду в «Матросскую тишину» я обратил внимание, что здесь возведен целый комплекс зданий и прочих сооружений. И сейчас меня завели, пожалуй, в самое непрезентабельное из всех. Уже на подходах к нему я почувствовал затхлый запах сырого подвала и плесени, а когда мы оказались внутри, то этот аромат и вовсе окружил меня плотным коконом со всех сторон.

Пройдя небольшой коридор, меня вывели к дежурке, где за толстым стеклом сидел толстопузый усатый дядька, что напомнил мне одного персонажа из диснеевского мультика про бурундуков.

— Э, кого вы тут на ночь глядя притащили? — Его голос рокотал, полностью соответствуя внешности, разносясь гулким басом по помещению. Мне даже показалось, что стекло слегка задрожало.

— Филимоныч к вам в «клоповник» определил непослушного мальчика, — отозвался фсиновец, стоящий по левую руку от меня, — драку вот учинил, огрызался. Короче, на перевоспитание вам.

— А-а-а, это да, мы тут любим таких плохишей, ха-ха-ха! Сейчас, погоди, брякну Толику с Федей.

Толстяк снял с рычагов трубку старого телефона, ткнул несколько кнопок и принялся ждать ответ.

— В очо! — Неожиданно рявкнул толстяк в динамик. Видимо, его там поприветствовали известным вопросом, к которому такой ответ вполне рифмуется. — Идите на проходную, тут вам новенького привели… а я знаю? Вот сам и спросишь! Все, мозги мне не делай, Толя, иди уже забирай!

Бросив трубку, усач развалился в жалобно скрипнувшем кресле и кивнул моим сопровождающим: «Ща всё будет!» после чего потерял к нам всякий интерес, вернувшись к листанию какого-то журнала.

Вскоре пискнул электромагнитный замок, что запирал массивную дверь, и к нам вышли еще двое тюремщиков, облаченные в абсолютно такую же форму, что и мои конвоиры.

— Че, этот чтоль?

Один из них, мелкий такой, чернявый, чем-то неуловимо похожий на цыгана, указал в мою сторону подбородком с таким апломбом и пренебрежением, будто я и не человек был вовсе, а какой-то бешеное животное, которое требовалось срочно усыпить. Разумеется мне подобное отношение совсем не понравилось, и я тут же воспылал к этому человеку стойкой неприязнью.

— Ага, забирайте! — Конвоиры подвели меня к новой парочке и передали из рук в руки. Напарник мелкого спокойно взял меня за плечо и почти дружелюбно потянул в недра воняющего сыростью коридора.

Этот второй фсиновец был тих и безмятежен, и даже его эмоции лились мерно и успокаивающе. Он не пытался никак меня задеть, сказать какую-либо грубость или самоутвердиться, показывая свою власть. А вот его мелкий коллега, напротив, из кожи вон лез, чтобы всем вокруг доказать, какой он здесь крутой, и как может испортить мне жизнь, если я вдруг вздумаю продолжить откалывать номера.

Вероятно, это был обычный психологический прессинг, и я, в принципе, ничего против него не имел, поскольку весь этот трёп пропускал мимо ушей. Однако коротышке подобное совсем не понравилось, и он явно злился на отсутствие реакции с моей стороны, так что очень скоро попытался придать весомости своим словам, отвесив мне поджопник.

Чуть повернув голову на гневную вспышку, которую я почувствовал позади себя, я краем глаза успел заметить, как мелкий отводит назад ногу, будто собирается пробить пенальти. В целом, конечно, я бы мог это стерпеть, ведь никакой существенной угрозы для меня это не представляло. Но я вдруг осознал, что всю свою жизнь я только и делал, что терпел. Начиная со школьных насмешек и гонений, заканчивая моим бизнесом, где я был вынужден общаться с людьми, большинство из которых мне были противны и отвратительны. Но сейчас, лишившись всего материального, оставшись один против множества врагов, я понял, что терпеть больше не буду. На любую агрессию в мою сторону, я буду отвечать стократной агрессией. И буду так делать до тех пор, пока желающие не переведутся вовсе.

Я резко развернулся, вырываясь из мягкой хватки конвоира, и выставил навстречу летящему пинку свое колено. Должен сказать, удар, что летел в меня, был очень даже увесистым. Прибавьте к этому тяжелые форменные берцы, и получится что подобный подарочек легко мог превратить мою задницу в карту звездного неба.

Голень мелкого вертухая влетела в мое колено с таким глухим стуком, что мне аж захотелось поморщиться. Коротышка резко поменялся в лице, выплескивая в пространство болезненную волну, и, раззявив рот в немом крике, ухватился за пострадавшую конечность. Я уже было порывался сделать к нему еще один шаг, чтобы коротким, но жестким мидл-киком навсегда отбить желание у этого прыща поднимать на меня свои грабли, но тут на моей руке сомкнулась стальная хватка второго охранника. В этот раз он уже действовал куда более твердо и решительно, и я уже даже собрался пустить в ход Силу.

Однако к моему удивлению, напарник задиристого тюремщика не попытался помочь своему товарищу, а напротив, завел меня себе за спину, словно пытался защитить от него. Я от такой заботы аж развеял свои иглы, что были готовы в любую секунду сорваться в атаку.

В это время мелкий засранец только сейчас смог опереться на отбитую ногу, чтобы похромать в мою сторону.

— Не надо, Анатолий, — воззвал здоровяк к разуму коллеги, — ты же сам виноват.

— Отойди, Федя, — прорычал коротышка, — дай я ему вломлю!

— Нет, успокойся. Не перегибай палку. Не при мне.

— Вх-х-х-р-р! — Озлобленный надсмотрщик издал какой-то нечленораздельный звук и выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Ладно, хер с ним! Давай тогда посадим его в одиночку! Дежурство длинное, я этого мудака еще навещу!

— Как знаешь, но я в этом участия принимать не стану…

И мы продолжили путь, немного изменив направление. Разозленное сопение коротышки и его то и дело вспыхивающие гневной расцветкой эмоции меня немного веселили. Он явно намеревался со мной поквитаться.

И вот меня подвели к металлической двери с запорным окошком. Коротыш попытался впечатать меня лицом в стену, но ему не дал этого сделать его сослуживец, который словно чувствовал, что любое насилие в мою сторону станет для этой парочки последним, что им доведется совершить в жизни.

С меня сняли наручники и достаточно грубо впихнули внутрь. Не удержался все-таки, мелкий. Лязгнул за спиной металл, и я оказался отрезан от света, оставшись в почти непроглядном мраке. Когда глаза немного попривыкли, с некоторым трудом, но я все же попытался осмотреться. Темнота оказалась не такой уж кромешной, и я кое-как сумел разглядеть, что в помещении совсем не было окон, а единственным источником слабого освещения была дверная щель, из которой едва-едва лился свет из коридора.

Осторожно ступая вперед и слепо шаря руками, я как-то неожиданно быстро добрался до противоположной стены. М-да, каморка, конечно, совсем крохотная. Дай бог метра два на полтора. Температура здесь была едва ли выше восемнадцати градусов, так что уснуть тут без одеяла у меня вряд ли бы получилось.

Немного наклонившись, я нащупал и отполированное жесткое дерево лавки, что заменяла здесь кровать. Ну что ж, не поспать, так хоть просто поваляться можно. Скоротаю время…

Толик хромал по коридорам самого старого корпуса «Матросской тишины», который администрация широко использовала для наказания всевозможных неугодных элементов — махровых отрицал и беспредельщиков. Тут для этого были все условия, включая толстых крыс, бегающих прямо по спящим заключенным, старые вонючие стены, навевающие одним только своим видом депрессию, холод, сквозняки и сырость. А главное, здесь были сотни других ублюдков, что подобно клубку ядовитых змей безжалостно кусали себе подобных.

И вот сегодня именно такой ублюдок осмелился на его, на сотрудника службы исполнения наказаний, поднять свои поганые руки! А прощать этим тварям подобную дерзость никак было нельзя. В этом Анатолий успел уже твердо убедиться за свои одиннадцать лет службы. Раньше, конечно, с этим было проще, сотрудники зэков избивали и запугивали так, что из них выветривались все понты, понятия и гонор. Они верещали как поросята, когда оказывались одни, и унижено молили оставить их в покое. Таких экзекуций вполне хватало, чтобы арестанты ходили как шелковые, максимально точно и полно исполняя любые, даже не всегда законные, требования сотрудников ФСИН.

Сейчас же, появляющиеся как поганки после дождя, всякие правозащитники и активисты начинают постепенно извлекать на свет весьма скользкие и спорные с точки зрения гражданских людей события. И государство, словно у него вдруг не стало хребта, идет на поводу у этих нытиков и прогибается под каких-то зэков! Господи, кто ж мог предположить, что Россия до такого докатиться? Им-то легко, они с этим отребьем не проводят каждый божий день, не видят эти мерзкие хари, которые регулярно ухмыляются, глядя на тебя со словами: «Ну и что ты мне сделаешь?» А вот ребятам из ФСИН как-то нужно было с этим жить…

Теперь, во избежание лишнего шума и скандалов в прессе, приходилось все воспитательные мероприятия проводить тихо, без свидетелей, чтоб другие заключенные ничего не видели, потому что каждый второй каким-то образом умудрялся сныкать мобильный телефон. Кто им их заряжал, оставалось пока загадкой, но и так ясно, что это был кто-то из своих, и Толик с большим удовольствием бы переломал этой крысе руки. В любом случае, ухо здесь всегда следовало держать востро.

Вот именно поэтому в воспитательных целях здесь всегда держали парочку одиночных камер, где можно тихо и без очевидцев превратить за пару-тройку часов непослушного отрицалу в покорного и кроткого телка́.

Анатолий сейчас именно такое мероприятие и собирался провести, вооружившись штатной дубинкой, наручниками и вафельным полотенцем. Ему было плевать, кем был этот зэк, какими связями он обладал и что имел за душой. Судя по всему, не очень-то он и влиятельный, раз оказался именно здесь, а не в корпусе с vip-камерами, каждая из которых могла с легкостью заткнуть за пояс большинство столичных отелей. Эх, вот где служба, так служба была… но к богатеям так просто не попасть, там все вахты на три года вперед расписаны, и простых служак типа Толика туда никогда не ставят…

Жаль, что ссыкун Федя ему отказался помогать, так что сегодня придется справляться как-нибудь своими силами. Но ничего, долго ли умеючи. Больше он не подставится так по-глупому, будет начеку и с дубинкой наперес…

Наконец предвкушая уже, как он задаст перцу строптивому уголовнику, Толик привычным движением сдвинул скрипучие запоры на нужной ему двери и щелкнул выключателем, зажигая в камере индивидуальную лампочку. Все остальные «хаты» имели одно общее освещение, с одного выключателя, но здесь все-таки было помещение для особо дорогих гостей, как же тут без света обойтись?

Наглый подонок даже не пошевелился при появлении надзирателя, а продолжил валяться, беззаботно раскинувшись на шконке лицом к стене. Да эта падла никак дрыхнуть удумала?! Ну сейчас будет ему доброе утро…

Когда фсиновец сделал шаг по направлению к заключенному и занес над головой дубинку, чтобы со всей мощи обрушить ее тому на удобно подставленную почку, зэк внезапно повернул голову и вперился в Толика таким жутким взглядом, что надзирателя словно парализовало, и он не нашел в себе никаких сил, чтобы нанести удар.

— А я уже тебя заждался, мелкий засранец.

Голос заключенного был пугающе спокойным и даже каким-то… предвкушающим? Будто бы они с тюремщиком поменялись местами, и это он сейчас пришел в камеру, чтобы поучить Толика уму-разуму.

Сбросив непонятное наваждение, надзиратель попытался все же опустить занесенную руку, чтобы успеть сковать наручниками заключенного, пока тот корчится от боли, однако тело напрочь отказалось подчиняться. Анатолий почувствовал сильнейший спазм в груди, от которого перехватило дыхание и потемнело в глазах. В следующую секунду все его мышцы расслабились, и он грузно осел на холодный кафельный пол, силясь хотя бы элементарно сгруппироваться, чтобы ничего себе не отбить. Он еще не понимал, что происходит, и с нескрываемым страхом наблюдал сквозь непроглядную пелену, медленно застилающую зрение, как расположившийся на нарах человек с дьявольской улыбкой смотрит прямо в его душу…

Когда наступило утро, то ко мне пожаловала та же самая вчерашняя парочка вертухаев. Они вывели меня из камеры и повели куда-то по вонючим коридорам «клоповника». Хотя почему «куда-то?» Благодаря тому, что теперь один из них был моей марионеткой, я прекрасно знал, куда мы держим путь, а заодно и узнал от мертвеца самый подробный план тюрьмы. Хотя пардон, не тюрьмы, а следственного изолятора. Как оказалось, это очень разные вещи, от понимания которых раньше я был очень далек. Но, не буду утомлять перечислением всех различий, потому что это не очень-то и важно.

В общем, вели меня сейчас в одну из общих камер, где на несчастных семнадцати квадратных метрах как-то умудрялись ютиться целых четырнадцать человек. И я должен был стать там пятнадцатым. С кроватями в «Матросской тишине» давно была большая проблема, так что доставались они либо только самым авторитетным подсудимым, либо самым обеспеченным. Правда, были здесь еще и vip-покои в отдельном корпусе, но их занимали совсем уж откровенно богатые граждане.

Конкретно той камере, где мне предстояло сидеть, кроватей было всего пять, и занимали их исключительно привилегированные бывалые уголовники, которые являлись там чем-то вроде самопровозглашенной власти. Они не очень любили администрацию СИЗО, но многие из них тут проводили по нескольку лет, пока по ним длилось следствие, так что эти зэки, можно сказать, были местными пугалами для остальных неспокойных сидельцев. Подобным инструментом коллективного воспитания широко пользовались тюремщики, закрывая глаза на мелкие провинности таких блатных, которые те совершали по отношению к сокамерникам. И такой статус-кво вполне устраивал всех, и администрацию следственного изолятора, и содержащихся здесь уголовников.

Меня привели в одну из самых жестких камер, так называемую пресс-хату. Там уже восемь месяцев дожидался приговора один ставропольский авторитет по прозвищу Батя или, как его еще называли Отец. У себя на малой родине он имел столько знакомств и влияния, что его пришлось перевезти в Москву, чтобы лишить его каких бы то ни было возможностей оказывать давление на следствие и судей. Судя по тому, что знал мой марионетка, сидеть этому Бате предстояло до конца своих дней, потому что помимо прочих его прегрешений, в список преступлений затесалось и убийство председателя областного суда, которое авторитет совершил со своей бандой, когда тот им начал мешать проворачивать делишки с земельными участками.

Однако в «Матросскую тишину» Батя попал один, без своих главных прихлебателей и остальной группы поддержки, что ему нисколечко не помешало быстро сколотить вокруг себя костяк из других уголовников, и напускать ужас на половину корпуса следственного изолятора. Попасть к нему в камеру было равносильно самому жуткому наказанию, какое только можно вообразить в этих стенах, потому что Отец у себя новосёлов очень не жаловал.

Когда за мной захлопнулась дверь, я обвел взглядом мрачное затхлое помещение, оставляющее впечатление подвального, где единственными источниками света были маленькое зарешеченное окно под самым потолком с донельзя мутными стеклами и тусклая лампочка. Вдоль стен стояли пять кроватей, на которых восседали те самые привилегированные уголовники, а в углу высилась куча грязных матрацев. Их остальные зэки расстилали перед отбоем исключительно на ночь, а с подъемом сразу же убирали. Назывался этот ежедневный обряд — «ставить плот», потому что разложенные матрацы занимали все пространство камеры и действительно напоминали один большой плот. В памяти фсиновца даже были воспоминания о тех годах, когда заключенных здесь было так много, что им приходилось стелить койки в два ряда, подвешивая их по типу гамаков на веревках, которые крепились к крюкам на стенах. И это при том, что здешнему контингенту запрещалось даже шнурки в обуви иметь. Тогда, в общем, всем и на все было наплевать, а в первую очередь на сидельцев.

В дневное время здешние камерные смотрящие тщательно следили за тем, чтобы никто не смел даже прикасаться к матрацам, жестоко карая любого нарушителя этого правила. Так что все свое время рядовые заключенные проводили здесь либо сидя на корточках, либо стоя. Садиться задницей на ледяной бетонный пол желающих не было. Это было частью того самого психологического и физического давления, которого администрацию СИЗО и ждала от блатных. В общем, можете представить, какая атмосфера безысходности, усталости и безнадёги царила этом месте.

Я не удержался от того чтобы глубоко вдохнуть, прикрыв глаза, и посмаковать разлитые здесь эмоции на вкус. Исходящие от большинства узников отчаяние и ставший чуть ли не хроническим страх мне очень даже понравились. А вот блатная пятерка то и дело полыхала настороженным опасением при взгляде на меня. Похоже, за прошедшую ночь моя слава каким-то образом докатилась и сюда, потому что гостей тут явно встречать привыкли совершенно иначе.

Сделав несколько шагов по направлению к жмущимся по углам заключенным, я не удостоил развалившихся на шконках зэков даже взглядом, что им явно не понравилось, и ухватил из сложенной кучи один из матрацев.

— Эй, — незамедлительно спохватились местные «хозяева», — положи на место, скатка только для ночевки!

— И кто это здесь определил, ты что ли? — Я обернулся, обводя взглядом каждого из приблатненных, ища того, кто решился мне вякнуть в спину. Однако отвечать мне глядя в глаза смелых не нашлось. И правда, знают, твари, чем я тут успел уже отметиться. Если я легко раскатал восьмерых, то чего мне бояться чуть ли не вдвое меньшего количества противников? Прома-а-ашечка вышла, не додумали тюремщики!

Так и не дождавшись реакции, я снова вернулся к своему делу. Бросив на пол матрац или, как его назвал зэк, скатку, я сделал из второго себе подобие подушки и вольготно разлегся, заложив руки за голову. Такой наглости тутошние хозяева попросту не могли стерпеть. Как бы они меня не опасались, но терять авторитет им было невместно, да еще и на глазах всех козлов в камере. Так недолго было докатиться и до того, что их даже черти бояться перестанут.

И я оказался прав, не прошло и минуты, как передо мной материализовались все пять пар ног, принадлежащих известно кому.

— Встань-ка, обкашлять кое-что с тобой хочу.

Я поднял взгляд и узрел над собой взрослого, можно сказать пожилого, мужчину, которому на вид было лет пятьдесят-шестьдесят. От марионетки внезапно пришел отклик узнавания, что это сам Батя и есть.

— Рядом со мной кашлять не надо, — усмехнулся я, — это тебе к терапевту лучше сходить.

Уголовник начал было прожигать меня тяжелым взглядом, который из-под его опухших век смотрелся реально грозно, но тут в разговор некстати влез один из его прихвостней, чем обломал ему всю немую сцену.

— Слышь, падла, ты чё тут млеешь?! Быстро вскочил на ноги, когда с тобой уважаемые люди говорят!

Стоило Бате только дернуть головой в сторону говоруна, как тот сразу же заткнулся и пугливо отступил на полшага. Я не совсем разбираюсь в премудростях этих всех тюремных правил, вроде бы как старший свою шаху заткнул, нужно ли вообще продолжать с ним теперь разговор? В итоге решил его реплику без ответа не оставлять, а заодно пройтись и по всем остальным собравшимся.

— Где ты здесь уважаемых людей увидел? Вы тут все отбросы и уголовники, сидящие друг у друга на головах в проссанном вертепе. И я вас на разговор не вызывал, так что свободны.

Я подобрался, потому что уже начал предвкушать новую драку. Почти грезить, как я заставлю этих ублюдков глотать собственные зубы, сумею вновь ощутить, как мои кулаки будут с влажными шлепками превращать чужие лица в мешанину из крови и боли, как полетят во все стороны кровавые брызги, украшая собой серость этой отвратительной дыры…

Но меня ждал облом, потому что провокация не удалась. Батя не погнушался опуститься передо мной на корточки и почти спокойно проговорить:

— Ты ведь очень пожалеешь, что пришел в чужую хату, нарушил установленный порядок и оскорбил здешних хозяев. Ты понимаешь это?

— Это вы-то хозяева? Вы обычные уркаганы с замашками феодалов, которые привыкли только гонять безропотных овечек. Вы просто стайка псов, что собрались в кучу и посчитали, что они тут самые сильные. И если вы, — я слегка приподнялся на локте, обводя взглядом каждого из зэков, что хмуро слушали этот мой спич и сжимали кулаки, — попытаетесь что-либо мне сделать, то поплатитесь за это очень жестоко. Так ясно?

— А ты вдруг посчитал себя волком? — Ставропольский авторитет никак не показал, что его задело сравнение с собакой, но внутри у него ярко разгорелось жгучее пламя злобы. — Сопляк, ты даже не представляешь, каких даже не волков, а междведей я встречал на своем жизненном пути. И чужих шкур за свои годы я успел скопить прилично. Не боишься, что я окажусь тебе не по зубам, волчок?

Я ухмыльнулся, а перед моими глазами пронеслись лица всех тех, кто тоже считал, что он мне не по зубам. Вагон, Боров, Штырь, Чиж, Серб, Градус, Хан… сколько их всего было? Боюсь, что сейчас не сумею вспомнить даже их всех имен и лиц. И вот сейчас какой-то престарелый провинциальный гопник мне рассказывает про зубы?

От моей кривой улыбки уголовники непроизвольно отступили еще на полшага. Даже Батя немного взбледнул, однако он все же сумел совладать с собой и остался на месте.

— Давай-ка я вам всем тут кое-что объясню. — Я легко вскочил на ноги, отчего уголовники, в этот раз уже вместе с Батей, занервничали и подались еще дальше от меня. — Вот конкретно ты, — я ткнул в грудь ставропольского авторитета пальцем, а потом по очереди стал указывать на каждого из его холуев, — ты, ты, и ты, да и вообще все вы здесь, просто трусливые шавки. Вы ничего мне не сделаете, потому что боитесь меня.

Я резко шагнул к тому разговорчивому зэку, который недавно без разрешения влез в разговор, и шумно втянул носом воздух, находясь в непосредственной близости от его лица. Тот от подобного отшатнулся, чем вызвал у меня еще одну злую ухмылку.

— Я вижу ваш страх, шавки, ведь если бы вы не боялись, то перешли бы от разговоров к действиям сразу же, как только я переступил этот порог. Но вы этого не делаете, потому что чувствуете всей своей пёсьей душонкой, что я поотрываю каждому из вас яйца и заставлю их сожрать. Так что если вы не хотите давиться своим кровавым омлетом, то прямо сейчас отойдете от меня, сядете на свои пропёрженныекроватки, и не будете даже смотреть в мою сторону. Ясно?!

Под конец я не удержался и выпустил совсем крохотную каплю Силы. И с лихвой ее хватило, чтобы и без того перепуганные сидельцы позорно разбежались по шконкам.

Остальные заключенные сделали вид, что трусливый побег местных авторитетов не видели, и что вообще они заняты рассматриванием стен и потолков. Но толика злорадного торжества и зависти до моего восприятия все же докатились.

Посмеиваясь, я вернулся к своему месту отдыха, размышляя, хватит ли теперь вообще этим трусам мужества напасть на меня хотя бы ночью? Но не успел я улечься обратно на свое место, как до меня донеслись легкие отголоски чьей-то боли. Покрутив головой, я отыскал взглядом привалившегося к стене мужичка, что стоял там, опираясь на костыль.

М-да, кто бы мог подумать, что тут даже такие сидят… у него явно какие-то проблемы со здоровьем, потому что в нормальном своем состоянии человек не должен испытывать ничего подобного. Не знаю, что тут забыл этот бедолага, но если держать его поближе, то он может стать моим небольшим козырем, давая мне шанс безотказно точно нанести первый удар. Хотя, к чему удар? Может, мне прямо сейчас следует всех здесь прикончить, не дожидаясь формального повода? Хм-м-м… звучит очень соблазнительно, но именно по этой причине я и опасаюсь, что это снова не мои мысли. Черт, как же все сложно!

Чтобы не идти на поводу у своего кровожадного дара, я стал стараться строго следовать одному единственному правилу: «Убивать только тех, кто хочет мне причинить вред», и никак иначе. Только так я мог быть уверен, что действую обосновано, а не по науськиванию проклятой Силы! Но даже это мне не очень-то помогало, потому что подсознательно я сам шел на эскалацию любого конфликта, прямо-таки желая броситься в очередные разборки. Когда ж это закончится? Смогу ли я теперь вообще когда-либо вернуться к нормальной жизни, или так и останусь двинутым психопатом?!

Постаравшись выбросить из головы невеселые мысли, я снова погрузился в ожидание. Остальные зэки меня сторонились, не желая навлечь гнев своих самопровозглашенных хозяев, и меня никто не тревожил. Однако не успел я толком погрузиться в атмосферу быта российских заключенных, как окошко в двери нашей камеры распахнулось.

— Секирин на выход! К тебе посетители!

Слегка удивившись, что не прошло и суток моего заключения, а ко мне уже пустили кого-то из посетителей, я легко встал и направился к выходу.

По пути услышал горячие перешептывания блатных:

— Слы, Батя, так этот, походу, непростой кекс… посетителей ведь не ко всем подряд водят.

И действительно, в памяти своего марионетки я сумел отыскать, что посторонних в следственный изолятор пускать очень не любят. Не любят настолько, что зачастую даже подозреваемые не могут встретиться со своими адвокатами, что уж говорить об уже осужденных, вроде меня. Обычно сюда попадают извне ходят либо по связям, либо за деньги. Остальным, как правило, отказывают по всевозможным надуманным причинам.

— Непростых к нам не сажают, — приглушенно ответил авторитет, провожая меня взглядом, — мы все равно его накажем, кто бы он ни был.

— Эт тоже верно!

Я, прекрасно расслышав этот обмен репликами, повернулся в сторону уголовников и подмигнул им. Буду с нетерпением ждать ваш первый ход.

Глава 12

У моего марионетки уже закончилось дежурство, и сейчас он находился за пределами изолятора, поэтому я даже представления не имел, кто ко мне пожаловал. Ну, разве что были подозрения на Сухова, что это он нарисовался, чтобы начать мою вербовку. И если он приехал лично, то я боюсь, что не сумею удержаться, и сразу же прикончу его, сделав марионеткой.

Однако когда меня вывели в пустующую комнату с застекленными перегородками, я чуть не споткнулся, потому что сразу узнал нагрянувшую ко мне парочку. Это оказались Вика и Алина. И как только их пустили? Хотя, глупый вопрос, это одной брюнетке могли отказать, а для Стрельцовой многие двери открыты, даже если это решетки следственных изоляторов.

Девушки, завидев меня, сразу оживились и заулыбались, однако когда я уселся напротив, они сумели разглядеть мою сильно изменившуюся внешность более внимательно, и тревога глубоко отпечаталась на их лицах.

— Привет!

— Здравствуй, Серёж…

Они проговорили это в трубку почти одновременно, заглушая слова друг друга, а потом каждая смерила другую многозначительным взглядом. Я, конечно, почти не ощущал их эмоций свозь стекло, но даже тех легких флюидов, что едва до меня доносились, хватало чтобы понять, что этот обмен взглядами был далек от дружеского. Похоже, общий язык они так и не нашли, но, по крайней мере, по сравнению с первой встречей прогресс уже явный!

— Привет, девочки.

— Серёжа, — взволнованно заговорила Вика, держа трубку так, чтобы Алина тоже могла хоть немного слышать мои ответы в динамике. — Что с тобой случилось?! Ты так выглядишь…

Она внезапно осеклась и замолчала.

— Как я выгляжу, Вик? Не стесняйся, договаривай.

— Кхм… — она явно смутилась, но все же закончила, — я хотела сказать, что ты выглядишь, будто тебе сорок лет.

— Посчитаю это комплиментом, ведь мне побольше сорока будет.

— Да, я помню, Серёж. Но, в общем-то, ты теперь как раз на свой возраст и выглядишь.

— Спасибо, буду иметь в виду. — Я усмехнулся, показывая что меня не обидело ее замечание. — Вы ко мне по делу, или просто поболтать?

Девушки слегка оторопели от моего поведения, быстро переглянулись, и в этот раз уже заговорила Алина.

— Сергей, мы хотим помочь тебе!

— Серьезно? — Натурально удивился я такой заявке. — И как, интересно, вы собрались это сделать?

— Ну… Вика вроде бы могла подключить какие-то там связи свои…

— Да, Серёж, — эмоционально вклинилась Стрельцова, — позволь нам помочь тебе выбраться отсюда! Только, пожалуйста, скажи, что вся та грязь, что о тебе говорят в новостях, это неправда!

— А что они там обо мне говорят? Я, признаться, новостей не смотрел и не читал достаточно длительное время.

— Они говорят… — Виктория сглотнула внезапно вставший ком в горле, — говорят, что ты убил человека…

— Ах, вот оно что… не хочу тебя огорчать Вик, но это правда.

Я сказал это таким будничным и расслабленным тоном, словно речь шла о краже китайского велосипеда, не более.

От услышанного откровения лица обеих девушек посерели, будто от них разом отлила вся кровь, а вокруг них взвился такой сильный ураган эмоций, что отголоски докатились до меня даже сквозь перегородку.

— Серё… Сергей, — от избытка чувств Виктория не смогла меня назвать извечным ласковым «Серёжа», — это ведь ужасно! Но как же так вышло? И почему ты так легко об этом говоришь?!

— Долгая история. И не совсем приятная. Не хочу вспоминать, извините, девочки.

— Но… я не понимаю… — глаза Стрельцовой чуть-чуть увлажнились, словно новость о моей виновности основательно выбила почву из-под ее ног, и она готова была разрыдаться. — Ну тогда поклянись, что ты убил, потому что у тебя не было иного выхода, пожалуйста!

— Ну, по сути, в тот раз у меня действительно выбор был невелик.

— Господи! — Вика прикрыла вдруг задрожавшие губы ладонью. — Что значит в «тот раз?» Сергей, ты… ты…

— Да, Виктория, я убийца. Ты спрашивала, почему я так спокойно об этом говорю? Потому что я хладнокровный и беспринципный преступник. Сначала я убивал, потому что был вынужден, а дальше я стал убивать на упреждение, чисто на всякий случай.

— Я не верю тебе!!! Этого не может быть!

Виктория выкрикнула это так громко, что я вполне мог бы ее расслышать и без телефонной трубки. Но тут, пока Стрельцова пыталась совладать с собой, телефон выхватила Алина, и обрушилась на меня со своей порцией негодования:

— Но зачем ты об этом рассказываешь?! — Она, в отличие от своей приятельницы не выглядела больше обескураженной, а скорее больше взволнованной, что я о таком рассказываю. — Тут же наверняка слушают все разговоры! А ты признаешься в других своих… кхм…

— Успокойся, Алина, это ничего для меня не изменит. И мне, в общем-то, плевать, что они там слушают. Если я уже здесь, — я обвел пространство вокруг себя широким жестом, — то совершенно неважно, что я буду говорить и делать.

— Но как же…

— Послушайте меня, обе. — Я подпустил в голос строгости, чтобы они даже и не думали меня ослушаться. — Забудьте. Просто оставьте эту свою идею помочь мне. Мало того что ничего у вас не выйдет, так еще сами влипните в какую-нибудь неприятность. А кроме этого, разве вам самим не противно помогать убийце? Все что говорят СМИ — это не журналистская утка на этот раз, это чистая правда. И вся та грязь из новостей, как ты, Вика, выразилась, это даже не сотая часть того, что я совершил. И я вам клянусь, если снова я окажусь на свободе, умрут еще очень и очень многие. Вы же не хотите стать причиной всего этого?

Ответом мне было потрясенное молчание. На этот раз моя прямота проняла даже Алину, причем, как бы даже не сильнее, чем Стрельцову. Обе девушки сейчас просто пребывали в глубочайшем изумлении и шоке, глупо хлопая глазами, став резко неспособными вымолвить даже звука. И я не стал давать им шанс опомниться, чтобы, не дай бог, они не начали мне еще и возражать. Я просто повесил трубку.

Подавив неуместное в этой ситуации желание приложить на прощание ладонь к стеклу в таком дешевом киношном жесте, я просто встал и ушел. Надеюсь, я был с ними достаточно откровенен, чтобы образумить их хоть немного. Не нужно им сейчас мешаться, совсем не нужно…

Хоть мне было и нелегко это им говорить, и теперь на моей душе скребли даже не кошки, а настоящие тигры, но я должен был вывалить на них это. Если с девчонками случиться что-нибудь плохое, пока я тут сижу, то я себе не смогу простить этого. Судя по тому, какая каша начала вокруг меня завариваться, то их могут даже не спасти все возможности отца Виктории.

Так что это, несомненно, было самое наименьшее из зол, которое я выбрал, не особо задумываясь.

Внезапно путь мне преградил дежурный, который меня же сюда и привел.

— Куда собрался?

— На лыжах, блин, кататься. Веди уже меня обратно.

— Ты серьезно? — Тюремщик вполне искренне изумился, но все же не спешил меня уводить, словно тянул время. — К тебе такие красотки пришли, а ты от них так быстро сбежал?

— Извини, я твоего мнения спросить забыл.

В моем голосе отчетливо зазвучал злой сарказм, который открыто намекал, что я не расположен к разговорам, так что надзиратель слегка занервничал.

— А ты чего так в камеру обратно рвешься? Ты смотри, тут такие свидания с посетителями нечастое явление, а тебе так вообще подфартило, на второй день. Пользуйся, пока есть шанс.

— Слушай, ты чего меня лечишь? Ты меня отведешь обратно, или мне без тебя пойти?

Охранник смутился еще сильнее и попытался выдумать мне хоть сколько-нибудь вразумительный ответ, но тут его взгляд вильнул в сторону, и он почти радостно объявил:

— О, вот они! Иди, сегодня твой счастливый день. Столько гостей за один раз, как на день рождения! Была б у тебя возможность, я бы посоветовал тебе лотерейный билет купить, ха-ха!

Обернувшись и проследив за взглядом надсмотрщика, я действительно увидел еще пару человек, причем фигура одного из них кольнула подсознание мимолетным узнаванием.

Судя по эмоциям фсиновца и тому, как он юлил, эти посетители были пущены под чью-то ответственность, и афишировать их присутствие здесь особо никому не хотелось. А значит, я был в полном праве показать оттопыренный средний палец, и потребовать отвести меня в камеру. Но любопытство…

— Оно и видно, что явление нечастое… — буркнул я ворчливо, но все же развернулся на сто восемьдесят градусов и зашагал к переговорным кабинкам.

Вернувшись на то же самое место, я с огромным удивлением узнал по ту сторону стекла старшего тренера из «Воина». Второй мужчина, прожигающий меня каким-то невменяемым взглядом, был мне незнаком, и я пока решил его присутствие проигнорировать, посчитав, что мне его еще представят.

— Алмаз, не могу поверить, что вижу именно тебя. — Начал я разговор, опуская приветствие. Меня, если честно, этот визит очень насторожил.

— Привет, Сергей. К тебе было сложно попасть.

— Сюда попасть вообще не сложно, сложно выйти. Что ты хотел?

Я не был настроен расшаркиваться и играть, поэтому задал вопрос в лоб. Мы с ним не были ни приятелями, ни друзьями, и я прекрасно читал его эмоции, понимая, что он меня недолюбливает. И тот факт, что он потратил силы и время только для того, чтобы отыскать меня в изоляторе, говорить может о чем угодно. Но готов поставить на кон всю свою Силу, это явно не приятельский визит.

— Не я. С тобой очень хочет поговорить человек, что сидят рядом со мной.

Чехоев слегка мотнул головой в сторону своего соседа, на что он никак не отреагировал, продолжая в упор на меня пялиться. Похоже, этот мужик даже моргать забывал…

— Рад за него. А если я не хочу с ним разговаривать?

— Я не расстроюсь. — Совершенно ровно ответил Алмаз. — Я обещал только свести его с тобой, остальное уже будет зависеть от вас обоих. Однако ты мог бы просто попробовать. В конце концов, ты от этого ничего не потеряешь.

Задумавшись на секунду, я пришел к выводу, что он, пожалуй, прав. Поэтому я просто кивнул, и Чехоев передал трубку своему спутнику.

— Сергей, здравствуйте.

Голос этого пожилого кавказца был каким-то сухим и надтреснутым, как у столетнего старика, хотя в его глазах все еще бурлили отголоски непокорного пламени, что свойственно только молодым и дерзким.

— Приветствую… не знаю, как тебя по имени.

— Далхан. Меня зовут Далхан.

— И о чем же ты хотел со мной поговорить, Далхан?

— О своем сыне. Скажите, Сергей, вы помните его?

Он подставил к стеклу телефон с фотографией молодого парня, у которого была густая широкая борода и сломанное левое ухо. Чем-то его лицо было мне знакомо, но хоть убей, я не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах мы с ним пересекались.

— Как-то не особо. Хотя вроде бы виделись.

— Пожалуйста, попытайтесь припомнить, — чуть ли не взмолился тот, — это для меня очень важно. Если это как-то поможет, то вы с ним подрались чуть больше двух месяцев назад.

Ах, вот оно что! После этой фразы моя память наконец услужливо преподнесла мне подробности нашей с ним встречи. В мозгу возникли образы темной подворотни, свет фар нескольких автомобилей, наглые бородатые морды, обступающие меня полукругом, злые ухмылки и жажда моей крови…

— Да, теперь я вспомнил. Только ты все переврал. Это не я с ним подрался, это твой выродок пришел по мою душу, желая меня поставить на колени и отрезать мне уши.

— Пожалуйста, не оскорбляй его худым словом! Ислам запрещает нам бранить мертвых, ибо они уже получили то, что заслужили.

— Кхм… мертвых говоришь? В этом случае ваша религия права, он получил то, что заслуживал.

— Это ты его убил?

Резкий переход, выпаленный скороговоркой вопрос, при котором голос кавказца резко изменился, обретя неистовость и ярость степного урагана, что способен своими мощными порывами менять ландшафт. Он впился мне в глаза требовательным взглядом, словно имел на этот разговор хоть какое-то морально право.

— Тебе сказать честно, Далхан? — Спросил я, начиная почему-то испытывать душащую злобу. Какой-то старик, который не смог воспитать своего шакалёнка, приходит ко мне и требует у меня ответов, явно желая обвинить во всех грехах?

— Да… — едва выдохнул он, чуть ли не трясясь от внутреннего напряжения.

— Я не помню.

— Что? — Далхан вытаращил глаза, будто услышал нечто совершенно нереальное. — Как такое может быть?!

— Легко. Когда счет переваливает за десятки, ты перестаешь их запоминать.

Я не стал ничего больше пояснять, но этого совсем и не требовалось. Старик и так прекрасно понял из контекста нашего разговора, о чем именно я говорю.

— Ты-ы… ты чудовище!

— Ага, я знаю. Так я удовлетворил твое любопытство?

Ничего мне не отвечая, кавказец дрожащей рукой опустил телефонную трубку на рычаг, а потом закрыл лицо ладонями. Алмаз сидел рядом с каменным выражением лица, не стремясь каким-либо образом вмешиваться в происходящее.

А я понял, что мне здесь ловить больше нечего. Разговор окончен. Встав со стула, я направился обратно к охраннику, от которого чуть ли не в ультимативной форме потребовал отвести меня обратно.

Путь в камеру мне показался чуть ли не в три раза длиннее. Я задумывался над тем, действительно ли я убил сына этого кавказца? Его парень совершенно точно работал на Серба, а тот почил в огненной братской могиле со многими своими приспешниками. Вполне вероятно, что среди них был и… блин, даже имени отпрыска не спросил. Да я даже не попытался разузнать, как именно он умер, тогда бы я мог сказать хоть с какой-нибудь уверенностью. Но зачем мне оно нужно? Или все-таки нужно было заверить его, что я непричастен к гибели парня, чтобы не наживать себе лишнего врага?

Различные мысли и сомнения одолевали меня непрестанно, но сомневаться было уже поздно. Близилось время действовать.

Вернувшись в камеру, я двинулся к своему матрацу, который за время моего отсутствия так никто и не осмелился тронуть. Я снова собирался завалиться на него, дразня этим местную элиту, но не успел сделать от порога и шага, как окунулся в захлестывающие камеру эманации боли, страха и садистского удовольствия.

— Что, Штатив, — донесся до меня обрывок разговора, — мразина, не нравится?!

— Ы-ы-ы… хватит…

— Нет, говно, не хватит! Ты, тварь, какого хера свои культи распустил? Обломать их тебе что ли?!

— Да я просто оступился! Я не специально!

— Да мне насрать! На чем я спать теперь буду, если ты гамадрил трехногий, мне койку законтачил?!

— Я клянусь! Я не хотел! У меня больные ноги, мне тяжело ходить…

— Ходить тяжело? Значит, сейчас ты только ползать будешь, сучара неуклюжая. Будешь у нас не Штатив, а Удав, ха-ха-ха!

Само действо от меня было скрыто спинами других зэков, большинство из которых, судя по разлитым в воздухе эмоциям, явно получали удовольствие от того, что видели. А некоторые даже желали и сами поучаствовать в истязании, но боялись. И по вихрящимся маленьким болезненным миазмам я понял, что там сейчас кого-то неслабо так пресуют, а народ и рад бесплатному представлению.

Не то чтобы мне было до этого дело, просто взыграло собственное любопытство, а может и дар меня потянул навстречу чужим страданиям. Так что я подошел ближе, чтобы глянуть, кого вообще там мучают.

И, должен сказать, картина открылась моему взору не самая приятная. Тот самый мужик с костылем, на боль которого я обратил внимание ранее, сейчас валялся на полу, а один из блатных шакалят стоял на его ноге и с упоением вдавливал в нее свою пятку. Судя по всему, хромой перенес какую-то травму, и его сокамерникам было это прекрасно известно.

Хромоногий бился на полу, тщетно пытаясь вывернуться из-под чужой ступни, но сделал себе только хуже, потому что его мучитель наступил ему еще и на запястье. Боль бедолаги начинала подниматься, заполняя небольшую камеру, и настойчиво стучаться ко мне: «Впусти-и-и, впусти меня!» Но я не стал этого делать, потому что столь отвратительная картина издевательств над беспомощным выглядела настолько мерзко, что оскверняла меня одной только своей близостью.

С одной стороны, мне эти зоновские разборки были совершенно до фонаря, а с другой, не смотря на мой упивающийся происходящим дар, я хотел вмешаться и остановить это измывательство над увечным. Порой я удивлялся, как мне вообще удается сочетать в себе настолько противоречивые качества, но сейчас для удивления не было времени. Если я не встряну, то хромой страдалец и правда едва ли сумеет потом ходить.

Я подошел сбоку к упивающемуся своей властью над калекой блатному, и без всяких разговоров влепил ему с оттяжечкой мощную пощечину, вложившись в этот удар всем корпусом. Оплеуха вышла звонкой, словно удар ладонью по водной глади, да и к тому же достаточно сильной, потому что уголовник, стоящий на трепыхающемся теле двумя ногами, просто слетел с него и покатился по полу.

— А-а-а-а! Ублюдок! — Заорал он даже раньше, чем увидел кто его облагодетельствовал такой царской затрещиной. — Тебе кранты!

Уязвленный таким непочтением зэк вскочил, словно собирался тут же кинуться на обидчика, но с замиранием сердца поймал мой взгляд и тут же замешкался.

— Ты чё, охерел?! — Заревел он на всю камеру, пытаясь за децибелами скрыть свой страх. — Ты не врубаешься, что я тебя по понятиям теперь просто могу опустить?

— Рискни. — Безразлично пожал я плечами. — Мне все-таки кажется, что опустить ты можешь только глаза в пол.

Блатной заиграл желваками, но снова не сумел скопить в себе смелости, чтобы броситься в атаку. Он осторожно тронул пострадавшую щеку, на которой наливался багрянцем след моей пятерни, и тут же болезненно поморщился.

— Молись, ублюдок! И отращивай глаза на заднице, они тебе пригодятся!

С этими словами он развернулся и потопал к своей койке, грубо расталкивая по пути подвернувшихся сокамерников. Да уж, сильный удар я нанес по устоявшейся здесь тирании меньшинства, ничего не сказать. Думаю, ночью они попытаются на мне отыграться за все, это без вариантов.

Подойдя к тяжело дышащему хромому, я протянул ему ладонь, предлагая помощь, но тот колебался и не решался ее взять.

— С-спасибо, что не дали меня окончательно покалечить…

— Должен будешь, — полушутливо отозвался я, но мой собеседник, похоже, воспринял это за чистую монету. — Ты подниматься будешь, или я тут так и буду с протянутой рукой стоять?

— Извините, но я… это… вроде как зашкваренный, ко мне нежелательно прикасаться… уважать не будут.

— Да тебя ж только что этот мудила топтал. Или ты после него и зашкварился?

Я сказал это нарочито громко, во всеуслышание, пытаясь проверить пределы терпения здешней элиты. И хоть я явственно услышал в ответ на эту реплику скрежет зубов, но на меня снова никто не решился напасть. Вот что значит репутация! Быстро я тут заставил шваль с собой считаться, а ведь для этого всего лишь потребовалось в одного раскидать восьмерых утырков.

— Ой, зря вы так… — мужичок по кличке Штатив все-таки решился принять мою руку, и с натужным кряхтением поднялся с пола. Я помог ему взять костыль, и довел до своего матраца.

Там я опустился на него, приглашая хромого присесть рядом, но тот яростно запротестовал.

— Вы что! Мне нельзя! Меня же потом убьют…

— Но меня же не убивают, садись.

— Так это вас… — возразил Штатив. — А меня тут просто съедят. Боюсь, что за ваше вмешательство на мне и так жестоко отыграются. Тут и раньше жизнь была не сахар, а теперь и вовсе вилы будут…

— Ну раз так, то чего себя ограничивать? Приземляйся, подсластишь себе свой «не сахар».

— А, — махнул рукой хромоногий, — и верно! Невмоготу уже терпеть…

Он тяжело опустился рядом и вытянул ноги. Облегчение, которое Штатив при этом испытал, было для меня буквально осязаемым. Настолько этому человеку было тяжело и мучительно проводить дни напролет на ногах, что возможность присесть пересилила даже страх перед возможными проблемами в будущем.

— Э, Штатив, сучара, ты совсем оборзел?! Подскочил быстро, гнида пятилапая, ночью валяться будешь!

Ну-ка, кто это там такой смелый?! Кто еще не боится в мою сторону головы повернуть? Не уж-то сам Батя голос подал?

Я придержал рукой попытавшегося было подняться сокамерника.

— Я же тебе русским языком сказал, на меня даже не смотри.

— Я не с тобой базарю, так что захлопнись! Ты что, заступником тут заделаться решил?

Он ответил весьма резко и эмоционально, но все же ни рискнул употребить в мой адрес ни одного ругательства или оскорбления. Батя искренне боялся, что я отхлещу его прямо на глазах у всей камеры, как только что поступил с его приближенным.

— А даже если и решил, тебя это с чего взволновало?

Бедный зэк аж заискрился от злобы и ненависти, пребывая в пограничном состоянии, в котором ему хотелось меня жестоко покарать прям немедленно, но совершенно не было уверенности в успехе сего мероприятия.

— Хана твоей зверушке, и тебе тоже хана. — Только и смог выдавить он из себя.

— Да ну? — Притворно удивился я на уже десятую за этот день угрозу. — Да вы же псины ссыкливые только гавкать можете. А если нет, то почему кроме слов я от вас ничего еще не увидел?

Авторитет прямо-таки оскалился, глядя на меня бешенными глазами, и когда я уже решил, что окончательно его допёк, и теперь уж точно драке быть, он отвернулся к своим шестеркам и принялся с ними что-то обсуждать, ожесточенно жестикулируя. Видимо уже мечтали, как разделаются со мной, наивные.

— Зря вы так с ним. — Подал голос Штатив. — Батя вам этого не простит…

— Ну так хорошо же. Скажи, пока я отсутствовал, они обсуждали, как будут меня прессовать?

— Э-э-э… ну, вообще-то да…

— Ночью собираются напасть?

— Да. — Честно ответил хромой. — А как вы узнали?

— Да что тут знать… я бы удивился, если б они придумали что-нибудь другое. Ты мне еще вот на что ответь, кто собирается участвовать в этом?

— Все…

— Что, прям все-все? И эти тоже что ли? — Я кивнул головой в сторону переминающихся с ноги на ногу заключенных, что как овцы в загоне бесцельно бродили по камере, обходя по широкой дуге шконки с блатными.

— Ну, я не видел, чтоб кто-то отказался. Идею поддержали единогласно.

— И ты тоже? — Подозрительно взглянул я на своего соседа.

— Да ну бог с вами! Кто ж меня спрашивать-то будет… я даже в обсуждении и не участвовал.

— Понятно. Тогда вот что, ты… кстати, как тебя зовут?

— Штативом кличут все.

— А нормальное имя?

— Генка я.

— Вот что, Гена, ты ночью спи крепко, глаза зажмурь посильнее, и ни при каких обстоятельствах не открывай. Я не знаю, подушкой там накройся, если они тут есть, или еще чего придумай. Договорились?

— Э-э-э… — хромой явно был растерян от такого моего требования, но счел за благо с ним согласиться. — Хорошо.

— Ну и ладушки. А ты как вообще сюда попал, Генка? — Мне, по сути, была неинтересна судьба этого человека, но раз уж выпал шанс скоротать время за беседой, то почему бы и нет?

— Да как-как… посадили меня в камеру, а там кровать у самого окна. Меня за ночь так сильно продуло, что наутро скрючился, и еле с кровати встать сумел. Ну мне что делать? Я пошел к вертухаям и пожаловался, что, дескать, у меня ноги больные, что мне нельзя под сквозняком спать. А те только посмеялись. Ну я рассердился маленько, нагрубил им, и вот я, собственно, в «клоповнике».

— Ну а в СИЗО вообще за какие заслуги загремел?

— Так можно сказать все из-за того же, из-за языка своего. Я ж, как видите, хожу неважно совсем. Работать не могу, и до последнего года у меня вторая группа была по инвалидности. Хоть какую-то копейку, но от государства получал. А тут на ежегодном подтверждении категории эти кишкомоты из соцэкспертизы мне заявили, что я теперь здоров, и не видать мне большее инвалидности. А я, верите, нет, и ста метров пройти не могу без костыля и передышек! Это они здоровым называют?! Вот я там и разругался с ними всеми в пух и прах… а потом председатель, самый главный из них, встал, начал орать на меня, хватать, да из кабинета пытался вытолкнуть. А я вроде как сопротивляться начал, да ненароком зарядил ему костылём прямо в лоб. Да так сильно попал, что у того сотрясение теперь.

Штатив ненадолго замолчал, немного переводя дух после своей пылкой речи, а потом продолжил:

— И вроде бы все ничего, да только председатель этот оказался чьим-то то ли сынком, то ли племянником. Какой-то шишки из органов. И меня прямо на следующий день нашли, из дому в наручниках выволокли, как преступника. Сперва закрыли за причинение вреда здоровью какой-то там тяжести, а на последнем заседании прокурориха вообще грозилась, что переквалифицируют в покушение на убийство. Ну, вот как-то так у меня вышло. Я, выходит, со своим костылем на жизнь важного человека покусился…

Я немного помолчал, переваривая услышанное. Судя по ровному эмоциональному фону, Гена мне рассказал все честно, а если что и утаил, то нечто такое, что сам важным не считал. И история Штатива вдруг напомнила мне, что в СИЗО могут сидеть не только отъявленные преступники и ублюдки, каковыми я по умолчанию считал всех оказавшихся здесь. Тут есть и обычные люди, угодившие в жернова уголовно-исполнительной системы по стечению обстоятельств и собственному неразумению. Да взять хотя бы тех же Олега и Егора, с которыми я познакомился в первый день нахождения в изоляторе временного содержания, куда загремел сразу после больницы. Разве за свой проступок они достойны пополнить ряды моего легиона?

Да уж, не очень красиво могло получиться, начни я тут убивать всех напропалую. Это был бы серьезный удар по моей и без того угольно черной совести. Значит, я должен внести в план серьезные коррективы и провести хотя бы маломальский отбор кандидатов.

— Слушай, Штатив… то есть, Гена, а ты всех тут знаешь, кто за что сидит?

— Ну, не всех, но большинство.

— Ты тогда передай всем, кто не конченный подонок, что если они будут участвовать в ночном развлечении, затеянном Батей, то это станет последнее, что им доведется сделать в своей жизни. Понял, Гена? Последнее, и я вовсе не шучу.

Штатив испуганно сглотнул, испытав вдруг передо мной настоящий животный страх. Если б не стены, железные двери, охрана и решетки, бежал бы он быстрее спринтера, только изредка помогая себе костылем. Но бежать отсюда было некуда, поэтому он лишь мелко закивал, показывая, что слова мои услышал, понял, и ни на секунду не усомнился в их серьезности.

Близилось время отбоя, и атмосфера нездорового предвкушения в камере накалялась. Штатив ее ощущал даже кожей, непроизвольно ёжась и тревожно сжимаясь внутренне. Он честно подошел к каждому из «чертей», как их называла пятерка захвативших тут власть бандитов, и передал слова этого странного незнакомца, про которого по всей «Тишине» ходили устрашающие слухи. Люди поговаривали, причем не одни только заключенные, но и тюремщики, что он один отделал целую банду белгородских гоп-стопщиков. Неудивительно, что Батя испугался выступить против него в открытую, а трусливо решил устроить ему темную.

Однако остальные сокамерники отказались внять голосу рассудка. То ли они боялись отказать авторитету, то ли действительно не хотели пропускать «веселье», но каждый, буквально каждый послал Штатива на три советские буквы. А один так вообще настучал одному из прихвостней Бати, после чего тот пообещал Гене, что он будет следующий на очереди, сразу после новичка.

Штатива этот посул пронял. Стало так страшно, что даже приближение отбоя и возможность принять горизонтальное положение, вытянув многострадальные ноги, не приносила ему облегчения, а наоборот, только усиливала тревожность.

И вот, настало время вечерней поверки. Дежурные прошли по камерам и провели перекличку, внимательно рассматривая каждого откликнувшегося на предмет соответствия физиономии и названной фамилии, потом у всех было полчаса на то, чтобы привести в порядок свое спальное место и умыться ледяной водой в ржавом рукомойнике, а затем выключили свет.

Опустившийся на арестантов мрак зимней ночи, разгоняло только просачивающееся сквозь зарешеченное окошко голубоватое свечение уличных фонарей, что освещали внутреннюю территорию изолятора. Люди быстро попрыгали по своим местам, укрылись колючими шерстяными одеялами и затаились. Сегодня многим не спалось от волнения, как и самому Штативу, но усталость, накопившаяся за целый день, постепенно брала верх, и тяжелые веки невольно опускались все ниже, пока не закрылись вовсе.

Но проспать всю ночь Гене было не суждено, потому что его разбудило шевеление соседа по «плоту». Приподняв голову, заключенный увидел, как со всех уголков камеры темные силуэты стекаются к тому месту, где лег ночевать новичок. Руководил этим процессом лично Батя, жестами в темноте показывая, кто должен навалиться на руки, а кто на ноги, кто страхует, на случай если жертва сумеет вырваться, а кто гасит. Сами авторитеты в общей свалке участия не принимали, они собирались поглумиться над строптивым сокамерником после, когда тот уже будет не в состоянии им дать отпор. Подло и грязно, но действенно.

Арестанты осторожно пробирались к новичку, а расстеленные матрацы хорошо глушили их шаги. Вот, наконец, они собрались вокруг, и замерли, ожидая отмашки к началу.

Штатив был напряжен, как натянутая струна, ведь он помнил, предупреждение новичка, и почему-то искренне верил, что он в состоянии его воплотить в жизнь. Жаль, что он совсем забыл о данном ему совете — лечь и зажмурить глаза, чтобы ничего не видеть.

— Ну, долго вы еще надо мной стоять будете? — Холодный негромкий голос прозвучал в напряженной тишине раскатом грома, и собравшиеся вокруг жертвы арестанты от неожиданности бросились исполнять то, ради чего встали со своих постелей.

Глава 13

Привыкшие к ночному мраку глаза Штатива теперь отчетливо различали темные фигуры столпившихся сокамерников. Он видел, как они бросились на новенького, придавливая коленями к полу его руки, видел, как один упал тому поперек ног, начисто лишая возможности ими пошевелить, видел, как остальные двинулись к обездвиженной жертве с вполне читаемыми намерениями… ну, вот и все. Сейчас бедного парня отделают, а потом за него возьмется Батя. И станет в их камере на одного опущенного больше. Из-под такой кучи малы нет никакого шанса выбраться, каким бы сильным и умелым ты ни был…

Однако вместо тривиального избиения дальше начала происходить какая-то сущая чертовщина, вызывающая дрожь в поджилках. По камере будто бы пронесся сквозняк из осязаемого ужаса, от которого зубы Штатива начали выбивать частую дробь, а сам он от неожиданности непроизвольно вскрикнул.

Навалившееся на новичка заключенные вдруг разом обмякли, и Гена под воздействием потустороннего липкого страха отчетливо понял, что они просто умерли. Умерли одновременно, молча и абсолютно противоестественно!

Следом за ними рухнули как подкошенные те, кто должен был избивать беззащитную, как они полагали, жертву. А сам новенький поднялся, легко сбрасывая с себя бездыханные тела, и встал в полный рост, внушая своим видом трепет в сердце любого, кто сейчас смотрел на него.

— Э-э-э… че за нахер?!

Как только эти слова сорвались с языка одного из приспешников Бати, он тут же повалился на расстеленные матрацы, будто из его туловища вынули позвоночник.

— Да ну наху-у-у…

Стоило открыть рот еще одному, как его постигла та же участь. Третий, видимо, никаких выводов не сумел сделать, поэтому возопил, рискуя переполошить охрану.

— Да как ты это де…

Его крик оборвался на полуслове, перейдя в тихое сипение, словно он уже умер, а воздух из легких все продолжал выходить, как из надутого пакета.

Оставшиеся двое оказались посмышлёней своих товарищей, и замерли, боясь не только пошевелиться, но и сделать вдох.

— Ну что, Батя, — новичок произнес кличку авторитета с плохо скрываемым презрением, как грязное ругательство, которым не оскорбят даже последнюю привокзальную шлюху, — ты все еще хочешь заглянуть в пасть волку?

— Нет… НЕТ! Послушай, пожалуйста, давай все обсудим! Я готов извиниться…

Авторитет унизительно залепетал, пытаясь выторговать себе жизнь, но вот только непроизнесенного правила никто еще не отменял. Любой, кто нарушал тишину, тут же умирал. И Батя тоже вмиг замолк, а его тело начало медленно заваливаться, пока не упало как срубленное дерево на трупы своих прихлебателей.

В живых остался один единственный бандит, который сейчас стоял ни жив ни мертв, и трясся крупной, различимой даже в темноте, дрожью. По его штанине потекла теплая струя, но вряд ли кто-то мог это заметить в царившем в камере мраке.

— А ты ничего не хочешь мне сказать?

Новичок вплотную подошел к блатному и шумно втянул носом воздух, как делал это днем, чем заставил уголовника затрястись еще сильнее.

— Не слышу ответа?!

Последний выживший блатной так активно замотал головой, что его аж покачнуло.

— Что ж, значит, ты умрешь без последнего слова.

Арестант уже начал набирать в грудь воздух, чтобы предпринять отчаянную попытку отстрочить свою гибель, но ни звука не сорвалось с его губ, потому что он рухнул на пол вслед за своими дружками, с которыми он так весело мучил и угнетал всех остальных заключенных в этой камере.

От дальнейшего зрелища глаза Штатива полезли из орбит, хотя, секундой ранее ему казалось, что округлиться еще больше они уже не могут просто физически. По камере прошлась еще одна волна всепоглощающего страха, только куда более сильная, чем все предыдущие вместе взятые. Она заставила сердце Гены биться так неистово, словно он на последнем издыхании бежал многокилометровый марафон, а не лежал без движения. В какой-то момент пульс стал таким частым и сильным, что несчастная сердечная мышца начала пропускать по два, а то и три удара, отчего в груди инвалида стало нарастать удушающее давление.

Мертвые зашевелились…

Они в полной тишине поднимались на ноги и разбредались по камере, укладываясь обратно в свои постели. Гена от этого зрелища испытал такой ужас, что просто не понимал, как он еще оставался жив, а не умер глядя на всю эту дьявольщину!

Наконец он вспомнил, что говорил ему странный новичок, как наказывал ему спать, зажмурив глаза, и понадеялся, что еще не поздно все исправить. Штатив накрылся одеялом с головой, для верности еще закрыв глаза руками, и принялся впервые в своей жизни истово молиться всевышнему, прося защиты, чтобы тот спас его, а не обрекал на судьбу своих остальных сокамерников.

Когда прошла минута или чуть больше, Гена даже понадеялся, что все обошлось, но тут над ним раздался тот самый леденящий кровь голос, от звучания которого зашевелились на теле волосы, а кровь застыла в жилах. Похоже, сегодня бог к его мольбам остался глух…

— Брось, Гена, не прячься. Я знаю, что ты все видел. Почему ты меня не послушался?

— Я… я…

Штатив пытался что-нибудь сказать, но из его пересохшего горла вырывался лишь сдавленный сип, который он и сам едва мог слышать.

— Извини, — слова этого чудовища прозвучали как приговор, — но я не могу оставить тебя в живых после всего этого.

— Нет… пожалуйста! Я никому не расскажу!

В темноте было видно, как новенький медленно покачал головой, лишая инвалида даже призрачной надежды на жизнь.

— Прости, но нет. — Он опустился перед Штативом на колени, и тот попытался отшатнуться, но был остановлен твердой рукой, ухватившей его за плечо. — Ты только не бойся, это очень быстро, и совсем не страшно. Можешь мне поверить, ведь я уже умирал…

Хромой пытался что-то сказать, чтобы отсрочить неизбежное хотя бы на секунду, но его сердце вдруг споткнулось, и нависающий над ним зловещий силуэт начал растворяться в сгущающейся темноте.

Мое первое полноценное утро в этом СИЗО началось с внезапно включившегося света и заигравшей из хриплого динамика музыкальной заставки.

— Доброго-доброго-доброго утра, Москва! На студийных часах ровно шесть часов, а это значит, что большинство из вас уже встали с теплых кроваток и начинают очередной свой трудовой день! Сегодня, двадцать пятое декабря, за окном стабильные минус десять градусов, и возможны осадки! Так что будьте осторожны на дорогах, дорогие слушатели, ведь гололёд очень коварен…

Под омерзительно бодрую болтовню радиоведущего, которая раскаленными гвоздями вонзалась мне в сонный мозг, мои новые марионетки встали со своих спальных мест, где они всю ночь изображали здоровый сон, и принялись наводить порядок в камере.

В голове творился бардак, из-за которого я снова ощущал себя двумя разными людьми. Одна половина меня твердила, что я сделал все правильно, а другая жалела ни в чем неповинного Гену, который стал невольным свидетелем моей расправы над заключенными. Я словно до сих пор ощущал дурманящий привкус его страха и слышал его последние слова.

Повернув голову и отыскав взглядом мертвеца с костылем, в котором у того больше не было надобности, потому что у покойника уже ничего болеть не могло, я стыдливо отвел глаза. Смотреть на свою жертву было слишком больно и совестно, но все что я мог делать, это только каяться перед самим собой и сокрушаться. Однако это нисколько мне не помогало, напротив, делало только хуже.

Из памяти Геннадия я узнал, что у него где-то в Подмосковье был сын, с которым тот, впрочем, не жил, но все же очень любил. Жил он с бабушкой, которая забрала его у матери-алкоголички, и через два года должен был заканчивать школу. Если останусь в живых, то я обязательно постараюсь помочь их семье хотя бы материально, чтоб мальчишка мог спокойно выучиться. Большего, к сожалению, я дать ему не смогу…

Встряхнувшись, я напомнил себе, что это, вероятно, будет не последняя невинно загубленная мной душа, и если я не сумею держать себя в руках, то проще лечь прямо здесь и помереть. К моему удивлению, мне помогло. По телу словно прошла холодная волна, замораживая все чувства, и я снова был способен холодно мыслить и планировать дальнейшие свои шаги.

Теперь под моим контролем оказалось пятнадцать покойников, включая одного тюремщика. Последний в свободное от службы время вел свою обычную жизнь — отсыпался дома, целовал жену, которая беспокойно предлагала ему дома накинуть халат, волнуясь о том, что он слишком холодный. Исправно хвалил ее стряпню, которую на самом деле не ел, а тайком вываливал в унитаз, периодически ходил по магазинам, отвечал на звонки и сообщения от друзей, давал какие-то обещания… иными словами, старательно поддерживал иллюзию домашнего быта и обычной жизни.

К большому сожалению, его жена мне показалась хорошим и добрым человеком, отчего мне было до невыносимости жалко лишать её своего избранника. Она вовсе не была в курсе того, какая мразь живет с ней под боком. Она не знала, как последние одиннадцать лет ее супруг пытал и мучил людей в застенках изолятора, как они собирались с сослуживцами и отбивали заключенным пятки и почки, отчего те потом неделями мочились кровью. Иногда, конечно, они так поступали за дело, но нередко и просто ради веселья. Многие даже за каким-то хреном снимали некоторые сцены истязаний на телефоны, чтобы потом в своем кругу можно было их пересмотреть и обсудить.

Особенно веселым у них считалось раздеть какого-нибудь бедолагу, да, именно бедолагу, ведь так поступать с матерыми уголовниками им было страшно, они очень боялись мести от них и их товарищей, поэтому пытками подвергались простые люди, которые по мнению вертухаев вели себя «неправильно». Так вот, особенно веселым для них было распять какого-нибудь заключенного голышом на столе, стянув руки и ноги ремнями, а на задницу ему посыпать соли. Сверху на нее клали замороженную алюминиевую кружку с замороженной внутри водой, и принимались ждать.

В результате таких нехитрых манипуляций, под воздействием соли температура плавления льда заметно понижалась, и он начинал гораздо интенсивней поглощать тепло. Итогом становилось то, что седалище жертвы превращалось в одну сплошную холодовую травму, доставляя человеку множество мучений, когда невозможно толком ни ходить, ни сидеть. Относительно комфортно было только лежать на животе, да только кто же тебе позволит так проводить здесь время?

Называли здесь такое развлечение по-разному, кто-то называл эту процедуру Морозко или зимним поцелуем, а другие обезьяньей жопой. Сама по себе она не была болезненна, потому что холод купировал болевые сигналы, и истязаемый просто чувствовал очень неприятный холод, зато в плане последствий эта экзекуция была просто невероятна — вплоть до некроза мягких тканей.

В общем, среди персонала СИЗО, как оказалось, процент ублюдков и садистов ничуть не меньше, чем среди заключенных. И многих из них я теперь знал по именам и по лицам…

Но супругу этого Анатолия все равно было жалко. Она-то о своем муже думает только хорошее, и очень будет горевать с его уходом. Но кто теперь виноват, что она выбрала себе такого человека в супруги?

Мои размышления прервало появление дежурного. Он заглянул в окошко «кормушки» и скомкано осведомился о наличии ходатайств, жалоб и заявлений, а когда получил синхронный отрицательный ответ, быстро исчез.

Потом нам через все то же окошко сунули поднос с хлебом и сахаром. Выходило где-то по полбулки и по два кубика рафинада на каждого. На сутки совсем неплохо, да только хлеб был какой-то серый и крошащийся, словно его делали не из муки, а из пыли. Но голод не тетка, и когда до нас дошла очередь завтрака, состоявшего из сухой гречки, в которой не было даже намека на что-нибудь мясное, я умял сразу четыре порции, заев это целой итюхой. Да, странное название, я тоже удивился, но этим словом многие заключенные почему-то называли половину хлебной булки.

Раньше весь сахар себе забирала здешняя блатная пятерка, да только теперь он всем им был без надобности, так что я стал единственным обладателем белой смерти в этой камере.

Не так уж и дурно, если подумать. Аппетит у меня стал зверский, ведь восстанавливающийся организм бескомпромиссно требовал пищи, да еще и в совсем немалых количествах. Одной Силой сыт не будешь, как оказалось, и даже такое постное меню было радостно воспринято моим желудком.

По уже отработанной покойным охранником схеме, мои марионетки свалили остатки еды в чашу Генуя, весьма отвратительного, хочу сказать, вида, которая располагалась в самом дальнем углу камеры. И поскольку смыв в ней происходил посредством ковша, что был привязан цепью к рукомойнику, ушло немало времени, чтобы всю несъеденную жрачку протолкнуть в очко.

Всем этим я занимался потому что знал, что какие-то метаболические процессы в поднятых покойниках протекают, но вряд ли они будут в состоянии переваривать пищу. А что станет с мертвецом, если он послушно станет питаться три раза в день? Гречка из горла полезет? Или из какого другого отверстия? Проверять мне этого не очень-то хотелось, тем более в это время, так что я оставил это исследование на потом.

После завтрака прошла короткая поверка, во время которой тюремщик пытливо всматривался в мое лицо, пытаясь отыскать, по-видимому, следы от воспитательного процесса, но, ясное дело, ничего похожего не находил, чем оказался до невозможности огорчен.

Затем нас повели на прогулку! Звучит здорово, правда? Но здорово это только до того момента, пока не узнаешь, что «прогулка» проходит здесь в каменном загоне с четырехметровыми стенами, где потолок заменяет широкая арматурная решетка, так что удовольствие от такого моциона было получить очень сложно.

За стенами послышались перекрикивания заключенных из других камер, кто гулял в таких же выгульных дворах.

— Аллё, арестанты! Часик в радость, чифир в сладость! Перекиньте папирос, не в падлу, наша хата на нуле!

— Держите, нищие!

— О-о-о, братухи, от души благодарствуем! А «льда» не найдется пару кусков?

— Не, тут уже сами на голяках сидим, не обессудь.

— Э, курильщики!

— Чё?

— Это не к вам подсадили хмыря, который белгородскую шайку в одно рыло уработал?

— Не, к нам не сажали! Цирики вроде между собой тёрли, что его к Бате определили.

— Ага, понятно. Батя! Батя, ты тут?

— Тут! — Отозвался мой мертвец.

— Ну че там с этим кексом у тебя?

— Все ровно.

— В смысле?

— На коромысле! Конкретней спрашивай, что знать хотел.

Такая перекличка, как я узнал, была здесь своеобразным ритуалом. Между собой в СИЗО заключенные из разных камер никак не пересекались, и общаться могли только вот на таких прогулках. Так что молчать было бы неправильно, поскольку тюремщики, которые особо не слушали этот трёп, но все же стояли неподалеку, могли заподозрить что-нибудь неладное.

— Ну как что… ты с этим бакланом обошелся?

— Это белгородские ваши бакланы, быканули не по делу, вот и огребли по рогам.

— Ты серьезно?!

— Серьезней не бывает.

— Так чё, он и не баклан получается, а порядочный тип?

— Так и есть.

Эх, никто меня не хвалит, так приходиться самому. Я обратил внимание, что об этот разговор активно греют уши тройка тюремщиков, что выводили нашу камеру на прогулку. Похоже, они были в курсе моего так называемого наказания, и сейчас открыто дивились, слыша подобные слова от Бати.

И тут вдруг один из них отделился от группы вертухаев, и двинулся целенаправленно ко мне.

— Руки подставляй.

— Это зачем?

Я не спешил выполнять его поручение, внутренне приготовившись уронить его на землю и быстро умертвить. Эта морда любителя пыток мне была теперь прекрасно знакома. И если он решил выслужиться, раз уж надо мной в камере никакого насилия не случилось, то марионетки сейчас прикроют нас от взглядов, и никто ничего даже не сможет рассмотреть, что тут произошло. А у меня станет на одну марионетку больше…

— Да не напрягайся, посетитель к тебе.

— Опять? — Я удивился, отпуская уже готовую сорваться в смертоносном уколе Силу, и все-таки вытянул вперед руки.

— Не опять, а снова! Давай только скорее.

И я пошел, ломая голову, кто пришел ко мне на этот раз. Меня провели все по тем же коридорам и завели в комнату краткосрочных свиданий со стеклянными перегородками, и когда я все-таки увидел визитера, то едва сумел удержать взревевшую внутри энергию.

Сухов, скотина, сам пришел. Как удачно…

Я сел напротив него, на автомате взял переговорную трубку, и только тогда осознал, что Сила не проходит сквозь стекло, и я не могу его убить через перегородку. Дерьмо!!!

— Здравствуй, Сергей, ну как поживаешь?

Эмоции генерала до меня тоже едва ли доносились, но вид его был крайне серьёзным.

— Что тебе нужно, Сухов?

Я знал, что сейчас начнется торг. На одной чаше весов будет моя свобода, а на другой рабство. И, по сути, я должен был выбирать из двух стульев, как в одной известной тюремной загадке…

— Ты знаешь, что. Мы с тобой уже обсуждали это на той глупой вечеринке, помнишь? Я тебе открыто предложил помочь нам по старой дружбе.

— Вообще-то, — не сдержал я в голосе яда, — ты мне никогда другом и не был. А еще, если я не чокнулся окончательно, ты тогда заявил, что оказался там чисто случайно.

— Секирин, не время для шуток! — Я с удивлением про себя отметил, что полицейский-то реально был на взводе. — Ты что, совсем не понимаешь, что тебя не оставят в покое? Тебя мало постреляли, ты еще хочешь подобных покушений?!

До меня донеслись отголоски яростной убежденности в своих словах и тревоги. Но тревоги не за меня, а за самого себя. Я осознал, что Сухов ничего не может сделать без меня, и я ему край, как нужен. И я готов сейчас солгать ему как угодно, лишь бы встретиться с ним без стекла между нами…

— Ты ведь знал, что все так будет, да, Андрей Геннадьевич?

— Да откуда я мог знать? Ты что, смеешься, Сергей?!

Он возмутился весьма натурально, но даже не чувствуя эмоций генерала, я не был склонен ему верить, ведь мне прекрасно была известна его натура.

— А ты видишь, чтоб я хотя бы улыбнулся? Нет, Сухов, я крайне серьезен. И если ты хочешь предложить сотрудничество, то его лучше не начинать со лжи.

Полицейский вроде бы немного смутился и чуть помедлил с ответом.

— Если хочешь откровенности, то держи, Секирин. Да, я знал, что на тебя начнется охота, стоит тебе только отметиться возле трупа Свиридова. Но я даже не мог предположить, что это зайдет так далеко!

А вот в это я охотно поверю. Вот это и есть тот настоящий Сухов, а не тот, который пришел мне вешать на уши лапшу о заботе и дружбе. И я сам, если честно, тоже не мог предположить, что сумею в одиночку стоять против организованной преступности целого города, так что его удивление вполне обосновано.

— И что же ты теперь хочешь от меня? Ты меня упёк за решетку, думая, что я так стану более сговорчивым?

— Сергей, ты убил человека, тебя поэтому посадили, а не потому что я так захотел, ты должен это понимать.

Я напрягся, пытаясь уловить хотя бы отголосок его чувств, но не сумел определить ничего конкретного. Он серьезно об этом говорит, или издевается?!

И тут меня осенило. Если до меня доносятся эмоции, значит, перегородки не герметичны! Они немного, но пропускают чужие флюиды, а значит, должно пропустить и Силу!

Я воровато огляделся, убеждаясь, что никого поблизости больше нет. В «Матросской тишине» как-то вообще нечасто пускали посетителей к заключенным. И начал выпускать множество дымных щупалец, пытаясь нащупать в прозрачной преграде мельчайшие щели.

Их тут оказалось в достатке, но проблемой стало то, что концентрированная и сформированная в острия Сила сквозь них проходила с потерей своей формы, и максимум что могла, так это только напугать генерала. Поэтому мне приходилось пытаться создать из мрака иглы уже за пределами перегородки, прямо перед грудью Сухова, что было совсем непросто. Уже дважды я сбивался и начинал заново. Пауза затягивалась, и нужно было что-нибудь сказать…

— Но ты же хотел, чтобы я надел китель. — С трудом припомнил я наш разговор на Хэллоуине, едва подавив раздражение, когда моя попытка провалилась снова. — Как ты теперь собираешься меня захомутать?

— Не переживай, Сергей, если тебя волнует только это, то я могу все решить. На время расследования с тебя снимут обвинения, а если ты хорошо себя покажешь и сумеешь распутать это убийство и… кхм… и то, что за ним кроется, то я гарантирую тебе, ты заживешь, как и прежде.

Боже, как предсказуемо, банально и… фальшиво. Я ни на секунду не поверю, что меня спокойно отпустят после всего того, что я узнаю от Свиридова. Даже формулировка была донельзя скользкая. «Ты заживешь, как и прежде». Как и прежде — до чего? До того, как на меня началась охота? До того, как меня усадили в СИЗО, прикованным к больничной койке? До покушения, скрываясь ото всех? Нет, не верю…

— Послушай, Секирин, ты пойми… — генерал, видя что я задумался, решил додавить меня. Откуда же ему было знать, что на самом деле я упорно пытался его сейчас убить… — очень многие теперь желают тебя устранить, просто потому, что ты потенциальная угроза, просто на всякий случай. Если мы не раскрутим это дело и не найдем всех причастных, ты так и не сможешь спокойно ходить по улицам. Так ты поможешь не только мне, не только своей стране, но и самому себе. Да, я сильно виноват перед тобой, за то что втянул тебя во все это без твоего ведома, фактически, использовал в темную. Я не буду говорить, что мне за это стыдно, потому что ты вряд ли мне поверишь, но если бы у меня был хоть малейший выбор, я бы так никогда с тобой не поступил.

Какая проникновенная и пламенная речь. Не удивлюсь, если генерал ее несколько раз даже отрепетировал… СУКА! Опять сорвалось! Да что ж это такое? Убью я этого старого козла сегодня или нет?!

— Эка тебя, Андрей Геннадьевич прижало, да? А на вечеринке ты мне с важным видом рассказывал, что все у твоего Управления на мази, и что расследование идет своим чередом. А оно выходит, что брехал? А может, ты и сейчас мне по ушам ездишь?

Ну же, давай… проткни этого интригана к чертям собачьим, убей! Вот дьявол! Снова не вышло…

— Сергей, не издевайся, прошу тебя. — Генерал насупился еще сильнее, отчего лицо его стало похоже на грубо вытесанного деревянного идола, каких иллюстрируют в учебниках и энциклопедиях, рассказывая о язычестве. — Я с тобой был сейчас предельно честен, и рассчитываю на взаимность.

Ах ты, собака усатая! На взаимность он рассчитывает… ну, дай я до тебя… черт! Есть! Получилось! Я понял, как нужно действовать! Нужно сперва создать основание, эдакий каркас, а только потом напитывать его Силой, а не пытаться создать иглу целиком, как я это делаю перед собой. Это гораздо дольше, зато работает! И прямо сейчас, по десятку протянутых пуповин, энергия накачивала вытянутое острие, которое я воткну в сердце генерала, как только оно обретет достаточно мощи…

— И какой же честности ты от меня ждешь, Сухов?

— Скажи, Сергей, — он впился в меня немигающим полубезумным взглядом, горящим, словно у какого-то фанатика, — а ты умеешь только разговаривать с мертвыми или что-то еще?

От этого вопроса я чуть не выронил трубку, прижатую к уху. Я не ослышался? Он действительно это спросил?! Как?! Как он мог об этом догадаться? Хотя стоп, отставить панику. О чем он вообще мог догадаться? Могли ли они найти какие-нибудь следы на трупах, которыми я верховодил? Черт его знает… но как они связали их со мной? Блин, да очень просто! Тела в перевернутой машине, где обнаружили меня, и тела в особняке — по ним наверняка легко сумели определить, что большинство из них Штырёвские прихвостни. А тут и я рядышком. Впрочем, мое присутствие в том автомобиле ни о чем еще не говорит. Штырь меня хотел убить? Хотел. Органы об этом знали? Определенно. А я был при смерти? Да даже хуже, я был на грани. Значит, вполне логично, что меня могли просто везти на мои же похороны.

Собственно, еще Гуляев в больнице подверг эту версию критике, говоря о том, что тела, обычно, везут из города, а не в город, но это лишь его догадки, и не более. Так что с этой стороны вряд ли могу быть какие-нибудь догадки. Тем более, кто в здравом уме предположит, что все мои спутники были мертвецами?

Так, пауза опять затягивается, нужно что-нибудь срочно ответить. Что-нибудь нейтральное, несерьезное и в то же время предельное честное…

— Так что, Сергей? Что ты умеешь еще?

— Я умею их делать, Сухов.

Генерал несколько секунд играл со мной в гляделки, пока я лихорадочно снова пытался напитать Силой острие за перегородкой. Его нельзя оставлять в живых… никак нельзя. Слишком опасные вопросы он задет, и слишком о многом подозревает.

— Ты согласен помочь мне? — Полицейский неожиданно задал следующий вопрос, словно забыл, о чем спрашивал до этого. Но я достаточно хорошо знал генерала, чтобы понять, что это не внезапный приступ склероза. В этой беседе каждое слово было тщательно взвешенно, выверено и сказано именно тогда, когда его следовало сказать. Он в этот раз куда более тщательно подошел к подготовке диалога, нежели при нашем предыдущем разговоре.

— Да.

Еще чуть-чуть… буквально парк секунд, и он обмякнет в кресле с остановившимся сердцем… давай же!

— Хорошо. Тогда завтра я обо всем распоряжусь, и тебя вывезут отсюда. До встречи, Сергей.

Не став слушать больше ничего, генерал бросил трубку и встал. Он уже сделал шаг к выходу, прочь от стеклянной перегородки, а я только закончил формирование иглы. Еще один шаг, и я запускаю её прямо ему в спину. Третий шаг. Расстояние увеличивается, а управлять моим снарядом через преграду оказывается неожиданно тяжело. Четвертый шаг. Острие начинается распадаться, теряя волокна тумана. Пятый шаг. Моя стрела окончательно развеялась, так и не достав Сухова… полный провал…

Полицейский на секунду замешкался и оглянулся на меня, все еще сидящего с трубкой возле уха. Он все же что-то почувствовал…

Глава 14

Демин сидел в каком-то задрипанном заштатном кафе, которое никто в здравом уме даже и не захочет посетить. Однако по непонятным ему причинам, оно вовсе не пустовало, и полковник упорно не мог понять, что здесь так привлекает людей? Наверное, дешевое разведенное пиво, что по вкусу было немногим лучше коровьей мочи, больше просто нечему. Ну не грязные же столы с прожженными скатертями и обоссанный нужник?

Фээсбэшник раздраженно ждал своего нерадивого подчиненного, который с настойчивостью хронического неудачника умудрялся проваливать все порученные ему задачи. Когда Андреев самонадеянно доложил, что Секирин не жилец, и в красках рассказал, как видел его распростертое окровавленное тело, Демин выдохнул с таким облегчением, будто у него с плеч свалился целый горный массив. И даже непонятная группа поддержки Секирина, что каким-то образом сумела одолеть в рукопашной схватке вооруженных вагнеровцев нисколько его не беспокоила. До недавнего дня…

Громом среди ясного неба грянули новости в СМИ — Секирин жив, здоров, но осужден за убийство какого-то уголовника. Демин в панике кинулся пробивать сведения по своим каналам и с холодеющим сердцем сумел узнать некоторые подробности, которые на все сто процентов подтверждали информацию журналистов.

Как он краснел, бледнел, а потом зеленел перед своим негласным вышестоящим начальством, Демину даже вспоминать было тошно… скотина Андреев! Он ответит за все, дай только срок…

Наконец дверь заведения распахнулась, звякнув колокольчиком, и внутрь, сопровождаемая холодным сквозняком, вошла узнаваемая фигура капитана, который не озираясь целенаправленно двинулся к столику Демина.

— Товарищ пол…

— Рот закрой, идиот! — Рассерженно змеей зашипел на него Демин. — Ты еще, баран, по фамилии ко мне обратись!

— Виноват… то есть, извините.

После очередной своей неудачи, Андреев стал таким покладистым и запуганным, что с ним было почти приятно работать. Он и сам ощущал из необъяснимое чувство вины, не сколько из-за провала операции, сколько из-за той информации, что он принес. Андреев уже смутно догадывался, насколько истощился его персональный кредит доверия перед полковником.

Однако капитан в упор не мог понять, как Секирин сумел выжить! Это просто было нереально! Хоть фээсбэшник и не имел опыта боевых действий, но что такое очередь из автомата Калашникова с расстояния в десяток метров осознавал прекрасно. Это верная смерть, без каких-либо вариантов!

— Давай, что ты там узнал? — Поторопил подчиненного Демин, прерывая затянувшееся молчание.

— Кхм… да. — Александр встряхнулся, отгоняя непрошеные мысли. — Все подтвердилось. Сухов поехал в «Матросскую тишину».

— Вербует, сука…

Полковник сжал кулак, будто собирался стукнуть по столешнице, но в последний момент оглядел зал с другими посетителями кафе, и медленно опустил руку обратно.

— Наверняка. Еще я узнал, что если тот с Секириным не договорится, то медиума перевезут из СИЗО в тюрьму, но мне не удалось установить в какую именно. Вряд ли далеко, ведь он им нужен здесь, в Москве.

— Это и так было понятно, осел! Не станут его в следственном изоляторе вечно держать! Еще что-нибудь нарыть удалось?

Полковника просто распирало от ненависти к этому кретину, и он не то что бы не видел смысла себя сдерживать, он просто физически был не в состоянии остановиться крыть его последними словами. И не приведи господь, эта падла хоть что-нибудь вякнет поперек! Демин тогда за себя ручаться не станет…

— Я узнал, кто тогда был в машине с Секириным, когда не вышла подстава… — Андреев украдкой огляделся и понизил голос до едва различимого шепота, — подстава с трупом участкового.

— И? Кто они?

— Это люди покойного Штыря.

Полковник озадаченно потер подбородок и посмотрел на своего подчиненного трудночитаемым взглядом.

— Это точно, или мне теперь уже стоит подвергать сомнению любые твои слова?

— Дмитри… — капитан хотел было возмутиться, но вовремя спохватился и осекся. Называть друг друга по именам при обсуждении подобных делишек действительно было крайне неудачной идеей. — Я хотел сказать, что никогда вас не обманывал. Секирин был располосован очередями, как мишень на стрельбище, я не понимаю, как ему удалось остаться в живых!

— Тише, твою мать! Еще хоть слово и, клянусь, я тебя сам располосую за твою тупость!

Андреев замолчал, недовольно сопя, а потом так резко вскинулся и сунул в карман, что полковник на секунду испугался, будто тот сейчас достанет оттуда пистолет и наставит на него. Но капитан вынул из куртки лишь мобильный телефон.

— Вот, посмотрите, я не врал.

Он протянул Демину смартфон экраном вперед, и тот начал рассматривать фотографии каких-то документов, часть из которых была заполнена от руки.

— Это что еще за хренотень? — Возмутился полковник больше из упрямства, хотя сам начал с первых секунд вчитываться в текст. — Что я их этих каракулей должен понять?

— Это фото страниц из истории болезни Секирина. Он поступил с девятью пулевыми ранениями груди и брюшной полости, видите? Их девять! Кто вообще мог предположить, что он выживет?

Полковник видел. Видел, но это ничего не меняло, ведь цель и задачу им ставили убить медиума, а не ранить. Хоть он и собственноручно нашел этих исполнителей, которые не сумели довести дело до конца, но упорно продолжал считать виновным в провале операции именно Андреева. Просто… просто потому что он там был!

— Забери. — Коротко распорядился начальник, возвращая капитану телефон. — Так ты говоришь, Секирин разъезжал со штыревскими головорезами?

— Да, это точно. Все, кто сидел с ним в машине, были среди убитых ОМОНом в том особняке.

— Черт, неужели… — Демин напряженно задумался, не замечая даже как его пальцы рвут на мелкие лоскутки салфетку. — Неужели, Секирин не такой простой, каким выглядит?

— В смысле? О чем вы?

— Ну ты подумай, Саша, — полковник настолько погрузился в свои мысли, что на короткое мгновение забыл о клокочущей в нем злости на подчиненного, — сперва медиум нарывается на конфликт со Штырёвым, начавшийся с Борова. Потом мы выходим на Хана с заказом, а тот передает его Штырю, который спустя пару дней трагически погибает от рук Дерзюка. Уже само по себе это не поддающееся объяснению совпадение. Но дальше становится все запутанней. Хан, вдруг решивший использовать Секирина на «Бойне» тоже внезапно кончается во время нападения на особняк… кого?

— Штыревских братков…

— Именно! Круг замкнулся, и в центре этого круга стоит медиум. У меня такое подозрение, что Секирин не просто так влез в этот конфликт. Такое ощущение, что он давно это планировал и организовывал, потому и сумел перетянуть на свою сторону и завербовать многих уголовников.

— И чего он этим добивался?

— А я знаю? — Огрызнулся Демин, резко вернув свое дурное расположение духа ираздражение. — Может, он хотел занять место Хана?

Андреев ничего на это не ответил, но по лицу подчиненного полковник понял, что тот считает эту версию бредовой. Да ну и черт с ним! Кто вообще его спрашивает?!

— Ладно, забудь. Начинаем работать. Наша задача сейчас подготовить все так, чтобы Секирин отправился в адское пекло сразу, как только покинет стены СИЗО. Достать его внутри стен мы не сможем, а сделать это в тюрьме, где за ним будет пристальный, станет совсем уж непросто. Значит наш единственный вариант, это действовать пока его перевозят.

Капитан лишь серьезно кивнул, соглашаясь с выводами начальства.

— Тогда вперед, Сухов не должен ни о чем договориться с медиумом…

Генерал обещал меня вытащить из изолятора на следующий день, который я провел в изнурительном и нервном ожидании, но ко мне так никто и не явился. Что за черт? Неужели Сухов что-то заподозрил? Могла ли моя скоропалительная и необдуманная попытка его прикончить как-то повлиять на его мнение и нашу договоренность? Блин, да понятия не имею! Но если так, то мне нельзя здесь больше находиться, пора запускать маховик своего плана. Если никто не желает меня отсюда забирать, значит, мне придется немного ускорить события. И самым удобным днем для этого стал, конечно же, новый год.

Время до новогодней ночи прошло одной сплошной чередой из одинаковых и безликих дней, которые толком ничем и не запомнились. Я спал, жрал от пуза и быстро набирал вес, которого после приключений последнего месяца во мне осталось совсем мало. Так что, как видите, запоминать-то было и нечего.

И вот, ровно тридцать первого декабря, аккурат перед торжеством, в суточный наряд заступили разозленные и крайне недовольные своей судьбинушкой тюремщики. Среди них затесался и мой легионер, что послушно вместе со всеми изображал досаду и расстройство, негодуя по поводу того, что не получится отметить этот семейный праздник дома.

Однако, не смотря на показательно хмурое настроение, воодушевление то и дело проступало на лицах надзирателей. Они тащили тайком от начальства на посты салаты, водку, фрукты, нарезки… один даже как-то умудрился пронести и спрятать в караулке гитару. Все намекало на то, что в эту ночь на исполнение своих служебных обязанностей будет самую малость подзабито.

Некоторые и вовсе не выглядели расстроенными, а наоборот вполне себе радовались перспективе встретить новый год в компании сослуживцев, подальше от сварливых жен и крикливых детей. Кое-то даже посетовал на то, что в «Тишине» не содержатся арестантки, а то наверняка многие из них изъявили бы желание посидеть с ними за праздничным столом, отдохнуть, так сказать, от пресного тюремного бигуса. Это замечание было поддержано в большинстве своем мечтательными вздохами.

Близился вечер, высокое начальство засобиралось домой, и прочий персонал следственного изолятора находился уже чуть ли не на низком старте. А когда ушел последний заместитель начальника, забыв даже в спешке закрыть за собой кабинет, повсюду зашуршали пакеты, зазвенели бутылки и защелкали пластиковые одноразовые контейнеры с закусками. В этом корпусе все столы и стулья сдвигались вместе, а когда выяснилось, что усесться всем желающим вместе не получается, поскольку посадочных мест явно не хватает, было решено притащить пару коек из камер, вытряхнув с них зэков. Скорее всего, аналогичные приготовления кипели и в соседних зданиях. Оно ведь всегда так, кот из дому, мыши в пляс.

Все настолько уже очумели от предвкушения праздника, что поленились даже проводить вечернюю поверку заключенных, поскольку к этому времени большинство тюремщиков уже успели немного накатить, разговориться и распробовать закуски.

Где-то бубнил телевизор, где-то уже зазвучали песни под гитару, откуда-то гремели раскаты хохота, где-то топали тяжелые ботинки гонцов, которые понеслись докупать выпивку или сигареты. Атмосфера праздника медленно, но верно окутывала «Матросскую тишину», точнее только лишь ту ее часть, где сидела охрана. В камерах же близость торжества ознаменовалась лишь тем, что на ужин были поданы куриные котлеты, включили в неурочное время радио, да отбой перенесли с двадцати двух часов на полночь.

За несколько минут до боя курантов, когда по телевизору началась трансляция президентского обращения, все охранники повскакивали со своих мест, держа наготове стаканы. Еще двое замерли с бутылками шампанского, собираясь выстрелить пробками прямо под бой курантов. Все взоры намертво прикипели к экрану, перестав замечать что-либо вокруг.

Именно это время и выбрал мой марионетка чтобы незаметно ускользнуть из-за праздничного стола и отправиться по пошарпанным старым коридорам. Не прошло и минуты, как дверь в нашу камеру отварилась. Ну, вот и началось. Сейчас моим новым марионеткам предстояло пройти крещение боем и стать настоящими легионерами.

Мы вышли из камеры ровно в ноль часов, под торжественные аккорды гимна, который сейчас звучал из всех динамиков, и направились к соседям. Покойный Анатолий хорошо знал всех здешних сидельцев, и самых отъявленных негодяев, и именно из их числа я собирался сейчас организовать пополнение.

Пресс-хат, подобно той, где предводительствовал ныне покойный Батя, в этом корпусе было предостаточно, наверное, даже больше, чем остальных камер. Мы завалились в ближайшую. Марионетка-охранник отпер нам дверь, остальные влетели внутрь, похватали всех тамошних законченных упырей, которые пытались было сопротивляться, но в итоге ничего не смогли противопоставить неутомимости и невосприимчивости покойников. Остальные, кто остался в камере, боялись даже глаз от пола поднять, настолько были сломлены и зашуганы. Этих я трогать не стал.

— Э, мля, чё за ботва?! Э, вы тоже арестанты, как вы из хаты выбрались?! Че происходит?!

— Слы, Курносый, цени, с ними вертухай!

— Ёпта, да чё-то мутная какая-то шняга, тля буду!

— Аллё, пацантрэ, вы онемели или как?

Выведенные в коридор зэки гомонили на разные голоса, пытаясь добиться ответов, но им, ясное дело, никто их давать не собирался. Они даже особенно не волновались, потому что не верили, что им кто-то тут может что-то сделать. Скорее они посчитали это каким-то праздничным приколом. Но считали они так ровно до тех пор, пока самые разговорчивые, по моей недавно придуманной традиции, не умерли, обмякнув в руках марионеток. Но их тела не провисели долго в объятьях оживших покойников, потому что вскоре по их жилам зазмеилась Сила, заставляя вновь распахнуть мертвые глаза.

Дверь в эту камеру мы закрывать не стали, если оставшиеся зэки начнут разбегаться и внесут толику сумятицы в происходящее, это будет очень даже мне на руку. Мы подошли к следующей двери, где повторили процедуру с умерщвлением и с тамошними угнетателями.

Я убивал уголовников десятками, впитывая Силу… даже не знаю, какую меру измерения подобрать к этим объемам. Тоннами? Вагонами? Кубометрами? Затрудняюсь сказать, но ее было очень много. Настолько, что я по несколько секунд стоял как ёжик в тумане, не видя ничего дальше собственного носа, пока наконец не поглощал всю разлитую в воздухе энергию.

Вскоре под моим контролем было пятьдесят марионеток, и я чувствовал, что это далеко еще не предел. Прямо сейчас, я мог поднять еще некоторое количество трупов, наверное, где-то около десятка. Но я чувствовал, что с каждой новой смертью этот предел все расширялся, но я не готов был сказать насколько. Как обычный человек вряд ли может сказать, сколько у него в легких воздуха, так и я не мог ответить, сколько во мне Силы, и скольких трупов я еще смогу контролировать.

Насильники, убийцы, налетчики, садисты, психопаты… под моим началом собралась команда самых конченных выродков, которую только можно было вообразить. Их воспоминания, многими из которых они гордились при жизни, помимо моей воли касались меня своими гадливыми подробностями, и никак я не мог этого остановить. Как невозможно по своему желанию отключить слух, так и я не мог прекратить поток этой низости и грязи.

— Пш-ш-ш! Прием! — на поясе надзирателя захрипела рация, отвлекая меня от лавины чужих мерзостных воспоминаний. — Четвертый пост, че у вас за херня, почему датчики показывают открытые двери? И две камеры наблюдения показывают потерю сигнала, вы там совсем что ли?

Похоже, что дежурные на пульте тоже отмечали праздник, раз заметили открытые двери только сейчас. Посмотрим, насколько долго можно их будет дурачить, прежде чем они спохватятся.

— Осипцов на связи. — Марионетка-надзиратель взял в руки рацию и вдавил тангенту приема. — Все у нас нормально, я на обходе, все двери заперты. Что там с вашим наблюдением сами разбирайтесь, оно у вас постоянно барахлит.

— П-ш-ш-п. Не гони, Толик, пару раз всего было. Вы точно там не барагозите? По сусалам никому не попадет после ваших гуляний?

— Да чего бы мы барагозили? Сидим спокойно в дежурке, отдыхаем, зэкам свет уже потушили, везде отбой.

— Блин, ну смотрите, а то я не хочу впухать, если кому-то по синей дыне повеселиться захочется, а это потом печально кончится.

— Ой, да не мороси ты, — как можно пренебрежительней отозвался покойник, — будто первый новый год дежуришь? Все нормально будет, за другими лучше следи.

— Ладно, хрен с вами, гуляйте. Потом будем разбираться с видеонаблюдением. Конец связи.

Рация напоследок шикнула и замолкла. Похоже, мы выгадали еще несколько минут спокойствия. И воспользоваться ими нужно по максимуму.

Вся наша многочисленная, но безмолвная процессия двинулась в направлении шума и песен, разбивая черенком от швабры попадающиеся на нашем пути видеокамеры. Не хочу, знаете ли, в объективы попадать лишний раз, поэтому авангард, пользуясь воспоминаниями мертвого охранника, с ними быстро разделывался.

По пути нам попалась парочка слегка подвыпивших фсиновцев, которые были в прекрасном расположении духа и даже не обернулись на шум множества шагов, который мы производили такой огромной толпой. Марионетки быстро вырубили их ударами кулаков, нанесенных в основание черепа, и, связав им руки за спиной, бросили в одну из камер. Эту парочку я не стал убивать, поскольку мой главный мертвый информатор ничего не знал об их участии в веселых пытках. Поэтому, пусть живут, они пока еще не заслужили смерти.

Буквально через минуту мы подошли к просторному помещению дежурки, где собрались все надсмотрщики с этого корпуса. Всего их было семь человек, лишь двоим из которых суждено было остаться в живых.

Зэки влетели внутрь, пугающе безмолвные и неудержимые. Они жестко скрутили всех находящихся в помещении охранников без всяких хитростей, используя лишь голую силу и численное превосходство. Двоих, кто не был замешан в садистских развлечениях с заключенными, вырубили сразу. Им незачем видеть, что произойдет далее, иначе мне придется и с ними сотворить то же самое, что и с остальными.

— Ёп… — это была единственная фраза, которую сумел выдавить из себя один из фсиновцев. Не смотря на слегка задурманенный алкоголем мозг, он быстро понял всю диспозицию, и это испугало его не на шутку. Отношения между заключенными и тюремщиками в «Матросской тишина», а особливо в этом корпусе, были бесконечно далеки от дружеских. И сейчас враз протрезвевшие фсиновцы смотрели на лица, что их окружали, и с замиранием сердца узнавали извергов, мерзавцев и подонков, каких только можно было отыскать в Москве.

Остальные ничего не смогли даже вымолвить, быстро поняв незавидность своего положения. Оказаться в руках беглых уголовников — для них хуже нельзя было и вообразить. Однако на их счастье, здесь был еще и я. Тот, кто даст им легкую смерть, ведь мне их тела нужны невредимыми.

Я медленно вышел из-за спин марионеток и встал перед скрюченными надзирателями, и на мне скрестилось пять пар живых глаз. Кто-то смотрел с надеждой, кто-то со страхом, кто-то с ненавистью. Мне, наверное, следовало что-нибудь сказать, но я оборвал жизни этой пятерки молча, под набившие оскомину песенки «Голубого огонька», что крутили по телевизионной трансляции.

Я быстро сформировал около десятка игл из мрака и пронзил ими тела плененных. Сегодня это далось мне особенно легко, легче, чем щелкнуть пальцами. На секунду у меня потемнело перед глазами от синхронного выброса мрака, спровоцированного пятью смертями, но я поглотил его с такой скоростью, на какую никогда еще не был способен.

Сегодняшняя ночь сделала меня кем-то… нет, она сделала меня чем-то более ужасным, чем я был раньше. Я никогда не обладал таким количеством Силы, никогда не манипулировал ей с такой легкостью, я никогда не был настолько единым со своим даром.

Даром… который бился во мне в самозабвенном наслаждении, он ликовал и требовал продолжения. Наконец-то его обладатель делал то, что ему нравилось, то, чего ему хотелось. И сегодня я отбросил всё, запер своё второе «я» где-то глубоко, потому что оно было слишком слабо, и постоянно только мешало мне. Сегодня все было иначе, теперь я ликовал вместе со своим даром, сливаясь с ним в единое целое.

Ночь только началась, и эти смерти были лишь первыми предвестниками того, что грядет…

— Пш-ш! Четвертый пост! Прием! У вас еще три камеры вырубились! Короче, я крайним быть не собираюсь, я сейчас буду сообщать о неисправности, так что вы там приберите у себя, чтоб если вдруг кто придет, вас не спалили.

— Да харош! — Ответил по рации один из мертвых вертухаев. — Не обламывай, нормально же сидим!

— Блин, мужики, извиняйте! Но подставляться не хочу. Меня потом просто выдрючат за неисправное видеонаблюдение, когда наряд сдавать буду. А я вас просто по-честному предупредить решил. Так что давайте, конец связи. Пш-ш-шр!

Итак, вскоре где-то и кто-то узнает о том, что в одном из корпусов «Матросской тишины» вышли из строя камеры и то что датчики показывают открытые двери. Успеют ли они быстро среагировать в новогоднюю ночь, особенно когда суточный наряд в один голос твердит, что у них все в порядке и нет никаких проблем? А вот сейчас и проверим…

В соседнем здании, прямо в местном штабе, находится комната хранения оружия, а там стволов и патронов с лихвой хватит для моей неживой армии. И покойные надсмотрщики прекрасно знали, у кого эти ключи хранятся…

Я направился к выходу, и все поднятые мертвецы молча проследовали за мной, наполняя пустые коридоры эхом гулких шагов.

Глава 15

— Гудвин! Гудвин, мать твою, проснись!

Кто-то настойчиво теребил парня за плечо, вырывая из объятий сладкого сна.

— Да отвяжись ты, Морж, блин! Дай подрыхнуть!

Он попытался отмахнуться от грубых попыток своего товарищи его разбудить, и накрылся одеялом с головой, надеясь, что это хоть немного поможет.

— Гудвин, хватит морду щемить, поднимайся! — Неугомонный сокамерник стянул в него одеяло. — Тут какая-то херня происходит!

— Э, а потише можно?! — Раздался возмущенный возглас откуда-то из другого угла. — Люди спят вообще-то!

— Да какой, в жопу, потише?! Вы че, не слышите, тут же стреляют!

Все остальные заключенные недовольно зашевелились, протирая еще заспанные глаза и кроя беспокойного соседа не самыми лицеприятными словами. В числе первых был и сам Гудвин.

— Морж, ты не морж, ты баран! Чё, совсем дикий что ли? Салютов никогда не слышал? Новый год же, тормоз! Конечно, там стрелять будут.

— Ты меня за идиота не держи! — Не на шутку обиделся приятель на такое предположение. — Я с отцом с пяти лет в тундру охотиться ходил! Уж я выстрел от взрыва хлопушки отличаю! — Товарищ по банде схватил парня за плечи и с силой затряс, пытаясь наиболее убедительно донести свою мысль. — Я тебе отвечаю, там с табельного пуляли!

В подтверждение его слов где-то на улице действительно раздались гулкие хлопки очень похожие на выстрелы.

— Да это мусорё, наверное, празднует, палят со всех стволов на радостях. Так что угомонитесь уже, и тишину поймайте.

Вроде бы это был весьма здравый аргумент, так что Моржу пришлось нехотя улечься обратно на свой шконарь и не докучать народу. Но семя сомнений упало в благодатную почву, и теперь уже сам Гудвин не мог уснуть. Слова товарища все же задели какие-то струны в его душе, и тревожное предчувствие упорно не желало отступать. Он лежал на продавленных пружинах и вслушивался в тишину ночи, которая периодически разрывалась грохотом заполошной пальбы. Слишком уж заполошной… скорее даже какой-то нервной и истеричной… совсем не похожей на праздничные залпы подвыпивших вертухаев.

Где-то в коридоре послышался чей-то вскрик и тут же оборвался. Гудвин вскочил на койке, пытаясь понять, показалось ему это или нет? Но вместо ответа в здании завыла сирена. Нет, все-таки тут определенно происходит какое-то говно!

Заключенные тоже что-то слышали, поэтому зашевелились на кроватях и возбужденно загомонили, бессмысленно вопрошая друг друга о том, что происходит.

— Я же говорил! Говорил! — Снова вскочил Морж, безошибочно находя в темноте своего приятеля. — Тут какая-то херня творится! Выбираться нам надо, причем срочно!

— Да как мы отсюда выберемся? — Возмущенно прошипел в ответ Гудвин. — Ты что, дверь прогрызть собрался, или что?! Решетки голыми руками порвешь, а?!

— Ёпт, братишка, я не знаю! — Чуть ли не взмолился подельник, от которого тревога исходила целыми волнами, непроизвольно перекидываясь и на Гудвина. — Придумай что-нибудь, ты же волшебник, блин! Мы ж тебя не зря Гудвином прозвали.

— Да какой я тебе в сраку волшебник?! — Парень разъяренно зашипел, будто ему протоптались твердым каблуком по самым любимым мозолям. — Ты че пургу несешь?! Ты прекрасно знаешь, что я нихрена не Гэндальф Белый, я фаерболы метать не умею! Что ты мне предлагаешь сделать?!

— Да хоть что-нибудь!

— Да ну тебя…

Гудвин психанул, и отбросил одеяло в сторону. Его бесили эти деревенские представления о магии. Он всего лишь мог чувствовать, что поблизости кто-то коней двинул, немного умел ощущать эмоции других людей и становился сверхбыстрым, когда рядом кому-то надирали жопу. ВСЁ! Больше ничего он не мог и не умел, как бы не старался найти в себе новых талантов. А теперь Морж, который прекрасно знает о пределах его возможностей, хочет, чтобы тот, используя свои способности, как-то вытащил их из тюрьмы! Да блин, если б Гудвин так мог изначально, то они бы и не чалились здесь на нарах, дожидаясь суда! Вытащил бы просто из рукава волшебную палочку, и отпер все двери, охранников усыпил, а сам бы на ковре-самолете с корешами улетел в Таиланд жрать манго. Как же тяжело иногда бывало объяснить этими придурками, что-нибудь, чего они просто не в силах постичь!

Внезапно парень замер, как вкопанный, перестав даже дышать. Ему на долю секунды показалось, что его коснулась… нет-нет-нет, этого не может быть! Это ему точно показалось, этого ведь просто не может быть. Иначе все окажется гораздо хуже, чем можно только предположить…

Желая проверить свое предчувствие, он сделал шаг к выходу. Ничего. Тогда он приблизился еще немного и… опять ничего. В конце концов, он подошел к двери вплотную и прижался, пытаясь почувствовать, что происходит по ту сторону, но сумел расслышать только чьи-то отдаленные панические крики, обрывки которых доносились сквозь завывания сирены.

Гудвин замер в напряжении, превратившись в сплошной слух, пытаясь различить даже не слова, а хотя бы интонации, но ничего конкретного услышать так и не смог. И тут вдруг он снова ощутил потустороннее касание… холодное, приятное, но такое чуждое и опасное. Парень уже не первый раз ощущал эти эманации, и чувствовал некоторое родство с ними, но он просто не знал, как их можно использовать, поэтому ему оставалось только облизываться на них, как кот на зарытую крынку сметаны, не имея возможности до нее добраться. Так, стоп… но ведь эти холодные касания значили, что прямо сейчас, там за стеной… ТВОЮ МАТЬ!

Арестант бросился назад к своему товарищу, и чуть ли не повис у него на плечах, нервно шепча ему на ухо:

— Морж, ты прав! Там какая-то хрень! Я почувствовал, что там кого-то зажмурили!

— Ох, господи, бог ты мой, не было печали… ты уверен?

— Уверен, Морж, уверен! — Парень был так перепуган, что даже не обратил внимания, как его приятель начал взывать к богу, хотя ранее всегда предпочитал кичиться тем, что он язычник.

— Мля, и что нам делать?!

— Эй, вы о чем там шепчетесь?! Колитесь!

Их обступили со всех сторон соседи по камере. Гудвин ощутил, что люди были на взводе, и их нервное напряжение сейчас почти ощутимо дрожало, разливаясь в воздухе и словно физическим грузом ложась на его плечи. Грубить им сейчас было никак нельзя, потому что это могло очень плохо кончиться.

— Мне показалось, что я слышал, будто там… кого-то замочили.

Парень тщательно подбирал слова, опасаясь, что его могут понять как-нибудь неправильно.

— И как ты это понял-то, слухач? — Недоверчиво продолжал допытываться один из арестантов. — Там же вассер тревогу трубит, нихера не расслышать!

— Да вот как-то понял! — Огрызнулся Гудвин. — Иди сам тогда попробуй послушать, раз умный такой!

В камере повисло напряженное молчание, прерываемое лишь воем сирены, доносившимся из коридора, и прорывающимся сквозь него шумом стрельбы, который явно стал гораздо ближе, чем раньше. Сидельцы опасливо переглядывались, не зная, что делать, и искали поддержки у своих сокамерников. Они надеялись, что кто-нибудь сейчас выдаст если не какую-нибудь гениальную идею, то хотя бы убедительную версию происходящего.

— Давайте дежурному брякнем? — Предложил наконец один из заключенных.

— И что он тебе скажет? — Возразил какой-то коротышка со шрамом на черепе.

— Да хоть что-нибудь! Все лучше, чем вот так сидеть в неизвестности!

Осторожно шагая в темноте, сиделец-инициатор сам и пошел к кнопке, что была установлена в каждой камере. Он нажал на нее, и сейчас над дверью их камеры должна была загореться лампочка. Все знали, что одновременно с этим действием на централизованный пульт пошел сигнал. По идее, сейчас должен был прийти дежурный, но существовало опасение, что в этом переполохе, гремящем в здании, вряд ли кто-то обратил на этот призыв внимания.

— Ну и чё? Типа лучше стало? — Ядовито осведомился кто-то из зэков.

— Ну и хуже ведь не стало, зачем гнать-то сразу?

Не самый содержательный диалог прервала пальба, раздавшаяся совсем уж близко, буквально за дверью. Арестанты замолкли и замерли в нерешительности как испуганные зайцы перед ледяным взглядом змеи, боясь совершить лишнее движение.

Чей-то неистовый вопль раздался буквально в паре метров от их камеры, заглушая сирену и заставляя всех вздрогнуть, а потом прервался звуком выстрела и долгим булькающим хрипом. Все без исключения ощутили приближение чего-то необъяснимого, чего-то жуткого и потустороннего. Буквально каждого сковал аномальный липкий страх, который ледяными когтями начал царапать сердца, лишая воли к жизни. Но только не Гудвина. Тот ощутил, как задрожали окружающие его люди, распространяя вокруг себя волны паники и ужаса, но сам парень почему-то ничего подобного не испытывал. Нет, ему, конечно, тоже было очень даже ссыкотно, но не настолько, как всем остальным. Те вообще чуть ли в обморок не падали, прилагая огромные усилия чтобы хотя бы просто оставаться в вертикальном положении.

Люди в камере теперь старались даже не дышать, потому что боялись, что могут привлечь к себе чье-то внимание, что дверь сейчас распахнется, и к ним войдет то самое нечто, что сейчас бредёт по коридорам изолятора.

И к ужасу запертых в камере людей, их опасения начали сбываться. Вдруг отчетливо послышалось громыхание запоров, скрип несмазанных металлических петель, и дверь в камеру отворилась.

Гудвин обмер, став резко не в силах даже зажмуриться, ведь на пороге стоял ОН. Тот самый странный тип, что отмудохал их толпу в камере, как пьяный одиннадцатиклассник свору пятилетних детей. Тот, от кого парень почувствовал во время драки дыхание той же непостижимой сущности, что сидела и в нем самом, только куда более мощной, кровожадной и злой. В тот день парень чуть было не ослеп от той кошмарной и непостижимой свирепости, которую источал их новый сосед по камере.

А сейчас он стоял, глядя на всех ужасным безумным взглядом, в его глазницах раскаленными углями тлел огонь адской преисподней, а сами глаза будто сочились тьмой, придавая их обладателю вид демона.

Стена позади него оказалась густо покрыта красными брызгами, а под ногами валялись тела надзирателей, один из которых до сих пор держался за простреленную шею, и из-под пальцев его толчками выбивалась какая-то нереально яркая, словно люминесцирующая, кровь.

Он сделал шаг внутрь, и все заключенные рефлекторно отступили назад. Приближение этого пугало их всех, и они не хотели, чтобы оно приближалось. Они не понимали ничего, но все же какое-то животное чутье подсказывало людям, что держаться от этого нужно как можно дальше.

Однако это желание не посетило Гудвина, который, напротив, ощутил в этом концентрированном ужасе нечто близкое, нечто родственное ему самому. Смертельно опасное, готовое безжалостно перемолоть его монструозными зубами до состояния каши и выплюнуть, но все же близкое. Он вдруг понял, что и сам может стать таким, если будет стараться и работать над собой, если будет развивать ту неизведанную сущность, что скрыта в нем. А как это сделать, подсказать и указать истинный путь может только он.

— Вот я и нашел тебя.

Голос его прозвучал настолько угрожающее, что Гудвин не выдержал и рухнул на колени. Парень подкоркой понял, что эта фраза была обращена именно к нему, так что пусть он видит, что Гудвин ему не враг, пусть видит, что заключенный готов признать его власть и его превосходство, пусть возьмет его с собой, пусть покажет дорогу к такому же величию!

Внезапно тело ожгло ледяным сквозняком, а за спиной послышались звуки падающих друг на друга тел. Откуда-то из-за спины хлынул мрак, которого парень сначала испугался, а потом распробовал на вкус и даже успел немного им насладиться. Но это не продлилось долго, потому что он поглотил все целиком за жалкие доли секунды.

Нечто подошло к единственному уголовнику, оставшемуся на ногах, да и вообще в живых, и воззрилось на него с нескрываемым любопытством, как ребенок мог бы смотреть на зажатую в руке букашку. Жалкую букашку, которую он способен раздавить просто неаккуратным движением своих пальцев…

И Гудвин почувствовал, что должен что-нибудь сказать прямо сейчас, иначе другого шанса попросту не будет…

— Я такой же, как и ты… — тихо прошептал он, боясь, что так и не прекратившийся вой сирены заглушит его слова, но его прекрасно расслышали.

— Я вижу. — Последовал почти бесстрастный ответ, за которым парень различил легкие нотки удивления. — Я еще никогда не встречал никого, подобных мне. Ты поэтому так странно смотрел на меня в тот день?

— Да! Да! Не сразу, но я ощутил это в… в вас. — Заключенный часто закивал и раболепно начал лепетать, полагая, что контакт уже установлен, и теперь нужно лишь убедить его принять к себе Гудвина. — Я тоже никого подобного не видел! Я думал, что я такой единственный… нам нужно держаться вместе! На пару мы сумеет сдела…

— Зачем ты мне нужен? — От этих слов груди заключенного похолодело, словно он заглянул в глубину бездны, балансируя на натянутом канате.

— Я… я мог бы быть полезен!

— Чем?

— Я буду делать все, что ты… вы скажете!

— У меня и без тебя хватает исполнителей. Послушных, преданных, мертвых.

— Но ведь… — парню настолько не понравилось направление беседы, которая свернула на очень опасную для него дорожку, что он запаниковал и даже прослушал окончание его фразы. — Но ведь мы же одинаковые! Неужели это ничего не значит?!

Произнести вслух это было невероятно страшно, но Гудвин должен показать, что он не трус. Да, бесполезно пытаться давить на жалость тому, кто читает твои эмоции как открытую книгу, но попытаться было просто необходимо, хотя бы только потому, что иных идей парень не имел…

— Именно. Не значит. — Последовал ледяной, как космический вакуум, ответ. — Львенок и лев тоже одинаковые, только это не мешает матерому животному загрызать чужих, а иногда и своих детенышей, чтобы те не могли представлять для него угрозу в будущем.

— Я… я… — кровь отхлынула от головы, и Гудвину стало даже тяжело стоять на коленях, так что он рухнул на четвереньки, — я не стану ничем подобным заниматься! Я бы не посмел, никогда! Пожалуйста!

Между его пальцами заструился черный дым, принимая форму чего-то тонкого и продолговатого, вроде длинной спицы, а потом эта фигура невероятно стремительно, что невозможно было уследить глазом, полетела в Гудвина.

Заключенный зажмурился, ожидая боли или чего-нибудь в этом роде, но ощутил лишь все то же приятное ледяное дуновение.

— Что ты почувствовал?

Парень открыл сперва один глаз, потом второй. Он все еще был жив, и все еще стоял на полу на четырех костях. Уже одно только это невероятно обнадеживало. Он на секунду задумался над заданным ему вопросом, но потом спохватился. Нельзя его заставлять ждать, нужно отвечать как можно быстрее!

— Я почувствовал прохладу, касание чего-то… легкого и приятного. Оно вроде как звало меня, что-то шептало, но я не мог разобрать ни слова…

— Понятно… значит, придется по старинке.

— Что значит по старин…

Гудвин не успел договорить, как из-за его спины показался человек, внутри которого не ощущалось ни капли жизни. Такой же мертвый, как холодный бетон тюремных стен, но твердо стоящий на ногах и уверенно управляющийся со своим телом. Он вскинул руку, в которой оказался зажат пистолет, и тут же громыхнул выстрел. Яркая дульная вспышка была последним, что отпечаталось в памяти заключенного, а потом он провалился в непроглядный мрак холодного небытия.

Я стоял над телом зэка, имени которого не удосужился даже спросить, и рассматривал его неподвижное лицо с аккуратной дырочкой пулевого ранения во лбу. Вокруг его головы растекалась темно-кровавая густая лужа, наполняя камеру запахом меди. Это просто невероятно, впервые я повстречал кого-то, кто имел точно такой же дар, как и я. Совершенно нетренированный, невероятно слабый, находящийся в зачаточном состоянии, но дар. Судя по тому что он не сумел впитать в себя ни грана эманаций от убитых сокамерников, он даже оказался неспособен поглощать Силу. Его уровень развития был настолько ничтожен, что я не чувствовал в нем никакого присутствия потустороннего, которое, по его словам, он сам ощутил во мне. Для меня этот человек был неотличим от любого другого, и если бы не его аномальный испуг и удивление, граничащие чуть ли не с отчаянием, я б не стал даже им интересоваться. Но теперь мне осталось еще разыскать остальных его приятелей, на тот случай, если этот парень все-таки поделился с ними своими наблюдениями…

И первое время меня остро мучил вопрос, почему я не оставил ему жизнь? И я не мог найти на него ответа, по крайней мере, логичного и вразумительного. Как только я понял, что он такой же некромант, хоть и совсем зеленый, мой дар будто сорвался с цепи. Как оказалось, он не терпел рядом конкурентов, и бросился на чужака с ревностностью праведника, повстречавшего ересь. Это было даже не чувство, это было нечто сродни инстинкту, как у животного. И был этот инстинкт настолько сильным, что у меня никак не получалось ему противиться. В конце концов, откуда я мог знать, чего можно ожидать от людей, подобных мне? Ведь я сам свой дар изучил только поверхностно. Так что, в конечном итоге, я сопротивляться этому порыву не смог, и у меня не осталось выбора — этот парень не должен был жить. Вот только Силой, как оказалось, убить себе подобного было невозможно, поэтому я просто приказал одному из марионеток его застрелить.

Теперь меня одолевал вопрос, а смогу ли я его поднять и расспросить о том, что успел парень узнать о нашем даре?

Волна мрака, хлынувшая от моей фигуры, расплескалась по камере, стелясь по полу и обволакивая собой тела, лежащие вповалку. Она укутывала их подобно заботливой матери, а потом впитывалась в них, после чего ковер из мертвых людей пришел в движение. Вскоре на полу никого уже не осталось, кроме того самого молодого некроманта…

Я подошел к нему ближе и присел над телом корточки, возложив руки на его грудь. Пустив немного энергии смерти, я почувствовал, как будто внутри трупа что-то толкнулось. Что-то эфемерное и невесомое, напуганное, но в то же время агрессивное и бешенное, как загнанный в угол дикий хорёк.

От неожиданности я отпрянул от него и отдернул руки, словно этот воображаемый хорёк и правда мог вцепиться в мои пальцы. Я замер, ожидая, что мертвец сейчас зашевелится, но ничего не происходило. Тело парня все так же неподвижно лежало на полу, взирая застывшим удивленным взглядом в одну точку, а ощущение маленького зверя исчезло в то самое мгновение, когда я убрал с трупа свои ладони.

Я предпринял еще одну попытку, на этот раз внимательно прислушиваясь не только к мертвецу, но и к своему дару. В момент направления в покойника энергии, я снова ощутил судорожное трепыхание, в ответ на которое во мне начала нарастать тревожность. Тут же забился в истерике мой собственный дар, всеми силами требуя от меня уничтожить поверженного конкурента. И я бы с большим удовольствием это сделал, мне не нужны за спиной такие факторы неожиданности, как повелитель мертвых. Пусть совсем неопытный и слабый, но имеющий на меня зуб. Но как, черт подери, это можно сделать?!

Получалось, что тело носителя было мертво, но дар в нем все еще жил. И почему-то мне стало страшно оставлять труп вот так, ведь я знал, что Сила способна возвращать людей хоть с того света. Да, пусть конкретно этот не был способен даже ее впитывать, но оставить его тут все равно было невероятно рискованно.

Поэтому пара покойников, из бывших сокамерников парня, ухватили мертвеца за ноги и за руки, да потащили его прочь. Я помню, как действовал на меня огонь, и, похоже, знаю, чем можно пронять эту дрянь…

Уже через несколько минут во дворе изолятора заполыхал костер из тюремных матрацев, который разгорался все ярче и ярче, выглядя на сыром заснеженном асфальте чем-то совершенно чужеродным. Я стоял рядом со своими мертвецами и наблюдал, как огонь сперва робко, а потом все более яростно начинает лизать своими раскаленными языками труп лежачего поверх вороха тряпья парня.

Пламя нервировало меня, моих марионеток и внушало нам всем изрядную долю опасения, отчего нам всем хотелось отойти от него подальше, лишь бы не чувствовать его опаляющего жара.

Надо же… никогда бы не подумал, что мертвецы способны еще что-то желать или бояться, а вот погляди ж ты, все-таки элементарное чувство самосохранения в них остается…

Первые несколько минут ничего не происходило, и процесс горения шел откровенно вяло, поэтому один из моих легионеров, дабы ускорить события, слил из стоящего неподалеку служебного Уазика полведра бензина. Выплеснув это все прямо в погребальный костер, мертвец отшатнулся назад, стараясь, чтобы огонь не задел его, но все же утробно замычал, когда языки пламени вскользь задели его руки.

Огонь после этого разгорелся так ярко и так сильно, что в его буйстве стало невозможно разглядеть тело. Когда бензин чуть прогорел, то я увидел, что от поднявшегося жара у трупа начали сокращаться мышцы, сгибая ноги и запрокидывая назад голову. И когда от высокой температуры начали вытекать лопнувшие глаза, тело внезапно выгнулось дугой, исторгая из себя темный комок черных молний.

Это было похоже на крупного паучка, немногим превышающим по размерам ладонь взрослого человека. И сейчас эта штуковина металась в пламени, истаивая с каждой секундой и уменьшаясь в размерах, пока мой дар ликовал, глядя на мучения своего собрата.

Я же не ощущал ровным счетом ничего, словно этот пучок молний был лишь плодом моего воображения, но бьющийся в экстазе мой внутренний зверь подсказывал, что никакие это не галлюцинации, что все это происходит взаправду.

Черная мерзость сгорела меньше чем за минуту, не оставив после себя даже пепла. Она уменьшалась до тех пор, пока ее просто не стало, пока она не растворилась в очищающем пламени. А я вдруг осознал, что все это время стоял и нервно сжимал кулаки. Расслабиться я сумел только тогда, когда понял, что от этой дряни ничего не осталось, что она окончательно погибла и сгорела в очищающем огне.

Этот эпизод все же сумел приоткрыть еще немного тайн моего естества. Мы, некроманты, или кто мы вообще есть, просто не созданы для мирного сосуществования. Сама наша суть восстает против того, чтобы рядом был кто-то похожий, способный управляться с Силой. Мы индивидуалисты, как хищники-одиночки, и весь наш дар восстает против любого, кто подобен нам. По крайней мере, это точно справедливо для того случая, когда более сильный некромант встречает более слабого. А я, помнится, все о наставнике мечтал, который сумел бы мне все рассказать о нашей Силе… вот было бы иронично, повстречай я такого на своем пути в действительности. Горел бы сейчас, как этот бедолага с простреленной головой.

Убедившись, что соперник окончательно и бесповоротно уничтожен вместе с его даром, я двинулся прочь от полыхающей кучи матрацев, и вернулся в здание, из которого мы с покойниками вышли. Нужно было найти остальных друзей молодого некроманта…

По пути я то и дело натыкался на следы царившего здесь совсем недавно безумия. И без того мрачные коридоры изолятора сейчас выглядели натуральным филиалом ада. Они были залиты кровью, стены украшало множество пулевых отверстий, а трупы охраны лежали здесь в целых озёрах крови вперемешку с телами заключенных через каждые несколько метров.

Вот я добрался до баррикады, которую успели возвести тюремщики, наивно полагая, что расстреляют через нее десяток другой зэков, а остальные разбегутся сами. Там они весьма успешно начали отстреливаться, но надежный план и удобное место им совсем не помогли. Никто разбегаться не захотел. Защитники полегли все до единого, оставив, тем не менее, перед своим укрытием настоящий завал из тел. Я отпускал марионеток сразу, как только они получали смертельное ранение, стараясь усеять все здесь трупами. Чем больший беспорядок я тут оставлю, тем сложнее будет восстановить картину происходящего, тем меньше вероятность того, что расследование инцидента каким-то образом выведет на меня.

Однако я увлекся настолько, что не успел осознать, как в какой-то момент все пошло наперекосяк. Моя задумка обращать в свой легион только махровых головорезов и неисправимых рецидивистов провалилась с полнейшим треском. Мне просто сорвало тормоза, и я кинулся в эту мясорубку чуть ли не в первых рядах, не щадя вообще никого.

Сейчас, глядя на творение рук своих, одна часть меня желала завыть в сумасшедшей истерике от осознания того, что я наделал, а другая невозмутимо пожимала плечами, говоря: «Ну и что?» И от этой проклятой двойственности моя голова была готова просто расколоться…

Сегодняшняя ночь открыла для меня невероятные и недостижимые горизонты Силы, о которых я даже не мог ранее и мечтать. Сейчас со мной в здании находилось более шестидесяти марионеток, еще столько же ползали по соседним корпусам, которые также удалось захватить, и почти четыре сотни мертвецов сейчас расползались чумной стаей по Москве, скрываясь в своих лежках, притонах, в канализации, теплотрассах и подвалах.

Всего более полутысячи послушных и преданных мертвецов, не испытывающих голода, холода, страха сомнений. Они сделают что угодно, стоит мне лишь об этом подумать. И я чувствовал, что с каждым десятком новых жертв, мой дар становится сильнее. Сейчас я управлялся с пятью сотнями марионеток так же просто, как ранее мог управляться с десятью. Теперь у меня действительно был свой легион…

Глава 16

— Мы прерываем вещание развлекательных телепрограмм для экстренного выпуска новостей. Сегодня, в ночь с тридцать первого декабря на первое января, произошел массовый побег из следственного изолятора номер один города Москва, расположенного по улице Матросская тишина. В результате бунта заключенным удалось нейтрализовать охрану и завладеть огнестрельным оружием. В настоящее время, точное количество беглецов остается неизвестным, по оценкам официального источника Федеральной службы исполнения наказаний их количество может варьироваться от трехсот до восьмисот человек. Количество погибших и пострадавших среди служащих изолятора в настоящее время уточняется.

— Внимание! Срочное объявление! Внимание! Срочное объявление! На территории города федерального значения Москва, а так же на территории городских округов Химки, Реутов, Мытищи, Балашиха, Люберцы, Котельники, Одинцово, Видное, Дзержинский, Красногорск, Долгопрудный и Московский объявляется режим чрезвычайного положения. Комендантский час вводится для всех категорий граждан, и действует с двадцати трех часов вечера до шести часов утра. Убедительная просьба, выходя на улицу, при себе иметь документ, удостоверяющий вашу личность. Покидать свое жилище после двадцати трех часов ровно запрещается. Внимание! Срочное объявление…

Генерал-полковник Амелин, командующий силами специальных операций, в эту ночь засиделся совсем уж допоздна. Новый год, не новый год, какая разница? Дети выросли, у них давно уже своя жизнь, жена из-за проблем со здоровьем всегда ложится спать в шесть вечера, а друзей, в компании которых он бы хотел встретить этот праздник, уже нет в живых. Так что это была для него просто очередная наполненная рутинной работой ночь.

По крайней мере, она была таковой, пока ее размеренное нудноватое течение не прервало появление помощника.

— Захар Дмитриевич! Срочное донесение из столицы!

— Ух, з-зараза! — Генерал подпрыгнул от неожиданности, потому что полагал, что в штабе давно уже никого не осталось кроме него и дежурного. Как-то не подумал, что могут найтись такие же трудоголики, желающие поработать в новогоднюю ночь.

— Шишкин, собака! Ты смерти моей хочешь что ли?! Ты чего тут посреди ночи забыл?!

— Так это… — замер на пороге подчиненный, недоуменно хлопая глазами, — я ж в наряде, товарищ генерал.

— А… ну ладно. Но все равно, чуть до кондрашки меня не довел! Так что там за донесение, говоришь?

— В «Матросской тишине» бунт, стрельба, ворота открыты нараспашку, сотни уголовников разбежались по столице.

— Ч-чего-о?! — Амелину показалось, что он ослышался.

— Бунт в «Матросской тишине», стрельба, ворт… — принялся послушно повторять дежурный, но был прерван повелительным взмахом ладони.

— Да я тебя услышал! Не тараторь! Откуда информация?

— Донесение поступило только что от соседней части, там личный состав перебрасывают в город для помощи росгвардии и полиции в поддержании порядка.

— Ёшкин кот… у нас же в «Тишине» сидит…

Генерал прервал себя на полуслове, начав задумчиво тереть брови, а Шишкин, не дождавшись окончания фразы и сгорая от любопытства попробовал подтолкнуть начальство:

— Кто сидит?

Однако вместо ответа генерал метнул такой суровый взгляд на подчиненного, что у него сразу пропало какое-либо желание любопытствовать.

— Конь в пальто, Шишкин! Не твоего ума дело! Много знать будешь, состаришься скоро! Значит так, — генерал нетерпеливо встал, и начал расхаживать по кабинету, — вызывай мне Болотова, пусть ко мне бегом дует. И тревогу труби, группа антитеррора с ним тоже поедет. Задача ясна?

— Так точно!

— Тогда почему ты еще здесь?!

Когда дежурного сдуло начальственным криком, похлеще, чем ветром, Амелин снова уселся за свой стол. Настроение было уже нерабочее, на бумаги стало смотреть совсем тошно. Будет очень печально, если Секирин, на которого генерал уже положил глаз и считал без пяти минут своим инструктором, сбежал вместе с сотнями заключенных, или вовсе погиб в беспорядках. Но если все же нет, будь оно всё проклято, Болотов привезет его в Центр подготовки сразу же.

Сидя в своей камере, я тупо пялился в потертую стену. Сил не оставалось даже на то, чтобы моргать, не говоря уже о каких-либо более энергозатратных действиях. Ночная кровавая бойня, унесшая сотни и сотни жизней, выжала меня и эмоционально, и физически. Слишком много смертей, слишком много боли и страха, единственной причиной которых стал исключительно я. Нужно было время, чтобы смириться с этим, привыкнуть к тому, что я оружие массового поражения, способное… я даже не знаю на что. На абсолютное уничтожение всего живого в радиусе досягаемости.

А еще мне было страшно. Мой недавний срыв, буквально подавивший мою личность, напугал меня, приоткрыв дверь в ту бездну мрака, которая жила и росла во мне. Теперь я осознавал, что никогда больше не стану прежним, и теперь с этим страхом мне предстояло как-то жить. Мое личное кладбище сегодня разрослось до размеров среднего поселка, а это бы ударило по любому психически здоровому человеку.

Уже близилось утро, но за окном все еще царила забытая темнота ушедшей ночи. Народные гуляния улеглись, и ставшие непривычно пустынными улицы кишели только полицейскими и военными патрулями. Побег такого количества заключенных не остался незамеченным, и власти очень быстро предприняли меры, согнав в столицу если не весь доступный силовой контингент, то, как минимум, его львиную долю.

Вокруг садового кольца, даже на самых малозначительных дорогах, выросло несчетное количество заслонов и блокпостов, где тщательно проверяли каждую машину, заглядывая в багажник и дотошно устанавливая личности каждого из пассажиров, категорично требуя любые документы.

Но эти меры не могли остановить нашествия моего легиона, потому что некоторые уже выбрались за пределы садового, а те, кто не успели, могли это в любой момент сделать под землей. Но им этого пока не требовалось, потому что сейчас мертвецы лезли на чердаки и крыши домов, чтобы стать моими глазами. Теперь я видел все, что происходит на улицах центрального района Москвы. Пока этого мне этого будет достаточно, но в дальнейшем я планирую раскинуть эту сеть гораздо шире. Заодно будет шанс проверить, насколько удлинился мой поводок.

Поначалу мозг просто распухал от объемов информации, которые шли через него, и, вероятно, это тоже внесло свою лепту в то, что я сейчас чувствовал себя выжатым лимоном. Однако у меня достаточно быстро стало получаться фильтровать этот поток, и большую часть этого информационного шума я попросту перестал замечать, акцентируя внимание только на том, что меня интересовало. Но это случилось немного позже, а сейчас…

Сейчас я через своих наблюдателей узнал, что к «Матросской тишине» на всех парах мчатся военные. Несколько грузовых машин, чьи кузова были укрыты толстым брезентом, неслись по ночному городу с такой скоростью, что едва умудрялись входить в повороты. Рубль ставлю, что это к нам в гости едут, в качестве силовой поддержки для полиции, которая окружила изолятор, но уже больше часа не рисковала сунуться внутрь.

Не прошло и пяти минут с момента прибытия военных, как во двор хлынули отряды вояк и полицейского спецназа с нашивками «ГРОМ» на спинах. Они методично начали прочесывать все корпуса СИЗО, жестоко и безжалостно прессуя любого, кого находили за пределами камер. Приклады глухо стучали по черепам, клацали челюсти, хрустели выворачиваемые суставы. Все те несчастные, кто каким-то образом сумел выжить в устроенном мной аду, теперь немного жалели, что не умерли вместе с остальными.

Хотя не мне осуждать методы работы силовиков, ведь сейчас в здании уже практически не осталось моих легионеров, тех, кто убивал охрану, кто ломал комнату хранения оружия и вооружался, кто мог бы оказать им серьезного централизованное сопротивление. Но ведь никто же об этом не знает, и с их точки зрения любой здесь потенциальный враг. Так что, если смотреть со стороны, такая мера являлась вполне обоснованной и понятной.

Сумели штурмовики достучаться и до выживших тюремщиков, что успели ночью забаррикадироваться в своих корпусах, не допустив прорыва заключенных в здания. И вскоре началось спешное наведение порядка. Администрация изолятора бросилась считать потери и выяснять личности беглецов, а главное их количество.

До нас добрались как-то подозрительно быстро, словно бежали прямой наводкой без остановок. Дверь в камеру распахнулась, и внутрь влетели три автоматчика, крутя дулами во все стороны:

— Стоять! Руки за голову! Кто такие? Фамилии?!

— Левашов.

— Щербич.

— Секирин.

Я и еще пара марионеток, что остались со мной для вида, послушно исполнили все указания, и теперь ждали, когда мнущийся за спинами военных сотрудник в форме ФСИН, что-то проверит в журнале, который держал в руках, кивнет, и вся ватага покинет нас так же быстро, как и прибыла.

Лязгнули засовы, и мы снова и в полной мере обрели статус узников.

Прошло еще несколько часов, за окном рассвело, но поверку проводить никто не торопился. Завтрак, соответственно, нам тоже не спешили нести, ровно как и не включали радио. Видимо, сегодня было совсем не до того. Когда снова заскрипели дверные петли, мы с мертвецами синхронно повернули головы в сторону входа, и увидели как в дверях показались фсиновец и пара военных.

— Секирин, на выход.

— На выход, так на выход…

Я безропотно встал, дождался, когда за спиной на запястьях щелкнут браслеты, и отправился по коридору, сопровождаемый вооруженным конвоем. Конкретно «клоповник» почти не пострадал, ведь мы здание взяли изнутри и бескровно, поскольку охрану мы нейтрализовали сразу. Моря крови пролились там, где мы штурмовали здания, имея при себе целый арсенал из комнаты хранения оружия. Так что сейчас наша процессия двигалась по вполне приличным помещениям, стены которых не были испещрены выбоинами от пуль, а на полу не красовались ни тела, ни кровавые лужи.

Я полагал, что сейчас меня выведут если не лично к Сухову, который наверняка не смог усидеть спокойно, когда узнал, что тут в «Тишине» произошло, либо к его доверенному лицу, получившему поручение меня к нему доставить. Однако меня завели в какой-то кабинет и, не снимая наручников, усадили за стол перед мужиком в военной форме с подполковничьими погонами.

Он коротко кивнул миом сопровождающим, и они, не издав ни писка возражений, беззвучно вышли, тщательно притворив за собой дверь.

— Доброе утро, Сергей. Подполковник Болотов, будем знакомы.

Он слегка наклонил голову в приветственном кивке, а я даже не удивился тому, что он знает меня по имени.

— Прямо-таки уж и доброе? — Не удержался я от колкости, поскольку действительно пребывал в прескверном состоянии.

— Для нас с вами, определенно. — Не оценил иронии вояка. — Очень радует, что вы сумели устоять и не поддаться той истерии, которая минувшей ночью овладела умами многих заключенных.

Я не мог не отметить, что речь у подполковника была весьма грамотная и уверенная. Мужчина буквально с первых предложений заставил признать, что он не отшибленный солдафон, которому фуражкой мозги натёрло, а вполне адекватный собеседник.

— Что ж я, себе враг, что ли? — Удивился я для вида. — Куда бы я пошел с этой кодлой уголовников и кем бы я с ними был?

— О, Сергей, вы в этой среде могли бы занять очень высокое положение, уж поверьте. С вашими навыками, полагаю, вы могли бы даже потеснить иных главарей.

— О каких вы навыках говорите?

Я насторожился, потому что слишком уж часто последнее время поминали мои способности, и почти каждый раз потом выходил мне боком.

— Исключительно о спортивных, другие нас и не интересуют.

— А, так вы здесь только из-за этого?

— В основном, да. И, позвольте, я сразу озвучу наше предложение, дабы не тянуть резину. Вы когда-нибудь слышали о Силах специальных операций Главного управления Генштаба?

— Не думаю. — Я полубезразлично пожал плечами, поскольку в самом деле не имел никакого понятия о том бесконечном множестве контор и управлений, которые росли в отечественном министерстве обороны.

— Тогда небольшой ликбез. ССО — это подразделение внешней разведки, которое специализируется на силовых операциях, наведении авиации, ликвидации лидеров террористических организаций, организация диверсий, обеспечение безопасности высокопоставленных лиц, оказавшихся по долгу работы в горячих точках, и многом другом. Наш контингент в том или ином количестве присутствует на всем земном шаре, включая даже такие отдаленные континенты, как… впрочем, извините, об этом вам знать пока рано.

Он с хитрым прищуром глянул на меня, пытаясь оценить, насколько я проникся его пересказом и соблазнился ли приобщением к чему-то таинственному, но подполковника ждал облом. У меня давно была стойкая аллергия на всякие секретики, особенно чужие, и уж тем более государственные, так что я остался внешне совершенно невозмутимым, и даже немного поморщился.

— Кхм… — Болотов совсем чуть-чуть растерялся от моей реакции, но быстро вернулся на путь беседы, которую он пытался выстроить. — В общем, как вы догадываетесь, Сергей, нашим бойцам было бы очень полезно, если б их поднатаскал такой незаурядный рукопашник, как вы.

— Простите за вопрос, а с чего вы взяли, что у меня для этого достаточно квалификации?

— О, мы полностью уверены, что вы прекрасно для этого подходите. Дело в том, что нам довелось лицезреть одно занимательное видео, где вы бьетесь против десятка человек…

Ах, так вот оно что! Мной уже и военные заинтересовались, только, в отличие от полиции и ФСБ, этих впечатлило мое руконогомашество. Знал бы я, что от того видео, что сняла Алина из машины, будет столько проблем, то строго-настрого бы запретил ей вообще телефон тогда трогать. Но жизнь, зараза, вся такая непредсказуемая, никогда не знаешь, где упадешь, соломки заранее не подстелешь.

Выходит, военные, завидев, как лихо я разделываюсь с толпой бородачей, решили меня прибрать, чтобы я натаскивал их волчат. Они, похоже, совсем не понимают, что все мои умения до ужасного заурядны и посредственны, а на новый уровень их выводит только лишь мой дар. Нет, серьезно, отобрать у меня сверхскорость, и я опущусь на уровень средненького любителя единоборств. У меня нет ни колоссальной выносливости, которая позволяет иным спортсменам биться по двенадцать раундов в высоком темпе, нет какой-то особой техники, да я даже не обладаю какими-то углубленными познаниями в каком-либо виде спорта. Я просто нахватался по верхам всего и везде, что оказалось пригодным к адаптации под мой стиль, только и всего.

Я в качестве учителя для спецназовцев буду так же бесполезен, как подвыпивший школьный трудовик, который вдруг решил обучать матёрых краснодеревщиков. Но даже не в этом основное препятствие…

— А кроме того, — продолжил вояка, — ваш конфликт сразу с восьмью сокамерниками в первый же день пребывания в изоляторе только укрепил нас во мнении, что вы для озвученной задачи подходите просто идеально. Я скажу вам прямо, Сергей, нашим солдатам остро необходимо умение противостоять сразу нескольким противникам в рукопашной схватке. Если вы согласитесь помочь, Родина этого не забудет.

— Безусловно, это очень интересное предложение, товарищ подполковник, — слегка покривил я душой, поскольку для меня оно интереса на самом деле не представляло, — но вынужден вам сообщить, что оно идет вразрез с некоторыми договоренностями, которые у меня существуют с недавнего времени с министерством внутренних дел.

Иными словами, пока я не встречусь с Суховым и не убью его вместе с его опасными догадками, хрен вы куда меня заманите. Но говорить вслух я об этом, конечно же, не буду.

— Простите мое любопытство, но вы ведь имеете в виду какого-то конкретного человека, а не все министерство?

Эмоции Болотова вспухли каким-то странным пассивным интересом, словно он задал мне вопрос, прекрасно зная на него ответ.

— Да, генерал-майора Сухова, если вам это имя о чем-либо говорит.

О да, по реакции подполковника я понял, что ему очень даже говорит… он именно эту фамилию и ожидал от меня услышать.

— Видите ли, Сергей, — военный будто бы с нескрываемым сожалением побарабанил пальцами по столу, но внутри он был близок к ликованию, — я думаю, что ваши договоренности с генералом будут отложены на неопределенное время.

— Это почему вы так думаете?

— Вы разве не в курсе? — Подполковник удивился так ненатурально, что я бы сумел раскусить эту игру даже без своей эмпатии.

— Бросьте, товарищ Болотов, давайте уже начистоту.

— Как скажете, — легко согласился вояка, внешне не проявивший никакого недовольства, — дело в том, что генерал-майор Сухов несколько дней назад попал в ДТП, и сейчас находится в состоянии медикаментозной комы. Вряд ли он сможет в таком состоянии соблюсти хоть какие-нибудь пункты вашего с ним соглашения.

Я замолчал, лихорадочно обдумывая новую информацию. Сухов в коме? Черт, так вот почему никто за мной так и не явился в указанный срок! Зная извечную привычку генерала все завязывать на самого себя, я вовсе не удивлен, что с его «выходом из строя» не нашлось того, кто бы взялся доводить до конца связанное со мной дело. Такое единоличие в работе и привычка не перепоручать никому ответственные дела не могли не выйти ему боком. И вот теперь это случилось.

Интересно, это случайное происшествие, или те, кто открыл охоту за мной, решили, что проще устранить Сухова, чем добраться до меня в стенах изолятора? Хороший вопрос, знать бы еще на него ответ…

— Так что скажете, Сергей?

Полковник прервал затягивающееся молчание, видя, что я не спешу с ответом.

— Это многое меняет… — и это действительно было так. Если я не смогу увидеться с Суховым, значит, мне совершенно безразлично, кто именно вывезет меня из СИЗО. — Давайте только немного конкретики, что именно вы мне предлагаете?

— Думаю, у нас найдется, чем вас заинтересовать, Сергей.

— Нет уж, товарищ подполковник, давайте без этих дешевых приемчиков. Что. Именно. Вы. Мне. Предлагаете?

— Сразу видно человека, который умеет вести бизнес и знает себе цену. — Болотов улыбнулся уголками губ, но внутренне остался холоден. Даже тот факт, что разговор свернул в самое что ни на есть деловое русло, его нисколько не обрадовал. — Скажу прямо и честно, раз вы на этом настаиваете. Мы предлагаем вам стать инструктором в одном из наших центров спецподготовки на срок вашего заключения.

— Позвольте уточнить, вы хотите меня сделать Бобиком на цепи вашего центра на двадцать пять лет?

— Ну, это совсем уж грубо, Сергей! — Подполковник поморщился, будто все сказанное мной не было правдой. — Вас и так уже сделали Бобиком, только не на цепи, а в клетке. Согласитесь, что своя конура на свежем воздухе и достаточно длинная привязь, это гораздо лучше каменного мешка, где даже солнечного света не будет видно. Кроме того, вы и сами понимаете, насколько комфортнее вам будет находиться в центре, среди молодых бойцов, которые будут уважительно и внимательно ловить каждое ваше слово нежели… нежели на зоне, где каждый день будет для вас борьбой.

— Мне нравится, как вы охотно ударились в аналогии, товарищ подполковник, — ухмыльнулся я, — но вы же сами в начале разговора сказали, что я благодаря своим навыкам я могу потеснить и некоторых авторитетов. А сидеть в тюрьме авторитетом это не то же самое, что быть рядовым заключенным.

— Сидеть в тюрьме в любом статусе хреново, Сергей, — легко нашел контраргумент мой собеседник, — даже будучи блатным.

— Но вы мне предлагаете ту же самую тюрьму, только в других декорациях.

— Нет, вы не правы. В нашем центре у вас будет не в пример больше свободы и куда более гибкий распорядок дня. А кроме того, у вас будут выходные, которые вы сможете проводить так, как вам захочется. Не без сопровождения, конечно, но тем не менее. Про оклад, думаю, упоминать смысла нет, вы и без того достаточно обеспеченный человек, чтобы соблазниться на деньги.

Ох, какие сказочные условия, я прям поражен! Хотя, если подумать, то для какого-нибудь среднестатистического зэка это и правда был бы предел мечтаний — честная работа, немного урезанная версия свободы, возможность приносить пользу… не больше, но и не меньше. Вот только ошибка военных была в том, что они пытались меня мерить совсем не теми категориями…

— У меня есть время подумать? — Осведомился я больше для убедительности, чем от необходимости.

— Не думаю, Сергей. Скоро здесь появится множество сотрудников самых различных ведомств, и они начнут очень долго и дотошно выяснять обстоятельства ночного происшествия. Если вы склоняетесь к тому, чтобы согласиться, то это лучше всего сделать сейчас.

Хах, этот военный даже не допускал мысли о том, что я могу отвергнуть их такие шикарные условия. И мне только от одного лишь желания увидеть, как вытянется его лицо, захотелось ему дать от ворот поворот. Но я, конечно же, сдержал этот свой ребяческий порыв.

— Я понял, товарищ Болотов. В таком случае, я согласен на ваше предложение.

— Прекрасно, Сергей! — Подполковник искренне полыхнул удовлетворением и даже едва сумел сдержать свои мимические мышцы, чтобы они помимо его воли не обнажили зубы в широкой улыбке. — Тогда вы пока вернетесь в камеру, а мы уладим кое-какие формальности и вскоре вернемся за вами.

— Договорились.

По сигналу военного вошел конвой, и меня отвели обратно к моим мертвым товарищам. Там я растер немного уставшие от наручников запястья и улегся на кровать. Мне нужно было сделать кое-что еще. Придать прогремевшему бунту немного мотивации в глазах общественности, чтобы он не выглядел совсем уж необъяснимым.

А для этого мне очень пригодились телефоны зомбированных тюремщиков, которые от великого ума хранили на них видеозаписи пыток. Десять минут времени, и на контактные e-mail’ы десятка столичных новостных агентств полетели короткие письма с прикреплёнными видеофайлами.

Вскоре вся страна проснется и узнает, что узники «Матросской тишины», не выдержавшие бесчеловечного отношения и зверств надзирателей, взбунтовались, перебили охрану и сбежали, посчитав, что участь беглецов куда лучше, чем терпеть издевательства. Думаю, скандал будет достаточно большой и громкий, чтобы некоторые высокопоставленные чины лишились своих должностей. И в поднявшемся хаосе, особенно когда сотни беглых зэков будут периодически терроризировать город, кто обратит внимание на скромного меня?

Глава 17

Несмотря на поздний вечер первого января, Стрельцова уже сидела на рабочем месте и работала с аналитикой, упрямо ломая глаза об стройные ряды десятков всевозможных таблиц, графиков и диаграмм. Работа и раньше была для нее спасением, а теперь и вовсе стала чем-то наподобие избавления. Вот вроде бы ничего в ее жизни откровенно плохого не случилось, а все равно девушку не покидало донельзя тоскливое ощущение, будто всё со страшной скоростью летит под откос.

Хотя, если быть честной с самой собой, единственной и главной причиной своего упаднического настроения Виктория считала исключительно Сергея. У нее просто не укладывалось в голове, что он мог совершить нечто подобное. И после того разговора в изоляторе, у нее непрестанно всплывали в голове слова отца: «…он ужасный человек… в его глазах беспросветный мрак… рядом с ним только горе и беды».

А от холодных и безразличных фраз самого Серёжи, сказанных им во время свидания в изоляторе, до сих пор мурашки бегали по спине. «Сначала я убивал, потому что был вынужден, а дальше я стал убивать просто на всякий случай» — эти слова будто огнем выжгло в её памяти, и Вика не имела понятия, сколько лет должно пройти, прежде чем она сможет их позабыть. А уж его финальная речь, где Сергей уверял их с Алиной, что СМИ не знают даже сотой доли того, что он совершил или когда обещал, что снова будет убивать, стоит ему только оказаться на свободе, уже несколько раз снилась ей в кошмарах, которые неизменно сопровождались полупризрачными видениями крови и лежащими вниз лицом телами.

Неужели папа был прав на его счет? Ведь в тот момент, когда Сергей так легко и спокойно говорил о совершенных им убийствах, Вика и сама увидела какие-то мрачные отсветы в его глазах, которых никогда раньше не замечала. Может, это она так сильно ошиблась в этом человеке, а папа с самого начала сделал правильные о нем выводы? Теперь этот вопрос безжалостно терзал её, оставляя на душе глубокие раны, боль от которых могла притупить одна только работа. Ну, может быть еще и алкоголь, но девушка считала поиски утешения на дне бутылки чем-то постыдным, что ниже ее достоинства.

Но нет, это все бред! За то короткое время, что они были вместе, Вика успела его достаточно узнать. Даже если Сергей и виновен, то не стал бы так поступать без веских на то причин. И пока она не услышит его историю целиком, то даже выводов никаких делать не станет! Точка зрения отца строится лишь на каких-то его собственных умозаключениях, и это при том, что сам он с Сергеем не провел и дня. Он не может знать, что тот за человек!

Сейчас Виктория для себя твердо решила навестить Сергея еще раз, но уже одна, без Алины. Так у нее будет куда больше шансов вызвать его на откровенность. Кстати, об этой девчонке. Стрельцовой нравилось работать с утра до ночи, игнорируя выходные и праздники еще и потому, что это каждый раз заставляло Алину обреченно стонать и сокрушаться. Нет, серьезно, не было для Викиных ушей музыки приятнее, чем очередная порция стенаний брюнетки о том, что нельзя всю молодость угробить на офис. Каждое утро, когда Стрельцова безжалостно будила ее, навязанная подопечная проходила все стадии принятия неизбежного, от отрицания и торга до депрессии и смирения. Несказанное злорадство заряжало Вику позитивом на долгие часы, и уже только ради одного этого можно было просидеть хоть все новогодние праздники в офисе.

Вот и сейчас Алина вошла в кабинет, недовольно супя бровки, всем своим видом демонстрируя, как она уже устала и хочет домой, но Виктория эти ее невербальные послания начисто проигнорировала, продолжая с невозмутимым видом изучать документы. Горько вздохнув от тяжести непередаваемого огорчения, что ее игра пропала втуне, девушка заговорила:

— Вика, там к тебе посетители.

— Сколько раз тебе говорить, что в рабочее время я не Вика, а Виктория Михайловна? — Сухо ответила Стрельцова, не глядя на свою помощницу.

— Да какое рабочее время? — Откровенно возмутилась брюнетка, непроизвольно повышая голос. — Ты на часы-то смотрела?!

— Зачем мне часы? Я ведь на рабочем месте? На рабочем. — Продолжила гнуть свою линию Вика. — И ты тоже. А значит, наш день не окончен, и время сейчас самое что ни на есть рабочее.

Не поднимая головы от бумаг, но слыша, как подопечная гневно засопела, Виктория едва удержалась от того, чтобы не хихикнуть. Но тогда весь эффект от воспитательной беседы пошел бы насмарку, так что строгий вид пришлось держать из последних сил.

— Ах, рабочее время? Хорошо, я посетителю так и передам!

Алина стремительно двинулась к выходу, не слушая начальницу, которая повелительным окриком попыталась ее остановить, и вышла за дверь. Из приемной раздался ее преувеличенно громкий голос, чтобы Стрельцовой было слышно каждое слово:

— Спасибо за ожидание! Виктория Михайловна сказала, — она сделала такой акцент на ее имени, что Вике эту язву захотелось просто придушить, — что у нее рабочий день в разгаре, поэтому она примет вас без всяких вопросов. Можете проходить.

«Вот же… жучка! Ну, дай только срок, ты у меня попляшешь…» — Только и успела пообещать себе Виктория, прежде чем в ее кабинет вошел нежданный визитер.

Дверь снова отворилась, заставив позабыть о пока еще призрачных планах мести, и на пороге оказался высокий мужчина в полицейской форме. Сердце Стрельцовой ёкнуло, потому что предчувствие сообщило, что этот визит наверняка как-то связан с Сергеем, поскольку больше просто не с кем его увязать…

— Здравствуйте, Виктория Михайловна, разрешите представиться: майор полиции Галлиулин. — Голос у посетителя был низкий и хрипловатый, как у человека, который много и часто курит, но в то же время не вызывающий неприятия, а скорее внушающий к его обладателю какое-то подсознательное доверие. — Сразу скажу, я у вас не по служебной необходимости, а по собственной инициативе. Извините за столь позднее посещение.

— Здравствуйте, — вежливо кивнула Вика, внутренне оставаясь настороженной, — ничего страшного, вы мне не сильно помешали. Вы о чем-то хотели поговорить?

— Да, можно и так сказать… только скорее о ком-то. Скажите, вы ведь поддерживали связь с Сергеем Секириным после вашего расставания?

— Да как вам сказать… — Виктория ненадолго задумалась, боясь своими словами подставить своего бывшего парня, при этом нисколько не удивившись, что этому человеку известны подробности ее личной жизни. — В последнее время как-то не очень. Он в основном избегал какого-либо контакта со мной.

— Точно… на Серёгу это похоже…

В голосе майора послышалась плохо скрываемая грусть, если не сказать печаль, и сердце девушки снова предательски кольнуло.

— А можно поподробнее? — Отчего-то Стрельцова занервничала и приготовилась услышать дурные вести. И, к её великому сожалению, не обманулась.

— Сегодня днем Сергей погиб.

Эти слова ударили по ушам Виктории как взрыв атомной бомбы. Зрение девушки подернулось мутной пеленой, а сама она едва сумела удержаться в сидячем положении, настолько ее ошеломило это заявление. Находись она сейчас на ногах, точно не устояла и рухнула бы, а так только немного сползла по спинке кресла, проскрежетав каблуками по паркетному полу.

— Ка-а-ак?! Как это произошло?! — Раньше, чем Вика сумела восстановить душевное равновесие для продолжения беседы, в кабинет влетела Алина, которая, похоже, беззастенчиво подслушивала разговор у двери.

— Простите, а вы…? — Полицейский профессионально отреагировал на появление новой участницы разговора, и сходу осадил ее вопросом, отчего та невольно растеряла весь свой напор.

— Я? Э-э-э… Алина Буковина, а что?

— Ах, Алина… рад, что Сергей все-таки сумел вас вызволить.

— Вызволить откуда? Вы о чем? Нет, подождите, не отвечайте! Скажите, что с Сергеем?

— Он погиб.

Майор глубоко вздохнул, словно ему и самому нелегко было говорить об этом, но в отличие от девушек, у которых начали на глазах наворачиваться слезы, он держался куда более достойно.

— Но… почему? — Виктория едва могла выталкивать из себя слова, делая между ними долгие паузы, чтобы подавить рвущиеся наружу рыдания. — Как же так… получилось?

— Мне неизвестны все подробности, но по какой-то причине, после бунта в СИЗО…

— Что? Бунт в СИЗО?! Когда?

Галлиулин неодобрительно покосился на перебившую его Алину, но заметив, что брюнетка находится чуть ли не на грани истерического припадка, терпеливо ответил.

— В ночь на первое января сотни заключенных перебили почти всю ночную смену охраны и сбежали. Вы что, новостей не смотрели? Сегодня же днем комендантский час объявили!

Девушки переглянулись настолько недоуменно, что безо всяких слов было понятно, они об этом слышат в первый раз. Видимо, эта парочка и в правду заработалась не на шутку, и весь этот бедлам обошел их стороной.

— Кхм… в общем, после этого события в город ввели военный контингент, и Сергея по неизвестной причине куда-то собрались везти. По роковому стечению обстоятельств, именно этот их автомобиль и стал целью одного из десятка нападений, которые беглые заключенные совершили на конвои и блокпосты…

Майор сделал небольшую паузу и прочистил горло.

— Извините, — обратился он к Виктории, — вы не возражаете, если я закурю?

— А? — Резко встрепенулась она, словно и не слушала его рассказ, а только сейчас вынырнула из своих мыслей. — Н-нет, курите…

— А пепельница?

— Позади вас цветок стоит, можете прям в горшок…

— Э-эм… — полицейский с сомнением посмотрел на хозяйку кабинета, но не обнаружив на ее лице ни следа улыбки, понял, что это не шутка. — Как скажете.

Мужчина слегка подрагивающими руками извлек из кителя пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и сделал длинную затяжку, от одного взгляда на которую у Стрельцовой уже закружилась голова.

— В машину бросили коктейль Молотова и обстреляли. Экипаж получил ранения, но сумел выбраться и уйти с линии огня, вот только… о Серёге никто не подумал…

— Он… он… — пролепетала Алина, прижимая ладони к щекам и боясь произнести свою догадку вслух.

— Он так и сгорел, оставшись запертым в автомобиле. Тело обгорело очень сильно, на нем не осталось ни единого целого участка кожи. Так что хоронить будут в закрытом гробу.

— Боже…

Алина на негнущихся ногах едва сумела доковылять до Виктории, а потом рухнула рядом с ней прямо на колени и, разрыдавшись, уткнулась куда-то в её подмышку.

Вика на полном автомате погладила свою подопечную по голове, хотя сама сейчас была в секунде от того, чтобы зареветь в полный голос. Вероятно, она должна была что-то ответить пришедшему полицейскому, но девушка боялась даже раскрыть рта, потому иначе ее бы просто прорвало похлеще, чем Алину.

Видя, что обе девушки не очень-то способны продолжать разговор, майор все же решил высказаться до конца.

— Простите, что все это говорю вам, просто у Сергея нет никаких родственников, а из друзей я знаю только себя, и вас, Виктория. Серёга всегда тепло о вас отзывался и тосковал после вашего расставания, хотя и не показывал прямо…

Вот тут уже Стрельцова не выдержала. Тихонько всхлипнув, она спрятала лицо в ладонях и затряслась в беззвучном плаче.

Разговор сам собой заглох, но полицейский не спешил уходить, терпеливо дожидаясь, когда его собеседницы сумеют взять себя в руки. Он успел скурить три или четыре сигареты без какого-либо перерыва, прежде чем Вика смогла отнять от перепачканного размазанной тушью лица ладони.

— И-и-из-звините, п-продолжайте, — едва сумела она протолкнуть сквозь дрожащие губы.

— У Сергея не было родственников, — продолжил полицейский, тактично отводя взгляд от плачущей девушки, пристально изучая узор на потолочной плитке, — а мы с вами единственные, кто хорошо его знал. Я подумал, что вы могли бы захотеть принять участие в его погребении. Поскольку на момент смерти Серёга был заключенным, и вопрос наследования повисает в воздухе, то максимум, что ему светит от государства, это деревянный крест и могила на отшибе среди бомжей и «бесхозных», а я бы не хотел ему такой участи… уж человеческие похороны он заслужил.

— Вы пр-равы. Я хочу чтобы Серёже… — Вика с трудом подавила очередной судорожный всхлип, рвущийся из груди, — было хорошо…

Скомкано обсудив еще некоторые детали и оставив свой номер телефона для связи, полицейский быстро ушел, не бросив даже взгляда за спину, оставляя двух девушек реветь друг у дружки на плечах.

Тугай Сафаров только что закончил телефонный разговор, в котором распоряжался подготовить личный самолет, и небрежно бросил телефонную трубку на стол. Он слишком задержался в России, и ему давно уже пора было возвращаться на родину. Судя по последним новостям, главный подозреваемый в похищении его сына теперь мертв, а это значило, что его ничто здесь больше не держало. Конечно, Тугай не бросит все свои изыскания вот так сразу, он оставит нескольких своих людей, чтобы те тщательнейшим образом перепроверили всю информацию. Ну а для этого дела необходимости в его присутствии здесь не было.

Нежданно размышления олигарха прервал деликатный стук в дверь.

— Да?

На пороге показался его главный телохранитель, который сопровождал Сафарова везде, куда бы тот не направлялся.

— Гасан оглы, — уважительно обратился он к Тугаю, почтительно при этом склонив голову, — к вам пришел мужчина, утверждает, что принес важные вести, но готов говорить только с вами лично.

— Я не собираюсь тратить свое время на проходимцев. Либо он прямо говорит, чего от меня хочет, либо гоните его.

— Я понял вас, — бодигард снова наклонил подбородок и, не разгибая шеи, приложил палец к беспроводной гарнитуре в ухе.

Что-то отрывисто скомандовав и получив почти мгновенный ответ, он поднял на своего нанимателя глаза.

— Он говорит, это касается Секирина.

Сафаров ненадолго задумался, а потом махнул рукой, разрешая пригласить неизвестного визитера к нему в кабинет. Любопытство все же взяло верх.

— Хорошо, впускай.

Бесшумно растворившись, будто его здесь никогда и не было, телохранитель снова появился спустя несколько минут, ведя перед собой какого-то незнакомца. Он вряд ли был намного старше Тугая, но выглядел так, словно годился олигарху в отцы.

— Ас-саляму алейкум, хозяин дома.

— Уа-алейкум ас-салям, гость. — Ответил на приветствие Сафаров. — Приятно встретить истинного правоверного в этой стране.

— Взаимно, господин Тугай, взаимно. Мне так же приятно видеть того, кто еще не позабыл законы гостеприимства.

Олигарх было нахмурился, посчитав это шпилькой в его адрес за то, что он не собирался пускать его на порог, но старик продолжил разговор, будто ничего особенного под этими своими словами и не подразумевал.

— Разрешите, я сразу перейду к делу.

— Я буду только рад, если заглянувший ко мне человек ценит не только свое, но и чужое время. — Сафаров все-таки не удержался от ответной любезности и намекнул на то, что гостю следует поторопиться с изложением своей речи, и посетитель, судя по всему, его прекрасно понял.

— Я случайно услышал о том, что вы искали Сергея Секирина, подозревая его в организации похищения своего сына. Скажите, это так? Мои источники меня не обманули?

— Нет, не обманули, но какое это может иметь значение? Теперь этот человек мертв, его постигло возмездие без моего участия. К сожалению.

— А если я скажу вам, что он на самом деле жив? — Старик выжидательно уставился на Сафарова, отсвечивая легким безумием в глубине своего взгляда.

— Откуда у тебя такая информация?

— Просто знаю, — пожал плечами старик, — чувствую.

— Ты что, — раздраженно вскинул бровь Тугай, — пришел ко мне только чтобы поделиться своими предчувствиями?

— Не предчувствиями, уважаемый господин Сафаров, а уверенностью. Такие выродки никогда не избавляют мир от своего существования так просто. А кроме этого, я хотел озвучить вам свое предложение.

— Так озвучь. — Хозяин дома нетерпеливо повел плечом, уже начав жалеть, что позволил впустить этого человека.

— Хотите, я заставлю Секирина вылезти из той норы, в которую он сейчас забился?

— И что тебе для этого нужно? Денег? — Тугай подозрительно сощурил глаза, думая, что раскусил визитера, но тот сумел его удивить.

— Мне нужна месть!

Азербайджанец даже не сразу нашелся с ответом, залюбовавшись яростной вспышкой, что сверкнула в глазах старика и омолодила его облик на добрый десяток лет.

— Что тебе нужно конкретно от меня… — Сафаров сделал жест ладонью, предлагая гостю представиться, потому что этот момент они как-то упустили в самом начале беседы. Изначально Тугаю было совершенно неинтересно, кто перед ним, а тот и сам не спешил называть имя.

— Далхан, — подсказал старик, упорно не желая называть фамилию.

— Так что ты хочешь именно от меня, Далхан?

— Для начала скажите, вас что-нибудь еще связывает с Викторией Стрельцовой?

Сафаров ненадолго задумался, но потом все же ответил:

— Она была невестой моего сына, но, похоже, с тех пор и я, и её отец пересмотрели свои планы на будущее наших детей. Так что, пожалуй, больше ничего.

— Это замечательно. Тогда очень прошу, не упустите того момента, когда Секирин высунется, потому что иначе, все может оказаться напрасным.

— Что именно?

— Моя смерть.

Собеседник снова удивил Тугая за время этого короткого разговора.

— Ты уже помирать собрался, Далхан?

— Я боюсь, что у меня нет другого выбора. Но если вдруг все обернется в лучшую для меня сторону, то я обязательно принесу вам вести. Или голову Секирина.

— Не надо мне никаких голов! — Сафаров вскинул руки в останавливающем жесте, будто окровавленный мешок уже лег перед ним на стол. — Иначе я распоряжусь сразу же вызвать полицию.

— Что вы, уважаемый Тугай, — снисходительно ухмыльнулся посетитель, — это была всего лишь фигура речи, не более.

— Очень на это надеюсь.

— В таком случае, раз уж вы не возражаете, то я, пожалуй, пойду. Если у меня будут какая-нибудь информация, я свяжусь с вами. Всего доброго.

Старик вышел вон так быстро, что телохранителю пришлось за ним чуть ли не бежать, чтобы сопроводить до выхода. А Тугай откинулся в кресле и, пребывая в крайней степени задумчивости, потер ладонью гладковыбритый подбородок. Уверенность странного гостя была такой непоколебимой и твердой, что Сафаров и сам невольно поверил в то, что Секирин жив.

Ну что ж, по крайней мере, Далхан обещал все сделать сам, а азербайджанец ничего особенно не потеряет, если немного задержится в России. В этой истории со странным медиумом давно уже следовало поставить большую и жирную точку.

Глава 18

Сегодня я наконец-то сумел всласть выспаться. Я дрых без задних ног часов шестнадцать кряду, потому что последние три дня мне пришлось провести на ногах, ползая вместе со своими легионерами по канализациям и теплотрассам, избегая встречи с патрулями. Мне, в отличие от мертвых, отдых очень даже требовался, а еще, помимо этого, пища, сухая одежда и тепло.

Но, не смотря на все сопутствующие лишения, я нисколько не роптал, ведь всё это были хлопоты по-настоящему свободного человека. Только ради этого момента я терпеливо пережидал последние проклятые дни и месяцы, любуясь белыми больничными стенами, вдыхая смрадный запах загаженного каземата и рассматривая решетки на грязных заплеванных окнах. И вот теперь, наконец, меня все-таки оставят в покое! Ведь кто будет искать мертвого? Для всех я сгорел в автомобиле военных, когда меня пытались перевезти в центр подготовки, оставив в напоминание о том, что такой человек вообще когда-то жил, лишь хорошо прожаренную тушку с хрустящей корочкой.

Ради этого фокуса пришлось пожертвовать одним легионером, который без каких-либо колебаний бросил на алтарь свою псевдожизнь, чтобы с почетом изобразить мой труп. Ломка от сгорающей Силы, наполняющей тело мертвеца, конечно, была просто невероятна, но ради дела пришлось это стоически перетерпеть. Терпел до этого, и еще одна небольшая мелочь меня не сломает.

В жестяном кузове автомобиля, подпитываемое бензином, краской и синтетической обивкой салона, да еще и раздуваемое зимним ветром, пламя разгорелось столь жаркое, что сумело даже деформировать металл. Труп обгорел настолько сильно, что был больше похож на головешку, чем на человеческие останки. Будто бы он горел не в машине, а в кузнечном горне. В то, что в подобном куске шашлыка кто-то сумеет распознать подлог, я не верил ни на секунду. Тут даже не поможет проведение анализа ДНК, потому что, насколько я успел изучить этот вопрос за время работы с Дамиром, при горении происходит разрушение белковых структур, и вывести пригодный для анализа материал из такого тела становится просто невозможно. По крайней мере, с этим угольком, что остался в машине, этот фокус уж точно не пройдет. А ведь помимо прочего должен быть еще и образец, с которым извлеченные ткани требуется сравнить. И поскольку живых родственников, по крайней мере, известных мне самому, у меня не осталось, то и данная задача для судебно-медицинских экспертов перестает быть тривиальной. Россия еще не дошла до того, чтобы учредить банк ДНК-данных по своим гражданам, да и вряд ли скоро к этому придет.

Ну и по слепку челюсти и зубам гипотетические патологоанатомы тоже ничего не смогут сказать, поскольку последний раз я посещал стоматолога еще в СССР, когда мне удаляли засидевшиеся молочные зубы, и больше таковой необходимости в течение жизни у меня не возникало. Так что у них на сто процентов нет карты моего прикуса, по которой они смогли бы понять, что обгоревшее тело на самом деле принадлежит не мне. Да и давайте будем честны, кто вообще в нашей стране, где девяносто процентов населения посещает стоматологов в бюджетных больницах, может похвастаться чем-то подобным?

Да и сомневаюсь я, что хоть кто-то будет что-либо проверять, ведь вся операция заняла считанные секунды, и выпрыгивать мне пришлось уже из полыхающей машины, замотав лицо тюремной фуфайкой. В это время военные, прижатые к земле плотной пальбой легионеров, даже головы высунуть не могли из-за обочины, так что ни на секунду не должны засомневаться, что Сергей Секирин бесславно сгорел вместе с их транспортным средством.

Теперь мне было чертовски радостно, что все проведенные на тюремных нарах дни оказались ненапрасными. Нынче, когда меня считают покойником, я могу предельно вдумчиво и спокойно заняться своими делами. Да что говорить, я даже мог бы плюнуть на всё, да перебраться куда-нибудь подальше из России, в какие-нибудь теплые страны, и уже там зажить спокойной жизнью обычного обывателя. Возможно даже в меру сытой. Но я пока еще не готов к капитуляции, ведь у меня накопилось слишком много долгов, которые я горю пламенным желанием раздать.

И, кстати, не могу не похвастаться тем, что за минувшие со дня моего побега дни я сумел выстроить в своем легионе подобие разделения обязанностей. С резким ростом моей мертвой армии подобное решение пришло как само собой. Я разделил марионеток на несколько отрядов — наблюдатели, фуражиры и солдаты.

Чем занимались первые, думаю, и так понятно — они стали для меня и своих товарищей глазами, располагаясь на крышах домов, чердаках и любых других высотных конструкциях, откуда можно было бы вести наблюдение за местностью. Вторые перетряхивали помойки, подвалы и все известные кому-либо из моего легиона блат-хаты, чтобы снабдить наибольшее количество мертвецов верхней одеждой. Сама по себе она им была без надобности, но согласитесь, что идущий по улице человек без куртки в январе выглядит как минимум странно. Так что для того чтобы смешиваться с толпами прохожих, нужна была мало-мальски приличная одежда. А мне так и вообще теплая и практичная, потому что я не хотел сбежать из-под стражи и инсценировать свою гибель только ради того, чтобы слечь в каком-нибудь клоповнике с пневмонией или менингитом.

Фуражиры помимо названного, собирали еще и любую наличку до которой только могли добраться. Некоторые мои трупы имели доступы к небольшим воровским общакам, так что кое-какая копеечка у нас уже была. На одежду и новые средства связи уж точно хватит, даже с избытком.

Но самая интересная работа была, конечно же, у солдат. Они, получая информацию со всей округи от наблюдателей, вступали в перестрелки с кордонами или патрулями, чтобы увести их в нужную мне сторону и освободить дорогу. Так я приловчился передвигаться по городу в дневное время суток, не встречая на своем пути полиции и военных.

Вот как-то так совсем незаметно мой легион превратился в подобие улья или муравейника, а центром всего этого оказался мой несчастный мозг. И были бы все мои покойники давно бы перестреляны, потому что координировать и эффективно контролировать такую прорву народу попросту выше моих некромантских сил. А если и были какие-то упражнения по развитию этого навыка, то мне они оставались неизвестны. Но я нашел другой отличный выход — весь легион я поделил на десятки, а во главе каждого из них поставил по «сержанту», который исполнял роль промежуточного сервера между мной и остальной пехотой, отрезая тонны лишней шелухи в виде посторонних воспоминаний и ощущений, оставляя только самое необходимое.

Вы не поверите, насколько это облегчило нагрузку и систематизировало поток информации, проходящий через меня. Управлять кластерами сразу из десятка мертвецов было куда как легче, чем всеми одиночками сразу. Я не знал и не понимал даже сути этого механизма, не имел представления, как он работает и от чего зависит результативность такого взаимодействия, но все же как-то интуитивно сумел его модернизировать.

Иногда меня посещали сожаления, что я не программист. Уж будь я продвинутым кодером, то наверняка бы смог придумать более совершенную иерархию, как оптимизировать мой контакт с покойниками еще лучше. Но чего нет, того нет, и успокаивало меня только то, что пока и так выходило очень даже здорово.

Я откинул в сторону толстый стеганый бушлат, который нашли мои фуражиры неподалеку от какой-то стройки, и поежился от сквозняка, уколовшего согретое сонной негой тело. Вчера наступление темноты застало меня неподалеку от одной лёжки, которой при жизни пользовался один из легионеров. Это была захудалая хрущевка прямо у самой железной дороги, по которой даже ночью катались составы. Здоровенные щели в рассохшихся деревянных окнах оказались тут такими широкими, что я мог бы беспрепятственно высунуть на улицу палец, а местами и всю ладонь, так что можете представить, насколько «тепло» было в таком жилище.

Пройдя на кухню, я включил чайник. Нужно было немного согреться, а то слечь с простудой на таком сквозняке было проще простого. Хотя, если честно, я не могу припомнить, когда последний раз болел, но это все равно был не повод пренебрегать элементарными мерами предосторожности.

Сегодня у меня почти знаковый день, я почти добрался до Дзержинского, где меня дожидались несколько сильно порченых трупов в погребе. Трое из них принадлежали ублюдкам, что расстреляли меня на выходе из прибежища Хановских молодчиков, а остальные были моими бывшими марионетками, которые «выключились» одновременно с тем, как у меня закончилась Сила. Легион добрался туда гораздо раньше, чем я, и уже провел там рекогносцировку, так что осталось доковылять только мне самому.

Кстати, сегодня должны были заодно решиться и проблемы с транспортом, ведь моим фуражирам удалось раздобыть несколько угробленных автомобилей, которые еле-еле, но все-таки умудрялись ездить. Так что когда я сяду на колеса, перемещение по огромной столице перестанет отнимать у меня столько времени. А то, ей богу, я уже начал чувствовать себя каким-то средневековым крестьянином, который на путь в пару-тройку десятков километров тратит целый день.

Наскоро перекусив бутербродами с паштетом и залив это все горячим растворимым кофе, я двинулся в дорогу. Я и так проспал утренний час пик, самое удобное время, чтобы раствориться в жидком потоке спешащих бедолаг, которые оказались вынуждены работать в праздники, не хватало еще и целый день потерять из-за своей нерасторопности.

До нужного дома я добрался быстрым шагом буквально через пару часов. Войдя в скрипучую калитку, которая все эти месяцы простояла незапертой, я двинулся напрямик к крыльцу, но по пути споткнулся обо что-то металлическое, припорошенное сырым снегом. Глянув вниз и немного попинав носком ботинка неизвестный предмет, я обнаружил, что это автомат. А ведь точно! Оружие же так никто и не собрал, а значит, здесь должны до сей поры лежать два автомата и карабин с прицелом. В хозяйстве такие игрушки очень даже сгодятся, тем более что один из моих мертвецов был заядлый охотник, и с такого ружьишка вполне мог бить белок с расстояния в двести метров. А уж в человека он сумеет попасть и на бо́льшей дистанции. Думаю, любой со мной согласится, что личный снайпер, способный просидеть в засаде несколько недель без единого движения, очень даже полезная боевая единица.

Отправив мертвых рыскать во дворе в поисках бесхозных стволов, я вошел в дом. Вообще, сперва я решил, что это хорошее и надежное место, если за этот месяц никто его даже не посетил, и что можно будет сделать его одним из своих перевалочных пунктов. Однако я резко передумал, когда вышел из прихожей, поскольку ведь весь дом провонял тошнотворным смрадом мертвечины. Несмотря на осень и наступившую зиму, тела в сыром погребе все равно разложились, и теперь отравляли воздух непроветриваемой вонью падали.

Дойдя до откинутого люка, который марионетки так и не успели за собой закрыть, перед тем как рухнули, лишенные Силы, я едва сумел совладать с судорожными рвотными позывами. Уж насколько я небрезглив и привычен к трупам, но этот запах был просто запредельным даже для меня. Закрывая лицо рукавом куртки, я кое-как спустился по короткой лесенке и осмотрелся.

Да, время мертвецов не пощадило. Потемневшие, они валялись друг на друге, слежавшись в отвратительную мерзкую кучу. Протухшие и вздувшиеся настолько, что я сильно затруднялся сказать, кто из них стрелки, а кто ханские шестерки. Даже их одежда пропиталась какой-то смрадной слизью, став похожей на одноцветное влажное тряпье.

Продолжая неравную борьбу с тошнотой, я сделал небольшой шажок, встав к трупам чуть ближе. Хоть стреляйте меня, но я больше не сдвинусь ни на сантиметр в сторону этих кусков тухлого мяса.

С расстояния около одного метра я стал выпускать Силу, накачивая мертвяков ей, отчего куча плоти с влажным чавканьем начала вяло шевелиться. Вонь усилилась в сто крат, так что у меня аж перехватило дыхание и появилась резь в глазах, но даже сквозь наворачивающиеся слезы я все равно увидел, как от этого движения у трупов местами начала лопаться кожа, изливая из разломов сильно загустевшую мутно-желтую жижу.

Прочной мысленной связи, как я и ожидал, по прошествии стольких дней установить ни с кем из них не удалось, даже с бывшими марионетками. Передо мной были просто гниющие груды плоти, способные только отвечать на прямо поставленные вопросы и лишенные возможности делиться со мной мыслеообразами и воспоминаниями. Оно и не мудрено, чего-то подобного я как раз и ожидал. Но зато я теперь точно сумел определить, кто конкретно в этой протухшей котлете из мертвечины был мне нужен, и отпустить остальных.

Наша беседа не заняла много времени и к моему полному огорчению оказалась фактически бесполезной. Я узнал от покойников, что их троица была бывшими наемниками ЧВК «Вагнер», которые дезертировали из своего формирования, прихватив небольшой арсенал и некоторую сумму в валюте, которая в переводе на родные рубли едва ли дотягивала до пары миллионов. Зачем ради таких копеек было рисковать, тем более, если этот прибыток предстояло еще и поделить на троих, я не имел понятия, но у трупов при жизни было свое мнение на этот счет.

Естественно, за бывшими недобросовестными сослуживцами началась охота, и тут, как по мановению волшебной палочки, их нашел какой-то полковник из ФСБ. Кто такой, какая у него фамилия, как он выглядит — вагнеровцы не имели не малейшего понятия. Но зато они искренне поверили в его обещание помочь им в вопросе защиты от гнева прошлых работодателей и боевых товарищей.

М-да, правду говорят, утопающий не только за соломинку схватится, но и за змею. И для спасения нужно было всего лишь прикончить меня, а после завалить навязанного к ним в команду того самого капитана Андреева. И все, сразу после этого должна была начаться прекрасная мирная жизнь под новыми именами.

Эти три болвана кинулись исполнять поручение с великим рвением, не имея ни малейших гарантий, просто поверив на слово тому, кого они даже ни разу не видели. Нет, поначалу у них были кое-какие подозрения, но когда они встретились с Андреевым лично и чуть ли не силком заставили того продемонстрировать красные корки ФСБ, почему-то сразу уверовали в исключительную правдивость всех обещаний.

Лично мое мнение, сдали бы их после выполненной работы экс-сослуживцам, чтобы те с ними разбирались, убив при этом сразу нескольких зайцев. Меня и капитана, как минимум. Мне, конечно, не доводилось раньше иметь дел с наемниками, но мертвецы, к примеру, были искренне убеждены, что бывшие коллеги долго бы и мучительно убивали их за то что они совершили. Подвергать их слова сомнению у меня не было резона, так что мне стало очевидно, что именно такой финал и стал бы им наградой за проделанную работу, а вовсе не обещанная свобода.

И теперь я уже окончательно убедился, что у меня во врагах находилось не само ведомство, а только лишь его отдельные должностные лица. Будь иначе, по мою душу прислали бы целую штурмовую бригаду, экипированную по самое не балуйся, а не этих беглых боевиков. Ну и еще плюсом я узнал про заныканный в какой-то полузаброшенной деревне тайник с оружием, который можно было использовать по своему усмотрению. Не то чтобы я сейчас испытывал острую нехватку стволов, но уж лишними они точно не станут. Тем более что не проходило пока еще ни единого дня, чтобы мой легион не устраивал перестрелок со стражами правопорядка и присланных им в усиление военными.

Но на этом, к сожалению, все плюсы и закончились. В плане информации о заказчиках и способах их поиска, покойники оказались полностью бесполезны. Тот, кто их собирался разыграть, действовал предельно осторожно, и нигде не засветился. А это значило, что мой единственный видимый выход — это Свиридов, труп которого бережно хранят в ведомственном морге Управления по социально-значимым преступлениям, куда мне нет дороги. Разве что… разве что я рискну раскрыться перед Дамиром, и он сможет каким-то образом в этом мне поспособствовать.

Черт, а раскрываться мне ни перед кем не хотелось, даже перед Галлиулиным. Не для того я терпел всё это дерьмо, чтобы раскрыть правду полицейским спустя несколько дней после моей мнимой гибели. Но моя ошибка оказалась в том, что я возлагал на убитых стрелков слишком большие надежды, и ждал, что найду в их мозгах хоть какую-нибудь зацепку. Теперь же я расплачивался за это тем, что оказался в тупике, не имея ни малейшего представления, куда копать дальше. Но я все же знаю, что вся эта ерунда началась со Свиридова, а значит, именно он и должен помочь это все закончить.

Но в то же время я не мог ворваться в ведомственный морг и похитить тело. Полагаю, это было бы равносильно моему персональному выступлению по центральным телеканалам, где б я объявил во всеуслышание о том, что жив, здоров, и вообще прекрасно себя чувствую.

Ладно, гори оно все огнем… бог не выдаст, свинья не съест. Думаю, Дамиру можно довериться.

Путь до Люберец, где жил мой друг, не занял много времени. По уже отработанной схеме легионеры оттянули патрули на себя, а я почти беспрепятственно проехал по освободившимся дорогам на трясучем ВАЗ-е десятой модели, с огромным трудом воскрешая в памяти навыки езды на механической коробке передач.

Доверять встречу с Галлиулиным мертвецам было никак нельзя. Его не убедят никакие слова и доводы, и он их просто-напросто пошлет в далекое и увлекательное пешее путешествие. И это в лучшем случае, потому что в худшем — он сам схватиться за табельный ствол, узнав в подошедших к нему людях беглых уголовников. Насколько я мог судить из новостей, ориентировки на каждого из беглецов были уже разосланы во все возможные места. Значит, мне предстоит продемонстрировать небольшое библейское чудо — воскреснуть на какой-то там день. Собственно, это можно было уже считать сделанным, теперь оставалось только дождаться единственного зрителя…

Автомобиль Дамира я срисовал задолго до того, как он свернул во двор. Его заприметил один из окружающих меня наблюдателей далеко на подъезде. Запарковавшись, полицейский сразу двинулся к своему крыльцу, особо не разглядывая ночной пустынный двор. Комендантский час был уже в самом разгаре, и на улицах почти совсем не осталось людей, за исключением редких прохожих, которые пользовались отсутствием в этом спальном районе патрулей, нагло нарушали установленные ограничения.

Метнувшись наперерез высокой фигуре майора, я ухватил того за локоть, и прежде чем он успел отреагировать на это, сказал громким шепотом:

— Спокойно, Дамир, это я.

Галлиулин голос узнал. Узнавание полыхнуло в нем ярчайшей вспышкой в первую же секунду, но потом почти сразу сменилось крайней степенью замешательства, граничащей чуть ли не со страхом. Если б я знал полицейского чуть похуже, мог бы подумать, что он в приступе суеверности посчитал, что к нему покойничек пожаловал. Хотя, кто знает, может быть, в первое мгновение именно это ему и пришло в голову.

Пока Дамир приходил в себя и пытался выдавить хотя бы одно слово, я потащил его в свою машину, чтобы там мы могли поговорить, не стоя ни у кого на виду.

Загрузившись в потертый салон и усадив на пассажирское сиденье Галлиулина, я чуть не расхохотался, когда увидел его обращенные ко мне квадратные глаза. Он, похоже, все еще не мог поверить в то, что перед ним сидит не призрак, а самый настоящий я.

— Так и будешь на меня пялиться? — Спросил я слегка насмешливо, пытаясь прервать затягивающееся молчание.

— Се… Секирин? Ты живой, скотина такая?!

Эх… вот тебе и радость за друга… и судя по эмоциональному сквозняку, что полетел в это мгновение от Дамира во все стороны, это было только начало. Сейчас обещала грянуть настоящая буря…

— Как видишь.

— Как вижу?! КАК Я, Б…Ь, ВИЖУ?! Твою мать! Секирин, я думал, что похоронил тебя в запаянном цинковом гробу! А ты, сука, появляешься тут передо мной улыбчивый, и как ни в чем не бывало, заводишь непринужденные беседы! Ты… ты…

Он попытался броситься на меня и ухватить за грудки, но я немного сгруппировался и вовремя просунул между нами локоть, легонько ткнув приятеля в область солнечного сплетения. Налетев на него всем своим весом, Дамир сдавленно хекнул и немного согнулся, пытаясь отдышаться.

— Я нес твой гроб! — Злобно процедил он, когда сумел снова сделать вздох, забросив на некоторое время идею мне поднавесить. — Я успокаивал твоих плачущих девчонок, Викторию Михайловну и эту… Алину, хотя сам едва сдерживал слезы, думая, что ты, Секирин, падла такая, прожаренный труп! Мы тебе купили памятник и землю, потому что от государства тебе светил только две сколоченные деревянные палки в отстойнике по соседству с бездомными! Ты понимаешь это, Сергей?!

— Понимаю, — легко согласился я, впрочем, не испытывая особой благодарности. За прошедшие месяцы я столько всякого дерьма пережил, что подобными сантиментами меня было не пронять. — Спасибо вам, конечно, за это, но ты мне предлагаешь все-таки пойти руки на себя наложить? А то столько хлопот, а я, неблагодарный, оказывается, жить удумал.

Дамир отчетливо уловил сарказм в моем голосе и поморщился, окатив меня волнами раздражения и негодования.

— Прекрати херню молоть! Я вовсе не это имел в виду…

— А что тогда?

— Да то, что ты должен хотя бы объясниться, Секирин!

— А что объяснять, Дамир? Я мертв, нет больше такого человека. Никто к тебе не приходил и с тобой не разговаривал. Это понятно?

Галлиулин вперился в меня таким злобным взглядом, что я уж было подумал, будто он взбрыкнет и пошлет меня лесом. Однако майор неожиданно выдохнул и развалился в кресле, будто внезапно опьянел. Он полез в карман за сигаретами и сразу же закурил, не спрашивая разрешения.

— Почему, Серёга? Зачем все это было нужно? — От его начального задора не осталось и следа. Сейчас рядом со мной сидел невероятно усталый и эмоционально выгоревший человек, слепо смотрящий в одну точку.

— Зачем? Ты серьезно, Дамир? — Почти натурально удивился я. — Ты успел забыть, что из-за ваших ментовских игр, на меня началась целая охота? С собаками, флажками и загонщиками, понимаешь? И чем дальше, тем хуже. Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти за эти месяцы, И ЧТО ИМЕННО мне приходилось делать, чтобы задержаться на этом свете?!

— Извини… — от моей излишне эмоциональной отповеди полицейский совсем стушевался, — это ведь из-за меня все началось… у меня действительно нет права требовать от тебя что-либо.

Ну вот, посыпаний головы пеплом мне еще сегодня не хватало! Но прогресс налицо, меня он уже ни в чем обвинять не пытается.

— Забей, мы с тобой это обсуждали еще в «Стекляшке», настоящий виновник всего этого сейчас лежит в коме. Кстати, как он там?

Я был рад, что Галлиулин почти сразу сам завел тему про вину, а не мне пришлось подводить к ней. Я Сухова не простил, и прощать не собираюсь… а даже если бы и случилось такое чудо, то за его опасные догадки оставлять его среди живых было бы моей самой большой ошибкой.

— Да как-как… хреново. Лежит в коме, состояния тяжелое, прогнозы неопределенные. Вроде говорят, что шансы его пятьдесят на пятьдесят, даже с учетом того, что к нему приставили лучших медиков. По слухам, даже откуда-то из Новосибирска бригаду военных хирургов вызвали, да только все без толку.

— Хм… звучит просто прекрасно.

Майор бросил на меня неодобрительный взгляд, но ничего не сказал. Он понимал, что у меня есть достаточно веские причины для ненависти к генералу.

— Дамир, — сказал я, опуская немного боковое стекло, пытаясь запустить свежий воздух и проветрить табачную вонь в салоне, — мне нужно снова увидеть Свиридова.

— Зачем это тебе?

— Затем, что я хочу найти всех, кто пытался меня убить.

— И что ты тогда сделаешь?

Я глянул на Дамира так, что он аж икнул от моего взгляда, чуть не подавившись очередной затяжкой.

— Послушай, Серёг, — пробормотал он, словно оправдываясь, но при этом испытывая какое-то постыдное чувство облегчения, — ничего не получится, потому что тело Свиридова выдали его супруге. Как только Сухов… попал в больницу, назначили исполнять обязанности его заместителя. И тот сразу распорядился отдать тело для погребения.

— Сразу, говоришь?

— Пожалуй, что да. Это буквально было самым первым распоряжением. Но его понять вполне можно, он-то во всю эту паранормальщину не верил и считал откровенным вздором. А сроки мы уже нарушили все, какие только можно, и Шулегина просто покоя нам не давала, осаждая Управление со своими адвокатами и бомбардируя всевозможными кляузами. Пока был Сухов, как-то еще отбивались от нее, а без него… вышло, что вышло.

— А кто такая Шулегина?

— Шулегина-то? Это жена Свиридова. Она после его смерти вернула себе старую фамилию.

— Ясно… — я ничего не стал рассказывать о своих внезапно появившихся подозрениях. Полагаю, Дамир и сам уже имел определенные мысли на этот счет. — Значит, Свиридова уже похоронили?

— Да, еще до нового года.

— А где?

— Где-то на Ваганьке, я точно не знаю. Просто упоминали где-то в сводках, потому что на похоронах был аж сам премьер министр, и многих отправляли туда на усиление.

— Отлично. Значит, вопрос лишь в том, где его могила. Это многое упрощает…

Мы ненадолго замолчали, раздумывая каждый о своем, пока Дамир не решился спросить.

— Серёг, как ты дальше будешь жить?

— Я еще не думал об этом, и, наверное, не скоро в этом направлении буду размышлять…

— Может, еще не поздно все изменить к лучшему?

— К какому лучшему, Дамир? Одни меня пытались убить, а другие, вместо помощи, упекли за решетку. Что конкретно я могу изменить? А главное как я буду объяснять наличие в том самом запаянном гробу обгоревшего тела?

Галлиуллин сконфуженно замолчал, не находя ответа на мои слова.

— Молчишь? Вот то-то и оно, Дамир. Я тоже не знаю, как это сделать без крови.

— Может, тебе просто сбежать? Искать тебя не будут, ты же ведь… вроде как мертвый.

— Сбегу. Обязательно сбегу, но не сразу. Сначала я раздам долги. Эта ситуация давно уже перешла в разряд личного, и я не оставлю эту свору ублюдков, кем бы они ни были, праздновать свою победу.

— Ясно… — майор сделал глубокую затяжку, скуривая за раз чуть ли не четверть сигареты, и сразу же достал новую. — Никогда не думал, что ты такой, Серёга.

— Какой «такой?»

— Бесстрашный. Я бы так не смог.

— Смог бы, Дамир. Именно ты — смог. Только вряд ли бы добился успеха.

Мы еще немного помолчали, прежде чем мой друг встрепенулся, будто вспомнил нечто важное.

— Погоди, Серёг, ты говоришь, что теперь для всех мертв, но а как же Вика?

— Стрельцов?

— Ну да.

— А почему ты про нее вдруг вспомнил?

— Ты серьезно не догоняешь? — В голосе полицейского послышались недоверчивые нотки, а эмоции раскрасились тревожными цветами. — Это не твоих рук дело?

— Дамир, ты чего тень на плетень наводишь? — Постепенно, чувство легкой тревожности охватило и меня самого. — Говори, как есть, что именно не моих рук дело?

— Кхм… тут вроде как Вику похитили. А я когда тебя увидел, почему-то подумал, что это ты все устроил.

— Что-о-о?!!

— Нет, ну серьезно! Я подумал, что вы просто захотели быть вместе и поэтому тебе пришлось её…

— Я не об этом! — Перебил я приятеля. — Вику похитили?! Кто? Когда?!

— Я не знаю кто. Дело было в день твоих похорон. Мы разъехались с кладбища, а на утро я узнал, что ее машину нашли незапертой посреди дороги. Внутри ничего ценного не было, спёрли все, что только можно было. Но эксперты при осмотре обнаружили под педалью флэшку с видео-регистратора. Быстро просмотрели последние записи и обнаружили, что ее притер к обочине черный внедорожник без номерных знаков, туда же Викторию запихали и увезли. Отец её рвал и метал, отчитывая начальников МВД будто вчерашних школьников, но дело, насколько я слышал, достаточно быстро заглохло. Единственная зацепка, которую сумели ухватить, это часть лица одного из похитителей, мелькнувшая на видео. Пытались его опознать, но безрезультатно. Единственное, что можно с уверенностью сказать, похитителями были какие-то нерусские. Вроде были подозрения на дагестанскую мафию, но никаких следов обнаружить не удалось.

Я начал нервно постукивать кулаком по рулю, переваривая рассказ Дамира. Какого черта происходит?! Какая мразь посмела?! Что за нерусские могли это сдела…

И словно молния свернуло прозрение в моей голове — Далхан и Чехоев. Те, кто приходили ко мне в «Тишину» и наверняка столкнулись с девчонками чуть ли не в дверях. При таких исходных, я больше готов поверить в то, что похищение Вики было связано со мной, нежели с делами её отца.

— Дамир, спасибо за информацию. Мне нужно кое-куда съездить.

От звука моего голоса Галлиулин подавился сигаретным дымом, настолько жутко и пугающе прозвучали слова. Он порывался было что-нибудь возразить или спросить, но не стал, не рискуя даже посмотреть в мои разгорающиеся безумством глаза, а только буркнул напоследок:

— Удачи, Серёга… я верю, что у тебя все получится.

Хлопнула дверь и сутулая фигура зашагала к подъезду. Он не мог знать, что я задумал, но прекрасно понял, что это вряд ли можно назвать хорошим. И помогать мне в чем-то подобном, значит замараться в крови по самые локти, а то и плечи. Так что помощи он предлагать не стал, но я его за это не винил. Всего несколько месяцев назад я и сам бы не стал принимать участие ни в чем подобном, что уж говорить о кадровом полицейском с гипертрофированным чувством долга, каковым, собственно, Галлиулин и являлся. И еще яснее всего прочего Дамир осознавал, что отговаривать меня от этого абсолютно бесполезно.

Проводив взглядом удаляющуюся спину приятеля, я завел мотор развалюхи, оказавшейся в моем распоряжении, и выехал со двора, наплевав на комендантский час, заслоны и патрули.

Глава 19

К «Воину» я подъехал уже меньше чем через час. Была еще глубокая ночь, и в здании спортивного клуба не горело ни единого окна. Только красная лампочка сигнализации периодически мигала над входом. Теперь остается только ждать. Адреналиновый всплеск, жажда действия и зудящая назойливым комаром тревога не давали даже эфемерной надежды на сон, поэтому до самого утра я просидел, вцепившись в руль, тщательно контролируя местность вокруг.

И где-то в районе девяти часов утра, когда на улице окончательно рассвело и тротуары заполонили сотни пешеходов, я увидел, что к клубу свернула черная Камри. Парковка была абсолютно пустая, но автомобиль все равно припарковался совсем рядом со мной, и из салона вышел тот, кого я и искал.

Мужчина не успел даже захлопнуть дверь, как на него словно из ниоткуда бросились двое мертвецов. Беспощадно скрутив ему руки за спиной, они затолкали его на заднее сидение «десятки» и сели по бокам, как давеча это проделывали другие мертвецы с Арсланом.

— Привет, Алмаз.

Услышав мой голос, тренер перестал сопротивляться и предпринимать бесплодные попытки прорваться через неутомимых движимых Силой покойников. Он замер, начав вглядываться в зеркало заднего вида, пытаясь рассмотреть лицо человека, сидящего на водительском кресле. Мое лицо.

— Сергей… — он сипло вытолкнул мое имя из своих уст, словно какое-то проклятие, — значит, ты все-таки жив?

— Удивлен?

— Не особо. Далхан был уверен, что ты не погиб, и убеждал в этом с такой горячностью, что сложно было не поверить.

— Именно о Далхане я и хотел поговорить. Это он похитил Стрельцову?

— Я… я не знаю. — Спортсмен отвел взгляд, но мне и не нужно было видеть его глаз.

— Ты лжешь, Алмаз. Я чувствую это.

— О чем ты? — Чехоев начал слегка нервничать, потому что раньше он никогда не слышал от меня таких странных вещей, и уж тем более я раньше не говорил с ним таким тоном.

— Где сейчас Далхан?

— Я не знаю, — повторил тренер, на этот раз вполне искренне, — но даже если бы и знал, то не стал говорить.

— О, Алмаз, ты не прав. — Мои губы растянулись в зловещей усмешке, от которой, как мне показалось, вздрогнули даже мертвецы. А на бледного Чехоева так и вообще было жалко смотреть. — В твоей голове нет ничего такого, что ты бы мог от меня скрыть.

— Ты что, собираешься меня убить? — Спросил он в лоб, стараясь не показывать, насколько напуган. Но я чувствовал его страх, он щекотал меня, как высокая летняя трава, заодно вознося и сидящих рядом легионеров далеко за грань человеческих возможностей.

— Я собираюсь тебя наказать, Чех.

— За что? Я ведь конкретно тебе ничего не сделал.

— Но сделал твой дружок, которого ты привел ко мне. Ты считаешь, что ты здесь не при чем? Просто в сторонке стоял? Так не бывает, Алмаз. У любого следствия есть причина, понимаешь?

— Я не предполагал, что Далхан может сделать нечто подобное, — с вызовом ответил Чехоев, — и это совсем не значит, что я одобряю его поступки.

— Разве? — Вскинул я брови в притворном удивлении. — По-моему, ты совсем недавно ответил, что не сказал бы мне где он, даже если б знал.

— Сказал, но это другое. Далхан — он друг моего отца. Он много раз помогал мне и моей семье, я не хочу ему зла. А ты явно придешь к нему с недобрыми намерениями.

— А мне ты желаешь зла, Чехоев?

Алмаз замолчал, пытаясь найти оптимальный ответ, но явно такового не находил.

— Нет…

— Ты снова соврал, Чех. Ты явно на стороне своего приятеля и всячески желаешь ему успеха. Ты хочешь, чтобы он меня убил?

— Нет! — Почти крикнул он, нервно заёрзав на сиденье.

— И снова ложь. Я вижу тебя насквозь, Алмаз, не пытайся изворачиваться, это бесполезно.

Вспышка гнева на секунду затмила его страх, и тренер подался вперед, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Ты, грязный убийца, будешь еще в чем-то упрекать меня?! Ты убил Аббаса, сына Далхана! Какое ты после этого имеешь право меня в чем-то обвинять?!

— Это называется «Lex fortissimum», Алмаз. Право сильного. И я буду тебя не просто обвинять, я тебя буду судить.

— Что?! Какого… — ярость моментально схлынула, когда Чехоев повстречался взглядом с бездной, царящей в моих глазах. Испуг с новой силой закружился в нем, лишая лицо даже намека на румянец. — Кем ты себя возомнил?!

Я ничего не ответил, а только лишь продолжал в упор смотреть на борца через зеркало заднего вида, отчего тот почти запаниковал и начал пытаться отмотать разговор назад в наивной попытке отвлечь меня от своих дерзких слов.

— Подожди, давай немного проясним ситуацию! В чем я перед тобой виноват?

— Чехоев, ты глупый или прикидываешься? Ты привел ко мне ублюдка, который в своей слепой жажде мести похитил совершенно постороннего человека.

— Ты не можешь знать наверняка, что он это сделал.

— Что же ты тогда пытался сказать, когда уверял меня, что не одобряешь его поступки? Разве не это?

Алмаз замолчал, прикусив губу, а по его эмоциональному фону я понял, что он если и не знал наверняка о причастности Далхана к этому похищению, то явно догадывался.

— Он действительно сейчас убит горем и не способен трезво мыслить, — борец внезапно сменил риторику, пытаясь найти оправдание действиям своего дружка, — ты же убил его сына!

— Но ты не можешь знать этого наверняка, тебя ведь там не было, — отзеркалил я недавний его ответ, отчего Чехоев снова смутился и примолк.

— Послушай, — произнес он после долгой паузы, — я признаю, что совершил ошибку, когда организовал Далхану встречу с тобой. Но откуда мне было знать, что он собирается совершить нечто подобное?

— У нас патовая ситуация, Алмаз. Ты признаешь, что Далхан совершил плохой поступок, но не желаешь его выдавать. Это значит лишь одно, что ты его сообщник.

— Нет, это не так! Я уже сказал, что не знаю где он! — Это было правдой, но не всей. Как минимум, он мог ему позвонить, но Чехоев упорно обходил этот факт стороной. — Я же уже признал, что совершил ошибку! Что тебе еще нужно, Секирин?! Каждый имеет на это право!

— Верно, Чех. Право на ошибку есть у каждого, но это не значит, что за свои ошибки не придется отвечать.

Алмаз было попытался что-то еще сказать, но мне надоел этот бесполезный разговор и топтание на одном месте. Даже не стрела, а целое копье тьмы сорвалось с моей ладони и растворилось в груди борца, отчего тело его обмякло и сползло по спинке сиденья.

Далхан глянул на экран заигравшего мелодию мобильника и нахмурился. Звонил Алмаз, хотя с того самого дня, когда он сумел провести его в тюрьму к Секирину, самбист будто бы избегал общества старика. И тут вдруг звонок. Уж не случилось ли чего?

— Да, Алмаз? — Ответил мужчина, до последнего момента боясь, что в трубке сейчас раздастся чужой голос.

— Приветствую, Далхан, извини, что беспокою тебя.

— Ничего страшного, — с плеч старика словно гора свалилась и он облегченно выдохнул, когда услышал голос Чехоева. — Что ты хотел, чохьара доттаг?

— Мне нужно поговорить с тобой, это очень важно. Мы должно встретиться.

— Когда?

— Прямо сейчас.

Далхан ненадолго задумался, решая, можно ли быть сейчас откровенным. В итоге решил, что можно. Это ведь Алмаз, он знает его с самых пеленок и любит чуть меньше, чем любил своего Аббаса… если нельзя верить ему, то кому вообще тогда можно? Расспрашивать о причине звонка он тоже не стал, если Чехоев сам не рассказал сейчас, значит, есть на то причины, расскажет при встрече.

— Хорошо, — решился наконец мужчина, — но я с семьей пока за городом… ты знаешь почему. Так что ты меня не сможешь найти. Куда мне приехать?

— Приезжай ко мне домой, — ответил собеседник после непродолжительного молчания.

— Смогу приехать не раньше часов шести, Алмаз.

— Хорошо, Далхан, меня устраивает. Жду. До встречи.

Далхан Мержоев потратил на путь в Москву более трех часов. Несмотря на праздничные дни, на дорогах творился форменный хаос, который создавали блокпосты и пропускные пункты полиции. Этот недавний побег заключенных вообще многое изменил в жизни мегаполиса, став первым в истории сразу по нескольким статьям. Самый массовый побег в современной истории, первый массовый побег из «Матросской тишины», самый кровопролитный побег уголовников и еще с полдюжины иных титулов.

Интуиция подсказывала Далхану, что к этому происшествию приложил руку Секирин, но никаких доказательств или хотя бы аргументов мужчина в пользу этой догадки найти не мог. Просто это всё казалось ему невероятно подозрительным. А интуиции Мержоев доверял всегда, благодаря чему вообще и дожил до своих лет.

Да и вообще с того самого дня, как Далхан решил похитить одну из девчонок, которые приходили к Секирину в тюрьму, интуиция не замолкала не на секунду, изводя тревожными звоночками своего обладателя. Сперва убитый горем отец собирался натурально принести себя в жертву, потому что ни на секунду не верил в то, что чудовище оставит его в живых. Ведь шальной план Далхана созрел уже в тот момент, когда они столкнулись с двумя девушками, одна из которых, как поделился Алмаз, была в отношениях с медиумом. И на тот момент его задумка выглядела чистой воды авантюрой.

Однако после, якобы, смерти Секирина, Мержоев обратился к своим братьям, с которыми они еще десять лет назад переехали из Чечни. Они не были ему братьями по крови, но за каждого из них мужчина готов был прыгнуть хоть в огонь, хоть в воду, хоть Иблису в пасть. Он прошел с ними тысячи километров горных троп, расстрелял тонны патронов, пролил океаны своей и чужой крови. После всего того, что они пережили в девяносто четвертом, после жестокой мясорубки на разрушенных улицах Грозного в девяносто девятом, после изнурительного повстанческого противостояния и провальной атаки Гудермеса в две тысячи первом, не было во всем мире людей роднее, чем его братья по оружию.

Далхан им рассказал обо всем предельно откровенно, не утаивая ни малейшей детали, и, если честно, то не ждал от них отклика, потому что никаких железных доказательств против Секирина не имел. Но когда каждый из них ответил согласием и поклялся принять месть Мержоева как свою собственную, скорбящий по сыну отец не сумел сдержать слез. Ему было стыдно показывать свою слабость, но братья его не осудили, не упрекнули, а лишь молча стиснули зубы, мечтая поквитаться с тем, кто забрал у их близкого соратника сына. Они же обещали позаботиться и о Хаят — супруге Далхана, и его несовершеннолетних сыновьях, если с ним случится что-нибудь непоправимое.

Однако теперь, когда мужчина заручился поддержкой своих единоверцев, он перестал ощущать себя одиночкой и даже уверовал, что вместе они сумеют отомстить за гибель Аббаса. Нужно только тщательно все подготовить…

Первым шагом стало похищение дочери одного московского олигарха, с которой Секирин был в отношениях и, судя по всему, до настоящего дня сохранял к ней какие-то теплые чувства. Чтобы ублюдок знал, кого ему искать, Далхан тщательно все распланировал и попал в кадр видеорегистратора, подбросив потом флэшку в салон. Засветился он на видео не целиком, чтобы Мержоева нельзя было по этому кадру опознать, но достаточно, чтобы проклятый убийца знал, кого ему предстоит искать. А в том, что Секирин первым делом посмотрит видеозаписи, мужчина не сомневался. Оставался, правда, некоторый риск, что тот обратится за помощью к отцу похищенной, и вдвоем они доставят Далхану и его братьям неисчислимое множество проблем, но он был маловероятен, если принимать во внимание отношения этих двоих. Нет, они будут действовать по отдельности, не представляя опасности для старых псов войны.

Далхан настолько увлекся своими мыслями, что даже не успел заметить, как ноги принесли его подъезду, где жил Алмаз. Сверившись с часами, мужчина понял, что потратил на свой путь времени даже больше, чем рассчитывал, отчего испытал небольшое чувство вины перед близким другом. Набрав на домофоне номер нужной квартиры, Мержоев принялся ждать ответа.

Мелодично пиликнул трелью электронный замок, и дверь сразу отворилась. Мужчина вошел внутрь и проехал на лифте на несколько этажей вверх, и вздрогнул от неожиданности, когда за отъехавшими в сторону дверьми показался чей-то силуэт.

Присмотревшись, Далхан облегченно выдохнул, поскольку узнал в этом человеке Алмаза.

— Ас-саляму алейкум, Алмаз, не думал, что ты меня выйдешь встречать сюда.

— Уа-алейкум ас-салям, — ответил на приветствие Чехоев и крепко пожал приятелю руку. — Просто хотел убедиться, что с тобой все хорошо. Пойдем скорее.

— Аллах всевышний, Алмаз! — Воскликнул Мержоев, растирая после рукопожатия свою ладонь. — Ты что, меня в подъезде два часа ждал? Ты же просто ледяной!

— Просто немного замерз, не обращай внимания, — отмахнулся тот, посторонившись и пропустив гостя вперед себя.

Далхан вошел внутрь и, как только захлопнулась за его спиной дверь, чуть ли не подскочил от внезапного приступа тревоги. Резко обернувшись через плечо, он ожидал увидеть все что угодно, но узрел только хозяина квартиры, который спокойно предложил пройти ему в комнату.

Разувшись и пройдя по коридору с не самым свежим ремонтом, Мержоев дождался когда Алмаз усядется на диван, и сам присел на расположенное напротив него кресло. Хоть он и был гораздо старше Чехоева, но все равно слишком любил и уважал этого человека, чтобы позволить себе в его присутствии садиться первым. И вот теперь, глядя в глаза своего собеседника, Далхан ждал, безуспешно пытаясь понять, отчего его интуиция так беспокойна.

— Ты все-таки сделал то, что собирался?

— Да, Алмаз, — мужчина без лишних уточнений понял, что речь идет о похищенной девчонке, — ничего другого я не придумал.

— Я так и понял… ты все-таки оказался прав, Секирин жив.

— Ты… ты видел его?! — Неосознанно мужчина так сильно стиснул кулаки, что у него аж заболели суставы. Но он не обратил на это внимания, обратившись в сплошной слух.

— Видел. Он приходил ко мне.

— Аллах всемогущий! — Далхан в первую секунду испугался, что сейчас к ним войдет объект их обсуждения, ведь заполошный вой его чутья не замолкал ни на мгновение, но ничего не происходило, и мужчина сумел продолжить беседу. — Надеюсь, он ничего тебе не сделал?

— Что мне ему говорить, если он придет ко мне снова? — Алмаз словно не заметил заданного ему вопроса.

— Говори все, что знаешь, — ответил Мержоев после недолгой паузы. — Не подставляйся перед этим человеком, он слишком опасен. Ты все равно не знаешь ничего такого, что могло бы меня выдать, так что просто будь откровенен.

— Хорошо, Далхан, я так и сделаю.

Они поговорили еще некоторое время, но разговор не клеился. Не было ни единого мига, когда бы Далхан Мержоев не ощущал себя здесь не в своей тарелке. Это было крайне странно, и подобное ощущение заставляло его подсознательно желать уйти отсюда как можно скорее. Наконец мужчина распрощался с хозяином квартиры, пожал его невероятно холодную руку, которая за время нахождения в весьма теплой квартире не нагрелась ни на йоту, и вышел на улицу.

Сев в автомобиль, Далхан украдкой огляделся. Впечатления от визита к Алмазу оставили привкус настороженности и опасения, а теперь к ним еще и прибавилось ощущение, будто за каждым его движением следит чей-то взгляд. Взгляд безэмоциональный, безразличный, но цепкий, пристальный и внимательный.

Однако никаких наблюдателей обнаружить мужчине так и не удалось, как бы он не крутил головой и не пытался высматривать. Старик уже почти сумел себя успокоить, но тут вдруг откуда-то сзади раздался истеричный собачий лай. Далхан резко повернулся в ту сторону и увидел, как неизвестный ему человек стоит без малейшего движения, и глядит прямо на него тяжелым немигающим взглядом наркомана. Откуда он взялся? Мержоев был уверен, что всего пару секунд назад там никого не было и близко!

А в нескольких метрах от подозрительного человека хозяин небольшой собаки пытался совладать со своим питомцем, который одномоментно словно бы сошел с ума. Животное одновременно делало попытки броситься на странного незнакомца, и в то же время, при каждом приближении, трусливо поджимало хвост, убегая назад, каждый раз чуть ли не вырывая поводок из рук.

Помянув Шайтана и сплюнув, Далхан завел автомобиль и быстро тронулся, взяв с места неплохую скорость. Странности сегодняшнего дня его просто доканают…

Но вот уже двор остался далеко позади, как и тот подозрительный тип, а липкое чувство чужого взгляда так никуда и не исчезло. Он преследовало мужчину на протяжении всего его пути, не оставляя одного даже на кратчайший миг. Мержоев уж было стал опасаться, что ему кто-то сел на хвост, однако никакие ухищрения, петли, внезапные развороты и смены маршрута не помогли обнаружить преследователей. Как, собственно, и избавить от ощущения наблюдения.

В конце концов, Далхан, потратив несколько часов, все-таки поехал через десятые дороги и объездные к своему убежищу, тщательно просматривая пространство на триста шестьдесят градусов вокруг себя. Секирин все-таки оказался жив, интуиция его не обманула и в этот раз. Осталось теперь дождаться, когда он сделает свой ход. Тогда-то уж Сафаров безоговорочно поверит Далхану, и даже если у того ничего не выйдет, то азербайджанский магнат уже не позволит этому крысенышу ускользнуть. Он вытащит его даже из-под земли. Чем бы ни обернулось их противостояние, Секирин обречен при любом исходе.

Глава 20

Легион мертвых без труда отследил все перемещения Далхана по городу, не смотря даже на его отчаянные попытки уйти от погони. Чертова собака привлекла его внимание, начав истошно лаять на зомби, и старик сразу после этого явно что-то заподозрил, так что петлял он и менял направления столько раз, что даже и сосчитать невозможно. Просто интересно, это конкретно та собака оказалась дурной или это все животные ведут себя рядом с марионетками не совсем адекватно? При случае нужно будет обязательно проверить, потому что это может сломать многие задумки.

Старик остановился где-то далеко за городской чертой, настолько далеко, что мне и самому, как бы я ни пытался этого избегать, пришлось немного проехаться, потому что мой поводок не доставал до того места. Кстати, радиус, в котором я могу чувствовать и контролировать марионеток, немного удлинился, но совсем несущественно. Скажем так, вовсе не пропорционально тем объемам Силы, которые я теперь в себе носил. Сейчас поводок составлял величину в районе сорока пяти, максимум пятидесяти километров, чего явно не хватало для того, чтобы довести подконтрольных марионеток до прибежища Далхана.

Сам я ехать через весь город не рискнул, предпочитая оставаться в тени и не отсвечивать лишний раз перед кем бы то ни было. Теперь, поскольку у меня есть своя армия, мне, как её полководцу, не обязательно делать грязную работу самому…

До наступления ночи семнадцать мертвецов в абсолютной тишине окружили невзрачный одноэтажный дом, находящийся в безымянном дачном поселке, и принялись ждать. Темнота давно уже опустилась на землю, укутав непроглядным мраком размокшую грунтовую дорогу и маленькие домики, но свет в некоторых окошках еще не погас. Здесь, вдали от многочисленных огней мегаполиса, ночь была настолько темной, что нельзя было разглядеть собственную вытянутую руку, и это было весьма кстати.

Дождавшись, когда погаснет свет в последнем окне, покойники восстали молчаливыми силуэтами из мокрых сугробов, и медленно двинулись вперед, сжимая кольцо вокруг дачи Далхана. У старика не оказалось ни единого шанса, потому что действующие как единый организм легионеры были очень серьезными противниками для любого даже самого обученного и подготовленного человека, или даже сработанной группы людей. Что мог им противопоставить одинокий старик?

Вломившись внутрь, марионетки застали врасплох и захватили всех, кто был в доме. Самого Далхана, его жену и, судя по всему, двоих сыновей. Младший выглядел лет на одиннадцать-двенадцать, а старший на все двадцать, хотя на самом деле ему вряд ли было больше шестнадцати зим. Просто мягкая, но уже весьма густая растительность на лице визуально очень сильно прибавляла ему возраста. Он, кстати, был очень похож на покойного старшего брата. Чуть другая, более прямая и аристократичная форма носа, не сломанные уши и почти женский миндалевидный разрез глаз, который, впрочем, удивительным образом не портил, а наоборот подчеркивал мужественный образ юноши.

Скрутив всем пленникам руки за спиной подручными средствами, а это были простые обрывки бельевых веревок и проволока, мертвецы стащили всех четверых в погреб, на тот случай, чтобы те не смогли своими криками переполошить немногочисленных соседей.

Первое время Далхан и старший сын пытались сопротивляться, рычали и вырывались, будучи не в силах преодолеть или перебороть легионеров, которые были способны поддерживать предельное напряжение в своих мертвых мышцах сколь угодно долго. Но стоило только одному из покойников ухватить мать семейства за густые волосы и как следует тряхнуть, заставляя её вскрикнуть, то мужчины сразу прекратили упираться, сверкнув яростной ненавистью в глазах, и послушно спустились вниз.

Там, в полутемном помещении с плесневелыми стенами, не имеющих ни единого следа отделки, семейство рассадили по разным углам, и начался допрос.

— Кто вы такие? У нас нечего взять, мы бедная семь…

Короткий удар коленом в лицо заставил слова застрять в глотке Далхана, который сходу попытался изобразить из себя дремучего селянина. Громко клацнули зубы, что-то хрустнуло, и старик со стоном повалился навзничь, после чего старший сын дернулся, пытаясь помочь отцу, а жена что-то громко заголосила на своем языке.

Пара увесистых оплеух и порядок снова был восстановлен. Повисла тишина, нарушаемая только лишь всхлипываниями младшего сына и тонким подвыванием супруги. В ком-то из пленников, а может и во всех сразу, начал нарастать страх. Я это почувствовал через своих мертвецов, которые стали двигаться одновременно дергано, но в то же время нечеловечески грациозно, что при управлении ими рождало в моем мозгу неописуемый диссонанс.

— Где Стрельцова? — Безэмоциональным голосом спросил легионер, поднимая за волосы окровавленного главу семейства, и заглядывая тому прямо в глаза.

— Кто такая Стрельцова? — Далхан вполне искренне изобразил непонимание, а я, не имея возможности быть поблизости, никак не мог ощутить его эмоций. Но если этот козел думает, что я буду с ним играть, то черта с два.

Не размениваясь больше на избиение старика, мертвец отошел немного назад, а на его место встал другой, который держал старшего сына. Марионетка жестко опрокинул парнишку на пол, с гулким стуком приложив его об пол, и наступил ногой на грудь. Другой в это время придавил коленом руку мальчишки, и начал демонстративно крутить в руках обычный кухонный нож, который взяли здесь же в доме.

— Еще один неправильный ответ, и твой щенок останется без руки. Где Стрельцова?

Далхан с ненавистью смотрел на окруживших его зомби, периодически бросая извиняющиеся взгляды на семью, но все же молчал. Теперь уже его младший сын тихо и протяжно скулил, глотая слезы, а мать, напротив, замолкла, боясь раскрыть рта, прекрасно памятуя, какими именно методами здесь заставляют замолчать.

— Ребята, если вы нас отпустите и уберетесь отсюда, то я обещаю даже не заявлять в полицию. Это просто какое-то недоразумение, мы не те, за кого…

Не дожидаясь окончания фразы, марионетка с ножом обрушился всем весом на несчастный кухонный инструмент, вонзая его в руку распростертого юноши. Замах не был молниеносным, так что все присутствующие успели его заметить и испугаться, что придало мертвецу дополнительных сил.

— А-а-а-а!!! Мама-а-а-а-а! — Заголосил подросток, лихорадочно дергаясь в бесполезных попытках вырваться из-под двоих титанически сильных легионеров.

Кровь хлынула из глубокой раны не то чтобы потоком, но вполне живеньким ручейком. От одних мыслей о том, как ему сейчас больно, мне захотелось немедленно сорваться и приехать туда, чтобы вкусить и поглотить все миазмы до последнего, но я твердо задвинул эту идею в сторону как откровенно бредовую.

— Зау-у-у-ур! — Ответный вопль прозвучал почти синхронно от всех троих родственников, так что снова пришлось отвешивать им тумаков, тщательно дозируя силу, чтобы ненароком не отправить никого из них на тот свет. Раньше времени…

Мальчишке, кстати, сильно повезло. Плохонький клинок кухонного ножа был едва ли толще пары-тройки сложенных листов бумаги, да и сталь лезвия не могла похвастаться отменным качеством, так что оно просто разломилось в руках легионера, оставив глубокий порез на чужом запястье. Возможно одну лучевую кость еще и удалось частично разрубить, уж больно глубоко вошел клинок, но вторая точно осталась целой.

— Я вас уничтожу, ублюдки, вы все будете молить меня о смерти, вы понятия не имеете, что с вами всеми будет, вы…

Под грязную ругань отца и страшные угрозы, один из покойников просто схватил подростка за раненную руку, и начал постепенно сжимать свою железную хватку. Юноша начал кричать так громко и неистово, что его вопль местами переходил на ультразвук, неприятно царапая ушные перепонки.

Крик длился долго, на сколько хватало пленнику дыхания, и только в перерыве, когда юноша делал вздох, удалось расслышать громкую мольбу главы семейства.

— Нет-нет! НЕТ! Оставьте его, пожалуйста, я все скажу! Клянусь Аллахом, я все скажу!

Мертвец сразу же выпустил из рук кровоточащее запястье, и стряхнул темно-рубиновые капли со своей ладони прямо в лицо Далхану.

— Говори.

— Я скажу об этом только Секирину лично, я хочу его увидеть.

Сидя в десятках километров от места событий, я не удержал свои брови, которые помимо моего желания поползли вверх. Меня этот человек одновременно удивлял и отвращал. Несмотря на то, что его семье сейчас грозила смертельная опасность, что я, как мне кажется, весьма наглядно продемонстрировал, он все равно пытался торговаться всякий раз, как только чувствовал, что градус накала спадает. Неужели он настолько слеп в своей глупой мести, что готов обречь из-за этого остатки своей семьи на муки?

Вместо ответа Далхан услышал только хруст. Это была все та же пострадавшая рука старшего из его сыновей, которая сломалась под каблуком легионера подобно сухой ветке.

— А-а-а-а!!! Па-а-а-апа-а-а! Что они-и хотя-а-а-т?! А-а-а-а, за что-о?!! Хвати-и-ит, прошу-у-у!!!

Плач подростка был таким пронзительным, что я на долю секунды захотел свернуть ему шею, чтобы не слышать его рыданий, хотя меня там не было даже рядом.

— Заур! Сынок! Оставьте его, твари!!!

Это уже не выдержало материнское сердце лицезрения издевательств над своей кровинкой, и женщина попыталась вырваться из хватки удерживающего мертвеца. Она вывернулась каким-то совершенно непостижимым образом, умудряясь вонзить свои зубы в предплечье марионетки, и даже сквозь не очень толстую, но все же одежду, сумела откусить у него кусок мяса.

Впрочем, покойник это перенес абсолютно спокойно, он даже не вскрикнул, чем явно удивил супругу Далхана. Вместо бесполезного крика зомби просто легонько ткнул кулаком свободной руки женщину в область живота. Хоть это для него было несильно, а вот живого человека этот с виду слабенький удар согнул пополам, заставив обвиснуть в хватке пленителя.

Она сразу же скрючилась, и ее вырвало чем-то темным. Было похоже на кровь, но в полумраке погреба, куда попадал только свет от откинутого люка, утверждать на сто процентов оказалось сложно. Но не исключаю вероятности, что у нее открылось какое-нибудь внутреннее кровотечение.

— Хаят! — Произнеся имя своей жены, Далхан начал тараторить что-то на другом языке, и прошло секунд пять, прежде чем я додумался подключить марионетку-Чехоева к расшифровке. Как оказалось, старик кричал, что не нужно сопротивляться, осталось немного потерпеть, и к ним на выручку придут его друзья, что все будет хорошо, и этих подонков, моих легионеров то бишь, они будут долго и с упоением резать на куски в этом же подвале.

Это было сказано очень эмоционально и уверенно, так что его семья почти тут же успокоилась, преисполнившись каким-то холодным гневом. По крайней мере, так выглядело со стороны, но все же бояться они стали значительно меньше. Я это ощутил по уменьшившейся силе мертвецов. Даже придавленный к полу старший сын, который до этого вовсе немужественно поскуливал, не имея даже возможности баюкать кроваво-костяное месиво, в которое превратилась его правая рука, стал завывать значительно тише. Ну а я, получив такое предупреждение, побольше легионеров отправил на охрану внешнего периметра. Чисто на всякий случай.

— Пока они сюда едут, — спокойно изрек ближайший к Далхану легионер, — вы успеете десять раз умереть самыми неприглядными способами.

И это не было пустой угрозой, я действительно рассматривал такой вариант, что старик не захочет говорить, и мне придется наведаться в тот дом лично, чтобы допросить его труп.

Услышав, что именно ему сказал пленитель, глава семейства побледнел, что было заметно даже в таком слабом освещении. Он и предположить не мог, что кто-нибудь сумеет понять хоть слово из того, что он говорил. Однако же вышло все иначе, и мужчина, казалось, очень четко осознал, что своими действиями он только подстегнул налетчиков к более активным действиям.

Остальные пленники тоже быстро поняли, что смысл речи Далхана не укрылся от чужаков, и перепугались еще больше прежнего.

Один из мертвецов ухватил младшего сына, пронеся его из угла в середину погреба буквально одной рукой, а потом бросил на пол рядом с братом. Другой марионетка придавил коленом руку плачущего ребенка, умоляющего не причинять ему боли. В руках хищно сверкнул окровавленный обломок кухонного ножа, которым резали руку старшему сыну, и мальчишка от ужаса даже перестал всхлипывать, завороженно уставившись на сломанный клинок, зависший над ним.

Покойник с ножом бросил взгляд на отца. Далхан рычал и извивался в захвате, но ничего не мог сделать даже одному пленителю, что уж говорить об остальных.

— Отпус-с-с-стите его, ур-роды! — Он шипел и рычал как вытащенная за хвост из берлоги росомаха.

— П-п-па-апа-а-а… — этот жалобный стон был едва ли громче простого выдоха, но все присутствующие прекрасно его расслышали.

Рукоятка с обломком лезвия взлетела вверх, но опуститься не успела, потому что его отец закричал что есть мочи:

— Не-е-ет! Я скажу! Только отпустите его!!!

Марионетка с ножом изобразил интерес в своем взгляде, но руку не отвёл.

— Стрельцова сейчас под охраной в Подмосковье, — начал делать первые шаги к сотрудничеству Далхан, — без меня вы не только не сумеете ее отыскать, но и не вызволите живой!

— Тогда поехали вызволять. Семью с собой захватишь? — Один из зомби спросил это нарочито издевательским тоном, чтобы мужчина осознал, что его родные все еще будут находиться в заложниках.

Далхан, скривившись от гнева, заскрипел зубами. Он готов был броситься на мертвецов хоть с голыми руками и уйти из жизни в бою, с гордо поднятой головой, но здравомыслие и беспокойство за жену с детьми не позволяли этого сделать. Он явно не рассчитывал попадаться, и в этом оказался главный его просчет.

— Поехали… я покажу дорогу, — вымолвил наконец тот.

— Нет, ты скажешь место, а дорогу мы выберем сами.

— Это вряд ли… — как только Далхан начал возражать, мертвец со сломанным ножом вновь замахнулся на растянутого на полу пацаненка.

— Нет!!! Стой! — Глава семьи снова поменялся в лице, безрезультатно болтаясь в захватах легионеров. — Хорошо! Шайтан с вами, будет по-вашему!

Чеченцы прятали Вику действительно далеко, чуть ли на самой границе Московской области, в каком-то законсервированном то ли заводе, то ли комбинате, который был больше похож на давно и безнадежно заброшенный.

Моим первым порывом было бросить все, и ехать туда, вслед за отрядом покойников, но я передумал. Бросать без присмотра своих московских наблюдателей, фуражиров и солдат, которые не способны были быстро выбраться из города, поскольку не имели транспорта, совсем не хотелось. Это будило во мне какие-то подсознательные опасения, что вернувшись, я потеряю с ними связь. Хоть я уже и проводил похожий эксперимент, который показал, что моё отсутствие в несколько часов марионетки переносят вполне нормально, но страх потерять свое воинство никуда не исчезал.

В конце концов, мою голову посетила мысль, что Вику могут ранить или даже убить во время перестрелки, которая явно там завяжется. И вот тут уже я, побледневший и с выступившими бисеринками холодного пота на лбу, мчусь в ночь с группой поддержки на трех машинах, начхав на комендантский час, заслоны и объединенные силы полиции и военных.

Переживания за Стрельцову перевесили все, даже логику, ведь если с ней что-нибудь случится, я ни за что не смогу себе этого простить. Не прощу, если в решающий момент мои способности не поддержат атаку легионеров, и девушка пострадает. Я буду корить себя до последнего дня своей жизни, до своего самого последнего вздоха, за то, что мог помочь, но не помог, побоявшись высунуть нос из безопасного убежища.

Запоздало, уже в дороге, пришла мысль о том, что до того места, где удерживали Викторию, расстояние было слишком большое, в несколько раз превышающие пределы моего поводка. Так что мне выезжать пришлось бы в любом случае.

Кстати, в дом Далхана вскоре действительно пришла пятерка весьма колоритных бородатых мужиков. Видимо, это и были те самые друзья, о которых он рассказывал. Как оказалось, старик был весьма предусмотрительным, и назначил сеансы связи со своими подельниками на каждые три часа, вне зависимости от того, день сейчас, или глубокая ночь.

Не получив ответа от товарища, пятерка кавказцев выехала на помощь, вооружившись пистолетами и даже несколькими гранатами. Судя по выправке и манере держаться, каждый из них имел боевой опыт, и никакой форсированный допрос не мог выудить из них информации помимо периодичности связи. Поэтому их просто тщательно связали и бросили под тщательный присмотр остальных мертвецов. Мне в легионе пригодятся опытные бойцы с самым настоящим боевым опытом. Как знать, быть может им еще какие-нибудь уловки и партизанские приемы известны?

Во время езды мертвецы, с которыми ехал Далхан, несколько раз останавливались, дожидаясь моего приближения, потому что я испытывал некоторые трудности с продвижением по маршруту. Так что длина поводка заканчивалась гораздо стремительнее, чем сокращалось расстояние между нами. Они, в погоне за Далханом, преодолели все городские блокпосты еще вечером, когда дороги были заполонены другими водителями, а я сейчас еду чуть ли не в одиночестве. Нет, конечно же, наш исконный дух пофигизма неистребим, и то тут, то там мне попадались другие автомобилисты. Но их было ничтожно мало, так что никакой надежды смешаться с толпой в общем потоке я не питал.

Добрались до точки назначения мы только к позднему утру, когда зимнее солнце показалось из-за горизонта почти полностью. Уверен, к этому времени засевшие там похитители уже знали, что Далхан не выходит на связь, а заодно и то, что пятерка их собратьев пропала без вести, когда пошла на разведку.

Запоздало пожалел, что не заехал в убежище пойманного семейства, чтобы обратить в мертвецов пойманных бойцов. Они своих подельников всех бы и успокоили. Но чего нет, того нет, во-первых, время терять не хотелось, а во-вторых, на дорогах нынче особый контингент заставы городит. Не везде есть возможность прошмыгнуть…

Можно, конечно же, было умертвить и самого Далхана, чтобы ослабить бдительность его подельников, да вот только на эту мразь у меня были совершенно иные планы.

Старика грубо вытряхнули из машины, держа за волосы и кадык, из-за чего он вынужден был гарцевать на цыпочках и вращать глазами, чтобы осмотреться. Завидев меня, он замер, пытаясь испепелить взглядом.

Я подошел ближе, чтобы взглянуть ему прямо в лицо и оценить тот эмоциональный коктейль, что кружился в нем. Гнев, презрение, страх за семью, сожаление, негодование за свой просчет… в общем, его чувства целиком и полностью походили на те, которые должен испытывать виновный. Не то что бы у меня до этого моменты были сомнения, но теперь я можно сказать воочию увидел какие-никакие, но доказательства.

— Ты… — Далхан попытался мне что-то прохрипеть сквозь сдавленную шею, но я не настроен был на беседы с ним. Повинуясь моему ментальному приказу, мертвецы перехватили старика, заламывая ему руки. Вокруг заструились более ощутимые болезненные пароксизмы, но все еще весьма слабые. Тогда пленнику с размаху ударили по расквашенному носу, после чего донесшаяся до меня вспышка боли ненадолго окрасила мир в новые тона.

— Чего вы пытаетесь добиться? — Гнусаво спросил Далхан. — Вы не умеете воевать, как умеют мои братья. Пустите меня, и я обо всем договорюсь. Вы не суме…

Его очередную попытку торга прервал приступ ослепляющего страха, потому что я почти ласково погладил старика туманным щупальцем, вмиг сгоняя румянец с его щек.

— Побереги слова, Далхан, — навис я прямо над мужчиной, наслаждаясь его истовой паникой и всеобъемлющим ужасом, плещущимися в каждом его жесте и вздохе, — мы с тобой пообщаемся немного позже.

— С-с-секирин… — вид заикающегося перепуганного мужчины почему-то доставил мне неописуемое удовольствие и крайнюю степень удовлетворения. Наверное, так и должны себя ощущать люди, когда к ним в руки попадают их враги. И я расхохотался, чем заставил побелеть Далхана еще больше, так что теперь он почти сравнялся цветом со снегом.

— Т-ты чудовище! — Выкрикнул он мне в лицо, когда я отсмеялся, чем вызвал у меня новый приступ веселья. Но смех прекратился, и я посмотрел на своего пленника уже совершенно серьезно.

— Ты даже не представляешь, насколько ты прав.

Не знаю, что именно пленник увидел в моих глазах, но испытанный им при этом страх оказался столь сильным, что находящиеся вокруг него марионетки как-то утробно заурчали без какой-либо команды. Я даже предположить не мог, что живое существо способно испытать столько ужаса и остаться в живых, это было поистине феноменально! Железная воля, стальное упорство! Удивительный человек, убить которого доставит мне настоящее удовольствие…

Глава 21

Далхан еще никогда так не боялся, ни разу за всю свою долгую и неспокойную жизнь. Даже война не была способна испугать его так сильно, но сейчас… сейчас он просто находился в полуобморочном состоянии, с трудом удерживая себя в сознании. Стоящий напротив него человек, которого Мержоев искренне ненавидел, сейчас внушал исключительно трепет и дрожь. Они изгоняли из разума мужчины все остальные чувства, не оставляя даже места для беспокойства за свою семью…

Жутчайший потусторонний страх сковывал чище, чем это могли бы сделать стальные кандалы, и Далхан искренне желал скинуть его с себя, избавиться от этих незримых оков. Но вместо этого в голове нескончаемым набатом звучали слова чудовища «Ты прав… прав… насколько ты прав…» Они бились о стенки черепной коробки, порождая лишь нарастающую панику и ощущение собственной ничтожности.

И эта фраза не была пустой патетикой, сказанной лишь для красного словца, чтобы покуражиться перед пленным, нет. Сейчас интуиция подсказывала Далхану, что перед ним действительно находилось какое-то высшее существо, способное одним только своим желанием уничтожить маленького человека, будто он и не человек вовсе, а назойливый комар. И осознание этого факта Мержоева пугало так, как не пугало ничто в этой жизни. Как он мог подумать, что сумеет одолеть это? Слишком самонадеянно, слишком дерзко…

Чудовище в это время отвернулось, полыхнув огнем в темных нечеловеческих глазах, и двинулось в сторону здания, где укрывались братья. Аллах всемогущий, братья! Да направит всевышний ваши пули! Убейте их всех!

Но мысли пленника так и остались несбывшимися надеждами. Его, к большому удивлению, потащили в самую гущу заварухи. Краем сознания Далхан успел подумать, что его собираются использовать в качестве заложника, и он даже успел посочувствовать незадачливым похитителям, потому что знал, что братья на это не купятся. Они все равно сделают все так, как надо.

Однако о переговорах никто даже и не думал… с каждой секундой странная свита Секирина ускорялась, пока не перешла на быстрый бег. Очень стремительный и по-животному неестественный в исполнении людей. От вида этих несущихся по сугробам фигур, Мержоева пробрал еще более глубинный страх, хотя секунду назад уже казалось, что нельзя испугаться еще больше. Оказалось, что еще как можно…

По какой-то причине Далхану постоянно делали больно, с силой оттягивая волосы и выворачивая плечи, но тот все равно не произносил ни звука, остатками своего разума контролируя себя, дабы не приносить врагам удовольствия. Вероятно из-за этого сосредоточения и приступов боли, что непрестанно окатывали его тело, мужчина и не заметил, как в руках Секирина оказался пистолет.

Зато Далхан прекрасно успел заметить, как стремительно тот его вскинул и будто бы не целясь произвел выстрел. Аллах всемилостивый, нет! Как это возможно?! Мержоев словно в замедленной съемке смотрел, как выпадает со второго этажа один из его братьев, что всего на несчастную долю секунды мелькнул в окне заброшенного здания.

Сайфулла, брат, пусть встретит тебя Джаннат милостью…

Но не успел Мержоев про себя как следует попрощаться со своим товарищем, как снова зазвучали пистолетные выстрелы, произведенные с такой скоростью, что едва не сливались в один. Появившиеся в двух других окнах чеченцы попытались пустить пару автоматных очередей по нападающим, но тоже были подстрелены Секириным.

Великий Мухаммед! Да как такое может быть?! Они же были даже не рядом, как он успел столь быстро прицелиться?! Далхан не был новичком, и прекрасно понимал, что дистанция для стрельбы навскидку просто запредельная! И каким бы талантливым стрелком не был человек, попасть с такого расстояния просто невозможно, особенно если учитывать, что противник появился в поле зрение внезапно и на очень короткий срок. У него просто физически не было времени на прицеливание! И если первый раз мог быть просто удачным попаданием, то последующие выстрелы показали, что это не просто какая-то там удача.

Происходящая здесь дьявольщина заставила Далхана на некоторое время выпасть из реальности, а вернуться обратно он смог только тогда, когда они оказались внутри, и по всему зданию зазвучали леденящие кровь людские вопли.

Не сразу, далеко не сразу он стал опознавать в них голоса своих братьев. Эмин, Тагир, Цхогал… вот явно вскрикнул и захлебнулся бульканьем Махди. Вот неистово и нескончаемо протяжно закричал Мурад. А где-то совсем рядом, буквально за стенкой, судя по стонам и истеричному плачу, нечто ужасное делали с Баширом.

Вскоре Далхан осознал, что стоит на коленях, ухватившись руками за голову, и медленно раскачивается из стороны в сторону, словно сумасшедший. Его больше никто не держал. Непонятное наваждение постепенно спадало, возвращая способность трезво мыслить и соображать, и мужчина, подняв взгляд, осознал, что перед ним стоит сам Секирин, держа на руках бессознательное девичье тело…

В здание мы ворвались подобно урагану. Марионетки, выкручивающие Далхану суставы, обеспечили мне достаточное ускорение, чтобы я успел безопасно снять всех стрелков, которые попытались встретить наше продвижение огнем. Расстояние было для меня весьма приличное, ведь особого опыта в стрельбы я не имел, но я все равно справился. Времени на прицеливание хватило.

Мертвецы быстро обезоружили и повязали всех, кого только нашли в доме. Я без промедления убил ближайшего из них Силой и поднял, чтобы узнать, где прячут Вику. Однако то, что я увидел в разуме нового легионера, внесло серьезные коррективы в мои намерения. То, что я увидел, мне совсем не понравилось.

Не понравилось настолько, что я с трудом мог вспомнить себя и свои мысли в те моменты. Я помню лишь только ярость, кровавые расправы, виденные мною глазами марионеток, стоны, крики, боль и бесконечный ужас. Пленники и их еще не сдавшиеся товарищи умирали очень тяжело и совсем неприглядно. Мертвецы рвали их плоть голыми руками, упиваясь их страданиями и страхом, а обезумевшие люди ничего не могли им противопоставить. Даже простое нажатие на спусковой крючок для сведенных судорогой пальцев стало для них чем-то невыполнимым и запредельным.

Несколько раз я первым врывался в комнаты, разогнанный до невероятного состояния, подстегиваемый болью сразу нескольких умирающих человек, я перестреливал находящихся внутри похитителей раньше, чем они успевали понять, что кто-то к ним вошел. Я целился по животам, чтобы смерть не наступала мгновенно, а длилась, даря жуткую агонию и муки. За то, что эти головорезы сделали, никому из них не будет ни пощады, ни прощения. Абсолютно каждый из них перед смертью будет долго и искренне жалеть о своих поступках и проклинать Далхана, который их в это впутал.

Не теряя понапрасну времени, я почти бегом двигался по пустынным коридорам и вскоре оказался перед дверью, за которой держали Викторию. Наплевав на безопасность и риск, я высадил её таким мощным ударом ноги, что толстый металлический шпингалет с той стороны вырвало прямо вместе с куском деревянного косяка.

В мою сторону сразу обратилось три пары испуганных глаз и три черных кружка дульных срезов. Три выстрела прозвучали почти что очередью, в ускоренном восприятии я даже не замечал, как дергается в моей руке пистолет, выплевывая свинцовых пчел, которые больно жалили похитителей, одну за другой. На таком невероятно высоком уровне восприятия по моим субъективным ощущениям прошло не менее четырех секунд, прежде чем пули настигли свои цели. Бойцы пороняли свои автоматы и попадали на пол, а следом за мной в комнатку тут же бросились мертвецы, просто разрывая упавших людей на куски.

А я уже не слышал их предсмертных воплей, мольбы и проклятий. Я медленно, словно в кошмарном сне брел к бесформенной куче тряпья в углу, на которой угадывались очертания девичьей фигуры.

Подойдя ближе, я склонился над Викторией. Судя по едва ощутимому фону, исходящему от нее, она была в глубокой отключке, скорее всего, накачана какими-то психотропами, потому что даже крепко спящие люди производят гораздо больше эмоционального шума.

Нежно проведя ладонью по спутанным волосам, я откинул длинную прядь, обнажая свежий уродливый шрам, пересекающий некогда безупречное лицо и заканчивающийся в пустой влажной глазнице. Сейчас девушка была избита до такого состояния, что не было ни единого участка на ее коже без крови, ссадин или синяков. Пухлые губы потрескались и высохли, а вздернутый носик теперь был заметно свернут набок.

Ублюдки… какие же они ублюдки!

Во мне заклокотало целое море ненависти, посоперничать с которым могло только еще более всеобъемлющее чувство жалости. Бедная девочка, что ей пришлось пережить? Чертовы ваххабиты измывались над ней несколько дней к ряду, вытворяя ужасные вещи. Самое противное, что они выпытывали у нее ответы, которых она не могла даже знать. Где прячется Секирин? Кто ему помогал провернуть инсценировку смерти? Сколько у него людей? Господи, да бедняжка была искренне уверена, что похоронила меня в запаянном цинке! Что она могла сказать на эти вопросы? Ничего. И поэтому над ней глумились, уродуя лицо, срезая мясо с пальцев и туша об нее сигареты.

А начало всему этому положил Далхан… старый мудак оказался такой же мразью, как и его сынок. Я увидел все в самых мерзких подробностях, порывшись в воспоминаниях одного из новообращенных марионеток. И теперь от увиденного меня просто трясло. Нет, эта тварь легкой смерти от меня не получит. Я постараюсь сделать его последние минуты жизни самыми запоминающимися…

Осторожно приподнимая девушку, я аккуратно понес ее, стараясь не трясти сильно, чтобы ненароком не причинить боли. И прямо так, с Викой на руках, я дошел до Далхана, который сейчас в позе обдолбанного наркомана раскачивался на полу, держась за голову. Я простоял секунд пятнадцать, прежде чем до него дошло, что на него смотрят.

Старик поднял на меня обезумевшие глаза, в которых постепенно начинали загораться искорки разума, и отчетливо посерел, сравнявшись цветом со стенами, когда увидел, кто именно находится в моих руках.

— Твоя работа, Далхан?

Мой голос был ровен и спокоен, будто бы и не терзало меня жгучее желание убить стоящего передо мной на коленях человека самым жестоким способом, который мое воспаленное сознание только может вообразить. Но мужчина все равно начал опасливо пятиться, пока не уперся задницей в стоящих позади него легионеров.

— Нет-нет! Это не я! Я не при чем!

— Не лги, тварь. — Я не повышал тона, но старик замолчал так резко, будто ему вбили в глотку кляп. — Это ведь ты потушил первую сигарету об нее. Так?

— Нет! Нет! Я пальцем ее не тронул!

— Я огорчен, Далхан. Я думал, что тебе хватит мужества признаться, но ты оказался такой же трусливый, как и твой твареныш.

— Я… я…

Старик заикался, пытаясь что-то мне возразить, но слова упрямо не шли ему на ум. Я отвернулся от него, передав бесчувственную девушку на руки ближайшему марионетке. Нежно проведя пальцами по щеке Вики, я мысленно попрощался с ней и просил прощения за все то, что ей пришлось пережить из-за меня. А потом я бросил на Далхана такой взгляд, что он распластался передо мной, мерзко скуля и подвывая, словно провинившаяся собака перед строгим хозяином.

Что может быть ничтожней стоящего перед тобой на коленях дрожащего человека? Только человек, рыдающий и молящий о пощаде.

— Ты хочешь, чтобы твоя семья осталась жить, Далхан?

Мой вопрос породил такую бурю надежды и почти яростного счастья, что этот выброс аж сбил меня с мыслей. Старик снова решился поднять на меня свои влажные глаза, полные веры и отчаянья.

— Да! Да! Молю! Убей меня, они ни в чем не виноваты перед тобой!

— А в чем была виновата перед тобой Вика?

Мужчина замер с открытым ртом, а по его щекам вновь покатились слезы. Не знаю, о чем он именно сейчас думал, но одно я мог сказать точно, он искренне жалел обо всем, что совершил. Но жалел не потому что он совершил ужасный поступок, похищая и мучая ни в чем неповинную девушку, а потому что его действия подставили под удар его родных. Будь у него шанс, он бы спрятал их получше, но и только. Сожалений по поводу причиненных совершенно незнакомому человеку страданий он не испытывал. По крайней мере, я не сумел уловить даже мельчайших отголосков этого.

— Что ты замолчал, Далхан? — Я склонился над ним, выпуская щупальца Силы, каждое прикосновение которых заставляло его вздрагивать и хлюпать носом, как испуганного ребенка.

— Я… не хотел этого…

— Ты снова врешь мне. — Покачал я головой. — Разве ты еще не понял, что от меня тебе не удастся ничего скрыть?

— Т… ты убил моего сына! — Вскричал старик, теряя на короткое время даже видимость рассудка. — ЧТО Я ДОЛЖЕН БЫЛ, ПО-ТВОЕМУ, ДЕЛАТЬ?!

— Любить оставшихся двух и стараться воспитать их лучше, чем ты воспитал старшего.

— Пожалуйста, — при упоминании его оставшихся детей, Далхан снова поник и расплакался, — только не причиняй им вреда! Я отвечу за все, что сделал. Только я, прошу!

— Ты хочешь за все ответить?

— Да!

— И ты готов ради этого на все?

— Да!!

— На что угодно, лишь бы твоя семья еще задержалась на этом свете?

— ДА!!!

— Это прекрасно, Далхан. Тогда не будем терять времени.

Путь до дома Мержоева, где сидели его жена, дети и пятерка захваченных товарищей, занял много времени. Мы возвращались кружным окольным путем, чтобы ненароком не налететь на военные заслоны. Один раз даже пришлось пускать легионеров в атаку, чтобы те разгромили блокпост, который преграждал нам путь. И моя армия пополнилась семью кадровыми военными, которые быстро заменили некоторых сержантов-марионеток в иерархии легиона мертвых.

Но вот, наконец, мы прибыли на место. К моему величайшему облегчению, контроль за оставшимися вне досягаемости мертвецами возвращался по мере моего приближения. Пока мы ехали сюда, группа покойников параллельным курсом неслась в Москву, чтобы доставить Викторию в больницу. Ну или сдать на руки отцу, там уже как пойдет. Бедняжка нуждалась в квалифицированной медицинской помощи, так что я не посмел тянуть время. Лишь бы только хватило длины поводка…

По приезду в неказистое убежище семьи Мержоевых, я сразу обратил пятерку боевиков в марионеток. Они тоже быстро заняли подобающие места в легионе, заместив менее опытных сержантов. И теперь можно было заняться и Далханом…

Я вошел в комнату, где старик смиренно сидел, чуть ли не медитируя. Он удивительно быстро оправился от потрясений и страха, пережитых во время атаки на его подельников, которых он называл не иначе как «Братья», и теперь передо мной снова сидел опасный и настороженный хищник. От броска на меня его удерживало только лишь то, что в моих руках оказались его жена и дети.

— Пришло время спасать семью, Далхан.

С этими словами я протянул ему моток толстой медной проволоки, скрученной вокруг обычного деревянного сучка. Старик недоуменно поднял на меня взгляд и взял проволоку на автомате.

— Что ты хочешь от меня?

— Не догадался? Я хочу, чтобы ты повесился.

В наступившей тишине было слышно как шуршат мыши под полом, а Далхан все колебался.

— Я… не могу сделать этого! — Мержоев эмоционально вскинулся, затравленно глядя на меня. — Интихар запрещен Кораном, это страшный грех для правоверного!

— Похищать и пытать девушек, я полагаю, — ядовито заметил я, — для правоверного не грех?

— Это… я… нет, послушай! Я понимаю, ты мой враг, и ты желаешь мне только зла, но так нельзя поступать! Всегда должно быть место милосердию.

— Милосердию?! — Мои брови взлетели вверх настолько, что кожа на лбу собралась в складки. — Где было твое милосердие, тварь, когда ты со своим дружком пытал Викторию и выколол ей глаз? Где, я тебя спрашиваю?!

От накатившей злобы меня чуть не разорвало. Настолько хотелось вцепиться в горло этого старика и держать, держать, пока его выпученные глаза не остекленеют, а на его искривленных губах не начнут пузыриться кровавые слюни. Но не-е-ет, это было бы слишком просто для такой мерзости, слишком милосердно.

— Но это ведь бесчестно… убей меня сам! Не лишай шанса на достойное посмертие!

— Ты уже навлек на себя бесчестие, когда покусился на Стрельцову. В ту же секунду ты навлек на себя и смерть.

— Моему поступку нет оправдания, — показательно горько вздохнул старик, так что я подумал, будто он пытается изобразить раскаяние, но он напротив, решил пойти в наступление. — Как и твоему собственному! Наши дорожки пересеклись только из-за тебя, только потому что ты убил моего сына! Пусть мне не было приятно заниматься всем этим, похищая твою девушку, но даже будь у меня шанс повернуть время вспять, я бы снова так поступил.

Он глянул на меня с твердой решительностью во взгляде, но внутри него я чувствовал кое-что совсем иное… робкую и трусливую надежду…

— Ты пытаешься меня спровоцировать, Далхан? — Я, раскусив дешевую игру старика, расплылся в зловещей усмешке, которая с каждым новым днем выходила у меня все жутче и естественней. От ее вида сидящий передо мной человек отчетливо вздрогнул и подался назад. — Думаешь, если я убью тебя сам, то твоей семье от этого станет легче?

— Ты обещал не трогать их!!! — Возмущение и ужас Мержоева разлилось в воздухе, перекрывая остальные чувства.

— Я тебе еще ничего не обещал, урод, — прошипел я, приблизив свое лицо вплотную к нему, отчего тот снова попытался отпрянуть, но натолкнулся затылком на стену. — Я лишь предложил тебе дать своей семье шанс ходить по этой земле дольше твоего.

На этих словах марионетки затолкали в комнату остальное запуганное семейство, которое построили в шеренгу напротив отца.

— Зачем ты их сюда привел?! — Почти истерично прокричал Далхан.

— Пусть они посмотрят, как ты поступаешь с самим собой так, как поступал с десятками других человек на войне. Ведь так, Далхан? Это даже не будет самоубийством, это будет воздаянием.

— Откуда ты…

— Знаю? Это неважно, я многое о тебя знаю, Мержоев. На твоих руках крови ничуть не меньше, чем на моих, но между нами все же есть одно огромное отличие. Я оказался вынужден поступать так, а ты пошел воевать по своей воле, ты целенаправленно отправился убивать. Ну и кто после всего этого чудовище, а?

Далхан скрипнул зубами, собираясь что-то яростно возразить, но я больше не был настроен тянуть время, поэтому прервал его.

— Заткнись. Еще хоть слово, и я заставлю твою жену придушить однорукого.

— Ты… ты не сделаешь этого! — От открывшейся перспективы старика бросило в дрожь, он тяжело задышал, словно перестало хватать воздуха. — Она не сделает этого! Ты не заставишь Хаят!

— А если этим она спасет жизнь младшему? — Я наклонил голову вбок, пытаясь поймать взгляд Далхана, но тот трусливо избегал смотреть на меня.

— Нет… Аллах, это невозможно! Как ты можешь так поступать?! Как ты вообще можешь говорить такие вещи?! Ты собираешься заставить мать задушить собственное дитя!!! Как ты вообще сможешь спать после этого?!

— Сладко и крепко, старик. Я не помню, когда последний раз видел сны, так что за меня можешь не переживать.

— Но… это же неправильно! Прояви немного человечности!

Я усмехнулся. Мне было что сказать и чем возразить на этот высокопарный бред. К примеру, я мог сказать, что в смерти его старшего сына виноват один только он сам, если начал работать на криминал. Я бы мог сказать, что люди, похищающие девушек и пытающие их с толпой своих друзей-бородачей, не достойны человеческого отношения, но зачем? Я не собирался с ним разводить длительные беседы о морали и гуманизме, я собирался его сломать, и сломать очень жестко.

— Разве не ты сказал, что я чудовище? Так откуда же взяться человечности?

Он не отвечал, смотря куда-то себе под ноги, не имея смелости взглянуть ни на меня, ни на свою семью.

— Что же, — я преувеличенно оживленно потер свои ладони, будто был не палачом, а приглашенной знаменитостью на телевизионном шоу, — раз ты еще не определился, то я помогу тебе. Хаят, — повернулся я к безмолвным домочадцам, — будь добра, начинай уже душить старшего. И не вздумай отказываться, иначе моя фантазия сильно удивит тебя тем, что я сделаю с младшим.

— Не-е-ет!!! — Вопль Далхана прозвучал почти боевым кличем, и я, если бы не читал его эмоции, мог подумать, что он бросится на меня в отчаянной атаке самоубийцы. Однако он так много боялся за сегодняшний день, что теперь уже не был способен на что-нибудь подобное.

В разуме мужчины сейчас кипела война сомнений и противоречий, но когда я собирался снова обратиться к его семье, он тверже сжал проволоку в руках, а эмоциональный фон зажегся решительностью.

— Хорошо, Секирин, я согласен. Я все сделаю, как ты хочешь, только пусть они уйдут, ради Аллаха! Я не хочу чтобы они… это видели.

— Нет. — Последовал мой короткий категоричный отказ. Просто отказ, без каких либо пояснений, и старик понуро опустил голову, понимая, что спорить со мной не только бессмысленно, но и опасно. Он сделал шаг, другой, третий. Подцепил трехногую табуретку и поставил ее прямо под толстой балкой.

— Ты ужасен, жесток и беспринципен… — приговаривал он, ведя приготовления к собственной казни. — Нет в этом мире человека хуже тебя, Секирин…

— Ты уж определись, человек я или чудовище.

— Все мы по своей сути люди, дети Аллаха, кем бы не считали себя сами.

Я усмехнулся, слыша подобные рассуждения, но ничего не стал отвечать, дабы не отвлекать Мержоева от подготовки своего импровизированного эшафота.

— Ты так не думаешь? — Воззрился он на меня, по-видимому, пытаясь отсрочить неизбежное, растягивая время философскими разговорами. — Кто же ты тогда, Сергей, если не человек?

Мой тяжелый взгляд уперся Далхану в переносицу, отчего тот нервно сглотнул, но все же не отвел глаз. Я почувствовал, как внутри него все дрожит, словно он искренне верил, что услышит самый честный ответ на прозвучавший вопрос, но в то же время истово боялся этой правды. И я не стал отказывать ему в этом.

— Ты действительно хочешь знать? — Уточнил я напоследок у обмершего главы семейства. И когда не последовало возражений, я выбросил в пространство свою Силу, заставляя всех здесь присутствующих, даже марионеток, вскинуться от неожиданности. — Я — Легион!!!

Мой голос прогрохотал мощнее любого самого сильного раската грома, заставив Далхана зажмуриться и закрыть ладонями уши. В такой позе он простоял около половины минуты, ведя тяжелую внутреннюю борьбу с самим собой. Я не знал, о чем он думает, но тяжесть его мыслей очень сильно колебала его эмоции, которые врезались в меня как штормовые волны в прибрежные скалы. И это было правильно. Я не позволю этой твари уйти легко… не позволю.

Наконец пожилой мужчина собрал свою волю в кулак, распахнул глаза и молча вернулся к подготовке самоубийства. Не знаю, что конкретно сделал с ним мой ответ, но желание поговорить у него словно отрезало.

— Далхан, не надо! — Супруга, впервые подав голос с момента нашего возвращения, дернулась вперед в попытке остановить мужа, но марионетки придержали ее.

На несколько секунд остановившись, Мержоев обернулся и с теплотой посмотрел на своих родных в последний раз.

— Не переживайте, мои любимые, и не скорбите. Если моя смерть принесет вам жизнь, то так тому и быть. Пожертвовать собой ради семьи — священный долг любого отца и мужчины, Аллах простит меня.

Грустно улыбнувшись, он принялся мотать из проволоки петлю. Один конец он умудрился надежно закрепить на балке, а другой, встав на табурет, повесил себе на шею. Но не успел он набраться решимости для последнего рывка, как вдруг его младший сын рванулся и обнял Далхана за пояс, врезавшись в того так сильно, что он заметно покачнулся и едва смог устоять на ногах.

— Тимур! Сынок… — мужчина опасливо огляделся на нас с мертвецами, ожидая что мы сейчас вмешаемся и оттащим мальчишку, но мы ничего не стали предпринимать.

— Папа…

— Прощай сынок… — отец ласково погладил мальчишку по голове, не в силах сдержать слез. — Берегите маму.

— Нет, подожди, отец! Я хочу кое-что тебе сказать!

— Что, Тимур?

— Гори в аду, мерзавец!

С этими словами десятилетний ребенок выбил из-под ног своего отца старенький табурет, и тело мужчины судорожно забилось в жесткой металлической петле, которая сильно впилась в ему шею, прорезая кожу. Из разреза заструились ручейки крови, напитавшие воротник одежды, и расползающиеся все дальше.

Взгляд Далхана сперва затопило ошеломлением, которое мгновенно сменилось на смертельную обиду и искреннее непонимание. Он болтался в петле, с каждой секундой все больше приближаясь к смерти, и смотрел в глаза своей семьи, которая вдруг перестала быть на нее похожей. Презрительный прищур, надменные позы, ехидные улыбки… не такое выражение лиц ожидает увидеть отец, жертвующий своей жизнью.

Вот к Далхану подошел его старший сын, Заур, и, одарив крайне уничижительным взглядом, словно перед ним был не его родитель, а прокаженная помойная крыса, плюнул мужчине в лицо. Тот попытался отшатнуться, но сделать это, будучи подвешенным оказалось попросту невыполнимо.

— Ах-р-р-р-х-х!

Мержоев что-то пытался сказать, вцепившись в окровавленную проволоку, что от судорожных рывков только глубже погружалась в его шею, но из сдавленного горла доносились только лишь неразборчивые хрипы.

Следом за старшим сыном подошла его супруга и повторила жест с плевком.

— Будь ты проклят, грязный подонок!

Я почувствовал, как эти слова добили старика окончательно. Настоящий Далхан Мержоев был сломлен и уничтожен буквально за несколько секунд до своей биологической смерти. Этот человек получил невероятный удар, просто раскрошивший его личность на множество осколков, которые уже невозможно было собрать воедино. Он не понимал, что происходит, не понимал, за что его вдруг возненавидела семья, и от этого ему было больнее всего на свете. И я ощутил в нем такое чёрное смятение, что даже заколебался не некоторое время, раздумывая, стоит ли оставить его в живых? Будет ли это более изощренным наказанием за его поступки, нежели смерть?

Еще целых двенадцать секунд Далхан был в сознании и силился осмыслить происходящее. Но ответы упрямо не приходили ему на ум, и он так и умер, ничего не поняв и не осознав.

И его смерть была… я даже не знаю, как сказать. Она оказалась яростнее библейского потопа. Исход Силы был такой внезапный и объемный, что я побоялся, как бы не снесло здесь стены, словно от взрыва. Энергии оказалось настолько много, что я больше минуты не мог справиться с ее поглощением. Мне казалось, будто я барахтаюсь на самом дне огромного бассейна, наполненного самым крепким в мире кофе. На несколько секунд я даже испугался, что выхода из этого состояния нет, что я так и останусь навечно в этом тяжелом мраке, но тот все же начал постепенно редеть, пока не рассеялся вовсе.

Я стоял посреди комнаты, почти напротив слегка покачивающегося в петле неподвижного тела, и тяжело дышал, пытаясь унять колотящееся сердце. Это было просто нечто. Я никогда еще не видел столько Силы от одной единственной смерти! В чем же было дело? В том, что Далхан оказался очень волевым человеком или в том, что перед смертью я причинил ему немыслимую боль, пусть и не физическую?

Ответа я пока не знал, но пятое чувство подсказывало, что это не останется для меня вечной тайной. А пока… пока следовало переходить к следующему акту экзекуции, ведь простой мертвый не сбежит так легко от некроманта.

Я направил в повешенное тело Силу, одновременно наслаждаясь тем, как просто и свободно я стал ей управлять. Труп задергал ногами, и процесс возвращения души в грязное грешное тело ударил по моим нервам как скрежет пенопласта по стеклу. Сказать, что его воскрешение было даже хуже чем смерть, это сильно преуменьшить. Тело Далхана корежило так сильно, что проволока в конечном итоге не выдержала, и вздернутый покойник рухнул на дощатый пол, а я только лишний раз убедился, что обстоятельства смерти весьма сильно влияют и на посмертие.

После этого я еще несколько раз оживил и отпустил мертвое тело чеченца, внимательно прислушиваясь к испускаемым трупом ощущениям в момент воскрешения. Каждое возвращение на эту землю для него было ужаснейшей пыткой, и я считал, что он вполне ее заслуживал.

Потом я немного порылся в памяти Далхана и обнаружил очень интересную сцену его разговора с Сафаровым, который, как оказалось, искал меня по Москве чуть ли не с собаками, для чего даже лично приехал из Азербайджана. И насколько я понял, Тугай был очень даже в курсе того, что собирался провернуть этот сумасшедший старик, но ни слова в защиту Вики не сказал.

Кулаки мои сжались, хрустнув суставами, и по лицу пробежала легкая судорога, превращая его на долю секунды в оскал. Ну ничего, придет и его время…

Развернувшись, я направился к выходу, бросив на полпути взгляд на замершее семейство, которое так и не пошевелилось с момента смерти Далхана.

— Можете уходить.

И после моего разрешения тела женщины и двух мальчишек рухнули как подкошенные, исторгая из себя тьму, которая заставляла их двигаться.

Глава 22

Сознание возвращалось постепенно, но все же неохотно. Вика чувствовала себя так, словно находилась под толщей воды, откуда она долгое время пыталась вынырнуть. Она будто бы совершает судорожные рывки, но поверхность все никак не приближается. Но так казалось только на первый взгляд. На самом деле с каждым новым вздохом мозг начинал полнее воспринимать окружающий мир.

Первой вестницей пробуждения была, конечно же, боль. Она колючими щипцами ухватила сознание, не позволяя тому больше нежиться в небытии, и безжалостно тащила его в реальный мир. Словно одной её было недостаточно, боли активно помогали звуки и свет, которые совершенно бесцеремонным образом вторгались в голову Виктории, подстёгивая процесс пробуждения еще сильнее.

Вот рядом зазвучал мужской голос. Низкий, уверенный, невероятно рассерженный и злой, но такой родной и близкий. Папа… папа здесь, он рядом. Вика попыталась открыть глаза, но из-за резанувшего по глазам ослепительного, как показалось девушке, света отбросила эту идею, или, по крайней мере, отложила не некоторое время.

— Вика! Вика, родная моя! — Чья-то теплая ладонь легла девушке на запястье, и от этого прикосновения сразу стало хорошо и тепло. Папа…

— Папа… — повторила Виктория уже вслух. — Ты со мной…

— Конечно, солнышко, я тут! Скажи, ты что-нибудь помнишь о тех людях, что тебя похитили? Ты запомнила их лица? Что они хотели?!

— Я… я…

— Михаил Аркадьевич, — в их разговор вмешался кто-то третий, чей голос Вике был незнаком, — пожалуйста, не сейчас. Дайте ей прийти в себя, не давите на девочку. Она еще не готова отвечать на такие вопросы, и вы этим ей только больше навредите. Я настоятельно рекомендую покой.

— Я сам разберусь! — Даже не открывая глаз, девушка будто наяву увидела, как отец гневно хмурится и супит брови. — На счету каждая минута, чем больше у нас будет информации об этих уродах, тем скорее их всех переловят! Я не позволю им уйти безнаказанными!

Уроды… похитители… а ведь точно. Её же похитили прямо с похорон Серёжи, как она могла об этом забыть?

Большой палец правой руки самопроизвольно потянулся к своим соседям — указательному и среднему, но вместо них сумел нащупать лишь тугой и толстый моток бинтов. Попытка сжать кулак тоже особого успеха не принесла, а только лишь усилила боль в обожженных предплечьях, об которые неизвестные похитители тушили сигареты.

Значит, не приснилось, значит, это все было взаправду…

Преодолевая сопротивление тяжелых век, стремящихся захлопнуться обратно, противясь яркому свету, что казался сейчас ярче солнца, девушка распахнула свои глаза… нет, не глаза. Глаз. Ей оставили всего один глаз, из которого сейчас безостановочно бежали горькие слезы. Все эти ужасы, которые болезненным бредом преследовали Вику в беспамятстве, оказались вовсе не кошмарами и болезненным бредом, а суровой реальностью. И от осознания реальности произошедшего становилось еще страшнее.

Но если это было взаправду, может, и то единственное светлое воспоминание тоже было правдой?

В памяти снова воскресли сцены, как её несут будто через поле боя. Кругом кровь, крики, грохот стрельбы, запах пороха и вонь нечистот, как на скотобойне. Иногда в поле зрения попадают оторванные руки и бородатые головы, раззявленные в безмолвном крике, но Вике на это плевать. Ужасное зрелище нисколько не трогает её. Она не испытывает ни удовлетворения от того, что её обидчики получили по заслугам, ни страха перед той бесчеловечной жестокостью, с которой с ними расправились. Она вообще почти не замечает этого кровавого кошмара, потому что её несут сильные и надежные руки. Руки, в которых она с радостью провела бы целую вечность. Сергей…

От этого внезапного прозрения Виктория даже попыталась вскочить и оглядеться, а вдруг он тоже здесь, тоже рядом, просто молчит и ждет, когда она очнется? Но вместо желаемого, она только почувствовала сильный укол боли от дернувшихся вслед за ней капельниц.

— Тише-тише! Виктория, лежите, не вставайте! — Над ней сразу возникла чья-то мутная фигура в белом халате, и девушка ощутила на своих плечах чужие руки, которые пытались уложить ее обратно на койку. — Вот видите?! Вы этого хотели добиться?! Выйдете, Михаил Аркадьевич! Она еще не готова к таким разговорам!

— Ты кого выгонять вздумал?! Я ее отец! — Послышался разъяренный рык папы, от звука которого Вике даже захотелось улыбнуться, ведь даже несмотря на откровенно негативный оттенок, он был, таким знакомым, таким близким…

— А я ее лечащий врач! — Не уступил и не стушевался под напором олигарха собеседник. — И либо вы слушаете меня, либо я перевожу Викторию в закрытый стационар, и увидеть вы ее сможете только тогда, когда я посчитаю это допустимым!

На несколько секунд повисло молчание, которое лишь подчеркивало разлитое в воздухе напряжение, но вскоре Стрельцов смог с собой совладать и успокоиться.

— Я… прошу прощения. Можно я просто немного посижу с дочерью наедине? Клянусь, я больше не стану поднимать никаких тем, которые могли бы её… навредить её психическому здоровью.

— Только если не дольше десяти минут… — в голосе врача послышалось легкое сомнение, но он, судя по звукам шагов и закрывающейся двери, все же ушел, оставив отца наедине с Викой.

— Папа… что со мной? — Виктории было трудно говорить и трудно оставаться в сознании, она с трудом узнавала свой слабый голос, но молчать она не могла и не хотела. Ей нужно было поговорить хоть с кем-нибудь…

— Все хорошо, моя родная, — теплая мягкая ладонь провела по её украшенной безобразным зеленым синяком щеке, — все будет хорошо, ты только не волнуйся.

— Я теперь уродка, да?

— Брось! Не вздумай так говорить! — Отчего-то взъярился отец, но девушка уловила за этими словами тщательно запрятанную боль.

— Почему не говорить, если это правда? Мое лицо… — она попыталась прикоснуться к отсутствующему глазу и кривому шраму, что теперь уродливой змеёй тянулся от зияющей влажной пустой глазницы, но ощутила лишь прикосновение бинтов, которыми были перетянуты ампутированные пальцы. — Это ведь навсегда…

— Ничего подобного, Вика! — В голосе папы прозвучало столько злой решительности, что девушка на долю секунды даже поверила ему, что все поправимо. — Я уже вызвал нескольких прекрасных специалистов в Россию. Из Германии в понедельник прибудет лучший окуларист мира, чтоб ты знала. Пусть видеть ты больше не сможешь, но глазной протез он тебе справит такой, что от здорового глаза будет не отличить!

Девушка грустно улыбнулась, едва сдерживая слезы. Протезы, здоровый глаз, не сможешь видеть… неужели это все происходит с ней? Она отказывалась верить в подобное, но от её желания, к сожалению, ничего не зависело. В одночасье она превратилась из молодой красивой девушки в больную калеку, и от осознания этого жестокого факта ей хотелось завыть не своим голосом. Но она держалась. Держалась ради папы, который сейчас переживал это все наравне с ней, или даже еще острее. Она верила, что он тот человек, который разделит с ней всю её боль на равных.

— А кроме того, я уже заключил договор с бригадой пластических хирургов из Израиля. — Продолжал отец преувеличенно увлеченно рассказывать о своих планах, пытаясь приободрить Вику. — Как только ты поправишься, они возьмутся за тебя всерьез и сведут все твои шрамы. Вообще любые, какие только найдут. Так что не переживай, доча, все будет, как и прежде.

— Не будет, папа. Уже не будет.

В качестве аргумента она подняла свою перебинтованную руку, на которой злоумышленники отрезали мясо с пальцев, и которые после пришлось ампутировать. В ответ на этот жест отец так громко заскрипел зубами, что девушка испугалась, как бы он их не раскрошил. Но когда папа заговорил снова, голос был его весьма ровный, спокойный и уверенный.

— Это тоже поправимо, и об этом я тоже уже позаботился. Бионические протезы нового поколения. Конечно, на гитаре ты с ними вряд ли научишься играть, но в остальном сможешь пользоваться без проблем. Специалисты меня уверяют, что даже мелкая моторика пострадает не сильно, ты сможешь даже писать и рисовать. Единственный минус, индивидуальный заказ будут изготавливать полтора месяца, придется немного подождать.

— Надо же… я и не думала…

— Вот и не надо думать, не накручивай себя. Все будет исключительно хорошо, Вика, вот увидишь! — А потом не удержался добавил, понизив голос: — И этих мудаков я лично достану хоть из-под земли, всех до единого…

— Нет нужды, пап.

— В смысле? О чем ты? Как это нет нужды?!

Стрельцов немного вспылил, полагая, что дочка внезапно начала страдать Стокгольмским синдромом, и решила защищать своих мучителей.

— Некого больше искать. Они все мертвы.

— Откуда ты знаешь? — В голосе отца послышалось искреннее и неподдельное удивление.

— Не спрашивай. Я и сама не имею понятия откуда.

Олигарх в ответ на этот сомнительный аргумент просто промолчал, не желая развивать тему дальше. Он и так уже нарушил обещание, данное врачу.

— Пап?

— Да, солнышко?

— Спасибо тебе… за всё спасибо.

— Да ну брось, доча… разве может отец поступить иначе?

Вика, не раскрывая глаза, почувствовала легкое объятие, и как ей на шею упала какая-то теплая едва ощущаемая кожей капелька. Неужели это его слеза? Да нет… не может этого быть. Папа сильный, он никогда не плачет…

Через сутки после расправы над семьей Мержоевых, я начал в Москве самую настоящую войну. Чем осторожней будут вести себя силовики, тем легче и вольготней я буду себя чувствовать со своими зомби. Наконец-то были опубликованы сюжеты о пытках и издевательствах в «Матросской тишине», которые я разослал журналистам еще в новогоднюю ночь. Ведущие каналы и СМИ не решались говорить об этом открыто, а только лишь размыто упоминали, что в их адрес поступили сведения о превышении должностных полномочий сотрудниками УФСИН, и что это, вероятно, каким-то образом связано с кровавым безумием, разверзшимся в новогоднюю ночь. И на этом все. А вот уже всякие интернет-издания, особенно те, которые средствами массовой информации не являлись и находились, преимущественно, в анонимных мессенджерах, растиражировали эту тему отменно.

Они с упоением крутили видео с телефонов тюремщиков на своих каналах, делая целые подборки и отбирая самые провокационные и жесткие моменты, так что в головах общественности начинало формироваться определенное негативное мнение о правоохранительных органах, которые допустили такой крупный промах. Большинству населения было бы плевать на это, если бы не комендантский час и объявленное чрезвычайное положение. Так что можно было сказать, что москвичи сейчас беглых зэков, из-за которых их размеренный темп жизни был нарушен, ненавидели не намного сильнее, нежели тех, кто их сейчас пытался ловить.

Но до открытого высказывания недовольства гражданами было еще далеко. Градус накала в обществе оставался слишком низким, чтобы из-за этого начались беспорядки. Пока что. Но, думаю, очень много найдется желающих поставить эту ситуацию в пику властям, а это только внесет свою очередную лепту в хаос, который мне будет лишь на руку.

После разгрома марионетками нескольких пропускных пунктов, в столицу стянули войска чуть ли не с половины страны, так что теперь каждая мало-мальски значимая дорога была перекрыта блокпостами, где выборочно проверяли любые автомобили вне зависимости от цвета, марки, дороговизны и крутости номерного знака. И располагались они теперь на таком расстоянии, чтобы в случае нападения помощь с соседних постов могла прийти в считанные минуты.

Однако теперь в моем легионе появилось шестеро бывалых боевиков, для которых война в городских условиях была лишь одним из эпизодов их жизни. А кроме того чеченцы оказались очень дружным народом, который никогда не бросает в беде своих товарищей и друзей, так что я воспользовался этим по полной программе. Совершенно неожиданно я заимел в своем распоряжении живых агентов, которые по просьбе моих марионеток могли совершить нечто незаконное, искренне веря, что это поможет их друзьям. Естественно, знать о том, что их друзья давно уже стали холодными ходячими трупами эти агенты никак не могли.

Зато они могли бросить в нужном месте коктейль Молотова, раздобыть оружие и боеприпасы, помочь скрыться или организовать в нужной точке транспорт. А используя навыки группы боевиков, я устроил войскам и полицейским патрулям чуть ли не полноценные боевые действия. Подрывы, растяжки, снайперские засады… и как-то я упустил тот переломный момент, когда меня перестали волновать лишние жертвы. Оглядываясь назад, я могу лишь предположить, что это произошло тогда, когда я инсценировал свою смерть. Сергей Секирин просто умер, а тот, кто занял его место, не имел ни совести, ни жалости, ни милосердия. Я перестал видеть людей, теперь я видел только цели и помехи, которые достижению этих целей препятствуют.

Перед глазами некстати пронеслись картины горящего в тюремном дворе тела, заваленного мятыми матрацами, оседающего на койку Штатива, рыдающего на коленях Цыпина, и мне подумалось, что необратимые метаморфозы моей личности начались задолго до этого события. Но пока я запрещал себе об этом думать, потому что любые моральные терзания могли в самый решающий момент помешать мне, поставив под угрозу то, к чему я так долго шел. Мою свободу.

К концу этого дня полицейские и военные даже начали бояться выходить из своих бронированных автомобилей, потому что постоянно перемещающийся по городу снайпер с СКС подстрелил уже человек двадцать. И на ночь он не стал делать перерыва…

К утру сотрудники силовых ведомств были настолько взвинчены, что некоторые, как мне показалось со стороны, уходили с постов самовольно, скандаля и посылая командиров на три советские буквы. Не все оказались готовы к тому, что еще вчера относительно спокойная служба, превратится в полномасштабную партизанскую войну с вооруженными налётами.

Зато к исходу праздников мой легион был вооружен целиком и полностью, до самого последнего зомби. А кроме этого, я обратил внимание, что с помощью назначенных сержантов можно, скажем так, «передавать» навыки другим мертвецам. Нет, это, конечно же, не было в полной мере передачей умений, а просто передачей информации. Но очень подробной и исчерпывающей информации, что намного превосходило обычное вербальное общение. По крайней мере, это безотказно работало со стрельбой. Подчиненные марионетки получали в режиме нон-стоп указания от своих сержантов — куда целиться, с какой плавностью жать на спуск, где взять повыше, а где из-за ветра принять чуть в сторону.

Эффективность отрядов моих солдат возросла даже не на порядок, а на порядки. Они научились громить блок-посты до последнего охранника еще до того, как пребывала подмога. Дальше они хватали все, до чего только смогут дотянуться, и передавали отрядам фуражиров. Теперь в моем распоряжении было какое только угодно ручное оружие, за исключением, разве что, гранатометов. Некоторую часть нам поставили друзья чеченских марионеток, однако львиную долю стволов мы взяли все-таки в боях.

Под этот шумок, создаваемый моим легионом, повылезали и остальные любители ловить рыбку в мутной воде. Остатки Золотой Десятки, которая за последние пару месяцев заметно поредела, сразу воспрянули, как только им дали сделать вдох. Ходили упорные слухи, что некто Павел Ковровский (даже не знаю, фамилия это у него, или прозвище такое) самым активным образом искал выходы на беглых уголовников и на их лидера. Для каких таких целей, мне неизвестно. Да и неинтересно, раз уж на то пошло. Организованной преступности Москвы я уже сказал все что хотел, и больше она меня не интересовала. Сейчас у меня были дела поважнее.

Близился час расплаты с Суховым, которого я с околонулевой результативностью разыскивал эти дни. Свыше полутысячи человек… кхм… то есть зомби, конечно же, за несколько суток ничего не смогли нарыть о генерале, так что я начал уже опасаться, что его вывезли из страны на лечение. Однако совершенно неожиданно мелькнула новость, мало того что затерявшаяся в ворохе новостных лент, так еще и звучащая без конкретных фамилий и званий. Была она написана в несколько возмущенном ключе, что под какого-то высокопоставленного чиновника выделили целое крыло в Боткинской больнице, и что теперь кто-то из населения вполне имеет шанс недополучить квалифицированной медицинской помощи.

Зацепка была не бог весть какая, но проверить ее определенно стоило, чем легион и занялся. По результатам наблюдений удалось выяснить, что в той больнице действительно слишком уж повышенная концентрация полиции на квадратный метр. И в соответствии с режимом чрезвычайного положения они были экипированы по полной программе, разве что спать не ложились в своих шлемах и бронежилетах. Хотя, кто их знает, может и ложились.

Конечно же, само по себе присутствие вооруженных полицейских ни о чем еще не говорило. В том или ином количестве они теперь присутствовали на всех социально значимых объектах столицы, от заправочных станций до детских садов и школ. Однако было два небольших «Но», которые мне не давали покоя. Во-первых, слишком уж много охраны тусовалось в Боткине, я бы даже сказал несоизмеримо много, если сравнивать с другими подохранными объектами в городе. А во-вторых, там неоднократно были замечены смутно знакомые лица, которые я, скорее всего, видел в Управлении по социально значимым преступлениям, где Сухов и начальствовал. И окончательно мои сомнения развеялись когда я увидел курящего на крыльце больницы Дамира в полной экипировке.

Нет, вполне можно было допустить, что их привлекли на общих началах к охране городской инфраструктуры, но как-то уж больно много совпадений крутится вокруг одной этой больнички. Определенно, в этот корпус стоит наведаться только ради того, чтоб хотя бы убедиться, что генерала там нет, однако бросать легион в бессмысленное столкновение с силами правопорядка только ради того, чтобы провести разведку боем было бы слишком глупо, слишком странно и подозрительно.

Тут и так никто не может поверить в то, что столица в одночасье превратилась в эпицентр боевых действий и что сброд из беглых уголовников успешно противостоит регулярной армии. А уж если я начну нападать на больницы, не озаботившись хотя бы видимостью мотивации для стороннего наблюдателя, то кто знает, до чего додумаются наши светлые руководящие головы? Все-таки, пусть я и уже нахожусь далеко за рамками, но еще не настолько, чтобы сильные нашего мира начали беспокоиться и творить непрогнозируемые глупости. А никого нет хуже непредсказуемого противника.

Ладно, что-нибудь придумаю потом, а пока вернусь к одному из насущных вопросов. Дамир упомянул, что Свиридова похоронили все на том же Ваганьковском кладбище, но где конкретно он не знает. Является ли это для меня помехой? Для одного — да. А если со мной еще несколько сотен легионеров? Даже и не знаю. В принципе, методично прочесать всё кладбище они способны за пару-тройку ночей, максимум за неделю. А как найдут нужную могилу, прибуду уже я, разговорю тело, и быстро исчезну в закате.

Эту простую идею я пока принял за рабочий план, и уже начал стягивать все свободные силы на северо-западе столицы. Методика передвижения групп и отрядов легионеров была давно уже откатана и отработана, так что с этим никаких проблем не возникло. Уже к сумеркам вокруг периметра кладбища собралось почти пять сотен покойников, не участвовали только те, кто оставался наблюдать за обстановкой.

Дождавшись темноты, сотни оживших трупов хлынули на территорию, перелезая через номинальную кладбищенскую ограду, и принялись дотошно изучать каждый надгробный камень, попадающийся на их пути.

Я не рассчитывал на быстрый результат, и вполне допускал, что поиски придется продолжать и на следующую ночь, и на следующую после следующей… все-таки полмиллиона могил это даже не стог сена, в котором нужно отыскать иголку. Это целая гора.

Однако удача оказалась сегодня ко мне гораздо более благосклонной, чем я надеялся. Я быстро смекнул, что нет смысла осматривать каждое надгробие, а следует искать лишь «времянки», которые ставят на могилы в первые месяцы, пока не осядет земля. Конечно, и из этого правила могли быть исключения, например, тот же самый Стрельцов для своей супруги установил сплошную плиту чуть ли не в первый же день. Но у богатых свои причуды, их нет смысла обсуждать. Почему-то у меня странно предчувствие, что вдова Свиридова вряд ли бы стала выкидывать огромные деньга на его погребение.

И именно эта тактика принесла свои плоды. В районе четырех часов утра мертвецы просигнализировали, что обнаружили нужное захоронение, и теперь послушно ждали моих дальнейших указаний. И я, сонно покряхтывая, потому что успел уже задремать, вылез из нагретого печкой салона старенького автомобиля, запаркованного неподалеку, и отправился к найденной могиле.

Как только я ступил на территорию кладбища, я почувствовал множество пустых мертвых взглядов, направленных в мою сторону. Прямо как в прошлый раз… вот только сейчас покойники вели себя совсем уж странно. Они были напуганы моим обществом, и я буквально на физическом уровне ощутил их ужас и стремление оказаться как можно дальше от меня.

Панические атаки похороненных накатывали на мой разум одна за другой, как множество девятых валов, смывая из мыслей все остальное помимо парализующего ужаса. Сделав первый шаг, я едва не споткнулся и чуть не полетел лицом в грязно-коричневое месиво под ногами, настолько меня ошарашила реакция здешних обитателей. Они пытались жаться друг к дружке и истово желали прыснуть в стороны, как косяк мелкой рыбешки от проплывающей мимо акулы, но ничего у них не выходило. Мертвые оказались привязаны к местам своих погребений, и сделать даже шаг за их границы было выше их сил.

Я постоял немного, привыкая к этому ментальному шторму, который глушил для меня абсолютно все. Полагаю, окажись со мной рядом живой человек, я бы даже не сумел прочесть его эмоций, поскольку в этой какофонии едва удавалось слышать даже собственные мысли.

В конечном итоге у меня получилось как-то отгородиться от непрекращающегося шквала паники, и получить возможность двигаться вперед. Ощущения были, надо сказать, весьма средние. Больше всего это было похоже на то, как если бы я пробирался сквозь огромную клетку, доверху заполненную мириадами перепуганных верещащих птиц. Мне даже инстинктивно хотелось прикрыть лицо, будто в него ненароком мог кто-нибудь влететь, но, конечно же, в нашем реальном физическом мире на самом деле ничего подобного не происходило. Все это я ощущал исключительно где-то глубоко внутри себя.

Мой дар тоже реагировал на мертвых необычно, не как раньше. Сейчас он у меня ассоциировался с сытым котом, который безразлично поглядывал на разложенные в ряд тушки мертвых птичек. Пока что он был не голоден, но в час нужды вполне мог ими поживиться, так что только одни перышки и останутся. А «птички», даром что мертвые, судя по реакции, прекрасно понимали, кто к ним нагрянул, и жутко боялись.

Я крепко задумался над всем этим, но не находил ответов на свои невысказанные вопросы. Сколько я повидал покойников за свою жизнь? Пожалуй, что побольше тысячи. И большинство из них покойниками я сделал лично. Но почему ни от кого из них я не ощущал никаких подобных псевдочувств? Ладно раньше, когда развитие моего дара находилось на совсем ином уровне, и я был просто неспособен услышать похороненных, но потом? Как минимум с октября прошлого года, я уже мог их ощущать. Почему же остальные трупы оставались для меня безмолвными кусками плоти, до тех пор, пока в них не начинала струиться Сила? Или тут играет роль то, что здешние покойники похоронены по общепринятому ритуалу, и это каким-то образом наделяет их подобием сознания?

Черт, как много вопросов…

Внезапно, проходя мимо одной из могил, я остановился. Глянув на плиту, я увидел на ней выцветшую фотографию пожилого мужчины. Согласно указанной дате смерти, умер он еще в восемьдесят восьмом году, и от его места погребения я не ощущал ровным счетом ничего. Пустота, тишина и безмятежность. А вот рядом с ним стояла могилка десятилетнего подростка, который умер в две тысячи четырнадцатом. И исходящие от нее страх и отчаяние вполне были способны оглушить меня, если б я не отгородился заблаговременно. Какое между этими двумя различие?

Потом я еще неоднократно натыкался на подобные «молчаливые» захоронения, но выявить какую-либо закономерность у меня не получалось. Годы смерти у всех могли быть абсолютно разные, и я уже стал думать, что там попросту нет тел. Как дело обстояло на самом деле, мне сказать было сложно, да и не хотелось разбираться в этом прямо сейчас. Когда-нибудь я займусь изучением этого вопроса более углубленно, может, проведу пару экспериментов с Силой на кладбищах, но это будет потом.

Ежась от холода и морщась каждый раз когда мои ноги ступали в чавкающую слякоть, я доковылял до вполне респектабельного кованого креста с множеством витиеватых украшений. Так даже сразу и не скажешь, что памятник временный, слишком уж добротно он был выполнен. Чуть ниже его перекрестия располагалось фото с годами жизни, с которого на меня смотрело изображение Максима Свиридова. При жизни он наверняка производил сильное впечатление, ведь даже фотография на холодном металле внушала невольное уважение к этому импозантному и солидному мужчине.

Не смотря на очевидную дороговизну могильного креста, само захоронение располагалось достаточно далеко от любого из входов или даже какого-либо престижного участка, находясь в откровенной глуши, среди кустарников, лысых деревьев и старых ржавых оград.

Я встал прямо на небольшой земляной холмик и с некоторой тревогой ощутил, что Свиридов оказался из тех самых «молчунов», которые совершенно ничего не проецировали в окружающий мир при моем появлении.

Опустившись на одно колено, я положил ладонь на влажную землю и принялся выпускать Силу вглубь, стараясь поделиться достаточным ее количеством с трупом, чтобы как следует с ним пообщаться. Ну что, товарищ заместитель председателя, давайте послушаем, о чем молчит ваша могила?

Тьма проходила сквозь рыхлую землю очень неохотно, словно дождевая вода в глинистую почву, подолгу задерживаясь на некоторых участках, но потом накапливалась будто перед плотиной, и прорывалась глубже. С относительно свежей могилой работать было всегда гораздо легче, нежели со старыми захоронениями, где грунт уже давно слежался, и Силу приходилось чуть ли не проталкивать в микроскопические камеры и пустоты, проторенные водой и различными букашками. Но даже с учетом моего невероятного прорыва в управлении даром я бы не стал назвать этот процесс простым. По-видимому, поднятие и управление мертвыми и оперирование голой энергий лежали в несколько различных плоскостях моего дара, а потому требовали отдельной тренировки. Других предположений у меня пока не было.

Сейчас я ощущал себя так, будто вернулся в прошлое, когда я под личиной простого медиума обливался потом, пытаясь переправить до нужного тела необходимое для разговора количество Силы.

Время шло, рука, прислоненная к влажной почве, совсем уже околела, но я терпеливо продолжал свое занятие. Я уже ощущал очертания гроба, зарытого на глубине около полутора метров, и готов был выйти на финишную прямую, когда Сила ворвется в последнее обиталище человека. Но…

— Какого черта?! — Непроизвольно с моих губ сорвалось ругательство, потому что я ожидал явно не того, что почуял.

Я отошел за оградку, а внутрь кинулось сразу три легионера, которые голыми руками, словно напавшие на след мышки-полёвки охотничьи собаки, бросились рыть землю. Я смотрел за их действиями, а сам испытывал жгучее чувство дежавю, только не мог вспомнить, где и когда уже со мной подобное происходило.

Троица неутомимых зомби раскидала землю за десяток минут, и еще столько же у них ушло на то, чтобы извлечь тяжеленный покрытый то ли медью, то ли латунью гроб, который за прошедшие дни в земле нисколько не потемнел, и был способен сверкать даже в ночной темноте. Подойдя к нему, я немного повозился с простенькими запорами, в которые набилась земля, мешающая нормально их открыть, и откинул верхнюю крышку.

Моему взгляду на фоне светлого савана предстало строгое худощавое лицо с аккуратной бородкой и недлинными волосами, слегка посеребренными сединой. Почти точь в точь такое же, какое я видел в морге Управления несколько месяцев назад. Вот только…

Я протянул руку и прикоснулся к мертвецу, а в следующую секунду не сдержался, и со всего размаху вбил свой кулак ему в голову. От такой непочтительности лицо «трупа» смялось, превратившись в гротескную маску, и съехало куда-то вбок, а я, грязно сквернословя, отправился обратно в машину, оставив марионеток зарывать эту имитацию обратно.

В гробу не оказалось тела Свиридова, там лежала всего лишь тщательно изготовленная его восковая копия…

Послесловие @books_fine

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Telegram каналу @books_fine.

У нас вы найдете другие книги (или продолжение этой).

А еще есть активный чат: @books_fine_com. (Обсуждение книг, и не только)

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора наградой, или активностью.

Страница книги: Книга третья. Я - Легион

Content

Злобин Михаил Я - Легион

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Послесловие @books_fine