София Чацкина

МАЛЕНЬКИЙ ДИККЕНС

Биографическая повесть

ТУМАННОЕ УТРО

Молочница не дает молока. — Диккенсы разорены. — Замыслы Джона Диккенса. — Чарли продает свои книги. — У старьевщика.

Туман все мрачнел и густел. Редкие прохожие едва могли различить друг друга. Казалось, темные тени снуют по улице. Вот из серой завесы выступила большая тяжелая карета: ночной извозчик возвращался домой. Карета проехала медленно, с тяжелым грохотом. Белый иней сыпался с ее крыши. Она снова исчезла во мгле. Потом стало слышно шарканье стоптанных башмаков и унылое покрикивание. Это трубочист пробирался на раннюю работу, стуча зубами от холода. Вдали звучали шаги ночного сторожа; он неспешно ходил от угла до угла. Раздавался стук деревянных молотков в медные дощечки на дверях домов: молочники принесли молоко. Стук не прекращался: в такое темное утро не добудиться хозяев. День наступил, а мрак все больше нависал над городом. На улице как-будто стояла темная ночь. Наконец в лавках стали зажигать свечи; от красноватого отблеска их пламени в окнах повеселело и на улице.

А туман все густел. От него не было спасения. Он проникал внутрь высоких черных домов, пробирался через все щели и скважины. Жители бедных предместий огромного города, дрожа, выползали из-под рваных одеял и поспешно разводили огонь. Но скудный огонь не согревал.

Лондонское деловое утро началось. Стали отпирать лавки. Кучки рабочих шли на работу. Непрерывная вереница тащилась по улицам: мужчины и женщины с корзинами, наполненными рыбой; тележки, запряженные ослами и нагруженные всякими припасами; мясники на телегах, набитых мясными тушами.

Прачки, портные, сапожники, мелочные торговцы — принялись за свой дневной труд.

На одной из улиц бедного предместья, называемого Кемдэн-Тауном, рабочие, исправлявшие газовые трубы, развели большой костер. Озябшие дети, едва прикрытые лохмотьями, протягивали к огню окоченевшие руки и, мигая, уставились в него глазами. Они сбежались сюда из узких улиц, переулков и закоулков. В этих улицах, покрытых грязью, и снегом, воздух был пропитан вонью. Там мало было лавочек, а если и попадалась какая, так в ней почти нечего было купить. И продавцы и покупатели глядели голодными. В старых, полусгнивших домах стекла завешены были тряпками и заткнуты бумагой.

За запутанной сетью этих улиц и закоулков, на самом краю нищенского предместья, стояла небольшая кучка домов, Выглядевших немного чище и веселее. Позади них тянулся пустырь, отгороженный старыми воротами, обручами из бочек, парусинными лоскутьями, плетнем, жестяными котлами с выбитым дном и остатками перержавелой решетки. В этих домах жили огородники. С ранней весны они принимались копать и сеять. Жены их разводили кур, гусей, кроликов. Иные дома сдавались в наем за небольшую плату.

Перед одним из таких домишек стояли молочница с ведрами и какой-то мастеровой. Они уже несколько раз стучали в дверь, но никто не откликался на их стук, несмотря на то, что ставни в доме были открыты и из окон виднелся слабый свет. Наконец рассерженный мастеровой забарабанил изо всех сил. Ответа не последовало. Мастеровой заорал во все горло:

— Оглохли вы, что ли, мистер Диккенс? Ведь я отлично знаю, что вы дома. Выходите! Да что ж в самом деле? Заплатите — и я уйду. Да заплатите же, говорят вам. Честные люди не прячутся. Неужто ж и сегодня не заплатите? Эй, мистер Диккенс! Когда же вы заплатите?

Ответа по-прежнему не было. Тогда посыпалась ругань: «мошенник, вор, мерзавец!..» Мастеровой перешагнул на другой конец улицы, уселся на тумбе и, глядя на освещенное окно второго этажа, орал и ругался. Молочница тем временем барабанила в дверь. В окнах соседних домов показались люди, они с радостью поглядывали на мастерового и злобно хихикали. Наконец в доме послышались легкие шаги, кто-то спускался по лестнице. Дверь приотворилась, из нее робко выглянуло детское лицо.

— Ну выходи, выходи, — сказала молочница. — Чего боишься? Что тебя убьют, что ли?

Тогда дверь решительно открылась и на пороге показалась маленькая девочка в огромных башмаках на босу ногу, в грязном переднике с большим нагрудником. Передник скрывал всю маленькую девочку. Видны были только ноги да лицо. Как будто на нее надели большой футляр. Лицо у девочки было серьезное, не по годам старое. Должно быть, она знала труд чуть ли не с самой колыбели. Увидев ее, мастеровой встал со своей тумбы и грозно подошел к двери. Девочка испугалась, снова шмыгнула за дверь и, выставив оттуда лицо, сказала робким голосом:

— Мистер Диккенс говорит, что он завтра непременна заплатит вам деньги. Наверное, наверное заплатит. Завтра у него будут деньги. А сегодня у него ничего нет. И он болен, не может к вам выйти. Мистер Диккенс очень просит вас уйти и не шуметь. Приходите завтра, вам завтра заплатят.

Она говорила серьезно и убедительно. Мастеровой понял, что сегодня ему все равно не получить денег, к тому же он замерз и ему надоело ждать; он внезапно повернулся и, продолжая бормотать ругательства, пошел прочь.

Тут заговорила молочница:

— Что ж это твоя хозяйка прячется? Ведь обещала сегодня непременно заплатить. По целому месяцу не платите. Совсем у вас не по-людски. Прислугу держат, а детям жрать нечего. Скажи твоей хозяйке, чтобы заплатила, а то не дам молока.

— Тетенька, — робко сказала маленькая служанка, нерешительно протягивая большую кружку, — у нас дети голодные, со вчерашнего обеда не евши. Реветь будут. Хозяйка сказала, завтра непременно заплатит. Дай молока! Дай, тетенька!

Но молочница не давала. «Эка невидаль, что чужие дети не евши сидят; если всем дармоедам отпускать молоко, скоро и свои дети голодать будут». Напрасно маленькая служанка протянула кружку и голодными глазами глядела на полные ведра, — кружка так и осталась пустой. Молочница повернулась и пошла прочь. Маленькая служанка с пустой кружкой медленно и уныло поплелась наверх.

Здесь, верхом на перилах лестницы, сидел мальчуган. Он крепко ухватился за перила руками. Мальчуган был худ, бледен и мал ростом. На вид ему было семь-восемь лет. Густые каштановые волосы свисали на большие глаза. Он внимательно глядел на девочку. Она печально покачала головой и, вытянув руку с кружкой, показала ему, что кружка пуста. Лицо мальчика вытянулось. Он кубарем скатился вниз по перилам лестницы. Внизу он лихо перекувырнулся и прошелся на руках. Девочка улыбнулась и пошла наверх. Мальчуган побежал за ней. Он громко бормотал:

— Оглохли вы, что ли, мистер Диккенс? Ведь я отлично знаю, что вы дома. Эй, мистер Диккенс!

Обогнав девочку, мальчуган быстро взъерошил волосы, засунул руки в карманы, выпучил глаза и грозно подскочил к ней. Он стал так похож на мастерового, что девочка остолбенела от восторга и удивления. Потом, забыв про голод, холод и все свои горести и заботы, маленькая служанка неожиданно залилась веселым смехом. Тогда мальчик вдруг замолчал; его худое, бледное лицо вытянулось, светлые глаза стали маленькими и злыми, крупный рот сжался. Мальчик выпятил живот, подбоченился и заговорил пронзительным женским голосом. Теперь маленькой служанке показалось, что перед ней стоит сердитая молочница. Девочка засмеялась еще громче.

— Кэт, Кэт, — раздался голос сверху, — да где же ты? Чарли, ты куда девался, чертенок? Куда вы оба пропали? Идите же скорее! Маленький плачет, есть хочет.

Веселость девочки мигом прошла, слезы выступили у нее на глазах, она поспешно побежала наверх. Чарли с расстроенным лицом шел за нею. Они вошли в большую, мрачную комнату.

Перед камином, сгорбившись, сидела женщина с измученным, изнуренным лицом. Годовалый ребенок на ее руках заливался плачем. Девочка лет пяти и мальчик немного постарше прижались к матери. Нетерпеливо, голодными глазами глядели они на дверь.

Старшая сестра стояла на корточках перед камином, раздувая огонь. Она была так же худа и бледна, как Чарли, но выше его ростом, с такими же каштановыми кудрями и большим подвижным ртом.

Мистрисс Диккенс взглянула на маленькую служанку, державшую в руке пустую кружку, потом на кричавшего ребенка, и крупные слезы покатились по ее впалым щекам. Увидев, что мать плачет, заревели и дети. Только Фанни, старшая сестра, и Чарли не плакали. Фанни продолжала с решительным видом раздувать огонь. Это было нелегко. В ящике с углем почти ничего не осталось. Угли приходилось беречь. Как Фанни ни старалась раздуть пламя, пламя было жалкое и едва грело. Мать и дети все ближе придвигались к огню, только бы немного согреться.

Тем временем маленькая служанка усердно шарила в буфете. Буфет был большой, дубовый. Видно Диккенсам когда-то не плохо жилось. Наконец маленькая служанка нашла остаток хлеба. Фанни вскипятила воду в чайнике — пусть дети вместо молока хоть кипятку попьют… Увидев все эти приготовления, дети немного успокоились и затихли. Чарли в свою очередь старался их утешить.

— Не плачь, Фрэдди, не плачь! — уговаривал он братца. — В воскресенье я тебя обязательно поведу к дедушке. Ты уже большой мальчик, а даже понятия не имеешь о кораблях.

— Неправда. Я видел на картинках, — сказал Фрэдди, перестав плакать.

— Ну, на картинках, это совсем другое дело, а ведь там корабли живые, настоящие, большие-пребольшие.

— Такие, как наш дом? — спросил Фрэдди.

— Что ты! Гораздо больше. Как несколько домов!

— Где живет дедушка? — спросил Фрэдди.

— Он живет в доках, — сказал Чарли. — Это недалеко от реки. Там строят корабли. У дедушки на дверях висит вывеска и на ней большими буквами написано «Корабельный мастер». У него в доме очень тепло. И на комоде перед зеркалом стоит большая шкатулка вся из разноцветных раковин. Фанни, я тебе непременно куплю такую, когда буду большой и богатый.

— Ври больше, — сердито сказала Фанни, хоть ей и очень захотелось получить шкатулку. — Тебе всего девять лет, а важничаешь, как взрослый.

— Сама ты важничаешь, — рассердился Чарли. — Думаешь, что такая уж большая, а на самом деле всего на два года старше меня.

— Я скоро поступлю в музыкальную академию, — объявила Фанни, — все говорят, что у меня чудный голос и необыкновенные, удивительные способности! Меня примут на казенный счет. И жить там буду. Слышишь, у-ди-ви-тель-ные спо-соб-но-сти!

— А меня, когда я был у дедушки, поставили на стол, я представлял, рассказывал всякие истории и пел песни. Все громко смеялись и хлопали в ладоши. А потом мне дали горячего пуншу — он был такой крепкий и сладкий — и пирожных, и варенья. Дедушка меня обнял и поцеловал, а его знакомые говорили, что никогда не видели такого удивительного мальчика и что из меня наверное выйдет необыкновенный человек.

— Чарли! — раздалось из соседней комнаты, — поди сюда! Вычисти-ка мне сапоги, сынок! Мне пора уходить.

Чарли побежал к отцу.

Семья молча принялась за скудный завтрак. На пороге появился отец семьи, Джон Диккенс. — мужчина средних лет, толстый и неуклюжий. У него совсем не было волос и большая, гладкая голова его была похожа на яйцо. На нем был темно-коричневый сюртук, порядком-таки истасканный, и такие же панталоны; из-под жилета важно торчал высокий крахмальный воротничок. В руках он вертел трость из черного дерева с красивым набалдашником, а на верхней пуговице его сюртука висел лорнет. Впрочем, лорнет висел для одного только украшения. Он очень редко приставлял его к глазу, а приставляя, не мог ничего видеть.

Жена тяжело вздохнула.

— Я прямо не знаю, что нам дальше делать, Джон, — сказала она жалобным голосом. — Молочница требует денег. Мы должны ей за целый месяц. Сегодня она не дала нам молока. Дети остались совсем голодные. Они плакали. Я так измучилась с ними, что не знаю прямо, что и делать… Не шуми, когда старшие разговаривают! — Она шлепнула младшую девочку.

Девочка заревела.

— Молчать, не то я не так еще отшлепаю!.. Фанни, да убери их куда-нибудь подальше! Сил моих нет больше возиться с ними.

— Успокойся, моя дорогая, — поспешно сказал Диккенс, присаживаясь к столу. — Необходимо найти какой-нибудь выход, и выход будет найден. Тебе, конечно, известно, что сам я сейчас в крайне тяжелом положении. Мне необходим некоторый… некоторый промежуток времени чтобы приискать службу и уладить свои дела. Но я ищу, моя дорогая, я ищу… — Джон Диккенс описал в воздухе рукою круг, как будто показывая, как он ищет.

— Я знаю, Джон, — воскликнула его жена, заливаясь слезами. — Я ведь никогда не упрекала тебя и теперь не упрекаю. Я никогда и ни за что не расстанусь с тобой. Но что мне делать?.. Я устала, Джон, я страшно устала… Маленький кричал сегодня от голода с раннего утра. Уголь весь вышел, завтра нечем будет топить. Что нам делать?.. Что нам делать?..

— Успокойся, моя милая, говорю тебе, успокойся! Я придумал прекрасный выход. — Джон Диккенс важно встал и повертел своей тростью. — Женщина с твоими необыкновенными талантами и познаниями, краса и гордость семьи, может быть опорой своего мужа в трудную минуту его жизни. — Тут Джон Диккенс тяжело вздохнул. — Ты прекрасно можешь руководить молодым поколением. Многие родители счастливы будут посылать тебе своих детей и вверять их твоей заботе за небольшую плату. Необходимо, конечно, переехать на другую квартиру: здесь слишком глухо и все наши соседи слишком глупые люди, неспособные оценить тебя. Я сам сейчас же пойду и найду подходящую квартиру; я велю напечатать объявление. Мы разбогатеем, милая, ты увидишь, что мы скоро разбогатеем.

Чарли с жалостью и удивлением глядел на отца. Он не верил ни необыкновенным познаниям матери, ни тому, что они разбогатеют. Сколько раз уже отец собирался разбогатеть. А на самом деле они все больше беднели и вот теперь дошли до полной нищеты.

— Ты забываешь, Джон, что у нас нет ни копейки денег. Как можем мы переехать на новую квартиру? И чем ты заплатишь за объявление?

— Необходимо продать все, что только возможно — ответил Джон Диккенс, обводя комнату глазами. — Продадим этот буфет.

Но тут мистрисс Диккенс снова расплакалась:

— Наша лучшая вещь, одна только у нас и осталась. Он был весь уставлен дорогой посудой, когда мы жили в Портсмуте. Чарли, помнишь как мы праздновали в Портсмуте день твоего рождения? Нет, ты конечно, не помнишь. Ты был тогда совсем еще маленький, тебе только что исполнилось два года. У нас тогда подавали жаркое… Жареного поросенка… погоди-ка! Впрочем, нет. Кажется это были куропатки. Отчего же я вдруг вспомнила жареного поросенка? Ах, да… мы обедали у моей тетушки, там подавали жареного поросенка. На мне тогда было платье все в мелких оборочках… Фанни, ты меня даже не слушаешь. Ты совсем как папа, никогда не слушаешь, что тебе говорят… Она совершенно как ты, Джон. Когда тебе говоришь о делах, ты смотришь так, как будто в голове у тебя все перепуталось. Ведь я объясняю тебе суть дела. Ты никогда не можешь вовремя понять, чего я хочу.

— Напротив, я тебя понял, моя дорогая. Уверяю тебя, что я тебя прекрасно понял. Ты не хотела бы продавать буфет… Поищем, может быть, у нас еще что-нибудь найдется.

— Я ведь не говорю, Джон, что не хочу его продать. Мне больно его продавать, но я знаю, что это необходимо. У нас нет больше ничего ценного. Мы сегодня же должны продать все, что у нас осталось, — внезапно воскликнула мистрисс Диккенс в припадке горькой решимости. — Пусть Чарли зайдет в мебельный магазин и пришлет кого-нибудь оттуда. Чарли, ты зайдешь к старьевщику, я дам тебе всякую старую рвань, чинить ее больше не стоит. Но за нее, конечно, дадут гроши… Надо бы еще что-нибудь хорошее продать. В твоей библиотеке остались книги, Джон! Пусть Чарли снесет их книгопродавцу! У тебя там несколько книг в дорогих переплетах… за них хорошо заплатят.

Чарли слушал с ужасом. Слезы выступили у него на глазах. Он не раз уже ходил к книгопродавцу и немало отнес ему книг. Остались самые-самые любимые. В золоченых переплетах, с чудными картинками. Такие большие, толстые книги. Арабские сказки, Робинзон Крузо, Дон-Кихот Ламанческий. Он не мог себе даже представить, как он будет жить без них. Его самые-самые любимые книги. Он заплакал громко, горько, неудержимо.

Сначала его утешали и уговаривали. Отец обещал, что купит ему другие книги еще лучше этих, как только дела поправятся; Чарли плакал и говорил, что на свете нет книг лучше этих.

Фанни уверяла, что Чарли сам напишет такие же книги, когда вырастет большой, он и теперь уже лучше всякого писателя выдумывает сказки.

Чарли плакал и говорил, что вырастет дураком, если у него отнимут все книги. Наконец выведенная из терпения мать грозно крикнула, чтобы он сейчас же перестал реветь и пошел, куда его посылают, не то его отшлепают.

Фанни поспешно вытерла брату лицо мокрым полотенцем, пригладила волосы щелкой и помогла надеть рваную куртку.

Слезы душили Чарли. Тихо всхлипывая, он брел по извилистым переулкам. Его мучил голод, рваная куртка плохо грела, руки совсем закоченели. Чарли держал книги под мышкой, крепко прижимая их к себе — боялся выронить; он был такой маленький, а книги такие большие и тяжелые. В левой руке он тащил узел со старой рванью.

Идти пришлось далеко. Над городом все еще стоял туман. Чарли едва узнавал хорошо знакомые улицы. Кое-где еще горели фонари. Местами совсем было темно. В лавках светились огни, но они едва пробивались сквозь туман. Чарли казалось, что он попал в совершенно незнакомые места. Ему стало страшно. Чем дальше от дома, тем страшнее становилось.

Пройдя извилистыми и узкими переулками, он круто свернул налево в улицу, освещенную одним фонарем, в самом дальнем конце.

Чарли свернул в улицу, освещенную фонарем.

Грязь лежала здесь толстым слоем на камнях. На этой улице жил знакомый книгопродавец. В окне его лавки выставлены были не только книги, но и клетки с канарейками и соловьями. Чарли долго пришлось стучать в дверь; наконец, маленький мальчик отворил ее и впустил его в лавку. Чарли понял, в чем дело: три раза в неделю книгопродавец напивался мертвецки пьяным и получал за это пощечины и пинки от своей жены.

И на этот раз, войдя в лавку, Чарли увидал хозяина на полу с подбитым глазом и шрамом на лбу. Из соседней комнаты прибежала жена: с башмаком в руке она стала перед пьяным. Вид у нее был грозный. Книгопродавец мигом протрезвился, он взял книги и стал их разглядывать. Потом поторговался с Чарли. Чарли решил продать книги как можно дороже. Ему слишком обидно было отдать их дешево. Наконец кое-как сошлись. Книгопродавец стал кидаться из стороны в сторону, шарить по карманам, ища деньги, но карманы были пусты. Он попросил Чарли оставить ему книги и зайти за деньгами в другой раз. Чарли оглянулся на жену книгопродавца. Она подмигнула ему и указала глазами сначала на книги, потом на дверь. Мальчик понял в чем дело. Она всегда была при деньгах, потому что отбирала их у пьяного мужа. Часто она тайком от мужа заключала с Чарли торговую сделку на лестнице. Так было и на этот раз. Чарли, бросив последний тоскливый взгляд на свои книги, вышел за дверь. Жена книгопродавца нагнала его и отсчитала ему по нескольку шиллингов за каждую книгу. Чарли понимал, что продал книги слишком дешево, но делать было нечего. Он вежливо поблагодарил и печально побрел дальше.

В мебельной лавке его тоже хорошо знали. Вся она была заставлена подержанными стульями, умывальниками, столами и буфетами. Стулья навалены были на буфеты, а буфеты стояли на обеденных столах. Все это торчало во все стороны. На огромной кровати красовались блюда, тарелки, стаканы, рюмки, хрустальная лампа и огромная старая кочерга. Великолепные оконные гардины грудами валялись на комодах, свернутые ковры уныло лежали на полу. В лавке было много дорогих зеркал и стенных часов. Стрелки их стояли неподвижно.

Мебельный торговец был человек расторопный и сметливый. Чарли передал ему поручение матери.

Он обещал, что сегодня же непременно зайдет к мистрисс Диккенс.

Выйдя из грязного закоулка, Чарли свернул направо и попал в узкий и мрачный проход.

Чарли попал в узкий и мрачный проход.

Здесь много было грязных лавок. Были и лавки подержанного платья. Но выставленные в них вещи казались мальчику слишком хорошими, ему совестно было показать свою рвань. Он стал искать лавки похуже, с каким-нибудь старым тряпьем. Наконец нашел такую лавчонку в подвале, на углу вонючего прохода. На дверях красовалась вывеска:

ЗДЕСЬ ПОКУПАЮТ МУЖСКИЕ И ЖЕНСКИЕ КОСТЮМЫ И ПРЕДЛАГАЮТ ВЫГОДНУЮ ЦЕНУ ЗА ВСЯКИЕ ЛОХМОТЬЯ, КОСТИ И КУХОННУЮ ПОСУДУ.

Чарли спустился по грязной лестнице, обрызганной помоями. Лавчонка была низкая и душная, освещенная крошечным оконцем, завешенным изорванными лохмотьями. На полу валялись кучи вонючего старого тряпья, а по стенам висели заржавелые ружья, пистолеты, клеенчатые матросские шляпы и много старых заржавелых ключей. В глубине лавчонки видна была открытая дверь, а за ней тесное логовище, где стояла постель, прикрытая старым одеялом с разноцветными заплатами. Из логовища вышмыгнул безобразный старикашка с рысьими, хитрыми глазами. Щетинистая седая борода покрывала его щеки и подбородок.

Это был насквозь пропитанный табаком и ромом старик, в грязной фланелевой фуфайке. Не говоря ни слова, он схватил Чарли за вихор и приплюснул к стене.

— Тебе что надо? — завизжал он дико. — Ох, лопни мои глаза, чего тебе надо?

В горле его дребезжали какие-то странные и непонятные звуки. Чарли испугался так, что не мог вымолвить ни слова. Старик снова схватил его за волосы и снова закричал неистовым голосом:

— Чего тебе надо? Ох, провалиться бы тебе сквозь землю, чего тебе надо?

— Я пришел спросить, не угодно-ли вам будет купить у меня вещи? — сказал Чарли, дрожа всем телом.

— Ох, да подай же мне свои вещи! — завизжал старикашка. — Покажи свои вещи. Ох, да подай же их скорее!

Он разжал пальцы, выпустил Чарли и приставил очки к красным, воспаленным глазам.

— Ох, сколько же ты хочешь за эти вещи? Сколько стоит вся эта рвань?

— Полкроны, — ответил мальчик, продолжая дрожать как осиновый лист.

— Ох, нет, нет, нет, лопни мои глаза. С чего ты это взял? Нет, нет, нет. Хочешь, возьми восемнадцать пенсов? Ох, лопни мои глаза!

— Очень хорошо, я готов уступить за восемнадцать пенсов, — сказал Чарли, желая поскорее окончить этот торг.

— Ох, да убирайся же ты из лавки! — закричал старик, выхватив вещи из его рук. — Пошел вон, негодный мальчишка! Проваливай по добру, поздорову! Не спрашивай денег! Возьми что-нибудь на промен!

Несмотря на весь свой страх, Чарли робко пробормотал, что ему нужны деньги, без них он не может вернуться домой. Он вышел из лавки и стал ждать. Он был напуган, страшно устал, холод и голод мучили его. Он не смел вернуться домой без денег и не знал, что делать. Он стал плакать.

Мальчики, бегавшие вокруг лавки, хорошо знали ее хозяина и совсем его не боялись. Увидев слезы Чарли, они сразу поняли в чем дело, и толпой собрались у дверей.

— Выходи, старый хрен, выходи к нам! — голосили мальчики. — Не прикидывайся бедняком: ты богат, как черт. Выноси свое золото. Ну же, пошевеливайся! Деньги зашиты у тебя в тюфяке, распори его и подавай их сюда.

Старик выбежал на улицу и попробовал разогнать мальчишек, но от них не так-то легко было отделаться. Они отбегали и прибегали снова. Старик знал, что они не оставят его в покое. Чарли тоже расхрабрился и стал требовать денег. Старик несколько раз уходил в свою берлогу и выносил из нее то удочку, то скрипку, то шляпу, пробуя, не согласится ли Чарли на обмен. Но мальчик твердо стоял на своем. Тогда старик стал выносить ему по два пенса, и расплата эта тянулась долго.

— Ох, лопни мои глаза, — закричал, наконец, старик, выставив свою голову из берлоги. — Уйдешь ты за восемь пенсов, негодный мальчишка?

У Чарли снова выступили на глазах слезы. Он молча покачал головой.

— Он не может, — хором закричали мальчишки. — Его побьют дома. Отдай ему его вещи или заплати ему, старый черт!

— Ох, провалиться бы тебе сквозь землю, будет с тебя шестнадцати пенсов: бери и проваливай!

Измученный этим торгом Чарли, наконец, согласился помириться на шестнадцати пенсах и дрожащей рукой взял деньги из звериной лапы старика. Потом побежал опрометью. Домой! Домой! Сегодня они хорошо пообедают.

ТУЧИ СГУСТИЛИСЬ

Учебное заведение мистрисс Диккенс. — Отца сажают в тюрьму. — Чарли в тюрьме.

Не прошло и недели как Диккенсы, продав почти все свое имущество, переехали на новую квартиру. Они поселились в том же предместье, но подальше от окраины, в одном из старых домов глухой и грязной улицы. Жители этой улицы выливали из окон помои и выбрасывали всякий ненужный хлам: ломаные кастрюли, женские чепцы, дырявые зонтики. Чего тут только не было!

Дома на этой улице, одинаково неуклюжие и безобразные, выглядели так, как будто их нарисовал какой-нибудь маленький школьник — не дома, а каракули. Но дом, где жили Диккенсы, не походил на остальные дома. Это был старый кирпичный дом, грязный до того, что казался совершенно черным, двухэтажный, с высокими, узкими окнами. Он был затейливо выстроен, как будто хозяева его хотели показать соседям, что они не такие, как все, а важные, богатые люди. Верхний этаж дома навис над нижним, образуя большой выступ, с неуклюжими лепными фигурами. Диккенсы снимали квартиру во втором этаже, в самом конце длинного и темного коридора. Квартира состояла из двух комнат, в которых почти ничего не было, кроме обеденного стола, стульев и кроватей. К дверям дома прибили медную дощечку. На ней большими буквами было вырезано:

УЧЕБНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ МИСТРИСС ДИККЕНС.

По приказанию отца, Чарли обошел все соседние дома, стучался со страхом в чужие двери и разнес много печатных объявлений: в них мистрисс Диккенс обещала за необыкновенно дешевую плату научить девочек и мальчиков всем наукам на свете. Но ни один ученик не приходил.

Джон Диккенс ждал, надеялся, огорчался, наконец, махнул рукой, решив, что соседи их необразованные и грубые люди.

Его дела шли все хуже и хуже. Он не мог найти никакой службы и его вечно осаждали люди, требовавшие денег. С утра приходили молочница, потом булочник, мясник, виноторговец. Они кричали свирепыми голосами и бранились на всю улицу. Скоро Диккенсам перестали отпускать даже воду.

Джон Диккенс приходил в отчаяние от их бешеных криков. Однажды он даже схватил бритву и хотел зарезаться. Но отчаяние его быстро проходило. Как только кредиторы исчезали, он звал Чарли, заставлял его заботливо ваксить сапоги и потом уходил из дому, вертя свою трость и напевая веселую песенку. Он говорил, что исполняет поручения каких-то торговых домов, но никак нельзя было понять, в чем состоят эти поручения и почему ему ничего за них не платят. Он искал службу, но служба не находилась. Иногда, впрочем все реже и реже, ему удавалось достать взаймы немного денег. Тогда маленькую служанку немедленно посылали за пивом и бараньими котлетами. Джон Диккенс приходил в хорошее настроение. Он говорил, что со временем они переберутся в какую-нибудь богатую часть города и заживут по-другому. Впрочем и здешние места не так уж дурны. Квартира, конечно, мала, но как только дела поправятся, можно будет надстроить новый этаж, соорудить балкон или сделать какие-нибудь другие переделки, чтобы прожить с удобствами три или четыре года, пока не разбогатеть.

Но дела не поправлялись, а шли все хуже и хуже. Диккенсам решительно не на что было жить. Правда, они получали крохотную пенсию, — Джон Диккенс раньше служил в таможне, — но пенсия целиком уходила в первые же дни после получения. Дети все чаще и чаще плакали от голода и холода.

Наконец, наступил страшный день: Джона Диккенса увели и посадили в тюрьму. В то время, — ведь это было давно, больше ста лет тому назад, — в Англии за долги сажали в тюрьму и держали там до тех пор, пока какие-нибудь друзья или родные не выплатят всех долгов, заключенного. Были несчастные люди, которые попадали в тюрьму совсем молодыми и проводили в ней всю жизнь. Многие в ней так и умирали.

Чарли горько плакал, когда отца его уводили в тюрьму. Он всю свою жизнь не мог забыть этой минуты.

— Солнце навеки закатилось для меня, — сказал Джон Диккенс, покидая свой дом, — земля разверзлась и поглотит меня. Прощайте навеки, мои дорогие…

Мистер Пикквик говорит речь. Рисунок к книге Диккенса «Записки Пикквикского клуба».

Услышав эти слова, Чарли твердо решил не покидать отца. Он непременно разыщет тюрьму и потребует, чтобы его туда пустили.

В первое же воскресенье после ареста мальчик отправился к отцу. Накануне он всю ночь не мог заснуть и вышел из дому очень рано. Долго он расспрашивал, куда ему идти, переходил из улицы в улицу, из переулка в переулок, перешел через Лондонский моет, прошел мимо церкви с высокой колокольней, и вот, наконец, увидел огромный дом с решетчатыми окнами. Его окружала высокая стена, усаженная гвоздями, с большими железными воротами. Чарли остановился, со страхом глядя на ворота. Вдруг он увидел, что какой-то старик с пакетом подмышкой подошел к ним. Чарли нагнал старика.

— Скажите, пожалуйста, — робко спросил мальчик, — что это за место?

— А? Это место? — сказал старик. — Это долговая тюрьма.

— Сюда может каждый войти?

— Каждый может сюда войти, но не каждый может отсюда выйти.

— Здесь мой папа. Пустят меня к папе?

— Конечно пустят. Пойдем со мной. Один ты там запутаешься в первый раз. Я покажу тебе дорогу.

Они вошли в открытые ворота и прошли по узкому крытому проходу в сторожку тюремщика. Тюремщик, как видно, хорошо знал старика. Он сейчас же открыл вторые ворота; за ними был внутренний двор.

Чарли со страхом глядел на тюремщика, боялся что не пустит. Но тюремщик только спросил, как его зовут и к кому он идет. Получив ответ, тюремщик махнул рукой:

— Стало быть, иди!

Чарли вздрогнул, когда ворота заскрипели за ним, и ключ снова повернулся в замке. Теперь он был внутри тюрьмы.

Двор был такой узкий и мрачный, что Чарли захотелось поскорее убежать прочь, домой, к матери. Но ему стало стыдно и он храбро пошел дальше за стариком. Они свернули направо и, войдя в третью дверь, поднялись по лестнице. Она вела в галерею, грязную и низкую, освещенную двумя небольшими окнами с железными решетками.

— Мы еще не пришли, — сказал старик. — Это галерея номер первый.

Чарли глядел вокруг с беспокойством и страхом. Потом они пошли наверх по другой лестнице и остановились в такой же темной и грязной галерее. Старик снова остановился и перевел дух.

— Там будет еще одна галерея, а там уже четвертый этаж. Твой папа там. Я его знаю. Он в камере, рядом с камерой моего сына.

Старик снова пошел по ступеням лестницы, ведя Чарли за собою. Лестница освещалась узенькими окнами, откуда виден был тюремный двор. Наконец они добрались до соседней галереи и прошли в самый конец. Старик открыл дверь, и Чарли увидел маленькую каморку, в которой стояли две железные кровати, покрытые ржавчиной. Здесь Чарли, наконец, увидел отца и с радостным криком бросился к нему. Они обнялись, поцеловались. Отец горько заплакал. Видя, что мальчик дрожит от холода, он поспешно повел его к камину. Там они сели перед заржавелой решеткой и стали тихо разговаривать. Огонь горел слабо, угли в камине были придавлены двумя большими кирпичами, чтобы медленнее сгорали.

По щекам Чарли текли слезы. Он робко оглядывал грязную, темную каморку, заржавленные кровати и крохотное оконце с железной решеткой.

Отец сидел перед ним, сгорбленный, и держал его маленькую руку в своей большой и пухлой руке.

— Какой же ты молодец, Чарли, что добрался ко мне! Вот так сын! Маленький герой! У-ди-ви-тель-ный сын! Необыкновенный мальчик!

Чарли приятно было, что отец его хвалил, но он все-таки продолжал плакать. Уж очень жалко было ему отца.

— Сын мой, — важно сказал Джон Диккенс. — Пусть моя несчастная судьба будет тебе уроком на всю твою жизнь. Запомни: если человек получает двадцать фунтов годового дохода и расходует девятнадцать фунтов и девятнадцать шиллингов с половиной, то он будет счастлив: у него не будет долгов и останется полшиллинга на черный день; но если, — никогда этого не делай, — человек издержит в один день двадцать один фунт, тогда — пиши пропало: не миновать ему тюрьмы!

Чарли подумал, что отцу наверное очень трудно без денег.

— У меня есть с собой один шиллинг, папа, — сказал он, — мама дала мне, чтобы я купил чего-нибудь на завтрак. Возьми пожалуйста!

— Не иначе как взаймы и под расписку, — объявил Джон Диккенс. — И притом я угощу тебя на славу.

В это время пришел другой арестант, его сожитель. Он ходил в буфет и принес оттуда большую порцию жареной баранины. Решено было устроить общий завтрак: баранины хватит на троих, а на шиллинг, принесенный Чарли, купят пива. Джон Диккенс совсем развеселился.

— Теперь вот что, мой мальчик, — сказал он. — Потрудись, сбегай в нижний этаж и найди там капитана Портера. Поклонись от меня капитану, скажи ему, что ты мой сын и попроси у него ножик с вилкой; капитан не откажет.

Чарли немедленно спустился вниз и довольно легко нашел капитана. Капитан, должно быть, недавно встал, он не успел, причесаться, и волосы щетиной торчали на его косматой голове. На нем был старый-престарый засаленный сюртук. Вместе с капитаном Портером жила его семья: жена и две худенькие, растрепанные и грязные девочки. В одном углу комнаты валялись их смятые постели, в другом — на грязной полке расставлены были блюда, тарелки, и горшки. С этой полки капитан Портер достал ножик и вилку и, отдавая их Чарли, поручил ему передать мистеру Диккенсу его глубокое почтение. Чарли поспешил назад к отцу и они отлично пообедали. За обедом отец опять разговорился. Он жаловался, что нестерпимо жить здесь одному без семьи, что он никогда не привыкнет к такой грязи и дурному обществу. Необходимо вырваться опять на свежий воздух. Он написал письма своим родным и друзьям. Он просит их заплатить его долги. Эти деньги он отработает им в самое короткое время. Пусть Чарли отнесет письма. Неужели они будут жестокосердны и не помогут ему!

Джон Диккенс тяжело вздохнул и пожал Чарли руку. В это время раздался тюремный звонок, — посетителям пора было уходить. Чарли горячо обнял отца и обещал ему, что скоро опять его навестит, Джон Диккенс проводил его к воротам. Вид у отца был такой страдальческий, что мальчик боялся оставить его одного.

И все-таки он с облегчением вздохнул, когда тюремщик отпер дверь и выпустил его на свободу.

Перед тюрьмой толпился народ. Тут стояли люди, посиневшие от холода. Все они давно уже ждали, чтобы тюремщик отпер ворота. Они держали в руках пакетики из серой бумаги. В нее завернуты были ломтики хлеба, колбаса, масло или яйца. Это были бедняки, безработные. Их столько в огромном, богатом Лондоне! За жалкие гроши они исполняли поручения арестантов, бегали для них за покупками и мокли часами под дождем и снегом. Эти несчастные помощники нищих выглядели ужасно. Таких дырявых курток и панталон, таких истасканных пальто и платков, таких искалеченных шапок и шляп, таких сапог и башмаков, Чарли не видел и в лавке старьевщика. Все они носили лохмотья с чужого плеча. Мальчику показалось, что это были даже не люди, а какая-то куча отвратительной рвани. Они шли согнувшись, крались у стен и смотрели на прохожих голодными, пытливыми, страшными глазами. Нищета горбила их спины, заставляла ковылять их нетвердые ноги, выползала из их лохмотьев обрывками грязных тесемок, отравляла спиртом их тяжелое дыхание.

Чарли печально побрел домой. «Хорошо бы сидеть теперь в гостях, — думал он, — чтобы было светло и тепло… Нет, не в гостях, а чтобы это было у нас дома. Чтобы гости были у нас, а папа не сидел в тюрьме. Мы танцевали бы под музыку, и все были бы веселы и довольны».

Снег падал крупными хлопьями, было холодно. До Чарли донесся плеск воды: мальчик переходил Лондонский мост. Мрачный туман заволакивал реку. Видны были только светлые пятна на воде от фонарей. Они как будто манили к себе бездомных, голодных, измученных…

Ветер сорвал шляпу с головы мистера Пикквика. Рисунок к книге Диккенса «Записки Пикквикского клуба».

Только к вечеру Чарли добрался домой. Он так устал и иззяб, что едва говорил. У матери не было углей, чтобы растопить камин и согреть картофельную похлебку — остаток воскресного обеда. Мальчик поел холодной похлебки с хлебом. Мать закутала Чарли в шерстяной платок, мальчик немного согрелся и стал с увлечением рассказывать. Мать горько плакала, слушая его, но успокоилась, когда он рассказал, как хорошо они с отцом вместе обедали и пили пиво. Она обрадовалась, узнав что арестанты могут жить в долговой тюрьме со своей семьей и что за небольшую плату им дают отдельную комнату. Она тут же решила переехать к мужу в тюрьму. Его маленькой пенсии в тюрьме им хватит. Пенсии не отберут. Она уж справлялась об этом: пенсий не отбирают. Она никогда не расставалась с мужем и теперь не расстанется. В тюрьме они как-нибудь проживут.

— И все это оттого, что твой бедный папа вечно витает в небе и ни на минуту не может сосредоточить свои мысли, когда ему говоришь о делах, — сказала мистрисс Диккенс, утирая слезы. — Как сейчас его вижу. Бывало, толкуешь ему о делах, а он смотрит так, точно в голове у него все перепуталось. Кто увидал бы нас в такую минуту, непременно подумал бы, что я только сбиваю его с толку, а не объясняю ему суть дела, — честное слово подумал бы. Бедный твой папа! Он никогда не мог вовремя догадаться, чего я от него хотела. И вот теперь нам всем придется жить в тюрьме, а ты будешь работать на фабрике.

— На фабрике, мама? — проговорил Чарли, глядя на нее с удивлением и невыразимым ужасом.

Тут только мать сообразила, что неосторожно проговорилась. Она не хотела огорчать мальчика сегодня и решила, что расскажет ему важную новость завтра. Но теперь делать уже было нечего, пришлось рассказать.

К ним сегодня приходил ее племянник Джемс Лэмерт. Он, наконец, нашел работу, да еще какую! Он теперь главный управляющий на фабрике и много зарабатывает. Очень хорошо со стороны Джемса, что он их вспомнил. Джемс, впрочем, всегда был милый и услужливый. Он узнал, в какой они беде, и решил им помочь. Это фабрика его родственника. Тот купил ее у знаменитого Вэррена, изобретателя какой-то необыкновенной сапожной ваксы. Джемс возьмет Чарли на фабрику. Чарли будет там работать и будет получать шесть шиллингов в неделю. Да, шесть шиллингов в неделю! Конечно, она очень обрадовалась и сейчас же согласилась. Ведь это прямо счастье! Правда, туда очень далеко ходить. Он, наверное, будет уставать. Но что делать? Привыкнет. Он такой умный и способный мальчик. Если он будет стараться и хорошо работать, ему будут платить все больше и больше. А когда он вырастет большой, он будет, как Джемс, управлять всей фабрикой и зарабатывать много денег. Даже, может быть, купит фабрику и станет хозяином.

Но Чарли совсем не радовался. Он по-прежнему глядел на мать испуганными, большими глазами.

— Мама, — сказал он, наконец, дрожащим голосом. — Не отдавай меня на фабрику! Отдай меня в школу!

В школу? Но ведь это невозможно! Где она возьмет денег, чтобы его кормить, одевать и обувать, да еще платить за него в школу. С ума он, что ли, сошел? На казенный счет его не возьмут. Счастье, что Фанни берут в музыкальную академию на казенный счет. Нет, она отдаст его на фабрику, все-таки двумя голодными ртами меньше. Фанни возьмут в академию, а она с младшими детьми переедет к отцу в тюрьму. Маленьких она уж там как-нибудь прокормит.

И она сурово велела детям лечь спать и не огорчать ее больше.

В эту ночь Чарли долго не мог заснуть. Он лежал в темноте, широко раскрыв глазами. Сердце у него билось. Трудно было дышать. Он расстегнул и откинул ворот рубашки. Волосы его разметались по подушке.

Странные, дикие мысли мучили мальчика — мысли о тюрьме: «готовы ли гробы для тех арестантов, которые там умрут? Где погребают арестантов, как их выносят, как хоронят, бывают ли при этом певчие? Разве мертвое тело тоже арестант? Разве ему не прощают долгов? А если прощают, зачем хоронят в тюрьме? Можно ли бежать из тюрьмы? Если дать арестанту крюк и веревку, может ли он взобраться на стену? А как он потом перелезет через стену и спустится вниз? Может ли он пробраться по лестнице так, чтобы его не увидели? И потом исчезнуть в толпе? Что если в тюрьме будет пожар? А что, если там теперь пожар?»

Наконец он очень устал от всех этих мыслей, закрыл глаза и стал было засыпать, но тут ему вдруг послышались удары. Это жена книгопродавца била мужа башмаком. Башмак был такой грязный, рваный, огромный. И сама она была большая и страшная. Книгопродавец ползал по полу и шарил в карманах: не найдутся ли там деньги. Чарли так было жалко его. Потом он снова вспомнил, что отдал ему свои любимые книги: Робинзона Крузо, Дон-Кихота, Арабские сказки в золотом переплете с чудными картинками. Зачем их продали? Не надо было продавать. Он никогда не простит этого родителям. Никогда! Ему стало горько и обидно; он снова открыл глаза и приподнялся на подушке.

Фанни говорила, что он и сам выдумывает сказки не хуже арабских. Да и не она одна это говорит. Раз он даже сочинил сказку в лицах про индийского султана Миснара. Когда он был еще маленький, в Чатаме. Потом они представляли эту сказку. Чарли был султаном в большом тюрбане, а Фанни султаншей и пела. У них было много гостей. Все смеялись и аплодировали, а про Чарли говорили, что он необыкновенный мальчик.

Учитель в школе уверял, что из него, наверное, выйдет писатель. Правда ли, что он такой необыкновенный мальчик? Что в нем такого удивительного? Неужели он сам будет писать толстые, большие книги и их будут дарить на праздниках детям? Книги в нарядных золотых переплетах. С картинками! Но, чтобы стать писателем, нужно много и долго учиться. Ему не раз говорили это Старшие. Да он и сам понимает. Нужно поступить опять в школу. Вот у Фанни чудный голос и большие способности к музыке. Фанни отдают в музыкальную академию, она будет певицей. А его отдают на фабрику. И как он будет работать на фабрике? Ведь это очень трудно. А он совсем еще маленький и слабый. Мама и сама знает. Зачем она отдает его на фабрику? Зачем?! Зачем?!

Он вспомнил, как на него раз напали на улице два мальчика. Мать послала его в лавку за хлебом, а они отняли у него хлеб, больно избили и убежали. Он плакал и кричал им вдогонку, что скажет своему папе, а тот пожалуется их родителям. Мимо шла старуха. Она остановилась, пожалела его, покачала головой и сказала:

— Что с них возьмешь? Они, как звери голодные, ведь они фабричные. Их там мучают и совсем не кормят.

Теперь он тоже будет фабричным мальчиком. Но те мальчики были большие и сильные, а он… Работают ли на фабрике такие маленькие дети, как он? Правда, он знает одного маленького мальчика, он тоже работает на фабрике. Это сын их соседки-прачки. Он дурачок, почти не говорит, только глаза таращит. И совсем худой и бледный. Его мать рассказала, что он прежде был очень умный мальчик и хорошо учился. Потом муж ее умер и пришлось взять его из школы и отдать на фабрику. С тех пор он и стал таким.

«И со мною то же будет, — думал Чарли с ужасом. — Я буду такой же глупый, забитый, несчастный мальчик. Что мне делать? Что мне делать? Кто мне поможет? Папа в тюрьме. Мама говорит, что переедет туда к нему, а Фанни будет жить в академии. Стало быть, я останусь один. Совсем один! Как же я буду жить один?»

Ему стало так страшно при этой мысли, что он привстал на постели и громко крикнул:

— Мама!..

— Кто это? Это ты, Чарли? Что это ты, что ты? Тебе, наверное, тюрьма приснилась. Спи, спи! Ты еще маленьких разбудишь. Опять всю ночь орать будут. И ночью-то покоя от вас нет! Совсем замучили. Спи, тебе говорят!

НА ФАБРИКЕ

Рабочая неделя. — Как Павел Грин обижал Чарли, а Боб Фэгин его защищал. — Злая старуха Ройлэнс. — Чарли остался один.

В конце узкого и тесного переулка, на берегу реки, у пристани, сколоченной из досок, стоял старый дом, наполовину развалина. Во время прилива дом этот погружался в воду, а во время отлива стоял в грязи. Огромные серые крысы сбегались в него со всех сторон. Они пищали и шныряли по комнатам, покрытым копотью и грязью, шатким полуразрушенным лестницам и гнилым полам. Вокруг дома валялся заржавленный, железный хлам, паровые котлы, колеса, трубы, печи, весла, якоря. Вязкие дорожки около старых, гнилых деревянных столбов вели к илистому берегу реки. К столбам были прибиты дощечки, а на них объявлялась награда за спасение утопленников. Недалеко от дома находилась яма, куда во время чумы зарывали тела умерших. На берегу стояли лодки и барки.

Ранним утром в этот дом вошел Чарли, держась дрожавшей рукой за Джемса Лэмерта. Они вошли в большую, мрачную комнату с заплесневелыми деревянными панелями. Окна ее выходили на реку. Здесь была контора и касса, где получали деньги с покупателей, а по субботам платили рабочим. За высокой конторкой сидел человек большого роста, черноволосый, с нахмуренным, строгим лицом. Джемс Лэмерт велел Чарли подождать у дверей, а сам подошел к черноволосому человеку. Он заговорил с ним и указал рукой на Чарли. Черноволосый нагнулся вперед над своей конторкой и громко сказал:

— Подойди-ка сюда, мальчик!

Чарли подошел и поклонился, дрожа от страха.

— Он очень мал, — сказал черноволосый, пожав плечами, и недовольно взглянул на Лэмерта.

— Да, он немного мал, но я уверен, что он будет хорошо и старательно работать, — сказал Лэмерт.

Потом они заговорили о чем-то, чего Чарли не мог понять. О нем они как будто совсем забыли.

— Как же нам быть с мальчиком? — спросил вдруг Лэмерт, рассказав черноволосому что-то смешное, от чего тот долго и громко смеялся.

— Пускай остается. Ярлыки он, пожалуй, сможет наклеивать.

Судьба Чарли была решена. Его отвели в угол огромной комнаты, где работали два мальчика. Угол был против конторки, за которой сидел черноволосый. От времени до времени он строго на них поглядывал. Мальчики наклеивали ярлыки на банки с ваксой. На ярлыках большими буквами было написано:

ВАКСА ВАРРЭНА 30, ГЕНГЕРФОРДСТЭР. НАБЕРЕЖНАЯ, 30.

Сначала работа показалась Чарли совсем легкой. Он старательно приклеивал один ярлык за другим и робко оглядывался на конторку. Но час шел за часом, руки Чарли онемели и стали затекать, а черноволосый глядел все пристальнее и строже. Наконец у Чарли закружилась голова. Но в это время часы пробили половину первого. Это был обеденный перерыв. Черноволосый подозвал Чарли к себе: он сказал ему, что доволен его работой и оставляет его на фабрике. Конечно, Чарли должен и впредь стараться прилежно работать и быть полезным их заведению. Жалованья ему, как новому мальчику, дадут шесть шиллингов в неделю. Потом, если им будут довольны, он будет получать каждую неделю семь шиллингов. А пока он может получить жалованье вперед. Черноволосый послал мальчика в кассу и ему тотчас же отсчитали все шесть шиллингов. Чарли глазам своим не верил. Веселый и довольный он вернулся к своим новым товарищам.

— Пойдем-ка с нами обедать в харчевню, — сказал старший из двух мальчиков. — Нам дадут там отличного пива — тут совсем близко, напротив.

Чарли пошел с ними.

— Ты нас угощаешь, — сказал старший мальчик по дороге. Таков наш фабричный обычай — когда получил первое жалованье, угощай товарищей! Мы прокутим все твои денежки!

Чарли покраснел, слезы выступили у него на глазах.

— Я не могу угостить вас на все свои деньги, мне нечего будет есть целую неделю — робко пробормотал он.

— Ну, чего распустил нюни? Марш вперед! — и большой мальчик так сильно толкнул Чарли, что он кубарем покатился через дорогу, не удержался на ногах и свалился в грязь. Шапчонка слетела с его головы, а деньги высыпались из кармана. Тут к нему на помощь подоспел младший мальчик. Он помог Чарли встать, собрал и отдал ему деньги, вытер рукавом испачканную шляпу и нахлобучил Чарли на голову.

— Брось свои штуки, Павел! — проговорил он решительно, обращаясь к старшему. — Нечего дурака валять! Угостить он нас угостит, а много тратить не станет. Этого я ни за что не позволю.

— Смотри как бы и тебе от меня не попало! — пробормотал Павел.

Но младший, как видно, не очень-то его боялся.

Над харчевней красовалась вывеска, а на ней изображен был лебедь. Она называлась «Харчевней белого лебедя». Мальчики уселись за стол. Трактирщик принес им по куску пирога с начинкой из голубей и по кружке кислого пива. Чарли продолжал со страхом поглядывать на Павла Грина. Павел Грин был курнос, с плоским лбом и быстрыми, хитрыми глазами. Не по летам мал ростом, с кривыми ногами. Шапка его едва держалась на макушке. Он сидел за столом, важно развалившись и засунув руки в карманы. Он рассказал Чарли, что отец его — пожарный и дежурит во время спектаклей в Дрюлилэнском театре, а сестра участвует в представлениях. Она танцовщица и изображает чертенят в балете.

— Ты, наверное, тоже бываешь в театре? — робко спросил его Чарли.

Павел откинулся на спинку стула, вытянул ноги под столом и свистнул.

— Ого! Бываю ли я в театре? Да чуть ли не каждый вечер, малыш. Меня там каждая собака знает. Вход бесплатный и лучшее место на все представления. Если кто вздумает не пропустить, я сейчас отправляюсь к кассиру, и он выдает мне записку — отведите место в партере Павлу Грину, сыну пожарного Грина.

— Не верь ему! Он все врет, он отчаянный враль и хвастунишка! — шепнул Боб Чарли.

Но Чарли продолжал с завистью глядеть на, Павла. В Лондоне он никогда еще не был в театре. А в Чатаме, когда Чарли был маленький, няня каждый год по большим праздникам водила его на народные представления. Их устраивали чатамские кузнецы. Отец водил его там и в настоящий театр. Но в Лондоне театр, наверное, гораздо лучше. Чарли с жадностью стал расспрашивать Павла.

Павел мычал и свистел, вертелся на стуле, потребовал вторую кружку пива, наконец, сердито прикрикнул на Чарли:

— Да отстань ты со своими глупыми вопросами! Как-нибудь пойдешь со мною. Я тебя проведу бесплатно.

— Не верь! Врет! — снова прошептал Боб. — Приходи лучше в воскресенье ко мне. Я тебя покатаю на лодке.

Боб Фэгин рассказал Чарли, что он сирота и живет у своего родственника лодочника. У Боба лицо было бледное, точно обсыпанное картофельной мукой. Он ходил в засаленном переднике, а на голове у него красовался бумажный колпак. Боб двумя годами старше Чарли.

Обеденный перерыв пролетел незаметно.

— Пора возвращаться на фабрику, — сказал Боб.

В контору фабрики, где работали мальчики, в тот день то и дело заходили покупатели. Они поглядывали на бледного, худенького, маленького мальчика с удивлением и жалостью. Черноволосому стало не по себе. Наконец он объявил Лэмерту, что дети мешают в конторе и лучше будет перевести их в подвал. Там больше места, пусть они там работают.

Маленькие рабочие собрали пузатые горшки с клеем, кисти, огромные ножницы, бумажные ярлыки и перенесли их в подвал.

— Ух, как здесь страшно! — сказал Боб, оглядываясь по сторонам. — Темно и холодно! Были бы живы мои родители, я бы здесь не работал. Ну, а дядю лодочника не очень-то разжалобишь. Попробуй пожаловаться — отколотит!

— В том-то и дело! Нечего стало быть много и рассуждать. Принимайтесь за работу, товарищи! — скомандовал Павел.

— Куда торопиться? — возразил Боб, неохотно принимаясь за кисти и горшки с клеем. — Здесь тебе не контора! Черноволосый далеко — сквозь пол не увидит. Поспеем. А крысы-то, крысы какие!

Огромные, серые крысы шныряли под ногами.

— Таких крыс я еще никогда не видел, — сказал Чарли, дрожа от страха и пронизывавшей его насквозь сырости. — Про них я только в сказке читал. В сказке злой колдун превратил мальчика в такую крысу. Хотите я вам расскажу эту сказку?

— Сразу видно, что малыш! — засмеялся Павел. — Ему бы все сказочки рассказывать. Мы, брат, до сказок не охотники, мы люди большие, нам бы водочки выпить, да в картишки поиграть!

Но Боб согласился послушать про мальчика, превращенного в крысу. Когда Чарли кончил рассказывать, он спросил:

— Ты много знаешь сказок?

— Много, — сказал Чарли.

— Расскажи, — обрадовался Боб. — Я очень люблю слушать. Хоть и знаю, что враки, а весело. Ну-ка, рассказывай!

Чарли рассказал товарищам еще одну сказку, потом стал петь смешные песни и корчить рожи.

— Вот так здорово! Каков малыш! Словно в театре представляет! — раздался вдруг громкий, незнакомый голос.

Чарли, увлеченный представлением, не заметил, что в подвал вошли взрослые рабочие — упаковщики и рассыльные. Они стояли в дверях, переглядывались и улыбались. Чарли не оробел. Чтобы большим лучше было видно, он взобрался на стол. Рабочие толпой обступили стол и громко хохотали, глядя на него.

День проходил за днем в сыром, холодном, темном подвале за непосильной однообразной работой. Но как ни тяжело было Чарли, он никогда никому не жаловался. Он страдал втихомолку и никто не знал, как он страдает. При товарищах он старался быть веселым и всегда усердно работал.

Боб любил вспоминать о своих родителях. Они были бедные, но так его любили, что старались избавить от всякой работы и посылали в школу.

— Ты, наверное, тоже раньше учился в школе? — спросил он Чарли.

— Да, — неохотно ответил тот, — когда я был совсем маленьким. Мы жили тогда в Чатаме.

— Твой отец там служил, что ли? — спросил Павел.

Чарли молчал, но Павел не унимался.

— Почему же вы оттуда уехали? Отчего ты молчишь, малыш? Он, наверное, проворовался и его оттуда прогнали!

Чарли побледнел, выронил из рук кисть и зарыдал, припав головой к горшку с клеем. Боб обнял его, хотел утешить, но Чарли вырвался, убежал на лестницу, где никто его не видел, и долго плакал навзрыд.

— Послушай, Павел, — сказал Боб, — оставь малыша в покое! Говорю тебе это раз навсегда. Не то тебе плохо придется.

— Тоже, защитник выискался! Что, я тебя боюсь, что ли? — презрительно засмеялся Павел.

Но на самом деле он боялся Боба, хоть был и старше его. Боб был сильный и храбрый, а Павел трусливый и слабый. С этого дня он больше не приставал к Чарли.

Джон Диккенс по-прежнему сидел в тюрьме. Никто не пришел к нему на помощь, друзья и родные не ответили на письма. К весне отца перевели в отдельную камеру, побольше прежней. Семья переехала в тюрьму. Фанни училась и жила на казенный счет в музыкальной академии. Мать поселила Чарли у знакомой старухи в том же предместье.

Мистрисс Ройлэнс была безобразная, одноглазая старушонка, с искривленной спиной и морщинистым лицом. Хотя муж ее умер давно, чуть ли не сорок лет назад, она всегда ходила в трауре, и выглядела такой мрачной и зловещей, что даже в комнате, куда она входила, делалось как будто темнее, сколько бы там ни горело свечей. Считалось, что мистрисс Ройлэнс мастерица воспитывать детей; на самом деле она их мучила: всегда давала детям то, чего дети терпеть не могли, и никогда не давала того, что любили; она говорила, что это приучает детей к терпению и послушанию. Самый веселый, живой ребенок, прожив несколько месяцев в ее доме, становился вялым и скучным — тише воды, ниже травы.

В квартире старухи Ройлэнс даже летом не открывали окон, и духота была нестерпимая. Все окна были заставлены цветочными горшками, от них пахло землей. Старуха Ройлэнс любила разводить растения: в одном месте стояли кактусы, они вились, как змеи, вокруг своих прутьев; в другом — кактусы растопыривали свои широкие клешни, как зеленые морские раки. Один горшок был привешен к потолку и из него в разные стороны топорщились длинные листья, точно огромный зеленый паук.

Кроме Чарли, у старухи Ройлэнс жили еще маленький мальчик, сын какой-то вдовы, и двое сирот: брат и сестра. Своих родителей они не помнили. К мистрисс Ройлэнс их поместил дальний родственник. Он платил за, них неисправно и, когда запаздывал с деньгами, старуха вымещала злобу на детях, била их и запирала в темный чулан. Чарли очень их жалел, особенно ласковую, маленькую голубоглазую девочку. Оба мальчика были глупые и забитые.

За обедом детям давали жиденький суп, а сама мистрисс Ройлэнс кушала особо приготовленные бараньи котлетки и сладкий пирожок. Она говорила, что так ей велел доктор, по слабости ее здоровий. После обеда дети читали молитву и благодарили хозяйку за хороший обед. По вечерам старуха читала вслух детям, а дети должны были смирно сидеть, сложив на груди руки, не смея пошевелиться. Старуха читала про злого мальчика или злую девочку, которых учитель усмирял как диких львов или тигров. Она часто им рассказывала историю одного несчастного мальчика: у него была отвратительная привычка, он хотел все знать и вечно обо всем спрашивал. За это его забодал бешеный бык.

В доме был еще старый черный кот. По вечерам он сидел рядом со своей хозяйкой у камина, мурлыкая и свирепо моргая глазами на огонь. Сидя у огня рядом с котом, старуха походила на старую ведьму.

Чарли только ночевал дома. Ведь он весь день проводил на фабрике и возвращался поздно вечером. Он жил на своих харчах и платил старухе только за квартиру. Впрочем, своей комнаты у него не было. Он спал в одной комнате с двумя другими мальчиками. Он сам покупал свой утренний завтрак: хлебец за два пенса и на два пенса молока. Другой такой же хлебец и ломоть сыра Чарли прятал в особом ящике — он съедал их вечером, когда приходил домой. На это уходила изрядная часть его жалованья. За квартиру платили его родители. Чарли ходил к ним в тюрьму по воскресеньям, а с понедельника до воскресенья жил, как хотел, по своему разумению.

В летние вечера Чарли часто бродил по улицам. Недалеко от набережной стоял старый театр. Подъезд был ярко освещен. К театру то и дело подъезжали кареты. Из них выходили богатые, нарядно одетые люди. Чарли глядел на них с завистью. Он подолгу стоял перед наклеенной на стене афишей, читал ее, перечитывал, старался угадать, что в этот вечер будут представлять в театре. Раз он даже решился зайти в кассу и хотел купить себе билет. Но билеты стоили слишком дорого.

Постояв у театра, мальчик возвращался на берег и садился на скамейке перед трактирной площадкой. Сюда приходил старый шарманщик. Он вертел ручку огромной шарманки.

Шарманщик вертел ручку огромной шарманки.

Вокруг собирались дети, они плясали и пели. На шарманке сидела обезьяна. Обезьянка была в красной курточке с золотыми позументами. Иногда хозяин заставлял ее вертеть ручку шарманки. Когда дети ели леденцы или пряники, она печально глядела на них умными, старческими глазами и медленнее вертела ручку. Но, встретив взгляд хозяина, принималась вертеть с прежним усердием.

Дети бросали ей леденец или остаток яблока. Смешно было смотреть, как она грызла яблоко, старательно выплевывая косточки, и сдирала бумажку с леденца цепкими пальцами. Совсем как человек!

На площади стояли торговки с большими корзинами и громко выхваливали товары:

— Яблоки, леденцы, пряники!

Проходили люди с высокими палками в руках. К палкам прикреплены были огромные объявления. За ними с криком и шумом гнались мальчишки. Люди были злые с палками. Они очень уставали, разнося целый день по огромному городу объявления. Они, оповещали весь город про новые, роскошные магазины. Их гоняли по улицам, как лошадей, а кормили хуже. У дверей трактира стояла цветочница с букетами в руках. Корзины ее наполнены были цветами, а сама она была бледная, худая, в лохмотьях. Ее крошечные дети сидели на земле, рядом с корзинами, и тоже совали цветы прохожим.

Чарли радовался, когда приходили канатные плясуны и фокусник. Фокусник показывал удивительные штуки: он делался то великаном, то карлицей без рук и без ног. Запускал себе в глаза маленькие свинцовые кружочки и вынимал их изо рта.

Но всего интереснее театр Понча! Это кукольный театр. У Чарли, когда он жил в Портсмуте, тоже был такой, только маленький. А этот большой, и большой человек с трудом тащил театр на спине. Он подходил медленно, тяжело переступая с ноги на ногу. Рядом шел человечек с веселыми глазками и красным носом. Он нес на перевязи ящик с куклами и медную трубу. В ящике лежал веселый Понч. Во время представления Понч здорово тузил всех кукол по голове, а в темном ящике лежал свернутый в комок, точно у него не было костей. Ноги он закинул за шею. Глядя на Понча, и в голову не приходило, что он отъявленный драчун и забияка!

Человек с красным носом трубил в трубу и пел веселые песенки, а товарищ его устанавливал театр. Потом красноносый прятался за клетчатой занавеской, позади театра. Представление начиналось.

Толпою сбегались мальчишки. Они прыгали и визжали, со всех сторон облепляя театр. Любопытные глаза их блестели.

Красноносый, спрятанный за занавеской, двигал куклы, а товарищ его говорил за них разными голосами. Понч с красными щеками, крючковатым носом и веселым лицом, в смешном колпаке, раскачивался из стороны в сторону, бил жену и детей, доктора и соседей. За ним пришел палач, он победил палача. Потом пришел черт. Он победил и черта.

Мальчишки вопили от радости, а родители их щедро бросали медяки в шапку владельца театра.

Однажды красноносый и его товарищ привели с собою человека в высокой шляпе. Усы у человека были гладко выбриты, круглая бородка низко подстрижена. За ним шли четыре собаки. Они шли гуськом, друг за другом, уныло опустив морды. Впереди всех кривоногая собака, самая унылая из всех. Она стала подле театра на задние лапы, а за нею и другие собаки, все в ряд. На них были платья яркого цвета, украшенные блестками; у одной на голове шапочка, подвязанная под мордой; шапочка сползала на нос, закрывая один глаз, костюмы вылиняли от дождей, с головы до ног собаки забрызганы были грязью.

— У меня тут есть зверек, — сказал их хозяин, опуская руку в большой карман и как будто ощупывая в нем апельсин или яблоко.

— В самом деле? — с притворным удивлением и недоверием спросил владелец театра. — Покажите-ка!

— Вот он, — сказал хозяин собак и вытащил из кармана крохотную собачку, крысоловку. Тут дети пришли в полный восторг. Крысоловка приняла участие в представлении. Понч заставлял ее курить трубку, но она не хотела, яростно лаяла и хватала Понча за длинный картонный нос. Зрители пришли в неописуемый восторг.

Летний вечер был жаркий и душный.

Чарли очень захотелось выпить чего-нибудь холодного. Он зашел в кабачок и потребовал пива. Он был так мал и так странно выглядел в своей белой шляпенке, короткой курточке и полосатых штанишках, что буфетчик оглядывал его с ног до головы, недоумевая, как это такого мальчика пускают одного.

— Сколько стоит у вас стакан лучшего, самого крепкого пива? — спросил он хозяина, подойдя к прилавку.

— Два пенса, — сказал хозяин.

— Хорошо, дайте мне стакан, да самого забористого.

Хозяин оглядел его из-за прилавка с головы до ног и засмеялся; однако не налил пива, а позвал свою жену. Она подошла, взглянула на мальчика и всплеснула руками. Хозяин, хозяйка и маленький мальчик долго и молча глядели друг на друга. Наконец муж и жена стали расспрашивать Чарли: сколько ему лет, где он живет, чем занимается, кто его родители. Чарли отвечал на вопросы уклончиво, он не хотел говорить, что отец, в тюрьме, а его, такого маленького, отдали на фабрику. Стыдно было. Наконец ему налили стакан пива, но совсем некрепкого. Он хотел заплатить деньги, но хозяин не взял, а хозяйка нагнулась и поцеловала его.

Когда наступила зима, все эти развлечения кончились. Зимой Чарли гораздо больше страдал от одиночества. От фабрики он жил далеко, и в сырые, пасмурные дни ему трудно было ходить на работу. На крышах лежал чистый, белый снег, и дома от этого казались совсем черными. На улицах снег таял, колеса проложили в нем желтые следы. Грязными ручейками снег растекался во все стороны. Дворники с шумом сметали его с тротуаров. Было холодно, Чарли дрожал в своей рваной куртке и старательно прятал посиневшие руки в карманах.

Он останавливался у окон больших магазинов и не мог оторвать глаз от их роскошных выставок. Припав лицом к стеклу, глядел долго и жадно, не мог наглядеться. Чего тут только не было! Большие индюки и жирные гуси, куры и утки, молочные поросята, огромные окорока, груды колбас, плум-пуддинги, жареные каштаны, румяные яблоки, сочные груши, золотые апельсины. Белый миндаль, крупный, сладкий изюм, фрукты, покрытые блестящим сахаром. И шоколад, и конфеты, и пирожные!

Он долго стоял перед окнами, прилипая лицом к стеклу. Потом шел прочь.

Зимой мальчику очень трудно было обходиться без горячего обеда, а на горячий обед в харчевне ему редко хватало денег. Обычно они с Бобом и Павлом довольствовались дешевой колбасой и хлебом. Мальчики всегда были голодны и не могли дождаться конца недели. В субботу они получат деньги.

По субботам Чарли был богачом. Вечером, после работы, ему отсчитывали семь шиллингов в кассе. Получив деньги, Чарли отправлялся в кофейную. Она находилась недалеко от театра на веселой, людной улице. Там было тепло и светло, на стенах висели большие зеркала в золоченых рамах, а мебель была обита красным бархатом. Посетители сидели за отдельными столиками, ели печенье и пирожные. Прекрасно одетый и чисто выбритый молодой человек разносил на серебряном подносе прозрачные фарфоровые чашки с дымившимися душистыми напитками. Чарли робко садился за один из последних столов. Он с наслаждением съедал хлеб с маслом и выпивал чашку кофе со сливками.

Сидя за столом, он глядел на ярко освещенное круглое оконце в дверях. На нем снаружи крупными буквами написано «кофейня».

Изнутри Чарли читал надпись наоборот «янйефок».

Надпись казалась ему волшебной и по спине его пробегала дрожь.

Чарли сильно исхудал, у него все чаще болела голова. Однажды утром на фабрике он совсем заболел. Голова стала такой тяжелой… Он подпер ее руками. Вдруг он, как сноп, повалился на пол и забился в судорогах.

Такие припадки случались с ним и раньше, но давно, когда он был совсем маленький.

Немного погодя, Чарли почувствовал, что его взяли за плечи; он с испугом поднял голову и увидел, что в подвал вошел Джэмс Лэмерт и что все товарищи собрались вокруг него.

Он попробовал приподняться, но снова повалился. Пол шатался, стены кружились. Джэмс Лэмерт казался ему огромным, а голова у Джэмса была как бочка. Чарли не мог понять, куда и зачем его несут. Джэмс Лэмерт велел отнести его в контору, в тот самый угол, где он раньше работал. Боб разул его и уложил на пол. Ему устроили постель из соломы и Боб Фэгин весь день не отходил от него. Боб Фэгин наливал пустые банки от ваксы горячей водой и обкладывал ими Чарли. Чарли стало лучше, но он совсем ослабел, и Джэмс Лэмерт велел ему лежать.

Чарли лежал и глядел в окно на реку. Наконец заснул и проснулся лишь к вечеру. Рабочий день приходил к концу, все спешили домой. Боб Фэгин вызвался проводить больного товарища.

Чарли не рад был этому. Он скрывал от товарищей, что живет не с родителями и что отец его в тюрьме. А вот теперь все выйдет наружу: Боб увидит злую старуху Ройлэнс, чужих детей и вмиг все узнает. Какой стыд! И, пока они шли, Чарли все время думал, как бы ему отделаться от товарища. Но напрасно он уверял Боба, что совсем выздоровел, тот твердо стоял на своем и ни за что не хотел его покидать.

— Боб, — говорил Чарли, — право, тебе незачем провожать меня. Ты сам видишь, я здоров и отлично дойду. Ты устал, ты очень устал. Ты голоден, Боб. Право, ты очень голоден. Беги скорее домой! Тебя, наверное, ждут. На тебя будут сердиться, Боб. Еще, пожалуй, побьют. Право, Боб, лучше иди домой!

Но Боб отвечал:

— Ничего, Чарли, успею. Нельзя тебя пускать одного. Ты был очень болен. Вдруг опять свалишься. Ух, что с тобою было! Нет, я уж лучше отведу тебя к твоему отцу. Не бойся, Чарли, я провожу тебя до самого дома.

Они быстро шли по узким улицам, переулкам, и закоулкам. Чарли уговаривал Боба вернуться, Боб не соглашался. Чарли бежал вперед, Боб его нагонял. Что было делать? Вдруг Чарли решительно остановился, схватил руку Боба и стал ее пожимать.

— Ну, прощай, Боб, я пришел. Видишь, вот это мой дом. — Он указал рукой на высокий дом по другую сторону улицы. У подъезда горел фонарь.

— Мне сейчас откроют, ждать тебе больше незачем.

Чарли быстро перебежал через улицу и постучал в дверь. Потом оглянулся: Боб стоял и смотрел на него. Чарли снова постучал. За дверью послышались шаги. Ему шли открывать. Что было делать? Ведь он стучал в дверь чужого дома. Сейчас ему откроют. Что он скажет? Он еще раз обернулся на Боба, Боб завернул за угол и исчез в темноте. Горничная открыла дверь и с удивлением посмотрела на незнакомого мальчика.

— Простите, не здесь ли живет Боб Фэгин? — поспешно спросил Чарли.

— Никаких Фэгиных здесь нет, нечего стучать по ночам к чужим людям, — сердито ответила горничная и захлопнула перед ним дверь.

Чарли остался один в темноте. Он покатывался со смеху.

— Ловкую же я выдумал штуку! Здорово надул Боба! Ай да Чарли! Ай да Диккенс! Айда! Удалось на славу. Теперь домой… — Он громко смеялся всю дорогу.

ЖИВЕТ ОДИН

Маленькая служанка — верный друг Диккенсов. — Страшные тайны Тоуэра. — Воскресенье в тюрьме. — Праздник в музыкальной академии.

Самым радостным днем для Чарли было воскресенье. Этот день он проводил в тюрьме. Там у него была семья, там он не был одиноким, заброшенным мальчиком. Тюрьма стала теперь его домом, он ее больше не боялся.

Чарли спешил туда и рано выходил из дому. На Лондонском мосту его всегда поджидала маленькая служанка. Она очень любила Диккенсов и не захотела с ними расстаться, когда они переехали в тюрьму. Она поселилась недалеко от тюрьмы, в крохотной каморке на чердаке. В ней она только ночевала. Весь день она проводила в тюрьме, стряпая, бегая за покупками и помогая мистрисс Диккенс смотреть за детьми. Чарли дружил с маленькой служанкой: ему интересно было слушать ее рассказы про приют в рабочем доме, где она родилась и выросла, где так ужасно били и мучили детей. Какие-то люди взяли ее из приюта. Она жила у них одной прислугой: и стряпала, и стирала, и убирала. Хозяйка ее била и не давала есть. Хозяйка все запирала — везде висели замки, даже таракану нечем было бы пообедать. Бедная девочка стряпала для хозяев вкусные кушанья, а сама голодала. И стащить ничего нельзя было: едва успеет зажарить баранину, хозяйка тут как тут.

— Отойди подальше от баранины; я знаю; ты сейчас начнешь ее ковырять.

Хозяйка доставала из шкафа блюдо с холодным картофелем, твердым как камень. Она ставила его перед маленькой служанкой и говорила:

— Ешь!

Отрезала тоненький лоскуток баранины, надевала его на вилку и спрашивала:

— Видишь это?

Девочка смотрела жадно и отвечала, что видит.

— Так не смей говорить, что тебя не кормят здесь мясом.

Девочка в одну минуту проглатывала крохотный кусочек.

— Хочешь еще? — спрашивала хозяйка.

Девочка смотрела на нее голодными глазами, но попросить еще не смола. Знала, что хозяйка все равно не даст, а будет попрекать за жадность. Вдобавок прибьет. Запуганная девочка бормотала, что не хочет.

— Тебе отрезали мяса, ты съела сколько могла; тебя спросили, хочешь ты еще, — ты отказалась. Так не смей же говорить, что тебе еду отпускают по порциям.

Она уносила баранину и запирала картофель.

У Диккенсов маленькой сироте тоже часто приходилось голодать, но она голодала вместе со всеми. Когда все были сыты, сыта была и она. Ее не били и не обижали. Она любила Диккенсов и готова была сделать для них все на свете. Особенно для Фанни и для Чарли.

По воскресеньям она поджидала мальчика на Лондонском мосту и радостно кивала ему головой при встрече. Через мост дети проходили медленно. Они глядели на городские кровли и трубы-дым полз из труб тяжелыми клубами — на высокие мачты кораблей, колокольни, на огромный купол собора святого Павла, и мрачные каменные башни древней крепости Тоуэр.

Дети знали, что в тюрьму не пустят: еще слишком рано. Им было холодно и хотелось спать. Чтобы приободрить себя и девочку, Чарли рассказывал ей страшные истории про древнюю крепость Тоуэр. На половину он сам их выдумывал, на половину рассказывал правду. Там раньше была тюрьма, там мучили, пытали и убивали людей. Маленькая служанка слушала его, замирая от страха, с широко раскрытыми глазами. Она плакала, когда он рассказывал про детей короля Эдуарда VII. Дядя убил их отца, сам сделался королем, а маленьких сыновей брата посадил в тюрьму, в самую темную башню, ее зовут «Кровавой». Он велел тюремщику их убить потихоньку, чтобы народ не знал. Дети плакали, кричали, просили не убивать их. Но их все-таки убили.

В Чатаме Чарли раз видел все это в театре. Чарли тоже сочинит театральное представление, когда будет большой, и тогда всех возьмет с собою в театр.

— И маму, и папу, и Фанни, и тебя. Да, да, непременно!

В тюрьме все хорошо знали детей — и тюремщики, и арестанты. Чарли любил бегать вверх и вниз по лестницам и галереям. В галерее он то и дело встречал арестантов. Они разгуливали взад и вперед: ведь надо как-нибудь убить время. Одни были в бумазейных куртках, другие в шелковых халатах с изодранными рукавами. От скуки арестанты ссорились и бранились. Все они нестерпимо надоели друг другу.

По темной лестнице, узкой, крутой и грязной, Чарли спускался в подземелье. В подземелье было тесно, сыро и мрачно. На полу валялись корки заплесневелого хлеба, куски гнилого сыра, мокрые тряпки, яичная скорлупа, куски говядины, обломки тарелок, сломанные ножи и вилки. Здесь сидели контрабандисты. Им строго было запрещено выходить из камеры, но они все-таки умудрялись оттуда выскользнуть, пробирались наверх и навещали других арестантов. У контрабандистов всегда водилось вино. Они играли в карты при свете сальных огарков, напивались пьяными, дрались и пели страшные, дикие песни.

Сначала Чарли очень боялся контрабандистов, но понемногу привык, смело стал входить в их камеру и подолгу слушал их рассказы. Рассказы он очень полюбил. Они были лучше сказок, напечатанных в книгах. Чего только не пережили и не испытали эти люди! И вот теперь храбрецы навсегда заперты в тюрьме, точно львы и тигры в зоологическом саду, в клетках.

Мистер Пикквик катается на коньках. Рисунок к книге Диккенса «Записки Пикквикского клуба».

Мальчик перезнакомился со всеми арестантами в одиночных камерах. Его интересовало, как там все выглядит, какие люди там живут и что они делают. Арестанты охотно ходили в гости друг к другу, вообще были общительны, но попадались среди них и молчаливые, сторонившиеся от всех люди. Мальчика очень занимали эти люди. Он часто стоял перед камерой, где сидел пожилой человек степенного вида. Человек этот всегда был один, молчал и перебирал пачки грязных бумаг, желтых от пыли, или писал чуть ли не в сотый раз длинную историю своих несчастий.

Больше всего Чарли подружился с высоким арестантом в изношенном сюртуке, с беспокойно бегавшими глазами. Губы его были бескровны, щеки ввалились, он очень был худ и сильно кашлял. В тюрьме он сидел лет двадцать. Кроме Чарли, его никогда никто не навещал. У всех арестантов были друзья или родные. У него не было ни родных ни друзей. Из всех арестантов он был самый одинокий. Раз Чарли принес ему в подарок папиросы. Арестант обрадовался и долго благодарил Чарли. Потом сказал мальчику:

— Я так одинок, как будто лежу на дне грязной, вонючей ямы в свинцовом гробу, забитом железными гвоздями. Я мертвец — и нет у меня между людьми ни одной близкой живой души. Я был свеж и молод, когда переступил порог этой тюрьмы, и вот стал стариком. Человеческая рука не закроет моих глаз, когда я умру, и никто обо мне не пожалеет.

Чарли стал заходить к нему каждое воскресенье. Ему очень жаль было этого арестанта. Старик все больше бледнел и худел. Все сильнее кашлял. Наконец совсем заболел и его перевели в больницу. В больнице мальчик никогда еще не был, туда ходить не позволялось. Чарли знал тюремного доктора. Доктор заходил иногда к Диккенсам. Мальчик пошел к нему.

Доктор был маленький, одутловатый человек. Говорил хриплым голосом и от него всегда несло табаком и водкой. Он выглядел оборванцем в своей изношенной, изодранной куртке и грязных панталонах.

Доктор только что встал и поспешно застегивал куртку, хотя было уже поздно. Чарли робко попросил, нельзя ли ему навестить знакомого арестанта в больнице.

— В больнице? — спросил доктор. — Ничего нет проще. Это по моей части. Пойдем туда со мною.

Он вынул из кармана гребенку, взъерошил волосы — это заменяло ему причесыванье, обмотал шею засаленной тряпицей и достал из шкафа ящик с инструментами. Уткнув подбородок в засаленную тряпицу, с огромным ящиком под мышкой, он стал похож на пугало. Они сбежали по лестницам и, пройдя нижнюю галерею, вошли в огромную, печальную комнату с двумя дюжинами кроватей вдоль стен. На одной из кроватей лежал старый арестант, друг Чарли. Он был бледен и страшен, часто стонал и громко хрипел.

— Откройте окно, — попросил он.

Окно открыли. Крик, хохот и ругань донеслись со двора.

— Воздуха! — сказал больной слабым, еле слышным голосом. — Здесь душно. Мне нечем дышать.

Доктор и Чарли подошли к нему. Больной узнал мальчика и, взяв его за руку, притянул к себе. Мальчик низко нагнулся над больным, почти коснулся лицом его посинелых губ.

— Двадцать лет, мой мальчик, двадцать лет я мучился. Мой единственный сын умер. Я не мог с ним даже проститься. Страшно, ох, страшно одинок я был здесь!

Он скрестил руки и еще что-то бормотал; но Чарли не мог больше понять его слов. Старик замолчал.

Больные арестанты переглянулись. Доктор наклонился над больным и быстро отступил назад.

— Вот он и на свободе, братцы! — сказал один из больных арестантов.

— Да верно ли, что умер? — возразил другой. — Он и живой то был, как мертвый. Не разберешь ведь…

Чарли стало страшно. Он побежал прочь.

Подходя к камере отца, Чарли еще в галерее из-за дверей услышал звонкий смех и веселый голос Фанни. Она без умолку тараторила.

— Чарли! — закричала она радостно, кинулась к нему, обхватила его шею руками и вместе с ним закружилась по комнате.

— Пусти, пусти! — старался высвободиться от нее брат. — Говорят тебе пусти!

Он забился в угол.

— Да что с тобою? — удивилась Фанни. — Мама, на нем прямо лица нет! Где ты был? Да что ты — оглох? Говори скорее, где был?

Но Чарли угрюмо молчал. Ему очень не хотелось рассказывать про больницу и мертвого арестанта.

— Наверное у контрабандистов. Тебя там побили? Скажи правду! Сколько раз тебе говорили: не смей туда ходить! Я тебя уже два часа жду. Мне пора к подруге. Сегодня день рожденья Мэри Бэднелль. Будет много гостей. Она меня пригласила.

У Фанни было много подруг и по воскресеньям она часто ходила в гости. Она очень выросла и стала совсем красавицей.

— Что это ты такой скучный? — продолжала она тормошить брата. — Молчит как пень. А я еще хотела взять тебя на праздник. Теперь ни за что не возьму.

— На какой праздник? — спросил Чарли с удивлением.

— У нас в академии скоро будет праздник. Всем, кто хорошо учится, дадут похвальные листы и награды. Мне тоже дадут. Наверное. Обещали. Я тебя хотела взять, но тебя нельзя взять, — подруги будут смеяться, скажут: привела с собой оборвыша!

От обиды Чарли покраснел и слезы выступили у него на глазах. Ему очень захотелось пойти на праздник. «Неужто же не возьмет? — думал он с тревогой, поглядывая на сестру. — Нет, это она так только, дразнит. Ведь она добрая».

Мать вступилась за него.

— Мы ему сошьем новую курточку. Как только быть с башмаками? Башмаки совсем изорвались.

— Я скоплю денег и куплю новые башмаки, — решительно сказал Чарли.

Мальчик с нетерпением ждал праздника. Он скопил себе денег и купил новые башмаки. Башмаки были дешевые и плохонькие, но все-таки лучше старых, рваных. А маленькая служанка смастерила ему новую синюю курточку из старой материнской юбки. Она шила ее по вечерам на своем чердаке. Она и для Фанни перешила платье из старого платья мистрисс Диккенс.

Наконец счастливый день наступил. Чарли пораньше отпросился с фабрики и зашел к маленькой служанке за своей курткой. Там он застал свою мать и Фанни. Мистрисс Диккенс пришла сюда из тюрьмы; она непременно хотела сама одеть Фанни. Маленькая служанка второпях пришивала пуговицы к черному шелковому платьицу.

В углу на постели были заботливо разложены зеленый газовый шарф, маленькие атласные башмачки и пара черных шелковых чулочков.

— Постой, моя милая, дай мне сообразить, — говорила без умолку мистрисс Диккенс. — Шарф ты накинешь на плечи, а на голову приколешь простенький бантик. Ах, если бы теперь у меня был мой жемчуг! Ты его помнишь, Фанни? Помнишь, как красиво он блестел при свечах? Но твой папа, твой бедный папа… Ах, как мне жаль было отдавать в ломбард мое жемчужное ожерелье!

Мистрисс Диккенс грустно покачала головой и поднесла к глазам платок.

— Ой, не плачь, не плачь, мама! — закричала Фанни. — Мне не нужен этот жемчуг, совсем не нужен. Пожалуйста, не думай об этом. Забудь про жемчуг, мама! Право, забудь!

— Какой ты ребенок, Фанни! Ну можно ли так говорить? — рассердилась мать. — Подумай только: две дюжины чайных серебряных ложек, целый чайный сервиз, молочник, сахарница, чудные фарфоровые чашки и блюдца, вот это самое жемчужное ожерелье, брошка и серьги, — все ухнуло в один день. А я-то… сколько раз я чуть что не на коленях молила моего бедного мужа: «Джон, да сделай же что-нибудь, распорядись как-нибудь!» Я убеждена, что каждый, кто видел нас в то время, скажет, что я твердила это по пятидесяти раз в день. Фанни, ну, скажи, разве неправда? Разве я не напоминала об этом постоянно твоему бедному папе?

— Да, да, мама, это правда.

Но тут маленькая служанка кончила работу и стала всех торопить. Пора одеваться и ехать.

Фанни надевала шарф на разные лады и кружилась по комнате в нарядных туфлях. Наконец все было готово. Тут Фанни вдруг заторопилась, объявила, что уже поздно, что им давно пора быть в академии. Мать, тяжело вздыхая, достала из кошелька деньги: пусть дети поедут на извозчике. Уж так и быть, ради такого праздника.

Чарли всегда ходил пешком, и ехать в извозчичьем кэбе было для него великой, необыкновенной радостью. Кэб грохотал и подпрыгивал по мостовой, лошади спотыкались, кучер бранился, а Чарли сидел рядом с Фанни, гордый, замирая от удовольствия.

У подъезда музыкальной академии толстый швейцар, с золотыми нашивками, широко распахнул перед ними двери. Они поднялись по лестнице, уставленной цветами, устланной мягким красным ковром. Чарли робко держал сестру за руку.

Большой зал был залит ослепительным светом. В глубине его, перед возвышением сидели люди с флейтами и скрипками. Фанни объяснила брату, что это оркестр. Человек посередине начнет махать палочкой — и они заиграют все вместе. Но это будет потом, а сначала играть и петь будут ученики и ученицы.

— Наверху? — спросил Чарли.

— Да, да, конечно. И там же им раздадут награды. — Она указала ему на большой стол.

Стол стоял там же, на возвышении, и за ним сидели важные люди в белых жилетах и высоко, под самым подбородком, завязанных галстуках.

— Это все мои учителя, — сказала Фанни. — А здесь, в зале, сидят родные и знакомые учеников. А в первом ряду знаменитые музыканты. Их пригласили нас слушать. — Она гордо тряхнула кудрями. — Теперь я пойду и вернусь к тебе после концерта. А ты сиди смирно и ничего не бойся. Садись вот сюда! — Она усадила Чарли на боковом месте, а сама поспешно ушла.

Чарли сидел в мягком бархатном кресле, совсем близко от возвышения. Он мог отлично видеть и слышать. Все были нарядно одеты, в зале пахло духами и от этого запаха и яркого света бесчисленных свечей Чарли стало очень весело. Он с нетерпением глядел на возвышение. Сначала вышел маленький мальчик со скрипкой; он был в бархатной курточке с белым воротником. Ростом меньше Чарли. Мальчик низко поклонился публике и заиграл на скрипке. Прямо удивительно было, как хорошо он играл! Когда он кончил, все в зале стали аплодировать. Учителя подозвали мальчика к столу, дали ему большую книгу в золоченом переплете и похвальный лист. Маленький мальчик поклонился учителям, поклонился публике и ушел, видимо очень довольный.

После него приходили еще мальчики и девочки, все они были гораздо старше.

Многие девочки были старше Фанни, наряднее одеты, в белых платьях и с пышными бантами в волосах. Они играли на разных инструментах, а иные пели.

Наконец вышла Фанни. Она была красивее всех, хоть и была скромнее одета, и пела лучше всех. Чарли замер от радости и весь раскраснелся, когда увидел, как все восхищаются его сестрой. Она подошла к столу и Чарли видел, что даже самые важные учителя любуются ею. Ей дали самую большую красивую книгу и похвальный лист. Когда она ушла заиграл оркестр.

Чарли был как в чаду. Ему казалось, что он не в зале, а в каком-то удивительном саду, в голове у него все перепуталось и перемешалось. Вокруг не нарядные женщины, а большие диковинные птицы с яркими перьями, а к потолку привешена не люстра со свечами, а горит яркое солнце.

Оркестр играл и убаюкивал Чарли, и в звуках оркестра ему мерещилось все, о чем он так часто думал. Но все легко и просто, нет больше ничего трудного и печального. И сам он больше не обиженный, заброшенный маленький мальчик, он большой, красивый, знаменитый…

За ним пришла Фанни и повела пить чай вместе со всеми учениками и ученицами. Их угощали пирожными, фруктами, конфетами.

В эту ночь Чарли долго не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок и с отвращением слушал, как громко храпела за стеной злая старуха Ройлэнс. Прижимая голову к подушке, он горько плакал, вспоминал как пела Фанни. Фанни-певица. А он? Завтра он опять наденет старую, рваную куртку и пойдет на работу. Опять будет голодать и приклеивать ярлыки к банкам с ваксой. Опять будет рассказывать товарищам все одни и те же надоевшие сказки. Новые ему прочесть некогда. Скоро он даже старые забудет. Забудет все, что знал, все чему раньше учился. Он никогда не будет образованным и ученым человеком. Не напишет ни одной книги. Где ему написать!.. Его дело — банки с ваксой. Никогда он не будет писателем. Никогда, никогда, никогда! Он уткнулся головой в подушку и зарыдал. Его маленькое тело тряслось, а грудь разрывалась.

НА УЛИЦАХ ЛОНДОНА

Отец и сын. — Знакомится с воришками. — В гостях у корабельного мастера. — Чарли просит милостыню. — Страшные встречи на мосту. — «Держи вора!»

На другой день было воскресенье. Чарли неохотно поплелся в тюрьму. Знакомая дорога не развлекала его, думалось все о том же. В тюрьме он застал Фанни; сестра без умолку тараторила и рассказывала про вчерашний праздник. К Диккенсам приходили в гости арестанты. Джона Диккенса знали и любили в тюрьме. Он всем читал вслух похвальный лист дочери и показывал книгу, ее награду. Гости говорили, что Диккенс счастливый отец — дочь будет знаменитой певицей. Фанни хвалили и ласкали; на Чарли никто не обращал внимания. Было горько и обидно. Чарли ушел из камеры, долго ходил по скучному тюремному двору — взад и вперед, взад и вперед. Потом решил заглянуть к контрабандистам. Там, как всегда, было грязно, душно и темно. Как всегда, играли в карты при тусклом свете сальных огарков пили вино, дрались и горланили разгульные песни. Старый контрабандист рассказывал свои приключения. Но мальчик не раз слышал эту историю — все одно и то же. Лучше вернуться в камеру. В камере отец сидел один. Маленькая служанка увела детей гулять. Фанни ушла — она торопилась в гости, к подруге, мать стряпала на кухне. Отец сидел у стола и с довольным видом пил пиво. Чарли печально стоял у камина, устремив глаза на огонь. Джону Диккенсу стало жаль сына.

— Тебе скучно, Чарли?

— Да, папа.

— Поди сюда, ко мне, мой мальчик.

— Я лучше постою у камина, папа. Мне очень холодно.

Отец и сын помолчали. Потом отец снова позвал Чарли.

— Поди сюда, мой мальчик. Мы давно с тобою не болтали.

Чарли подошел к отцу. Глаза у мальчика были печальные, он весь съежился и выглядел маленьким и жалким.

Лицо отца омрачилось. Он вздохнул и залпом опрокинул стакан.

— Сын мой, тебе досталась на долю тяжелая жизнь: ни товарищей, ни веселья, вечная работа и забота. Что делать, Чарли! Тебе известно мое положение. Я не много мог сделать для тебя. Но все, что я мог, я сделал.

— Папа, — неожиданно сказал Чарли, — возьми меня с фабрики. Отдай меня в школу, папа!

Голос его звучал робко и дрожал от волнения. Слезы душили мальчика. Отец слушал внимательно и глядел на него удивленно. Чарли говорил все громче и громче. Говорил долго, горячо, убедительно. Совсем как большой. Он рассказал отцу, как ему тяжело жилось. Как холодно, сыро и темно было в подвале на фабрике. Как там пищали и бегали огромные крысы. Как трудно было ему работать. Как он там заболел и валялся в судорогах. Рассказал, что вечно голодает. Он еще маленький и не умеет управиться с деньгами. Он часто их тратит зря и потом ему нечего есть. Он совсем один, за всеми другими детьми кто-нибудь да смотрит, за ним никто. Другие дети учатся и ходят в школу. Из них выйдут ученые, образованные люди. Из него ничего не выйдет. Он вырастет дураком. Сын умолял отца отдать его в школу. Учиться его самое большое, самое горячее, единственное желание. Он будет учиться лучше всех и каждый год получать награды. И потом, когда вырастет, будет зарабатывать много денег и возьмет отца из тюрьмы.

— Отдай меня в школу, папа!

В первый раз сын так откровенно говорил с отцом. Диккенс, конечно, догадывался, что мальчику жилось нелегко, но мало и редко об этом думал. Такой уж беспечный был человек. Привык, что мальчик приходил в тюрьму веселый и никогда не жаловался.

— В первый раз слышу, — сказал он, глядя на него удивленными, большими глазами. Сын стоял перед отцом, дрожа от волнения.

— Что ты говоришь, мой мальчик? Тебе так плохо живется? Ты хотел бы поступить в школу? За чем же дело стало? Не огорчайся. Ты поступишь, говорю тебе, ты поступишь в школу!

Он встал и выпрямился во весь рост.

— Я отдам тебе последнее, заложу все свои лохмотья. Мне ничего не нужно, уверяю тебя, что мне ничего не нужно. Конечно, тебя необходимо убрать с фабрики. Мальчик с твоими необыкновенными способностями не должен работать на фабрике. Ты должен учиться. Ты непременно поступишь в школу.

— Не говори ему пустяков, Джон! — раздался вдруг голос матери. Она незаметно вошла в камеру и слышала конец их разговора. — На какие же это средства он будет учиться? Мы и так еле сводим концы с концами. Прямо счастье, что Лэмерт устроил его на фабрике. Там из него хоть дельный человек выйдет. А так он совсем пропадет. Ни за что не позволю взять его с фабрики! Нет, это невозможно, Джон. Уж как тебе угодно. Ты знаешь, я всегда все делала по-твоему — и вот теперь мы дошли до полного разорения. Ты хочешь еще и мальчика погубить! Нет, нет, я этого не допущу!

Отец и мать долго спорили. Отец повторял слова мальчика, говорил, что он мал и не может жить один, что он слаб и не в силах работать на фабрике. Мать сердилась, попрекала отца, плакала. Наконец, отец устал спорить и уступил матери. Решено было, что Чарли по-прежнему будет работать на фабрике, но его возьмут от этой злой старухи Ройлэнс. Она совсем не смотрит за мальчиком. Надо его устроить у каких-нибудь добрых, хороших людей, поближе к тюрьме. Пусть будет у родителей на глазах.

Тут пришла маленькая служанка. Она обрадовалась, узнав, что Чарли возьмут от старухи Ройлэнс. Она знает, где его можно устроить. У нее есть знакомая семья по соседству, ей дают там иногда шитье на дом. Ее знакомые живут близко от тюрьмы и сдают маленькую комнатку. Совсем дешево. Очень добрые и хорошие люди. Чарли будет у них жить и каждый день сможет приходить в тюрьму. Обедать ему, конечно, придется на фабрике. Ходить сюда слишком далеко. Но он каждое утро сможет завтракать в тюрьме со всеми. Он больше не будет один.

Чарли утешали и уговаривали. Но он угрюмо молчал. За обедом почти не ел и рано собрался домой. Отец пошел проводить его к воротам.

В нижней галерее было тихо и пусто. В эти часы арестанты сидят по своим камерам. Отцу не хотелось отпускать сына. Он тяжело опустил руку на его плечо и ходил с ним взад и вперед по галерее.

Отец был печален. Он говорил, что трудно ладить с женщинами. Будь его воля, он взял бы Чарли с фабрики. Чарли учился бы в школе. Он отдал бы сыну последнее.

— Не все ли равно, есть мне или умирать с голоду! Не все ли равно, сегодня, через неделю, через год оборвется моя жалкая жизнь! Кому я нужен? Жалкий арестант, дряхлая, никуда негодная тварь!

— Папа, папа! Не говори так, папа!

— Чарли, — продолжал отец подавленным голосом, — ты не помнишь меня молодым, ты бы не поверил, что видишь теперь того же самого человека. Ты бы сказал, то был мой отец, а этот в тюрьме, за решеткой, другой человек… Я был молод, я был красив, я много работал и много зарабатывал, мой сын! Люди завидовали мне!

— Папа, дорогой! — Чарли крепко прижался к отцу.

— Жаль, что не сохранился мой портрет. Ты бы видел, каким я был, ты гордился бы мною. А теперь ты можешь смеяться надо мной. Смейся, смейся. Отвернись от меня! Не слушай меня, красней за твоего отца, презирай отца, презирай, Чарли! Я сам презираю себя. Я упал так низко, что вынесу и это.

— Папа, папа, — говорил Чарли, прижимая к себе его руки. — Не говори так… ведь ты не один… Я ведь тут с тобой… Я тут, папа!

— И все-таки меня даже здесь уважают. Даже здесь. Спроси, кого больше всех уважают в тюрьме? Назовут твоего отца. Спроси, с кем всегда вежливы, над кем никогда не смеются? Назовут твоего отца. Спроси, кого будут больше всех жалеть, когда он умрет с горя в этих стенах? Назовут твоего отца. Что же это значит, Чарли? Неужели мой сын будет презирать меня? Неужели обвинит меня, когда вырастет? Когда я умру, ты меня даже не пожалеешь, никогда не будешь вспоминать!..

Он низко опустил голову и заплакал. Потом поцеловал мальчика: — бедный мальчик, такой умный и добрый. Как бы этот мальчик любил его, если бы знал прежде. Как бы гордился своим отцом. Они вместе поехали бы кататься в экипаже… Все уступали бы им дорогу и завидовали…

Сын с удивлением посмотрел на отца. «Бедный папа — подумал он. — Столько горя натерпелся в жизни, а совсем как маленький. Все какие-то пустяки на уме. Я ему говорю, что мне нужно учиться, а он толкует про катанье и экипажи. И зачем он жалуется на маму? Будь он сам другой, мама не стала бы с ним спорить, она бы его послушалась и сделала бы так, как он хочет».

Мальчику стало ясно, что он напрасно говорил с отцом и что отец ему не поможет. Теперь он узнал это наверное. Но он не сердился на отца. Он его утешал и уговаривал, словно старший младшего. Уверял, что никогда больше не будет его огорчать. — Теперь, когда ты сидишь в тюрьме, я люблю тебя еще больше, чем прежде. Я всегда буду любить тебя, папа!

Отец успокоился и поцеловал сына.

— Ну, ступай домой, мой мальчик! Ступай домой.

С этого дня Чарли стал какой-то другой. Сразу стал старше. Он сдержал свое слово и никогда больше не жаловался отцу. Он жалел и любил его по-прежнему, но боялся огорчать. Да и к чему жаловаться? Отец не пойдет против воли матери. О матери Чарли думал с гневом. Он не мог забыть, что она заставила его работать на фабрике. Этого он ей никогда не простит, не может простить, не должен прощать! Семья стала ему точно чужой. С Фанни он тоже дружил меньше. У нее было много подруг, она жила своей веселой жизнью, непохожей на жизнь брата.

На новой квартире Чарли понравилось; маленькая комната на чердаке была светлая и веселая. Хозяйка сама каждый день ее убирала, приносила мальчику воду для умыванья и заботливо стлала ему постель. В комнате стоял пузатый комод, а над ним висело зеркальце в золоченой раме. У окна мягкое, удобное кресло. Комната выходила во двор. Во дворе росло большое дерево.

Улица, где стоял дом, была тихая. Иной раз на ней не было ни одной живой души. Здесь жили переплетчики и книгопродавцы, прачки, портнихи и портные. На окнах зеленые ставни, на дверях хорошо вычищенные медные дощечки и молотки.

Хозяева квартиры были хорошие люди. Когда Чарли был болен, они ходили за ним как за родным, и ему жилось здесь лучше, чем у старухи Ройлэнс, но как-то слишком уж тихо и однообразно. Зима шла к концу, стало теплее, хотя лили дожди и туман по-прежнему окутывал город. Чарли стал поздно приходить домой и вечером, после работы, подолгу шатался один по улицам.

Огромный город неудержимо манил и притягивал мальчика. Как раньше он бегал по всей тюрьме, все выглядывая и узнавая, так теперь шагал по огромному городу. Хотел его знать, как знал тюрьму.

Тесные, закупоренные колодцы-дома тянулись на целые мили кругом. Мрачные, черные, высокие. Чарли любил заглядывать в окна. Кто жил там за освещенными окнами? Какие это были люди? Как они двигались, ходили, говорили? Добрые они были или злые, счастливые или несчастные? Он много думал о людях. Ему хотелось все про них знать. А где же можно было увидеть больше людей, чем на улицах! И столько разных людей! Не беда, что они незнакомые, что с ними редко удавалось поговорить. Можно было идти за ними вслед, шмыгнуть в лавку, где они что-нибудь покупают, увидеть дом, где живут, или куда ходят в гости. Если хорошенько постараться, можно понять, о чем люди думают, почему печальны или веселы, сообразить, куда спешат, зачем спешат, кто их ждет. И ждет ли их кто-нибудь?

Одинокие люди больше всего привлекали мальчика. Он знал, что им всего тяжелее и жалел их. Он любил одиноких, худых, сморщенных желтых старичков. Они плелись с растерянным видом, точно оглушенные и напуганные уличной суматохой. Такие старички — всегда маленькие старички. Может быть, когда-нибудь и были большими, а теперь съежились и стали маленькими. Пальто на них всегда особенные, каких никто не носит. На этих пальто большие тусклые пуговицы, не такие как у всех. Старички носят измятые и вытертые, но жесткие шляпы. Шляпы плохо держатся у них на голове.

Дома, где они живут, такие же ветхие, печальные, расшатанные, как и они сами.

По вечерам, в праздники, Чарли замечал, что его старички плелись неуверенной походкой, и глаза их светились мутным блеском. Это значило, что старички пьяны.

Чарли немного вырос, голос его стал грубее. На фабрике и в тюрьме привык к площадной брани. Теперь он смелее заходил в кабачки.

Был кабачок недалеко от фабрики на мрачной, глухой улице. Раз Чарли зашел туда. Он сидел там долго, пил пиво и глядел в окно на высокие угрюмые черные дома по ту сторону улицы. По временам какое-нибудь лицо появлялось за грязным стеклом и сейчас же пропадало в сумраке. Небо было хмурое, лил дождь и прохожие шли поспешно, безнадежно поглядывая на небо. Дождь лил все сильнее — тяжелыми, крупными каплями Мокрые зонтики, забрызганные грязью подолы. Потом приходил фонарщик и зажигал фонари на улице. Пламя ярким языком вспыхивало в одном фонаре за другим, как будто спрашивая: зачем освещать такую безобразную картину?..

Вдруг в кабачок вошла целая компания мальчиков. Они сели в самый дальний угол, потребовали водку и закурили большие трубки. Совсем как взрослые. Громко смеялись и бранились, потом заговорили вполголоса. Видимо боялись, что их услышат.

Мальчиков было трое. Один был года на два старше Чарли, с маленькими, юркими глазками. Одет он был в длинную куртку с отвороченными рукавами — словно с чужого плеча. Он сидел за столом, засунув руки в карманы полосатых штанов. Другие были моложе.

Чарли подсел к ним поближе. Они не обращали на него внимания. Чарли слышал, как большой мальчик спросил товарищей:

— Каково охотились нынче? Велика ли добыча?

— Отличная была охота, — сказал самый младший.

— Да, поработали-таки, — добавил другой.

— Тебе что попалось? — спросил маленького старший мальчик.

— Золотые часы, — ответил маленький шепотом. Они зашептались, тесно придвигаясь друг к другу, и Чарли больше ничего не мог разобрать.

Потом младшие ушли, а старший остался. Он курил трубку и, как видно, скучал. Наконец позвал Чарли.

— Иди сюда! Что ты вечно сидишь один? Одному скучно. Познакомимся.

Чарли подсел к нему.

— Ты голоден и устал, молокосос? — спросил большой мальчик. — Ты наверное работаешь на фабрике?

Чарли ответил утвердительно.

— Родители у тебя есть?

— Есть, — сказал Чарли.

— Почему же они заставляют тебя работать?

— Отец в тюрьме. Мы очень бедны.

Чарли никому этого не говорил и сам не понимал, как это он вдруг признался.

— Эге! — большой мальчик выразительно свистнул и глубоко засунул руки в карманы. — Сынок пойдет по той же дорожке. Тебе не миновать. Яблоко от яблони не далеко падает. Надоест ведь голодать и работать на других. Деньги у тебя есть?

— Нет.

— У меня нынче тоже плоховато. Осталась одна мелочишка. Ладно, я угощу тебя на все!

Он потребовал еще водки. Чарли водку терпеть не мог и никогда не пил. Но теперь выпил за компанию.

Большой мальчик хотел поговорить о чем-то нужном. Но не удалось. В окне вдруг показался его маленький товарищ и с таинственным видом сделал ему знак рукой. Большой тотчас же встал.

— Ну, прощай пока, — сказал он Чарли. — Будем с тобой знакомы.

Мысль о крестном — корабельном мастере — не покидала Чарли. Пойти к нему в воскресенье нельзя было, отец привык, что сын этот день проводил в тюрьме. Чарли решил сказаться на фабрике больным, чтобы его пораньше отпустили.

Он отправился к крестному в Индийские доки.

Крестный жил подле канала, где был подъемный мост. Мост открывался по временам, пропускал корабли и барки с грузом. Чарли прошел мимо трактиров с разноцветными флагами, мимо платяных лавок с матросскими куртками, клеенчатыми шляпами, парусинными панталонами. За ними были кузницы. Здесь громадный молоток неутомимо с утра до ночи колотил раскаленное железо, выковывал якоря и цепные канаты. Потом канавы, мельницы, опять канавы и, наконец, вода. В воде стояли огромные корабли. Пахло сырым деревом: здесь делали мачты и весла, строили корабли и лодки.

Здесь строили корабли и лодки.

Чарли глядел во все глаза на огромные корабли. Они поплывут в далекие, неведомые страны. Хорошо было бы убежать с фабрики и уплыть на таком корабле.

Вдруг чья-то сильная рука опустилась на его плечо.

— На корабли загляделся, малыш? — раздался знакомый голос. Перед Чарли стоял мужчина огромного роста, с густыми, седыми волосами и добродушным лицом.

Мальчик радостно бросился к крестному.

— Что долго не был? Рассказывай, как живешь? Правда ли, что отца посадили в тюрьму? А тебя мать отдала на фабрику? Люди мне говорили. Я не верил, хотел сам к вам зайти, да заболел, долго пролежал в больнице. Недавно только принялся за работу.

Мальчик рассказал крестному о своем горе и попросил — нельзя ли его устроить юнгой на корабль.

— Ты слишком мал и слаб, — сказал крестный, покачав головой. — Не годишься для морской службы. Ты слаб телом и силен головой, тебе нужно бы поступить в школу, учиться. Я бы тебе помог, да слишком мало зарабатываю, самому едва хватает. Прежде я был сильнее, работал за десятерых, а теперь меня доконала болезнь, силы совсем ушли. Бьешься как каторжный день-деньской, а толку мало. Даже накормить тебя — и то нечем.

Чарли ушел от крестного печальный и голодный.

Да, никто не мог ему помочь. Все, кого он знал, были бедняки. У одних совсем не было работы, их презирали, над ними смеялись, их сажали в тюрьму, словно диких зверей запирали в клетку. Другие, как крестный, тяжело трудились и едва сводили концы с концами. Богатых он совсем не знал, о них только слышал. О них много рассказывали в тюрьме и на фабрике. Возвращаясь от крестного, Чарли зашел в ту часть города, где жили богатые и знатные люди.

Дома здесь были громадные, однообразные, с мрачными подъездами, полукруглыми окнами и балконами. Окна ярко освещены, но за ними ничего не видно. У подъездов нарядные экипажи. Угрюмые, важные швейцары распахивали двери, а лакеи в пестрых ливреях и шляпах с перьями, похожие на огромных заморских птиц, быстро подсаживали своих господ в закрытые экипажи. Как жили богачи? Куда собрались ехать? Что делали? Не угадать.

На этих улицах даже в окнах лавок почти ничего не было видно. Хозяева лавок не старались заманить покупателей. Покупатели были свои, постоянные. Покупатели знали, что всегда найдут здесь отборные товары. В окне кондитера стояли только конфеты под стеклянным колпаком и несколько баночек с вареньем. В окне фруктовой лавки лежала кучка больших золотых апельсинов.

Мальчик был голоден. Голод мучил его все больше и больше, мучил нестерпимо. Завидев издали степенную пожилую хорошо одетую женщину, он решил попросить у нее милостыню. Чарли отлично умел подражать нищим, он столько их видел в своем предместье. Скорчив жалкую рожицу, он жалобно застонал и протянул руку. Старая женщина поглядела строгим, недовольным взглядом, но достала из кошелька деньги. Все-таки жалко маленького мальчика.

Чарли обрадовался и опрометью побежал в булочную. Он купил себе большую булку, жадно съел ее и, приободрившись, пошел в Сити, главную торговую часть Лондона.

Тут были огромные магазины со всякими товарами. Драгоценные камни, пушистые меха, роскошные шелковые и бархатные ткани, огромные диковинные цветы.

Утомленный долгой ходьбой, измученный толкотней, оглушенный пронзительным шумом и суматохой, мальчик пробрался к большому, великолепному дому — английскому банку. Банк больше всего привлекал мальчика. Он долго стоял перед ним я думал об его подземных подвалах, набитых серебром и золотом. В тюрьме ему много рассказывали про них. Здесь было столько денег. Подумать только — все эти деньги принадлежали немногим людям! Они их тратят только на себя или копят. Зачем они их копят? И всегда хотят иметь больше и больше. А он только работает, голодает и мучается. Богатые наверно скупы, злы, жадны. Их дети ходят нарядными, как сын хозяина его фабрики. Они учатся в школе, а он…

Мальчик шел дальше. Шум на деловых улицах, наконец, замер, жизнь стихла. Теперь улицы совсем темны. Казалось, они хранят зловещие тайны. Тайны торговых контор с книгами и бумагами в несгораемых железных сундуках и шкапах; тайны банкирских контор с крепкими подвалами и потайными комнатами, тайны бесчисленных грабителей громадной столицы. Сколько страшных тайн в этом огромном Лондоне!

Было совсем поздно, когда Чарли добрался до Лондонского моста. Тихо, темно и страшно. Бездомные, оборванные бродяги одиноко стояли на мосту, глядя на воду диким, бессмысленным взглядом. Они как будто хотели навеки погрузиться в быструю реку. Какие-то люди притаились в темноте, кого-то подкарауливая, пересвистываясь и перекликаясь друг с другом.

Чарли знал, что сюда в этот час собирались убийцы и воры. Прежде, когда он был еще маленький (теперь он совсем уже большой, столько пережил горя), он вспоминал о них ночью с ужасом. Боялся он их и теперь, но теперь ему было их жалко. Теперь он понимал, что нищета и одиночество приводят к преступлению. Как знать, долго ли он сам выдержит? Может быть, и сам будет преступником — убийцей или вором… Милостыню он и теперь уже просит, потом будет воровать.

Он вспомнил встречу с мальчиками в пивной. Они воришки. У них водятся деньги. Чарли слышал, как маленький хвастал, что украл золотые часы. А старший, уходя, сказал Чарли: «Будем с тобою знакомы!». Он наверное хочет, чтобы Чарли вступил в их компанию и тоже стал вором. Недаром он угощал Чарли водкой. Неужто и в самом деле придется воровать!

Чарли представилось, что он подкрадывается сзади к хорошо одетому толстому человеку и вытаскивает у него из кармана кошелек. Толстяк ничего не замечает. Потом он засовывает руку в карман и не находит кошелька. Он быстро оглядывается и видит Чарли. Чарли убегает во все лопатки. Толстяк кричит: «держи вора!!» и бежит за мальчиком. За толстяком бегут и другие люди: мясники, булочники, молочники, посыльные, школьники… Бегут взапуски, с криком, с ревом, сшибая прохожих. Толпа все растет и растет. Она несется, разбрызгивая грязь, стуча подошвами по мостовой: «держи вора, держи вора!!».

Наконец Чарли падает, сбитый с ног здоровенным ударом кулака: кровь течет у него изо рта, он дико озирается на людей, а они, хохоча и радуясь, толпятся вокруг. Страшно…

Неужели с ним так и будет? Чарли с ужасом вспоминал слова воришки: «тебе не миновать. Надоест голодать и работать на других, тогда пойдешь по нашей дороге».

ПЕЧАЛЬНОЕ НАЧАЛО И РАДОСТНЫЙ КОНЕЦ

Неожиданное письмо. — Отца освобождают из тюрьмы. — Чарли покидает фабрику.

Джону Диккенсу все тяжелее было в тюрьме. Он заметно опустился, говорил, что тупеет, и избегал людей. Твердил: «солнце мое закатилось, земля раскрылась и поглотила меня». Реже ходил в буфет и перестал пировать со знакомыми арестантами. Все чаще грустно сидел у окна один. Сапоги его уже не блестели, он забыл про лорнет и трость с набалдашником и небрежно завязывал галстук. Даже брился редко. Перестал писать письма родным и больше не просил его выручить. Все равно не помогут. Надеяться было не на что.

Чарли все реже приходил в тюрьму. Все чаще и чаще проводил вечера в пивной. Он подружился с мальчиками воришками.

Раз он долго дожидался их в пивной. Наконец пришли старшие мальчики бледные и расстроенные. Самого маленького с ними не было. Они рассказали, что его поймали и посадили в тюрьму. А им как-то удалось удрать и скрыться.

— Плохо будет без третьего товарища, — сказал старший. Маленький в нашем деле всегда необходим. Самому не всюду показаться удобно. А малыша всюду пошлешь, он так проскользнет, что и не заметят.

— А ведь вот же его поймали! — возразил Чарли.

— Мало ли что поймали, — сказал старший. — Поймали оттого, что струсил. В нашем деле главное ничего не бояться. Если не бояться, никогда не поймают. Наше дело лихое, с нами, брат, весело. Шел бы к нам! Чего боишься? Лезешь к нам, а боишься! По чужой указке работать и ослы умеют.

Он лихо надвинул набекрень свою шапчонку и глубоко засунул руки в карманы штанов.

— Мы вольные соколы! Чего боишься? Слушай, малыш, нынче суббота, идем к нам в гости. Мы тебя угостим на славу. Ужин устроим горячий. Да и пряники у нас припасены. Вчера попался дурак-торговец. Увидел знакомого и отошел от прилавка. Пока он разговаривал, мы его здорово обобрали. Ну идем, что ли? Что тебе тут одному сидеть!

Чарли пошел с ними. Шли долго, по грязным нищенским улицам.

— Смотри, не выдавай нас! — сказал по дороге старший мальчик и посмотрел на него страшными, злыми глазами. — У нас разговор короток. Коли выдашь — убьем.

Наконец, пройдя темный и грязный переулок, мальчики шмыгнули в ворота. За воротами был огромный проходной двор.

Мальчики остановились, переглядываясь. Старший вынул из кармана платок.

— Уж ты не взыщи, птенец, глаза мы тебе все-таки завяжем.

Чарли испугался и хотел убежать, но не успел — старший мальчик накинул ему платок на глаза, а маленький крепко в него вцепился… Потом они потащили его дальше. Сначала по ровному месту. Как видно, через проходной двор. Потом стали спускаться. На вопросы Чарли воришки не отвечали, да и друг с другом не говорили. Шли быстро и молча.

— Стой! — сказал, наконец, старший мальчик.

Чарли услышал, как он открыл дверь. Потом его толкнули вперед и дверь за ним тотчас же захлопнулась.

— Снимай повязку, — приказал старший.

Чарли стоял в темном коридоре. Младший мальчик зажег спичку, и все трое стали пробираться вперед. Чарли одной рукой ощупывал дорогу, а другой крепко ухватился за своего маленького товарища. Он с трудом поднялся по темной, поломанной лестнице. Товарищи его поднимались ловко и быстро — давно привыкли. Старший отпер дверь и втащил Чарли в большую комнату.

Старший мальчик снова зажег спичку и поднес ее к свечке, стоявшей на дощатом столе в бутылке из-под пива. Младший принялся разводить огонь в очаге. Перед очагом стояли медные горшки, на столе валялись хлеб, масло и сковорода с сосисками. Младший мальчик поджарил на огне сосиски, а старший достал из грязного ящика бутылку водки, пряники и колоду засаленных карт. Чарли с любопытством огляделся. На полу лежали старые грязные мешки, набитые сеном. На них рваные одеяла и измятая подушка. В углу была навалена целая груда шелковых платков, как видно украденных.

Воришки напоили Чарли водкой и накормили горячим ужином. Повеселев, все трое засели за карты. Чарли в карты играть совсем не умел. Маленьким он играл в дурачки, и то редко. В тюрьме арестанты считали карты делом серьезным и детей в это дело не допускали. А ему давно хотелось научиться играть. Старший мальчик вытащил из кармана целую кучу медных денег.

— Будем играть на деньги. Есть у тебя деньги, малыш?

Чарли вытащил из кармана все, что у него было, весь свой недельный заработок.

— Только я совсем не умею играть, — пробормотал он робко и покраснел.

— Ничего, мы тебя живо научим, — сказал старший. — Ты будешь сначала играть вместе со мной против него — он указал на младшего и подмигнул ему. — Выигрыш и проигрыш будем делить пополам. Только, чур, не зевать! Гляди в оба!

К удивлению и радости Чарли, он и его партнер ни разу не проиграли. Они всякий раз выигрывали и нагребли целую кучу денег.

— Ого, малыш! Да у тебя счастливая рука. Ты нас обоих обыграешь, коли начнешь играть один. Ну, да ладно, я тебе не препятствую. Твое счастье!

Чарли попробовал играть один. С первого же раза он опять выиграл. Потом еще и еще. Куча денег перед ним все росла и росла. Он раскраснелся, глаза его блестели.

Вдруг он заметил, что маленький подмигивает старшему и как-то по своему перекладывает карты. Чарли хотел было им сказать, но тут старший стал рассказывать смешную проделку, и Чарли забыл про маленького и его карты.

Он проиграл, хотел отыграться и проиграл опять. От волнения он побледнел. Стала кружиться голова.

— Ничего, малыш, в картах всегда то везет, то не везет. Отыграешься. Выпей-ка еще водки.

Чарли залпом осушил стаканчик и продолжал играть. Он по-прежнему проигрывал. От выпитой водки Чарли затошнило. Голова у него совсем закружилась.

— Я больше не стану играть, — сказал он решительно. — Отпустите меня домой, я скоро опять приду к вам в кабачок. Воришки не стали спорить. Опять завязали ему глаза и вывели его на дорогу.

На улице Чарли очнулся и тут только сообразил, что проиграл все свои деньги. А до новой получки еще долго ждать!

Дома он едва поздоровался с хозяевами. Поскорее бы забраться на свой чердак. Но хозяева глядели на него радостно. Вид у них был праздничный и растерянный, словно они хотели сказать что-то необыкновенное. Хотели сказать, а не говорят. Старушка открыла было рот, а старичок замахал на нее руками и стал делать знаки. Потом откашлялся.

— Тут приходила ваша сестра, просила, чтобы вы, как только вернетесь, сбегали поскорее в тюрьму. Там у вас семейная радость, великая радость.

Старичок все еще не решался сказать, в чем дело. Чарли глядел на него во все глаза. Какая могла быть у них радость? Мальчик давно привык к одному только горю.

Тут старушка опять не вытерпела:

— Ваша мама получила письмо.

— Неожиданно, — перебил старичок.

— От старой знакомой, подруги детства, — торопливо подсказала старушка.

— Погоди, не мешай! — рассердился старичок. — Рассказать нужно все обстоятельно. Ваша мать получила письмо от старой знакомой, подруги детства. Она живет в одном городе с дальним родственником вашего отца. И вот видите ли… родственник вашего отца умер, у него были деньги, а наследников не было. Ваш отец его прямой наследник. Деньги по закону достанутся вашему отцу. Имею честь поздравить с получением наследства.

Старичок обхватил Чарли пухлыми руками и стал крепко целовать.

— Теперь ваш отец скоро выйдет на свободу. Вы поступите в школу и будете учиться. Давно пора. Такой способный и умный мальчик! Вы рады, что будете учиться?

Чарли оторопел и не говорил ни слова.

Тут старушка заплакала:

— Да что же вы стоите? Бегите скорее в тюрьму. За вами уж давно пришли. Папа с мамой давно вас ждут. Идите же скорее!

Чарли побежал в тюрьму. За ним поплелся и хромой старичок-хозяин. Непременно хотел сам поздравить его отца. К тому же он предложит Диккенсу свои услуги — поможет ему вступить во владение наследством. Нужно сделать все по закону. Старичок служил раньше в суде — у него там было не мало знакомых.

— Пойдем к папе! Пойдем скорее к папе! — торопил мальчик.

Тюремщик с веселым лицом открыл им ворота. Великая новость успела облететь всю тюрьму. Все встречные радостно с ними здоровались. В нижней галерее навстречу им попался старый приятель Чарли, пожилой арестант. Он курил трубку, от него сильно несло вином. Завидев мальчика издали, арестант бросился к нему и едва не сбил с ног на последней ступени. Потом кубарем влетел с ним в галерею.

— Мы ведь с ним давние друзья, — говорил он хозяину Чарли. — Сколько раз вместе коротали время с его отцом в буфетной. А он-то бедняжка… Когда б вы видели, как он пришел сюда в первый раз, такой маленький, храбрый, а сам ни жив, ни мертв. Трудно пришлось мальчонке. Уж мы-то знали… Нам ли не знать… А теперь вот счастье!

Арестант пришел в полный восторг.

— Погодите-ка почтеннейший, погодите, — крикнул он вдруг старичку, увидя, что тот собрался идти дальше. — Дайте-ка мне вашу спину… чуточку пониже… вот так…

И тут же, в тюремной галерее, пожилой арестант перелетел через голову почтенного хромого старичка, бывшего судебного чиновника. Пухленький старичок совсем оторопел от удивления. Арестант схватил его за пуговицу:

— Мы с вами выпьем, почтеннейший. Необходимо вспрыснуть, необходимо вспрыснуть!

Насилу от него отделались.

Когда Чарли вошел в камеру, вся семья уже была в сборе. Джон Диккенс, по обыкновению, сидел у окна. Он был гладко выбрит, и галстук был повязан под самым подбородком. Сапоги блестели. Лорнет снова висел на верхней пуговице сюртука. Лицо сияло. Он много и громко говорил. Словом, это был прежний Джон Диккенс.

— Необходимо, дочь моя, — говорил он Фанни, — поскорее отыскать хорошую портниху и сшить тебе нарядное платье. И шляпку тоже… да, да, конечно, красивую шляпу. Надо также сделать что-нибудь для Чарли; у него решительно неприличный вид. И для тебя, — обратился он к маленькой служанке. — Я намерен быть щедрым… да, да, я твердо намерен быть щедрым… — Тут он увидел Чарли и широко расставил руки.

Мальчик кинулся к отцу на шею.

— Твой отец не будет бедняком, когда выйдет из тюрьмы, говорил Джон Диккенс, прижимая к себе сына. — Мы не будем богаты, но дети мои больше ни в чем не станут нуждаться. Можешь больше не ходить на фабрику. Ты скоро поступишь в школу.

Он очень обрадовался, узнав, что квартирный хозяин Чарли поможет войти во владение наследством. Главное, поскорее выйти из тюрьмы. Когда это можно? Через несколько часов? Через несколько дней? Через неделю? Как, неужели только через неделю? Вам легко говорить. Понимаете вы, что значит лишняя неделя в тюрьме? Я задыхаюсь, мне нужен воздух!

— Я думаю, что раньше не удастся, мистер Диккенс. Необходимо выполнить некоторые формальности. Мы поторопимся, уверяю вас, мистер Диккенс, мы сделаем все возможное. А пока, будьте добры, покажите мне ваши бумаги.

Джон Диккенс заторопился и вытащил целый ворох.

— Ваша родословная, мистер Диккенс? Так, так… Теперь, кажется, все в порядке. Вам, конечно, придется немного поиздержаться. Но мы поведем дело как можно экономнее.

Ветхая лестница, ведущая на галерею, затрещала под быстрыми шагами. Дверь камеры распахнулась и вошла толпа арестантов. Во главе был тот самый пожилой арестант, которого Чарли раньше встретил в галерее. Темные глаза его весело блестели, а волоса на голове торчали щетиной. Он объявил:

— Мы решили отпраздновать ваше освобождение из тюрьмы, мистер Диккенс. Мы вас угощаем. Пир на весь мир. Весь двор уставим столами. Горы булок. Копны табаку. Ростбиф и плум-пуддинг — ешь до отвала. По кварте крепкого пива на брата. По бутылке вина каждому. А, мистер Диккенс?

Тут за пожилым арестантом прибежала маленькая девочка, его дочь. Она ему что-то зашептала. Лицо пожилого арестанта вытянулось.

— Вынужден распрощаться. Жена требует. Долг отца большого семейства и все прочее. Помните, мистер Диккенс: мы вас приглашаем. Мистрисс Диккенс, покойной ночи. Мисс Диккенс, мое почтение!

Весь вечер камера полна была людьми. Чарли, по просьбе отца, сбегал в буфет за вином. Мать нехотя дала ему денег… — Что делать? Уж так и быть, ради такого праздника!

На другой день все в тюрьме стали просить у Джона Диккенса денег взаймы. Он каждому обещал, как только вступит во владение наследством. Жена сердилась и спорила. Но он стоял на своем — пускай все радуются! Маленький хромой старичок часто заглядывал в тюрьму. Он сдержал обещание, хлопотал усердно. Стол Диккенса завален был грудами деловых бумаг. Чарли тоже помогал и бегал куда пошлют. Теперь он больше не ходил на фабрику.

Сам главный смотритель пришел поздравить Диккенсов. Но Джон Диккенс обошелся с ним важно и холодно; смотритель был злой, несправедливый человек, от него не мало приходилось терпеть арестантам.

Джон Диккенс и хромой старичок скоро стали большими друзьями.

— Мы считаем великим счастьем принимать под нашей кровлей такого человека, как вы, — говорил Диккенс доброму старичку. — Сами посудите, кто окружает нас в этой мрачной трущобе! Ваше общество для нас несказанное утешение. Вижу, что с вашей помощью нашим бедствиям скоро наступит конец. Передо мною открывается новая жизнь. Я блистательно устрою свои дела. Мое единственное желание — быть истинно деловым человеком. Мои родственники и родственники моей жены не раз осуждали меня и говорили, что я человек не деловой, хотя исполненный талантов. Я открыто презираю все эти пересуды и бесстрашно смотрю на свою судьбу. Но, что бы ни случилось и где бы мне ни пришлось жить, в доме моем всегда найдется комната и прибор за столом для вас.

Покончив с деловыми бумагами, Джон Диккенс принялся угощать гостя пуншем. Он суетился за столом, выжимая лимоны в горячую сахарную воду и смешивая воду с ромом. Он мешал, нюхал, пробовал, прихлебывал, лицо его сияло от удовольствия.

— Раскрывая теперь новую страницу моей жизни, пью за ваше здоровье! — сказал он, поднимая стакан.

В это время в камеру вошел сапожник, человек лет шестидесяти, с желтым лицом. Ростом он был очень мал и когда сел скрючась, казался почти карликом. Во рту у него торчал коротенький красный чубук. Сапожник курил и поглядывал на огонь в камине.

— Давно ли вы здесь? — спросил его пухленький старичок.

— Двадцать лет, — ответил сапожник. — А ведь вам не угадать, за что меня посадили.

— Верно за долги.

— Нет, я в жизни никому не был должен ни одного пенса…

— За что же?

— Угадайте сами.

Но старичок никак не мог угадать.

— Вот в том-то и дело, что вам не угадать, — сказал сапожник, вытряхивая пепел из трубки и вновь набивая ее табаком. — Меня посадили сюда за то, что я получил наследство.

Старичок глядел на него с удивлением.

— Вы мне не верите, — продолжал сапожник, спокойно покуривая трубку, — на вашем месте и я бы не поверил; но в том-то и штука, что я говорю истинную правду. Мне досталось от дальнего родственника наследство, я поделил наследство с его племянниками. Племянники перессорились и перегрызлись, а на меня подали жалобу в суд. В судейской конторе долго писали бумаги. Исписали шесть стоп, а я все платил за издержки. Наконец суд постановил: завещатель был не в своем уме, обязуем сапожника отказаться от своей доли наследства и вернуть его законным наследникам, а равно и уплатить суду все издержки по этому делу. Платить мне было нечем. Меня и посадили в тюрьму. Вот и вся чистейшая правда, вам за нее поручатся человек шестьдесят в тюрьме. Как видно, мне здесь и умереть придется.

Добрый старичок обещал похлопотать за него в суде, но сапожник в ответ лишь тяжело вздохнул, вытряхивая пепел из трубки. Видно, бедняга хорошо знал английские суды!

Прощальная пирушка арестантов вышла веселая, буйная, разгульная. Женщин и детей на нее не позвали. Это не в обычае у арестантов. Но Чарли не утерпел и заглянул в буфетную. Буфетная утопала в табачном дыму. Джон Диккенс расхаживал между столами, со всеми разговаривал, смотрел, чтобы всего было вдоволь. Был весел, пил вино, и чокался с арестантами. Его поздравляли, обнимали, с ним лезли целоваться, вокруг стук, шум, звон стаканов, брань пьяных, — пир был в полном разгаре.

Народу собралось много. Все принарядились по-праздничному, кто как мог. Но иные и на праздник пришли оборванные. Недалеко от Чарли, прислонясь к стене, стоял арестант в лохмотьях. На нем не было даже куртки, одна рубашка. Кто-то спросил его про куртку. Арестант заговорил торопливо:

— В закладе… хорошая родня… дядя Том… последний сюртук… был, да сплыл… надобна есть… Кормился сапогами две недели. Хороший зонтик… еще неделю… честное слово. Все спустил ростовщику… ничего нет больше… все они мерзавцы. Скоро шабаш… слягу в постель… умру… шабаш.

— Ну, чего там хныкать, — перебил его сосед. — И пить будем и петь будем. А смерть придет, помирать будем. Пойдем-ка лучше попляшем! — и он потащил оборванца за собою.

Оба нетвердо пустились в пляс.

Из-за соседнего стола выскочили еще два арестанта. Один в истасканном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Красное лицо его заплыло жиром. Он побежал на середину буфетной пыхтя и отдуваясь. Другой — широкий и плечистый, в синей куртке. Правая нога его была обута в щегольской сапог, левая — в старую дырявую туфлю. На сапоге его торчала покрытая ржавчиной шпора, он вздергивал ее кверху, похлопывал по сапогу изорванной охотничьей плетью в такт пляски, и покрикивал, как кричат охотники, погоняя лошадей.

— Браво, браво! — раздавалось со всех сторон. — Отмахните еще коленце… Раз, два, три. Браво, браво! Раз, два, три. Ура!

Тут к плясунам присоединился высокий молодец с длинными черными волосами и густыми лохматыми бакенбардами до самого подбородка. Галстука на шее у него не было, ворот рубашки был расстегнут и из-под него видна заросшая густыми волосами грудь. На голове у него торчал смешной бумажный колпак с кисточками, а в бумазейной куртке все пуговицы были оборваны. Он глядел нахально и дерзко. Таких молодцов можно встретить в трактирах и на постоялых дворах.

Арестанты пришли в восторг. Плясунам налили вина. Все затянули песни. Ветхий пол трясся под ударами каблуков. Буфетная тонула в клубах табачного дыма…

Держи левее, Добин,

Держи правее, Добин,

Левей, правей, правей, левей!

Наконец наступил счастливый день. Джон Диккенс со всей семьей навсегда покинули тюрьму. Отъезд был назначен в полдень. На тюремном дворе собрались сторожа и арестанты. Все хотели проститься с Диккенсами. По двору ковылял, прихрамывая, и пухленький старичок. Он тоже пришел в тюрьму на проводы. Арестанты обступили старичка. Они знали, что у него знакомые в суде. Ему со всех сторон совали прошения: один жаловался на начальство, другой хлопотал, чтобы ему сократили срок, третий писал, что его посадили в тюрьму не по закону. Пухленький старичок совсем растерялся, но все прошения совал в карман, говорил каждому, что постарается его дело уладить.

Наконец тюремщик открыл ворота. Диккенсы уселись в карету, лошади тронулись, тюрьма осталась позади.

Сидя против отца в карете и слушай, как стучат колеса, Чарли думал о тюрьме. Неужели он больше никогда не будет подходить к ее воротам? Неужели и вправду началась новая жизнь? Неужели он больше не будет хлопотать, бегать, валиться с ног от тяжелой работы? Неужели ему и вправду купят новые книги и отдадут его в школу?

Не во сне ли это ему все представляется? Во сне или наяву? Наяву или во сне? Вдруг карета повернет назад и опять подъедет к воротам тюрьмы? Нет, они едут все дальше и дальше. Так это правда, а прежняя жизнь только сон — дурной, страшный, тяжелый сон!

А как же там, в тюрьме, все будет без него? И трудно было поверить, что там все останется по-прежнему, тюремщики все также будут отпирать и запирать ворота, громыхая железным засовом, всё так же будут арестанты шагать по тесному двору, все такие же будут решетки на окнах и мрачные, грязные подземелья. А в подземельях люди, похожие на мертвых. Неужели так всегда будет? Всегда? Всегда?

Все так же арестанты шагают по тесному двору.

ПОСТУПАЕТ В ШКОЛУ

Злой директор. — Канарейки в пюпитрах. — Как белая мышь жила в латинском словаре. — Веселые товарищи. — Мальчики пугают полицию.

Все знакомые Джона Диккенса в один голос твердили, что в Лондоне нет школы для мальчиков лучше школы мистера Джонса. Мистер Джонс прославленный воспитатель. У него учатся дети из самых богатых, самых известных семей. Отец Чарли не стал долго думать. Он послал сына к мистеру Джонсу взять программу и сговориться о плате за учение.

Школа была недалеко от Сомерс-Тауна, где поселились Диккенсы, на углу большой площади. Как только Чарли свернул из темного переулка на площадь, он увидел прибитую над дверью углового дома доску с надписью:

АКАДЕМИЯ ВЕЛЛИНГТОНА.

Мальчик стремглав перебежал площадь и постучал в дверь. За дверьми послышались тяжелые, медленные шаги. Двери открылись. Чарли увидел высокого человека с угрюмым, неподвижным лицом.

— Нельзя ли видеть мистера Джонса? — спросил Чарли.

Мрачный человек молча кивнул головой и указал на коридор. Мальчик нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Вторая дверь направо, — пробурчал угрюмый человек.

Вторая дверь направо была полуоткрыта, из комнаты несло запахом бараньего жира. Чарли робко остановился на пороге; в комнате за длинным столом сидели мальчики, протягивая тарелки к большому блюду. Приземистый, толстый человек с засученными рукавами резал баранину тонкими ломтями и раскладывал ломти по тарелкам.

Чарли сразу заметил, что мальчики боятся толстого человека — стало быть это и есть директор.

Лицо у директора злое, а глаза маленькие, пронзительные; жилы на лбу толстые. На самой средине головы блестела лысина, прикрытая редкими седыми волосами, искусно зачесанными от висков на маковку.

Прическа эта поразила Чарли, но еще больше его поразило то, что мистера Джонса совсем не слышно: он все время говорит шепотом. Говорить ему, как видно, очень трудно и от этого он еще больше злится. Жилы у него на лбу вздулись, а изо рта вырываются глухие звуки.

Увидев нового мальчика, он состроил приветливое лицо, перестал резать баранину, подошел к новичку, спросил как его зовут и сколько ему лет. Замирая от страха, Чарли ответил, что двенадцать.

— О чем же думали его родители до сих пор? — зашипел директор. — Давно пора учиться. Он наверное ничего не смыслит в латинской грамматике? Ну да, не беда. Живо научится. Впрочем, его родители, может быть, желают сделать из него не ученого, а делового, торгового человека? Мистер Джонс обучает и бухгалтерии, всему, что необходимо знать деловым людям. Пусть мальчик передаст об этом отцу! Вот подробная программа занятий! — Директор вытащил из кармана толстый лист бумаги. — Здесь все напечатано. Какая плата? Об этом здесь тоже сказано. Пусть покажет отцу. У него воспитываются дети из самых известных семей. Лучшей школы нет во всем Лондоне. Учителя? Учителей много. Самые ученые люди на свете. Да и к чему учителя? Он сам ученее всех.

Маленькая речь утомила мистера Джонса, он пожал Чарли руку и вернулся к столу делить баранину. Чарли поспешил домой, к отцу.

— Плата за учение вперед! — крикнул ему директор вдогонку.

Отцу понравилась программа школы, а мать была довольна тем, что там обучают всему, что необходимо знать деловым людям. Она все еще надеялась, что сын станет богатым купцом или фабрикантом.

Чарли сильно отстал от других мальчиков и совсем забыл даже немногое, что знал из латинской грамматики в детстве.

Отправляясь в школу, он со страхом думал о том, что его ждет: он знал, что латинской грамматике учил сам директор. Когда Чарли вошел в классную, она была еще пуста. Это была большая комната с длинными рядами столов и скамеек. Скамьи для маленьких помещались ближе к кафедре, старшие сидели позади. У стены стояла аспидная доска. На грязном полу валялись обрывки ученических тетрадей. Вся комната была пропитана запахом плесени и гнилых яблок. Везде чернильные пятна: можно было подумать, что дом без крыши и весь год на него лил чернильный дождь, падали чернильные град и снег.

Вскоре классная наполнилась мальчиками. Все они спешили занять свои места. На новичка никто не обращал внимания. Мальчики со страхом ждали директора. Латинский урок был первым.

Когда мистер Джонс вошел, все глаза устремились на него. Директор посмотрел на детей злыми глазами и прошипел:

— Не мигать, не зевать! Держать ухо востро! Твердите, зубрите, не ленитесь! Линейки новые. Розги свежие. Ну, принимайтесь за учение!

Мистер Джонс подозвал к себе Чарли, дал ему книгу и велел выучить целую страницу. Сказал, что спросит его в конце урока.

Чарли вернулся на свое место и несколько раз прочел отмеченную страницу. Но как не старался, ничего не мог понять. Он попробовал зубрить непонятное, но в голове у него все путалось. Он с ужасом посмотрел на кафедру.

Перед директором была навалена груда тетрадей. Он линовал их, почти не глядя на тетради. Он глядел в латинскую грамматику, по которой спрашивал учеников. Ученики должны были вызубривать урок слово в слово. Как только ученик ошибался, мистер Джонс изо всех сил ударял его по рукам толстой линейкой из красного дерева. При каждом ударе мистер Джонс приговаривал:

— Как тебе кажется эта тросточка — а? Хороши у ней зубки — а? Есть и клыки — а? Укусила она тебя? Укусила?

Мальчик плакал и растирал руку носовым платком. Чарли со страхом следил, куда посмотрят свирепые глаза директора.

«Кого теперь будут бить»? — с ужасом думал Чарли.

Мистер Джонс искоса поглядывал в его сторону.

Соседи Чарли согнулись над тетрадками и дрожали.

— Диккенс, — прошипел директор, — поди сюда, расскажи-ка мне, что ты знаешь!

Чарли побледнел как смерть и сердце его сильно забилось. Он с первых же слов сбился и запутался. Большая рука потянулась к нему и жирные пальцы вцепились в его панталоны. Директор взмахнул линейкой, удар посыпался за ударом.

После латинского урока, самого долгого из всех, была большая перемена; ученики ожили, заговорили, зашумели и побежали в огромную пустую комнату, где им позволялось играть и бегать. Поднялась отчаянная суматоха. По зале полетели мячи — в одном из окон задребезжали стекла. Мальчики в ужасе кинулись к окну — тяжелый мяч попал в стекло. Мальчики боялись, что стекло разбилось. То-то попадет от директора. Но стекло, к счастью, уцелело.

— Нельзя так сильно кидать. Сколько раз я говорил — кричал большой мальчик. — Давайте лучше играть в кошку и мышку. Я буду кошкой! Кто будет мышкой?

Чарли, избитый директором, стоял один, в стороне, и плакал.

Несколько мальчиков, заметив новичка, мигом окружили его. Отправляясь в школу, Чарли принарядился, надел новую куртку, стоячий, туго накрахмаленный воротничок, и, подражая отцу, высоко, под самым подбородком, повязал галстук. Мальчики стали смеяться над ним.

— Ты что это важничаешь? — говорили они. — Пришел в школу учиться, а вырядился точно на бал. Говори, что важничаешь?

Чарли молчал.

— Что же ты молчишь? Немой, что ли?

— Погодите, он сейчас завизжит как поросенок.

Один из мальчиков забежал сзади и больно ударил Чарли. Кто-то попытался сорвать с него воротничок. Другой дернул за галстук. Мальчишки кувыркались, вертелись, высовывали новичку язык, кривлялись и плясали.

Наконец Чарли с трудом удалось ускользнуть от них. Он забился в самый темный угол, прижался к стене и зарыдал. Вдруг он почувствовал: чья-то рука осторожно легла на его плечо. Он поднял глаза и увидел перед собою высокого молодого человека в поношенном черном сюртуке.

Молодой человек ласково спросил Чарли:

— Что с тобой, мальчик?

Сопя и всхлипывая, Чарли рассказал, как трудно учиться латинской грамматике и, покраснев, прибавил:

— Меня побил директор, а мальчики дразнят.

Молодой человек нахмурился:

— Старая история! — пробормотал он. — Ничего, не унывай, мальчик. Скоро привыкнешь. Вот что я тебе скажу: у вас сегодня уроки кончаются рано. Зайди-ка ко мне, я живу здесь же. Я — учитель чистописания и арифметики, тебе каждый покажет мою комнату. Я тебе объясню латинскую грамматику. Ты увидишь, что это не так уж трудно, как кажется. С кем тебя посадили рядом в классе?

Чарли ответил, что его соседа зовут Тобином.

— Даниилом Тобином? — переспросил учитель. — Я его прекрасно знаю. Тобин! — крикнул он громко.

— Тобин, Тобин! — повторили мальчики, стоявшие рядом.

— Тобин, Тобин! — подхватил десяток голосов.

Даниил Тобин прибежал, запыхавшись, с большим мячом в руках. Это был краснощекий мальчик в голубой куртке. Узкий костюм так обтягивал его руки и ноги, что казалось — вот-вот лопнет. Волосы Тобина торчали на голове во все стороны и голова его напоминала помело или растрепанную половую щетку.

— Тобин, — сказал ему молодой учитель. — Когда уроки кончатся, приведи мальчика ко мне, а пока — тут учитель понизил голое и весело подмигнул глазами, — покажи ему ваш зверинец.

Тобин схватил нового товарища за руку и потащил его в классную.

Он подвел Чарли к одному из ученических столов, стоявших подальше от кафедры, у окна; осторожно чуть-чуть приподнял крышку и предложил товарищу заглянуть в щель. Покраснев от любопытства, Чарли заглянул и радостно засмеялся: в ящике стола он увидел маленькую желтую птичку — канарейку.

— Вот кто у нас здесь живет, — с гордостью сказал Тобин, — посмотри, как хорошо мы все ей устроили.

— Она отлично разгуливает по жердочке! — воскликнул Чарли. — А чем вы ее кормите?

— Конопляным семенем, — ответил Тобин. — Посмотри, вот его сколько насыпано на блюдечке. А в этой баночке вода. Ты думаешь у нас только одна канарейка? у нас много, целый десяток. — И он стал таскать Чарли от одного стола к другому. Чарли глазам своим не верил. В ученических столах жили коноплянки и канарейки. Вот так штука!

— Мы их иногда выпускаем полетать, — сказал Тобин, понизив голос и опасливо поглядывая на дверь, — когда мистер Джонс бывает болен и лежит у себя в комнате. Знаешь, он иногда пьет слишком много вина. Тогда они летают под потолком и радуются. Только очень трудно их ловить. Все мальчики вскакивают на столы и орут: «держи, держи»! С перепугу птички забьются куда-нибудь в уголок. Правда, они у нас ручные. Когда надоедает летать, сами возвращаются в свои домики. Знаешь, раз мистер Джонс неожиданно встал и подкрался. Мы думали он спит, выпустили птичек, сами все повскакали на столы, птички бьют крыльями под потолком, мальчики орут: «держи, держи!», а старикашка тут как тут.

— Что он сделал? — с ужасом спросил Чарли.

— Всех высек розгами. Весь класс. Два дня не могли опомниться.

— А птичек? — спросил Чарли.

— Птиц, конечно, отнял, — мрачно ответил Тобин. — Ну, да мы живо завели новых. Но ты еще не видел самого главного. У нас есть еще знаменитый акробат.

— Знаменитый акробат? — спросил Чарли, широко раскрывая глаза.

— Да, белая мышь — акробат. Она живет в латинском словаре.

— В латинском словаре?

— Ты дурак! Конечно, не в самом словаре, а в большом футляре от словаря. Пойдем, я покажу.

Тобин потащил Чарли в спальную пансионеров. Там в углу за шкафом лежал большой, старый кожаный футляр. Тобин открыл его и показал товарищу хорошенькую белую мышку. Она была совсем ручная, шла на руки и карабкалась по плечам. Тобин посадил ее на стол и достал из шкафа картонные и деревянные игрушки: домик с лестницей, тележку с большими колесами. Тобин заставил мышь проделывать всякие штуки. Мышка бегала вверх и вниз по лестнице домика, возила тележку, стояла на задних лапках. Чарли захлебывался от восторга. Вот так мышь! Такой мыши он еще никогда в жизни не видел. Ее можно показывать в театре за деньги. Мальчики не успели и оглянуться, как прошла перемена.

— Пора идти в класс! — сказал Тобин с тяжелым вздохом.

Мальчики поспели как раз во время. В классе только что появился учитель истории. Он вошел, скрючившись, тяжело опираясь на костыль. Лицо у учителя было бледное. У него, как видно, болели зубы, он тер щеку носовым платком, свернутым в плотный шарик.

— У него вечно где-нибудь болит, — шепнул Тобин своему новому товарищу. — Гляди, что у него торчит из-под жилета! Он обматывает грудь фланелевым бинтом, чтобы не простудиться. И никогда не умеет припрятать концы. Всегда откуда-нибудь торчат.

Учитель рассказал мальчикам про древних греков. Казалось, он забыл про свои болезни и рассказывал увлекательно. Чарли слушал, затаив дыхание.

Когда учитель кончил, он спросил, не может ли кто-нибудь из мальчиков повторить рассказанное.

— Я могу, — сказал Чарли, вставая.

— Как тебя зовут? — спросил учитель. — Я тебя, кажется, еще ни разу не видел.

— Его зовут Диккенсом, Чарльзом Диккенсом — хором закричали ученики. — Он сегодня первый раз в школе.

Чарли принялся рассказывать. Учитель улыбался и кивал головой.

— У тебя удивительная память! И где это ты научился так рассказывать? Все с него берите пример! — сказал учитель, обращаясь к мальчикам.

Чарли покраснел от радости.

Учитель велел мальчикам достать тетради и задал им письменную работу. Пока мальчики писали, учитель тер щеку носовым платком. Зубы у него снова разболелись. Он низко опустил голову над книгой и раза два громко зевнул. Скоро мальчики заметили, что учитель спит. Многие из них вскочили и стали бегать по классу, другие, продолжая сидеть на своих местах, смеялись и болтали.

Вдруг все замолчали. Послышались тяжелые шаги директора. Чарли бросился будить учителя, учитель очнулся с трудом.

Мальчики, бегавшие по классу, поспешно бросились к своим столам, но директор вошел, прежде чем они успели приняться за работу. Директор сразу заметил беспорядок в классе. Жилы на его лбу вздулись. Мальчики замерли. Наступила грозная тишина.

— Вы больны, мистер Блинкинс? — спросил директор, глядя на учителя в упор маленькими злыми глазами.

— Болен, — с тяжелым вздохом ответил учитель.

— Здесь не место болеть, мистер Блинкинс! — прошипел директор и повернулся к дверям, приземистый и страшный. Уходя, пристально скользнул взглядом по скамьям: на ком бы сорвать свою злобу. Наконец поймал самого маленького ученика, ухватил и больно прибил линейкой.

Чарли с жалостью поглядел на учителя. Учитель совсем сгорбился, и лицо у него было растерянное.

— Он очень боится директора? — шепотом спросил Чарли Тобина.

— Очень, — ответил Тобин. — Мистера Джонса все учителя боятся. Один только француз не боится. Ведь Джонс ни слова не понимает по-французски. Если он обидит француза, тот в ответ обругает его по-французски, Джонс не поймет, а мальчики поймут — то-то будет потеха!

— Давай поскорее кончать письменную работу, — сказал Чарли. — Если мы хорошо напишем, он наверное обрадуется, — прибавил мальчик, указывая глазами на учителя. Тобин одобрительно кивнул головой. Оба нагнулись над тетрадями. В классе стало тихо. Только перья скрипели.

Последним уроком был урок танцев. Самый любимый из всех уроков. Мальчики толпой помчались вниз встречать учителя танцев. Многие даже выбежали на улицу. Чарли не утерпел и выбежал вместе с ними.

К подъезду подкатил маленький кабриолет на высоких колесах. Из него выскочил толстенький старичок с огромным носом, чисто выбритый. Старичок поздоровался с мальчиками и побежал наверх. Мальчики едва поспевали за ним.

Старый учитель танцев легко носил свое полное тело, порхал и кружился по залу, высоко поднимаясь на носки. Он жестоко высмеивал неуклюжих и вялых учеников.

— Живее, живее поворачивайся, чурбан! — сердито кричал он на толстого мальчика с большой головой и выпученными, бессмысленными глазами.

— Отчего этот жирный дурак не был сегодня ни на одном уроке? Неужели он только танцам учится? — спросил Чарли стоявшего с ним рядом большого мальчика.

— Он учится у себя в комнате. К нему туда ходят учителя. Только он ничего не делает, страшный лентяй. Живет у нас на полном пансионе, но кормят его отдельно. Целый день жрет сладкие булки, а нас не угощает. Скотина! Директор получает за него огромные деньги.

— Его родители очень богаты? — спросил Чарли.

— Ух! — сказал большой мальчик и прищелкнул языком. — У них золотые россыпи в Калифорнии. Сынка они прислали сюда на огромном корабле. У него карманы набиты деньгами, я сам видел. Он может покупать все, что хочет. Директор ему во всем потакает. Директор любит богатых.

Когда урок танцев кончился, учитель вытащил из кармана игрушечные трубы и подарил их лучшим ученикам. Чарли тоже досталась такая труба. Мальчики затрубили в трубы и вихрем помчались вниз провожать учителя.

После уроков Тобин отвел Чарли в комнату, где жил молодой учитель. По дороге он успел рассказать товарищу, что мальчики любят этого учителя больше чем всех учителей, потому что он самый добрый из всех. Всем помогает учиться и почти никогда не наказывает. Он очень ученый, знает все науки на свете.

— А директор? — спросил Чарли.

— О, директор ровно ничего не знает. Да и откуда ему знать? Ведь он раньше торговал кожей, а потом купил школу у знаменитого ученого воспитателя. Тот прославил школу, а мистер Джонс просто купил ее за деньги. Многие родители воображают, что мистер Джонс замечательный ученый. А он совсем не ученый, а торговец кожами. Молодой учитель — другое дело. Он знает все языки на свете, и древние и новые. Сестру маленького Мэксби он даже учил раньше по-итальянски. А теперь больше не учит.

— Почему? — спросил Чарли.

— Он теперь больше не ходит к Мэксби, — ответил Тобин и грустно вздохнул. — Видишь ли, это целая история и притом печальная. Сестра Мэксби красавица, это всем известно. Мальчики говорили, что учитель сделал ей предложение, но она, дура, не пошла за него. Она вышла за другого.

— А что же он? — спросил Чарли.

— Он с тех пор стал очень печальным. Мы думали, что он выместит обиду на маленьком Мэксби, но он его еще больше полюбил и никому не дает в обиду. По вечерам он теперь всегда играет на тромбоне, чтобы утешиться. Ты видел когда-нибудь тромбон? Знаешь, такая длинная, раздвижная труба. Только тромбон старый, он купил его где-то очень дешево, в нем какая-то часть потеряна, и музыка выходит смешная.

У молодого учителя Чарли застал еще несколько учеников, самых маленьких в школе. Им тоже было трудно учиться по-латыни. Учитель объяснил Чарли заданный ему новый урок. Чарли понял и просиял.

— Благодарю вас — радостно сказал он учителю. — Мне теперь гораздо легче будет выучить.

Он ушел домой спокойный и веселый.

Раз в неделю мальчики покупали журнал с картинками. Покупали по-очереди, журнал стоил дорого — каждая книжка два пенса. Потом не могли дождаться продолжения. В каждой книжке страшное убийство и необыкновенные приключения!

Лучшим другом Чарли стал Даниил Тобин, самый добрый и веселый из всех мальчиков в школе. А жилось ему совсем не весело. Тобин был из бедной семьи, а директор терпеть не мог бедных. Директор вечно бил Тобина. Но Тобин был удивительно веселый, отходчивый мальчик. Он больше всех учеников заботился о птицах и о белой мышке.

Тобин горько плакал, когда мышка утонула в чернильнице. Кто-то из мальчиков плохо закрыл футляр латинского словаря, где она жила. Мышка выбежала и забралась в большую чернильницу. Мальчики долго искали ее. Наконец догадались заглянуть в чернильницу. Они вытащили оттуда мышку всю черную и мертвую. Добрый молодой учитель, верный друг мальчиков, видя горе Тобина, достал ему где-то другую белую мышку, но Тобин был безутешен, не обращал на новую мышку никакого внимания, и не стал ее обучать никаким штукам. О старой мальчики часто вспоминали. Уж очень была смешная. Без нее как-то скучно.

Чарли стал думать: чем бы утешить товарищей?

— Давайте, устроим кукольный театр! — предложил он им. — Когда я был маленьким, мне подарили такой театр в день рождения. Но тот был крохотный, а мы смастерим большой, так чтобы все можно было представлять как в настоящем театре: войну, бурю на море, кораблекрушение!

— Если бы мышка была жива, я бы ее приучил, она бы играла на сцене! — печально сказал Тобин.

— Мышка одна, а у нас будет много актеров, целая труппа, — возразил Чарли.

Совсем не актеры, а куклы. Куклы картонные, а мышка была живая, — твердил Тобин.

— Ничего что картонные, — уговаривал его Чарли. — Ты будешь их дергать за веревочку, они будут двигаться, а я буду говорить за них разными голосами. Можно даже сделать так, как будто они поют и танцуют.

Мышку я бы тоже непременно выучил танцевать. Она была такая способная! — тяжело вздохнул Тобин.

— Он все свое!.. — вмешался один из старших мальчиков. Его звали Беверлеем. — Ты отлично придумал, Диккенс! Устроим театр. Ты сочинишь пьеску, а я напишу декорации. Я умею. У меня дома большой ящик с красками. Я принесу ящик в школу, вы все увидите, как я буду работать. У меня палитра и кисти, как у настоящих художников.

Новая затея всем понравилась. Мальчики с увлечением принялись за работу.

Театр вышел совсем как настоящий. С кулисами. Занавес поднимался и опускался. На сцене солнце и луна всходили и заходили. Беверлей написал роскошные декорации.

Директор пронюхал, что Диккенс со своими товарищами устраивает театр, но, к удивлению мальчиков, не рассердился. Он разрешил им представление и велел пригласить на него учителей и родителей.

Спектакль удался чудесно. Директор велел зажечь большие люстры в зале, а служителю Филю одеться по-праздничному и для порядка стать у дверей. Филь стоял молча, угрюмо, точно на кого-то сердился.

— Засмейся, Филь! Право засмейся! — говорили мальчики, пробегая мимо. Но угрюмого Филя никто не мог рассмешить. Это был самый мрачный и неразговорчивый человек на свете. Все мальчики были уверены, что у Филя прошлое темное, что он сделал что-то дурное. Директор про это знает и держит Филя в школе насильно, Филь боится уйти: директор его выдаст.

Наконец публика собралась. Директор, учителя, родные заняли места в первом ряду. Занавес поднялся, представление началось. Чарли с Беверлеем спрятались за театром, так что публика не могла их видеть. Чарли говорил за кукол разными голосами, а Беверлей двигал кукол и менял декорации. У него много было дела, ему помогал Тобин.

Пьеса называлась «Пожар на мельнице». В последнем действии был народный праздник. Мальчики устроили за сценой фейерверк, зажгли бенгальские огни. Огни рассыпались крупными звездами, красными, синими, фиолетовыми, зелеными. От фейерверка в зале сцена озарилась заревом. Мельница как будто загорелась. Беверлей незаметно дернул ее за веревочку, мельница распалась на куски. Весь зал наполнился дымом, а за сценой поднялся шум и грохот. Тут уж и публика не утерпела, мальчики вскочили со своих мест и принялись кричать, шуметь, стучать.

И вдруг все стихло. В дверях грозно стоял огромный человек в мундире с блестящими пуговицами. Мальчики замерли от ужаса. Полиция! Их сейчас поведут в тюрьму!

Но полицейский, привлеченный с улицы необыкновенным шумом, увидев кукольный театр, засмеялся. Он смеялся громко, добродушно.

Тут из-за театра выскочил Тобин и сказал, что представление кончено.

— Сочинителя Диккенса! — завопила публика.

— Браво! Браво!

— Декоратора Беверлея!

— Браво! браво!

Мальчики стучали ногами и оглушительно хлопали в ладони.

— Диккенс и Беверлей! Браво, браво!

Беверлей кланялся, Чарли кланялся, молодой учитель весело потирал руки, старенький учитель танцев подпрыгивал и заливался смехом, учитель истории хихикал, забыв про все свои болезни, учитель французского языка улыбался, даже на мрачном, одеревенелом лице служителя Филя медленно появилась и застыла усмешка.

ОПЯТЬ В ШКОЛЕ ЖИЗНИ

Младший писец в конторе Блэкмора. — Что он видел и слышал за своей конторкой. — В суде.

Получив наследство, Джон Диккенс зажил широко и весело.

Получив наследство, Джон Диккенс зажил широко и весело.

Наследства хватило не надолго. Лавочники снова перестали отпускать Диккенсам провизию. Снова мистрисс Диккенс не спала по ночам от тревожных дум и забот. Нечем стало платить в школу за Чарли.

У Диккенсов бывал в гостях благообразный седой старичок. Его звали Эдуардом Блэкмором. Он был стряпчим, хлопотал по судебным делам и держал контору в Грэйском подворье. Блэкмору очень нравился Чарли. Он разговаривал с Чарли точно со взрослым.

— Какой у вас начитанный и развитой мальчик, — сказал он Джону Диккенсу. — Где он получил такое блестящее воспитание? В школе он ведь учится недавно?

— Не знаю, право! — ответил Джон Диккенс, насвистывая песенку и вертя набалдашником трости. — По правде сказать, он сам себя воспитал.

— Пора его взять из школы — вмешалась в разговор мистрисс Диккенс.

Вежливый Блэкмор мгновенно, всем туловищем повернулся к ней, приготовляясь внимательно слушать.

— Точно картонная кукла, — подумал Чарли, — дернешь за веревочку, повернется.

— Наша старшая дочь, — продолжала мистрисс Диккенс, — кончила консерваторию и уехала в провинцию. Там она поет в опере. Совсем молоденькая, а сама зарабатывает. Чарли уж большой. Ему пятнадцатый год. Довольно ему учиться, пора работать и помогать родителям.

Стряпчий Блэкмор стал уговаривать Джона Диккенса отдать ему мальчика в писцы. Мальчик приучится и присмотрится к делу. Многие хорошие стряпчие так начинали. А знают дело не хуже ученых адвокатов. Молодой Диккенс пойдет далеко — такой умный и талантливый мальчик. Жалованья ему сначала положат тринадцать шиллингов в неделю. Потом он будет получать пятнадцать.

Чарли горько было расстаться со школой, но что делать?.. Школа обходилась дорого, отец платить за него больше не мог. «Все равно, я добьюсь своего, — думал Чарли. — Буду один учиться по книгам в свободное время! Сидеть в конторе придется только до обеда. В свободное время буду много, очень много читать. У меня заведутся собственные деньги. Я куплю книги. Может быть даже куплю билет и пойду в театр».

Чарли расстался со школой и стал ходить в контору Блэкмора. Была весна мокрая, туманная, сырая. Мальчик, ежась от холода, торопился на службу. Навстречу попадались разносчики газет, промокшие до костей; они как будто заплесневели вместе со своим товаром. Капли дождя струились с клеенчатых шляп продавцов апельсинов и яблок. Школьники опрометью бежали в школу. Грецкие губки и коробки с карандашами мокли на прилавках, а продавцы с отчаянием глядели на прохожих — никто ничего не покупал…

Грэйское подворье примыкает к Судебной палате — Темплю. В нижних этажах, по разным углам и закоулкам Темпля много темных и грязных помещений, куда ходят люди, имеющие какие-нибудь дела в суде. Они ходят сюда за советом и помощью к ученым адвокатам или стряпчим. По утрам сюда сбегаются целые полчища писарей и конторских мальчишек. Мальчишки эти бегают в синих куртках и протертых штанах. Они смеются над школьниками и заводят с ними на улицах драки. Конторские мальчишки всегда стоят друг за друга и, отколотив школьников, угощаются пивом в кабачках. Таким-то конторским мальчишкой и стал Чарли.

Каждое утро он проходил через ворота с низкими сводами. Уличный шум мгновенно затихал за ним. Пройдя несколько темных дворов, Чарли попадал в контору мистера Блэкмора. Здесь всегда сидели три или четыре писца. С раннего утра до поздней ночи они переписывали груды бесчисленных бумаг.

Мебель в конторе была старомодная и пыльная. Письменный стол покрыт выцветшим зеленым сукном. На столе и на полках лежали огромные связки и пачки бумаг с непонятными надписями. Одни из этих бумаг должны поступать в Сиротский суд, другие — в Адмиралтейский, где решают морские дела, третьи — в какой-то совсем непонятный Кон-си-сто-ри-аль-ный, четвертые — в Пре-ре-га-тив-ный. «Как много судов в Лондоне! — с удивлением думал Чарли… — Какую нужно иметь память, чтобы запомнить все эти дела и все эти суды!» Кроме бумаг, здесь были еще толстые-претолстые, мелко исписанные книги. В них решения суда по каждому делу. Иное дело — целая история в двадцати томах. Книги и бумаги гнили на полках березовых шкафов. От них шел противный запах. Запах этот смешивался с запахом мокрых шинелей и разопрелых зонтиков писцов.

Чарли сидел за высокой конторкой. Сначала ему дали совсем легкую работу. Он записывал приходы и расходы. Работа легкая, но скучная, и мальчик часто откладывал в сторону перо, зевал и глядел по сторонам.

В контору приходили всякие люди. Их слушать и разглядывать было куда интереснее, чем писать цифры в книге. Вот пришел горемыка в истасканном сюртуке, в сапогах без подошв и в перчатках без пальцев. Лицо у него тощее, измученное. Он низко кланяется старшему писцу мистера Блэкмора, долговязому Поттеру.

— Нельзя ли мне хоть на минутку повидать мистера Блэкмора?

— Мистер Блэкмор очень занят и никак не может вас принять, — отвечает Поттер, выводя пером какие-то каракули на косяке двери. — Расскажите мне, что вам нужно, я ему передам.

— Как это жаль… — говорит с глубоким вздохом горемыка. — А когда, примерно сказать, он будет посвободнее?

— Не знаю, право, отвечает Поттер, смешно подмигивая Чарли.

— Вы думаете, мне не стоит его ждать здесь? — продолжает горемыка, тоскливо поглядывая на двери кабинета мистера Блэкмора.

— О, да, совершенно не стоит, его не дождаться, — отвечает Поттер. — Завтра с утра он уезжает за город и вернется не раньше, чем на будущей неделе.

Переминаясь с ноги на ногу, незнакомец потупил глаза в землю. Поттер снова корчит смешную рожу, поглядывая на Чарли.

— Что ж, вы передадите мне какое-нибудь поручение или потрудитесь зайти в другой раз?

— Будьте так добры, попросите его сказать, что там у них сделано по моему делу? — говорит горемыка умоляющим голосом. — Прошу вас, не забудьте этого, мистер Поттер, ведь от этого зависит судьба целого семейства.

Наконец, бедняга уходит.

— Уф, надоел, проклятый! — говорит Поттер, сердито бросая перо на стол. — В жизни не видал такого неотвязчивого человека! Его дело уже года четыре лежит у нас под сукном, а он, чего доброго, еще снова притащится сюда через две недели. Такой надоедливый, право.

Долговязый Поттер был гораздо старше Чарли. Чарли шел пятнадцатый год, а Поттеру минуло девятнадцать. Но разница в летах не помешала им подружиться. Поттер заставлял Чарли петь смешные песенки и передразнивать посетителей.

Поттер был родом из маленького городка. В детстве Поттер мечтал сделаться актером и даже хотел уехать со странствующей труппой. Но отец отослал его к знакомому стряпчему в Лондон.

Ремесло свое Поттер терпеть не мог. Он скучал в конторе и с горя проматывал жалованье в кабачках. Жалованья он получал тридцать шиллингов в неделю. Их ему едва хватало. У долговязого Поттера, кроме кабачков и театра, было еще страсть: он любил хорошо одеваться и разорялся на галстуки и жилеты.

Мистер Блэкмор заставлял Поттера переписывать бумаги, а Чарли посылал с разными поручениями и брал с собою, когда ходил по делам к адвокатам.

Чарли очень хотелось попасть в суд. Он попросил мистера Блэкмора взять его туда с собою.

— Возьму, возьму непременно, — пообещал ему Блэкмор. — Тебе необходимо бывать в суде, нужно приучаться к делу. Завтра же пойдешь туда со мною.

Мелкими, торопливыми шажками, с огромным портфелем под мышкой, мистер Блэкмор раньше обыкновенного вошел на следующее утро в контору. Одет он был тщательно, на сюртуке ни пылинки, и застегнут на все пуговицы. Гладко выбритый подбородок упирался в высокий, туго накрахмаленный воротничок. Мистеру Блэкмору даже головой кивнуть было трудно.

— Пойдем со мною, — сказал он обрадованному Чарли. — Вот возьми, неси этот портфель.

Они вышли на широкий двор, окруженный со всех сторон кирпичными домами. В домах было много дверей и на каждой медная доска с именем какого-нибудь ученого адвоката.

— Сегодня в суде разбирается нашумевшее дело, — сказал мистер Блэкмор, когда они шли по двору. — Дело это разбирается вторично. Подсудимый уже много лет сидит в тюрьме.

— За что его посадили в тюрьму? — спросил Чарли.

— В том-то и дело, что он ни в чем не виновен, — ответил Блэкмор. — Его оклеветали. Подсудимый замечательный изобретатель. Он работал вместе с богатым фабрикантом. Когда фабрика стала приносить большие доходы, богатый решил отделаться от товарища и обвинил его в воровстве. Родственники подсудимого давно хотели, чтобы суд пересмотрел дело, но они бедны, а на судебное дело нужны большие деньги.

— Где же они достали деньги? — удивился мальчик.

— Им прислал брат подсудимого из Америки. Подсудимого защищает знаменитый адвокат. Ему платят огромные деньги. И платят их вперед. Иначе он не берется вести дело. Оправдают подсудимого или обвинят — ему все равно, он свои деньги получает заранее. Слушай внимательно, что он будет говорить. Он великий знаток права, водит за нос всех судей — и уголовных и гражданских.

— Этот адвокат хороший человек?

— Хороший человек? — с удивлением повторил стряпчий вопрос мальчика. — Такого знатока законов не найти во всей Англии. Бери с него пример. Ты умный и способный мальчик. Будь прилежен, познакомься хорошенько с нашим судопроизводством. Станешь тоже известным адвокатом и будешь много зарабатывать.

На левой стороне двора у открытых дверей толпился народ. Блэкмор и Чарли с трудом пробрались через толпу и вошли в огромный, мрачный зал.

Чтобы лучше видеть и слышать, они сели на низенькой скамейке подле кафедры председателя. В галерее наверху было много зрителей, а на судейских местах сидели важные люди в мантиях и париках. Иные расхаживали с огромными книгами подмышкой. Книги были в сафьяновых переплетах, а на корешках написано: «уголовные законы». Другие суетливо бегали взад и вперед. К великому удивлению Чарли, никто из них не говорил о предстоявшем деле, все болтали о каких-то своих делах.

В ложу, напротив кафедры председателя, вошли адвокаты, сначала молодые, а потом пожилой.

— Гляди, — шепнул мистер Блэкмор, — знаменитый адвокат!

Чарли посмотрел на знаменитого адвоката с любопытством. Это был человек лет пятидесяти, с желтым лицом и впалыми щеками. Он низко наклонился над бумагами, так как был очень близорук. В петлице у него висел лорнет на черной широкой ленте. Из-под его красной мантии виднелись скомканный, плохо вымытый белый галстук и обсыпанный пудрой сюртук.

— А там кто сидит? — спросил Чарли, указывая на другую ложу с медными перилами.

— Свидетели, — ответил мистер Блэкмор, — а вот там, на местах, отгороженных решеткой, сидят присяжные. Смотри, вот и подсудимый.

Мальчик, широко открыв глаза, глядел на высокую клетку. Туда люди с саблями ввели подсудимого.

«Точно дикого зверя!» — подумал мальчик.

Арестант бледный, жалкий, худой глядел тупыми испуганными глазами. Как будто спрашивал, зачем его сюда привели, и долго ли еще его будут мучить?

Чарли узнал арестанта. — Он не раз его видел, когда приходил к отцу в тюрьму. Арестант этот много лет сидел в тюрьме, был добрый и тихий человек.

— Мистер Блэкмор, его оправдают? — спросил мальчик. — Скажите мне. Оправдают? Наверное?

— Тише, тише! — пронеслось по зале.

Все люди в париках встали. Чарли оглянулся и увидел: в судебную палату вошел председатель. Маленький и жирный, он как будто весь состоял из живота и толстой головы. Председатель проковылял на маленьких ножках к своему месту и, отвесив на все стороны низкие поклоны, уселся, положив треугольную шляпу на стол. Он почти совсем исчез за грудами пыльных бумаг. Видны были только крохотные рысьи глазки, заплывшие жиром, широкое розовое лицо и огромный смешной парик.

Как только председатель занял свое место, смотритель за порядком закричал:

— Тише!

Вслед за ним другой смотритель наверху, в галерее, забасил во все горло:

— Тише!

— Тише! Тише! — повторили на разные распевы другие смотрители в разных концах судебной палаты.

Судебное заседание началось.

Человек в черном костюме, сидевший около председателя, поднялся и громко стал называть имена присяжных.

— Здесь! — поспешно откликались они, один за другим.

Когда все они были приведены к присяге, человек в черном костюме взял со стола огромный лист бумаги и, уткнувшись в него лицом, прочел краткое изложение судебного дела. Он бормотал быстро и невнятно. Присяжные не расслышали ни слова. Они даже не поняли, кого и за что они будут судить.

— Помните, — выразительно и важно сказал им председатель, — вы дали торжественную клятву, что будете судить по чистой совести.

Тут поднялся со своего места знаменитый адвокат. Поспешно поправив парик и мантию, он взошел на кафедру.

— Еще ни разу я не всходил на эту кафедру с таким волнением, как сегодня, — сказал знаменитый адвокат, обращаясь к присяжным. — Я вполне уверен в правоте дела, которое защищаю, — тут он со всего размаха ударил себя кулаком в грудь, — но никогда я не решился бы защищать это дело в суде, если бы… — Он остановился, поглядел в упор на присяжных, торжественно протянул к ним руки и воскликнул громовым голосом: — если бы я не был глубоко убежден в том, что ваш светлый ум и проницательность заставят вас вынести оправдательный приговор.

Польщенные присяжные переглянулись, ухмыляясь.

— Вы уже слышали от моего ученого друга, — продолжал знаменитый адвокат, — в чем состоит дело. Я не стану повторять и объяснять его вам второй раз.

«Неужели он не понимает, что они ничего не могли расслышать?» — с удивлением подумал Чарли.

— Обратимся теперь к нашему законодательству, — сказал адвокат, повернувшись к судьям. И он принялся толковать на разные лады сложные, запутанные законы. Он долго толковал их вкось и вкривь, по-прежнему смешно размахивая руками, бил кулаком в грудь и глядел на судей и присяжных угрюмыми, мутными глазами.

— Слушай, слушай внимательно! — шептал мистер Блэкмор, заметив, что мальчик глядит по сторонам.

Чарли глядел на галерею: публика скучала и расходилась. Он перевел взгляд на присяжных: они зевали, ученая речь была им непонятна.

— Наверное осудят, — со страхом подумал Чарли.

— Сейчас начнется допрос свидетелей, — сказал мистер Блэкмор.

Допрос свидетелей начался. Чарли заметил, что председатель и судьи стараются их запугать и сбить с толку. Многие свидетели сначала показывали в пользу арестанта, а потом, в угоду судьям, запутанные их вопросами, давали совсем другие, вредные для него показания.

— Судьи все на стороне богача-фабриканта! — громко ужасался мальчик.

— Тише, слушай, что говорит председатель! — перебил его мистер Блэкмор.

Маленький, жирный председатель в огромном парике сказал в назидание присяжным краткую речь. Он снова увещевал их действовать по долгу совести и чести.

Присяжных ували в особую комнату.

— Теперь будет перерыв, — сказал Блэкмор и пошел в ложу, где сидели адвокаты. Чарли видел, как знаменитого адвоката обступили его товарищи, один ему что-то говорил, другой радостно пожимал ему руку. Должно быть, восхищались его речью.

Минут двадцать прошло в ожидании. Чарли не раз оглядывался на арестанта. Тот по-прежнему казался безучастным, глаза у него были испуганные, тупые. Ожидание становилось все мучительнее.

— Идут, идут! — пронеслось по залу.

— Единогласно ли ваше решение? — спросил присяжных председатель.

— Единогласно, — ответил старшина присяжных.

— Виновен подсудимый или невиновен?

Чарли снова взглянул на арестанта. Тот в это мгновенье как будто ожил. Он выпрямился и всем телом подался вперед. В глазах, жадно устремленных на присяжных, светила надежда. Бледное, худое, замученное лицо озарилось.

— Виновен, — сказал старшина присяжных.

Судьи и публика торопливо расходились. Все жаловались на усталость и голод… Казалось, никому не было дела до арестанта.

Чарли с мистером Блэкмором вышли на улицу.

— Давно стены нашего суда не оглашались подобным красноречием, — сказал какой-то знакомый, подходя к мистеру Блэкмору.

— Изумительно! — ответил Блэкмор. — Какая глубокая ученость! Надеюсь, ты хорошо вник в речь адвоката? — обратился он к Чарли.

Мальчик с гневом посмотрел на стряпчего.

— Зачем адвокат все время говорил о никому непонятных законах? Лучше бы он рассказал как было дело. Присяжные бы поняли, что арестант невиновен. Они бы оправдали арестанта.

Мистер Блэкмор и его знакомый засмеялись.

— Такого адвоката никто бы не пустил в суд. В наших судах требуют учености и знания всех тонкостей судопроизводства, — сказал старший стряпчий.

Чарли долго не мог успокоиться. «Они все твердят про законы, думал он с гневом. — Им дела нет до того, что невинного человека осудили вторично. Им все равно, что ему придется умереть в тюрьме!»

Арестант в клетке мерещился мальчику всю ночь. Чарли не мог заснуть и ворочался с боку на бок. Ему представилось, как после приговора люди с саблями вывели арестанта из клетки. Тот сгорбился, глаза его, на мгновение ожившие в ожидании свободы, опять потускнели.

Чарли поднялся и сел на постели. Слезы текли по его лицу. — Нет, я ни за что не стану ни судьей, ни адвокатом. Наши судьи на стороне богатых, они нарочно запугивают свидетелей и стараются, чтобы присяжные ничего не поняли. Адвокаты только притворяются, что защищают подсудимых. На самом деле они хлопочут, как бы показать свою ученость и красноречие.

«Нет, Блэкмор меня не заставит всю жизнь рыться в пыльных бумагах и старых, никому непонятных книгах, — твердо решил мальчик. — Я сделаю совсем другое, я сам напишу новую книгу. Я расскажу, как у нас в судах и тюрьмах мучают людей. Я смогу хорошо описать, я отлично знаю, я сам видел. Всем станет жалко, когда прочтут. И про злого директора напишу, пусть не смеет сечь мальчиков! Все прочтут и узнают, что у нас творится. И захотят, чтобы так больше не было».

Он радостно вздохнул и, успокоенный, откинулся на подушку.

Чарльз Диккенс.

НА ПЕРЕПУТЬЕ

Головоломные тайны стенографии. — В театре. — Актер или писатель.

Чарли возненавидел контору Блэкмора. Скучный и вялый, он сидел за счетоводной книгой. Как только мистер Блэкмор куда-нибудь уходил, мальчик вытаскивал из-под ненавистной книги любимую тетрадь и принимался сочинять рассказы.

— Диккенс, — говорил мистер Блэкмор, возвращаясь в контору, — перепиши-ка эти бумаги и сбегай, отнеси их в Сиротский суд.

«О, только бы мне поскорее от него отвязаться!» — с тоскою думал Чарли.

Дома ему тоже было невесело. Фанни по-прежнему пела в провинции. Без нее дом точно опустел. Не хватало смеха, пения, болтовни сестры. Отец уходил с раннего утра и возвращался совсем поздно. Джону Диккенсу пришлось взяться за работу. Найти работу помогли приятели. Приятели у Джона Диккенса были везде. В ресторанах и кофейнях он встречал газетных репортеров. Они уговорили его научиться стенографии и работать с ними. В газете за, работу отлично платят.

— «Хорошо бы и мне сделаться репортером и работать в газете, — думал, глядя на отца, Чарли. — Там я познакомлюсь с писателями, покажу им свои рассказы, может быть удастся какой-нибудь рассказ напечатать. В газете я, наверное, пробью себе дорогу. Не век же мне торчать у стряпчего в конторе! Судьей или адвокатом я все равно не буду. У Блэкмора я только напрасно теряю время. Необходимо научиться стенографии» — решил мальчик.

Стенография трудное дело. Сокращенными знаками, точками, штрихами, кружками, всякими каракулями нужно успеть записать слова и даже целые фразы, чтобы к концу судебного или парламентского заседания точно и полностью сообщить в газету все, что там говорилось. Стенографии учатся целыми годами.

Чарли купил учебник и принялся за дело. Сначала он чуть было не сошел с ума от непонятных правил и законов. Точки, поставленные над черточкой, обозначают одно слово, а точки под черточкой или рядом с нею, совершенно другое. Круги и полукруги, значки на подобие мушиных ножек, каракули с загибами и перегибами… Стоит что-нибудь поставить не на своем месте — все перепутывается, мешается, весь смысл написанного исчезает. От страшных загибов, перегибов, от мушиных ножек, кругов и полукругов у Чарли кружилась голова и звенело в ушах. Даже по ночам во сне перед ним вертелись и плясали таинственные знаки.

Мальчику казалось — легче научиться говорить, читать и писать на шести языках, чем овладеть головоломными тайнами стенографии. Как запомнить, что бессмысленное сплетение в виде паутины означает слово «ожидание», а каракули в виде ракеты — слово «невыгодный»!.. Едва набьешь себе голову этими уродами, как из нее вылетают все другие знаки. Опять начинай все сначала. Несметными вереницами, как страшные чудовища, тянутся стенографические знаки.

Но мальчик с детства привык к труду. Работал упорно, настойчиво, неутомимо; работал до поздней ночи, а утром спешил к мистеру Блэкмору, в контору.

Он приходил туда недовольный и угрюмый. Напрасно Поттер приставал к нему с песнями и шутками. Старшему писцу не удавалось расшевелить товарища. Поттеру, наконец, стало жаль мальчика. Он вспомнил, что давно обещал взять его в театр. Поттер пошел в кассу и купил билеты.

— Сегодня мы пойдем с тобою в Дрюрилендский театр. Там играют трагедию Шекспира «Король Лир» — объявил он Чарли.

Чарли кинулся к Поттеру на шею.

— Кто будет играть короля Лира?

— Знаменитый актер Эдмунд Кин.

Мальчик весь день волновался, не мог дождаться вечера.

Вечером они пошли в театр. Войдя в зрительный зал, Чарли зажмурил глаза. Свет бесчисленных свечей ослепил его в первую минуту. Такого роскошного зала, такой нарядной публики он еще никогда не видел. Женщины в ложах — одна красивее другой. Платья окружали их легкими, пышными облаками; в ушах и на шеях сверкали драгоценности; в руках, туго обтянутых лайковыми перчатками, они держали цветы или огромные веера из страусовых перьев.

Мощно и стройно заиграл оркестр.

Оркестр замолк — и занавес поднялся.

— Неужели это знаменитый Кин? — думал мальчик, глядя на невзрачного, некрасивого человека в пышной мантии и золотой короне.

Кин хриплым голосом стал читать знакомые, любимые с детства, стихи Шекспира.

Огорченный Чарли оглянулся на Поттера.

— Он всегда так сначала, — шепнул Поттер. — Погоди, дай ему войти в роль. Увидишь, что будет дальше!

Кин играл все лучше и лучше. Он точно вырос, голос его зазвучал по-иному. Когда старый, покинутый всеми, Лир, скитаясь в бурю, темною ночью, проклинал своих жестоких дочерей, публика слушала, затаив дыхание. Многие женщины плакали.

Занавес опустился. Раздался гром рукоплесканий.

Спектакль кончился поздно. Когда Поттер и Чарли вышли на улицу, шел проливной дождь, прохожие хлопали галошами по грязной мостовой, всюду уныло мелькали большие мокрые черные зонтики. На улице было темно и тускло горели фонари. Чарли и Поттер, как вкопанные, остановились среди улицы, им сразу стало невыносимо тяжело, одиноко, скучно. Толчки спереди и сзади привели их в себя. Поттер объявил, что они пойдут в кабачок «Черного Ворона».

На дверях кабачка висела большая доска, а на ней изображена была птица, похожая на ворону. Под вороной надпись: «здесь в погребах хранятся пятьсот тысяч бочек крепчайшего пива».

Войдя в кабачок, Поттер увидал двух старых знакомых.

— Тебе сегодня удача, — сказал он Чарли. — Я тебя познакомлю с актерами.

Старые знакомые издали узнали Поттера и подозвали к своему столу.

— Мой молодой друг, — сказал Поттер, указывая на Чарли. Его зовут Диккенсом. Он отличный актер и сочинитель. Разрешите угостить вас пуншем.

Горячий, крепкий, сладкий пунш дымился и пахло от него чудесно. Чарли был вне себя от радости: он познакомился с настоящими актерами!

У одного из актеров лицо было большое и толстое, нижняя губа отвислая; черные волосы низко подстрижены. «Верно, ему так удобнее надевать парик» догадался Чарли. Голос у актера был хриплый. «Верно оттого, что он громко говорит и кричит на сцене» — сообразил Чарли.

У другого лицо было бледное, точно измятое, а черные волосы гривой падали на плечи. На нем был зеленый сюртук, поношенный, но с новыми медными пуговицами, и широкие синие панталоны. Из-под сюртука виднелась клетчатая рубашка. Полосатый галстук повязан был небрежно. Разговаривая актер сильно размахивал руками.

— Давненько мы с вами не виделись, мистер Пойнс, — сказал Поттер, обращаясь к стриженому актеру, — с тех самых пор, как я уехал в Лондон.

— Чем вы занимаетесь? — спросил мистер Пойнс Поттера.

— Служу писцом в конторе стряпчего.

— Почему вам вздумалось стать писцом? — удивился Пойнс. Неужели вы не могли придумать занятие более подходящее и выгодное для молодого человека с вашим воспитанием и талантом?

У Поттера лицо стало печальным. Он покачал головой и залпом выпил свой пунш.

— Я назову вам это занятие. — Пойнс швырнул трубку на стол и прокричал во все горло: — Сцена!

— Сцена? — повторил Поттер, недоверчиво улыбаясь.

— Да, сцена! Вам нужно быть актером. Я сам всю жизнь играю, жена моя играет, дети играют. Была у меня собака, она всю жизнь прожила и умерла на сцене. А теперь играет мой пони. Скажите слово — и я сейчас же возьму вас в свою труппу. Вас и вашего друга. Мне нужны новые актеры. Хотите поступить в мою труппу? — обратился он к Чарли.

— Я хочу стать писателем, — сказал Чарли, покраснев. — Хотите я напишу вам пьесу? Я сочинял пьесы для кукольного театра, когда учился в школе. А для настоящего я никогда еще не писал. Мне бы очень хотелось попробовать.

Тут он еще больше покраснел и смутился.

— Я играю первые роли в трагедиях, — сказал актер с бледным, измятым лицом. — Напишите для меня хорошую роль. Этакую сильную роль, чтобы я кого-нибудь убил и сказал длинную речь в стихах.

— Нам нужна новая пьеса для прощального спектакля, — прибавил мистер Пойнс. — У нас великолепная декорация деревенского праздника. Мы недавно дешево купили на распродаже новый насос и две больших бадьи.

— Как! Насос и бадьи?

— Ну да. Успех будет огромный. В Лондоне всегда так делают: покупают костюмы, всякие вещи, потом по ним пишут пьесы. Многие театры нанимают для этого сочинителей.

— Да что вы? — воскликнул Чарли с удивлением.

— Конечно. Самая обыкновенная вещь. Подумайте, как громко выйдет на афишах: «Настоящий насос!» «Две больших бадьи!» «Успех небывалый!» Необходимо вставить в пьесу еще и пони. Мой пони мне дорог, как родной сын. Он уже четырнадцать лет играет на сцене: ест яблочные пироги, стреляет из пистолета, пьет вино.

— Вино? — удивился Чарли.

— Да, он пьет вино в компании с клоуном. Один раз он даже откусил кусок от стакана и чуть не подавился.

В конце концов решено было, что Чарли напишет пьесу и что он и Поттер примут участие в каких-нибудь спектаклях. Они завтра же зайдут к мистеру Пойнсу переговорить подробнее. — Завтра в театре нет спектакля. Пускай приходят днем на репетицию.

— Итак, до завтра, друзья мои, до завтра!

На другой день мистер Блэкмор весь день бегал по делам, а Чарли, сидя за конторкой, потихоньку строчил пьесу, прикрывая ее толстой книгой для счетоводства. Поттер на него поглядывал, весело ухмыляясь. Друзья рано ушли из конторы и отправились к мистеру Пойнсу.

Проходя по улицам, ведущим к маленькому театру, они видели на стенах и в окнах лавок множество афиш. На афишах имя мистера Пойнса, напечатанное огромными буквами.

Главные двери театра были заперты. Спектакля в тот вечер не было.

Они вошли в какие-то боковые двери. На них пахнуло запахом апельсинных корок и лампового масла. В длинном коридоре было почти совсем темно. Друзья прошли его ощупью, потом спустились вниз по шатким ступенькам. Внизу наткнулись на огромные деревянные рамы, обтянутые холстом, и на горшки с клеем. Чарли и Поттер, спотыкаясь, пробрались вперед и попали на подмостки театра.

На сцене было довольно темно, под ногами грязный пол, кругом голые стены, пыльные декорации, заплесневелые облака и грубо размалеванный занавес. Все выглядело грубо, холодно, печально и жалко. «Так вот какова сцена, — подумал Чарли. — А зрителям кажется, что на ней светло и красиво, что можно ослепнуть от блеска!»

В глубине сцены два мальчика-подростка изображали кровопролитную битву. Они дрались на коротеньких шпагах. Чарли сразу заметил, что шпаги сделаны из дерева, а рукоятки картонные. Один мальчик — высокий, другой — совсем маленький, оба одеты матросами. Маленький матрос одолевал высокого. Высокому приходилось совсем плохо.

Мистер Пойнс, сидя верхом на столе, следил за сражением и орал во все горло:

— Живее! Живее! Тузи его, тузи! Бей во всю! Да живее поворачивайтесь, говорят вам! Публика не станет хлопать, коли вы будете ползать, как черепахи!

Увидев вошедших, мистер Пойнс сделал им знак, чтобы не мешали.

— Хороша картина? — спросил он. — Маленький побеждает: если большой не попросит пощады, он превратится в труп. Ну-ка, ребята, сначала!

Бойцы разошлись и опять сшиблись. Маленький отчаянно дрался. Наконец высокий вышиб у него шпагу. Тогда маленький неожиданно выхватил из-за пояса большой пистолет и наставил его прямо в лицо врагу. Высокий упал и умер в жестоких мучениях, а маленький наступил ему на грудь ногой и проткнул его шпагой в нескольких местах.

— Ну что? Какова эта маленькая сценка? — спросил мистер Пойнс Поттера.

— Прекрасно, превосходно! — ответил Поттер. — Было бы только лучше, если б бойцы больше подходили под рост друг другу.

— Под рост? Что вы? Нет! В театральных сражениях один непременно должен быть гораздо выше другого. Нужно, чтобы маленький дрался с большим, или чтобы пятеро нападали на одного. Иначе публике будет скучно. А теперь познакомьтесь с храбрыми бойцами. Это мои сыновья. А сейчас вы увидите и мою дочь.

Тут на сцену выпорхнула девочка в грязной белой юбочке, в нарядных туфельках, с зеленым шарфом через плечо и розовой шапке на распущенных, длинных кудрях. Она похлопала ножкой о ножку, понеслась вперед и вдруг остановилась, замерев от ужаса. На сцене появился оборванный человек в стоптанных туфлях из буйволовой кожи. Он стоял перед девочкой, потрясая палкой и скрежеща зубами.

— Это индеец-дикарь, — сказал Пойнс, — он похитит девочку у родителей. Мистер Поттер и мистер Диккенс, будьте добры сюда, к сторонке, вот так.

Когда танец кончился, Пойнс взял девочку за руку и подвел ее к гостям.

— Имею честь представить. Моя дочь, мисс Пойнс, любимица публики. Чудо-дитя! Ей всего только десять лет.

Чарли с удивлением глядел на девочку. Нельзя было поверить, что ей десять лет, хотя она и маленького роста. Лицо у нее совсем взрослое.

Поттер тихонько шепнул ему:

— Таких детей нарочно поят водкой и поздно укладывают спать, чтобы помешать им расти. Их чуть не всю жизнь выдают за маленьких.

— Ступай к маме, милочка! — сказал Пойнс дочери. — Ты отлично плясала сегодня.

Тут появились еще актеры. Пойнс познакомил их с Поттером и Чарли. Он всем рассказал, что Чарли сочинитель и пишет для них новую, замечательную пьесу. Актеры обступили Чарли и каждый просил написать для него хорошую роль.

— Я постараюсь, я непременно постараюсь, — уверял Чарли, волнуясь и краснея.

Он усердно принялся писать пьесу. Писал ее в конторе, когда уходил Блэкмор, писал и дома по ночам. Написанное от всех прятал. Пьеса была почти окончена, когда неожиданно из провинции приехала Фанни. Она приехала домой поправиться и отдохнуть. Фанни сильно кашляла, по вечерам ее трясла лихорадка. Она совсем была больна. Доктора запретили ей пение. Фанни уже не была такая веселая, как прежде.

Чарли рассказал сестре про актеров и признался, что сочиняет пьесу для настоящего театра.

— Для настоящего театра? — воскликнула Фанни. — Воображаю, какая это будет чепуха! Терпеть не могу, когда мальчишки зазнаются.

Однако пожелала послушать пьесу.

— Ты у меня все-таки умный, — сказала она, когда Чарли кончил чтение. — Я думаю, актеры и публика будут довольны. Только у тебя выходит очень длинно, публика любит, чтобы было покороче. Разве ты не можешь написать покороче?

Чарли принялся переделывать пьесу.

Провинциальная труппа целый месяц гостила в Лондоне, и Чарли с Поттером чуть ли не каждый день ходили в театр. Они и в представлениях участвовали, играя маленькие роли.

Чарли играл с наслаждением. Так весело было надевать непривычный костюм. Он выбегал на сцену, на сцене он больше не был Чарли Диккенсом, он был совсем другим, новым человеком.

Актеры хвалили Чарли. Они уговаривали его бросить контору и ехать с ними.

— Вы рождены для сцены, мой друг! — говорил ему мистер Пойнс. — В вашей походке, в движениях — комедия, в глазах же — трагедия. Поступайте к нам в труппу.

— Что же, ты поедешь с ними? — приставал к нему в конторе Поттер.

— Мне бы очень хотелось, — сказал Чарли. — Но жалко оставить отца и сестру. Отец стареет, ему трудно работать. Сестра больна, нужно помогать семье. — Мальчик тяжело вздохнул. — Нет, я не могу поехать, — сказал он решительно.

Торжественный день прощального спектакля наступил. Накануне огромные афиши полетели во все стороны: их просовывали под решетки скверов, затыкали за дверные молотки домов, вывешивали в окнах лавок, расклеивали по стенам домов.

У входа в театр собралось столько публики, что Чарли с Поттером едва могли протолкаться. Такая же суматоха была и на сцене, и в уборных, где поспешно одевались актеры.

Мистер Пойнс стоял перед маленьким зеркалом и наклеивал правую бровь. Увидев Чарли, он обрадовался, подошел к нему и горячо обнял. При этом он старался не выронить из одной руки левую бровь, из другой — накладные икры.

В уборную вошел первый трагик в великолепном костюме разбойничьего атамана.

— Пора начинать! — сказал он Пойнсу.

Пойнс вернулся к зеркалу, налепил другую бровь, привязал накладные икры к ногам и натянул поверх чулки телесного цвета.

— Трудная работа у актеров! — заметил Поттер. — С одним гримом сколько возни!

— Это еще пустяки! — возразил первый трагик. — Вот я, когда играю венецианского мавра в знаменитой трагедии Шекспира, весь вымазываюсь черной краской. С головы до ног. Вот бы вы на меня посмотрели!

— Такое усердие теперь большая редкость, большая редкость! — сказал мистер Пойнс с тяжелым вздохом.

Мистер Пойнс и первый трагик пошли на сцену.

Первые три действия, несмотря на пожары и кораблекрушения, пение, пляски и четыре убийства, большого успеха не имели, но после двух последних — рукоплесканиям не было конца. В разбойничий лагерь пришел жених за своей похищенной невестой, а атаман — его играл первый трагик, — сначала хотел убить жениха, а потом отпустил и отдал ему невесту. Всякий раз, как первый трагик открывал рот, чтобы заговорить, раздавался гром аплодисментов. Успех был огромный.

О молодом сочинителе никто не вспомнил… Впрочем его имени и не было на афишах. Он сам не захотел, боялся и стыдился.

Когда актеры уехали, Чарли затосковал. Он полюбил актеров, привык каждый день бывать в театре. Чарли и Поттер часто вспоминали мистера Пойнса и его труппу.

— Жаль все-таки, что ты не уехал с ними! — сказал Поттер. — У тебя отличные способности. Из тебя мог бы выйти хороший актер. Такая скука служить в конторе!

— О, в конторе я ни за что не останусь! — воскликнул Чарли.

Что же ты будешь делать? — с любопытством спросил Поттер.

— Там видно будет, — уклончиво ответил Чарли.

Но Поттер не унимался и приставал с расспросами.

— Я хочу стать писателем, — сказал, наконец, Чарли. — Я научусь стенографии и сделаюсь газетным репортером.

— Репортер одно, а писатель другое, — засмеялся Поттер. — Быть писателем очень трудно, писатели ученые, образованные люди.

— В газете я наверное познакомлюсь с такими людьми. Я прочту им свои рассказы, они мне помогут. Им, может быть, понравится, как я пишу. Мало ли что бывает. У меня возьмут какой-нибудь рассказ и напечатают. Редактор мне скажет: напишите продолжение. Читатели хвалят, говорят, что очень интересно.

— Какой ты фантазер! — сказал ему Поттер. — Я тоже был когда-то таким.

Чарли снова принялся за стенографию и стал работать упорнее прежнего. Только бы поскорее научиться и уйти из несносной конторы.

Месяца через четыре Чарли решился сделать первый опыт, записать речь знаменитого адвоката в суде. Но адвокат говорил быстро, карандаш мальчика бессмысленно запрыгал по бумаге, а речь адвоката неслась и мчалась вперед. Со стыдом пришлось отказаться от первой попытки. Чарли стал писать дома под диктовку младшего брата. Брат диктовал медленно и с расстановками. Чарли привык, научился — и второй опыт в суде был удачнее.

Переговорив с отцом, он покинул контору Блэкмора. Теперь у него времени было довольно. Он постоянно сидел в суде, стараясь привыкнуть быстро и точно записывать речи. Дома по ночам приводил записанное в порядок, учился составлять отчеты и писать статьи для газет… Дело пошло у него на лад.

Отец захлопотал — нужно найти сыну работу. Из него выйдет отличный репортер. Трудолюбие и способности удивительные!

Сын радовался: перед ним расстилалась новая дорога…

УМИРАЮЩИЕ НЕ ХОТЯТ УМИРАТЬ

Скачка с препятствиями. — Как он написал свою первую книгу. — Слава.

Молодой Диккенс мчался в почтовой карете, запряженной четверкой лошадей. Он спешил дать в газету отчеты о новых парламентских выборах, о страшном преступлении в глухой деревне.

Молодой Диккенс мчался в почтовой карете.

Дороги в Англии были тогда не такие, как теперь. Лошади увязали в грязи, карета попадала в канаву, колеса наскакивали на камни. Зимой и осенью, в густом тумане часто ничего не разглядеть… А Чарльз торопился: в Лондоне ждут отчета, публике не нужны запоздалые новости.

— Спешите, спешите! — говорили ему в редакции большой газеты. — Главное, спешите, меняйте лошадей, не жалейте расходов. Мы за все заплатим.

И «Утренняя Хроника» щедро платила за все: Чарльз мчался, кучера загоняли лошадей, лошади опрокидывали карету, карета ломалась… Издатели платили за лошадей и сломанную карету. Чарльз писал в карете и ночью, при свете восковой свечи. Четыре ретивых коня мчали карету, воск капал на большой дорожный плащ… Издатели платили за погубленный плащ. Издатели платили за исковерканные шляпы, потерянные вещи, раздавленные чемоданы. Издатели готовы платить за все.

— Не сломайте только головы, берегите свою голову, молодой человек! Нам другой такой не достать.

Чарльз исследовал место в глухой деревне, где произошло необыкновенное преступление. Вокруг толпились, кричали, шумели оборванные бродяги. Проливной дождь хлестал как из ведра, и два товарища Диккенса держали над его записной книжкой носовой платок, точно балдахин в церковной процессии.

Не раз он проводил холодную зимнюю ночь в сломанной карете, в пустынном месте, на большой дороге. Пьяный кучер храпел, карету засыпало снегом.

Кутаясь в большой дорожный плащ. Чарльз напрасно старался заснуть. Вой вьюги наводил на него тоску. Он думал: «в моей жизни нет ни радости ни смысла. Ремесло репортера опротивело нестерпимо. Друзья говорят: — бросай газету, у тебя талант, из тебя выйдет писатель, репортерские отчеты не твое дело! — Но как избавиться от газетного ярма? Отцу вечно не хватает денег, мать плачет и жалуется, Фанни больна. Петь в опере она больше не может. А в газете хорошо платят. От газетной работы никуда не уйдешь…»

«Неужели же я всю жизнь так и буду репортером? — с отчаянием продолжал думать Чарльз. — Буду всю жизнь сломя голову скакать по глухим дорогам, бегать из суда в парламент, из парламента в суд! Спешить в редакцию, торопиться в типографию! Мне исполнилось двадцать три года, давно бы пора написать книгу! Прежде я хоть радовался, что зарабатываю деньги, прежде было совсем другое. Я ходил в театр, любил хорошо одеваться, покупал цветы, нанимал лошадей…»

Ему вспомнился маленький загородный дом, где зимой и летом жила его знакомая Мэри Бэднелл. Он часто ездил туда верхом. Вспомнились вечера, проведенные вместе в саду, встречи в городе, залитый ярким светом зал. Ложа в итальянской опере. Звуки музыки льются медленной, широкой волной. Чарльз стоит склонившись над креслом Мэри. Она повернулась, заговорила с ним — блеск ее глаз ослепляет его…

Чарльз снова пытался задремать, но не мог — прошлое вставало перед ним: она уехала, она его забыла, она вышла замуж за другого, за старого богатого купца!..

Невыносимо тяжело и больно! Долго ли еще дожидаться рассвета! Хоть бы скорее кончилась ночь! Место здесь глухое, до ближней деревни не доберешься. Лошади измучены, а кучер пьян. Удастся ли починить карету?

Он принялся будить кучера. — Как бы не опоздать в Лондон!

Но в Лондон он всегда поспевал вовремя. Радостными похвалами встречали его в редакции. Из редакции он спешил в типографию.

В холодный, ненастный вечер он поздно вернулся из типографии домой. На столе он нашел записку. Усталый и злой, он лениво распечатал ее. Записка была от Джорджа Гогарта, редактора «Вечернего Приложения к Утренней Хронике», где работал Чарльз.

«Приходите к нам завтра обедать, — писал ему Гогарт. — У меня будут издатели Чэпмэн и Голль. Я хочу вас с ними познакомить».

«Завтра важное заседание в парламенте, — подумал Чарльз. — Необходимо записать прения. Трудно будет успеть попасть к Гогарту. Но делать нечего — пойти к нему необходимо».

На следующий день он так засиделся в парламенте, что едва не опоздал к обеду. Дочери Гогарта встретили его веселыми восклицаниями. Его окружили, перед ним были радостные девичьи лица, на него устремились большие удивленные глаза. Посыпались торопливые вопросы. Звонкий смех разогнал его усталость.

Чарльз и раньше изредка бывал у Гогартов. Умный и образованный журналист ему нравился. В доме Гогарта всегда толпились гости: художники, писатели, музыканты, актеры. Чарльз читал там вслух свои рассказы. Хозяева и гости — художники, писатели, музыканты, актеры на перебой хвалили молодого автора. Гогарт напечатал несколько рассказов Диккенса в «Вечернем Приложении» под вымышленной подписью Боца. Читатели раскупили номера газеты.

Обед прошел шумно и весело. Старшая дочь Гогарта, красавица Кэт, хозяйничала, приветливо и радушно принимая гостей. После обеда хозяин увел Диккенса и издателей к себе в кабинет.

— Мистеры Чэпмэн и Голль собираются печатать новую серию рисунков знаменитого художника. Им нужны объяснения к рисункам. Я посоветовал им обратиться к вам, — сказал Гогарт Чарльзу.

— Рисунки будут изображать неудачные похождения членов спортивного клуба, — пояснил Голль молодому автору. — Тут охота, бега и скачки. Вы, наверное, отлично придумаете смешные объяснения к рисункам.

— Спорт надоел читателям, — ответил Чарльз. — Пусть лучше глава клуба будет ученым. Мы пошлем его путешествовать и изучать Англию. Я смогу рассказать читателям много нового. Главу клуба мы назовем Пикквиком, а книгу «Записками Пикквикского клуба».

Чарльз принялся за новую работу. Он повеселел и ожил, опять стал бывать у знакомых и в театре. К Гогартам он ходил все чаще и чаще.

— Диккенс бросил газету — с радостью сообщали друг другу друзья Чарльза. — Он пишет книгу. За книгу он получит много денег. Он сможет отдохнуть и поедет за границу.

— Давно пора. Ведь он не знает отдыха с самого детства. Вы давно его видели?

— Вчера. Он счастлив. Он так рад, что едет в чужие края не один.

— С кем он едет?

— С молодою женою.

— Как? Разве он женится? На ком?

— Неужели вы не знаете? На дочери Гогарта, конечно.

— На которой?

— Он женится на красавице Кэт, на старшей.

Мистера Пикквика вытаскивают из-под опрокинутого экипажа. Рисунок к книге Диккенса «Записки Пикквикского клуба».

В начале каждого месяца читатели толпились в лондонских книжных магазинах. Все требовали книжку в зеленой светлой обложке. В самых далеких, глухих углах Англии люди с нетерпением ждали почты. — Почта привезет продолжение «Записок Пикквикского клуба». Взрослые и дети, старики и молодые хохотали до упаду над смешными приключениями правдолюбивого добряка-ученого, его славных товарищей и верного слуги Уэллера.

Но в книжках были не одни только веселые приключения. Диккенс рассказал в них о многом, что сам испытал, что видел и слышал в детстве: о несчастных, замученных нуждою людях, о жестоких, неправедных английских судьях, о зловонных, черных, душных темницах, где до самой смерти томятся за решеткой ни в чем неповинные люди. Взрослые и дети, старики и молодые плакали, читая «Записки Пикквикского Клуба». Доктора говорили, что самые слабые, равнодушные ко всему на свете больные поднимались на постели и жадно хватались за новую книжку Боца.

Один умирающий сказал:

— О, если бы мне только прожить еще немного и дождаться окончания приключений Пикквика!

Издателям «Пикквик» приносил огромный доход.

Боц стал знаменитым писателем Англии, любимцем всего английского народа.

Во Франции, в Германии, в Италии, в России взрослые и дети полюбили Пикквика и его верного слугу Уэллера не меньше, чем рыцаря Дон-Кихота и его оруженосца Санчо-Пансу. Даже китайцы перевели на свой язык «Записки Пикквикского Клуба». Их читали в Азии, в Африке, в Австралии.

В Америке целый остров был назван островом Пикквика, целый город — городом Диккенса. Из конца в конец огромной страны там мчались «локомотивы Диккенса». Рудники и шахты назвали его именем.

Газетная работа давно забыта. Чарльз писал одну книгу за другой. Вся Англия плакала, читая о муках несчастных, заброшенных, одиноких детей, о том, что происходит в ее школах и приютах. Еще никогда ни один писатель в мире не описывал того, что описал Чарльз Диккенс, никто не знал и не жалел так, как он, униженных, бесправных, обездоленных, угнетенных. Никто так, как он, не знал больших городов и всего, что таится в их страшных закоулках. Из них раздались никогда и никем не слышанные голоса. Голоса эти молили и угрожали.

Вся Англия пришла в волнение. Вся Англия содрогнулась и заговорила. В парламенте требовали от правительства отчета: пора покончить со старым, гнилым, обветшалым! Дайте нам новые суды, новые школы и новые законы!

Слава Диккенса все росла и росла. Писатели всех стран и всех народов учились писать книги по его книгам.

В Америке, за океаном, народ хотел увидеть Диккенса. Диккенс поехал в Америку. Он объехал там много городов и сам читал вслух отрывки из своих сочинений. Перед гостиницей, где он жил, с утра до ночи стояла несметная толпа. Люди целые ночи проводили на улице перед кассой, чтобы утром достать билеты на его чтение. Они приносили с собой еду и спали, растянувшись на мостовой. В сильные холода разводили костры. Когда, наконец, открывалась касса, радости народа не было конца.

Мистер Пикквик танцует на вечеринке. Рисунок к книге Диккенса «Записки Пикквикского клуба».

Вечером, когда Чарльз всходил на подмостки, в зале разражалась настоящая буря. Он долго стоял, бледный, оглушенный рукоплесканиями, ждал пока они смолкнут. С подмостков он казался совсем небольшого роста.

— Какие у него роскошные волосы! — говорит дама в первых рядах кресел.

Волосы Чарльза потемнели, но вились, как в детстве.

— А руки какие! — вторит ее соседка. — Белые, пальцы гибкие, точно у пианиста.

Чарльз читал удивительно. Он умел изобразить голос и движения любого человека. Светлые глаза его блестели и каждую минуту менялись. То серые, то синие, то голубые. Не только лицо его менялось, когда он читал, он весь менялся — гибкий, быстрый, подвижный. Он не читал, а играл; слушателям казалось, что перед ними целая труппа прекраснейших актеров.

Публика плакала, замирала от страха, заливалась смехом.

Чарльз кончил. Люди вскакивают на стулья, машут платками, теснятся у подмостков. Женщины бросают на подмостки цветы. У дверей театра собралась несметная толпа. Чарльз устал, с трудом держится на ногах, ему через толпу не пробраться. Его вносят в карету на руках. Вокруг плач, смех, радость, рукоплескания.

Но где бы Чарльз ни был, он отовсюду спешил назад в свой родной город. Без Лондона он не мог жить, его мучила тоска.

— Как? Ты вернулся из Италии? — с удивлением спрашивают его друзья. — Ты ведь снял дачу подле Флоренции, ты недавно писал, что пробудешь там всю зиму.

— Я задумал новую книгу, — отвечает Чарльз. — Вы знаете, я не могу работать без Лондона и его улиц.

Под прозрачным, синим небом, под жарким солнцем Диккенс скучал по непроглядному, густому, тяжело нависшему над родным городом, туману. Он не мог работать при блеске солнца, среди ослепительной итальянской природы. Ему мешал звук чужого языка. Ему нужны родное серое небо, нужны толпы людей на улицах, грохот экипажей, привычные крики продавцов газет. Лондонские улицы для него, как дом, они были его домом в детстве. Он исходил их вдоль и поперек одиноким, голодным, заброшенным ребенком. Уличные фонари светили ему сквозь густой туман. Воришки и бродяги были его друзьями. Звездное небо — крышей над его головой.

Друзья знают — дома Диккенса теперь не застать. Он целыми днями бродит по Лондону, по его глухим закоулкам и страшным трущобам — он сочиняет новую книгу. Жена, дети, друзья — все ему теперь словно чужие. Он окружен другими — никому неведомыми людьми. Людей этих он сам создал. С ними он спорит, говорит, придумывает им имена. Именами он всегда недоволен. Придумает, запишет, зачеркнет, опять придумывает новые. К именам приписывает вопросы: «Он беден»? — «Его родители живы?» «Он получит наследство?»

Чарльз так привыкал к воображаемым, им самим созданным людям, что горевал, когда кончал писать свою книгу — как-будто расставался с живыми, настоящими, любимыми друзьями.

Мистер Пикквик путешествует в веселой компании. Рисунок к книге Диккенса «Записки Пикквикского клуба».

В Лондоне каждый знал Чарльза. Конечно, не каждый читал его книги, но каждый слышал о ней рассказы, его портреты висели в окнах магазинов. Все знали, что он любил хорошо одеваться, носил широкие бархатные куртки, щеголял яркими, удивительными жилетами. В парках, кофейнях, ресторанах праздные гуляки и записные лондонские франты отвешивали ему низкие поклоны. Толпа валила за ним в шумном Сити, торговцы забывали про свои товары, женщины оглядывались, перешептываясь улыбаясь:

— Диккенс, Диккенс! Вот идет Диккенс! Глядите, какой на нем сегодня жилет. Что за цвет? Какой-то апельсиновый?! А панталоны! Видели? Широкие как у турка. Чего только эти писатели не выдумают, право!

— Где? Где? Да покажите же! Я не вижу!

— Вон тот. Небольшого роста, в белой шляпе. Вот он смотрит прямо на нас.

— Ах какие большие глаза! И смотрят так, как будто видят тебя насквозь. Даже страшно!

В омнибусах с ним весело здоровались кондукторы пассажиры вставали, уступая место. Школьники высовывались из окон школ. Уличные торговцы разносчики газет, мастеровые, рабочие — встречали его как знакомого.

В самых глухих углах, в самых темных закоулках, в самых страшных трущобах Лондона оборванные бродяги, нищие, воры указывали на него друг другу:

— Диккенс! Это Диккенс! Смотрите, вот идет наш Диккенс!

Content

София Чацкина
МАЛЕНЬКИЙ ДИККЕНС
Биографическая повесть

ТУМАННОЕ УТРО

ТУЧИ СГУСТИЛИСЬ

НА ФАБРИКЕ

ЖИВЕТ ОДИН

НА УЛИЦАХ ЛОНДОНА

ПЕЧАЛЬНОЕ НАЧАЛО И РАДОСТНЫЙ КОНЕЦ

ПОСТУПАЕТ В ШКОЛУ

ОПЯТЬ В ШКОЛЕ ЖИЗНИ

НА ПЕРЕПУТЬЕ

УМИРАЮЩИЕ НЕ ХОТЯТ УМИРАТЬ