«Красное и коричневое» и другие пьесы

О ДРАМАТУРГИИ ИВАНА РАДОЕВА

Имя болгарского поэта среднего поколения Ивана Радоева (род. в 1927 г.) последние два десятилетия прочно связано с театром. Он — один из создателей в современной болгарской драматургии лирико-поэтического направления, так называемой «поэтической волны». Направление это родилось как своеобразная художественная реакция на решения Апрельского пленума ЦК БКП 1956 года, способствовавшие подъему общественной и культурной жизни в стране.

В первые годы после освобождения Болгарии от монархо-фашизма молодой социалистической драме не хватало лирической интонации, поэтической взволнованности, естественности в передаче глубоко личных коллизий, тонкости в исследованиях человеческой души, понимания сложного взаимодействия личности и общества. Поэтам-драматургам во многом удалось восполнить этот пробел. Они создали свой стиль, как бы «интегрировав» драму и лирическую поэзию. Новое направление соответствовало времени, отвечало требованиям зрителя. Во главе угла художественного исследования оказался человек, его внутренний мир, чутко реагирующий на любые события, любые изменения. Драматургия, как и все другие роды литературы в период после Апрельского пленума ЦК БКП, стремилась к утверждению новой концепции человека — личности, творца истории, к определению нравственных координат героя-современника.

Поэты-драматурги обращаются к осмыслению и воплощению философских и нравственных проблем эпохи, острых жизненных ситуаций. Спор по принципиальным вопросам выплескивается на сцену. Появляются драмы-дискуссии, драмы-размышления, в которых образы действующих лиц освобождены от излишнего бытовизма и фактологичности, насыщены поэтической идеей и полемической страстью. И там, где лирический субъективизм не преступает допустимых границ, драматурги достигают значительных художественных успехов.

За прошедшие два десятилетия творческие пути поэтов-драматургов во многом разошлись. Само лирико-поэтическое направление, сыграв значительную роль в последующем развитии болгарской драматургии, трансформировалось и как направление, по существу, исчезло. Жизнь ставила перед драматургами новые задачи, и, может быть, наиболее чутким и активным в их разрешении оказался Иван Радоев.

Его первая пьеса «Мир тесен» (1959) была тепло принята и зрителями, и критикой. Она привлекала поэтичностью атмосферы, лирической мягкостью и искренностью, что своеобразно оттеняло сюжетную коллизию, борьбу идей и характеров. Автор назвал пьесу новеллой, определив тем самым одну из ее стилевых особенностей — повествовательность.

Иван Радоев черпает материал для своей первой драмы из жизни болгарских эмигрантов в Аргентине. Время действия — 50-е годы. На главенствующее место в пьесе претендуют две темы: искренний патриотизм людей, которых нужда или политическая реакция в период монархо-фашизма заставили покинуть родину, но образ ее не стерся в их памяти, и любовь к ней живет в сердцах даже у тех, кто родился за ее пределами; и благородная сила любви, оставляющая горечь несбывшейся мечты, но и удовлетворение от исполненного долга, от сознания, что эти жертвы принесли счастье близким людям.

Стройная, соразмерная композиция прекрасно организует не очень напряженное, новеллистически последовательное действие в пьесе, которое развивается как воспоминания героини о ее жизни. Этот формальный прием «рассказа» еще более усугубляет повествовательность, несколько созерцательное отношение к происходящему на сцене как к чему-то уже пережитому.

Яна, дочь болгарина-эмигранта, хозяина небольшого постоялого двора (обычные посетители которого — трудовой люд и соотечественники, скитающиеся в поисках работы), рассказывает одному из гостей историю своей жизни. Два года назад к ним пришел молодой болгарин, родившийся в Аргентине, и попросил пристанища для себя и больного отца на время, пока тот не выздоровеет и они не смогут уехать в Болгарию. На сцене оживает ретроспективное, основное в пьесе и протекающее без перебивов действие.

Любовь Яны и Ивана проходит через всю пьесу, окрашивая ее в лирически-грустные тона. Эта любовь не становится стержнем конфликта, она — лейтмотив настроения, атмосферы. Яна не мешает возлюбленному идти предначертанным ему путем, понимая, что, свернув с него, Иван вряд ли обрел бы счастье. А сама Яна не может покинуть своего отца и последовать за любимым. Чувство молодых людей, таким образом, с самого начала обречено, несмотря на взаимность и трогательную преданность. Видимой трагедии не происходит — боль и печаль не на поверхности, а глубоко в сердце Яны, которая может поведать о них лишь случайному собеседнику, которого больше никогда не увидит.

Счастье разделенной любви и горечь утраты, неосуществимость желаний тесно переплетены, так же как и мужество, честность, благородство нередко сталкиваются в жизни со своей противоположностью — трусостью, лицемерием, подлостью. Яна рассказывает своему собеседнику о встрече на постоялом дворе двух непримиримых врагов — Макавея, отца Ивана, и дяди Яны — Ангела. Макавей — участник антифашистского восстания 1923 года, чудом спасшийся от расстрела и эмигрировавший тогда же в Аргентину, Ангел — один из душителей восстания, фашистский палач, бежавший из Болгарии от народного гнева и справедливого возмездия уже после освобождения страны от монархо-фашизма в 1944 году. Это та самая суровая объективная действительность (хотя и переданная через субъективное восприятие Яны), которая служит героям напоминанием об их гражданском долге, заставляет их поступиться ради него личными чувствами. Происходит органическое слияние объективного и субъективного планов пьесы. Ангел изгоняется из среды болгарских эмигрантов и, по слухам, где-то погибает — по-видимому, не без участия свидетелей разоблачения. Острая сама по себе интрига тем не менее не влияет существенно ни на развитие характеров, ни на развитие основного действия пьесы — историю любви Яны и Ивана. Интрига играет роль своеобразного катализатора центральных идей, заложенных в пьесе, — патриотизма оторванных от родины болгар-эмигрантов, интернациональной классовой солидарности с ними трудящихся Аргентины, самопожертвования героев во имя высоких идеалов, — не снижая в то же время лирико-поэтической атмосферы действия.

Во второй пьесе, «Юстинианова монета» (1960), Иван Радоев обратился к современной болгарской действительности, к проблемам социалистического общества в Болгарии. И здесь в центре оказывается чувство любви, понятое как высшее проявление человеческой нравственности. И здесь сталкиваются герои, стоящие на разных моральных позициях. Правда, борьба идет уже не между прямыми политическими врагами, как в предыдущей пьесе, а между людьми социалистического общества, по-разному понимающими его требования к нравственному облику человека. Несмотря на некоторую абстрактность и тезисность позиций героев, недостаточную проясненность ряда ситуаций, пьеса привлекает серьезностью поднятых проблем, сложностью характеров, умелым использованием метафорического и ассоциативного художественных приемов.

В следующей пьесе драматурга, «Большое возвращение» (1963), чувствуется гораздо большее внимание автора к построению логической и обусловленно-обстоятельственной внешней интриги, которая приведена в полное соответствие с внутренним замыслом, с душевной коллизией героев. Суровость, часто жестокость изображаемых событий (период сопротивления фашизму) наложили свой отпечаток на пьесу. Здесь, может быть, больше трагизма, чем лиризма. Однако по-прежнему для И. Радоева характерны необыкновенная чуткость, поэтическая тонкость в раскрытии внутреннего мира героев. Тревога за человека, за его будущее — эта главная проблема в творчестве поэта-драматурга — присутствует и здесь.

Страшна, но и величественна судьба простой болгарской женщины Димитрины, нашедшей в себе мужество сознательно послать троих своих детей в горнило смертельной борьбы против фашизма. В этой борьбе дети Димитрины гибнут. Образ, созданный И. Радоевым, глубоко реалистичен, хотя в нем явственно ощутим романтический ореол, придающий ему бо́льшую значительность и масштабность. В нем как бы воплощаются черты всего героического болгарского народа, устоявшего и вышедшего победителем в грозной битве с фашизмом.

Интерес к морально-этической проблематике, внимание к нравственному облику человека, особенно нашего современника, прослеживается во всех пьесах И. Радоева независимо от их темы. Много творческих и душевных сил отдал он художественному исследованию мира современной болгарской молодежи. Драматург стремился проникнуть в сущность процесса формирования личности. Ведь «взрослые» слишком часто впадают в заблуждение, принимая резкую, иногда экстравагантную реакцию молодежи на чуждые ей явления лишь за дерзость, непочтение к старшим, к традициям, за легкомыслие и даже развращенность. Иван Радоев призывает вдуматься в смысл поведения молодых, постараться понять и объяснить их нежелание идти проторенными путями, их отвращение к инерции и лицемерию, их нежные и часто легко ранимые души, разглядеть все это под грубостью и напускным цинизмом, которые неопытные молодые люди нередко используют как щит в борьбе с неприемлемыми для них общественными явлениями.

И эту тему драматург разрабатывает со свойственной ему деликатностью и доброжелательностью. Может быть, потому так естественно и непринужденно звучат диалоги во всех его «молодежных» драматических миниатюрах («Ромео и Джульетта», 1968; «Бензоколонка», 1968; «Моцарт», 1977; «Нервная система», 1977). Автор сумел стать «своим» в эмоциональном и интеллектуальном мире современных юношей и девушек, сумел заговорить от имени едва вступающих в самостоятельную жизнь, но уже подвергающих сомнению, критике некоторые ее стороны. Герои Радоева действительно современные и довольно обычные молодые люди, которых мы встречаем повсюду. И если попытаться приблизиться к ним, понять их, то можно повторить вслед за одним из героев миниатюры «Ромео и Джульетта»: «Мы, молодые, такие же, как вы, только совсем другие…» Шутливый парадокс, но в нем выражена серьезная и справедливая мысль.

Героям этих миниатюр Ивана Радоева свойствен известный нравственный максимализм, они склонны гораздо больше к критике окружающей их «взрослой» действительности, чем к самокритике и самоанализу. И все же, считает драматург, стоит вслушаться в их иногда чересчур эмоциональные протесты, вникнуть в суть на первый взгляд вызывающих поступков, часто эпатирующих разумных обывателей. Парень и девушка («Моцарт») почему-то залезают на крышу, где девушка бьет в барабан, а он на полную мощность запускает транзистор. Героиня «Бензоколонки», решившая пожить самостоятельно, хочет «автостопом» добраться к морю и оказывается ночью наедине с парнем, заправщиком бензоколонки… Герои других миниатюр в своих поступках тоже выходят за рамки общепринятых норм поведения. Но драматург призывает не судить их сгоряча, отнестись с доверием к их протестам, пусть не всегда обоснованным, максималистски выраженным, однако предельно искренним.

Что же в жизни не устраивает юных героев? По сути, то же, что стремится изжить в себе само общество, — лицемерие и нечестность, бездуховность и потребительство, эгоизм и равнодушие. Юноши и девушки в пьесах Радоева много думают и спорят. Конечно же, суждения их часто незрелы, а выводы поспешны. Но это естественная болезнь роста. Важна искренняя заинтересованность молодежи в том, чтобы сделать жизнь лучше, сократить разрыв между идеалом и действительностью.

И вместе с тем «молодежные» миниатюры Ивана Радоева в своей основе комедийны. Остросатирические и драматичные моменты лишь подчеркивают серьезность самой проблематики, но не приглушают общего жизнерадостного звучания.

В миниатюрах, где внешнее действие сведено до минимума, особенно ценно мастерство писателя в построении диалога. Диалог легок, динамичен, многозначен, насыщен иронией. Часто серьезное содержание выражается в шутливой форме, столь свойственной разговорной манере молодежи.

Проблему взаимоотношения между поколениями Иван Радоев продолжает исследовать и в пьесе «Криминальная песня» (1976). Относительная фабульная и стилевая разъединенность двух действий (первое действие имеет чисто детективный характер и выполняет функцию как бы пролога ко второму, решающему в психологическом плане нравственные проблемы) определяет жанровое своеобразие драмы, которую автор назвал «пьесой в двух пьесах». Старшее поколение должно осознавать всю меру ответственности, которую оно несет за воспитание молодых. Формирование их нравственности — а значит, и судьба будущего общества — во многом зависит от того, может ли поведение взрослых служить для них образцом. Эти и некоторые другие трудные вопросы, возникающие на пути созидания зрелого социалистического общества, Иван Радоев ставит со всей гражданской смелостью и принципиальностью коммуниста.

Герой пьесы, инспектор милиции, по роду своей деятельности сталкивается чаще всего с людьми, по разным причинам преступающими закон. Он знает, как порой невероятно трудно не столько выявить таких людей, сколько вернуть их к нормальной честной жизни. У каждого были свои обстоятельства, толкнувшие их на преступление. К сожалению, эти обстоятельства до конца еще не изжиты и продолжают отравлять души нестойких. Инспектор, в обязанности которого входит только раскрытие преступления, не может оставаться равнодушным к дальнейшей судьбе оступившихся. Вот тут-то он и сталкивается со всей сложностью проблемы, осознает тесную взаимосвязь многих жизненных явлений — невнимание хотя бы к одному из них чревато серьезными осложнениями или даже трагедией для человека, особенно молодого.

Разработка актуальных проблем нового, социалистического общества выступила на первый план болгарской драматургии, как и во всей болгарской литературе, уже с самого начала 60-х годов. В настоящее время опыт строительства зрелого социалистического общества в Болгарии в чем-то изменил или, вернее, углубил отношение художников к действительности. Они предъявляют все более строгие требования к нравственному уровню современника; в их произведениях звучит тревога за нередкие проявления опасных симптомов непреодоленных частнособственнических привычек и психологии, потребительской философии как в представителях поколения, когда-то на своих плечах вынесшего бремя борьбы за новую жизнь, так и у молодого поколения.

Характерно, что в последние годы в борьбе за социалистическую нравственность драматурги все чаще обращаются к комедийным, сатирическим и гротескным формам. Сейчас можно говорить о возросшем интересе к современной комедии и сатире в болгарской литературе. Эти формы разрабатывает и Иван Радоев. Его комедия — может быть, точнее, трагикомедия — «Людоедка» (1978), поставленная впервые в столичном Театре им. Софии, была тепло встречена зрителями. Драматург сумел в своеобразной форме, сочетающей острую сатиру с непринужденным лиризмом, выступить против равнодушия и эгоизма, лицемерия, догматического мышления и т. д. Все эти недостатки не впервые подвергаются резкой критике в болгарской драматургии. Однако картина, созданная Иваном Радоевым, особо впечатляюща. Герои пьесы — обитатели дома для престарелых. Но и в этом доме существует коллектив, микромир с проблемами, родственными проблемам большого мира. И здесь ведется борьба со злом и несправедливостью, глупостью и безразличием — за истинно гуманное отношение к человеку.

Все, что в той, активной жизни, оставшейся за стенами дома для престарелых, неприемлемо, достойно осуждения, но в то же время сложно, противоречиво, почти всегда неоднозначно, здесь в силу специфических обстоятельств выступает более отчетливо, выпукло и порой приобретает болезненные и даже уродливые формы. Топузов, главный герой пьесы, за свою жизнь совершил немало злого и несправедливого, он был причиной горя и трагедии другого человека, в чем якобы раскаялся. Но и сюда, в дом для престарелых, он принес все свои прежние привычки. Он любит властвовать и требует подчинения. Как и в «той» жизни, заботится, в сущности, не о людях, а о впечатлении, которое должны произвести вводимые им новшества (он заставляет стариков участвовать в самодеятельности; заводит для всех визитные карточки, хотя никто их не посещает, даже родственники; устраивает теннисный корт, на котором никто не играет; заставляет одного из стариков стать донором и т. д.). Большинство обитателей подчиняются активному психическому воздействию, моральному гнету Топузова, но не все. Несколько человек восстают против самозваного царька. Топузов умирает, но как-то незаметно на его месте оказывается другой, как две капли воды похожий на него старик. Таким образом, драматург предупреждает: зло многолико, окончательная победа над ним не так близка, как иногда кажется, но человек может и должен бороться со злом во всех его обличьях, отстаивать свое достоинство, истинные нравственные ценности.

Анализ драматургического творчества Ивана Радоева свидетельствует о постоянном стремлении художника к открытию новых значительных жизненных конфликтов, к поиску и освоению новых форм выражения. Сейчас, как и двадцать лет назад, драматург человечен в суждениях о людях, умеет уловить грустные нотки в радости и, наоборот, остаться оптимистом в тяжелой жизненной ситуации, он поэтически непосредствен и искренен, активен в утверждении своих жизненных идеалов и граждански непримирим к нравственным недугам. Есть в творчестве Ивана Радоева последних лет и нечто существенно новое — бо́льшая объективность художественных обобщений, стремлений к художественному осмыслению крупных общественных и философских проблем, важных вопросов духовной жизни человека в современном обществе.

Один из интересных экспериментов в этом плане — пьеса «Садал и Орфей» (1973). В ней поставлены важные общественные и философские проблемы, имеющие отношение как к настоящему, так и к прошлому, — «вечные» проблемы. Переосмысливая известную легенду о фракийском певце Орфее, драматург в условной, порой абстрактно-усложненной форме рассуждает о противоречии между индивидуальным сознанием и исторической возможностью осуществления идеала, о роли творческого начала в общественной жизни, о свободе творца.

Большим достижением Ивана Радоева в драматургии стала его пьеса «Красное и коричневое» (1972), посвященная великому сыну болгарского народа и пролетариата всего мира Георгию Димитрову. Большая часть до сих пор созданных литературных произведений о Г. Димитрове так или иначе обращалась к самому яркому и героическому факту его биографии — Лейпцигскому процессу. Иван Радоев поставил перед собой нелегкую задачу — найти другой ракурс в создании полнокровного образа великого революционера. Драматург открывает не столь подробно исследованную и известную страницу в жизни и борьбе Г. Димитрова — период после вынесения ему оправдательного приговора, когда в течение многих месяцев болгарского коммуниста незаконно держали в тюрьме и он продолжал моральный и идейный поединок с германским фашизмом, поединок, из которого он вышел победителем. В пьесе создан художественно и жизненно правдивый образ Человека — смертельно усталого, больного, но и сильного, несгибаемого в своей убежденности коммуниста, мудрого мыслителя и в то же время человека доброго и внимательного к окружающим, любящего и заботливого сына.

Избранный ракурс позволил драматургу пристально всмотреться и в окружение Г. Димитрова, избежать нередко встречающейся карикатурно-гротескной манеры в изображении гитлеровцев. Писатель сумел найти убедительные социальные и психологические мотивировки их человеческой деградации, показал, создав выразительные образы молодых фашистов, их заблуждения, крушение нацистской идеологии, трагическую судьбу целого поколения немцев.

Пьеса с большим успехом была поставлена и продолжает ставиться на сценах многих театров Болгарии, а также за рубежом (в СССР, Польше, Чехословакии, Монголии, Кубе, Турции).

Драматургическое творчество Ивана Радоева отвечает запросам времени, чутко улавливает тенденции развития общества. При всей бесспорной самобытности оно дает довольно полное представление о путях развития современной болгарской драматургии в целом, постоянной чертой которой является непрерывное идейно-тематическое обогащение и интенсивные творческие поиски.

Н. Пономарева

Красное и коричневое

Перевод А. Пономарева

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Г е о р г и й  Д и м и т р о в.

П а р а с к е в а  Д и м и т р о в а — его мать.

Г е л е р — криминальный советник.

Д-р  Б ю н г е р — председатель IV уголовного сената имперского суда.

Д и л ь с — начальник гестапо, министерский советник.

А д е л ь  Р и х т г о ф е н — помощница Гелера.

Г е р м а н  Г е р и н г.

Г р а ф  Г е л ь д о р ф — обергруппенфюрер СА, шеф берлинских штурмовых отрядов.

Г е й н е с — обергруппенфюрер СА.

Г у с т а в — сын Гелера.

Ф р и к — надзиратель.

П е т е р  Т р а у б е — шофер-штурмовик.

Е в а  Р и л ь к е — проститутка.

В а н  д е р  Л ю б б е.

В р а ч  в лейпцигской тюрьме.

В р а ч  в тюрьме берлинского гестапо.

П о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м.

Ч т е ц  в  к р а с н о м.

П о л и ц е й с к и е, ш т у р м о в и к и, п е р е в о д ч и ц а, п а л а ч, м а ш и н и с т к а, з а к л ю ч е н н ы е.

Примечание: автор рекомендует роли д-ра Бюнгера и Дильса поручить одному актеру.

Время действия: 23 декабря 1933 года — 27 февраля 1934 года.

Место действия: тюрьма в Лейпциге, тюрьма гестапо в Берлине.

ПРОЛОГ

Пролог — это эпилог Лейпцигского процесса. Середину сцены и часть просцениума занимает зал заседаний имперского суда в Лейпциге.

В зале — участники процесса. На сцене еще темно, но уже слышны голоса, аплодисменты, звонок председателя. Свет зажигается, и слышится голос председателя суда д-ра Бюнгера.

П р е д с е д а т е л ь. Димитров, это не ваше дело заниматься здесь критикой.

Д и м и т р о в. Я допускаю, что говорю языком резким и суровым. Моя борьба и моя жизнь тоже были резкими и суровыми. Но мой язык — язык откровенный и искренний. Я не адвокат, который по обязанности защищает здесь своего подзащитного. Я защищаю свою собственную коммунистическую революционную честь. Я защищаю свои идеи, свои коммунистические убеждения. Я защищаю смысл и содержание своей жизни. Поэтому каждое произнесенное мною перед судом слово — это, так сказать, кровь от крови и плоть от плоти моей. Каждое слово — выражение моего глубочайшего возмущения против несправедливого обвинения, против того факта, что такое антикоммунистическое преступление приписывается коммунистам.

П р е д с е д а т е л ь. Я не потерплю, чтобы вы здесь, в этом зале, занимались коммунистической пропагандой. Это вы делали все время. Если вы будете продолжать в том же духе, я лишу вас слова.

Шум в зале, возгласы одобрения и протеста.

Д и м и т р о в (перекрывая шум). Я должен решительно возразить против утверждения, что я преследовал цели пропаганды. Моя цель состояла в том, чтобы опровергнуть обвинение, будто Димитров, Торглер, Попов и Танев, Коммунистическая партия Германии и Коммунистический Интернационал имеют какое-либо отношение к пожару… Я знаю, что никто в Болгарии не верит в нашу мнимую причастность к поджогу рейхстага. Я знаю, что за границей вообще вряд ли кто этому верит. Но в Германии иные условия, здесь таким странным версиям могут поверить. Поэтому я хотел доказать, что коммунистическая партия не имела и не имеет ничего общего с участием в такого рода преступлении. Если говорить о пропаганде, то многие выступления здесь носили такой характер. Выступления Геббельса и Геринга также оказывали косвенное пропагандистское действие в пользу коммунизма, но никто не может их сделать ответственными за то, что их выступления имели такое пропагандистское действие.

В зале движение и смех.

П р е д с е д а т е л ь. Димитров, предупреждаю вас…

Шум заглушает его слова, затем наступает тишина. Зал погружается в темноту.

На просцениуме — Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м.

Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м. Сообщение прусской службы информации от 28 февраля 1933 года: «В понедельник был подожжен рейхстаг. Рейхскомиссар прусского министерства внутренних дел, рейхсминистр Геринг непосредственно после прибытия на место пожара взял на себя руководство действиями и принял все необходимые меры. Узнав о пожаре, к рейхстагу сразу же прибыли рейхсканцлер Адольф Гитлер и вице-канцлер фон Папен… Полицейское следствие установило, что по всему зданию рейхстага, от подвального этажа до купола, был подготовлен ряд очагов пожара… Один полицейский, находившийся на улице, увидел внутри здания людей с горящими факелами и немедленно выстрелил. Представилась возможность арестовать одного из поджигателей на месте преступления. Им оказался Ван дер Люббе — каменщик из Лейдена, двадцати четырех лет, у которого был найден голландский паспорт и который признался, что он является членом Коммунистической партии Голландии. Центральная часть рейхстага (зал заседаний, балконы и коридоры) полностью сгорела. Ущерб достигает нескольких миллионов марок. Этот умышленно организованный пожар является самым чудовищным актом террора большевизма в Германии».

На просцениуме — Ч т е ц  в  к р а с н о м.

Ч т е ц  в  к р а с н о м. Порядок приема посетителей в рейхстаге:

Пункт первый. Посетители проходят в здание рейхстага только через второй и пятый подъезды. Второй подъезд выходит на Симсонштрассе, пятый — на набережную Шпрее.

Пункт второй. Посетители, проходящие через пятый подъезд, попадают в вестибюль, отгороженный решеткой, за которой находятся рассыльные.

Пункт третий. Каждый посетитель обязан заполнить бланк, в котором должен указать свое имя, имя депутата, к которому идет, и цель посещения.

Пункт четвертый. Заполненный бланк рассыльный несет соответствующему депутату и спрашивает его, согласен ли тот принять посетителя.

Пункт пятый. Получив согласие принять посетителя, рассыльный сопровождает последнего к депутату.

Пункт шестой. Посетители регистрируются в специальной книге.

Снова шум в зале заседаний суда. Свет.

Д и м и т р о в. Меня не только всячески поносила печать — это для меня безразлично, — но в связи со мной и болгарский народ называли «диким» и «варварским», меня называли «темным балканским субъектом», «диким болгарином», и этого я не могу обойти молчанием. Верно, что болгарский фашизм является диким и варварским. Но болгарский рабочий класс и крестьянство, болгарская народная интеллигенция отнюдь не дикари и не варвары. Дикари и варвары в Болгарии — это только фашисты. Но я спрашиваю вас, господин председатель: в какой стране фашисты не варвары и не дикари?

П р е д с е д а т е л ь (прерывает Димитрова). Вы ведь не намекаете на политический климат в Германии?

Д и м и т р о в (с иронической улыбкой). Конечно, нет, господин председатель… Задолго до того, когда германский император Карл Пятый говорил, что по-немецки он беседует только со своими лошадьми, а германские дворяне и образованные люди писали только по-латыни и стеснялись немецкой речи, в «варварской» Болгарии Кирилл и Мефодий создали алфавит родного языка, подарив славянам свою письменность.

Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м. Газета «Телеграфенунион» от десятого мая тысяча девятьсот тридцать третьего года. «В Дрездене перед студентами выступил поэт Вильгельм Веспер. После собрания состоялось факельное шествие. У колонны Бисмарка после речи одного из старейшин дрезденского студенчества была предана огню вся грязная и мерзкая литература».

Из затемненного зала заседаний доносится шум.

П р е д с е д а т е л ь. Димитров, еще раз предупреждаю вас самым серьезным образом…

Его слова поглощает шум.

Ч т е ц  в  к р а с н о м. Десятого мая в Берлине, на площади перед университетом, в небо взметнулись огненные языки огромного костра. Вокруг площади стояли коричневые и черные шеренги штурмовиков и эсэсовцев. Подъезжали машины, доверху груженные книгами. Гремели оркестры, раздавались воинственно-ликующие возгласы. На автомобиле прибыл сам министр пропаганды Геббельс. Эта единственная в своем роде драма сожжения книг разыгралась в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Она сопровождалась пением «Хорста Весселя» и национального гимна Германии. В пламени костра горели произведения Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Ленина и Сталина, Розы Люксембург, Карла Либкнехта и Августа Бебеля. В огонь летели сочинения писателей-пацифистов, книги буржуазных поэтов и социальных реформаторов, чьи имена еще совсем недавно считались в Германии величайшей гордостью. Огонь пожирал книги Томаса Манна, Генриха Манна, Леонгарда Франка, Зигмунда Фрейда, Стефана Цвейга, Арнольда Цвейга, Бертольта Брехта, Анри Барбюса, Ильи Эренбурга, Лиона Фейхтвангера, Иоганнеса Бехера, Ярослава Гашека, Эгона Эрвина Киша, Роберта Неймана, Эриха Марии Ремарка, Людвига Ренна, Эмиля Людвига, Теодора Вольфа, Якоба Вассермана, Генриха Гейне. Это сожжение прогрессивных творений духа совершалось возле памятников Александру и Вильгельму Гумбольдтам, установленных перед университетом. Вильгельм фон Гумбольдт, основатель этого университета, хотел поднять юнкерскую Пруссию до уровня западного буржуазного мира. А теперь у подножия его памятника немецкие студенты, одетые в форму штурмовиков, уничтожали лучшие образцы прогрессивной литературы… «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес».

Из затемненного зала слышны реплики.

Д и м и т р о в. Поэтому я протестую против нападок на болгарский народ. У меня нет основания стыдиться того, что я болгарин. Я горжусь тем, что я сын болгарского рабочего класса.

П р е д с е д а т е л ь. Димитров…

Шум в зале заглушает его дальнейшие слова.

Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м. Когда халиф Омар решил сжечь знаменитую Александрийскую библиотеку, сентиментальные люди просили его не делать этого. «Почему же? — спросил халиф. — Если в этих книгах написано все, что есть в Коране, значит, они лишние. А если написано что-то другое, то они вредные». Вот почему была сожжена Александрийская библиотека.

Свет в зале. С этого момента до конца пролога слышны отдельные реплики некоторых главных действующих лиц. Иногда напряжение в зале достигает высшей точки и заглушает их.

Г е р и н г. Я вам скажу, что известно германскому народу. Германскому народу известно, что здесь вы бессовестно себя ведете, что вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг…

П р е д с е д а т е л ь. Димитров, я строжайшим образом запрещаю вам вести такую пропаганду…

Д и м и т р о в. Я очень доволен ответом господина премьер-министра.

Д и л ь с. Димитров, за рубежом ведется клеветническая кампания против национал-социалистской Германии. Мы не хотим, чтобы там создалось впечатление, будто бы мы идем на уступки этому враждебному движению.

Д и м и т р о в. Одежда голой правды слишком дорога, господин министерский советник.

Г е л е р (Димитрову). Вам не удастся меня оскорбить. У меня нервы крепче, чем у господина премьер-министра.

Д и м и т р о в. Фрейлейн Рихтгофен, вам нравятся ответы господина министерского советника?

А д е л ь. Я вам запрещаю!

Д и л ь с. Димитров, в нашей стране сейчас совершается революция.

Е в а  Р и л ь к е. Революцию делаете, да?.. Грызете друг друга, как собаки…

В а н  д е р  Л ю б б е (смеется громко, истерически). Я слышу голоса! Слышу голоса!..

П р е д с е д а т е л ь (отчаянно звонит, Димитрову). Я лишаю вас слова!

Г е р и н г (Димитрову). Вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг. (Нажимает кнопку звонка.)

Входят  д в о е  п о л и ц е й с к и х.

П р е д с е д а т е л ь (полицейским). Выведите его!

Д и м и т р о в (которого полицейские выводят из зала). Вы, наверно, боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?

Г е р и н г (кричит вслед Димитрову). Смотрите, берегитесь, я с вами расправлюсь, как только вы выйдете из зала суда!

Шум в зале, крики одобрения и протеста. Звонок председателя. Ван дер Люббе смеется. Затемнение. Полная тишина.

Свет загорается на просцениуме, где в это время проходят  Г е л ь д о р ф  и  Г е й н е с.

Г е й н е с. Я не понимаю, граф, глупого упрямства доказывать правду сегодня, почти в середине двадцатого века.

Г е л ь д о р ф. Правда, дорогой Гейнес, как воздух: все знают, что он существует, но никто его не видит.

Г е й н е с. Какая тишина! Ты слышишь?.. В ста километрах отсюда пролетела бабочка.

Г е л ь д о р ф. Время слов истекло. Пора действовать.

Быстро уходят. Затемнение.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Действие первой части происходит в лейпцигской тюрьме, второй — в тюрьме гестапо Берлина. Перемены декораций не требуются. Поперечный разрез здания, в центре которого расположены кабинеты криминального советника Гелера, д-ра Бюнгера и начальника гестапо Дильса. С одной стороны — камера Димитрова, с другой — помещение для свиданий и проход. На верхней площадке — камеры и металлические лестницы. Камера Димитрова постепенно освещается. Кровать и столик. Д и м и т р о в  один. Входит  в р а ч  с сумкой, достает стетоскоп.

В р а ч. На что жалуетесь, Димитров?

Д и м и т р о в. Опять бронхит.

В р а ч. Дышите… Так… Глубже, глубже… Могло быть и хуже.

Д и м и т р о в. Конечно, гитлеровцы…

В р а ч. Дышите.

Д и м и т р о в. Теперь можете говорить со мной смело, доктор, я невиновен и судом оправдан.

В р а ч. Виновны вы или невиновны — решают другие, я же — всего лишь врач. Дышите… Так. (Встает.) Я оставляю вам лекарства. Пожалуйста.

Д и м и т р о в. Доктор, я хотел бы попросить вас…

В р а ч. Я тоже хотел бы просить вас, Димитров, не разговаривать со мной. Ни о чем, кроме вашего здоровья. Всего доброго.

Выходя, врач сталкивается у дверей с  Г е л е р о м.

Г е л е р. Наконец-то вы свободны, Димитров.

Д и м и т р о в. О, господин Гелер, вы, оказывается, не лишены чувства юмора! Шутите?

Г е л е р. Отнюдь! Процесс окончен, вы оправданы. Теперь можете отдохнуть.

Д и м и т р о в. В камере, где я провел восемь месяцев?

Г е л е р. Да, но наручников уже нет, и вы можете спать спокойно.

Д и м и т р о в. По-вашему, это свобода?

Г е л е р. Конечно. Спокойный сон может быть только у свободного человека. Спать спокойно — значит быть свободным.

Д и м и т р о в. Не думал, что вы имеете склонность к философии.

Г е л е р. Не удивляйтесь. В свое время я окончил юридический факультет Гумбольдтского университета… Впрочем, вы, вероятно, тоже юрист?

Д и м и т р о в. Нет, господин Гелер. Я — революционер.

Г е л е р. Вы, наверное, окончили факультет большевизма в Москве?

Д и м и т р о в. Можно сказать и так. Кстати, вы только что очень хорошо выразились: «Спать спокойно — значит быть свободным». Разрешите вас спросить — как спит господин Герман Геринг? Спокойно?

Г е л е р. Вы буквально взбесили господина премьер-министра.

Д и м и т р о в. А как вы думаете, почему именно я взбесил господина премьер-министра, а не он меня? Не утруждайте себя, господин Гелер! Я отвечу вам, пользуясь вашим же понятием о свободе: потому что я спал спокойно. Мало, но спокойно. А в Германии сейчас…

Г е л е р. Господин Димитров, не нужно вмешиваться во внутреннюю жизнь Германии.

Д и м и т р о в. Господин Гелер, разве может один человек вмешаться во внутреннюю жизнь целой страны? Это фашистская Германия вмешалась в мою жизнь… Ну и каков результат? Чего вы добились? Ничего, кроме позора. И это еще не все. Я постараюсь, чтобы мир узнал всю правду об устроенном вами судебном фарсе.

Г е л е р. Не забывайте, что «впредь, до особого распоряжения» вы находитесь в нашей власти.

Д и м и т р о в. Именно этого я и не забываю. А посему давайте приступим к делу. Во-первых, я требую разрешить мне свидание с моей матерью и сестрой, которые в настоящее время находятся в Лейпциге. Во-вторых, требую копию оправдательного приговора. В-третьих, протестую против того, что после оглашения оправдательного приговора меня держат в заключении. В-четвертых, как иностранец, оправданный Верховным германским судом, я считаю, что имею право требовать, чтобы меня немедленно вывезли в Чехословакию или Францию, где я смог бы выяснить возможность моего возврата на родину, в Болгарию. Если в настоящее время возврат невозможен, тогда я хочу уехать в Москву, где я проживал раньше как болгарский политический эмигрант на правах советского гражданина.

Г е л е р. Эти просьбы, Димитров, изложите письменно. Немецкие власти рассмотрят их. Вы ведь теперь свободны, не правда ли?

Д и м и т р о в. Спите спокойно, господин Гелер. Я свободен.

Затемнение.

Высвечивается камера  В а н  д е р  Л ю б б е. Он сидит на кровати, обхватив голову руками. Входят  Г е л ь д о р ф  и  Г е й н е с.

Г е л ь д о р ф. Ну, как дела, приятель?

Ван дер Люббе молчит, пытается встать.

Сиди, сиди, ты же устал.

Г е й н е с. Кормят тебя хорошо, Маринус?

Ван дер Люббе молчит.

Г е л ь д о р ф. Чего ты испугался? Мы же твои старые друзья.

Г е й н е с. К тому же у нас общие приятные воспоминания о ночлежке в Геннингсдорфе. Чудесная была ночь, не правда ли, Маринус?

Г е л ь д о р ф. Почему вы молчите, Ван дер Люббе? Неужели не узнаете меня?

В а н  д е р  Л ю б б е (не выдержав). Вы же мне обещали!

Г е л ь д о р ф. Что мы вам обещали, Маринус?

В а н  д е р  Л ю б б е. Смерти я не боюсь… Мне все равно… Но это чудовищно!

Г е л ь д о р ф. Что чудовищно? Смерть?

Г е й н е с. Смерть, дорогой Маринус, чудовищна, когда она наступит. Да и то для тех, кто ее видит. Тот, кого она настигнет, просто погрузится в сон и отправится к господу богу, где его ждет вечное блаженство и покой.

В а н  д е р  Л ю б б е. Уходите отсюда!.. Сейчас же!.. Не хочу вас видеть! Не хочу вас видеть! Мне все равно! Понимаете, все равно!..

Г е л ь д о р ф. Нет, Маринус. Не все равно. Жить или умереть — далеко не все равно. Это говорит тебе граф Гельдорф, который много раз видел смерть.

В а н  д е р  Л ю б б е (притихнув). Вы мне обещали.

Г е л ь д о р ф. Обергруппенфюрер СА никогда не забывает своих обещаний. Ты помнишь, Ван дер Люббе, что я тебе обещал?

В а н  д е р  Л ю б б е. Вы обещали гарантировать мне жизнь.

Г е л ь д о р ф. И ты мне верил?

Ван дер Люббе молчит.

Вот видишь, какой ты плохой друг. Ты не верил, правда? Объясни ему, Гейнес!

Г е й н е с. Итак, дорогой Маринус, настало время доказать тебе, что мы настоящие друзья. За тобой скоро придут. Ты пойдешь тихо и спокойно. При казни будут присутствовать судья, твой адвокат, врач, положенные по закону свидетели и палач. Гильотина поднимется над твоей головой. Момент, надо сказать, не из приятных. Но она не упадет на твою шею. Обо всем позаботится лично премьер-министр Герман Геринг. От тебя требуется только одно — полное молчание. Запомнил?

В а н  д е р  Л ю б б е. Запомнил.

Гельдорф открывает дверь, входят  д в о е  ш т у р м о в и к о в.

Ш т у р м о в и к. Ван дер Люббе, к месту исполнения приговора — следуйте за нами!

Ван дер Люббе медленно направляется к двери. Все выходят из камеры, спускаются по железной лестнице, идут по коридору. К ним присоединяются те, кому положено присутствовать при казни, в том числе  п а л а ч — по старой прусской традиции в белых перчатках и цилиндре. Группа выходит на просцену, останавливается.

Б ю н г е р. Маринус Ван дер Люббе, вам известно, что за поджог рейхстага имперский суд приговорил вас к смертной казни?

Ван дер Люббе молчит.

Маринус Ван дер Люббе, вам предоставляется последнее слово.

Ван дер Люббе молчит. Бюнгер дает знак увести его. Палач и оба штурмовика отходят вместе с Ван дер Люббе к месту казни. Тишина. Тяжелый тупой удар гильотины. Присутствующие молча расходятся. Остаются Гельдорф и Гейнес.

Г е л ь д о р ф. До последнего момента он не верил, что это случится. Вот награда за доверие.

Г е й н е с. Такова жизнь, господин обергруппенфюрер.

Затемнение.

Загорается свет. В камере — Д и м и т р о в. Здесь же  в р а ч. Повторяется все та же монотонная сцена.

В р а ч. Дышите… Так… Глубже, глубже… Могло быть и хуже.

Д и м и т р о в. Конечно, гитлеровцы…

В р а ч. Дышите!

Д и м и т р о в. Теперь вы можете говорить со мной смело, доктор, я невиновен и судом оправдан.

В р а ч. Виновны вы или невиновны — решают другие, я же — всего лишь врач. Дышите… Так… (Встает.) Я оставлю вам лекарства. Пожалуйста.

Д и м и т р о в. Доктор, я хотел бы попросить вас…

В р а ч. Я тоже хотел бы попросить вас, Димитров, не разговаривать со мной. Ни о чем, кроме вашего здоровья. Всего доброго. (Уходит.)

Д и м и т р о в (стучит в дверь). Фрик! Фрик! Ты слышишь? Надзиратель! Отзовись, Фрик, я хочу попросить тебя кое о чем… С ума можно сойти от тишины.

Затемнение.

Слышится смех  Г е л е р а. Освещается его кабинет. В кресло напротив Гелера сидит надзиратель Ф р и к, который неумело курит сигару. Он глотает дым и кашляет.

Г е л е р. Нет-нет, Фрик, не так… Вот, смотри. Во-первых, сигару надо держать не так, а вот так. А во-вторых, дым глотать не надо… (Показывает.)

Фрик неловко повторяет.

Вот теперь уже лучше. Приятно, правда?

Ф р и к. Сколько стоит одна сигара, господин советник?

Г е л е р. Двадцать марок.

Ф р и к. Значит, в месяц я могу покупать себе по три с половиной сигары, и мне будет оставаться еще пять марок на еду и квартиру.

Г е л е р. Ты умница, Фрик, хоть и надзиратель.

Ф р и к. В молодости я был совсем дурак, господин советник. А вот моя профессия сделала меня интеллигентным. Люди кончают университет за пять лет, а я здесь уже больше двадцати. Это как-никак имеет значение, правда?

Г е л е р. Конечно, Фрик. Кроме того, в университете люди учат много лишнего.

Ф р и к. Я, господин советник, можно сказать, потомственный надзиратель. Мой отец тоже был надзирателем. Не знаю, может, и дед был надзирателем. Если так, то я имею право называть себя фон Фрик.

Г е л е р. Ты не дурак, Фрик, нет. Не знаю, что ты сам думаешь о себе, но ты очень умный. Я позабочусь, чтобы тебя перевели со мной в Берлин, в гестапо. Оклады там высокие.

Ф р и к. Сколько сигар я смогу там покупать?

Г е л е р. Вероятно, больше в два раза. Великолепно, Фрик, великолепно. Человек ты толковый. А что поделывает твой подопечный?

Ф р и к. Пишет. Целыми днями пишет.

Г е л е р. С тобой разговаривает?

Ф р и к. Вчера спросил: «Ты национал-социалист, Фрик?» Я ему ответил: «Немец я, господин, немец». И он замолчал. Эх, был бы я прокурором, не засорял бы тюрьмы такими. И виселицы у нас есть хорошие, да и в земле их содержать дешевле.

Г е л е р. Ну хорошо, Фрик, хорошо. Можешь идти.

Ф р и к (направляясь к двери). А он курит трубку, господин советник. Трубку курят немцы, говорю я ему, а вы ненавидите их. Почему же вы курите трубку?.. «Я, говорит, ненавижу не немцев, а фашистов… К тебе, например, у меня ненависти нету». Я его понимаю: не хочет портить со мной отношения. Наверно, думает, что я могу чем-нибудь ему помочь. Я тридцать лет служу Германии, говорю я ему, а он смеется. Он смеется очень громко. Я не могу смеяться так громко. А он смеется. Как будто надзиратель он, а я — заключенный.

Стук в дверь.

Г е л е р. Войдите.

Входит  А д е л ь.

А д е л ь. Добрый день. Извините, господин советник. Я опоздала почти на два часа… Сегодня утром мы провели великолепную операцию. Представляете, еще с вечера, несмотря на холод, у оперного театра собралось около трех тысяч студентов! Они срывали афиши «Дон Карлоса» и пели. Потом около пятидесяти ребят на санках привезли книги, которые какие-то негодяи спрятали в подвалах университета. Из здания оперы вышла группа молодых людей, и один из парней, одетый в костюм Зигфрида, поднес горящий факел к книгам. Костер вспыхнул, и неописуемый восторг охватил собравшуюся молодежь. Одну блондинку, очень красивую девушку, ребята подхватили на руки, и она воскликнула: «Мы не хотим быть страной франкмасона Гёте, коммуниста Гейне и еврея Эйнштейна!» Какое это было великолепное зрелище! Ах, господин Гелер, если б вы видели! Все это было похоже на чудесную сказку. Я даже заплакала. Кто-то из студентов крикнул мне: «Эй, белокурая весталка, ты почему плачешь?» А я была так счастлива, что не смогла ответить. Я плакала и пела!

Пауза.

Г е л е р. Ступай, Фрик!

Фрик как будто хочет что-то сказать, но, не решившись, медленно уходит. Адель подходит к Гелеру. Гелер обнимает ее, целует. Адель садится в кресло у письменного стола и, будто ничего не произошло, вынимает из сумки папку.

А д е л ь. Я готова, господин советник. Можем начинать.

Гелер подходит к ней, закрывает папку и снова целует.

Господин советник, я и так опоздала на целых два часа.

Г е л е р. Адель, ты меня любишь?

А д е л ь. Да, господин советник, я вас люблю.

Г е л е р. Ты волнуешься, когда произносишь эти слова?

А д е л ь. Конечно. Ведь мне восемнадцать лет. Но я знаю, что… у тебя есть жена, двое детей, что тебе сорок пять лет, что ты чистокровный ариец, что дети твои тоже чистокровные немцы, и я не имею права разрушать немецкую семью в такой тревожный и великий для Германии час.

Г е л е р. Ты рассуждаешь, как настоящий мужчина, Адель.

А д е л ь. Я настойчиво воспитываю в себе это качество. Сегодня Германии нужны только такие женщины, которые думают и работают, как мужчины.

Г е л е р. Ты молодец, Адель. Я горжусь тобой.

А д е л ь. Я не хочу быть нежной. Хочу любить мужской любовью. Может быть, я первая девушка, которая посвятила себя такой мужской службе — полицейской. Но я стану примером для других, и я не буду последней. Нет более высокой цели, господин советник, чем посвятить свою жизнь борьбе с врагами Германии. В самое тревожное для страны время я хочу быть здесь, где труднее всего. И лишь после того, как я закончу свою стажировку здесь, на самом трудном участке, я смогу сесть на студенческую скамью. Сначала надо закалить волю, а уж потом совершенствовать ум… Почему ты так на меня смотришь?

Г е л е р. Говори, говори… Это восхитительно! Великолепно! В восемнадцать лет!.. Говори…

А д е л ь. Ты обещал показать мне болгарина. Он здесь уже десять дней.

Г е л е р. Я боюсь, Адель. Он хитер и в определенном смысле даже обаятелен.

А д е л ь. Женщина, вернее, девушка, может вытянуть из мужчины гораздо больше, чем весь имперский суд.

Г е л е р. Нам от него больше ничего не нужно.

А д е л ь. Не нужно? Зачем же его держат?

Г е л е р. Не знаю. Его держат по личному распоряжению премьер-министра Геринга. Значит, таково желание фюрера.

Гелер нажимает кнопку звонка, входит  ш т у р м о в и к.

Приведите Димитрова.

Штурмовик, щелкнув каблуками, уходит.

А д е л ь. Скажи честно, ты не чувствуешь себя оскорбленным? Целых пять часов ты выкладывал суду доказательства его виновности, а они повисли в воздухе…

Г е л е р. Моих доказательств хватило бы на пять смертных приговоров, но как юрист я очень недоволен верховным прокурором Вернером и особенно председателем суда Бюнгером. Они были слишком мягки, а их слова неубедительны.

А д е л ь. Болгарин очень хорошо знает немецкую историю и немецкое право. Говорят, в тюрьме он прочел около восьми тысяч страниц. Помимо всего прочего, это дало ему возможность совершенствовать свои знания в немецком языке.

Г е л е р. В сущности, у меня нет оснований чувствовать себя оскорбленным. Возможно, на этом процессе я потерял кое-что, немного времени, но зато мне, старому человеку, удалось обрести такой бесценный клад…

А д е л ь. Ты совсем не старый. Ты — настоящий мужчина.

Дверь открывается. Ш т у р м о в и к  вводит  Д и м и т р о в а, отдает честь и уходит.

Г е л е р. Господин Димитров, прошу вас, садитесь, пожалуйста.

Димитров садится в кресло.

У меня для вас есть приятный сюрприз. Хочу представить вам мою новую сотрудницу. Адель Рихтгофен. В настоящий момент она у меня на стажировке.

Д и м и т р о в. Вы хотели мне что-то сказать, господин Гелер.

Г е л е р. Разве этого мало? Фрейлейн Адель молода, красива. Знает вас по процессу. Ей приятно познакомиться с вами лично.

Д и м и т р о в. Господин Гелер, позвольте вам напомнить, что такая полицейская галантность относится к области далекого прошлого и меньше всего присуща чиновнику немецкой полиции. Извините, фрейлейн Рихтгофен, вы не виноваты в этой комедии. Господин Гелер, я изложил вам свои четыре требования. Во-первых…

Г е л е р. Знаю, знаю, Димитров. Все эти вопросы, надеюсь, будут решены в ближайшие дни.

Д и м и т р о в. Что значит «в ближайшие дни»? Со дня подачи заявления прошло уже десять дней.

Г е л е р. Димитров, худшее позади. Зачем теперь спешить? Отдохните. Вам отдых не повредит.

Д и м и т р о в. Вы, немцы, обладаете удивительной способностью сохранять спокойствие после поражений. Может, вас успокаивает надежда на выигрыш в следующей игре?

А д е л ь (внезапно кричит). Запрещаю!

Д и м и т р о в. Что запрещаете, фрейлейн Рихтгофен?

Г е л е р. А вы, Димитров, обладаете удивительной способностью оскорблять даже тех людей, которые хорошо к вам относятся.

Д и м и т р о в. Поза обиженной дамы вам не подходит, господин советник. Пять часов кряду суд скучал, пока вы излагали свои доказательства. Единственный, кто вас слушал, был я. Хотя бы поэтому вы должны испытывать чувство стыда передо мной, как испытывал его я, когда слушал вас.

Г е л е р. Вам не удастся меня оскорбить. У меня нервы крепче, чем у премьер-министра.

Д и м и т р о в. Фрейлейн Рихтгофен, вам нравятся ответы господина советника?

Г е л е р. Извините за откровенный вопрос, Димитров: на что вы рассчитываете?

Д и м и т р о в. Не понимаю вашего откровенного вопроса. Что вы имеете в виду?

Г е л е р. Я имею в виду ваше будущее.

Д и м и т р о в. Мое личное будущее меня не интересует, господин советник. А того, что интересует меня, вы никогда не поймете. В данный момент меня интересует только ответ на мое заявление. Кроме того, я хотел бы передать вам телеграмму на имя премьер-министра Болгарии господина Мушанова, в которой я пишу (читает): «Ввиду того, что я намерен вернуться на родину и заниматься политической деятельностью, я повторяю свое публичное заявление перед германским судом, а именно: после окончания процесса о поджоге рейхстага вернусь в Болгарию, чтобы бороться за отмену приговора, вынесенного мне в связи с Сентябрьским восстанием 1923 года. Требую для этого свободного проезда, личной безопасности и публичности суда». (Протягивает телеграмму.) Передайте, пожалуйста.

Г е л е р (кладет телеграмму в ящик стола). Удача на лейпцигском процессе дает вам надежду стать героем еще одного процесса?

Д и м и т р о в. Вы, господин Гелер, можете комментировать это, как вам заблагорассудится. Я лишь прошу направить телеграмму в Болгарию. Кроме того, я настаиваю, чтобы мне вернули книги из моей личной библиотеки.

Гелер звонит. Входит  ш т у р м о в и к.

Г е л е р. Уведите его.

Димитров и штурмовик уходят.

Вот как выглядят враги Германии. Они решительны и упорны. Поэтому и наша борьба должна быть решительной и упорной.

А д е л ь. Наша борьба будет решительной и упорной.

Затемнение.

Наверху освещается узкое зарешеченное помещение. М а ш и н и с т к а  быстро стучит на машинке. Ш т у р м о в и к  диктует ей список лиц, подлежащих аресту.

Ш т у р м о в и к. «Франкфурт-на-Майне:

657. Профессор Лёве — социология.

658. Профессор Карл Мёнике — философия.

659. Профессор Рихард Кох — медицина.

660. Профессор Зоммерфельд — филология.

661. Профессор Тилих — философия.

662. Профессор Хорхгеймер — социология.

663. Профессор Геллер — гражданское право.

Кенигсберг:

664. Профессор Генцель — гражданское право.

665. Профессор Панет — химия.

666. Профессор Родемайстер — математика.

667. Профессор Шнайдер — философия.

Геттинген:

668. Профессор Франк — экспериментальная физика, лауреат Нобелевской премии.

669. Профессор Хониг — уголовное право.

670. Профессор Макс Борн — теоретическая физика.

671. Профессор Эмми Нотер — философия.

Гейдельберг:

672. Профессор Ганс фон Эккерт — журналистика.

673. Профессор Радбрух — уголовное право.

674. Профессор Альфред Вебер — социология».

Затемнение.

Снова загорается свет. Кабинет председателя IV уголовного сената имперского суда. Г е л е р  сидит в кресле у письменного стола, обхватив голову руками, — этот жест то и дело повторяется в течение спектакля. Входит д-р Б ю н г е р.

Б ю н г е р. Господин Гелер, я вызвал вас не для того, чтобы заниматься разбором ходатайств Димитрова. У него есть право требовать, у нас — отказывать. Буду откровенен. Проблему Димитрова пора решить физически. Насколько мне известно из разговоров в высших сферах, фюрер ожидает именно этого.

Г е л е р. Если я вас правильно понял…

Б ю н г е р. Вы меня поняли абсолютно правильно, господин Гелер.

Г е л е р. Кто будет нести за это ответственность?

Б ю н г е р. Во всяком случае, не вы.

Г е л е р. Вы знаете, господин Бюнгер, какую известность приобрело имя Димитрова во всем мире. Не кажется ли вам, что такой акт может скомпрометировать наше правосудие и вызвать шумный международный скандал?

Б ю н г е р. Я думаю, что скандал, о котором вы говорите, господин Гелер, будет менее шумным, чем прошедший процесс. Разумеется, эта операция может повлечь за собой кое-какие осложнения. Но разве можно их сравнить с теми, мягко говоря, неприятностями, какие причинит Германии этот болгарин, если он вырвется отсюда… Беритесь за эту операцию, господин Гелер. Игра стоит свеч. Вы еще молоды, и у вас так много впереди.

Г е л е р. Кому я обязан столь огромным доверием?

Б ю н г е р. Мне. Я очень горячо рекомендовал вас господину Герингу.

Г е л е р. Благодарю вас, господин Бюнгер.

Б ю н г е р. Будучи председателем четвертого уголовного сената имперского суда, я могу оказывать вам весьма существенную поддержку. От вас требуется изобретательность, от меня можете требовать все остальное.

Г е л е р. Все остальное… Ваше предложение так неожиданно… Разрешите, господин Бюнгер, подумать.

Б ю н г е р. Подумать? Над чем? Над моим предложением или уже над планом?

Г е л е р. Господин Бюнгер, я очень устал от этого процесса. Меня постоянно беспокоят головные боли. Мне хотелось бы отдохнуть, полечиться.

Б ю н г е р (вынимает из ящика стола сине-красную книжечку). Узнаете? Это ваш билет, господин Гелер. Билет члена социал-демократической партии.

Гелер встает.

Не волнуйтесь. Он хранится у меня, и о нем пока никто не знает. В то время вы были слишком молоды. Я-то вас понимаю. Но другие могут не понять… Если бы вы были национал-социалистом, вас поняли бы… Поняли бы, что вы устали, что у вас постоянные головные боли, что вам нужно отдохнуть, полечиться…

Г е л е р. Благодарю за доверие, господин Бюнгер.

Б ю н г е р. Вот и хорошо. Последствия пусть вас не волнуют.

Г е л е р. Последствия пусть не волнуют…

Б ю н г е р. Могу вам сказать: Димитрова скоро будут перевозить из Лейпцига в Берлин, в тюрьму берлинского гестапо. Может, это облегчит вам задачу. Продумайте все как следует… А пока вы свободны…

Гелер вскидывает в нацистском приветствии руку и уходит. Д-р Бюнгер тушит настольную лампу и тоже уходит.

Свет. Входит  Г е л е р, но это уже его кабинет. Он бросает портфель на стол, зажигает лампу и садится.

Г е л е р. Последствия пусть не волнуют…

Входит  А д е л ь. Гелер не замечает ее.

А д е л ь. Господин советник. (Подходит к нему.)

Г е л е р. О, Адель! (Берет ее за руки.) Как дела, Адель?

А д е л ь. Какие холодные у тебя руки. Что потребовалось от тебя господину Бюнгеру?

Г е л е р. Сейчас от каждого немца требуется много, Адель. И от меня тоже.

А д е л ь. Это в связи с Димитровым?

Г е л е р. С Димитровым?.. Нет… Что Димитров… Димитров только эпизод. Теперь нужно идти дальше.

А д е л ь. Если это требуется для Германии…

Г е л е р. Да, Адель, именно для Германии.

А д е л ь. Хочешь кофе?

Г е л е р. Я уже пил.

А д е л ь. Сигару?

Г е л е р. Я так тебе благодарен, Адель!.. Благодарен за то, что в эти многотрудные дни ты была и остаешься со мной. Устала? Опять не спала?

А д е л ь. Когда-нибудь отосплюсь, сейчас нельзя.

Г е л е р. Правильно, Адель. Нельзя. Спасибо тебе, милая. (Целует ей руки.) А этот дурак Ван дер Люббе до последнего момента не верил, что его казнят. Даже когда покатилась голова, в его глазах было что-то детски глупое… Ну что ж… Теперь… пора решать вопрос с этим Димитровым.

Затемнение.

Свет. В свой кабинет снова входит д-р  Б ю н г е р. Звонит. Входит  ш т у р м о в и к.

Б ю н г е р. Попросите господина Гелера.

Штурмовик уходит, через некоторое время входит  Г е л е р.

Здравствуйте, господин Гелер. Вы прекрасно выглядите сегодня. Головные боли, видимо, прошли? Садитесь, пожалуйста.

Г е л е р. Я долго думал, господин Бюнгер.

Б ю н г е р. Над чем?

Г е л е р. Над вашим предложением. Я согласен.

Б ю н г е р. Я не сомневался в этом. Как вы намерены решать эту задачу? Каков ваш план?

Г е л е р. План довольно-таки прост. Шофер, который повезет Димитрова, Попова и Танева в Берлин, выпрыгнет из машины за секунду до того, как она полетит в пропасть…

Б ю н г е р. Где?

Г е л е р. Я детально изучил маршрут и нашел удобное место.

Б ю н г е р. Кто будет шофером?

Г е л е р. Петер Траубе. Абсолютно надежный человек.

Б ю н г е р. Вы говорили с ним?

Г е л е р. Не вдаваясь в детали… Намекнул, что это обеспечит ему чин шарфюрера.

Пауза.

Б ю н г е р. Вам не кажется, что в машине, кроме сопровождающих штурмовиков, нужно иметь двоих или хотя бы одного нашего человека? Это придало бы трагическому случаю большую достоверность и убедительность.

Г е л е р. Классический образец, не раз испытанный.

Б ю н г е р. Тем более. Значит, его можно испытать еще раз… Но внесем в этот вариант небольшое новшество… Этот человек должен быть не партийным функционером и не важным чиновником… Нам нужно нечто такое, что вызывало бы больше сочувствия. Ваша приятельница Адель Рихтгофен — великолепная кандидатура для такой роли. Молодая, красивая и восторженная девушка, единственная дочь своих родителей… Подумайте над этим, Гелер.

Г е л е р. Господин Бюнгер…

Б ю н г е р. Знаю, знаю. Она вас любит… Вы, наверное, ее тоже…

Г е л е р. Господин Бюнгер…

Б ю н г е р. И это знаю… Немного жестоко. Правильно. Но вы понимаете: мы живем не во времена Вильгельма Первого. Времена белых вальсов в потсдамском дворце Сан-Суси безвозвратно ушли. Высшие интересы нации требуют жертв, господин Гелер. Итак: вальс или Германия?

Г е л е р. Признаюсь, господин Бюнгер, такой вопрос мне в голову не приходил. Что же касается фрейлейн Рихтгофен, то я решительно возражаю…

Б ю н г е р. Не спешите с возражением. Вам следовало бы прежде всего по достоинству оценить тот факт, что я остановил свой выбор не на ком-нибудь, а именно на вас… Отвел вам роль непосредственного руководителя операции. Будь я эгоистом, то разработал бы план сам, а человеком, которому по классическому образцу суждено полететь в пропасть, могли бы оказаться вы… Вам такая мысль не приходила в голову, Гелер?

Г е л е р. Это действительно слишком жестоко.

Б ю н г е р. А не будет ли слишком жестоко, если о вашей связи с Адель узнают ваша жена, ваши дети? Если не ошибаюсь, ваша дочь и фрейлейн Рихтгофен почти ровесницы?

Г е л е р. И все-таки, господин Бюнгер, принять ваше предложение я не могу.

Б ю н г е р. Не можете? Вы, разумеется, отказались бы от него, если бы вам грозили только семейные неприятности: сцены ревности, развод и так далее. Но не забывайте: вы занимаете высокий государственный пост. А фрейлейн Рихтгофен, надо думать, знает слишком много, да еще в такое трудное для Германии время. Сейчас чувства в расчет не принимаются, на первый план выступает закон, суровый закон революционного времени.

Г е л е р. Господин Бюнгер, мне нужно отдохнуть.

Б ю н г е р. Я это знаю, господин Гелер. Знаю, что вы устали, что у вас постоянные головные боли, что вам нужно отдохнуть и полечиться. А мне разве не нужно? А рейхсканцлеру? Разве этому преданному вам парню… как его…

Г е л е р. Петер Траубе.

Б ю н г е р. Да, Траубе… Разве ему не нужен будет отдых? Думаю, ему отдых понадобится не меньше, чем мне и вам. Ну, а последствия, господин Гелер, пусть вас не волнуют. Все будет в порядке. И если возникнет шумок, он быстро утихнет.

Г е л е р. Последствия пусть не волнуют…

Затемнение.

Свет загорается. В камере — Д и м и т р о в  и  в р а ч.

В р а ч. Дышите… Так… Глубже, глубже… Могло быть и хуже.

Д и м и т р о в. Конечно, гитлеровцы…

В р а ч. Дышите.

Д и м и т р о в. Теперь вы можете говорить со мной смело, доктор, я невиновен и судом оправдан.

В р а ч. Виновны вы или невиновны, решают другие, я же — всего лишь врач. Дышите… Так. (Встает.) Я оставлю вам лекарства. Пожалуйста.

Д и м и т р о в. Доктор, я хотел бы попросить вас…

В р а ч. Я тоже хотел бы просить вас, Димитров, не разговаривать со мной. Ни о чем, кроме вашего здоровья. Всего доброго. (Уходит.)

Д и м и т р о в. Фрик!

Входит  н а д з и р а т е л ь.

Очень тебя прошу, Фрик, отнеси эти письма.

Ф р и к. Не положено, господин Димитров.

Д и м и т р о в. А ты не смог бы принести мне какую-нибудь сегодняшнюю газету?

Ф р и к. И это не положено.

Д и м и т р о в. Подожди, Фрик… Скажи мне хотя бы, как там, на воле? Как в Берлине? Много ли народу на улицах?

Ф р и к. А этого я вообще не могу знать. Я же все время здесь, у вашей камеры.

Д и м и т р о в. Какое сегодня число, Фрик?

Ф р и к. Да кто их считает, эти числа-то, господин Димитров? Дни без нас проходят. (Уходит.)

Д и м и т р о в. Подожди, Фрик…

Затемнение.

Наверху освещается узкое зарешеченное помещение. Ш т у р м о в и к  диктует  м а ш и н и с т к е  список подлежащих аресту.

Ш т у р м о в и к. «Берлин:

1245. Профессор Эмиль Редерер — политическая экономия.

1246. Профессор Покорный — кельтская филология.

1247. Профессор Альберт Эйнштейн — физика, лауреат Нобелевской премии.

1248. Профессор Фриц Хабер — химия, лауреат Нобелевской премии.

1249. Бернгард Зондек — гинекология.

1250. Профессор Карл Бранд — почвоведение.

1251. Профессор Фрейндлих — коллоидная химия.

1252. Людвиг Ренн — писатель.

1253. Томас Мани — писатель, лауреат Нобелевской премии.

1254. Бертольт Брехт — писатель.

1255. Профессор Макс Рейнгардт — почетный доктор Оксфордского университета.

1256. Ганс Эйслер — композитор.

1257. Бруно Вальтер — главный дирижер.

1258. Арнольд Шёнберг — композитор.

1259. Кете Кольвиц — художник».

Затемнение.

Свет загорается в коридорчике. А д е л ь  спускается по железной лестнице. Внизу ее встречает  П е т е р  Т р а у б е.

Т р а у б е. Адель!

А д е л ь. А, Петер, здравствуй!

Т р а у б е. Здравствуй, Адель.

А д е л ь. Ты куда?

Т р а у б е. К тебе. Я увидел, что ты спускаешься…

А д е л ь. Оставь это, Петер. Нельзя.

Т р а у б е. Я очень люблю тебя, Адель.

А д е л ь. И ты мне нравишься, Петер. Ты смелый, хороший товарищ.

Т р а у б е. И это все?

А д е л ь. Разве этого мало? Есть парни, которые сидят дома, под крылышком у мамочки, а ты служишь Германии.

Т р а у б е. У меня нет матери, Адель.

А д е л ь. Но у тебя есть Германия. До свидания, Петер.

Т р а у б е. Подожди… Ради тебя я сделал бы все, что угодно.

А д е л ь. Если хочешь сделать что-то большое для меня, то сделай что-нибудь для Германии.

Т р а у б е. Это разные вещи, Адель. Одно не исключает другого.

А д е л ь. Мне нужно идти, Петер. Я сегодня очень занята. Хайль!

Т р а у б е (ему хочется крикнуть). Я смогу сделать для тебя все, что угодно.

Адель ушла.

Адель, ты слышишь?

Затемнение.

Свет загорается. В камере — Д и м и т р о в.

Входит  А д е л ь.

Д и м и т р о в. Чем я обязан, фрейлейн, вашему вниманию?

А д е л ь. Готовлю реферат на тему «Психология заключенного и методы определения причины преступления».

Д и м и т р о в. Великолепная тема! И какие же методы вы намерены применить в отношении меня?

А д е л ь. Смеетесь? Вы и на процессе все время иронизировали.

Д и м и т р о в. Вы были на процессе? Значит, у вас уже есть достаточное представление о психологии политических преступников.

А д е л ь. Господин Димитров, я запрещаю вам так разговаривать со мной.

Д и м и т р о в. Фрейлейн Рихтгофен, можно мне задать вам несколько вопросов? Скажите, пожалуйста, у вас есть родители?

А д е л ь. Есть.

Д и м и т р о в. А они знают, какую профессию вы избрали?

А д е л ь. Господин Димитров, мои родители — немецкие рабочие, и они знают, что сейчас мы стоим на пороге будущего Германии.

Д и м и т р о в. Говорите, знают? Откуда же?

А д е л ь. Это знает каждый немец.

Д и м и т р о в. А ваши родители знают, что в тюрьмах Германии и прямо на улицах каждый день убивают немецких рабочих?

А д е л ь. Каждому — свое. Каждому — по заслугам, господин Димитров.

Д и м и т р о в. По-вашему, получается, фрейлейн Рихтгофен, что некоторые люди уже при рождении обречены на смерть?

А д е л ь. Нет, но они могут заслужить ее.

Д и м и т р о в. Вы тоже?

А д е л ь. А почему бы и нет? Если я предам Германию, меня казнят.

Д и м и т р о в. Вот мы и подошли к вашей теме. Чтобы найти зерно вашего реферата, вам необходимо прежде всего уяснить для себя: кто и против кого совершает предательство.

А д е л ь. Вы, конечно, не читали книгу «Вопросы и ответы национал-социалиста» Иозефа Геббельса?

Д и м и т р о в. Фрейлейн Рихтгофен, вы молодая и красивая девушка. Вы любите кого-нибудь?

А д е л ь. Почему вы уходите от ответа? Вопрос вам не нравится?

Д и м и т р о в. Я отвечал на разные вопросы. Чаще на те, которые мне не нравились. А этот просто испугал меня.

А д е л ь. Опять иронизируете? За иронией вы скрываете свое бессилие, господин Димитров.

Д и м и т р о в. Неправда, фрейлейн Рихтгофен. Мне кажется, вы девушка умная и когда-нибудь поймете правду, доберетесь до истины.

А д е л ь. Истина уже найдена, господин Димитров, и уже воплощена в действиях. Выйдите на улицы немецких городов, и вы увидите тысячи, миллионы молодых людей, думающих так же, как я.

Д и м и т р о в. Я давно хочу выйти на улицу, но меня не пускают. Как вы думаете, почему меня лишают возможности выйти на улицу?

А д е л ь. Этого я не могу сказать. Не знаю.

Д и м и т р о в. Здесь не только вы, никто ничего не знает.

А д е л ь. Ошибаетесь. Фюрер знает, и этого достаточно.

Д и м и т р о в. Насколько я понял, вы готовитесь к политической карьере, точнее — к полицейской. Следовательно, не только фюрер, но и вы должны знать.

А д е л ь. Вы никогда не поймете немецкую молодежь. Ту молодежь, которая поднялась на борьбу за новый мир. Выйдите на улицу, и вы, может быть, услышите биение этого молодого сердца в дроби барабанов, в песнях, в пылающих кострах, на которых сгорает плесень, накопившаяся за многие века и именуемая культурой… Ничего до нас не было, господин Димитров, запомните это! Ничего!

Д и м и т р о в. А после вас будет что-нибудь?

А д е л ь. Не беспокойтесь о будущем Германии, господин иностранец. За нашу новую Германию сейчас отдают свои жизни ее лучшие сыны.

Д и м и т р о в. Такие, как ваш Хорст Вессель?

А д е л ь. Да. Именно такие, как он.

Д и м и т р о в. Фрейлейн Адель, Хорст Вессель был сводником, его убил один из соперников в доме проститутки…

А д е л ь. Я запрещаю вам, иностранцу…

Д и м и т р о в. Ну вот, вы снова запрещаете.

А д е л ь. Хорст Вессель — символ нашей борьбы. Его имя свято для немецкой молодежи.

Д и м и т р о в. Да-да, конечно, он оказался в доме той женщины, чтобы спасти ее душу.

А д е л ь. Вот видите! Вы, оказывается, отлично все знаете, а говорите гадости. Вам, иностранцам, никогда не понять нас, молодых немцев. Ваш процесс окончен, господин Димитров. Вы уже ушли в прошлое.

Д и м и т р о в. Мы все когда-нибудь уйдем в прошлое. Кстати, и вы тоже. Потеряют подвижность суставы, появятся морщины, сердце станет биться с перебоями, память ослабеет. Это естественно. Но память человечества всегда будет оставаться молодой и светлой. Человечество ничего не забудет. И ваши фюреры когда-нибудь ответят не только за таких, как я, но и за вас, за вашу искалеченную молодость.

А д е л ь. Я вам запрещаю так говорить!

Д и м и т р о в. Это не в вашей власти, фрейлейн Рихтгофен. Правде рот не заткнете.

А д е л ь. Мы заткнем рот вам! (Направляясь к двери.) Вам не удастся поколебать моей веры! Не удастся потому, что я твердо верю. Верю в будущее Германии. (Хлопает дверью.)

Д и м и т р о в. Фрейлейн Рихтгофен, вы забыли свой реферат!

Затемнение.

На просцениуме — Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м.

Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м. Приказ министерства просвещения Баварии: «Преподавание истории во всех школах Баварии с начала учебного 1933/34 года спланировать следующим образом: первые четыре-шесть недель отвести для изучения материала, охватывающего период с 1918 по 1933 год, остальной учебный материал, соответственно сокращенный, распределить на остальные месяцы года. В конце учебного цикла, на последнем уроке, провести торжественный акт в зале, украшенном флагами и цветами. Необходимо, чтобы учитель и один из учеников выступили с краткой речью о расцвете нации. Особое внимание обратить на пение патриотических песен».

На просцениуме — Ч т е ц  в  к р а с н о м.

Ч т е ц  в  к р а с н о м. В настоящий момент все театры Германии играют пьесу национал-социалистского писателя Ганса Йоста «Шлягетер», в которой главный герой заявляет: «Когда я слышу слово «культура», я хватаюсь за пистолет!»

Затемнение.

Свет загорается. В камере — Д и м и т р о в  и  в р а ч.

В р а ч. Дышите.

Д и м и т р о в. Теперь вы можете говорить со мной смело, доктор. Я невиновен и судом оправдан.

В р а ч. Виновны вы или невиновны, решают другие, я же — всего лишь врач. Дышите… Так. (Встает.) Я оставляю вам лекарства. Пожалуйста.

Д и м и т р о в. Доктор, я хотел бы попросить вас…

В р а ч. Я тоже хотел бы просить вас, Димитров, не говорить со мной ни о чем. Кроме вашего здоровья. Всего доброго.

Врач уходит. Входит  Ф р и к  и осторожно подает Димитрову какую-то книгу.

Затемнение.

Свет загорается. В кабинете — д-р  Б ю н г е р, Г е л е р  и  А д е л ь. Ш т у р м о в и к  вводит  Д и м и т р о в а.

Б ю н г е р. Димитров, есть приказ о вашем переводе в тюрьму берлинского гестапо. Надеюсь, вам будет приятно переменить климат. Нашей милой фрейлейн Рихтгофен выпала честь сопровождать вас.

Д и м и т р о в. Я никуда не поеду. Я оправдан, и у вас нет оснований задерживать меня. Я настаиваю, чтобы мне ответили: когда я буду освобожден?

Б ю н г е р. Этого я не знаю.

Д и м и т р о в. Есть в этой стране хоть кто-нибудь, кто это знает?

Б ю н г е р. Есть, господин Димитров. Бог!

Д и м и т р о в. Вы хотя бы над богом не издевайтесь. Вопреки общепринятым законам вы держали меня здесь, а теперь собираетесь переправить в Берлин. Для чего? Чтобы при попытке к бегству разделаться со мной? Но я ничего не боюсь и бежать не собираюсь. Неужели вы не понимаете, что ваш произвол и без того меня губит, разрушает мое здоровье? Меня содержат в полной изоляции. Знаете ли вы, что значит для меня день, прожитый без общения с внешним миром? Ежедневно повторяется одно и то же: «Дышите… глубже…» Сколько мне еще здесь дышать, господин Бюнгер? Пока яд вашего воздуха меня не отравит? Я не могу сидеть сложа руки. Я хочу бороться, а не «дышать глубоко». У вас тут можно с ума сойти. Лучше устройте мне еще один процесс!

Б ю н г е р. Будет нужно — устроим, господин Димитров.

Д и м и т р о в. В фашистской стране все возможно.

Б ю н г е р. Я запрещаю вам вести здесь коммунистическую пропаганду!

Освещение меняется. Реминисценция процесса. Входит  Г е р и н г  и останавливается против  Д и м и т р о в а.

Д и м и т р о в. Здесь господин Геринг тоже ведет национал-социалистскую пропаганду. (Герингу.) Известно ли это…

Г е р и н г (громко крича). Я вам скажу, что известно германскому народу! Германскому народу известно, что здесь вы бессовестно себя ведете, что вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг. Но я здесь не для того, чтобы позволить вам себя допрашивать и бросать мне упреки!

Б ю н г е р. Димитров, я вам уже сказал, что вы не должны вести здесь коммунистическую пропаганду. Поэтому пусть вас не удивляет, что господин свидетель так негодует! Я строжайшим образом запрещаю вам вести такую пропаганду. Вы должны задавать лишь вопросы, относящиеся к делу.

Д и м и т р о в. Я очень доволен ответом господина премьер-министра.

Б ю н г е р. Мне совершенно безразлично, довольны вы или нет. Я лишаю вас слова.

Д и м и т р о в. У меня есть еще вопрос, относящийся к делу.

Б ю н г е р (еще резче). Я лишаю вас слова! Выведите его!

Входят  д в о е  п о л и ц е й с к и х.

Д и м и т р о в. Вы, наверно, боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?

Г е р и н г (кричит). Смотрите берегитесь, я с вами расправлюсь, как только вы выйдете из зала суда! (Быстро уходит.)

Освещение меняется. Снова кабинет д-ра Бюнгера. Входят  д в о е  п о л и ц е й с к и х.

Б ю н г е р (полицейским). Отведите заключенного наверх, пусть получит документы и готовится к переезду.

Д и м и т р о в. Я протестую!

Б ю н г е р. Ваше право… Вам предстоит совершить путешествие по одной из красивейших областей Германии. Счастливого пути, Димитров!

Д и м и т р о в (у двери). Господин Бюнгер, пока меня будут везти в гестаповскую тюрьму, подумайте о дне, когда вам придется отвечать за ваше печальное путешествие в область правосудия… До свидания, господин Бюнгер!

Б ю н г е р, Г е л е р, А д е л ь , Д и м и т р о в  и  п о л и ц е й с к и е  поднимаются по металлической лестнице. На просцениуме — Ч т е ц  в  к р а с н о м  и Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м. Свет зажигается во всех камерах. Все заключенные смотрят на Димитрова.

Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м. «Предрассудок формально-либерального права состоит в том, что кумиром юстиции якобы должна быть объективность. Но это, разумеется, абсолютная чепуха. Ибо что значит объективность в момент борьбы народа за свое существование? Думает ли об объективности солдат, воюющий на фронте? Думает ли о ней победоносная армия? Солдата и армию занимает лишь один вопрос: как отстоять свободу и честь страны, как спасти нацию? Следовательно, само собой разумеется, что юстиция народа, борющегося не на жизнь, а на смерть, не может поклоняться мертвой объективности. Суд, прокуратура и адвокатура должны в своих действиях руководствоваться лишь одним соображением: делать все, что необходимо для жизни нации, для спасения народа…» — из речи министра юстиции Керля.

Ч т е ц  в  к р а с н о м. Согласно сообщениям печати общее число политических заключенных в Германии к началу июля тысяча девятьсот тридцать третьего года составляло шестьдесят — семьдесят тысяч. Из них тридцать пять — сорок тысяч мужчин и женщин брошены в концентрационные лагеря. К концу октября эта цифра возросла до ста семидесяти тысяч. Никаких законов, определяющих сроки содержания заключенных в концентрационных лагерях, не существует. Комендант концентрационного лагеря в Бадене Хойберг на вопрос корреспондента датской газеты «Политикен» «Как долго вы будете держать здесь заключенных?» ответил: «До тех пор, пока фюрер не смилуется над ними».

Затемнение. Свет в зале.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В тюрьме гестапо Берлина. Здание бывшей прусской Академии художеств. Распределение помещений такое же, как в первой части.

Просцениум. Ч т е ц  в  к р а с н о м, Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м.

Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м. «Начальник печати национал-социалистской фракции в рейхстаге обнаружил над комнатой депутата от коммунистической партии Торглера вынутое стекло в стеклянной крыше, а затем — большую лестницу, которая находилась под окном комнаты коммунистического деятеля. Следовательно, по этой лестнице поджигатели спустились после преступления или поднялись до его совершения…» «Фёлькишер беобахтер» от третьего марта тысяча девятьсот тридцать третьего года…

Ч т е ц  в  к р а с н о м. Первого марта прусская служба информации сообщила, что «в результате официального расследования, проведенного по делу о поджоге рейхстага, установлено, что переноской горючих веществ в здание должны были заниматься минимум семь человек. Подготовить поджог и поджечь это огромное здание могли не менее десяти человек. Нет сомнения в том, что только люди, в течение многих лет неоднократно бывавшие в рейхстаге, могли так хорошо знать все детали его плана».

Далее: «По сообщениям печати министр Геринг, являющийся председателем рейхстага, имперским министром и имперским комиссаром в прусском министерстве иностранных дел, первым упомянул о возможности использования подземного хода для проникновения в здание рейхстага.

Этот ход, в котором помещаются трубы отопительной системы, достаточно велик, и по нему можно пройти как в здание рейхстага, так и в личную резиденцию председателя рейхстага Геринга, кроме того, в котельную, где, естественно, помещаются котлы отопительной системы. В котельной обычно находятся рабочие, и если бы преступники пытались пройти через котельную, то их, вероятно, заметили бы. Если же преступники воспользовались ходом, ведущим из дома председателя рейхстага Геринга, то вполне возможно, что люди, находившиеся в котельной, их не заметили. Предположение, что поджигатели проникли в подземный ход через дом председателя, кажется вероятным». Из «Доклада международной следственной комиссии по делу о поджоге рейхстага».

Свет загорается в центральном помещении. Сейчас это кабинет начальника гестапо министерского советника Дильса. Г е л е р  сидит в кресле, нервничает. Входит  Д и л ь с. Гелер встает и вскидывает в фашистском приветствии руку. Не ответив на приветствие, Дильс садится за письменный стол.

Д и л ь с. Садитесь, Гелер. И перестаньте хмуриться. Хуже того, что произошло, ничего не случится. В конце концов, это вопрос способностей — с одной стороны, то есть с вашей, и излишнего доверия — с другой стороны, то есть с нашей.

Г е л е р. Господин министерский советник, я очень устал.

Д и л ь с. Знаю, Гелер, знаю. Вы устали… У вас постоянные головные боли, вам нужно отдохнуть, полечиться… Все это мне известно. Но вы не ребенок и понимаете значение случившегося.

Г е л е р. Я был абсолютно уверен, господин министерский советник.

Д и л ь с. В ком?

Г е л е р. В шофере.

Д и л ь с. И мы были абсолютно уверены в вас. А господин Геринг был абсолютно уверен во мне. Выходит, что никто ни в ком не может быть уверен. А мы делаем национальную революцию. Вам это известно?

Г е л е р. Известно.

Д и л ь с. Нет, неизвестно. Иначе вы знали бы, что после такой истории идут на виселицу. Или бесследно исчезают. Это вам известно?

Г е л е р. Известно.

Д и л ь с. Нет. И это вам неизвестно. Я только что от премьер-министра Геринга. Он в ярости. Вы очень многим мне обязаны, Гелер.

Г е л е р. Благодарю вас, господин министерский советник.

Д и л ь с. Этого слишком мало. Скажите, у фрейлейн Рихтгофен есть какие-нибудь подозрения?

Г е л е р. Абсолютно никаких.

Д и л ь с. Вы в этом уверены?

Г е л е р. Да, господин министерский советник.

Д и л ь с. Сомневаюсь, Гелер.

Г е л е р. Ручаюсь жизнью.

Д и л ь с. Хорошо. Запомните это, Гелер. (Звонит.)

Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

Приведите Траубе.

Полицейский уходит. Входит  П е т е р  Т р а у б е  в разорванной рубашке штурмовика. Видно, что его били.

Д и л ь с. Траубе! Последний раз вас спрашиваю, почему вы не выполнили приказ?

Т р а у б е. Я уже говорил. В том месте, где я должен был пустить машину в пропасть, нам встретилась колонна военных машин. Было невозможно…

Д и л ь с. А почему вы не подождали, пока она пройдет?

Т р а у б е. Дорога была скользкая, и я не был уверен, что машина после остановки сможет набрать нужную скорость…

Д и л ь с. Других причин не было?

Т р а у б е. Не было.

Г е л е р. Как отнеслась к этому фрейлейн Рихтгофен?

Т р а у б е. Она ничего не поняла.

Д и л ь с. Вы уверены?

Т р а у б е. Да.

Д и л ь с. И этот уверен. А вы знаете, что ждет вас?

Т р а у б е. Знаю.

Д и л ь с. И ни о чем не жалеете?

Т р а у б е. Не жалею.

Д и л ь с. Что вы сказали? Повторите, Траубе.

Т р а у б е. Я сказал, что не жалею.

Д и л ь с. Вы слышите, господин Гелер? Ваш человек не жалеет. Но хоть мать свою вы жалеете?

Т р а у б е. У меня нет матери.

Д и л ь с. Тогда мы похороним вас за счет государства. Торжественно, с барабанным боем…

Т р а у б е. Мне безразлично.

Д и л ь с. Повторите, Траубе!

Т р а у б е. Я сказал: мне безразлично.

Д и л ь с. Мне тоже.

Т р а у б е. Если можно, дайте воды…

Д и л ь с. Кого вы просите?

Т р а у б е. Господина Гелера.

Д и л ь с. Господин Гелер, дайте ему воды!

Гелер подходит к Траубе и бьет его по лицу.

Т р а у б е. Это во имя великой Германии?

Г е л е р (бьет его в живот). А это, чтоб ты замолчал.

Д и л ь с. Зачем? Пусть немного поговорит. Замолчать его заставят другие. Говорите, Траубе.

Траубе молчит.

Говорите!

Т р а у б е. Вы — мертвецы. Мне нечего вам сказать. Советую поскорее покончить со мной, потому что если я отсюда выйду, то молчать не буду.

Д и л ь с. Мы так и сделаем! (Звонит.)

Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

Уведите его! И — кончайте!

Т р а у б е. Вы — мертвецы.

Д и л ь с. Приведите Фрика.

Полицейский выводит Траубе.

Мне кажется, с этим делом пора кончать. Мы его слишком затянули. От вас, Гелер, будет зависеть многое. Я, кажется, уже говорил вам об этом.

Г е л е р. Да, господин министерский советник.

П о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м  вводит  н а д з и р а т е л я  Ф р и к а. Видно, что его тоже били. Дильс вынимает из ящика стола книгу, которую Фрик передал Димитрову.

Д и л ь с. Фрик, вы знаете, что написано в этой книге?

Ф р и к. Никак нет, господин начальник.

Д и л ь с. Отвечайте четко и быстро. Мы не можем долго заниматься такими предателями, как вы.

Ф р и к. Я не предатель, господин начальник. Я — немец.

Д и л ь с. Вы не только предатель, но и идиот. Или только прикидываетесь идиотом? А, Фрик?

Ф р и к. Меня много раз называли идиотом, господин начальник. Может, я и в самом деле идиот.

Д и л ь с. Не хитри, Фрик. Димитров сказал, что эту книгу он получил от тебя.

Ф р и к. Иностранец может сказать, что я написал эту книгу. Что ж, разве можно ему верить?

Г е л е р. Ты все-таки неблагодарный, Фрик. Тебя перевели в Берлин, положили большое жалованье…

Ф р и к. Я его еще не получил.

Д и л ь с. И не получишь. Неужели ты не понимаешь, что за такие дела тебя ожидает смерть?

Ф р и к. Смерть ожидает каждого, господин начальник, независимо от чина.

Д и л ь с. Ты рассмешил меня, Фрик. Я был злой, а ты развеселил меня. Ты, наверно, и умирать будешь весело.

Ф р и к. До сих пор я умирал весело, господин начальник. Один раз на фронте разорвалась мина, и меня стукнуло в живот. После я узнал, что осколок угодил в ложку моего товарища — его тоже звали Фриком, — и эту ложку вытащили из моего живота. Три дня бедняга ел руками, пока врачи не вынули ложку из моего живота и не вернули ему. Второй раз, господин начальник…

Д и л ь с. Пропусти второй раз, расскажи о третьем.

Ф р и к. Третьего раза пока не было.

Д и л ь с. А… Ну ничего, Фрик, будет.

Ф р и к. Это от меня не зависит.

Д и л ь с. А от кого же? Наверно, это было не в первый раз?

Ф р и к. Что, господин начальник?

Д и л ь с. Да это, с книгой.

Ф р и к. В первый раз, господин начальник.

Д и л ь с. Значит, сознаешься, что передал эту книгу Димитрову?

Ф р и к. Никак нет, господин начальник. Я сказал, что в первый раз меня обвиняют в таком гнусном деле.

Д и л ь с (звонит). В конце концов, Фрик, значения не имеет, кто передал эту книгу — ты или кто другой. Ты — надзиратель, а книга прошла через дверь, которую охраняешь ты. Так что желаю тебе и в третий раз умереть весело.

Ф р и к. Постараюсь, господин начальник.

Д и л ь с. Мне кажется, Фрик, ты не веришь, что дело серьезное.

Ф р и к. Вы меня обижаете, господин начальник. Как же я могу не верить своему начальнику? Для меня начальник все равно что бог, даже больше, потому что бог прощает, а начальник — нет.

Д и л ь с. Ты веселый человек, Фрик. Жаль, что я не смогу присутствовать на твоих похоронах.

Ф р и к. Я не обидчивый, господин начальник. Постараюсь присутствовать на ваших.

Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

Д и л ь с. Где вы пропадаете? Сколько можно звонить?

П о л и ц е й с к и й. Виноват. Один там повесился…

Д и л ь с. Приведите Димитрова.

Затемнение.

Свет загорается. В камере — Д и м и т р о в  и  в р а ч-г е с т а п о в е ц.

В р а ч. Вы, видимо, удивлены, почему я вас не осматриваю?

Д и м и т р о в. Я уже давно ничему не удивляюсь.

В р а ч. В Лейпциге вас хорошо лечили?

Д и м и т р о в. Лекарства по крайней мере давали.

В р а ч. Вам требуется не лекарство, а пуля.

Д и м и т р о в. Вы должны…

В р а ч. Я должен переждать время, отведенное для осмотра.

Д и м и т р о в. Моя болезнь быстро прогрессирует…

В р а ч. Так и должно быть.

Д и м и т р о в. Ваш коллега в Лейпциге был трусливым, но человечным.

В р а ч. Он уже не врач.

Д и м и т р о в. Вы — циник.

В р а ч. Хуже… Я, может быть, вообще не врач… И не забывайте, что вы находитесь в гестапо.

Дверь в камеру открывается. Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

П о л и ц е й с к и й. Димитров, следуйте за мной!

Затемнение.

Свет загорается. В кабинете — Д и л ь с, Г е л е р  и  Ф р и к. Дильс улыбается Фрику.

Д и л ь с. Ты действительно развеселил меня, Фрик, в этот мрачный день.

Ф р и к. Такой уж я есть, господин начальник. Не знаю, где серьезное, а где смешное.

П о л и ц е й с к и й  вводит  Д и м и т р о в а.

Д и л ь с. Господин Димитров, наш добрый старый надзиратель Фрик только что сказал, что по ошибке дал вам так называемую коричневую книгу, которую должен был передать другому лицу.

Д и м и т р о в. Никакой книги от господина Фрика я не получал.

Ф р и к. Это нечестно, господин Димитров. Книгу я вам дал в тот самый день, когда вас отправляли в Берлин.

Д и м и т р о в. Вы ошибаетесь. Видимо, вы передали ее кому-то другому.

Д и л ь с. И я говорил Фрику то же самое, а он твердит свое.

Д и м и т р о в. Видите ли, господин министерский советник, я не тот человек, которого могут обмануть ваши примитивные полицейские фокусы. Я прошел огонь и воду, прошел через ваше так называемое правосудие, познакомился и с вашими тюрьмами. Вы легкомысленно поступили, вторгшись в мою жизнь. Но долго в ней вы не задержитесь.

Д и л ь с. Ошибаетесь, господин Димитров. Может быть, я единственный человек, которому придется встречаться с вами часто и долго.

Д и м и т р о в. Вы удивительно похожи на доктора Бюнгера из Лейпцига. А вы, господин Фрик, не попадайтесь на их удочку. Вы не давали мне никакой книги. Я не понимаю, господин министерский советник, зачем вам понадобилась эта история.

Д и л ь с. Мне она не нужна, а Фрику очень нужна. Правда, Фрик?

Ф р и к. Так точно, господин начальник.

Д и л ь с. Вот видите, а вы еще заявляли на процессе, что говорите от имени народа… Народ, народ! Мой народ, ваш народ, их народ… Слова, слова…

Д и м и т р о в. Господин министерский советник, мне необходима серьезная медицинская помощь.

Д и л ь с. Только медицинская?

Д и м и т р о в. Мне нужен врач, а вы посылаете мне какого-то бандита в униформе…

Д и л ь с. Господин Димитров, здесь вы будете чувствовать себя как в санатории.

Д и м и т р о в. Что значит «будете»? Я настаиваю, чтобы меня вернули на родину!

Д и л ь с. Получена телеграмма болгарского правительства. Ваша страна не признает вас своим гражданином. Вы потеряли подданство.

Д и м и т р о в. Так… Ну тогда скажите, когда я буду освобожден.

Д и л ь с. Этого я не знаю.

Д и м и т р о в. И вы не знаете? А кто же знает?

Д и л ь с. Во-первых, за рубежом ведется клеветническая кампания против национал-социалистской Германии. Мы не хотим, чтобы создалось впечатление, будто мы идем на уступки этому враждебному нам движению. Во-вторых, в настоящий момент мы считаем вас опасным, и, в-третьих, никто не может гарантировать вам безопасность, когда вы отсюда выйдете.

Д и м и т р о в. Здесь, в Германии, некому меня убивать, если вы никого не подошлете.

Дильс звонит. Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

Д и л ь с. Уведите заключенного.

Полицейский уводит Димитрова.

Итак, господин Гелер, надеюсь, вы запомните наш разговор. Постарайтесь внушить себе, что это был самый серьезный разговор в вашей жизни. Все зависит от вас. Любой след вашего провала будет для вас роковым.

Г е л е р. Понимаю, господин министерский советник.

Д и л ь с. А, Фрик, ты еще здесь? Почему не отвечаешь?

Ф р и к. Мой отец говорил: «Болтливость — гибель для мудреца».

Д и л ь с. А молчание — спасение для дурака.

Затемнение.

Свет загорается в узком зарешеченном помещении наверху, таком же, как в первой части. Тот же  ш т у р м о в и к  диктует той же  м а ш и н и с т к е.

Ш т у р м о в и к. «Еще семнадцатого февраля тысяча девятьсот тридцать третьего года министр внутренних дел Герман Геринг заявил: «Тот, кто, выполняя свой долг, применит огнестрельное оружие, безусловно, может рассчитывать на мою защиту. А тот, кто будет бездействовать, получит наказание. Каждый должен иметь в виду, что лучше совершить ошибку в действии, чем бездействовать. Лес рубят — щепки летят…» Ввиду того что за последнее время участились случаи распространения коммунистических листовок, приказываю: при попытке распространения коммунистических листовок полиции действовать решительно, принимая все меры пресечения враждебной деятельности вплоть до применения огнестрельного оружия».

Затемнение.

Свет загорается. В камере — Е в а  Р и л ь к е  и  А д е л ь. Ева поет «Хорст Вессель» и танцует.

А д е л ь. Перестаньте!

Е в а. Оле! (Принимает картинную позу.)

А д е л ь. Вы из уголовных, да?

Е в а. Ты что, не веришь, что я из политических? По песне не догадалась?

А д е л ь. Перестаньте паясничать.

Е в а. Ты что, не веришь, что я из политических? (Поднимает платье и показывает бедро, на котором видна татуировка — фашистская свастика.) Есть и повыше. Хочешь посмотреть?

А д е л ь. Хватит! Я запрещаю вам петь эту песню и кривляться. Это святотатство!

Е в а. Почему же? Я пою о моем любимом.

А д е л ь. Вы сумасшедшая.

Е в а. Была. Теперь уже нет.

А д е л ь. Кто вы?

Е в а. Порядочные дамы, малышка, так не знакомятся.

А д е л ь. Меня зовут Адель Рихтгофен.

Е в а. Адель, дай я тебя поцелую. Мою подружку тоже звали Адель. Вчера ее расстреляли. Сказали, заразная. И правильно сделали, что расстреляли. Зачем же разносить заразу в нашей стерильной Германии?

А д е л ь. Кто вы?

Е в а. Я? Ева Рильке, бывшая проститутка… Это мою душу спас легендарный Хорст Вессель… Вот только в песне обо мне ни слова.

Пауза.

Вы что-то сказали?

А д е л ь. Нет, я ничего не сказала. Вы сумасшедшая, да?

Е в а. Да, я действительно сходила с ума, когда он приходил. Правда, я тогда еще не знала, что он станет этим самым Хорстом Весселем. Сейчас я была бы вдовой героя. Содержала бы салон… Например, салон спиритических сеансов. Ко мне приходили бы штурмбан- и обергруппенфюреры СА и СС, фюреры и фюрерчики, а я бы выходила к ним в закрытом черном платье. Закрытое платье — в этом есть нечто экстравагантное. Я надевала бы его без нижнего белья и чувствовала бы себя, как в шелковом гробу. Вас не возбуждает черный цвет? Или вы предпочитаете коричневый? Ах, как мне хочется раздеться донага, но, к сожалению, нет хорошей компании. Здесь полно разных гомосексуалистов. Они, чтобы избавиться от комплекса неполноценности, каждый день убивают по нескольку сильных и здоровых мужчин. Зачем убивать мужчин? Дайте их мне, и я сделаю это сама. Только сделаю все тихо, незаметно и наверняка. А тут все делается так, что становится известно всему миру. Что же ты молчишь? Думаешь, цена мне пять марок вместе с чулками? Куда делся тот жалкий Эрих Ян Ханунсен, который предсказал поджог рейхстага? «Вижу, как горит все здание! Вижу пламя! Вижу прореху графа Гольдорфа!» И нашли его с шестью дырками в пророческом теле… Куда делся знаменитый Бёлль, у которого был список мужчин — любовников начальника штаба СА Рема? Три пули в голову, две в грудь и одну в живот — приятного аппетита. Революцию делаете, да? Грызете друг друга, как собаки, а проститутки виноваты. У проституток хоть мораль есть, моя милая! Если б жизнь у меня сложилась иначе, я могла бы стать артисткой… И не сидела бы здесь как прокаженная, а выходила бы по вечерам на сцену… как Гретхен… И может, сам Геббельс заплакал бы… Мало ли кем еще я могла бы стать, — ты слышишь, сопливая Гретхен? — и такой, как ты, могла бы стать, и даже аптекаршей, если б захотела. А ну, проваливай из моей конуры! Не хочу тебя видеть! Никого не хочу видеть! (Бросается на кровать лицом вниз, и непонятно, плачет она или смеется.) Я, видите ли, сумасшедшая… Это Германия сейчас сумасшедшая!

Затемнение.

Свет загорается. В каморе — Д и м и т р о в  и  в р а ч-г е с т а п о в е ц.

В р а ч. Вам требуется не лекарство, а пуля.

Д и м и т р о в. Вы должны.

В р а ч. Я должен переждать время, отведенное для осмотра.

Д и м и т р о в. Моя болезнь быстро прогрессирует.

В р а ч. Так и должно быть.

Д и м и т р о в. Ваш коллега в Лейпциге был трусливым, но человечным.

В р а ч. Он уже не врач.

Д и м и т р о в. Вы — циник.

В р а ч. Хуже… Я, может быть, вообще не врач… И не забывайте, что вы находитесь в гестапо.

Входит  А д е л ь. Молчание. Все трое встречаются взглядами.

А д е л ь. Вы заслужили свою судьбу, Димитров.

Затемнение.

Свет загорается в кабинете Гелера. А д е л ь  медленно входит и садится в кресло, задумчиво склоняется над своими папками. П о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м  подсовывает конверт под дверь, стучит и исчезает.

А д е л ь. Войдите.

Никто не входит.

Войдите! (Подходит к двери, видит конверт, берет его, выглядывает в коридор, никого нет. Возвращается, разрывает конверт, читает.)

Г о л о с  Т р а у б е. «Милая фрейлейн Адель! Извини, дорогая Адель, что я назвал тебя «фрейлейн». Это, наверно, потому, что ты теперь от меня далеко — нас разделяет целая жизнь. Когда будешь читать эти строки, которые, быть может, для тебя не имеют никакого значения, наивного Петера Траубе не будет на этом свете. Я предал Германию. Время сейчас такое, что суда не будет. Одним словом, дело в следующем: машину, в которой заключенных перевозили из Лейпцига в Берлин, я должен был в определенном месте пустить в пропасть. Так было задумано господином Гелером. Я этого не сделал. И быть может, не только потому, что рядом со мной сидела ты… В конце концов, человек должен жертвовать своей любовью во имя родины… Я уверен, что в те секунды, пока машина летела бы вниз, ты не упрекнула бы меня, потому что так повелела Германия, а ты любишь Германию, любишь ее больше всего на свете. Склоняю голову перед твоей большой любовью и жду пулю. Времени больше нет, прощай!.. Петер».

Затемнение.

Свет загорается в верхнем помещении. Ш т у р м о в и к  диктует  м а ш и н и с т к е.

Ш т у р м о в и к. «Приказываю:

1. Провести налет на мастерскую советского гражданина Шаяга, расположенную на Грайфсвальдерштрассе, 12. При попытке оказать сопротивление действовать по усмотрению начальника команды.

2. Одним отрядом штурмовиков совершить нападение на советское торгпредство в Гамбурге, имущество привести в негодность.

3. Общество друзей новой России, членами которого являются граф Арко, Кардорф и многие видные представители буржуазии, распустить. Секретаря Общества Эриха Барона посадить в тюрьму…»

Затемнение.

Свет загорается. В кабинете — А д е л ь. Стук в дверь, входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

П о л и ц е й с к и й. Фрейлейн Рихтгофен, мне нужен господин Гелер. Надзиратель Фрик умер.

А д е л ь. Как — умер?

П о л и ц е й с к и й. Скоропостижно, во время еды.

А д е л ь. Господин Гелер у господина Дильса. Пойдемте!

Они выходят. Затемнение.

Свет загорается. В камере — Д и м и т р о в, который что-то пишет, наклонившись над низким столиком. Входит  Г е л е р.

Г е л е р. Господин Димитров, приведите в порядок свою комнату. Вас скоро посетит высокий гость.

Д и м и т р о в. Я никого не приглашал. А в этой дыре, а не комнате, как вы ее называете, все в порядке. (Кашляет.)

Г е л е р. Вы плохо себя чувствуете?

Д и м и т р о в. Напротив, я чувствую себя отлично.

Г е л е р. Прошу вас, господин Димитров, с гостем быть корректным.

Д и м и т р о в. Можете в этом не сомневаться, господин Гелер.

Г е л е р. Думаю, вам не на что жаловаться.

Слышатся шаги.

Встаньте, Димитров!

Д и м и т р о в. Мне кажется, в этом нет надобности.

Входит  Д и л ь с, с легким поклоном пропуская вперед  Г е р и н г а.

Д и л ь с. Господин премьер-министр, разрешите представить вам заключенного Димитрова. Комната чистая, пища хорошая, заключенный имеет все необходимое для работы, может писать, ему обеспечено ежедневное медицинское обслуживание.

Г е р и н г. Благодарю вас, Дильс, я это вижу.

Гелер и Дильс отдают честь и уходят.

Ну, Димитров, поздравляю вас. Вы оправданы. Надеюсь, вы довольны немецким правосудием.

Д и м и т р о в. По-моему, вы даже больше, господин премьер-министр, чем я. И волки сыты, и овцы целы.

Г е р и н г. Напрасно вы придаете такое большое значение прошедшему процессу. Это был всего лишь незначительный эпизод в нашей большой борьбе.

Д и м и т р о в. Ошибаетесь, господин премьер-министр. Вам хотелось принизить значение процесса для того, чтобы хоть как-то притушить возмущение мировой общественности.

Г е р и н г. Вы хитрый и ловкий противник, Димитров. Несмотря на наше резкое столкновение на процессе, я отношусь к вам с большим уважением.

Д и м и т р о в. О, благодарю вас. А не могли бы вы сказать, как долго я буду вашим пленником?

Г е р и н г. Этого я не знаю.

Д и м и т р о в. Ого! И премьер-министр Геринг не знает!

Г е р и н г. Вы напрасно ополчились на меня, Димитров. Ваше интервью, опубликованное в «Дейли экспресс», меня очень огорчило. Вы заявили, что Геринг якобы хотел, чтобы вас казнили. Это несправедливо. Я, например, совершенно искренне хотел пригласить вас после процесса в мой охотничий замок. Но сейчас зима, дороги в Германии скользкие… Если что-нибудь случится с машиной, все скажут: Геринг убил Димитрова.

Д и м и т р о в. Ну что ж, вы решили правильно. Сейчас дороги в Германии действительно скользкие. Может быть, поэтому вы и поторопились прекратить процесс именно в тот момент, когда нужно было искать настоящих поджигателей.

Г е р и н г. В этом не было нужды.

Д и м и т р о в. Когда не видно конца, о начале не думают.

Г е р и н г. И в этом нет необходимости.

Д и м и т р о в. Ошибаетесь. Есть. И вы отлично это знаете. Вы же сами признались, что получили приказ Гитлера об уничтожении коммунизма и коммунистов. Вы сами придумали, будто готовится вооруженное восстание коммунистов. Никакого восстания не было. Через месяц загорелся рейхстаг. Вы сами организовали этот поджог. Он вам понадобился, чтобы иметь повод развернуть в стране террор, направленный против революционного рабочего движения, против коммунистической партии. Пожар в рейхстаге вам был необходим для того, чтобы путем террора изменить соотношение сил в стране в свою пользу. Пятого марта должны были состояться выборы. Вы, разумеется, не могли рассчитывать, что получите хотя бы пятьдесят один процент голосов, и не могли быть уверенными, что вам удастся захватить власть парламентским путем. Поэтому террор, который охватил всю страну, вы назвали революцией. А в сущности это не что иное, как политический бандитизм.

Г е р и н г. Димитров, вы знаете силу моего гнева. Не забывайте, что сейчас не январь тридцать третьего, а январь тридцать четвертого года. Наша власть теперь стабильна и прочна, как сталь.

Д и м и т р о в. Человечество запомнит, как ваша власть приобрела такую прочность. Запомнит, несмотря на попытки выбить у человечества память так называемыми несчастными случаями и самоубийствами. Где доктор Оберфорен, депутат от немецкой национальной партии?

Г е р и н г. Он покончил жизнь самоубийством у себя на квартире.

Д и м и т р о в. Вам не кажется, что самоубийства в Германии принимают размах эпидемии?

Г е р и н г. Но некоторые пока еще живы. Тельман, например. Два года тому назад я побывал в его камере. Мне хотелось мирным путем договориться с ним по некоторым вопросам как с руководителем коммунистической партии.

Д и м и т р о в. Кто вступает в переговоры, тот побежден, не так ли?

Г е р и н г. Это мои слова. Откуда вы их знаете?

Д и м и т р о в. Не думайте, что я изучал ваши речи. Просто я хорошо знаю вас, а Тельмана — еще лучше. Он мой личный друг, и я с полной уверенностью могу сказать: ваша миссия обречена на провал. Точно так же, как минувший процесс.

Г е р и н г. Не думайте, что этот процесс был плохо организован. Доктор Бюнгер — отличный юрист, но его ахиллесова пята — мягкий характер.

Д и м и т р о в. Ахиллесова пята Бюнгера — его голова.

Г е р и н г. И все же знаете, почему вы завоевали симпатии на этом процессе?.. Потому что играли роль невинно пострадавшего. А это всегда вызывает сочувствие и сострадание. У Сервантеса есть такая мысль: «Прикованная к стене мышь превращается в льва».

Д и м и т р о в. Но и лев, припертый к стене, может превратиться в мышонка.

Г е р и н г. И все же я хочу вас спросить: если бы вы совершили вашу коммунистическую революцию и победили, разве вы не поступили бы так же? Допустим, ваш рабочий класс оденется, наестся, поселится в удобных жилищах, то есть получит все, чего он был лишен. Ну и что? Аппетит появляется во время еды. Ему захочется большего. А что будет потом? Потом ему захочется еще большего. А что будет после этого? Знаете? Ему покажется, что другой имеет больше. Сначала будет мучиться от зависти, но, когда поймет, что пользы от этого никакой, он постарается уничтожить того, кто имеет больше, и не только затем, чтобы завладеть его имуществом — в конце концов, человеку много ли надо. Он его уничтожит, чтобы другому не было повадно иметь больше, чтобы тот, другой, не задевал его биологического чувства власти. Вам когда-нибудь приходилось видеть двух собак, сожравших все мясо и потом дерущихся за кость? Пока они ели вместе, им было не до драки, потому что были голодны. А когда наелись, каждой захотелось захватить кость как символ победы. Вот что такое власть. Вы не замечали, что жезл монарха в том месте, где его держит монаршья рука, похож на кость? Я знаю, вы, коммунисты, заражены иллюзией равенства. Господин Димитров, природа не терпит равенства. И никакие ваши догмы не могут нарушить этого закона человеческой природы.

Д и м и т р о в. Вы смогли бы выступить с такой речью перед немецким народом?

Г е р и н г. Конечно, нет. Народом надо управлять с помощью иллюзий.

Д и м и т р о в. Господин премьер-министр, у меня нет намерения вести с вами философский и политический спор: я не свободен. Но должен сказать: ваши слова действительно являются подтверждением несовершенства человеческой природы.

Г е р и н г. Вы не свободны, и я по отношению к вам несправедлив. А если завтра вы окажетесь на свободе, вы будете справедливы ко мне?

Д и м и т р о в. Разумеется.

Г е р и н г. Кто же определит это?

Д и м и т р о в. Народ.

Г е р и н г. Народ — пешка в игре.

Д и м и т р о в. Пешка может сделать мат.

Г е р и н г. Народом управляют государственные деятели. А государственный деятель не может быть справедливым.

Д и м и т р о в. Может.

Г е р и н г. Как?

Д и м и т р о в. Государственный деятель должен ненавидеть угнетение так же, как рабство. Такие политические деятели были, они есть и будут.

Г е р и н г. Вы не ответили на мой вопрос: что бы вы сделали, если бы установили в стране свою власть? Или вы боитесь мне ответить?

Д и м и т р о в. Тот, кто боится убеждений других, не верит в свои.

Г е р и н г. Это все слова.

Д и м и т р о в. Все начинается со слов, господин Геринг… Значит, вас интересует, что произойдет, если установится наша власть? Начнется длительная, большая и очень трудная борьба за преобразование человеческого сознания, за изменение человеческих нравов. Начнет совершаться то, во что вы не верите. Этот процесс будет продолжаться гораздо дольше, чем длится подготовка и проведение самой революции как акта завоевания власти. В ходе этого процесса возможны человеческие жертвы, пошатнется мораль, изменятся характеры, некоторые люди, пройдя ад борьбы, устанут: кто-то перестанет верить, кто-то будет драться за кость, как выразились вы, кто-то предаст своего товарища… Человеческая природа очень сложна… Но точно так же, как человек может научиться убивать другого человека, он может научиться и любить себе подобного. Все зависит от условий. По-вашему, это лишь иллюзии, обман. А я чувствую и верю, что, несмотря ни на что, мир устроен гармонично, что на земле нужно и можно жить лучше и справедливее. Дело не в кости и не в том, что у кого-то чего-то больше или меньше. Это — чепуха. Вы сказали, что человеку нужно не так уж много. Неправда, человеку нужно очень много. Нужно много сил, много знаний, много любви, много здоровья. Все, что человеку нужно, он должен иметь в достатке. Человеку не нужна большая утроба. Большие утробы нужны Тиссену, Круппу, Шахту. Вы пытались использовать известную поговорку: «Аппетит приходит во время еды». Что ж, будем считать ее пока верной, но она отнюдь не вечна, господин премьер-министр. Вас интересует, что же станет потом, когда человек будет иметь все в достатке. А будет то, что где-то в далеком Конго чисто одетые дети пойдут в школу. Будет так, что болезни перестанут уносить жизни населения целых континентов. Будет так, что на земле увеличится число людей, а не рабочих скотов. А для начала это не так уж мало…

Г е р и н г. А разве мы не часть человечества?

Д и м и т р о в. Вы тоже часть человечества, но его худшая часть.

Г е р и н г. Я прощаю вам это, Димитров.

Д и м и т р о в. Нет, вы никогда мне этого не простите, господин премьер-министр. Вы не прощаете даже матерям, которые нас родили. Разве не так? Моя мать, семидесятилетняя женщина, простая крестьянка, исколесила всю Европу, в какие только двери ни стучалась, чтобы получить возможность увидеть своего сына, а вы насмехаетесь над ней, гоняете ее от одного кабинета к другому. За что? За то, что в каком-то Радомире, в какой-то там Болгарии, где-то на Балканах, она родила сына, который приехал в Германию, чтобы поджечь ваш рейхстаг. Кто же поверит в такую чушь? Вот еще и поэтому, если хотите, ваш строй обречен. И смертные приговоры уже маячат в воздухе, господин Геринг! Берегитесь!

Загорается яркий свет. Входит  Г е р и н г  в мантии судьи. Реминисценция процесса.

Б ю н г е р. Димитров, вы забываетесь. Вы должны задавать лишь вопросы, относящиеся к делу.

Д и м и т р о в. Я спрашиваю, что сделал господин министр внутренних дел двадцать восьмого и двадцать девятого февраля или в последующие дни для того, чтобы в порядке полицейского расследования выяснить путь Ван дер Люббе из Берлина в Геннингсдорф, обстоятельства его пребывания в ночлежном доме в Геннингсдорфе, его знакомство там с двумя другими людьми и, таким образом, разыскать его истинных сообщников? Что сделала ваша полиция?

Г е р и н г. Само собой разумеется, что мне как министру незачем было бегать по следам, словно сыщику. Для этого у меня есть полиция.

Д и м и т р о в. После того как вы, как премьер-министр и министр внутренних дел, заявили, что поджигателями являются коммунисты, что это совершила Коммунистическая партия Германии с помощью Ван дер Люббе, коммуниста-иностранца, не направило ли это ваше заявление полицейское, а затем и судебное следствие в определенном направлении и не исключило ли оно возможности идти по другим следам в поисках истинных поджигателей рейхстага?

Г е р и н г. Прежде всего, закон предписывает криминальной полиции, чтобы при всех преступлениях расследование велось по всем направлениям независимо от того, куда бы они ни вели, повсюду, где видны следы. Но я не чиновник криминальной полиции, а ответственный министр, и поэтому для меня важно не установление личности отдельного мелкого преступника, а определение той партии, того мировоззрения, которые за это отвечают. Криминальная полиция выяснит все следы — будьте спокойны. Мне надо было только установить: действительно ли это преступление не относится к политической сфере или оно является политическим преступлением. С моей точки зрения, это было политическое преступление, и я точно так же был убежден, что преступников надо искать в вашей (Димитрову) партии. (Потрясая кулаками в сторону Димитрова, кричит.) Ваша партия — это партия преступников, которую надо уничтожить! И если на следственные органы и было оказано влияние в этом направлении, то они были направлены по верным следам.

Д и м и т р о в. Известно ли господину премьер-министру, что эта партия, которую «надо уничтожить», является правящей на шестой части земного шара, а именно в Советском Союзе, и что Советский Союз поддерживает с Германией дипломатические, политические и экономические отношения, что его промышленные заказы приносят пользу сотням тысяч германских рабочих?

П р е д с е д а т е л ь (Димитрову). Я запрещаю вам вести здесь коммунистическую пропаганду.

Д и м и т р о в. Господин Геринг ведет здесь национал-социалистскую пропаганду! (Затем обращаясь к Герингу.) Это коммунистическое мировоззрение господствует в Советском Союзе, в величайшей и лучшей стране мира, и имеет здесь, в Германии, миллионы приверженцев в лице лучших сынов германского народа. Известно ли это…

Г е р и н г (громко крича). Я вам скажу, что известно германскому народу! Германскому народу известно, что здесь вы бессовестно себя ведете, что вы явились сюда, чтобы поджечь рейхстаг! Но я здесь не для того, чтобы позволить вам себя допрашивать и бросать мне упреки!

П р е д с е д а т е л ь. Димитров, я вам уже сказал, что вы не должны вести здесь коммунистическую пропаганду. Поэтому пусть вас не удивляет, что господин свидетель так негодует! Я строжайшим образом запрещаю вам вести такую пропаганду. Вы должны задавать лишь вопросы, относящиеся к делу.

Д и м и т р о в. Я очень доволен ответом господина премьер-министра.

П р е д с е д а т е л ь. Мне совершенно безразлично, довольны вы или нет. Я лишаю вас слова.

Д и м и т р о в. У меня есть еще вопрос, относящийся к делу.

П р е д с е д а т е л ь (еще резче). Я лишаю вас слова! (Полицейским.) Выведите его!

Д и м и т р о в (которого полицейские выводят из зала). Вы, наверно, боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?

Г е р и н г (кричит вслед Димитрову). Смотрите берегитесь, я с вами расправлюсь, как только вы выйдете из зала суда!

Затемнение.

На просцениуме — Ч т е ц  в  к р а с н о м  и  Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м.

Ч т е ц  в  к р а с н о м. Из «Меморандума» доктора Оберфорена, депутата от немецкой национальной партии: «Между тем люди, отобранные господином Герингом, под командованием начальника силезских штурмовых отрядов депутата Гейнеса прошли по подземному ходу из дома Геринга в здание рейхстага. Каждому из штурмовиков было точно определено место, которое ему надлежало поджечь. За день до поджога была проведена репетиция. Ван дер Люббе прошел пятым или шестым. Когда охрана рейхстага подала сигнал «воздух чист», поджигатели принялись за дело. Здание рейхстага было охвачено пожаром в несколько минут. Закончив свою работу, поджигатели ушли по тому же подземному ходу, по которому пришли. Ван дер Люббе остался в здании рейхстага один».

Ч т е ц  в  к о р и ч н е в о м. «Хочу открыто заявить, что мы не будем сидеть в обороне, а перейдем в наступление по всему фронту. Своей самой благородной задачей считаю уничтожение коммунизма в нашей стране. Коммунистам я хочу сказать: мои нервы мне еще не изменили, и я чувствую себя достаточно сильным, чтобы сорвать их преступные планы». Из речи премьер-министра и председателя рейхстага Германии Геринга от первого марта тысяча девятьсот тридцать третьего года.

Ч т е ц  в  к р а с н о м. Биографы Геринга описывают достоинства Геринга-летчика, которые он проявил во время мировой войны. Они забывают, однако, добавить, что Геринг-летчик всегда находился под действием морфия. Морфий и шприц были его постоянными спутниками. Биографы забывают добавить, что, согласно официальному сообщению стокгольмской полиции, он в тысяча девятьсот двадцать пятом году попал в лечебницу Лангбро, в отделение для больных, страдающих серьезными психическими расстройствами. Вот медицинское заключение стокгольмской судебной экспертизы: «Капитан Геринг страдает наркоманией, а его супруга, госпожа Карин Геринг, эпилепсией. Ввиду вышеизложенного они не могут воспитывать своего сына Томаса. Стокгольм, шестнадцатого апреля тысяча девятьсот двадцать шестого года. Карл Лундберг, судебный врач…» Итак, суд не разрешил Герингу воспитывать сына. А нацизм доверил морфинисту Герингу воспитание шестидесяти миллионов немцев.

Затемнение.

Свет загорается в комнате для свиданий.

Д в о е  п о л и ц е й с к и х  ведут  м а т ь  Д и м и т р о в а. За ними идут  Г е л е р, А д е л ь  и  п е р е в о д ч и ц а. Двое полицейских уходят.

Г е л е р. Стойте здесь… Ваш сын Димитров… придет сюда.

М а т ь. Поняла, поняла… Георгий придет сюда.

Г е л е р. О решении Советского правительства ничего ему не говорите. Об этом позаботимся мы.

Переводчица быстро переводит, слышны шаги. Д в о е  п о л и ц е й с к и х  вводят  Д и м и т р о в а. Мать и сын молча обнимаются.

Д и м и т р о в. Мама!

Г е л е р. В вашем распоряжении три минуты. Вести разговоры о политике не разрешается!

Д и м и т р о в (матери). Рассказывай!

М а т ь. Ты рассказывай. Как твое здоровье?.. Ты, кажется, весь горишь.

Д и м и т р о в. Пустяки! Выйду отсюда, сразу поправлюсь. Ну говори, говори скорей! Как твое здоровье! Где Магдалена?

М а т ь. О нас не беспокойся. Мы все здоровы. Магдалену, говорят, пустят в следующий раз.

Их разговор переводчица тихо переводит Гелеру.

Д и м и т р о в. Что нового в Болгарии?

Г е л е р. Об этом говорить не разрешается.

Д и м и т р о в. Ездить не устала? Как в других странах?

Г е л е р. Господин Димитров, я запрещаю!

М а т ь (Димитрову). Ты болен и скрываешь от меня. Разве в тюрьме нет врача? Тебя не осматривают?

Г е л е р. Задавать такие вопросы запрещено.

М а т ь. Как же запрещено, если ты болен? А что же тогда разрешено?

Г е л е р. В вашем распоряжении полторы минуты.

М а т ь. Что он сказал?

Д и м и т р о в. Сказал, что у нас осталось полторы минуты.

М а т ь. Почему же он нам все время мешает? Сам говорит больше, чем мы.

Д и м и т р о в. Ничего, такой уж у них порядок. Когда вернусь, будем говорить с тобой долго. Береги себя, когда поедешь домой. Будь осторожна. Передавай привет друзьям и товарищам. Скажи им, что я здоров и скоро вернусь, что наша борьба продолжается.

Г е л е р. Вы должны понять, Димитров, ваш случай особый. Вопрос о вас будет решать само правительство. Со своей стороны мы делаем все от нас зависящее, чтобы не причинять вам неприятностей, но говорить на политические темы и получать такого рода информацию вам запрещается.

Д и м и т р о в. Послушайте, господин криминальный советник, если у вас появилось желание произносить речи, приходите ко мне в камеру. Там, если вам будет угодно, можете говорить хоть два часа. Убедительно прошу вас, не отнимайте у нас время.

М а т ь. Не надо, сынок, не серди его.

Д и м и т р о в (Гелеру). Или прекратите эту комедию. Не надо никаких посещений. Даже эти три минуты вы умудряетесь использовать для мучения. У вас поразительная изобретательность.

Г е л е р. Ваше время истекло.

М а т ь (обнимает Димитрова и быстро шепчет). Успокойся! Советское правительство даст тебе паспорт! Ждать осталось недолго.

Г е л е р (полицейским). Увести!

Двое полицейских хватают Димитрова и уводят его.

М а т ь (Гелеру). Я — мать, господин Гелер, и не пожелала бы вашей матери оказаться на моем месте. Но вы, видно, мало заботитесь о своей матери.

Затемнение.

Свет загорается в кабинете Гелера. Входит  А д е л ь. Она шагает по комнате, затем втыкает в вазу, сделанную из снарядной гильзы, белый цветок. Отрывает листок календаря. Входит  Г е л е р, целует ее.

Г е л е р. Ты меня любишь, Адель?

А д е л ь. Люблю.

Г е л е р. А почему ты такая грустная?

А д е л ь. Устала немного, пройдет. Когда отправляют Димитрова?

Г е л е р. Ждем распоряжения. Советское полпредство официально сообщило о принятии его в советское гражданство. Паспорт для него уже заготовлен.

А д е л ь. Я не перестаю думать о странной смерти Фрика. Он всегда был такой добрый, веселый!

Г е л е р. Экспертиза установила — разрыв сердца. (Замечает цветок.) Ты принесла?

А д е л ь. Да, тебе. Ты тоже очень устал. В последнее время ты какой-то задумчивый, рассеянный. Почему? Бури как будто прошли, и стало тихо.

Г е л е р. Это обманчивая тишина, Адель. Вот наш Петер Траубе… Кто бы мог подумать такое. Все время был с нами, работал с нами, жил с нами… И вдруг… В голове не укладывается, как он проник в сейф, где хранились совершенно секретные документы гестапо.

А д е л ь. Мне кажется, что многое перепуталось из-за этого болгарина.

Г е л е р. Это ничего общего с Димитровым не имеет. Просто Траубе был слугой двух господ.

А д е л ь. А все могло кончиться значительно проще. Нужно было, чтобы машина полетела в пропасть вместе со всеми, кто в ней был. Пусть не стало бы меня, но я погибла бы во имя великой Германии.

Г е л е р. Адель, что ты говоришь?

А д е л ь. Что я говорю, что я говорю… (Протягивает ему письмо Траубе.) Читай!

Гелер лихорадочно читает письмо.

(Снова бесцельно ходит по комнате, ритмично читая какое-то школьное стихотворение.)

Любовью, верностью до гроба

К тебе я, родина, горю!

За все, что в жизни я имею,

Тебя, Германия, благодарю!

Любовью, верностью до гроба…

Г е л е р. Это чудовищно! Откуда у тебя это письмо?

А д е л ь. В любви и верности до гроба…

Г е л е р. Ты слышишь, Адель?

А д е л ь. Слышу, конечно. Или ты думаешь, что я сошла с ума?

Г е л е р. Кто дал тебе это письмо?

А д е л ь. Письмо я нашла под дверью. Кто-то постучал, я открыла дверь — никого.

Г е л е р. Это ложь. Это не его почерк.

А д е л ь. Это почерк Траубе.

Г е л е р. Нет! Здесь замешано третье лицо… Ты понимаешь, Адель? Это провокация! Неужели ты можешь поверить, Адель? (Обнимает ее.) Скажи, ты веришь, что я способен на такую подлость по отношению к тебе?

А д е л ь. У меня здесь был неплохой учитель, и я кое-чему успела у него научиться. Теперь я, пожалуй, смогу самостоятельно восстановить одну версию… Траубе… Фрик… Адель Рихтгофен — на всякий случай. Траубе, кажется, ухаживал за ней… любовь… не исключено, что он из любви сказал ей что-нибудь лишнее по дороге… Можно же так рассуждать?

Г е л е р. Адель, посмотри мне в глаза. Посмотри и скажи, что ты не веришь этому письму. Посмотри мне в глаза. Скажи, ты веришь?

А д е л ь. Не знаю, ничего не понимаю… Когда я смотрю тебе в глаза, мне кажется, что я тебе верю.

Г е л е р. Спасибо тебе, Адель.

А д е л ь. И все же, тебе не кажется, что воздух здесь наполнен каким-то странным запахом? Тяжелым и в то же время приятным.

Г е л е р. Это пройдет, Адель, все пройдет. Ты устала. После победы отдохнем. Поедем вместе в Тюрингию. Хорошо?

А д е л ь. Конечно, поедем!

Г е л е р. Спасибо тебе, Адель. Большое спасибо!

А д е л ь. Прошу тебя, оставь меня, пожалуйста, одну!

Гелер уходит, Адель садится за стол и невидящими глазами смотрит в пространство.

Затемнение.

Свет снова медленно загорается. Г е л е р  входит в свой кабинет, бросает портфель на стол, открывает листок календаря и звонит. Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

Г е л е р. Если фрейлейн Рихтгофен здесь, попросите ее зайти ко мне.

Полицейский уходит. Гелер обхватывает голову руками. Входит  А д е л ь, подходит к нему и целует.

Г е л е р. Какое сегодня число, Адель?

А д е л ь. Двадцать шестое февраля.

Г е л е р. Двадцать шестое февраля тысяча девятьсот тридцать четвертого года… Самый страшный день в моей жизни.

А д е л ь. Ты о чем?

Г е л е р. Я только что был у Дильса. Это ужасно.

А д е л ь. Что случилось? Ну, говори же! Не томи!..

Г е л е р. Твоя версия была без завершения… К Фрику и Траубе ты прибавила Рихтгофен… Чтобы круг замкнуть, назови еще одно имя.

А д е л ь. Ничего не понимаю.

Г е л е р. Это имя — Гелер! Все! Точка.

А д е л ь. Что это значит?

Г е л е р. Это значит, что все, что написано в письме, которое ты читала, — правда. История с похищением секретных документов и с Траубе — выдумка. А само письмо — просто трюк. Дильс знает о наших отношениях… Да-да, он знает… Шеф сам говорил мне об этом. Письмо было подброшено для того, чтобы поссорить нас… Лично я не был посвящен в эту историю.

А д е л ь. Странно, очень странно. Не понимаю, кому и зачем понадобилось информировать нас о попытке уничтожения Димитрова. Ведь смерть Траубе давала полную возможность сохранить эту историю в тайне.

Г е л е р. Ты права. Но дело в том, что Траубе любил тебя… И если б он проговорился тебе, а ты, естественно, мне… Фрик тоже был в машине, но для него нашли другой способ. Дильс хитро расспрашивал меня, о чем мы говорили с тобой, как вел себя в машине Траубе, был ли у него контакт с Димитровым. Потом снова спрашивал о тебе. По его вопросам, по выражению лица, по глазам, по тому, как он говорил, я понял, что шеф решил ликвидировать все следы, которые могла оставить история с Димитровым. Последними в этой пока еще не замкнутой цепи остались мы. Так вот, чтобы она, эта цепь, замкнулась, нас необходимо, по замыслу шефа, уничтожить. Такова несложная логика его рассуждений.

А д е л ь. Как же так? Ведь мы посвятили свою жизнь служению Германии… За весь год я ни одной ночи не спала спокойно. Я уже не знаю, что такое нормальный сон. Домой приходила, когда родители уже спали, иногда на рассвете. Я уже забыла голос матери…

Г е л е р. Нет, господин Дильс, вам не удастся представить меня предателем! (Кричит.) Я служу своему отечеству, господин Дильс!

А д е л ь. Не кричи.

Г е л е р (садится за стол). А может, это совсем другая игра? Может, Дильс сам служит не нам? Вчера в одном ресторане нашли трупы графа Гельдорфа и Гейнеса. Видно, с врагами покончили и принялись за своих. Тебе не кажется, Адель, что мы попали в ловушку? И теперь сидим и ждем, пока нас, как мышей, вытащат, обольют бензином и… все. Но я не допущу этого. Нет, господин Дильс! Я не позволю, чтобы ты пришил мне биографию предателя. (Вынимает из ящика стола пистолет.)

А д е л ь. Ганс!

Г е л е р. Все очень просто, Адель. Предохранитель отводится (отводит предохранитель), это маленькое черное отверстие приставляется к определенному месту, и я остаюсь для Германии Гансом Гелером.

А д е л ь (отбирает пистолет). Ганс! (Бросает пистолет в ящик стола.)

Г е л е р. Неужели ты не понимаешь, Адель, что сейчас происходит вокруг нас? Неужели ты не понимаешь? Нет, я не позволю, чтобы моя голова покатилась так же, как голова этого дурака Ван дер Люббе. Не хочу белых перчаток и цилиндра палача. Не хочу барабанного боя… (Садится в кресло, встает.) Да… который час? (Смотрит на часы.) Я должен последний раз сходить к Димитрову. Завтра он улетает в Москву. (Уходит.)

Адель, оставшись одна, ходит по комнате, повторяя стихотворение: «Любовью, верностью до гроба… Любовью, верностью до гроба…» Садится за стол, выдвигает ящик, вынимает пистолет и быстро кладет его на место. Берет лист бумаги, пишет.

Г о л о с  А д е л ь. Дорогой господин Гелер! Я вам пишу в надежде, что вы, человек, у которого я научилась очень многому, поймете меня правильно. Я устала. Устала гораздо раньше, чем мне удалось отдать все, что могла, своему отечеству. Мне еще многое неясно. Возможно, у меня не хватит сил, чтобы разобраться во всех сложностях жизни. Простите мою беспомощность! Я не могу уйти из жизни как предательница. Предательство родины в моем представлении всегда было пределом падения человека. Поймите меня, я в совершенной растерянности! В этот час вы — единственный человек, кому я верю. Моя жизнь шла рядом с вашей, и никто не может посочувствовать вам лучше, чем я. Простите меня за такое длинное письмо. Я люблю вас, господин Гелер, и найду выход.

Адель быстро вынимает пистолет из стола, кладет его в карман и выбегает из кабинета. Бежит вверх по лестнице, на площадке останавливается. Снова спускается вниз. Задыхаясь, пробегает по просцениуму. Ее голос все время следует за ней.

Г о л о с  А д е л ь. Мне еще многое неясно. Возможно, у меня не хватит сил, чтобы разобраться во всех сложностях жизни. Простите мою беспомощность! Я не могу уйти из жизни как предательница. Предательство родины в моем представлении всегда было пределом падения человека. Поймите меня, я в совершенной растерянности! В этот час вы — единственный человек, кому я верю. Моя жизнь шла рядом с вашей, и никто не может посочувствовать вам лучше, чем я. Я люблю вас, господин Гелер, и найду выход.

Затемнение.

Свет загорается. В камере — Д и м и т р о в. Входит запыхавшаяся  А д е л ь.

Д и м и т р о в. Чем я обязан вашему визиту, фрейлейн Адель?

А д е л ь. Я пришла напомнить вам, что вы заслужили свою судьбу.

Д и м и т р о в. Я доволен своей судьбой.

А д е л ь. Я вам запрещаю!

Д и м и т р о в. Что вы мне запрещаете, фрейлейн Адель?

А д е л ь. Вы предали Германию.

Д и м и т р о в. Фрейлейн Рихтгофен, послушайте… Сейчас же, сию же минуту, как только выйдете отсюда, ступайте домой. Поцелуйте руку своему отцу и — в кровать! Закройте глаза и представьте себе, что вам всего восемнадцать лет.

А д е л ь. Мне — восемнадцать, нет нужды представлять себе это.

Д и м и т р о в. И все же идите… И представьте себе, что вам восемнадцать, что на улице снег и что Берлин — великолепный город…

А д е л ь. Лучше вы представьте себе, что вам пятьдесят, что на улице снег, а камера не отапливается, что легкие ваши слабеют, что у вас нет родины и ваш жизненный путь кончится здесь, даже если вы и выйдете когда-либо отсюда.

Д и м и т р о в. Фрейлейн Рихтгофен, идите к своим родителям.

А д е л ь. Мой путь — путь Германии.

Д и м и т р о в. Ваш путь мог быть длиннее и лучше.

А д е л ь. Я запрещаю! Слышите?! (Отступает к двери.) Уйдите с моего пути, иностранец!

Д и м и т р о в (в первый раз повышает голос). Куда же мне уйти, фрейлейн Рихтгофен?

Пауза.

А д е л ь (нерешительно). Вы заслужили свою судьбу. Вы за все заплатите.

Затемнение.

Свет загорается в центральном помещении. Сейчас это кабинет Дильса. Здесь  Д и л ь с  и  Г е л е р.

Д и л ь с. Вы устали, Гелер?

Г е л е р. Вроде бы нет, господин министерский советник.

Д и л ь с. Как головные боли?

Г е л е р. Прошли.

Д и л ь с. Я так и предполагал. Только работа избавляет от переутомления.

Стук в дверь.

Войдите!

Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

П о л и ц е й с к и й. Господин министерский советник, группа задержанных во время вчерашней демонстрации к отправке в лагерь Витмор готова. (Дает список на подпись.) Господин министерский советник, в группе находится студент Густав Гелер. Он утверждает, что является сыном господина криминального советника Гелера.

Д и л ь с. Гелера?.. Приведите его сюда…

Полицейский уходит.

Г е л е р. Этого не может быть! (Тяжело опускается в кресло.)

П о л и ц е й с к и й  вводит  Г у с т а в а  Г е л е р а. На его лице — следы побоев. Гелер подходит к сыну.

Д и л ь с. Вы утверждаете, что господин Гелер — ваш отец?

Г у с т а в. Уже нет.

Д и л ь с. Как так? И почему «уже нет»?.. Вы должны гордиться своим отцом… Ну ничего… ничего… Я понимаю, вас просто обманули.

Г у с т а в. Меня никто не обманывал. В демонстрации я участвовал абсолютно сознательно…

Д и л ь с. В чем выражается ваша «абсолютная сознательность»?

Г у с т а в. В том, что, когда человек оправдан высшим судебным органом, он должен быть освобожден. Я участвовал в демонстрации в защиту немецкого правосудия, я студент юридического факультета.

Д и л ь с. И конечно, хотите закончить его?

Г у с т а в. Уже нет.

Д и л ь с. Опять «уже нет»?.. Так чего же вы хотите?

Г у с т а в. Прежде чем меня пошлют в Витмор, я хочу увидеть Димитрова.

Гелер внезапно бьет сына по лицу.

Д и л ь с. Не надо, господин Гелер. У вас чудесный сын. У него великолепный характер немецкого юноши. Германии будут нужны парни именно с таким характером. (Подходит к Густаву.) Вы любите Германию, правда, Густав?

Г у с т а в. Да, я люблю Германию.

Д и л ь с. Германия многого ждет от вас, молодых. Я восхищаюсь вами, Густав!.. Скажите, кто руководил вашей группой?

Густав плюет ему в лицо.

Г е л е р. Вон! В Витмор! Вместе со всеми! Вон!

Полицейский хватает Густава. Дильс спокойно отстраняет его, идет к столу, что-то зачеркивает в списке и подписывает его.

Д и л ь с (полицейскому). Передайте, чтобы задержанных отправляли в Витмор. Густава Гелера пусть на машине отвезут домой.

Г у с т а в. Не хочу!.. Хочу со всеми!

Полицейский выводит его.

Вы слышите?!

Д и л ь с (Гелеру). Отдых я вам дам. Вы его заслужили. (Звонит.)

Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

Приведите Димитрова с вещами и подождите в приемной.

Затемнение.

Свет загорается. В камере — Д и м и т р о в  и  в р а ч.

В р а ч. И не забывайте, вы находитесь в гестапо.

Врач уходит. Входит  п о л и ц е й с к и й  с о  ш р а м о м.

П о л и ц е й с к и й (Димитрову, тихо). Вас на самолете отправляют в Москву.

Д и м и т р о в. Как вас зовут?

П о л и ц е й с к и й. Это не имеет значения. Счастливого пути!

Оба выходят. Свет в камере не гаснет. Освещается камера наверху, где была Ева Рильке, и камера, где был когда-то Ван дер Люббе. Обе камеры переполнены  з а к л ю ч е н н ы м и, которые стучат по прутьям решеток. По лестнице быстро сходит  г р у п п а  п о л и ц е й с к и х. Навстречу поднимается другая группа. Полицейские вдруг куда-то исчезают. Нет света только в центральном помещении. Д и м и т р о в  в сопровождении  п о л и ц е й с к о г о  с о  ш р а м о м  и еще одного  п о л и ц е й с к о г о  выходят на просцениум… «Рот фронт! Рот фронт! Рот фронт!» — слышатся голоса. С другой стороны навстречу Димитрову выходят  Д и л ь с  и  Г е л е р. Свет везде гаснет. Освещенной остается только группа на просцениуме.

Д и л ь с. Господин Димитров, через час самолет вылетает в Москву. Ваши друзья побеспокоились о вас неплохо.

Д и м и т р о в. В этом я не сомневался. (Кашляет.)

Д и л ь с. Видимо, вы немного простудились? Зима. Я тоже страдаю ревматизмом. Надеюсь, наш врач хорошо вас обслуживал.

Д и м и т р о в. Рекомендую его вам, господин министерский советник.

Д и л ь с. А я рекомендую вам уважать правду своих противников.

Д и м и т р о в. Одежда голой правды слишком дорога. Поэтому вы одели ложь в скромную рабочую одежду в расчете, что ее примут хотя бы за полуправду. Но полуправда — самая страшная ложь.

Д и л ь с. Я постараюсь запомнить ваши слова… Мы с господином Гелером лично проводим вас до аэродрома Темпельгоф. У вас есть какие-либо пожелания?

Д и м и т р о в. Передайте германскому народу мой самый горячий привет, а вашему правительству — мое глубочайшее презрение.

Г е л е р. Господин Димитров, будем надеяться, что после освобождения вы будете объективны и не станете рассказывать о Германии разные небылицы.

Д и м и т р о в. Конечно, буду объективным. Как был объективным на Лейпцигском процессе. Надеюсь возвратиться в Германию, но уже в качестве гостя германского рабоче-крестьянского правительства.

Г е л е р. Пока я жив, этого здесь не будет.

Д и м и т р о в. Кто знает, господин Гелер, сколько вам осталось жить.

Д и л ь с. О, господин Гелер будет жить долго.

Входит запыхавшийся  п о л и ц е й с к и й.

П о л и ц е й с к и й. Господин советник… Господин Гелер, фрейлейн Рихтгофен застрелилась у вас в кабинете!

Г е л е р. Позовите врача!

Д и м и т р о в. Господин Гелер, поднимитесь к себе в кабинет!

Г е л е р. Не ваше дело, Димитров.

Д и м и т р о в. Но это бесчеловечно и несправедливо.

Д и л ь с. Несправедливость нужна, чтобы люди знали, что такое справедливость.

Д и м и т р о в. Тогда нужно вас расстрелять, чтобы люди знали, кого не надо расстреливать.

Д и л ь с Вы слишком жаждете гибели немецкой нации, Димитров.

Д и м и т р о в. Ошибаетесь. Я люблю Германию. Она — один из очагов человеческой цивилизации. Ни одна нация не может погубить другую. Я где-то читал, что нация только сама может погубить себя… Но в Германии есть настоящие немцы…

Д и л ь с. Вы неисправимы, Димитров.

Д и м и т р о в. Зато, к счастью, этот мир вполне исправим. До свидания, господин министерский советник!

Группа медленно уходит. Появляется только  Ч т е ц  в  к р а с н о м.

Освещается вся сцена. Она пуста.

Ч т е ц  в  к р а с н о м. Двадцать седьмое февраля тысяча девятьсот тридцать четвертого года… Потом будет война. Сорок миллионов убитых. Потом конголезские дети пойдут в школу… Люди пошлют человека к звездам… Люди заразят бактериями дельты больших рек… Люди убьют президента… Люди спасут тонущий траулер в нейтральных водах… Нейтральных вод нет. Есть красные и коричневые воды… Красное и коричневое. Два цвета времени.

Затемнение.

Мир тесен

Перевод Л. Лихачевой

Новелла в четырех картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Д о н  С и л ь в е с т р  В ы л ч а н о в.

Я н а — его дочь.

А н г е л — его брат.

М а к к а в е й.

И в а н — его сын.

Д о к т о р  Т о м а  Т о м о в.

А н т о н и о.

П у т н и к.

Н е р в н ы й  в  ш а р ф е.

М о л ч а л и в ы й  с о  ш р а м о м.

А р т е л ь щ и к.

С м е ш л и в ы й.

П о м е ш а н н ы й.

О п т и м и с т  в  к у р т к е.

М е ч т а т е л ь.

Э м и г р а н т ы.

Поводом для создания этой пьесы послужили письма из Аргентины болгарских эмигрантов. Действие происходит в Санта-Фе, портовом городе у устья Параны.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Постоялый двор «Балканико» болгарина дона Сильвестра Вылчанова, довольно прилично обставленный. Расположен он недалеко от пристани и посещается в основном живущими в городе болгарскими эмигрантами и грузчиками, дожидающимися здесь прихода судов. Утро. В зале всего четыре человека. М о л ч а л и в ы й  с о  ш р а м о м  и А н т о н и о  пьют за одним из угловых столиков. За стойкой  д о н  С и л ь в е с т р. Один из передних столиков занят  П у т н и к о м, который что-то пишет, склонившись над блокнотом. Перед ним стакан тростниковой водки. Я н а, дочь дона Сильвестра, прислонилась к стене и не сводит с Путника глаз. Чувствуя ее взгляд, тот время от времени поднимает голову. Антонио под гитару напевает какую-то бродяжью песню.

П у т н и к. Вам что-нибудь нужно?

Я н а. Нет, ничего. Как вас зовут?

П у т н и к. Иван.

Я н а. Иван?

П у т н и к. Вас это удивляет?

Я н а. Не удивляет. Куда же вы едете?

П у т н и к. В Буэнос-Айрес. А затем — в Болгарию.

Я н а. В Болгарию?

П у т н и к. Да. В Болгарию.

Я н а. Навсегда?

П у т н и к. Навсегда.

Я н а. Почему?

П у т н и к. Надоело.

Я н а. У вас есть отец?

П у т н и к. Он умер два года назад в Мадриде. От лихорадки.

Я н а. Чем вы занимаетесь?

П у т н и к. Ничем.

Я н а. Тогда… На что вы живете?

Пауза.

Вам очень хочется уехать в Болгарию?

П у т н и к. Очень. (Кашляет.)

Я н а. Вы больны?

П у т н и к. Что за расспросы? И почему вы так странно на меня смотрите?

Пауза.

Я н а. Что это вы все пишете?

П у т н и к. Привычка. Записываю, где я был, где работал, что со мной случилось. Истории из жизни наших эмигрантов. Знаете, как на бойнях Берисо убивают быков? Удар молотом между рогов, бык падает, глаза его заливает кровь… И конец… С людьми это происходит не так быстро. Бывает, пройдет пять лет, десять, пятнадцать, двадцать…

Я н а. Чудной вы!

П у т н и к. Возможно.

Я н а. И все-таки, зачем все это записывать?

П у т н и к. Записанное, знаете, остается навсегда. Но главное — мне это самому нравится.

Я н а. Нравится?

П у т н и к. Да. Если, например, записать на бумаге чью-нибудь любовь, она будет жить вечно.

Я н а. И вы записываете все, что вам расскажут?

П у т н и к. Почти все.

Я н а. Хотите, я вам тоже расскажу одну историю? Она случилась со мной. Хотите?

П у т н и к. Вы? Дон Сильвестр ваш родственник?

Я н а. Отец. В Аргентине он давно. Заработал немного деньжат, вызвал из Болгарии свою девушку и женился. Я родилась на юге, в Коммодоро Ривадия, на нефтяных промыслах. Зовут меня Яна. Мать умерла, когда мне было полтора года. Отец женился на другой, но та сбежала с каким-то итальянцем. Сюда, в Санта-Фе, мы переехали, когда мне было восемь лет. Отец снял этот постоялый двор, потом выкупил его, купил и дворик у одного уехавшего поляка. А то, о чем я хочу вам рассказать, случилось два года назад… Был январь, середина лета. В это время многие эмигранты едут в пампасы или в чако на поиски работы. На жатву, на молотьбу. Здесь становится шумно. Все болгары, спустившиеся по Паране, останавливаются у нас. Ждут пересадки на другие пароходы. Одни уезжают, другие приезжают. И так все лето. Люблю я это время! Тогда-то и появились у нас те болгары. Ехали они на фермы, до прибытия парохода оставалось несколько часов, вот они и устроили попойку. Шумели тут, пели.

Затемнение. Слышен шум, голоса. Загорается свет. Действие переносится на два года назад. Не видно ни Путника, ни Яны, ни Антонио. Зал заполнен сезонниками-болгарами. Они уже выпили немалое количество тростниковой водки и теперь поют и танцуют.

Гордо развеваются лохмотья,

мы шагаем по дорогам Аргентины,

мы шагаем и поем и знать не знаем,

что нас ждет, куда судьба нас кинет.

У кого в кармане семь мильонов,

тому столько же для счастья не хватает.

А у нас ни гроша, но в неделю

солнышко семь раз для нас сияет.

Сквозь зной и ливни

уходим вдаль,

в котомках наших —

смех и печаль,

краюшка хлеба

и вдоволь песен.

Длинна дорога —

мир тесен!

Там, на пляжах желтых Мар-де-Платы,

знойные красотки толпами гуляют,

сами раздеваются бесстыдно

и других до нитки раздевают.

До чего же сладко им живется!

Сахарком и фруктами лакомятся вволю.

Так и тянет в море помочиться,

чтоб хоть в море им добавить соли!

Сквозь зной и ливни

уходим вдаль,

в котомках наших —

смех и печаль,

краюшка хлеба

и вдоволь песен.

Длинна дорога —

мир тесен!

С и л ь в е с т р. Вы, я гляжу, тут у меня настоящий бал устроили!

С м е ш л и в ы й. У нас же все распрекрасно, дон Сильвестр!

С и л ь в е с т р. Так говоришь, пусть теперь президент думает?

С м е ш л и в ы й. Вот-вот! Пригласил он тут нас как-то на прием. Ну, явились мы в чем были, как сейчас. Уселся он прямо против меня и смотрит.

С и л ь в е с т р. На тебя?

С м е ш л и в ы й. На меня.

М е ч т а т е л ь. На меня он тоже глядел.

С и л ь в е с т р. Ты-то ему зачем?

М е ч т а т е л ь. На кого же ему еще смотреть? Тебя, говорит, парень, я где-то видел прошлым летом. В Балкарсе, отвечаю, мы там картошку копали. Вряд ли, говорит, я в Балкарсе не бывал. Скорее где-нибудь в кулуарах… Вот я и думаю, где они, эти кулуары.

С и л ь в е с т р. Километрах в тридцати от Балкарсе… малость пониже.

С м е ш л и в ы й. А на меня президент посмотрел и говорит: ты, парень…

С и л ь в е с т р. Тебя, значит, тоже «парнем» назвал?

С м е ш л и в ы й. Ну да… Скажи, говорит, парень, что ты обо всем этом понимаешь? Ладно, думаю, я тебе скажу. Встал я… потому что мы сидели… Все примолкли, а я: почему, говорю, господин президент? Задумался. Видишь ли, отвечает, так нужно.

С и л ь в е с т р. Значит, ты его спросил, почему?

С м е ш л и в ы й. И спросил.

С и л ь в е с т р. А он тебе — так нужно?

С м е ш л и в ы й. Само собой.

С и л ь в е с т р. Да… Видно, с тех самых пор дела-то и пошли на поправку.

С м е ш л и в ы й. Еще как! Можешь хотя бы на меня поглядеть! (Крутится перед Сильвестром, демонстрируя ему свою драную одежду.)

С и л ь в е с т р (показывает дыру на его брюках). Не иначе, где-то в кулуарах зацепился.

С м е ш л и в ы й. Верно, там гвоздь какой торчал.

Н е р в н ы й  неожиданно дает  П о м е ш а н н о м у  пощечину.

А р т е л ь щ и к. Эй ты, не трогай человека!

Н е р в н ы й. Денег нет, а туда же — пьет!

А р т е л ь щ и к. Знаешь ведь, что он того…

Н е р в н ы й. Того? А без денег пить — не того? Ведь спрашивал же я его, есть, мол, деньги? Есть, говорит.

П о м е ш а н н ы й. Есть.

Н е р в н ы й. А дошло до дела — нету!

П о м е ш а н н ы й. Нету.

Н е р в н ы й. Тебе говорят, слышишь? Гони монету!

П о м е ш а н н ы й. Нету денег, нету денег, нету, нету. (Выворачивает карманы.)

С м е ш л и в ы й (передразнивает). Нету денег, нету денег, нету, нету.

Нервный бьет Помешанного. Тот вместе со Смешливым и со стульями летит на пол.

С и л ь в е с т р. Стойте! Где вы находитесь? Дайте-ка взглянуть на счет! Два песо! И из-за этого бить человека? Не нужны мне ваши деньги!

Н е р в н ы й. Не лезь, Сильвестр!

С и л ь в е с т р. Как это — не лезь? В корчме у дона Сильвестра Вылчанова не должно быть никаких скандалов.

Н е р в н ы й. А я говорю — не лезь!

Помешанный пытается сбежать.

А-а, удрать захотел? (Догоняет его и пинками подталкивает к дверям.)

Все кидаются к ним.

Г о л о с а.

Оставь ты его!

Нашел время!

Не трогай человека!

Внезапно наступает тишина, все расступаются. Входит  И в а н  и вводит  Н е р в н о г о, заломив ему руку за спину. Из боковой двери появляется  Я н а.

Н е р в н ы й. А ты кто такой? Ну-ка пусти! (Пытается высвободить руку, в которой зажат нож.) Пусти, говорю!

И в а н (отнимает у него нож. Сильвестру). Патрон! Придется нам задержаться на несколько дней. Отец заболел. Комната найдется?

Входит  М а к к а в е й.

С и л ь в е с т р. У дона Сильвестра да не найдется! Пожалуйте! (Видит Маккавея.) Что с ним?

И в а н. Похоже, лихорадка.

С и л ь в е с т р (Маккавею). Ну-ка обопрись на меня. Потихонечку. Тут у нас есть хороший врач, болгарин. Доктор Томов. (Уводит Маккавея налево.)

Иван выходит и через некоторое время возвращается с вещами. Проходит мимо примолкших эмигрантов.

Э м и г р а н т. Гордый какой!

Иван на мгновение останавливается. Подойдя к боковой двери, встречается взглядом с Яной. Уходит.

А р т е л ь щ и к (Нервному). Мог бы и без ножа обойтись!

Н е р в н ы й. А чего он… Знал ведь…

Один из эмигрантов бьет его сзади.

За что?

Другой бьет его сбоку. Нервный, сдерживая слезы, садится рядом с Помешанным.

С м е ш л и в ы й. Эй, патрон! Получай деньги, уходим!

С и л ь в е с т р (из-за двери). Яна, возьми у них!

Яна не слышит. Дон Сильвестр входит.

Только и знаешь стоять без дела! (Собирает со стола деньги.)

А р т е л ь щ и к. Ты уж извини, Сильвестр. Набезобразничали мы тут у тебя.

С и л ь в е с т р. Да ладно. Люди есть люди. Тем более болгары… Знаешь ведь, ворон ворону… Так что…

А р т е л ь щ и к. Люди-то они неплохие, Сильвестр. Три недели не можем найти работу. Всю Парану исколесили, и нигде ничего.

С и л ь в е с т р. А сейчас куда?

А р т е л ь щ и к. В Ла-Пас. Говорят, на севере есть работа.

М е ч т а т е л ь. Есть.

А р т е л ь щ и к. И поденная плата неплохая.

С и л ь в е с т р. Может, врут?

М е ч т а т е л ь. Не врут.

М о л ч а л и в ы й. Врут наверняка.

Все с удивлением поворачиваются к нему.

Слышен пароходный гудок.

П о м е ш а н н ы й. Пароход! Гудок.

Э м и г р а н т. Вы как хотите, а я пошел! (Вскидывает на плечо котомку.)

А р т е л ь щ и к. Артель бросать — самому волку в пасть лезть. Все пойдем! А что было, то было.

Гудок.

Пошли!

Эмигранты разбирают узлы и котомки. Молча пожимают руку хозяину и медленно, один за другим, выходят. Сильвестр провожает их, потом возвращается.

С и л ь в е с т р. Яна, ты побудь здесь, а я устрою гостей. (Уходит в боковую дверь.)

В зале остаются Яна, Нервный, Смешливый и Молчаливый, Молчаливый заводит патефон.

С м е ш л и в ы й (Нервному). Что ж, пошли и мы!

Нервный не двигается. Входит  И в а н. Протягивает Нервному нож.

И в а н. Эх ты! Из-за двух песо!

Н е р в н ы й (берет нож). У меня на билет не хватало!

С м е ш л и в ы й. Ладно, ладно, пошли!

Уходят. Иван и Яна остаются одни. Иван чувствует на себе взгляд Яны.

И в а н (после паузы). Вам что-нибудь нужно?

Я н а. Вы мне нравитесь.

И в а н. А вы красивая. Болгарка?

Я н а. Болгарка.

И в а н. Как вас зовут?

Я н а. Яна. А вас?

И в а н. Иван… Песня есть такая, болгарская, об Иване и Яне. От отца слышал.

Я н а. Может быть… Вы откуда?

И в а н. Родился я в Аргентине, в Берисо, но жили мы больше на юге. Сейчас собираемся в Буэнос-Айрес, а оттуда в Болгарию.

Я н а. В Болгарию?

И в а н. В Болгарию.

Я н а. Навсегда?

И в а н. Навсегда.

Я н а. Почему?

И в а н. Отец хочет вернуться.

Я н а. Там сейчас плохо.

И в а н. Кто вам сказал?

Я н а. Дядя. Он всего лет десять как из Болгарии. Потому и уехал, говорит, что жизнь там стала очень уж тяжелой. Вернется с работы, сами спросите.

И в а н. Кто знает… Может, оно и так.

Пауза.

Я н а (подходит к нему). У вас есть сигареты?

И в а н (вынимает пачку). Пожалуйста.

Иван зажигает спичку и стоит, не в силах отвести от девушки взгляда. Яна тоже смотрит на него в упор.

Я н а. Скажите, вы в меня не влюбились?

И в а н. Я?.. Нет.

Я н а. Как это?

И в а н. Просто так. У меня другие заботы.

Я н а. Вы — гордый.

И в а н. Ничуть.

Я н а. Тут в меня все влюбляются.

И в а н. А вы?

Я н а. Никогда.

И в а н. Мы с вами похожи.

Я н а. Отец и дядя хотят выдать меня за доктора.

И в а н. Это кто?

Я н а. Болгарин. У него одна страсть — тотализатор да всякие лотереи.

И в а н. Что ж. Доктора-болгарина здесь не часто встретишь. Все больше такие, вроде меня.

Я н а. Доктор — человек неплохой. Ухаживает за мной. Но я хочу выйти за другого.

И в а н. За кого?

Я н а. За вас.

И в а н. Я знаю.

Я н а. Как это знаете? Откуда?

И в а н. Догадался.

Я н а (гасит сигарету). Вы — странный человек. Нет? (Подходит к нему.) Тогда вы, верно, много страдали. И теперь охладели ко всему. Это и по руке видно.

И в а н (невольно поднимает руку, рассматривает ладонь). Что можно увидеть по руке?

Я н а (берет его за руку). Рука все может сказать. Только не каждый понимает. Эта рука немало потрудилась, но радости она почти не знала. Дороги, дороги, и все отрезанные… Когда-то давно вы пережили горе, потом еще одно. Но все это в прошлом. Вы сильный. Держитесь спокойно, улыбаетесь, но веселья в вас нет. Это чтоб не поддаваться другим… И любви нет…

И в а н. Я ее найду?

Я н а. Молчите… Любовь бежит от вас. Бежит, потому что вы сильный. Думаете, любовь ничего не боится? Вы ни во что не верите. И это плохо. Любовь нужно искать. И очень внимательно. Потому что где-то непременно есть душа, в которой таится любовь именно к вам… Но нужно быть внимательным… внимательно смотреть, слушать, думать, понимать. Любовь — это все. Мир так велик, что без любви одинокий человек может в нем затеряться. Почему вы улыбаетесь? Потому что я сказала, что вы мне нравитесь? По мне, гораздо красивее и честнее заявить прямо: скажете «да», незнакомец, буду с вами; скажете «нет» — повернусь и уйду.

И в а н. Но сначала я должен сказать…

Я н а. Нет. Как в кино, не надо. Ни к чему попусту объясняться. Слишком долго.

И в а н. Я вовсе не собираюсь объясняться.

Я н а. Эх вы! Не бойтесь, меня выдадут за доктора. Будем вместо покупать лотерейные билеты. Кому повезло в последнем тираже? Доктору Томову с супругой!

И в а н. Яна! Ты не кончила гаданья! (Протягивает ей руку.)

Я н а. Я вообще в первый раз в жизни взялась гадать и ничего в этом не понимаю. Все это глупости.

Пауза.

Иван берет Яну за руку, выводит вперед.

И в а н. Мне двадцать восемь лет, Яна, но пережил я столько, что чувствую себя на все пятьдесят. И не думай, что я кокетничаю, стараюсь выставить себя перед тобой этаким интересным страдальцем. Все это правда. Жестокая эмигрантская жизнь давила на меня, стремилась лишить всего. Но удалось ей — и то не сразу — отнять у меня только веселость. Я еще молод, Яна. И могу еще десять, двадцать, тридцать лет работать на пристанях Мадрина и Санта-Фе или в пустынях Патагонии. Но отец у меня стар и болен. Вот уже пять лет, как он каждый вечер твердит одно и то же: «Вернемся в Болгарию. Соберем деньжат и вернемся». Каждый вечер, понимаешь? Ничего ему не надо, кроме одного — вернуться в Болгарию и там умереть. Мы скопили восемь тысяч песо — как раз на билеты — и отправились. А ты знаешь, что значит скопить восемь тысяч? Вам все-таки легче… Живете на одном месте, и доход верный…

Тревожный вой сирены прерывает разговор молодых людей. Оба прислушиваются. В комнату вбегает дон  С и л ь в е с т р, распахивает входную дверь. Иван и Яна подходят к нему. Через некоторое время Сильвестр, махнув рукой и покачивая головой, возвращается в комнату.

С и л ь в е с т р. Не поймешь, чего им надо. Почитай, каждое воскресенье гудят. Когда-нибудь загудят вот так, а мы и не поймем, то ли снова стачка, то ли конец света пришел. (Ивану.) Можете посмотреть комнату. Отца вашего я уложил.

Иван благодарит его кивком. Сильвестр уходит.

Я н а. Что только заставило наших отцов сюда приехать? Чужаками мы здесь родились, чужаками и умрем.

И в а н. От таких мыслей приходит отчаянье, Яна. А мы с тобой еще молоды.

Я н а. Мы с тобой?

С улицы входит  А н т о н и о.

А н т о н и о. Добрый вечер, Ян.

Я н а. Добрый вечер.

А н т о н и о. Добрый вечер.

И в а н (догадавшись, что Антонио интересует его имя). Иван.

А н т о н и о. Добрый вечер, Иван.

И в а н. Добрый вечер…

А н т о н и о. Антонио.

И в а н. Добрый вечер, Антонио.

Я н а. Что-то ты сегодня рано пришел, Антонио.

А н т о н и о. Стачка. Антонио стачка. Много стачка… Все стачка… Плохо… Жизнь плохо, потому стачка. Границы, границы. Много границы…

Не понимая, все вопросительно смотрят на него. Антонио, размахивая руками, пытается объяснить.

Много границы, понимаешь, Ян?

Я н а. Скажи по-испански.

А н т о н и о. Подожди… Антонио знает болгарский. (Объясняет.) Болгария — граница. Италия — граница. Аргентина — граница. Много границы, плохо. Не нужно границы, тогда хорошо.

И в а н. В Болгарии нет границ.

А н т о н и о. Есть, есть.

И в а н (тоже пытается объяснить ему с помощью жестов). Антонио — Аргентина, Иван — Болгария. Есть граница? Нет. А там на углу — «Манцетти и сын» — Аргентина. Антонио тоже Аргентина. Есть граница?

А н т о н и о (наконец-то он понял). Иван хитрый, хитрый.

Яна счастливо улыбается. Иван берет свои вещи и уходит в боковую дверь. Антонио провожает его лукавым взглядом.

А н т о н и о. Ян любит Ивана?

Я н а (вздрагивает). Что ты сказал?

А н т о н и о. Антонио все видит.

Пауза.

Я н а. Антонио, если я тебя о чем-то попрошу, сделаешь?

А н т о н и о. Да, Ян.

Я н а. Устрой мне сегодня серенаду, Антонио.

А н т о н и о. Серенаду?

Я н а. Спой мне ту песню, помнишь, о ветре с Анд и грустном гаучо, потерявшем свою любовь.

А н т о н и о (поет).

Ветер, амиго!

Ты прилетаешь с белых андских вершин,

скажи мне,

скажи,

стоит ли еще в долине

матери моей убогая хижина?

Ветер, амиго!

Ты спускаешься к нам вместе с Параной,

скажи мне,

скажи,

стоит ли еще в долине

маленький домик моей любимой?

Ветер, амиго!

Ты ложишься спать в океан,

скажи мне,

скажи,

где теперь моя бедная мать

и кого вечерами ждет

моя любимая?

Ветер, амиго!

Скажи мне,

скажи,

почему таким горьким

стало мое вино?

Антонио еще не кончил песню, когда в комнату с кувшином для воды вошел  И в а н. Антонио замечает Ивана.

И в а н. Почему ты замолчал, Антонио? Продолжай.

А н т о н и о. Антонио поет, когда хочет.

Неловкая пауза.

Я н а (ей тоже неловко). Антонио так хорошо поет… Он был гаучо. А теперь живет у нас и работает на складе.

И в а н. Да…

С улицы торопливо входит  А н г е л.

А н г е л. Добрый вечер, Ян. (Замечает остальных.) Добрый вечер. А, и ты здесь, Антонио? Видел я тебя, видел. Тоже с ними? Ничего, проголодаешься, поумнеешь.

А н т о н и о. Антонио голодал, голодал… Страх нет.

Я н а (Ивану). Это мой дядя. Познакомьтесь.

Иван и Ангел пожимают друг другу руки. Ангел окидывает гостя рассеянным взглядом.

А н г е л. Рад видеть земляка. Вы не здешний?

И в а н. С юга.

А н г е л. Здешние рабочие объявили забастовку. Есть среди них и болгары. Нам нужны рабочие на хлопковый склад.

А н т о н и о. Штрейкбрехеры. (Пристально смотрит на Ивана.)

И в а н. Я здесь проездом, сударь.

А н г е л. Все мы тут проездом. (Всматривается в него.) Куда путь держите?

И в а н. В Болгарию.

А н г е л. Ого! Туда заедешь — не вернешься!

И в а н. Болгария теперь другая, сударь.

А н г е л. Другая? Что-что, а уж о Болгарии я тебе могу порассказать.

Ангел подходит к стойке, наливает себе стакан водки. Иван, заинтересованный, идет за ним. Незаметно к ним присоединяется и Антонио. Ангел достает еще два стакана. Молча наполняет один, потом, помедлив, другой. Яна, сев за один из передних столиков, задумчиво смотрит перед собой.

А н г е л. Значит, проездом? В Болгарию? Один?

И в а н. С отцом.

А н г е л. Ага! А он зачем приехал из Болгарии?

И в а н. Вероятно, у него были причины.

А н г е л. Когда?

И в а н. В двадцать третьем.

Пауза.

А н г е л (снова наполняет свой стакан). Ну как, договоримся?

И в а н. О чем? Вы ведь хотели про Болгарию…

А н г е л. Нет… Я о здешних делах… Пойдете работать на склад?

Антонио отодвигает свой стакан. Иван тоже. Антонио направляется к боковой двери, на мгновение задерживает взгляд на Яне и выходит. Иван открывает кран, подставляет под струю кувшин, не сводя с Ангела пристального взгляда. Вода с шумом бьет в кувшин. Это раздражает Ангела. Он открывает кран до конца, быстро наполняет кувшин и толкает его к Ивану.

И в а н. Спасибо, сударь. (Берет кувшин и уходит в боковую дверь.)

Яна и Ангел остаются одни. Яна сидит за столиком в углу авансцены и молча смотрит перед собой. Ангел осушает свой стакан, наливает еще, выпивает и в задумчивости облокачивается на стойку. Слышен пароходный гудок.

Я н а (говорит тихо, ровно, словно сама с собой или словно рассказывая Путнику свою историю). Наверное, я полюбила этого человека. Всего полчаса была с ним, а кажется, что он уже много лет терзает меня своим безразличием… Хочешь, чтобы я нашла для тебя слова покрасивее? Не могу. Боже мой, откуда он взялся, этот человек?

А н г е л (не выпуская из рук стакана, смотрит перед собой и тихо, почти шепотом, говорит). Откуда он взялся, этот человек? Где я видел это лицо? Эту улыбку?..

Я н а (по-прежнему, словно рассказывая Путнику свою историю). И все это… Как он вошел, сильный, красивый, оглядел всех, а потом посмотрел на меня. И все, я погибла. Что же это за глаза такие?

А н г е л (все так же напряженно стремясь поймать ускользающую мысль). Эти глаза… Я их видел… Где я видел эти глаза?

Я н а (по-прежнему). Скажи, я тебе нравлюсь? Я не обижусь. Скажешь нет — уйду. Скажешь да — я твоя.

А н г е л (та же мысль не дает ему покоя). Да… там еще был якорь. Давно, но я помню… Помню эту татуировку на груди, как у моряков… (Лицо его проясняется.) Ян!

Яна не слышит.

Ян!

Я н а (словно очнувшись, не поворачивая головы). Я здесь, дядя.

А н г е л (подходит к ней, взгляд у него блуждает, как это бывает с людьми, которые силятся что-то припомнить. Он останавливается за спиной Яны и почти шепотом говорит). Ян, этот человек очень похож на одного моего… друга… убитого тридцать лет назад там, в Болгарии…

Я н а. Да, дядя… На кого, говоришь, похож этот человек?

А н г е л. Этот человек? Не знаю… О чем я тебя только что спросил, Ян?

КАРТИНА ВТОРАЯ

В доме дона Сильвестра. В левой части сцены — комната, отведенная Ивану и его больному отцу. Справа — коридор и лестница на второй этаж, дверь, выходящая во двор. Вначале освещена только эта правая часть. Я н а  и  И в а н, безмолвно попрощавшись, расходятся. Яна поднимается наверх. Иван входит в комнату к отцу, зажигает лампу. Правая половина сцены погружается в темноту.

М а к к а в е й. Доктор ушел?

И в а н. Ушел.

М а к к а в е й. Что он сказал?

И в а н. Через неделю можно будет ехать.

М а к к а в е й. Через неделю! А ты не думаешь, что я могу умереть?

И в а н. Ну что ты, отец! Доктор сказал, ты скоро поправишься.

М а к к а в е й. Я тебя спрашиваю.

И в а н. Ты устал. Поздно. Пора спать.

Пароходный гудок.

М а к к а в е й. Слышишь?

И в а н. Что?

М а к к а в е й. Гудок. Все три дня, что мы здесь, гудит, гудит… Слышишь?

И в а н. Слышу.

Гудок.

М а к к а в е й. Она красивая, правда?

И в а н. Кто?

М а к к а в е й. Дочка Сильвестра, Яна.

И в а н. Красивая.

М а к к а в е й. И добрая.

И в а н. Добрая.

Гудок.

М а к к а в е й. Вот так же выл гудок на фабрике Харизановых в двадцать третьем, когда мы шли в бой — рабочие, батраки. Шагаем в темноте, а гудок гудит, гудит. Ничего не видно, а куда идти, знает каждый. Я был тогда твоих лет.

И в а н. И что?

М а к к а в е й. Ничего… Может, так оно и нужно, чтоб ты бросил меня и пошел своим путем.

И в а н. Ты о Яне?

М а к к а в е й. О ней. И о другом тоже.

И в а н. Я знаю… Мой долг идти с тобой.

М а к к а в е й. Я могу умереть сейчас, через год, через два. При чем тут долг? Мне нужен не долг, а любовь. Мы шли тогда ночью, во мраке, рядом погибали товарищи, и это был не долг, а любовь… Мы людей любили, борьбу. А что любишь ты?

И в а н. Может быть, Аргентина и есть моя родина. Я здесь родился. Может быть…

Гудок.

М а к к а в е й. Может быть… А что такое я в твоей жизни?

И в а н. Ты — мой отец.

М а к к а в е й. Но у твоего отца родина не здесь. За нее он проливал кровь, в ее земле лежат его друзья.

И в а н. Разве я говорил, что мы не поедем?

М а к к а в е й. Поживем здесь еще пару деньков — и скажешь. А если ты и правда хочешь ехать, то это можно сделать и сейчас, хоть сегодня же ночью.

И в а н. Но ты еле ходишь. Ты должен поправиться. Тогда и уедем. Через несколько дней.

М а к к а в е й. Через несколько дней.

Гудок.

У детей та же родина, что и у отцов. Это закон крови, и кто ему не подчиняется, тот всю жизнь будет скитаться по земле, пока не умрет, как собака, посреди дороги.

И в а н. Зачем ты говоришь мне все это, отец? Вся моя жизнь — одно бесконечное горе. Тебя преследовала полиция, сколько раз приходилось ночевать под открытым небом. В груди у меня полно нефти и ни одного доброго слова. А она красивая, хорошая. Чем она виновата? Чем виноват я? Я свой долг знаю, но разве у меня больше ни на что нет права?

М а к к а в е й. Жизнь, сынок, состоит не только из права и долга. Право попирают, долг забывается. Человек имеет право на свой дом, а у него нет и угла. Имеет право радоваться, а радости нет. Странно, правда? Человек должен бороться за другого человека, а не делает этого. Должен забывать некоторые вещи, а не может выкинуть их из головы. И забывает то, что должен помнить. Странно, правда? И вовсе не странно. Не странно потому, что жизнь состоит не только из права и долга. Главное в ней то, что люди любят. Одни — одно, другие — другое. Одни слегка, в каких-то границах, другие — сильно, до конца.

И в а н (берет одеяло). Еще несколько дней.

М а к к а в е й. Еще несколько дней…

И в а н. Поздно. Тебе нужно уснуть.

М а к к а в е й. Дай-ка мне лучше кожу.

И в а н. Какую кожу?

М а к к а в е й. Свиную.

И в а н. Зачем?

М а к к а в е й. Постолы хочу себе сшить.

И в а н. На что тебе сейчас постолы, отец?

М а к к а в е й. Сошью себе постолы и в них выйду из поезда у себя в Пордиме. Не могу же я показаться людям в этих городских ботинках. Засмеют. Поглядите только на этого Маккавея, скажут…

И в а н. Но там сейчас все по-другому. Ты ведь видел в журнале.

М а к к а в е й. В журнале всё люди молодые… Сошью себе постолы и выйду в них из поезда на станции Пордим… Маккавей вернулся, скажут люди, с сыном… (Опускается на подушку.)

Иван некоторое время стоит около него, потом тушит свет и выходит в коридор. Освещенная луной, на лестнице сидит  Я н а. Иван подходит к ней.

И в а н. Красивая ночь.

Я н а. Красивая.

И в а н. И звезды красивые.

Я н а. Красивые.

И в а н. И то дерево во дворе.

Я н а. И дерево… А я… я разве не красивая?

И в а н. Ты — самая красивая.

Я н а. Это потому, что я сама спросила? Может, мне уйти?

И в а н. Не понимаю я тебя.

Я н а. А я тебя!

И в а н (обнимает ее). Сиди вот так и слушай. Я тебя люблю и никуда не поеду. Останусь здесь и буду работать. Заработаю много денег, и тогда мы вместе уедем в широкий мир. Будем плыть на пароходах, ехать поездом, увидим, как живут люди… Мы будем свободны. И свободными вернемся в Болгарию. Неважно, что мы родились не там. У детей та же родина, что и у отцов! Слышишь, Яна? Я тебя люблю, и ты меня любишь. Значит, мы люди свободные. Кто любит — свободен. Вот эти самые руки, что сейчас тебя обнимают, могут творить чудеса. Я сильный, и сила эта радует меня. Будем там работать, создадим свой дом. Слышишь, Яна?

Я н а. Слышу, слышу… Все это так прекрасно! И так невозможно!

И в а н. Почему?

Я н а. Невозможно! Двадцать два года я живу с отцом. Я для него — все, что у него есть в этом мире. Если я брошу его, отец не переживет… Какая же я все-таки эгоистка! Выходит, я тебя полюбила потому, что хотела удержать при себе… и верила в это… Тебя, который всего лишь случайно, проездом, попал в Санта-Фе, в город «святой веры». Мне и в голову не приходило, что ты можешь сказать: «Я люблю тебя, Яна. Поедешь со мной?» Зачем только наши отцы сюда приехали!

Со двора доносится звон гитары. Яна прислушивается.

Слышишь? Антонио играет. Это — серенада мне. Играет под моим окном, думает, я в комнате. Слушай!

Антонио негромко поет.

Да, это та песня — о ветре с Анд и печальном гаучо, потерявшем свою любовь… Антонио тоже был гаучо там, наверху, в Андах. Потом пришла чума, весь скот погиб, и Антонио спустился вниз, в город.

Яна и Иван молча слушают песню. Антонио поет мягко и протяжно. Строгая и нежная песня полна сдержанного драматизма.

Антонио очень хороший. Хочешь, пойдем к нему?

И в а н. Антонио влюблен.

Я н а. Антонио хороший.

И в а н. И гордый. Он избегает меня, почти не разговаривает.

Я н а. Пойдем.

Они выходят. Песня внезапно обрывается. Осторожно, стараясь, чтоб его никто не видел, А н т о н и о  проскальзывает к лестнице. Сверху, так же осторожно, спускается, поминутно озираясь, А н г е л. Антонио видит его, но уйти незаметно уже не может. Он прижимается к стене. Ангел останавливается, снова оглядывается. И приникает ухом к дверям комнаты Маккавея. Антонио все это видит. Тихонько скрипит дверь. Лестница и коридор погружаются в темноту. Ангел входит в комнату Маккавея. Лампы он не зажигает. Только из окна струится лунный свет, обрисовывая еле видные в голубом сумраке очертания фигур. Ангел подходит к кровати, прислушивается и осторожно склоняется над больным, стараясь в слабом свете луны разглядеть его лицо. Осторожно приподнимает одеяло. М а к к а в е й  беспокойно зашевелился и вдруг поднимается на локте.

М а к к а в е й. Это ты, Иван?

Ангел быстро отходит в сторону.

Кто это? Кто здесь? (Громко кричит.) Иван! Иван!

Ангел отступает к двери. Маккавей пытается сесть.

Стой! Кто ты такой? Что тебе от меня надо?

Ангел выскальзывает из комнаты. Входит  И в а н, зажигает свет.

И в а н. Ты звал, отец?

М а к к а в е й. Наверное, звал. Где ты был?

И в а н. Внизу, в саду.

М а к к а в е й. Не видел, никто сюда не входил?

И в а н. Никто, отец. Я был внизу, у Антонио, аргентинца, который здесь живет.

М а к к а в е й. Возможно, я бредил. Или просто померещилось. Будто бы он был здесь… Наклонился надо мной и словно удушить хотел.

И в а н. Да кто?

М а к к а в е й. Сядь. Надо тебе кое-что рассказать. Ты знаешь об этом, но не все. Сядь. Это было больше тридцати лет назад…

Комната погружается в темноту. Лунный свет озаряет лестницу и коридор. Яна медленно направляется к себе. В дверях появляется  А н г е л. Он идет тихо, на цыпочках, но, заметив Яну, пытается шагать уверенно, будто ничего не случилось. Неожиданно увидев его рядом, Яна вздрагивает.

А н г е л. Ты почему не спишь, Яна?

Я н а. Не хочется.

А н г е л (пытается погладить ее по голове). Любовь? Уж не новый ли постоялец?

Я н а. Что ты говоришь, дядя?

А н г е л. Берегись, Яна. Не нравится мне этот человек.

Я н а. Я была в саду, с Антонио.

А н г е л. Антонио… Он тоже лиса порядочная. Берегись, Яна! Я все-таки тебе дядя. Спокойной ночи! (Идет к лестнице.)

Я н а. Ты откуда?

А н г е л (помолчав). Дежурил на складе. (Поднимается.)

Я н а (оставшись одна, садится на ступеньку и опять ровно, спокойно, словно сама с собой или словно рассказывая свою историю Путнику из первой картины, говорит). Никогда не думала, что настанет день, когда я тоже влюблюсь. Мне всегда казалось это ужасно смешным. Я и над подругами в колледже смеялась… Люди любят друг друга, чтобы пожениться. Иначе зачем она вообще нужна, любовь? Неужели чтобы мучиться? Так ведь и без любви в этом мире слишком много горя. Зачем тогда любовь? Никогда раньше я об этом не думала. А сейчас думаю… Может, любовь и дана людям для того, чтоб они думали? Боже, какая я дурочка!.. Всего пять дней назад была такой сильной, уверенной, веселой. Где теперь моя веселость? Может, это потому, что я стала думать? Иван сказал: «Единственное, что у меня отняла жизнь, — веселость». Но ведь это же самое дорогое. Что может быть лучше веселого человека? Веселых людей?.. Когда мне было лет восемь, я как-то заболела. Приходил ко мне старичок доктор, весь седой. «Ну-ка, засмейся», — говорил он. Вынимал из кармана часы и заставлял меня на них дуть. Я дула, золотая крышка открывалась сама собой, и часы начинали играть. А я смеялась. Тогда я была уверена, что меня вылечили именно эти поющие часы, заставлявшие меня смеяться. А теперь, когда у меня вдруг совсем пропал смех, я понимаю: самое лучшее, самое красивое в человеке — это его веселость. Мы все должны быть веселыми. Понимаете? Как хорошо, например, услышать чей-нибудь громкий, свободный смех. «Мы с тобой любим друг друга, — сказал Иван, — а когда люди любят, они свободны». Неверно. Свободны только веселые. А мы с ним оба невеселы. Веселому человеку доступен весь этот громадный мир. Веселый человек умнее других людей. Веселый человек даже по узкой улочке Санта-Фе шагает так, словно перед ним простерлась вся земля. На перекрестке стоят два глупца и битых три часа спорят, пароход ли идет против течения или течение против парохода. Веселый человек, мимоходом услышавший их, смеется — громко, свободно. Кто может запретить ему смеяться? Будь у меня власть издавать законы, я ввела бы один-единственный закон: все люди на земле обязаны быть веселыми. А печальных надо поместить где-нибудь отдельно, чтоб не портили впечатления от звезд, деревьев (встает)… птичьих песен, садов, улиц (поднимается по лестнице)… водопроводов, электрического света… (Уходит.)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Внутренний двор, образованный домом и постоялым двором Сильвестра. Слева — задняя дверь корчмы. От нее к двери дома ведет устланная каменными плитами дорожка. Спереди, справа, под старым деревом, стол, скамейка и несколько плетеных стульях. Жаркий послеполуденный час. Из дома выходит  И в а н  и направляется к скамейке. За ним  Я н а.

Я н а. Думаешь, не вижу? Вот уже несколько дней, как ты стал совсем другим. Стараешься даже не встречаться со мной.

И в а н. Нет, Яна. Просто отец болен.

Я н а. Знаю. Но есть и еще что-то. Я ведь вижу, какие у тебя глаза.

И в а н. Прикажешь смеяться?

Я н а. За что ты на меня сердишься?

И в а н. Ни на кого я не сержусь!

Я н а. Почему ты такой? Скажи, мне надо знать. Узнаю — уйду. Не буду тебе надоедать, мешать не буду.

И в а н. Уйди, Яна!

Я н а. Хорошо. Ухожу. (Направляется к дому.)

Иван садится на скамейку, смотрит ей вслед.

И в а н. Яна!

Яна замирает на месте. Потом оборачивается и идет к нему.

(После паузы.) Яна! Твоего дядю зовут Ангел, верно?

Я н а. Ангел.

Пауза.

И в а н. Он хороший человек?

Я н а. Он меня очень любит.

Пауза.

А что?

И в а н. Больше тридцати лет назад, Яна, когда нас с тобой еще не было на свете, там, в Болгарии, вспыхнуло восстание. Народ поднялся против тирании, за хлеб, за свободу. Восстание было подавлено. Пришла расплата… Мой отец, Яна, вот уже больше тридцати лет как мертв. Не для меня и тебя, не для Антонио и твоего отца… Но для одного человека здесь он мертв. Этот человек — его убийца. Три дня назад, когда отец спал, он вошел к нему в комнату.

Я н а. Здесь?

И в а н. Здесь.

Я н а. Этого не может быть.

И в а н. Не знаю… Может, отцу это только показалось. Он последнее время плохо спит, беспокойно. В ту ночь, когда отец позвал меня и я бросился к нему. Ты никого не встретила?

Пауза.

Я н а. Дядю. Столкнулись на лестнице. Он спросил, почему я не сплю. Сказал, что дежурил на складе, что ты ему не нравишься, и ушел.

И в а н. В ту самую ночь?

Я н а. В ту самую.

И в а н. Яна! Никому ни слова об этом. Понимаешь?

Я н а. Понимаю.

И в а н. Никто не должен знать о случившемся.

Я н а. Понимаю.

Пауза.

И в а н. А мы вернемся на юг.

Яна смотрит на него в недоумении.

Нам больше нельзя здесь оставаться.

Я н а. Не понимаю.

И в а н. Теперь мы уже не можем уехать в Болгарию, Яна. Деньги, что мы скопили на дорогу, подходят к концу. Если отец проболеет еще несколько дней, нам только-только хватит расплатиться с твоим отцом за стол и комнату. Поэтому, как только отец поправится, нам придется вернуться на юг.

Я н а. Почему ты раньше не сказал мне об этом?

И в а н. А что ты можешь сделать?

Я н а. Это правда? (Приближается к нему.) Вы не уедете? (Решительно.) Тогда я тоже поеду с тобой на юг.

И в а н. Со мной? На юг?

Я н а. Да.

И в а н. Со мной?

Я н а. Да.

И в а н. Но там ужасно.

Я н а. Я не боюсь. Я родилась там. А с тобой мне ничего не страшно.

И в а н. Но что ты там будешь делать?

Я н а. Работать.

И в а н (берет ее за руку). Этими руками?

Я н а. Этими руками.

И в а н. За один год эти руки почернеют, потрескаются от песчаных ветров Патагонии.

Я н а. Я не боюсь.

И в а н. Там, куда мы уедем, нет воздуха. Люди там дышат нефтью. Нефть забивает рот, нос, попадает в горло, потом в легкие, человек начинает кашлять…

Я н а. Я не боюсь.

И в а н. Там нет женщин… кроме тех, что пошли вслед за сильными мужчинами, а потом, чтобы жить, стали выходить по ночам к уличным фонарям… Начинаются болезни. Вечерами выползают ядовитые насекомые…

Я н а. Я не боюсь.

И в а н. Яна.

За выходящей на улицу калиткой раздаются голоса Ангела и Сильвестра.

Я н а. Побегу к себе.

Яна уходит в дом. За ней Иван.

Появляются  С и л ь в е с т р  и  А н г е л.

С и л ь в е с т р. Ну что ты заладил — старый, старый, довоенного выпуска. Это все-таки не что-нибудь, а «роллс-ройс». Прекрасно сохранился! Я видел. И мотор, и корпус — все в порядке…

А н г е л. Дело твое. Я — за что-нибудь поновее.

Оба садятся на скамейку.

С и л ь в е с т р. Возьму вот и куплю. Автомобиль все-таки. Лучшего свадебного подарка для Яны и не придумать!

А н г е л. Как там старик? Маккавей то есть?

С и л ь в е с т р. А где же доктор?

А н г е л. На угол побежал, за газетами.

С и л ь в е с т р. Да вот и он!

Входит  Д о к т о р, весело размахивая газетой. Впрочем, Ангел и Сильвестр тоже охвачены радостным возбуждением.

Ну-ка, доктор, садись. Прикинем, что нам дальше делать.

Д о к т о р. Я только взгляну. (Лихорадочно развертывает газету, раскладывает ее на столе.) Сейчас и узнаем, что нам дальше делать. (Вынимает из внутреннего кармана лотерейные билеты, кладет их на газету.) Так. Ну… ага, вот оно. «Кто же в Ла-Плате счастливцы?» (Читает, от нетерпения проглатывая окончания.) «Вчера вечером стали известны номера, выигравшие в последнем тираже большой лотереи города Ла-Платы. Ниже приведены…» Так-так…

С и л ь в е с т р (смотрит на него с восхищением). Страсть. Молодость и страсть. Вот и я был таким же.

Д о к т о р. Пять… семь… восемь… Опять не сошлось. (Остальным.) Одни мелкие выигрыши, ничего интересного.

С и л ь в е с т р (одобрительно улыбаясь). Не выпить ли нам по рюмочке доброго французского коньячку, а, доктор?

Д о к т о р (роясь в билетах). Минутку, минутку… Серия Р.

С и л ь в е с т р (закрывает ладонью тиражную таблицу). Что вы сделаете, доктор, если выиграете двадцать тысяч песо?

Д о к т о р. Что сделаю? Честно говоря, я об этом еще не думал.

С и л ь в е с т р. Ничего вы не выиграете, если не выпьете коньяку.

Д о к т о р. Думаете?

С и л ь в е с т р. У дона Сильвестра рука легкая. Сложите газету, а когда выпьете коньяк, развернете и посмотрите.

Д о к т о р. Правда?

С и л ь в е с т р. Конечно.

Д о к т о р. Согласен. (Складывает газету.)

С и л ь в е с т р (кричит, повернувшись к дому). Ян! Ян! (Доктору.) Коньяк — чудо!

Из дома выходит  Я н а, кивком здоровается со всеми.

Ян, там в буфете справа, в самом низу, стоит бутылка французского коньяку, пузатая такая, с золотой этикеткой. Угости-ка нас!

Яна уходит в корчму. Сильвестр восхищенно смотрит ей вслед. Доктор тайком пытается отогнуть угол газеты и заглянуть в тиражную таблицу.

С и л ь в е с т р. Ну как, доктор? Значит, в воскресенье?

Д о к т о р (виновато вздрагивает; чтобы скрыть смущение, играет уголком газеты). Да, в воскресенье. Ян уже знает?

С и л ь в е с т р. Пусть это будет ей сюрпризом. Вообще-то она давно к этому готова, ведь Ян вас любит.

Из дома выходит  И в а н.

Эй, Иван! Поди-ка к нам на минутку!

Иван подходит, молча здоровается со всеми.

И в а н. Я в аптеку. Лекарство для уколов возьму, доктор.

Д о к т о р. Да-да! (Смотрит на часы.) Через полчаса. Как температура?

И в а н. Тридцать девять.

С и л ь в е с т р. Посиди с нами минутку, Иван. Коньячку выпьем. В воскресенье у нас праздник.

И в а н. Праздник?

Из корчмы выходит  Я н а  с подносом.

С и л ь в е с т р. Праздник. Браво, Ян, отлично. (Помогает ей расставить на столе рюмки.) Еще одну надо — Ивану.

Я н а. Пусть возьмет мою. Я пить не буду.

С и л ь в е с т р (лукаво подмигивает дочери, явно демонстрируя присутствующим свою к ней слабость). Принеси, принеси.

Яна возвращается в корчму. Сильвестр разливает коньяк. Иван смотрит на Ангела. Взгляды их встречаются. В это время Доктор вновь пытается заглянуть в газету и проверить свои билеты. Наполнив рюмки, Сильвестр с веселым стуком опускает бутылку на стол.

С и л ь в е с т р. Ну?

Д о к т о р (вновь виновато вздрагивает и хватает рюмку). Будем здоровы! (Поняв, что попался, смеется.)

Смеются и остальные. Возвращается  Я н а. Доктор наполняет ее рюмку.

За вас, Ян!

С и л ь в е с т р. За вас, доктор!

И в а н (Ангелу, испытующе). Ваше здоровье!

А н г е л (ничуть не смутившись). За здоровье вашего отца!

Иван и Ангел чокаются. Потом все со звоном соединяют рюмки над столом.

С и л ь в е с т р. Господа!

Все замолкают.

Дорогой доктор! Дорогая дочка! Дети! (Обводит всех торжествующим взглядом.)

Я н а (которой давно уже все ясно). Отец! Разреши мне продолжить! Дорогой отец! Дорогой доктор! Все вы так добры ко мне. И я от всего сердца хочу поблагодарить вас за эту доброту. Спасибо вам!

Сильвестр и Доктор одобрительно переглядываются. Яна поднимает рюмку.

Я хочу выпить с вами за любовь. За ту любовь, которая лишает человека веселья и заставляет его думать.

Общее недоумение.

Дорогой доктор! Я могла бы полюбить вас и до конца дней своих быть вам верной женой. Но мое сердце принадлежит другому. И будет нечестно с моей стороны и недостойно вас, если мы начнем свою жизнь со лжи.

Д о к т о р (смеется). Вы очень остроумны, Ян! Как вы умеете шутить!

Я н а. Вы меня не поняли, доктор. К тому же я совсем не умею шутить. Я хочу сказать, дорогой отец, что не могу выйти замуж за доктора Томова, потому что люблю Ивана.

Все поражены.

С и л ь в е с т р. Ян! Что ты говоришь, Ян! Не надо так шутить, Ян!

Я н а. Я не виновата, отец!

С и л ь в е с т р. Ты понимаешь, что ты говоришь?

Я н а. Отец! Послушайте еще раз! Я люблю Ивана и не могу выйти замуж за доктора. Все слышали?

С и л ь в е с т р. Ты больна, Ян! (Ивану, который все это время держится так, как будто все происходящее не имеет к нему никакого отношения.) Вот кто, значит, герой! Очень мило! Весьма любезно с твоей стороны! Все мы глубоко тронуты и бесконечно благодарны. Для этого я тебя тут оставил, дал приют твоему больному отцу? И доктор Томов… Его, значит, ты тоже отблагодарил? Для этого ты сюда приехал? Чтобы убить будущее моей дочери? Опозорить меня?

Я н а. Он никого не опозорил, отец… Не смей так говорить.

С и л ь в е с т р. Не опозорил?!

Д о к т о р (чувствуя себя очень неловко, Ивану). Очень уж некстати сунули вы сюда свой нос, бедный скиталец. Что вы обо всем этом думаете?

А н г е л (встает). Подожди, доктор! (Ивану.) Вы, молодой человек, должны понять. Вас приняли в порядочном доме, а вы грабите его, как разбойник, как вор.

Иван вспыхивает, но тут же овладевает собой.

Что? Если у вас есть совесть, извольте объясниться вот тут, перед всеми. Разве мы так жили? Для нас отцовское слово было законом. Мы жили честным трудом, как все честные люди. А вы, уже в свои двадцать пять лет испорченный и способный на любую низость, явились сюда и разрушаете наш честный дом. На вашем месте я завтра же уехал бы отсюда.

И в а н (стараясь говорить спокойно). На это я мог бы ответить очень просто и коротко, потому что руки у меня достаточно сильные. Воздержаться от этого мне стоит очень больших усилий. (Остальным.) А вам, почтенные, я хочу сказать, что я не преступник и ничего, ровно ничего Яне не сделал. Я и мой отец — рабочие, и уже поэтому мы не имели возможности стать разбойниками. Я родился бедняком и в бедности прожил свою жизнь так, как мои отцы и деды жили в Болгарии. (Ангелу.) Что же касается моего отца, сударь, то он больше тридцати лет назад с оружием в руках сражался за хлеб и свободу. (Доктору.) Вы зайдете потом взглянуть на отца, доктор?

Доктор смущенно кивает. Иван поворачивается и выходит.

Я н а. Иван! Иван! (Бежит за ним.)

С и л ь в е с т р (кричит ей вслед). Ян! Вернись, Ян!

Д о к т о р. Не понимаю, что здесь происходит.

С и л ь в е с т р. Ян! Ты слышишь, Ян! (Почти бегом устремляется за ней.)

Доктор и Ангел остаются одни. Доктор недоуменно пожимает плечами. Ангел задумчиво смотрит в землю. Подходит к доктору.

А н г е л. Ты хочешь, чтобы Яна стала твоей женой?

Доктор смотрит на него без всякого выражения.

Есть способ.

Д о к т о р. Ради этого я готов на все.

А н г е л. Это можно устроить… хоть завтра.

Д о к т о р. Как?

А н г е л (шепотом). Вместо пенициллина больному надо вспрыснуть морфин, да побольше. Тогда и с молодым будет нетрудно справиться. Он сам отсюда уедет.

Доктор смотрит на него испуганно и растерянно. Ангел быстро уходит. Доктор бессильно опускается на скамью. Входит  Я н а. Завидев доктора, направляется к нему.

Я н а. Доктор!

Доктор от неожиданности вздрагивает.

Вы хотите, чтоб я стала вашей женой?

Доктор встает, не зная, что ответить.

Вы любите меня, доктор?

Д о к т о р. Да, Ян.

Я н а. Вы хотите, чтоб я стала вашей женой?

Д о к т о р. Да, Ян.

Я н а. Я буду вашей женой. При одном условии. Вы мне дадите за это восемь тысяч песо.

Д о к т о р. Не понимаю.

Я н а. Этот человек должен уехать. Собранные на дорогу деньги он истратил на лечение отца… Подождите… Если этот человек останется здесь, в Аргентине, совесть моя будет нечиста. Он смутит мою жизнь, вашу жизнь. Он должен уехать.

Д о к т о р. Да, Ян. Он должен уехать. Конечно же, я согласен… ради тебя. Хоть завтра… Я завтра же принесу деньги.

Я н а. Спасибо, доктор! Вы такой добрый… А сейчас, прошу вас, уходите!

Д о к т о р (нерешительно направляется к выходу). Спокойной ночи, Ян! (Уходит.)

Оставшись одна, Яна подходит к окну Антонио. Оттуда доносятся тихие звуки гитары. Вечереет.

Я н а. Антонио!

Гитара умолкает.

Спустись на минутку, Антонио.

Я н а садится на скамейку. Появляется  А н т о н и о.

Слушай, Антонио. Завтра я дам тебе восемь тысяч песо, которые ты должен будешь передать Ивану. На эти деньги он и его отец смогут уехать в Болгарию. Только понимаешь… он ни в коем случае не должен догадаться, что дала их я. Скажешь, что это ты и Молчаливый… что это ваши деньги… сбережения… что вы здесь его лучшие друзья и что он должен принять их ради отца. Понимаешь?

А н т о н и о. Доктор Томов покупает Иван?

Я н а. Что?

А н т о н и о. Иван стоит восемь тысяч…

Я н а. Но почему?

А н т о н и о. Антонио стоит десять песо… Был когда-то Антонио. Были Анды. Долина. Ветер. Было стадо.

Я н а. Антонио!

А н т о н и о. Антонио имел конь. Сильный. Ветер бежал за ним, отставал.

Я н а. Послушай, Антонио!

А н т о н и о. Антонио не слушал. Антонио имел конь. Быстрее горя. Ого-го-го! — кричал Антонио. Ого-о-о-о! — рыдало горе.

Я н а. Антонио, потом…

А н т о н и о. Потом пришла чума. Нет стадо. Нет долина. Нет ветер.

Я н а. Я обратилась к тебе…

А н т о н и о. Не ты, Ян! Дон Оливеро Кастро. Сказал…

Я н а. Антонио, милый…

А н т о н и о. Нет! Он сказал: эй ты, видакс! Бери десять песо и пошли со мной! И нет больше Антонио. Пришла Ян и сказал: «Возьми восемь тысяч и продай свой брат». Горе Антонио.

Я н а. Горе? Ты хоть понимаешь, что значит это слово?

А н т о н и о. Антонио не понимает.

Я н а. Антонио, ты каждый вечер поешь о своей долине, об Андах, о стадах и своем доме. Когда-нибудь, когда ты станешь свободным, ты вернешься туда, верно?

А н т о н и о. Да, Ян!

Я н а. Отец Ивана тоже хочет вернуться в свою долину.

А н т о н и о. Антонио понимает.

Я н а. Ты вернешься в свою долину. Иван и дядя Маккавей тоже вернутся в свою. А я? Куда вернуться мне, Антонио?

А н т о н и о. Завтра?

Я н а. Завтра. А теперь ты немного поиграешь у себя в комнате, правда?

А н т о н и о. Да, Ян.

Я н а. Оставь окно открытым.

Антонио уходит. Яна остается одна.

Главное было решиться. Потом мне вдруг стало легко и странно, словно на качелях. Какая-то мысль отделилась от меня, и все стало хорошо. Спокойно. Наверное, если у приговоренного к смерти спросить, что он чувствует, то он тоже ответит: «Спокойствие». А говорят, человек не может расстаться со своей тенью. Неверно. Я рассталась. Как? Какая сила помогла мне? Вчера я отнесла ужин дяде Маккавею, и он спросил меня: «Ты знаешь, что такое Болгария?» Я не ответила, потому что не знаю. И он не ответил, потому что знает. А я почувствовала себя вором. Наверное, иногда это лучше — не иметь своего счастья…

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Корчма дона Сильвестра. Зал украшен цветами. Сегодня свадьба Яны и доктора Томова. На авансцене  М о л ч а л и в ы й, И в а н  и  А н т о н и о.

И в а н (держит в руке пачку банкнот). Восемь тысяч песо! Столько денег! Нелегко они даются, нелегко зарабатываются. Чем я смогу вам отплатить?

М о л ч а л и в ы й. На этом свете ничто зря не пропадает. Мы с Антонио как-нибудь справимся. А ты, когда обоснуешься с отцом там, в Болгарии, загляни как-нибудь в наше село. Не может же быть, чтоб там не осталось никого из рода деда Нейко. Скажешь, мол, шлет вам Петко привет и желает всем здоровья. У него все хорошо, скажешь, и зарабатывает, мол, прилично. Только о селе тоскует.

И в а н. Большое вам спасибо, братья. Мы еще увидимся до отъезда. Пойду пока соберусь. (Выходит.)

А н т о н и о. Иван все понял.

М о л ч а л и в ы й. Что он понял?

А н т о н и о. Понял про деньги.

М о л ч а л и в ы й. Ничего он не понял.

А н т о н и о. Антонио говорит — понял.

В дверях появляется  С и л ь в е с т р  с газетой в руках.

С и л ь в е с т р (читает). «Сегодня в одиннадцать часов состоится бракосочетание Яны Сильвестр Вылчановой и доктора Томы Томова. Приглашаются все болгары…» И так далее. А? Слышишь, Антонио!

А н т о н и о. Слышишь, слышишь!

С и л ь в е с т р. Наше объявление помещено в самом верху. (Смотрит на часы.) Эге, да уже половина двенадцатого! Все, значит, кончено… Эй вы там, готовы? Молодые вот-вот явятся, может, уже выехали. (Суетится.) Ничего не забыли? Патефон! (Уходит в кухню.)

А н т о н и о. Хорошо, хорошо! И цветы много, и вино много. А любовь есть?

С улицы доносятся говор и шум.

Входит  С и л ь в е с т р  с патефоном в руках.

С и л ь в е с т р. Едут! Братья, едут! (Заводит патефон и ставит пластинку со старым боевым маршем.)

Открывается дверь, помещение заполняют  с е з о н н и к и, знакомые нам по первой картине. С ними — О п т и м и с т  в куртке.

О п т и м и с т. День добрый, патрон!

А р т е л ь щ и к. Ну, здравствуй еще раз, Сильвестр! Что-то ты уж больно торжественно нас встречаешь. (Осматривается.)

С м е ш л и в ы й. При полном параде!

С и л ь в е с т р (оставляет патефон). Откуда это вы взялись?

С м е ш л и в ы й. А оттуда! Заработали кучу денег и вернулись!

С и л ь в е с т р. Что-то уж слишком скоро.

О п т и м и с т. Они в Ла-Пас направились. Можно ли так, ничего не разузнавши? Я целый месяц проторчал там без работы, а они туда деньги добывать двинули. Поворачивай назад, говорю им, и шагай за мной.

С и л ь в е с т р. Куда же теперь?

О п т и м и с т. В Балкарсе, на картошку.

С и л ь в е с т р. На картошку?

О п т и м и с т. Во-во! Ты послушай! (Достает из кармана письмо, читает.) «Двигай, братец, сюда, да поживее. Бешеные деньги можно загрести. Платят помешочно. Встретишь кого из наших, бери с собой». Он меня еще в прошлом году туда водил. Раз пишет, значит, так оно и есть. Встретил я, значит, этих голодранцев и завернул. Увидишь, они у меня с полными карманами вернутся!

С м е ш л и в ы й. Само собой. Не миновать нам в плантаторы подаваться. А через годик, того и гляди, на пляже Мар-де-Платы объявимся.

М е ч т а т е л ь. С какими женщинами там можно познакомиться! Знаю я одну испанку.

С м е ш л и в ы й. Уж не та ли?

М е ч т а т е л ь. Какая?

С м е ш л и в ы й. Какая! Вот и попался! Не знаешь ты никакой испанки. Врешь больно много.

М е ч т а т е л ь. Нет, знаю. Габриэла ее зовут. Волосы ее текут по плечам медленно, словно воды Параны. Тело у нее твердое, как дерево квебрахо, и прохладное даже летом. Глаза у нее ясные, как лагуны в пампасах. Взглянет — огнем обожжет. Дикарка. Не знает, откуда она, чья… Может быть, ветер Анд тысячи лет полировал камень своей жестокой лаской, пока не изваял ее плечи, пальцы, бедра. А она вырвалась из его объятий и спустилась вниз к Ла-Плате. Эх, люди! Я — бродяга! Мой дом повсюду. Вы читаете газеты, слушаете радио — слышали вы голос Габриэлы? Она ждет меня. Потому я и спешу. Спотыкаюсь. Спешу утонуть во мраке ее волос, в изнеможении упасть к ее ногам и шепнуть: «Успокойся! Я пришел, Габриэла!»

С м е ш л и в ы й. Врешь!

М е ч т а т е л ь. Вру!

Пауза.

С и л ь в е с т р. Будет вам! Словно дети, право!

Сезонники умолкают.

Не видите разве, как тут все украшено? Цветы не видите?

С м е ш л и в ы й. Видим.

С и л ь в е с т р. Не догадываетесь, что это не просто так?

С м е ш л и в ы й. Догадываемся.

С и л ь в е с т р. Так спросите ж наконец, для чего все это!

С м е ш л и в ы й. Мы думали, что ты нас так встречаешь.

С и л ь в е с т р. Свадьба! Свадьба у нас! Дон Сильвестр свою дочь замуж выдает!

Общее удивление. Некоторые вскидывают на плечи котомки, собираясь уйти.

Стойте! Стойте! Гостями будете! Садитесь! Садитесь, скитальцы!

С м е ш л и в ы й. Ну, поздравляем! В добрый час! А зять кто?

С и л ь в е с т р. Доктор! Один из самых ученых здешних болгар, доктор Томов.

О п т и м и с т. Да я ж его знаю. В прошлом году, когда мы грузили шпалы, он давал мне порошки. Он тогда увлекался тотализатором, а я ему помогал.

С и л ь в е с т р. Ха! Он это, доктор Томов.

О п т и м и с т. Знаю я его. Вначале он не больно-то мне показался, а потом вижу — человек хороший.

С и л ь в е с т р. Да что ж вы стоите? Сто раз вас приглашать?

Автомобильный гудок.

Едут! Едут! Вставайте, едут! Да садитесь же!.. Патефон, патефон… (Снова заводит тот же боевой марш.)

Входят  Я н а, Д о к т о р  и  А н г е л. Кое-кто из сезонников встречает их неуверенным «ура!». Сильвестр бросается навстречу вошедшим, целует всех троих.

Д о к т о р (выходя на авансцену). А я так надеялся, что хоть сегодня выиграю. Вы только посмотрите, господа! Экое несчастье! (Достает газету и лотерейный билет.) Двадцать тысяч песо выиграл билет номер одиннадцать, двенадцать, тринадцать серии ноль. (Показывает свой билет.) Одиннадцать, двенадцать, тринадцать — серия два.

С м е ш л и в ы й. Ничего, доктор, в следующем тираже выиграешь.

С и л ь в е с т р. В лотерею проиграл, зато жену выиграл, да такую, что миллионы стоит. Теперь будете играть вдвоем. Вдвое больше шансов будет. (Ко всем.) Что ж, друзья, пока не пришли гости, опрокинем по стаканчику, поздравим молодых.

Г о л о с а.

Наливай!

Будьте счастливы!

С зятем тебя!

С женой молодой!

О п т и м и с т. Вот отведу я этих голодранцев в Балкарсе, набью им карманы, все переженятся.

С м е ш л и в ы й. На пляж, на пляж.

М е ч т а т е л ь. Только в Ла-Плату, к испанкам.

С и л ь в е с т р. Ну что ж… Дорогой зятюшка! Дорогая доченька! Дорогие гости! В этот радостный для нашего скромного дома день мы собрались, пусть и вдали от милого нашего отечества Болгарии, собрались, чтобы отпраздновать счастливый брак двух молодых людей, детей моих. Пожелаем же им вечного здоровья и молодости, пусть народят нам побольше болгарят, пусть всегда будут с ними радость и счастье, пусть будет все так же… так же… Выпьем!

Все чокаются, поздравляют молодых.

А н г е л. Братья! Дозвольте и мне сказать пару слов.

Молчание.

Гляжу я на вас, и глаза мои заливают слезы. Чокнемся, братья! Гляжу я на вас и вспоминаю Болгарию, которая прогнала нас на чужбину, заставила бродить по чужим дорогам. Но пусть.

В зал входят  И в а н  и  М а к к а в е й. Останавливаются за спиной Ангела, так что тот их не видит.

Пусть, говорю я. Я доволен, я жив-здоров. Доволен тем, что и вы можете тут трудиться, не боясь, что кто-то посягнет на добытый вами кусок хлеба. Ваших отцов и вас из Болгарии гнал голод, гнала нищета, а меня — разбойники. Они отобрали у нас землю, скот, здоровье, заставили бросить родину и пойти искать счастья на чужбине. Тяжело мне глядеть на вас. И все-таки я рад, что вы сейчас не там. Ничего. Моя совесть чиста. Мир так велик, что честный человек всегда может найти себе место.

М а к к а в е й (из-за спины Ангела). Когда как, господин обходчик.

Ангел оборачивается и неожиданно встречает взгляд Маккавея.

Когда как, говорю.

Все смотрят на него.

Видно, мир достаточно тесен, раз мы с тобой смогли встретиться через тридцать лет здесь, в Санта-Фе, городе «святой веры».

С и л ь в е с т р. Вы сейчас хотите ехать, Маккавей?

М а к к а в е й. Как вы попали сюда, господин обходчик?

А н г е л (смущенно). Я вас не знаю… Но все равно… У нас свадьба… Прошу! (Подает ему бокал.)

М а к к а в е й (берет бокал). За молодых я выпью чуть позже. (Ставит бокал на стол.) Значит, ты меня не знаешь, господин обходчик?

Ангел пожимает плечами.

И никогда не встречал некоего каменщика, который мостил Бойчиновское шоссе? Не помнишь, что тогда в Болгарии вспыхнуло восстание? Не помнишь, как в двадцать третьем народ поднялся против тирании? И конечно, ты совсем забыл, как вы, так сказать, победили… и как однажды ночью вывели на берег Огосты пятерых, чтобы их прикончить. Вот этой самой рукой ты ранил каменщика, когда он прыгнул в реку. Ты ранил его сюда, в плечо, но он хорошо плавал… На груди у него была татуировка, якорь… Ты сам прозвал его Маккавей-моряк… Ты не знаешь Маккавея-моряка, господин обходчик? (Расстегивает рубаху.)

Общая растерянность, недоумение, шепот.

А н г е л (растерянно улыбаясь). Этот человек обознался, братья. (Маккавею.) Я вас в первый раз вижу.

М а к к а в е й. Постарел ты, господин обходчик, как и я. И верно, многие уже забыли, каким ты был в молодости — с усиками, в сапогах, в галифе… Забыли, как ты разъезжал в двуколке, запряженной белой лошадью. Но мы-то с тобой не можем забыть друг друга. Нас с тобой смерть связала, господин обходчик.

Шепот.

А н г е л (нервно). Какая двуколка, какая белая лошадь?

М а к к а в е й. Не совсем белая — в рыжих яблоках. Ангел Вылчанов, долго мне еще тебя испытывать? Гляди, вино разольешь.

А н г е л (смотрит на свою вздрагивающую руку, и ему кажется, что взгляды всех тоже устремлены на нее. Ставит бокал на стол). Что вам от меня нужно? Я вижу вас впервые, неужели непонятно? Никакой белой лошади, никакого моряка я не знаю. (Ко всем.) Не понимаю, братья, свадьба у нас или что? Что нужно этому человеку?

И в а н. Пять дней назад вы вошли к нам в комнату. Отец вас видел. Было это?

А н г е л. Не было! (Кричит.) Что вам нужно, бродяги?

Г о л о с а.

Эй, дядюшка, так нельзя!

Полегче!

Без оскорблений!

А н г е л. Никуда я не входил. Это неправда.

А н т о н и о (решительно выходит вперед). Правда!

Все умолкают.

Я видел. Он туда входил.

А н г е л. Вранье! Никуда я не входил! Дикарь!

А н т о н и о. Ах ты! (Замахивается, но Яна заслоняет Ангела.)

Я н а. Это правда. В ту ночь я встретилась с ним на лестнице. Он солгал мне, сказал, что дежурил на складе.

С и л ь в е с т р. Ян! Что ты говоришь, Ян!

Я н а. Это правда, отец. Еще когда Иван и его отец приехали, дядя сказал мне, что Иван очень похож на одного его приятеля, которого много лет назад убили в Болгарии.

А н г е л. Никуда я не входил. Слышите? Неправда!

Д о к т о р (решившись). Правда! (Ангелу.) А зачем ты тогда заставлял меня… Зачем предлагал: «Если хочешь жениться на Яне, вспрысни больному морфин»?

Прижатый к стенке, Ангел не знает, что ответить. Эмигранты обступают его.

Н е р в н ы й. Это правда?

Г о л о с а.

Правда или нет?

Отвечай, тут, перед всеми!

Ты что, не болгарин?

А н г е л (окруженный возмущенными сезонниками, старается взять себя в руки, чтобы затем вернее перейти в наступление). Ну и что? Правда! Что из того, оборванцы? Чего это вы взъерепенились. Я — Ангел Вылчанов, и мне очень жаль, что тогда я не выстрелил точнее. Всех бы вас пострелять, под корень свести, чтоб и семени не осталось! Разбойники! Все вы одним миром мазаны! Убирайтесь отсюда. Вы не у себя дома! Полицию позову. Тут вам не Болгария! Тут еще есть законы. Убирайтесь! (Наступает на них.)

С и л ь в е с т р (загораживает ему дорогу). Правда ли все это, Ангел?

Н е р в н ы й (вырывается вперед, замахивается). Какой он ангел!

Г о л о с а.

Подожди!

Оставь его!

Стой!

С и л ь в е с т р (Ангелу, тихо, сдержанно). Правда ли все это, Ангел?

Г о л о с а.

Вон его!

Пусть убирается!

Вон!

М о л ч а л и в ы й (выходит вперед). Братья!

Все умолкают.

Мы должны решить.

Г о л о с а.

Решить!

Решить!

Пошли в полицию!

Н е р в н ы й (пытается прорваться к Ангелу). Да на что нам полиция!

А н г е л (потеряв самообладание, кричит). Все вы коммунисты!

М о л ч а л и в ы й (тихо). Не все. Только я и Антонио… Братья, я предлагаю вынести ему приговор. Именем Болгарии убийца и предатель Ангел Вылчанов приговаривается к смерти. Приговор будет приведен в исполнение в неизвестный день неизвестным человеком.

Г о л о с а. Правильно.

А н г е л (стараясь перекричать всех). Хватит! Никого я не боюсь! А ты, оборванец, знай, меня приговорили к смерти еще там, в Болгарии, целых десять лет назад. Но, как видишь, я до сих пор жив и здоров. Не боюсь я вас. У меня есть письмо… Сам премьер-министр господин Александр Цанков пишет мне из Буэнос-Айреса, здоровьем моим интересуется. Здоровье у меня что надо. Прекрасное здоровье. Я еще поживу… Мы еще с вами встретимся.

Молчаливый поднимает руку, приглашая присутствующих голосовать. Один за другим поднимают руки все, кроме Сильвестра и Яны, Ангел растерян. Он весь сжался, окруженный суровыми лицами и поднятыми руками.

С и л ь в е с т р. Что ж, Ангел… Ты здесь лишний…

Все молча расступаются. Ангел нерешительно направляется к двери, пытаясь найти сочувствие хоть в чьих-нибудь глазах. Молчание. Ангел выходит — униженный, напуганный, осужденный.

Братья! Или у нас не свадьба сегодня? Или я не выдаю дочку замуж? Или вина здесь мало? А может, болгары не умеют веселиться?

Кто-то из эмигрантов запевает. Все стоят неподвижно. Постепенно один за другим все вступают в хоровод, который медленно и тяжело кружится под звуки народной свадебной песни. Вступает в хоровод и Сильвестр. Молчаливый берет за руку Яну и вместе с ней присоединяется к танцующим.

Болгарское хоро, братья! Сильнее бейте ногами, чтоб на той стороне было слышно, в Болгарии! Чтоб землю насквозь продырявить!

Вереница танцующих тянется к двери. Танцуют тихо, без обычных в таких случаях возгласов и смеха. Яна проходит мимо Ивана, взглядом прощается с ним. Наконец в помещении остаются только Иван, Маккавей, Молчаливый и Антонио.

М о л ч а л и в ы й. Скажешь там, большой, мол, привет от Петра. У него все хорошо, скажешь. Зарабатывает прилично. Только о селе, мол, скучает…

Шум хоровода во дворе стихает.

Пауза.

М а к к а в е й. Ну, братья, пора нам расставаться.

А н т о н и о. В добрый час, Иван! В добрый час, дядя Маккавей.

М а к к а в е й. Спасибо вам, братья! Никогда я вас не забуду. Страдания, голод, бесконечные дороги, преследования — все забуду, но вас — никогда. Не так уж он широк, этот мир, еще встретимся. Если не мы, то хоть те, что помоложе. Спустятся с гор твои братья, Антонио. И сядем мы все вместе по-братски и покурим, как бывало после долгой, трудной работы.

И в а н. Пойду возьму вещи.

Выходит в боковую дверь. За ним Антонио и Молчаливый. Со двора входит  С и л ь в е с т р, вытирая лицо белым свадебным платком.

М а к к а в е й. Ну, Сильвестр, сегодня по-старому Новый год. Люди друг у друга прощенья будут просить. Прости и ты меня за все, что случилось в эти двадцать дней.

С и л ь в е с т р. Будет тебе, Маккавей… Ты тоже меня прости.

М а к к а в е й. Мне тебя прощать не за что.

С и л ь в е с т р. Да и мне тебя тоже. Лишь бы молодым было хорошо.

М а к к а в е й. У молодых вся жизнь впереди. Одни сегодня, другие завтра — как-нибудь устроятся.

С и л ь в е с т р. Так ты прощаешь меня, Маккавей?

М а к к а в е й. За что?

С и л ь в е с т р. За молодых. Иван уедет в Болгарию, встретится там со своими, забудет. А я тут один. Знаешь, как я рад, что Яна остается со мною?

М а к к а в е й. Конечно, прощаю. А Ангелу… Ему простить не могу. Такого не прощают.

С и л ь в е с т р. Бог с ним, с Ангелом. Забудь о нем.

Пауза.

Ты очень тоскуешь по Болгарии, Маккавей?

М а к к а в е й. Тоскую.

С и л ь в е с т р. Я потому… Я тоже тоскую… Ладно, пойдем-ка туда, к молодежи.

Выходят. Появляется  И в а н. Заметив входящую  Я н у, прижимается к стене. Когда она проходит мимо, он ловит ее за руку. Тихо, бесстрастно, ровно звучат их слова. Повторяется сцена из третьей картины.

И в а н. За один год эта рука почернеет, потрескается от песчаных ветров Патагонии.

Я н а. Я не боюсь.

И в а н. Там, куда мы уедем, нет воздуха. Люди там дышат нефтью. Нефть забивает нос, рот, попадают в горло, потом в легкие, человек начинает кашлять…

Я н а. Я не боюсь.

И в а н. Там нет женщин… кроме тех, что пошли вслед за сильными мужчинами, а потом, чтобы выжить, стали выходить по ночам к уличным фонарям… Начинаются болезни. Вечерами выползают ядовитые насекомые…

Я н а. Я не боюсь.

Иван достает пачку банкнот и кладет ей на ладонь. Яна вздрагивает. Она понимает, что это значит.

И в а н. Если у человека сильные руки, он может прожить и без таких денег.

Входят  М о л ч а л и в ы й, А н т о н и о, М а к к а в е й  и  С и л ь в е с т р.

Пора!

Иван направляется к двери, за ним Маккавей, Молчаливый и Антонио. Все, в том числе и Яна, молча прощаются.

Затемнение. В темноте звучит гитара Антонио. Та самая песня об Андах из первой картины. Она возвращает нас к началу, к рассказу Яны.

Г о л о с  П у т н и к а. Где же теперь Иван? Знаете вы о нем что-нибудь?

Г о л о с  Я н ы. Иван?

Луч света освещает Яну и Путника, как было в первой картине.

Я н а (заканчивая свой рассказ). Да… Я поехала за ним. Пошла по его следам. Он спускался все ниже на юг. И я тоже. Коммодоро Ривадия. Нефть, нефть… Иван возвращался домой усталым. Тогда дядя Маккавей рассказывал нам о Болгарии, мы слушали, а на следующий день Иван работал за троих. Понемногу к нему возвращалась веселость… Прошел год. Они скопили еще денег и уплыли за океан… Иван выходил на палубу — выходила и я. Спускался в каюту — я тоже. Мы проплыли огромные расстояния. Моря сливались с морями, соединялись в океаны. И однажды под вечер мы причалили к незнакомому берегу. Такого я не видала ни разу в жизни. Вся земля была устлана белоснежной ватой, а деревья словно были сделаны из перлона. Чьи-то голоса приветствовали меня: «Добро пожаловать, Яна! Добро пожаловать!»

П у т н и к. Вы? Вы ездили за океан?

Я н а. Вы не поняли. Никуда я не ездила. Но что могут значить расстояния? Человек каждый день куда-то едет. Иван писал Антонио и Петру Молчаливому. Он сейчас в Софии, учится в тамошнем университете, будет инженером-дорожником. Отец его здоров.

П у т н и к. А вы ему писали?

Я н а. Писала, вместе с мужем.

П у т н и к. А что ваш дядя?

Я н а. Он снял себе другую квартиру. Потом, примерно через месяц после нашей свадьбы, его нашли в одном из бункеров склада. Говорили, столкнул его туда кто-то из наших. Намекали на Петра Молчаливого, но разве докажешь?.. Вот и все. Интересно, правда? Отец мой все забыл. Я ведь с ним. Вон он, за стойкой…

Луч света выхватывает из темноты Сильвестра.

По-прежнему встречает и провожает болгар. Сильно постарел за эти два года.

Свет надает на Петра Молчаливого и Антонио.

А там в углу Петр Молчаливый и Антонио. Антонио теперь без ног — придавило шпалой на погрузке. Но по-прежнему весел, с гитарой не расстается… Суровая у нас тут жизнь. Но люди, как и раньше, деятельные, сильные, трудолюбивые. И это хорошо. (К Антонио.) Антонио!

А н т о н и о. Да, Ян!

Я н а. Ты помнишь Ивана, Антонио?

А н т о н и о. Да, Ян!

С улицы доносится сигнал автомобиля.

Я н а. Муж приехал. Пойду встречу. Извините.

Останавливается около Антонио.

А н т о н и о. Антонио — Аргентина. Иван — Болгария. Есть граница? Нет граница. Хитрый Иван… Хитрый Иван…

Занавес.

Бензоколонка

Перевод Е. Фалькович

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П а р е н ь.

Д е в у ш к а.

К и с к а.

Л е с н и к.

Перед занавесом на просцениуме большой красный резервуар и рядом маленькая колонка. Выходит  П а р е н ь, кланяется им, спрашивает: «Многоуважаемая сеньора колонка! Глубокоуважаемый сеньор бак! Простите за вторжение в вашу интимную жизнь — вы мне доверяете?»

Слышны шум, грохот, сигналы мчащихся мимо автомобилей. Парень уходит за занавес.

Летняя ночь. Небольшое стеклянное здание бензоколонки в стороне от дороги. Снаружи видны насосы, светится множество дорожных знаков и реклам.

За небольшим столиком, загроможденным металлическими коробками и бутылками с пестрыми этикетками, дремлет Парень.

Рядом чуть слышна музыка — это Парень забыл выключить транзистор. Озираясь, тихо входит  Д е в у ш к а, путешествующая автостопом. Видит спящего Парня, кашляет, пытаясь его разбудить. Парень не просыпается. Девушка подходит ближе, наклоняется над ним и осторожно берет у него из рук книжку. Поднимает ее к свету и читает: «Ромео энд Джулиет»… И звучит отрывок из «Ромео и Джульетты», записанный на магнитофон. Перемена освещения. Сцена на трагедии сопровождается пантомимой. Это прекрасный сон Парня…

Д ж у л ь е т т а.

Как ты пробрался? Для чего?

Ограда высока и неприступна.

Тебе здесь неминуемая смерть,

Когда тебя найдут мои родные.

Р о м е о.

Меня перенесла сюда любовь,

Ее не останавливают стены.

В нужде она решается на все.

И потому — что мне твои родные?

Д ж у л ь е т т а.

Они тебя увидят и убьют.

Р о м е о.

Твой взгляд опасней двадцати кинжалов.

Взгляни с балкона дружелюбней вниз,

И это будет мне от них кольчугой.

Д ж у л ь е т т а.

Не попадись им только на глаза.

Р о м е о.

Меня плащом укроет ночь. Была бы

Лишь ты тепла со мною. Если ж нет,

Предпочитаю смерть от их ударов,

Чем долгий век без нежности твоей.

Д ж у л ь е т т а.

Кто показал тебе сюда дорогу?

Р о м е о.

Ее нашла любовь…[1]

Снаружи слышится голос Лесника: «Сашко! Сашко!» Перемена освещения. Девушка быстро положила книгу на стол, юркнула в кровать, стоящую рядом со столом, укрылась одеялом.

Входит  Л е с н и к, оглядывается вокруг — увидел Девушку, отпрянул назад, к двери, потом громко кричит оттуда: «Сашко!»

П а р е н ь (испуганно вскакивает). Кто там?

Л е с н и к. Это я, бай Дамян!

П а р е н ь (все еще в полусне). О, леди Макбет, ты ли это?.. Ну вот, как крепко заснул я… Который час?

Л е с н и к. Ноль часов ноль-ноль минут!

П а р е н ь. Тьфу, черт, зажги лампу! (Выходит из-за стола, идет к Леснику.)

Л е с н и к (зажигает лампу). Извини, пожалуйста, но ты не накапаешь мне семь-восемь капель бензина в зажигалку? А то вот иду к заслону. Извини, я ведь не знал…

П а р е н ь (не понимая намека). Чепуха, подумаешь — разбудил! (Берет зажигалку и идет к колонке.)

Л е с н и к. Сегодня ночью наверху орудуют браконьеры.

П а р е н ь. Кто такие?

Л е с н и к. Директор МТС и ветеринар.

П а р е н ь. И ты решил их поймать?

Л е с н и к. Вот поймаю их, узнают кузькину мать!

Парень возвращается.

П а р е н ь (отдавая зажигалку). Слушай, иди лучше домой, что толку-то?

Л е с н и к. Я их поймаю, увидишь! Я ведь знаю, куда они ходят!

П а р е н ь. Почему ж до сих пор не поймал?

Л е с н и к. Потому. А сегодня — поймаю! Решил!

П а р е н ь. Есть наверху серны?

Л е с н и к. Есть, и детеныши есть. Прошлой весной заснул я как-то наверху… Просыпаюсь утром, гляжу: на нарах малюсенькая такая серночка лежит, и на шейке — укусы. Видно, собаки гнались или, может, волки даже. Прибежала ко мне, легла и заснула — совсем обессилела…

П а р е н ь. А волки есть в горах?

Л е с н и к. Бьем их, но иногда наведываются. Да ты не бойся, сюда они не явятся, бензин им не нужен… Разве что серночка какая-нибудь…

П а р е н ь. Ага, лет этак семнадцати, верно? Я ведь тут один-одинешенек. Вот пройдет какая-нибудь машина, и…

Л е с н и к. Давай-давай, я молчу…

П а р е н ь. …и выпадет мне случай… Вообще-то, правда, иногда выпадает — тут ведь все-таки не Индия…

Л е с н и к. Конечно, само собой, давай-давай, не бойся… Ну пока, до свидания!

П а р е н ь. И уходи подальше, а то получишь от этих браконьеров порцию черного перца в зад!

Л е с н и к. Ладно, будь здоров! (Уходит.)

Парень подходит к кровати и видит спящую Девушку. Останавливается, разглядывает гостью, укутывает ее одеялом, садится к столику и пристально всматривается в спокойное девичье лицо.

П а р е н ь. По-моему, это шведка. Или итальянка. Или какая-нибудь дура… Три дня назад были здесь две шведки, но те были русые. Итальянки черные. Да, наверняка это какая-нибудь дура психованная. Мне только такие психопатки и попадаются… Слушай, крошка, не делай, пожалуйста, вид, что ты спишь… Я таких автостопов знаешь сколько видел?.. Черт бы их побрал, путешествуют — и хоть бы хны! Приперлась сюда и — нате вам, улеглась! А если и я сейчас влезу под одеяло? Увидишь тогда, что такое автостоп! А все почему? Потому что мы, болгары, всегда должны кого-нибудь жалеть… Гостеприимны мы или просто идиоты?.. Такая злость иногда разбирает… Вот иностранец какой-нибудь проедет — заплатит, возьмет бензин, и будь здоров. И все! А я возьму и дам какой-нибудь чешке яблочко, а проедет англичанка — и ей дам. А зачем? Зачем, спрашиваю? Что, у меня их больше, чем у них? Просто я парень, сильный пол, поэтому…

Парень пинает под столом какой-то баллон из-под масла, баллон дребезжит. Девушка вскрикивает и садится на кровати.

Извините, мы случайно не спали с вами где-нибудь? Ты что, удивляешься, как попала в мою кровать?

Девушка молчит.

Спик инглиш?

Молчание.

Франсе?

То же.

Надо же — итальянка. Коме стате?

Девушка молчит, взгляд ее падает на яблоко, лежащее на подоконнике.

Ясно — голодная. Все иностранцы голодные. (Дает ей яблоко.) На, ешь! Это самое большое яблоко на Балканском полуострове! Плиз!

Девушка с наслаждением вгрызается в яблоко.

Давай съешь яблоко, потом поговорим… Нравятся ли тебе болгарские парни? Мы такие развитые, сильные… Немножко Жан-Жак Руссо… Назад к природе…

Д е в у ш к а. Но пасаран!

П а р е н ь. Пуркуа?

Д е в у ш к а. Был бы ты иностранец — другое дело, а для болгар — но пасаран!

П а р е н ь. Ха, ты же из Софии, зачем же ты налепила этикетки, будто весь мир объездила?

Д е в у ш к а. Это ты злишься из-за яблока…

П а р е н ь. Вот это мы, болгары. Сразу на «ты», как будто мы жили с тобой на этой бензостанции еще до Девятого сентября. Ты кто такая?

Д е в у ш к а (выпаливает). Гулящая!

П а р е н ь. Ну да, это ты так, в шутку говоришь, а как я понимаю…

Д е в у ш к а. Какая там шутка… Вот, оказалась под твоим одеялом в полпервого ночи.

П а р е н ь. Ну-ну, говори, говори…

Д е в у ш к а. Сколько тебе лет?

П а р е н ь. Достаточно!

Д е в у ш к а. А я вот убежала из дома…

П а р е н ь. Это твое дело.

Пауза.

Д е в у ш к а. Тебе сейчас очень хочется спросить — почему. Ну, признайся!

П а р е н ь. И даже нисколечки мне не интересно…

Д е в у ш к а. Ведь я сбежала от своих…

П а р е н ь. Подумаешь, дело великое…

Д е в у ш к а. А ты не сбегал от своих?

П а р е н ь. У меня нет «своих», и «твои» меня тоже не интересуют.

Д е в у ш к а. А одна моя соученица тоже сбежала и десять дней жила со своим любовником в сарае на Витоше…

П а р е н ь. Ты что, собираешься здесь оставаться десять дней?

Д е в у ш к а. Я путешественница… Ты нарочно толкнул баллон?

П а р е н ь. Нарочно!

Д е в у ш к а. Это потому, что я легла в твою кровать… Дай-ка мне бинт, я ногу порезала… А почему и ты не ляжешь, думаешь, я боюсь?

П а р е н ь. Ты сейчас съела мое яблоко, легла в мою кровать, требуешь бинт, а потом и денег захочешь, потому что тебе не хватает до Бургаса…

Д е в у ш к а. Да, а если я тебе влеплю по физиономии?..

П а р е н ь. В конце концов и это может случиться.

Парень берет из аптечки бинт и бросает его Девушке. Девушка поднимает и без того короткую юбку и пытается перевязать порез над коленом. Парень поворачивается к ней спиной и смотрит сквозь стеклянную витрину на насосы.

Д е в у ш к а (с досадой). Нечего разглядывать колонки, лучше бы помог мне. Не видишь, что ли, мне одной не справиться…

П а р е н ь. Вижу. (Подходит к ней и осторожно берет бинт.)

Д е в у ш к а. Осторожно, ведь больно.

Парень аккуратно перевязывает ей ногу.

Ты где учился делать перевязки?

Парень молчит.

Ну, где ты учился?

Парень ловко продолжает свою работу.

П а р е н ь. У тебя кожа белая, как бинт. А когда загоришь на море, будет черная…

Д е в у ш к а. Черная красивей.

П а р е н ь. Ничего подобного — сейчас у тебя даже капилляры видно…

Д е в у ш к а. Я сегодня лезла на грузовик и ободралась…

П а р е н ь. Готово!

Д е в у ш к а. Спасибо.

Пауза.

А теперь что мы будем делать?

П а р е н ь. Давай перевяжу тебе и другую ногу.

Д е в у ш к а. Хочешь пощупать мои ноги?

П а р е н ь. Чепуху несешь. Мне все равно, твое колено щупать или свое собственное…

Д е в у ш к а. Пройдоха ты…

П а р е н ь. Если б я был пройдоха, я бы не возился с насосами, а учился режиссуре в Лондоне!

Д е в у ш к а. И спал бы под мостами на Сене!

П а р е н ь. Сена течет через Париж, а не через Лондон.

Д е в у ш к а. Подумаешь, дело великое. Тем более что и через Лондон, если хочешь знать, тоже течет река!

П а р е н ь. Темза.

Д е в у ш к а. Сам ты Темза! Если бы я была Темза, я сидела бы дома и смотрела по телевизору «Клуб кинопутешествий», а не тащилась среди ночи в Бургас…

П а р е н ь. Телевидение — это средство массового отупения. Если бы ты не смотрела каждый вечер телевизор, ты бы знала, что Темза — это река, которая течет через Лондон.

Д е в у ш к а. Я видела «Путешествие без паспорта» и знаю это, только ведь ты имеешь в виду совсем другое, правда? Поскольку Темза течет через капиталистический город, а в капиталистическом городе процветает разврат, значит, ты хочешь сказать, что я развратная…

П а р е н ь. Нет, с тобой сбрендить можно, честное слово! Чересчур ты подозрительная!

Д е в у ш к а. Подозрение помогает поддерживать положение…

П а р е н ь. Ты случайно не пишешь эпиграммы?

Д е в у ш к а. Нет, я больше театр люблю…

П а р е н ь. Ты это серьезно? Слушай, хочешь — сыграем сейчас одну пьеску?

Д е в у ш к а. Какую пьеску?

П а р е н ь. «Ромео и Джульетта»!

Д е в у ш к а. С ума сошел…

П а р е н ь. Да, есть немного, но знаешь, как интересно будет! У меня книжка есть. Давай запишемся на магнитофон и потом включим — будет ну совсем как по радио… У меня тут и еще одна пьеска есть, «Макбет» называется. Мы ее играли с бай Дамяном, лесником. Я играл короля, а он — леди Макбет. Вот смеху было!

Д е в у ш к а. Давай пьеску, а то я засну сейчас.

П а р е н ь. Вот молодец! В тебе, значит, все-таки что-то есть! Значит, и ты театралка. Держи пьеску, я налажу магнитофон. (Ставит магнитофон на столик.) Имей в виду — тут очень чувствительная мембрана… Давай я покажу тебе, откуда мы начнем… Ну и ну — увидел бы нас сейчас Шекспир… (Листает книжку.) Вот, погоди… (Читает.)

Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!

Отринь отца да имя измени…

Нет, не отсюда. Погоди, погоди… (Перелистывает страницы, читает.) «Клянись и ты, как клялся я тебе…» Опять не то. А, вот! Отсюда: «Как ты сюда пробрался? Для чего?» Это Джульетта говорит. Только знаешь чего? Сейчас у каждого постановщика есть своя концепция… Я, например, вижу Джульетту в роли Ромео, а Ромео в роли Джульетты. Так что ты будешь играть Ромео… Ну, готово! В саду Капулетти. Поздняя ночь. Там, где пишется «Джульетта», буду читать я, а где «Ромео» — ты. Внимание! Включаю магнитофон! (Включает.)

Как ты сюда пробрался? Для чего?

Ограда высока и неприступна.

Тебе здесь неминуемая смерть,

Когда тебя найдут мои родные.

Д е в у ш к а.

Меня перенесла сюда любовь,

Ее не останавливают стены.

В нужде она решается на все.

И потому — что мне твои родные?

П а р е н ь.

Они тебя увидят и у бьют!

Д е в у ш к а.

Твой взгляд опасней двадцати кинжалов.

Взгляни с балкона дружелюбней вниз,

И это будет мне от них кольчугой.

П а р е н ь.

Не попадись им только на глаза!

Д е в у ш к а.

Меня плащом укроет ночь. Была бы

Лишь ты тепла со мною. Если ж нет,

Предпочитаю смерть от их ударов,

Чем долгий век без нежности твоей.

П а р е н ь.

Кто показал тебе сюда дорогу?

Д е в у ш к а.

Ее нашла любовь. Я не моряк,

Но если б ты была у края света,

Не медля мига, я бы не страшась

Пустился в море за таким товаром.

П а р е н ь.

Мое лицо спасает темнота,

А то б я, знаешь, со стыда сгорела,

Что ты узнал так много обо мне.

Хотела б я восстановить приличье,

Да поздно, притворяться ни к чему…

Конечно, я так сильно влюблена,

Что глупою должна тебе казаться.

Но я честнее многих недотрог,

Которые разыгрывают скромниц,

Мне следовало б сдержаннее быть,

Но я не знала, что меня услышат.

Прости за пылкость и не принимай

Прямых речей за легкость и доступность…

Д е в у ш к а.

Мой друг, клянусь сияющей луной,

Посеребрившей кончики деревьев…

П а р е н ь.

О, не клянись луною, в месяц раз

Меняющейся, — это путь к измене.

Д е в у ш к а.

Так чем мне клясться?..

Внезапно раздается шум мотора.

П а р е н ь. Цистерна… (Хватает магнитофон.) Уходи быстрее!

Д е в у ш к а. Куда?

П а р е н ь. Куда хочешь, только уходи отсюда!

Д е в у ш к а. Я боюсь…

Слышен звук клаксона.

П а р е н ь. Это не цистерна. Фу, до чего труханул…

Свет фар проезжающей машины пронзает темноту.

Совсем спятил из-за этого театра… Слушай, уйди, ну пожалуйста.

Д е в у ш к а. Ну куда я пойду?

П а р е н ь. Ты должна уйти, ясно? В это время приходит цистерна, которая развозит бензин.

Д е в у ш к а. И ты очень боишься цистерны?

П а р е н ь. Ничего я не боюсь!

Д е в у ш к а. А я боюсь темноты…

П а р е н ь. Вот видишь, как получилось… Ну, я тебя очень прошу, уходи, а? И яблоко я тебе дал, и подремала ты тут немножко, и ногу я тебе перевязал, и роль тебе дал, за что же ты хочешь без ножа меня зарезать?..

Д е в у ш к а. Никого я не хочу зарезать, я просто боюсь, понимаешь?

П а р е н ь. Я тебя понимаю, да ты-то почему не можешь войти в мое положение, а? Ведь сюда скоро придут и застанут нас. Что тогда?

Д е в у ш к а. Я тебя очень прошу, разреши мне остаться хотя бы до четырех часов — как только рассветет, я уйду.

П а р е н ь. Нет, ничего ты не понимаешь! Я же не гоню тебя, я это из-за цистерны…

Д е в у ш к а. Но мне страшно…

П а р е н ь. Ладно, я выйду с тобой, постоим вдвоем на дороге. Пройдет какая-нибудь машина, я ее остановлю и попрошу взять тебя.

Слышен шум мотора.

Ну, все кончено! Это цистерна!

Свет бьет в окна станции. Парень быстро осматривает помещение, ища, куда бы спрятать Девушку. Замечает пустой красный бачок у стены.

Лезь сюда, там внутри чисто! Да поскорее!

Девушка влезает в бачок. Мотор снаружи тарахтит и смолкает, фары гаснут. Парень садится к столу, кладет голову на руки и закрывает глаза. Слышен девичий голос снаружи: «Бай Танас! Открой пока склад, я сейчас!» Через секунду в помещение быстро входит  К и с к а, развозчица бензина. Видит «спящего» Парня, подбегает к нему, целует его в макушку, дует в ухо. Парень «просыпается».

Это ты, Киска? Который час? А я тут заснул… Как раз ты мне спилась…

К и с к а. Нет, это и в самом деле я! Я, я! (После каждого «я» целует Парня.)

П а р е н ь. Ты купила мне книгу?

К и с к а (единым духом, не раздумывая, без пауз). Купила! Купила я себе, лапочка, такие серьги, чешские, ну, знаешь, там внизу, возле часов, потом купила итальянские туфли, ты бы видел, потом лен взяла фээргешный и еще греческий комплектик — стопроцентная шерсть-ангорка, а чулки — ой, просто обалденные! Мирей Матье подавилась бы от зависти, ей-богу! С ног до головы — импорт, фирма́! Мони Сорока язык проглотит — знаешь, ударник из казино. Представляешь, с кем он ходит? С Галкой, зампредседательской дочкой, она от нечего делать в самодеятельность ударилась и балет танцует на вечеринках. Ты видел ее ноги? Ой, мамочка, и это называется балет!.. А из Польши опять приехала Гацка, она архитекторшей будет. Представляешь, выиграла конкурс по птицефермам… О господи, а как начесалась! Это уж и в Габрово даже из моды вышло. Ну ладно, а ведь Мони сейчас вроде с Цветанкой кадрится — вот каша-то заварилась… Слушай, киска, показывают вторую серию! Ой, там такой Стив Ривз!.. Он самый-самый! Там, значит, есть такое место: он встает — у него грудная клетка, вот тут, делается как тригонометрия! А в зале свистят, свистят! Коцку черного погнали. А потом, представляешь, загорается свет, входит милиционер и вытряхивает его двумя пальцами, как суслика!.. А вообще, киска, очень трудная неделя. Увидишь в воскресенье, что будет на пляже. Пенка-парикмахерша толкнула мне купальник — с ума сойдешь! Я записалась — тридцать монет первая премия. Мони будет в жюри… Ух, устала я. Ты, конечно, будешь в воскресенье?

Во время монолога Киски Девушка несколько раз с любопытством выглядывает из бачка. Парень замечает это, приходит в ужас и изо всех сил отвлекает Киску от бачка.

П а р е н ь. Приду, приду. Дай мне книгу!

К и с к а. Какую книгу?

П а р е н ь. Ну я же тебе говорил — «Двигатели внутреннего сгорания».

К и с к а. А, помню. Я куплю, напиши мне только название на листочке.

П а р е н ь. Я уже писал.

К и с к а. Да? Ну ладно. Слушай! Катьку-то арестовали! Они там собирались с женатиками, как раз под нами, и представляешь, эта колбасница застукала там своего мужика, тем более у него как раз недостача в кооперации… И с доктором Лештовым какая петрушка вышла: кто-то двинул его машину, а потом спихнул ее вниз к свиноферме, прямо на памятник свинарке, да и отбили у поросенка голову. Нет, ты подожди, самый смех-то потом был: проехал мимо на мотоцикле Койчо, инструктор ДОСО, взял эту поросячью голову — и на площадь. А там, ты знаешь, памятник Делчо-воеводе, так он эту голову ему в руки и всунул, а? В общем, взялись за его патриотическое воспитание, исключили из ДОСО и выдвинули на заместителя министра… В общем, все сложно. Ну, ты приедешь в воскресенье?

Парень удерживает ее вдалеке от бачка.

П а р е н ь. Приеду. А ты не забудешь про книгу?

К и с к а. Какую книгу? Да ну тебя, как же я забуду?.. Ой, погоди, я побегу посмотрю, не курит ли там бай Танас! Я сейчас! (Выбегает.)

Пауза.

Д е в у ш к а (высовывает голову из бака). Ушла цистерна?

П а р е н ь. Давай назад! Увидит она тебя — голову оторвет!

Д е в у ш к а. Как тому поросенку…

П а р е н ь. Исчезни, мне не до шуток!

Девушка скрывается.

Надеюсь, ты не собираешься там захрапеть?

Д е в у ш к а. А что? Нельзя?

П а р е н ь. Если ты заснешь там и захрапишь — знаешь, какое эхо у этого бака?

Девушка «храпит», проверяя эффект.

Господи! Я тебя умоляю, веди себя прилично! А мне-то что же делать, а? Может, включить транзистор?

Д е в у ш к а. Музыка ее успокаивает?

П а р е н ь. Иногда успокаивает, иногда — раздражает. (Включает транзистор, там какая-то камерная музыка.) Нет, от этого она взбесится! (Выключает.)

Д е в у ш к а. А ты сам запой что-нибудь, вроде ты совсем спокоен!

П а р е н ь. Скройся, тебе говорят! (Напевает какую-то песенку.)

Входит  К и с к а.

К и с к а. Ты что это распелся, котенок, а?

П а р е н ь. Я спокоен, Киска, вот и пою. А потом, так легче не заснуть.

К и с к а. Ты знаешь, кисуля, если тебе захочется спать, а спать нельзя, полезай в бак и постой минут десять. Так вот постоишь, постоишь навытяжку — там же не разляжешься! — и спать расхочется.

П а р е н ь. Нет, ни за что! Не хочу я туда!

К и с к а. И одеяло возьми, там будет мя-агко!

Киска берет одеяло и идет к бачку. Парень хватает другой конец одеяла и тащит к себе.

П а р е н ь. Пусти! Я знаю, я умею сам стелить! Пусти!

Борьба за одеяло возле бачка. Парень выхватывает одеяло и закрывает им бачок.

К и с к а. Вовнутрь, туда! И ноги, ноги!

П а р е н ь. Знаю, знаю, сейчас!

Опять борьба. Киска хватает его за ноги и норовит втиснуть в бачок. Парень вдруг подскакивает — Девушка колет его снизу булавкой.

Убери булавку! Булавку убери, слышишь?!

К и с к а. Какую булавку, киска? Ты что так испугался?

П а р е н ь. Ой-ой-ой! Киска! Что это? (Слезает с бачка.) Откуда у тебя на лице это масло? Погоди, дай вытру! (Трет ей лицо платком.) Опусти руки! Руки опусти, говорю!

Г о л о с  б а й  Т а н а с а. Киска, поехали! Киска!

П а р е н ь. Вот, бай Танас зовет тебя, иди скорей!

К и с к а. Ну, пока, кисуля. И берегись, не вылезай особенно на дорогу: шатаются там разные автостопы, болезни разносят. Так что берегись.

Киска идет к двери, оборачивается и вдруг видит голову Девушки, выглянувшей из бачка. Голова мгновенно скрывается. Неловкая пауза.

До свиданья, котенок. Я тебя очень люблю, я правду говорю! Знаешь, как мы заживем — все будут нам завидовать… Я очень тебя люблю… Чао! (Быстро выходит. Снаружи.) Чао, киска! Бай Танас, давай яблок наберем в колхозе. Если нас схватят, я отвечаю! На меня ни у кого рука не поднимется. Я командую округом! Чао, киска!

Затарахтел мотор. Свет фар пронзает темноту, цистерна уходит. Тишина. Парень стоит и смотрит в окно — туда, где исчезла Киска. Из бачка показывается голова Девушки.

Д е в у ш к а. Ушла цистерна?

Парень все так же смотрит в окно, не отвечает.

(Выходит из бака.) Какая веселая девчонка!

П а р е н ь (не оборачиваясь). Я же тебе говорил, чтобы ты не показывалась…

Девушка поправляет волосы и стягивает ремнем спортивную сумку.

(Все так же не оборачиваясь, занятый какой-то мыслью.) Ты умеешь разговаривать с неодушевленными предметами?

Д е в у ш к а. С какими предметами?

Пауза.

П а р е н ь. Ты когда-нибудь видела северное сияние?

Д е в у ш к а. Нет. А ты видел?

Пауза.

П а р е н ь. Это я тебя спрашиваю.

Д е в у ш к а. Ну что ты пристал?

П а р е н ь. Я тебя спрашиваю: умеешь ты разговаривать с неодушевленными предметами?

Д е в у ш к а. Если выгоняешь, нечего тогда напускать туману…

П а р е н ь. Я, например, могу разговаривать с этим баком, с насосами, которые стоят там, на улице… и с этой колонкой.

Д е в у ш к а. И они тебе отвечают?

П а р е н ь. А как же! Вполне нормально отвечают!

Д е в у ш к а. Нормально? (Надевает сумку на плечо и идет к двери.) До свиданья…

П а р е н ь (кричит). Куда?!

Девушка испуганно прислоняется к стене, Парень подходит к ней.

Значит, так — потихоньку, подло, тайно… Положи сумку на кровать! Слышишь? Сумку на кровать!

Д е в у ш к а (кладет сумку и снова пытается пройти к двери. Испуганно). У меня нет денег… Нету… Вот, всего три лева… (Вынимает деньги, протягивает Парню.) Возьми, если хочешь.

П а р е н ь (берет деньги). Раз, два, три… Откуда ты взяла их?

Д е в у ш к а. Я хочу уйти…

П а р е н ь. Без денег? Куда?

Д е в у ш к а. А я могу и так, без денег… На доверии.

П а р е н ь. Ах вот как! А прежде чем ты отправилась в свой автостоп, ты спросила у матери, что такое доверие? Или точнее — твой отец доверяет матери?

Д е в у ш к а. Думаю, что да.

П а р е н ь. Так, значит, ты и думать умеешь?

Д е в у ш к а (громко и решительно). Пусти меня сейчас же, бандит! Думаешь, мне страшно?!

Идет, но Парень хватает ее за руку и крепко сжимает.

Пусти, а то закричу! Слышишь, пусти меня!

П а р е н ь (крепко держит ее за руки). Хорошо, я тебя отпущу, но сперва я должен тебя поцеловать!

Д е в у ш к а. Обещаешь?

П а р е н ь. Я никогда не вру.

Д е в у ш к а. Ладно, целуй!

Девушка закрывает глаза. Парень стоит неподвижно, глядя на ее губы. Проходит секунда, две, три. Девушка придвигается ближе, глаза ее все еще закрыты.

П а р е н ь. Открой глаза!

Девушка открывает глаза.

Возьми! (Отдает ей деньги.)

Д е в у ш к а (берет сумку и идет к двери). Счастливо… (Выходит и растворяется в темноте летней ночи.)

Парень остается один.

П а р е н ь. А у моего отца не было доверия к матери. И не зря. Уважаемый сеньор бак! Уважаемая сеньора колонка! Вы доверяете мне?

Он включает транзистор, садится и смотрит в пространство. Звучит запись из «Ромео и Джульетты», но не та шутка, которую недавно разыграли здесь Парень и Девушка, а подлинный шекспировский текст, который актеры читают поэтично, тихо. На реплике «Меня плащом укроет ночь…» Парень поднимает голову и видит  Д е в у ш к у — она стоит в дверях, слушает. Парень выключает транзистор.

Ты почему вернулась?

Д е в у ш к а. Я боюсь…

П а р е н ь. А меня не боишься?

Д е в у ш к а. Нет.

П а р е н ь. Черт вас разберет!

Д е в у ш к а. Кого?

П а р е н ь. Женщин!

Д е в у ш к а. Разберемся сами…

Пауза.

П а р е н ь. Ну вот, например, ты. Куда тебя понесло?

Д е в у ш к а. А вот подумала — и решилась.

П а р е н ь. Только, пожалуйста, не убеждай меня, что ты «подумала». Женщины не думают!

Д е в у ш к а. Думают, думают!

П а р е н ь. Ну хорошо, а сейчас, например, что ты думаешь обо всем этом?

Д е в у ш к а. О чем — об этом?

П а р е н ь. Ну вот о том, что происходит между нами.

Д е в у ш к а. А ничего не происходит…

П а р е н ь. Ты спала с кем-нибудь?

Д е в у ш к а. Нет.

П а р е н ь. Прекрасно! И я нет…

Д е в у ш к а. А кто тебя заставляет?

П а р е н ь. Ты, кто же еще? Вот смотрю я на тебя…

Д е в у ш к а. Я ухожу.

П а р е н ь. Иди, иди! Как раз в это время наверху из корчмы выходит Гошо Танго. Как пробьет час или два, выходит и ходит над обрывом. Ну, иди, иди!

Д е в у ш к а. А почему над обрывом?

П а р е н ь. А где же ходить человеку, если поблизости нет ни одного карниза?

Д е в у ш к а. Ну и трепач же ты!..

П а р е н ь. Ладно. Если я трепач — иди.

Д е в у ш к а. Эти лунатики, если их не трогать, ничего плохого людям не делают.

П а р е н ь. Наш Гошо делает…

Д е в у ш к а. Дай честное слово!

П а р е н ь. Нет такого слова.

Д е в у ш к а. Нет есть! Ты видел, как я стояла, когда ты хотел поцеловать меня?

П а р е н ь. И всегда ты делаешь то, что задумала?

Д е в у ш к а. Нет!.. В первый раз…

П а р е н ь. Что — «в первый раз»?

Д е в у ш к а. Да вот — решила в первый раз отправиться в путешествие автостопом. И отправилась…

П а р е н ь. А до сих пор почему не делала этого?

Д е в у ш к а. Не знаю. Все хотела себя понять. И книги читала по психологии…

П а р е н ь. Человек, если что решил, железно должен все выполнить.

Д е в у ш к а. А ты всегда выполняешь?

П а р е н ь. Не всегда. Но сейчас я задаю вопросы, а ты — отвечаешь, ясно? Ну, рассказывай!

Д е в у ш к а. Я разговаривала с другими девочками… И они тоже не могут… Вот решат что-нибудь — и не могут выполнить. Неужели мы все такие, болгарки, — не можем?

П а р е н ь. Непатриотичное направление мыслей у тебя! А Ботев?

Д е в у ш к а. Наоборот, я очень люблю Болгарию, только я не Ботев.

П а р е н ь. Ты как думаешь, если бы Ботев появился сейчас, ему бы обстригли бороду? А?

Д е в у ш к а. Я с тобой серьезно говорю.

П а р е н ь. И я серьезно тебя спрашиваю.

Д е в у ш к а. Ты думаешь, если у тебя отрастет борода, ты будешь такой, как Ботев?

П а р е н ь. Почему бы нет?

Д е в у ш к а. А потому, что дело не в бороде!

П а р е н ь. Ну ладно, вот представь себе, капитан парохода, на котором плывет Ботев, говорит ему: «Я сейчас остановлю пароход, и ты со своим отрядом сойдешь на берег, но прежде сбрей бороду, нельзя идти в таком виде к народу, потому что тебя примут за интеллигента…»

Д е в у ш к а. Глупости говоришь!

П а р е н ь. Глупости, но ведь правильно?

Д е в у ш к а. Нет правильных глупостей.

П а р е н ь (с досадой). А не глупость, что Ботев, у которого было всего двести человек в отряде, отправился освобождать Болгарию от турок? А?

Д е в у ш к а. Он был уверен, что поднимет весь народ.

П а р е н ь. Он-то был уверен, а они?!

Д е в у ш к а. А почему ты, собственно, кричишь на меня?

П а р е н ь. А потому, что такие, как ты, предали Васила Левского — те, кто не верил в глупости!

Д е в у ш к а. А ты чего задаешься? Если хочешь прославиться, возьми да подожги бензоколонку. Неужели ты думаешь, что Ботев о славе думал?

П а р е н ь. Откуда ты знаешь? Может, ему немножко и этого хотелось? Человек — это ведь нечто такое сложное. Особенно мужчина.

Д е в у ш к а. А что, например, сложного в тебе?

П а р е н ь. Этого не увидать глупым женским глазом!

Д е в у ш к а. Если хочешь знать, то, что можешь ты, могу и я.

П а р е н ь. Ах вот как? Ладно, посмотрим! Можешь ли ты, например, поговорить с этой колонкой? (Подходит к бензоколонке.) Я, например, могу взять у нее интервью.

Д е в у ш к а. Ну, возьми!

П а р е н ь. Не веришь? Хорошо! (Становится напротив бензоколонки и незаметно включает магнитофон.) Уважаемая сеньора колонка! Могу ли я задать вам несколько вопросов?

Б е н з о к о л о н к а. Спрашивайте, спрашивайте, молодой человек. Это хорошо, когда молодые люди задают вопросы!

П а р е н ь. Что вы думаете о современной молодежи?

Б е н з о к о л о н к а. Сократ когда-то сказал: современная молодежь не уважает стариков. Она…

П а р е н ь. Я спрашиваю вас о современной молодежи, а не о когдатошней.

Б е н з о к о л о н к а. Когдатошняя молодежь была в свое время современной. Как видите, недостатки современной молодежи уходят корнями в прошлое, которому две с половиной тысячи лет…

П а р е н ь. Уважаемая сеньора колонка, а какие недостатки современной молодежи вы считаете главными?

Б е н з о к о л о н к а. Слушайте внимательно!

Слышатся таинственные звуки тимпана или тарабука, они слагаются в современные танцевальные ритмы, сменяющие друг друга. Этот своеобразный ритмический монолог длится 20—25 секунд.

Вы все поняли, молодой человек?

П а р е н ь. Абсолютно все! Простите, еще один вопрос: представительницей какого типа колонок вы являетесь?

Б е н з о к о л о н к а. В данный момент я выражаю мнение двадцатилитровых колонок.

П а р е н ь. Но ваш объем — десять литров…

Б е н з о к о л о н к а. Молодой человек, вы задаете слишком много вопросов! Все!

Пауза.

П а р е н ь (Девушке). Ну, что скажешь?

Д е в у ш к а. Ого, ты молоток… А зачем ты разговариваешь с неодушевленными предметами?

П а р е н ь. Понимаешь, малышка, неодушевленный предмет как-то более сосредоточен, что ли, более терпим к человеку, более умен…

Д е в у ш к а. А ты можешь разговаривать только с колонкой или, например, с баком тоже?

П а р е н ь. Могу и с баком, но я больше люблю колонку…

Д е в у ш к а. Бак, наверное, очень гудит.

П а р е н ь. Вообще, одно дело — колоночка, другое — бак.

Д е в у ш к а. Ясно. А с цистерной-то ты, конечно, не разговаривал, она на тебя и внимания не обращает.

П а р е н ь. Я боюсь ее спрашивать. Ведь я иногда задаю такие вопросы…

Д е в у ш к а. Боишься, что она взорвется?

П а р е н ь. А ты думаешь — нет?

Д е в у ш к а. А ты поговори с ней издалека.

П а р е н ь. Слушай, какие мы с тобой тут глупости говорим, а? Так я соскучился по глупому человеку!

Д е в у ш к а. Почему? Разве Киска так редко бывает здесь?

П а р е н ь. Прости, ты о чем?

Д е в у ш к а (смеется). Ишь ты — «прости», говорит. Что это ты вдруг такой вежливый стал?

П а р е н ь. Слушай, ты! Ты Киску не трогай…

Д е в у ш к а. Прости — почему?

П а р е н ь. Киска, она… Я люблю ее.

Д е в у ш к а. Она ужасная дура, эта твоя Киска!

П а р е н ь. Если ты скажешь еще хоть одно плохое слово про нее, я тебя выгоню!

Д е в у ш к а (единым духом). Твоя Киска дура, пустельга, трепачка, эгоистка, и думает только о себе, и не любит тебя, и только и старается всем нравиться: и Мони-ударнику, и Стиву Ривзу с тригонометрией, и этому мотоциклисту с поросенком, и Делчо-воеводе; она не стоит тебя, потому что ты добрый, потому что ты всю ночь продаешь тут бензин, и не спишь, и разговариваешь с бензоколонкой, и все делаешь ради нее, а она этого ничего не понимает, а ты ничего не видишь, потому что такие, как ты, ничего не видят, потому что ты добрый, потому что ты слепой и глупый, глупый, глупый!!!

Пауза.

П а р е н ь. Вали отсюда, дохлятина несчастная!

Д е в у ш к а. Я пойду, но мне очень обидно за тебя… (Выходит.)

П а р е н ь (в одиночестве). Мсье бак, все женщины психованные! (Барабанит пальцами по баку, бесцельно тычется во все углы.)

В дверях снова появляется  Д е в у ш к а.

Д е в у ш к а. Извини, я опять вернулась… Там что-то грохнуло в темноте, и я струсила… Ты прости за то, что я тут наговорила про Киску…

П а р е н ь. Наоборот, выдумщица, я очень доволен!

Д е в у ш к а. Я не выдумщица… Мне просто страшно…

П а р е н ь. Дай я тебя расцелую, трусливая ты моя выдумщица! (Обнимает ее, целует.)

Д е в у ш к а (удивленно). За что ты меня целуешь?

П а р е н ь. Потому что ты первый человек, который изругал эту мою Киску! Уже целый год кто ни увидит нас — все Киска да Киска, лучше Киски нет девушки, Киска — чудесная девушка, Киска — самая милая девушка на свете… Все Киска да Киска… И никого не нашлось, кто бы сказал о ней плохое слово, кто бы ей нагрубил, обидел — тогда и я бы почувствовал себя мужчиной, защитил бы ее, может, даже подрался с кем… Только-то я решил, что ее на руках носить надо, эту мою распрекрасную Киску, и тут явилась ты. Спасибо тебе!

Д е в у ш к а. Ничего не понимаю…

П а р е н ь. Сейчас поймешь! Слушай.. С двух сторон будет стоять конная милиция… Никого не будут пускать от девяти до десяти часов среднеевропейского времени… Ты видишь эти маленькие красные тюбики, на которых написано «Шелл»? Я собрал их больше двухсот штук. Мои друзья нанижут их на проволоку, и мы повесим их на каштаны, как гирлянды, как на Первое мая в Софии… Гирлянды, гирлянды! И вдруг — музыка!

Звучит свадебный марш. Парень хватает Девушку за руку.

И мы идем! Впереди — мы: я в белом костюме, в галстуке, на мне все блестит, и рядом со мной — Киска, эта самая Киска в белом платье с длинным, длиннющим шлейфом… Мы идем, идем, уже середина пути, а конца шлейфу не видно! А на балконах народ, и все кричат «Да здравствует Киска!».

Девушка, как будто обманувшись в чем-то, отнимает руку у парня.

И бросают цветы, много-много цветов… Вдруг группа пионеров разрывает цепь и устремляется к нам! Самый маленький тянется на носочках, завязывает Киске красный галстук. «Дорогая товарищ Киска! Мы, пионеры, никогда не забудем!..» — и забыл, чего они не забудут. А Киска целует его, и я целую — важно, как государственный деятель. И гремит «ура-а!». И тюбики вертятся, и весь город вертится, и мы вер-тим-ся-а-а… И уже мы не идем по улицам, а летим над домами, над деревьями и слышим снизу голоса: «Смотрите! Смотрите! Млечный Путь среди бела дня!» А на самом деле это Кискин шлейф — белый и длинный, как Млечный Путь… А дальше не знаю, что будет…

Пауза. Девушка снова молча берет сумку и медленно идет к двери.

Куда ты?

Д е в у ш к а. Ухожу.

П а р е н ь. Куда?

Д е в у ш к а. В Софию, куда же…

П а р е н ь. Но ведь ты решила попасть к морю?

Д е в у ш к а. Смысла нет.

П а р е н ь. Как это так — «смысла нет»?! Кто это тебе сказал, что нет смысла выполнить свое решение, сопля ты этакая?! И хватит нюни распускать! Ты не знаешь, что такое море! Ты никогда не видела столько воды, собранной вместе… И потом — там, где тебе кажется, что оно кончается, оно не кончается вовсе… У него нет конца… Так что — вперед!

Снаружи слышатся голоса и смех. Парень и Девушка смотрят на дверь. Входит  Л е с н и к, в руке у него заяц. Ветеринар и директор МТС остались где-то там, в темноте. Лесник сконфуженно смотрит на Парня и Девушку, нерешительно кивает им.

Пауза.

Ну что, поймал их?

Л е с н и к. Они меня поймали…

П а р е н ь. И о чем речь была?

Л е с н и к. О Гошке моем… О техникуме, куда он хочет…

П а р е н ь. Ах, о Гошке, о техникуме… Что ж, браво, браво! Оказывается, они очень добрые люди! Вот и зайца тебе дали — у-у, какой большой заяц, на полтора кило потянет! (Вырывает зайца из рук Лесника.) Теплый еще… Наверное, последним выстрелом уложили… Ветеринар, наверно, а? Ну говори, что ж молчишь! Ты ведь решил поймать, да? И показать им кузькину мать, да? Ну, говори, что онемел?!

Лесник вырывает зайца из рук Парня.

Л е с н и к. Не лезь не в свое дело, паршивец!

Лесник исчезает в темноте. Оттуда слышится его бормотание: «Вот паршивец этакий… Учить меня будет…», потом громкий смех всех троих.

П а р е н ь (Девушке). Слушай, иди, иди! Потому что когда-нибудь ты вспомнишь, что вернулась с середины пути, и тебе станет очень горько. И может, если ты вернешься в этот раз, ты потом никогда во всю свою жизнь никуда не придешь и ничего не достигнешь!

Д е в у ш к а (ободренная его словами). Ладно. А море далеко?

П а р е н ь. Все моря далеко. Иди!

Д е в у ш к а (у двери). Счастливо! И прости за то, что я наговорила про Киску.

П а р е н ь. Пока! А на обратном пути завернешь ко мне и расскажешь, были ли там красивые иностранки. Я знаю способ, как сразить девчонку наповал и без магнитофона, и без разговоров с колонками… Запомни: бензоколонка, девятый километр! Ну, улыбнись и иди!

Д е в у ш к а. До свиданья! (Выходит и исчезает во мраке.)

П а р е н ь (кричит ей вслед). До свиданья! До свиданья!.. До свиданья…

Занавес.

Моцарт

Перевод И. Марченко

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ю н о ш а.

Д е в у ш к а.

Т е т к а.

С т а м е н о в.

М и л и ц и о н е р  в  ш т а т с к о м.

Терраса на крыше жилого дома. Открывается крышка люка. Озираясь, на террасу поднимается  Д е в у ш к а. Она вытаскивает из-под навеса какие-то старые барабаны, расставляет возле дымохода и начинает в них бить. Несколько секунд спустя крышка люка снова открывается, на террасу осторожно, крадучись поднимается  Ю н о ш а. Он включает самодельный транзистор, находит музыку в ритме барабанного боя и приближается к Девушке. Девушка перестает бить в барабаны.

Пауза.

Ю н о ш а. Извините, вы существуете?

Д е в у ш к а. Бью в барабаны — следовательно, существую.

Ю н о ш а. А мне показалось, что вы — цветная открытка.

Д е в у ш к а. Что ж, тогда напишите адрес и отправьте меня кому-нибудь.

Ю н о ш а. Кому?

Пауза.

Д е в у ш к а. Ну, хватит. Иди-ка отсюда.

Ю н о ш а. Крыша не собственность твоего папаши, она принадлежит всему кооперативу.

Д е в у ш к а. Да еще этот транзистор… Прошу тебя, иди отсюда, потому что мне через час — к портнихе.

Ю н о ш а. Что репетируешь?

Д е в у ш к а. Тебе это безразлично, ты сейчас ломаешь голову, как бы со мной поговорить…

Ю н о ш а. Если хочешь, можем поиграть вместе.

Д е в у ш к а. На чем ты играешь?

Ю н о ш а. На транзисторе.

Д е в у ш к а. Мог бы хоть на трубе выучиться.

Ю н о ш а. Не могу.

Д е в у ш к а. Почему?

Ю н о ш а. Музыка мне противопоказана. Били меня в детстве.

Д е в у ш к а. За что били?

Ю н о ш а. Учился на скрипке. Как-то отец мне говорит: «Или играй, или брось эту скрипку!» Я спросил, куда мне ее бросить, и он влепил мне пощечину.

Д е в у ш к а. Велика важность — пощечина! Мать разбила скрипку о мою голову. Представляешь, какая у меня голова была восемь лет назад? Интересно, а Моцарта в детстве тоже били?

Ю н о ш а. Не хватало еще, чтобы Моцарта били. Кто такой его отец, чтобы бить Моцарта?

Д е в у ш к а. Да в детстве!

Ю н о ш а. Бить Моцарта — ты что, сдурела?

Д е в у ш к а. Знаешь, катись-ка отсюда, очень тебя прошу. Мне надо побарабанить еще хоть полчасика.

Ю н о ш а. Да не могу я уйти, ты не понимаешь! Барабань себе, сколько хочешь, а у меня тут дело есть.

Юноша достает из-за дымохода куски стекла. Вынув из кармана газету, поджигает ее и начинает коптить стекла. Девушка склоняется над горящей газетой, прикуривает сигарету.

Вот так… Ты, конечно, слышала, что будет солнечное затмение? Читала в газетах?

Д е в у ш к а. Меня больше к телевизору тянет.

Ю н о ш а. Полное солнечное затмение! Соображаешь, что это значит? Вот сейчас вот оно произойдет, а потом жди его еще сто лет — и неизвестно еще, дождешься ли. Весь мир об этом знает, а ты — нет.

Д е в у ш к а. Велика важность.

Ю н о ш а. Бывает, конечно, аполитичность, но чтоб до такой степени…

Д е в у ш к а. При чем тут политика — в солнечном-то затмении?

Ю н о ш а. А ты думаешь, солнце светит так просто, за здорово живешь?

Д е в у ш к а. А для чего же?

Ю н о ш а. Дело вообще не в том, светит оно или не светит. Через полчаса, к примеру, оно погаснет.

Д е в у ш к а. Ну и что?

Ю н о ш а. А ты что, даже не задумываешься, почему это происходит?

Д е в у ш к а. Думай не думай — это случится. Мне абсолютно все равно.

Ю н о ш а. Это у тебя от барабанов.

Д е в у ш к а. Думаешь, я всю жизнь буду бить в барабаны? Для меня это просто отдушина. Так я освобождаюсь от нервного перенапряжения. Стоит только ударить в барабаны — и становится легче. Это вроде отдушины… У каждого человека должна быть какая-то отдушина.

Ю н о ш а. Ты это где-то слышала — голову даю на отсечение, ты не сама это придумала!

Д е в у ш к а. Все мы что-то где-то слышали… По-твоему, люди каждый раз все заново выдумывают? Было когда-то десяток-два гениев, а потом с помощью средств связи весь мир постепенно узнал одни и те же истины…

Ю н о ш а. Каждый человек — это что-то новое! С него начинается что-то такое особенное, что не присуще никому другому.

Д е в у ш к а. Воображаешь, ты что-то мне доказал?

Ю н о ш а. А почему я должен тебе что-то доказывать?

Д е в у ш к а. Чтобы меня убедить.

Ю н о ш а. Скажи, этот дымоход доказывает что-нибудь вон тому дымоходу?

Д е в у ш к а. Так ведь то дымоходы. А мы ведь — люди.

Ю н о ш а. Дымоходы, люди — все едино, моя дорогая… Я сказал «моя дорогая» — и вдруг почувствовал, что люблю тебя. Я говорю совершенно серьезно. Но если ждешь, что я сейчас начну читать тебе стихи, — значит, думаешь, что я тебя не уважаю. Мне нечем тебя «охмурять» — я нигде не путешествовал, и рассказывать мне не о чем. Вот он, транзистор, — все, чем могу похвалиться. Своими руками сделал, если только ты способна это оценить…

Д е в у ш к а. Коробка из-под чего?

Ю н о ш а. Халва в ней была. На семи полупроводниках. Правда, полупроводники я не сам делал. Все остальное — по схеме. Вот тут катушки… В общем, можно сказать, своими руками сделал. Если это тебе интересно, я, конечно, польщен. Труд как-никак. Почти изобретение. Да, изобрел это кто-то другой, до меня, я собрал его по чужим чертежам, но для человека безо всякой подготовки это тоже достижение. В конце концов, дело не в изобретении, а в том, что это меня увлекает. У меня есть увлечение. Где-то я читал, что, когда начинают говорить об увлечениях, дело плохо. Это, говорят, увлечения, и необходимо принимать меры. Почему принимать меры? Надо принимать меры против тех, у кого нет увлечений. И вообще я могу тебе многое об этом рассказать, если тебе интересно, конечно. Понимаешь, меня-то эти мои рассуждения очень волнуют. Но это уже от самолюбия.

Д е в у ш к а. Ш-ш-ш! (Показывает на люк, который медленно открывается.)

Девушка и Юноша быстро прячутся за одним из дымоходов. Из люка появляется  Т е т к а  с корзиной, полной выстиранного белья. Тетка из тех, которым свойственно разговаривать самим с собой или с воображаемым собеседником. Она говорит, развешивая белье.

Т е т к а. Сорочки, простыни, трусы, комбинации… Вот я вас развешаю, будете сохнуть. Перво-наперво гляну, как веревки натянуты. Так. Хорошо. (Обращается к воображаемой кошке.) Брысь! Брысь отсюда! Нечего болтаться под ногами.

Ю н о ш а. Она разговаривает с кошкой. Это у нее с тех пор, как ее кошка сдохла.

Т е т к а. Я знаю, что говорю. Думаешь, ежели я необразованная, то, значит, глупая? Ты на них внимания не обращай. Им делать нечего, вот и выдумывают. Слушай, что я́ тебе говорю. Это солнечное затмение русские придумали. Третьего дня мне Донка Леферова в очереди сказала. Она с начальством якшается, уж она-то все знает. Ну вот, кто-то ей там сказал: русские решили закрыть солнце — чтоб американцев постращать. А те твердят по радио: мол, это враки, мол, это природа сама устроила затмение, чтобы всем доказать, что есть бог!.. Но я американцам не верю. Им бы только президентов убивать. Всех своих президентов поубивали. И еще, говорят, будем убивать. Государство называется. (Кошке.) Да перестань ты! Стану я слушать твои сплетни!.. Слушай лучше, что я тебе скажу… Может, эти русские и закроют солнце, почему не закрыть? Они когда-то собаку в небо запустили, и она летала, а потом и людей запускали. Впрочем, меня это не касается. А то потом скажут: что ты суешься не в свое дело? Ведь когда я насчет картошки сболтнула, как меня потом чистили на агитпункте. Не стану я в это соваться, однако насчет американцев согласна: какое ж это государство? Понаехали четыреста-пятьсот лет назад невесть откуда — ну разве это нация? Да ладно, пускай, какой ни на есть — народ, только что-то ни про их Бетховена не слыхать, ни про Медичи. Ружья им все подавай… Смотришь на них в кино — жуют да жуют. И что это они все жуют? Жуют и болтают. И ходят-то не по-людски, а все как-то выпендриваются. И орут: «О-хо-хо! О-хо-хо-о-о! Хайду-ю-ду-у-у!..» И чего ж это они орут? Ну скажи на милость, чего орут-то?

Ю н о ш а. Сейчас заведется про биотоки.

Т е т к а. А почему бы нет? Почему ж не поговорить? Должен ведь кто-то все растолковывать народу. Я, может, и простая женщина, однако доверяю науке полностью. Конечно, та особа, которая взглядом всякие предметы передвигала, оказалась аферисткой, у нее потом магнит под юбкой нашли. Но в таком деле наверняка можно и без магнитов обойтись — ведь наука ясно говорит, что человек что-то там такое излучает. Только пока не могут разглядеть, что́ именно. Вот наешься чесноку, к примеру, потом его излучаешь, а увидеть это — не увидишь. Вот какое дело, в этом во всем я разбираюсь, только соваться не хочу, чтоб потом не сказали: «Чего суешься?»

Ю н о ш а. Больше всего она любит порассуждать о происхождении человека. Тетя, расскажи что-нибудь о происхождении.

Т е т к а. А, тут ты меня не собьешь, потому как уж в этом-то я уверена. Плюнь на эти россказни, будто все люди произошли от обезьяны. Верно, некоторые — от обезьяны, однако не все. Те, которые от обезьяны, любят вверх карабкаться. Воображают, что, ежели вскарабкаются высоко, их примут за что-то другое. Но обезьяна есть обезьяна, ей ведь невдомек, что чем выше заберется, тем лучше виден голый ее зад… Потому-то самые хитрые из обезьяноподобных стараются все делать на ровном месте, чтобы никто не догадался, от кого они происходят. А вот те, которые не от обезьяны, те произошли от рыбы. Они лишь таращатся на обезьяноподобных и помалкивают. Потому что рыба, как известно, не может выражаться вслух, а писать и подавно. Так что рыбы и обезьяны — вроде как ближайшие родственники. Ну вот тебе картина происхождения… В общих чертах.

Ю н о ш а. Она так еще два часа может трепаться!

Т е т к а. Ты слушай, слушай, что тебе говорят. Авось поумнеешь. Когда человек слушает, он ведь чему-то учится. Я все, что знаю, услышала. Читать не умею, однако разве похожа я на неграмотную? Услышанное лучше запоминается, чем прочитанное. Начитаться ведь можно и всяких глупостей, зато из услышанного выбираешь только самое дельное. Потому что тому, кто говорит глупости, можно сказать: «Займись-ка ты лучше делом!» А попробуй это сказать тому, который глупости пишет, он ответит: «Да это мое дело и есть!» И кто только этот народ научит уму-разуму? Умри я завтра — кто его научит? Не умеем уважать людей мы, болгары… А наука — большая сила, что да, то да. Чао! (Уходит, но тут же возвращается.) Я столько еще всего знаю, да не хочу соваться, чтоб потом не говорили: «Чего суешься не в свое дело?» Ну, чао! (Уходит.)

Пауза.

Юноша и Девушка выходят из-за дымохода. Слышно мяуканье кошки.

Д е в у ш к а. А тут и на самом деле кошка была.

Ю н о ш а. Это другая кошка, настоящая. Ты знаешь, почему она мяучит?

Д е в у ш к а. Наверное, с котом заигрывает.

Ю н о ш а. Причина этого мяуканья вовсе не секс.

Д е в у ш к а. Что же?

Ю н о ш а. Сама знаешь — девушки любят завуалированные непристойности. Я вот сказал, что причина этого мяуканья не секс. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что такое секс?

Д е в у ш к а. Ну ладно, говори, по какой причине.

Ю н о ш а. По космической.

Д е в у ш к а. Глупости!

Ю н о ш а. Не веришь? Это у тебя тоже из-за барабанов… Животные предчувствуют солнечное затмение, и это их беспокоит. Чувствуют они, что в природе что-то творится. И поскольку кошка не понимает, как происходит солнечное затмение, она пугается и мяучит. Так же вот и с людьми. Когда они не понимают чего-то, им становится страшно.

Д е в у ш к а. Нечего приписывать общественный характер явлениям природы. По-моему, в социалистической стране вообще не может быть солнечного затмения. У нас солнце светит ярко и неугасимо.

Ю н о ш а. И все же на нем есть разные там пятна.

Д е в у ш к а. Я их не видела и слухам не верю.

Ю н о ш а. Возьми стеклышко — увидишь. (Протягивает ей закопченное стекло.) Смотри.

Д е в у ш к а. Не вижу я никаких пятен.

Ю н о ш а. Сквозь стекло смотри!

Д е в у ш к а. Если ты вообразил, что пятна есть, — дело твое, а я не вижу.

Ю н о ш а. Чего тут воображать, когда они видны.

Д е в у ш к а. В конце концов, я могу тебе поверить… Может, они и есть там, эти пятна.

Ю н о ш а. Да зачем верить-то? Может, их и нет вовсе. Может, я закоптил стекло больше, чем надо…

Д е в у ш к а. Нет, почему же… Я тебе верю.

Ю н о ш а. А ты особенно не верь тому, чего не видела собственными глазами.

Д е в у ш к а. Трусишь, да?

Ю н о ш а. Чего?

Д е в у ш к а. Того, что я тебе верю.

Ю н о ш а. Подозрениями хочешь помучить? Я сам замучаю тебя ими, когда мы поженимся.

Д е в у ш к а. Мать честна́я!.. А кстати, откуда взялось это выражение — «мать честна́я»?

Ю н о ш а. Откуда взялось?

Д е в у ш к а. Что-то ведь оно означает. Почему, например, именно мать, а не что-то другое?

Ю н о ш а. Вот именно, речь идет о другом. Здесь переносный смысл…

Д е в у ш к а. Какой же?

Ю н о ш а. В разных положениях разный…

Д е в у ш к а. Корчишь из себя философа, а объяснить не можешь.

Ю н о ш а. Я философ, когда остаюсь один. А в присутствии других людей я скептик.

Д е в у ш к а. Как по-твоему, обидные вещи ты говоришь?

Ю н о ш а. Для кого обидные — для меня, для тебя?

Д е в у ш к а. Для меня, конечно. Кто же станет обижать самого себя?

Ю н о ш а. Занимаются же люди самокритикой.

Д е в у ш к а. Заниматься самокритикой не обидно — это свидетельство силы.

Ю н о ш а. Кто сильный? Тот, кто занимается самокритикой, или тот, кто вынуждает к этому других?

Д е в у ш к а. Ну, меня на такой демагогии не проведешь.

Ю н о ш а. Ты вообще к кому-нибудь относишься с доверием?

Д е в у ш к а. Отношусь. К богу.

Ю н о ш а. Так ты верующая?

Д е в у ш к а. Я верю в своего бога.

Ю н о ш а. Кто же он, твой бог?

Д е в у ш к а. Я поклялась никому этого не говорить. Но раз не могу удержаться — что же делать…

Ю н о ш а. Ну, говори, говори.

Д е в у ш к а. Клянись, что никому не скажешь.

Ю н о ш а. Клянусь.

Д е в у ш к а. Если проболтаешься, я расскажу, что ты мне говорил, что на солнце есть пятна.

Ю н о ш а. Не валяй дурака.

Д е в у ш к а. Мой бог! Он самый совершенный, самый умный, самый красивый, самый честный.

Ю н о ш а. Я сейчас обижусь.

Д е в у ш к а. Когда он говорит, его слова льются, льются, льются…

Ю н о ш а. Как что?

Д е в у ш к а. Когда он смотрит на меня своими черными очами-маслинами, они блестят, блестят, блестят…

Ю н о ш а. Как что?

Д е в у ш к а. Пальцы у него тонкие и длинные, длинные, длинные…

Ю н о ш а. Ты с чем-нибудь сравнивай, не могу же я все время придумывать сравнения! Нервных клеток на сравнения не хватает…

Д е в у ш к а. Ни у кого я не видела таких длинных пальцев.

Ю н о ш а. Хорошо еще, если этот, с длинными пальцами, не окажется карманником.

Д е в у ш к а. Он всегда в моем сердце! И людская злоба бессильна изгнать его оттуда до конца моих дней, до могилы.

Ю н о ш а. Изгонит, изгонит. Человеческая злоба все может изгнать. Зовут его как?

Д е в у ш к а. Его зовут… его зовут…

Ю н о ш а. Ну, скорее! Не тяни за душу!

Д е в у ш к а. Первая буква «С», как сокол. Вторая — «И», как истина. Третья — «М», как море. Четвертая — «О», как огонь.

Ю н о ш а. Сокол… Море… Симо! Это так зовется твой сокол — Симо? Симо! Мать честная! Никогда бы не подумал, что можно полюбить человека с таким именем!

Д е в у ш к а. Не получается у тебя сатанинский смех.

Ю н о ш а. Да я от горя смеюсь, радость ты моя… Пойми, когда выдумаешь себе такого вот героя, он в конце концов не может не оказаться мошенником. Потому я и предлагаю тебе себя.

Д е в у ш к а. Любовь — это судьба. Я предназначена кому-то… И у меня плохое предчувствие, что этот кто-то — не ты. Когда я говорю «плохое» предчувствие, я имею в виду — плохое для тебя.

Ю н о ш а. Ох уж эта мне интеллектуальная софистика, ненавижу ее!

Д е в у ш к а. Интеллектуальная софистика? Что-то есть магическое в этих словах — разумеется, если они не оскорбительны для меня.

Ю н о ш а. Как можно допускать подобные мысли, очарование мое, солнце мое, барабан мой!..

Открывается люк, появляются  а р х и т е к т о р  С т а м е н о в  и еще какой-то  м у ж ч и н а. С их появлением молодые люди замолкают. Пауза. Стаменов ходит вокруг дымоходов и антенн и что-то ищет. Вынюхивает, как ищейка. Все за ним наблюдают.

С т а м е н о в (мужчине). Нет его. Спрятали. (Обращаясь к молодым людям.) Где он?

Д е в у ш к а. Кто?

С т а м е н о в. Ах, мы не понимаем, кто!

Ю н о ш а. Да он здесь.

С т а м е н о в. Где?

Ю н о ш а. Здесь где-то, поблизости…

С т а м е н о в. Ты о чем?

Ю н о ш а. О том, что вы ищете. Оно не может затеряться. Ничто в природе не исчезает.

С т а м е н о в. Ну, так где же его сохраняет природа?

Ю н о ш а. Вы слишком на нервы действуете, товарищ. Объясните, что вы ищете?

С т а м е н о в. Молодые, а уже нервные.

Ю н о ш а. Что вам от нас нужно?

С т а м е н о в. Коврик!

Ю н о ш а. Коврик… Украли ваш коврик.

С т а м е н о в. Невинные, как две снежинки, слетевшие на крышу… Я спрашиваю, где коврик, который она здесь разостлала, на котором вы потом лежали…

Ю н о ш а. И который потом…

С т а м е н о в. Сообразил наконец.

Д е в у ш к а. Но вы…

С т а м е н о в. А вот уж мы — нет! Мы не лазаем по крышам. У нас есть законные, священные постели.

Ю н о ш а. Кто этот товарищ?

С т а м е н о в. Товарищ из милиции.

Ю н о ш а (милиционеру). Товарищ милиционер, можно с разрешения власти дать ему по зубам?

Милиционер молчит.

Нельзя. А следовало бы.

С т а м е н о в. Дай сюда свою правую руку.

Ю н о ш а. На!.. Не бойся! Бить не разрешают.

С т а м е н о в (достает какую-то коробочку и листок бумаги). Большой палец. (Берет отпечаток пальца.) Указательный! Средний!.. Безымянный… Мизинец… Вот так… А теперь всю ладонь. Пошли, товарищ милиционер.

В это время Юноша делает вид, что собирается снять ботинок.

Ты что? Бежать собрался?

Ю н о ш а. Зачем же? Я подумал, с ног, наверное, тоже нужны отпечатки.

С т а м е н о в. Где транзистор?

Ю н о ш а. Вот он.

С т а м е н о в. Не валяй дурака. Где транзистор из моей машины? Ты выкрал его на прошлой неделе. Ты выкрал — и отпечатки это подтвердят.

Ю н о ш а. Здесь, в этой коробке. Только я его не крал, я просто-напросто его разобрал, потому что увлекаюсь техникой.

С т а м е н о в. Из любви к технике, значит.

Ю н о ш а. Совершенно верно — из любви. То, что делается из любви, нельзя называть кражей.

С т а м е н о в. Вы слышите этого философа? Если это не кража, как же это тогда называется?

Ю н о ш а. Услуга.

С т а м е н о в. Значит, ты его взял, чтоб оказать себе услугу?

Ю н о ш а. Не себе, а вам.

С т а м е н о в. Благодарю. Очень тронут.

Ю н о ш а. Пожалуйста, не за что.

С т а м е н о в. Где транзистор?

Ю н о ш а. Здесь.

С т а м е н о в. Где — здесь, молокосос?

Ю н о ш а. Не принимаю это оскорбление в силу неравенства интеллектов.

С т а м е н о в (хватает коробку-транзистор и силится открыть). Где мой транзистор?

Ю н о ш а. Зачем же так грубо?.. Минутку, я покажу. (Открывает коробку.) Вот он, видите? Вот это — полупроводничок, и вот это тоже, а вот здесь другой. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. В вашем столько было? Не знаете. Семь, конечно, можете мне верить. Вас интересует, где шкала, заводская коробочка, ручки настройки и тэ дэ. Все — вдребезги… Привязал камень — и в канал. Я это сделал, чтоб меня не поймали. В смысле, чтобы поймали не сразу… А вот катушки, вот эти проволочки — это уже собственная моя работа. Верно, сделано по схеме, но поначалу без этого не обойтись. Вот и все в нескольких словах.

С т а м е н о в. Ты ненормальный?

Ю н о ш а. Вот вы уже и оскорбляете. Я ведь сказал, никакого приемника я у вас не брал. У таких, как вы, не украдешь. У таких, как вы, надо просто изымать кое-какие вещи.

С т а м е н о в. Послушай-ка, Эдисон…

Ю н о ш а. Да-да… Они вам ни к чему… Например, этот дымоход, когда он дымит… Верно, дым — это его дым, но, если я, к примеру, возьму этот дым, станет ли дымоход сердиться и требовать его обратно? Зачем он ему? Но не подумайте, что я говорю все это просто так — все имеет свою логику.

С т а м е н о в. Какая логика? Отпереть мой «Москвич-408», сиденье которого можно превратить в постель, отвернуть приемник, разбить его футляр вдребезги, выбросить в канал — это, по-твоему, дым? Ты чего добиваешься — чтоб я вышел из себя?

Ю н о ш а. Ни в коем случае! Ведь мне потом не загнать вас обратно. Все-таки кожа держит вас в каких-то рамках.

С т а м е н о в. Ты арестован!

Ю н о ш а. Один вопрос. Кто автор Фантастической симфонии? Не знаете… Тогда зачем вам приемник?

С т а м е н о в. Послушай-ка, Моцарт! Я человек занятой, мне некогда заниматься глупостями. У меня все в порядке, как в аптеке, — на каждом сантиметре моего письменного стола лежат предметы, лежат каждый на своем, точно определенном месте.

Ю н о ш а. Вот это да!

С т а м е н о в. Не перебивай старших! (Бьет его по щеке.) Этого тебе мало! Надо бы еще, еще… Чтобы ты подняться не мог. Отбивную из тебя сделать!

Милиционер отстраняет Стаменова. Пауза.

Ю н о ш а (внешне спокойно). Товарищ милиционер, можно мне идти немного впереди, чтоб не подумали, будто я иду вместе с этим господином?

С т а м е н о в. Я должен идти с вами. Он обязательно чего-нибудь наврет. Только я могу верно вас информировать.

М и л и ц и о н е р (Юноше). Пойдешь с нами, парень.

Ю н о ш а. С вами я пойду с удовольствием, И должен вам сказать, товарищ милиционер, что никакого приемника я не крал. Это нетрудно установить. У товарища с отпечатками не все ладно.

Уходят.

Д е в у ш к а. Вы…

Стаменов останавливается.

Вы задержитесь немного, пожалуйста. Извините, вы существуете?

С т а м е н о в. Раз я на должности, следовательно, существую.

Д е в у ш к а. А я подумала, что вы — почтовая открытка.

С т а м е н о в. Что-что?

Д е в у ш к а. Раздевайтесь!

Стаменов в недоумении.

И я разденусь. Я хочу побыть с вами. Я вас давно люблю, целый год. С тех пор как мы с папой и с мамой побывали у вас в гостях, я в вас тайно влюбилась. Это может показаться вам ребячеством, но я вся извелась. Подойдите поближе. (Приближается к нему.)

С т а м е н о в. О!

Д е в у ш к а. Я вас целый год слушала с раскрытым ртом. Слушала, как вы рассказывали о Ниагарском водопаде и как над грохочущей бездной вы думали о хаосе, из которого произошел наш мир. Слушала о венском Пратере, и о концерте Моцарта в рижском соборе, и о том, что вы лишь тогда поняли смысл форм и пропорций, и как в вашем сознании тогда зародились архитектурные идеи о невероятных висячих садах над песком и морем…

С т а м е н о в. Что вы говорите?

Д е в у ш к а. Я только повторяю ваши слова.

С т а м е н о в. До вчерашнего дня вы были совсем маленькой… И вот стали взрослой девушкой.

Д е в у ш к а. И хорошо.

С т а м е н о в. И хорошо… Я должен идти.

Д е в у ш к а. Ну пожалуйста!

С т а м е н о в. Я не знаю, о чем с вами говорить… Я позабыл… Мне уже сорок…

Д е в у ш к а. Сорок пять.

С т а м е н о в. Да-да… Может быть, сорок пять.

Д е в у ш к а. Я очень глупая?

С т а м е н о в. Ни в коем случае… Какой прекрасный день… Впрочем, какой день, если скоро наступит полное солнечное затмение?

Д е в у ш к а. Я люблю солнечные затмения.

С т а м е н о в. Я… тоже. Жаль только, что они редко случаются… Какой прекрасный день. Впрочем, какой же день, если сейчас наступит полное солнечное затмение.

Пауза.

Какой прекрасный день.

Д е в у ш к а. Не надо, я уже ваша.

Девушка подходит к Стаменову, он быстро целует ее. Девушка дает ему пощечину.

Пауза.

Чуть-чуть вас не ударила. Я мазохистка. С этим малым мы занимаемся разными гадостями — здесь, среди дымоходов. Тем временем я бью в барабаны. Мне очень нравится в это время бить в барабаны… Это меня возбуждает, и я делаюсь неподражаемой. (Протягивает руку к барабанам.) Хотите посмотреть?

С т а м е н о в. Ради бога… Я ухожу.

Д е в у ш к а. Куда?

С т а м е н о в. Просто мне пора.

Д е в у ш к а. Боитесь, что я вас изнасилую? Кумир мой! Человек, заглянувший в хаос! Разгадавший смысл форм и пропорций! Человек, лично берущий отпечатки пальцев у Моцарта!

С т а м е н о в. У какого Моцарта?

Д е в у ш к а. У Моцарта. У того самого. Ведь он — Моцарт!

С т а м е н о в. Ради бога, не кричите так.

Д е в у ш к а. Почему?

С т а м е н о в. Потому что вас услышит весь квартал.

Д е в у ш к а. Какой квартал?.. Тут нет никакого квартала. Здесь крыша.

С т а м е н о в. У вас слишком громкий голос.

Д е в у ш к а. Это ничего. Минутку. (Кричит.) Эй, люди! Посмотрите на негодяя!

С т а м е н о в. Тише! Вы где находитесь?

Д е в у ш к а. Здесь, на крыше, в Софии, в Болгарии, на Балканском полуострове, в Европе. Я могу и сильней. (Кричит.) Эй, люди!

С т а м е н о в. Хватит!

Д е в у ш к а (продолжает кричать). Идите посмотрите на негодяя во плоти!

С т а м е н о в. Я вас умоляю — это неприлично.

Д е в у ш к а. Верно, неприлично. Ладно, если неприлично, я не стану кричать.

С т а м е н о в. До свидания! (Бросается к люку.)

Д е в у ш к а. Куда? (Забегает вперед, наступает на крышку люка.)

С т а м е н о в. Вы же обещали, что больше не будете кричать.

Д е в у ш к а. Да, я сказала, что не буду кричать. Но я вас отпущу при одном условии: если вы встанете там, на карнизе, и во все горло прокричите: «Эй, люди! Я негодяй!» Иначе я сама стану кричать, сбегутся люди, и я скажу, что вы хотели меня изнасиловать. Ну, кричите.

С т а м е н о в. Ну как же так?

Д е в у ш к а. Хотите, я покажу как?

С т а м е н о в. Нет!

Д е в у ш к а. Примерно так же громко.

С т а м е н о в. Послушайте, давайте разберемся во всем по-дружески.

Д е в у ш к а. После того, как вы прокричите.

С т а м е н о в. Но я не могу этого сделать.

Д е в у ш к а. Тогда я это сделаю.

С т а м е н о в. Не надо… Я попробую.

Д е в у ш к а. Ступайте вон туда.

С т а м е н о в (уходит на край крыши, открывает рот, но слышится лишь жалкий фальцет). Эй, люди!

Д е в у ш к а. Ну уж нет! Это не дело!

С т а м е н о в. Не могу. Как вы не понимаете? Я пожилой человек. Вы же видите, попробовал — не могу. Заставьте меня сделать что-нибудь другое, только не заставляйте кричать. У меня — имя, я дорожу своим именем.

Д е в у ш к а. Своим именем… Пусть бы сейчас произошло крушение мира, пусть бы все поглотил всемирный потоп, лишь бы ваше имя осталось незапятнанным, так? Кричите!

С т а м е н о в. Да поймите же, это неразумно.

Д е в у ш к а. Именно потому, что неразумно. Кричите, иначе я закричу, тогда уж выйдет совсем неразумно.

С т а м е н о в. Я вас очень прошу, очень. Я готов сделать что-нибудь другое. Все, что угодно, только не заставляйте меня кричать.

Д е в у ш к а. Что другое?.. Не могу же я без конца придумывать. Ну что?

С т а м е н о в. Я могу, например, поцеловать вам ноги, как в настоящей трагедии.

Д е в у ш к а. Иронизируете? Где вы собираетесь их целовать? Пальцы или… (Приподнимает юбку.) Здесь, повыше, или еще повыше… Вы хорошо видите без очков? У меня красивая кожа. Самое лучшее в женском теле — это кожа. Не верьте там насчет глаз, бюста, шеи и так далее — это все разные писатели придумывают, оторванные от жизни. Кожа, клетки… Вот она, кожа семнадцатилетней женщины, видите? Ни черта вы не видите. У вашей жены кожа — как у ощипанного фламинго. Я фламинго видела в зоопарке, неощипанного… Кричите!

С т а м е н о в. Вы меня оскорбили.

Слышится мяуканье, собачий лай, вой. Темнеет.

Д е в у ш к а. Слышите? Все твари встревожились. Начинается солнечное затмение. Слушайте, слушайте!

С т а м е н о в. Вы боитесь?

Д е в у ш к а. Ну хорошо. Вы сказали, что-нибудь другое? Ладно. Станьте вон там, напротив меня. Так. Можете не кричать. Успокойтесь. Вас никто не увидит и не услышит. Сейчас вы разденетесь передо мной.

С т а м е н о в. Как?

Д е в у ш к а. Постепенно.

С т а м е н о в. Догола?

Д е в у ш к а. Абсолютно.

С т а м е н о в. Это невозможно.

Д е в у ш к а. Почему? В человеческом теле нет ничего, чего можно было бы стыдиться. Все, чего человек может стыдиться, у него в черепной коробке.

С т а м е н о в. Это неприлично.

Д е в у ш к а. Как неприлично? Вы нам рассказывали о голом Давиде на площади перед Палаццо Веккио во Флоренции. Для меня вы значите намного больше, чем Давид Микеланджело, потому что ваше дыхание было тут, рядом со мной.

С т а м е н о в. Я обещаю, что никому не расскажу, что вы были влюблены в меня.

Д е в у ш к а. А, вы так великодушны. Обещаете, что никогда меня не выставите на посмеяние?

С т а м е н о в. Обещаю.

Д е в у ш к а. А я вам не верю. Но если даже расскажете, меня это уже не трогает. Раздевайтесь!

С т а м е н о в. Вы где находитесь? Над кем вы глумитесь?

Д е в у ш к а. Вы меня не запугаете — здесь, на крыше. (Кричит.) Эй, люди!

С т а м е н о в. Довольно! Я разденусь!

Д е в у ш к а. Так. Теперь я снова могу относиться к вам с уважением. Пожалуйста, начинайте.

Стаменов суетливо снимает рубашку, потом майку. Не решается спять брюки. Разувается.

С т а м е н о в. Может, хватит?

Д е в у ш к а. Ну что, кричать?

С т а м е н о в. Нет!

Д е в у ш к а. Тогда продолжайте, да пошустрей. Ведь почти совсем темно.

С т а м е н о в (делает попытку снять брюки). Не могу. Руки не слушаются.

Д е в у ш к а. А когда отпечатки брали, они вас слушались? А когда били парня? Теперь нужно гораздо меньше усилий. Ну же, видите, вам некуда деваться.

Стаменов стаскивает брюки, стоит в трусах. Вид у него комичный.

Осталось совсем немного.

С т а м е н о в. И это тоже?

Д е в у ш к а. А как же. Это самое главное.

С т а м е н о в. Этого я уже не могу сделать ни за что на свете.

Д е в у ш к а. Сделаете. Сделаете от страха. Потому что сейчас я скажу, что буду кричать, и вы предпочтете предстать передо мной во всем своем уродстве, лишь бы не запятнать свое имя. Я в этом не сомневаюсь. Видите, как я спокойна. Как осужденная на смерть! Ну!

Стаменов, словно загипнотизированный, касается рукой трусов.

Так. Теперь помогите и другой рукой. Той самой, которой вы только что били человека.

Стаменов делает это механически.

Так. Теперь постепенно опускайте руки вниз. Меня отделяет всего лишь несколько мгновений от полного солнечного затмения. В миг полного солнечного затмения я увижу то, что Медичи видели в мраморе, изваянным резцом Микеланджело Буонаротти-младшего. Вот, поглядите, солнце исчезло. В животном мире царит паника. Где-то скачут по кругу взбесившиеся лошади, гривы их источают электрические разряды. Антилопы молнией проносятся в песках пустыни. Собаки воют. В такие минуты священники поднимались на амвон и провозглашали конец света. А верующие осыпали дарами и деньгами церковь, чтобы умилостивить господа бога. Ну-ка, умилостивьте и вы меня!

С т а м е н о в. Ну ладно! Смотри! (Делает резкое движение.)

Д е в у ш к а. Нет. (Хватает в охапку его одежду.) Теперь уходите, немедленно! (Открывает крышку люка и начинает выбрасывать одежду Стаменова.) Слышите? Ступайте к своей жене, покажитесь ей! Пускай она вас стережет получше. (Толкает его к люку.) Убирайтесь. Не заслоняйте солнце своими тряпками! Уходите!

В этот миг слышатся выстрелы из пистолета. Стаменов сползает в люк, крышка с грохотом падает, закрывается. По движению девушки можно понять, что стреляет она, хотя она по отношению к зрителю стоит так, что рука с пистолетом не видна. Девушка проводит рукой по лицу, как бы освобождаясь от какого-то наваждения, и мы видим, что в руке не пистолет, а барабанная палочка. Рука Девушки безвольно разжимается, палочка падает… Это было лишь секундное затмение — и никакого убийства. Поднимается крышка люка, из него высовывается голова Стаменова.

С т а м е н о в. Если ты, малышка, даже расскажешь обо всем этом, никто тебе не поверит, потому что всем известно, что я архитектор Стаменов, а ты всего-навсего соплячка. И еще могу добавить следующее: рассказ о Ниагарском водопаде и о Буонаротти-младшем с гораздо большим интересом слушала твоя матушка. (Закрывает за собой люк.)

Девушка смотрит куда-то в пространство. Поблизости, в соседнем дворе, воет собака. Девушка начинает выть в унисон с собакой. Идет к своим барабанам. Слышны сумбурные, как бы задыхающиеся удары. Бой барабанов и вой! Удары напоминают бессвязные слова. Постепенно ритм выравнивается, и с последним ударом вступает музыка. С музыкой, по законам всех чудес, вокруг все светлеет. Может быть, солнце уже вырвалось из тени. Люк снова открывается, и появляется  Т р у б о ч и с т, такой, каким мы его знаем по почтовым открыткам, — седой, с белыми усами.

Д е в у ш к а. Извините, вы существуете?

Т р у б о ч и с т. Работаю — следовательно, существую.

Д е в у ш к а. А я вас приняла за открытку.

Т р у б о ч и с т. Если хотите, можете написать на мне адрес и отослать кому-нибудь.

Д е в у ш к а. Кому?

Т р у б о ч и с т. Не знаю…

Д е в у ш к а. Я подумаю… до следующего солнечного затмения.

Т р у б о ч и с т. Только у меня больное сердце, и неизвестно, дотяну ли я до той поры.

Д е в у ш к а. Не бойтесь! Завтра мы едем на экскурсию. По всей видимости, мы попадем в катастрофу, и я завещаю вам свое сердце. Вам его пересадят, и вы проживете не только свою, но и мою жизнь.

Т р у б о ч и с т. Это несправедливо. Свою жизнь я прожил, сердце пригодится вам самой.

Д е в у ш к а. Но ведь оно у меня — для того, чтобы я его кому-то отдала.

Т р у б о ч и с т. Не могу я принять такой щедрый подарок.

Д е в у ш к а. Прошу вас, примите!

Т р у б о ч и с т. Но мне нечем отплатить вам.

Д е в у ш к а. Лучшей платой будет радость, которую вы мне доставите, приняв его.

Трубочист оглядывается.

Д е в у ш к а. Ну что вы озираетесь?

Т р у б о ч и с т. Боюсь, как бы кто-нибудь не услышал и не принял нас за сумасшедших.

Д е в у ш к а. Здесь никого нет.

Трубочист медленно снимает свой черный пиджак, седой парик, срывает огромные усы — и перед нашим взором предстает  Ю н о ш а. Он улыбается. И Девушка улыбается тоже.

Людоедка

Перевод М. Михелевич

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Т о п у з о в.

Ш и ш м а н.

А с п а р у х.

К ы н ч о.

Т р а к т о р о в.

В е л и ч к а.

Г е н а.

А н о м а л и я.

Й о т а.

З а в е д у ю щ а я.

Ш а б а н.

А л о и с.

М а л е н ь к и й  с т а р и ч о к.

Г е ч о.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Эта пьеса написана в 1976 году, несколько раз переделывалась, прежде чем приобрела свой теперешний завлекательный вид.

Дом престарелых в селе Геша, что в трех километрах от города Дряново. Ниже, по диагонали, находится прославленный Дряновский монастырь. В глубине виднеется шоссе Тырново — Габрово и туннель. В туннеле ничего не виднеется.

Дом этот предназначался не престарелым, В те годы, когда в стране еще не начался процесс миграции и село еще не обезлюдело, здесь размещалась школа, а до школы что-то еще. Отсюда далеко до больших городов. И еще дальше отсюда цивилизация, автоматизация, неврозы, санитария и гигиена. Каждое утро под окнами проходит, направляясь в горы, отара овец. Под вечер она возвращается с более крутых горок на менее, с менее крутых на более. Вот более или менее особенности этого дома.

Автор купил старый домик рядом с приютом престарелых по следующим соображениям:

во-первых, видна перспектива — ведь у молодости впереди всегда старость;

во-вторых, ежедневные встречи с пожилыми людьми поддерживают в человеке ощущение быстротечности всего сущего. А это ощущение куда приятней ощущения вечности.

Предлагаемая нами история произойдет в ограниченных пределах галактики дома престарелых. Точнее, в комнате, которая служит его обитателям гостиной — той территорией, где, выражаясь языком большой политики, осуществляются контакты. Территория для контактов — естественная необходимость для стариков, хотя жизнь, естественно, лишает их многих контактов.

На стульях, столах, телевизоре — на всем здесь печать усталости… Телевизор уже два года как порвал всякие контакты с политическими обозревателями, телеспектаклями и «Золотым Орфеем». Эпоха телеинтервью здесь уже давно закатилась.

Обладают ли старики чувством юмора? Маркс сказал: «Человечество, смеясь, прощается со своим прошлым». О стариках можно сказать, что они, смеясь, прощаются со своим будущим. Иначе говоря, стариковский юмор мрачноват. Потому что смерть не перехитришь, никуда от нее не денешься.

Можно ли смеяться смерти в глаза? Можно, только не в глаза — она ведь безглазая. Приходит без разбору и к простому смертному, и, скажем, к директору театра. Иными словами, смерть — это неизвестность. И чем смеяться ей в глаза, лучше, пока жив, глядеть в оба… и желательно вовремя. А то запутаешься в собственных сетях и других запутаешь. Сидел, говорят, один человек на берегу моря, плел сеть. Увидали это селедки я говорят: «Ну, у кильки дело дрянь…» А потом в консервной банке удивляются: «Сеть для кильки была, зачем же нас-то сюда напихали, как сельдей в бочку?»

Поздний вечер. Старики, поужинав, разошлись по своим комнатам. Они выиграли у времени еще день жизни, а время еще на день сократилось.

Две фигурки — мужчины и женщины — единственные, кому здесь весело и бездумно. Их вырезал из дерева Аспарух. Он считает, что это Адам и Ева. Вы вольны считать иначе.

Темнота медленно рассеивается, но свет неяркий, сумеречный. Адам и Ева сейчас вынесены на авансцену. На одной фигурке висит табличка с надписью «Аспарух», на другой — «Величка». С головы Евы, то бишь Велички, в глубь сцены протянулась белой дугой фата, конец ее закреплен в руке человеческого скелета.

В белом медицинском халатике-мини входит  А л о и с — молодая стройная негритянка, несет подносик с лекарствами. При виде скелета она роняет поднос. Входит  З а в е д у ю щ а я. Она ведет за собой старика, только что прибывшего автобусом, чтобы занять освободившееся в доме место. Нельзя сказать, что Заведующая вполне хладнокровно отнеслась к встрече со скелетом, но все же сумела сохранить хладнокровие, усадила новичка на стул и только тогда торопливо удалилась.

Вбегает  Ш а б а н, завхоз, звонит в большой школьный колокольчик.

С т а р и к и, еще не успевшие лечь спать, поспешно выходят из своих комнат.

Ш а б а н (указывая на скелет). Кто притащил сюда этот символ?

А н о м а л и я. Это не символ, а скелет.

Ш и ш м а н. Еще от школы остался…

Т р а к т о р о в. В чулане стоял.

Ш а б а н. Ох и врежу я кому-то, чтоб неповадно было, только пока не знаю кому… Чмари несчастные!.. (Отодвигает фигурки к стене, срывает фату, уносит скелет.)

Пауза.

Ш и ш м а н. Глядите, на воре шапка горит!

Гена и Кынчо инстинктивно хватаются за головы.

Ш и ш м а н. Вот это кто, значит! Забыли притчу, ослы старые…

Снова тишина.

Г е н а. Посмешить хотели…

К ы н ч о. Показать, что смерть бессильна. Как в «Ромео и Джульетте».

Й о т а (подходит к Кынчо и, поскольку она немая, отчитывает его с помощью жестов и мимики.)

Ш и ш м а н. Со смертью не шутят. Смерть — это неизвестность.

А с п а р у х (обращаясь к Кынчо). Я их для красоты вырезал, Кынчо. Хотел как лучше… Это Адам и Ева. Ты артист, должен иметь уважение к чужой выдумке.

К ы н ч о. Я же в шутку, Аспарух!

Ш и ш м а н. Со смертью нельзя шутить. Смерть — это неизвестность. Помню, как началась эта самая, как ее, миграция, к нам в село повалил народ из города…

А н о м а л и я. Тсс!

Т р а к т о р о в. Говори, Шишман, говори!

Ш и ш м а н. Я и говорю, когда началась эта самая миграция, повалил к нам народ из города… Был там один, Топузов по фамилии, начальник из министерства земледелия, животноводством заправлял… Приехал он к нам сюда и облюбовал под дачу участок моего брата. Когда-то это поле было, потом его к селу прирезали, для расширения территории. И что этот Топузов организовал? Из города поднажали по телефону. Брат мой — в сельсовет, к председателю. Не отдам, говорит, участок, для сына берегу. А Топузов опять поднажал, и в один злосчастный день сгрузили там камни, лес, кирпич да завели песню «Не кочегары мы, не плотники…». Пятьдесят дней стоял на участке сивушный дух. Брат мой Кунчо — что за человек! Поди пойми его. Все возле стройки крутился… Они поют «Не кочегары мы, не плотники…». И он подтягивает «Не кочегары мы, не плотники…».

В е л и ч к а. Он-то с чего распелся?

Ш и ш м а н. «Ты-то с чего распелся?» — спрашиваю его. Молчит.

К ы н ч о. На нервной почве, наверно.

А н о м а л и я. Тсс!

Ш и ш м а н. Ну, думаю, не иначе получится у него короткое замыкание, пробки перегорят…

Неожиданно гаснет свет.

А с п а р у х. Черт бы побрал эти пробки! Опять перегорели!

А н о м а л и я. Зажгите спичку!

Т р а к т о р о в. Нету у меня спичек.

А с п а р у х. На, держи!

Т р а к т о р о в. Где?

А с п а р у х. У меня в руке.

Т р а к т о р о в. А рука где?

А с п а р у х. Вот она!

Т р а к т о р о в. Не вижу. Чиркни спичкой, чего зря коробок трясешь?

А с п а р у х. Держи!

Т р а к т о р о в. Держу.

Слышно чирканье спички о коробок.

А с п а р у х. Не тем концом чиркаешь.

Т р а к т о р о в. Да у нее головки нету.

К ы н ч о. Другую возьми.

Т р а к т о р о в. И у другой нету.

А с п а р у х. Третью возьми.

Т р а к т о р о в (пытается зажечь спичку). Такая же…

Снова чирканье спички о коробок.

И у этой, у этой тоже!

А с п а р у х. Дай сюда коробок!

Т р а к т о р о в. Там больше спичек нету…

А н о м а л и я. Господи, я сойду с ума!

Т р а к т о р о в. Нашел! Все в порядке!

Свет зажигается.

Ш и ш м а н (продолжает рассказ). Ну, думаю, не иначе получится у него короткое замыкание, пробки перегорят…

А с п а р у х. Дальше, дальше давай!

А н о м а л и я. Тсс!

Ш и ш м а н. Злопамятный у меня был брат — я таких сроду не видел. Брат, говорю ему однажды — осторожненько так, с подходом, — не таскайся ты туда, не пой, а то пойдут по селу пересуды, ненормальным прослывешь, того и гляди, еще и трудодни не засчитают. Ничего, скажут, Кунчо не наработал, только и знает, что петь да гулять. Конечно, говорю, труд — это песня, но только когда работаешь так, что не до песен. А примешься петь — это уж получается песня, а вовсе не труд… Тем временем дачу под самую крышу подвели, стены оштукатурили. Сегодня четверг, послезавтра, значит, суббота. Послезавтра, говорит мне брат, устрою я Топузову встречу. В субботу под вечер, когда бабы скотину загоняют, слышу со стороны новой дачи крик. Женщина вопит — да так, будто ее тупым ножом режут: «Не нужна мне эта дача, будь она трижды проклята! Ноги моей больше тут не будет! Нашел, куда меня привезти…» Жена топузовская криком кричит, все село кинулось к ихнему дому, и я со всеми. И что же вижу? Гляжу — и собственным глазам не верю. Будто в кошмарном сне… Брат мой над окном топузовской дачи в чистой рубахе висит, как партизан, язык прикушенный, умолк навеки. Эх, братец, думаю, перегорели все-таки у тебя…

К ы н ч о. Шишман, умоляю, поосторожнее с пробками!

Ш и ш м а н. Висит, значит, а в руке письмо. Подпрыгнул я, перерезал веревку, он сполз и письмо из руки выпустил…

Т р а к т о р о в. Это надо же!

К ы н ч о. Печальная история…

Й о т а (спрашивает знаками: «Что было в письме?»).

Ш и ш м а н: В письме-то? Как сейчас помню… За всю мою жизнь единственное письмо…

Г е н а. Ну и жизнь, мать вашу за ногу!

А н о м а л и я. Тсс!

Ш и ш м а н (читает). «Милый брат мой Шишман! Наши родители окрестили тебя именем славного болгарского царя Шишмана. И благодаря одному только этому имени жизнь твоя пройдет хорошо. А меня окрестили Кунчо. Ни царя такого не было, ни других больших людей. Но помяни мое слово, все равно я Топузову отомщу, рассчитаюсь с ним. Я, брат, всегда был против мести и мстил для того, чтоб поскорей она мне обрыдла… Потому как общество у нас братское. А братское общество строится на братоубийственной любви… Только я это уразумел не сразу. Умные люди говорят, кто мстит, тот убивает самого себя. А я, когда мстил, не чувствовал, что сам себя убиваю. Значит, неверно это. Вот я и решил: дай-ка сделаю наоборот, убью себя и тем за себя отомщу. Помяни мое слово, Топузов и его семейка больше сюда не сунутся, потому что это смерть, брат, а смерть — это неизвестность. Скажи председателю, чтоб дачу под школу не отдавали, как-никак здесь человек себя жизни лишил. Целую тебя. Твой брат Кунчо…» И приписка внизу: «Запомни, человек сам запутывается в своих сетях и других запутывает».

Пауза.

К ы н ч о. Печальная история.

Ш и ш м а н. Откуда мой брат знал, что председатель отдаст дом под школу?

Т р а к т о р о в. А он отдал?

Ш и ш м а н. Отдал.

Т р а к т о р о в. Материалистами мы стали. Не верим в указания.

Ш и ш м а н. А во время миграции, когда все, кто помоложе, разбежались отсюда вместе с детишками, отдали школу под дом престарелых.

Пауза.

Й о т а (жестами и мимикой спрашивает: «Этот самый дом и есть?»).

Ш и ш м а н (отвечает тоже знаками: «Он самый»).

А н о м а л и я. Где же ваш брат повесился, господин Шишман?

Ш и ш м а н. Как раз над вашим окном, госпожа Аномалия.

А н о м а л и я. Господи, зачем же вы нам про это рассказываете?

Ш и ш м а н. Слух потом был, что жена Топузова наглоталась каких-то таблеток, а сам он после этого повесился… Вот до чего доводит игра со смертью.

Н о в и ч о к. Хороший человек был Кунчо.

Пауза.

Ш и ш м а н. А вы почем знаете?

Н о в и ч о к. Я Топузов.

Изумление. Испуг. Входит  З а в е д у ю щ а я.

З а в е д у ю щ а я. Вы еще не спите? В чем дело? Что случилось? Товарищи, это товарищ Топузов, ваш новый сосед. Только что прибыл к нам. (Берет чемодан Топузова, уносит.)

А н о м а л и я (подняв глаза к потолку). Господи!

А с п а р у х. Не смотри на пробки!

Снова гаснет свет.

А с п а р у х. Говорил я тебе!

А н о м а л и я. Что ты мне говорил?.. Зажгите спичку!

Т р а к т о р о в. У меня нету…

А с п а р у х. На, держи.

Т р а к т о р о в. Где?

А с п а р у х. У меня в руке.

Т р а к т о р о в. А рука где?

А с п а р у х. Вот она!

Т р а к т о р о в. Не вижу…

А с п а р у х. Держи!

Чирканье спички.

Не тем концом чиркаешь!

Т р а к т о р о в. У нее головки нету.

К ы н ч о. Другую возьми.

Т р а к т о р о в. И у другой нету… (Снова чиркает.) И эта такая же… Эта тоже!

А с п а р у х. Дай сюда коробок!

Т р а к т о р о в. Там больше спичек нету.

А н о м а л и я. Господи, я сойду с ума!

Т р а к т о р о в. Нашел! Все в порядке!

Свет зажигается. Все молча переглядываются.

А н о м а л и я. Где же господин Топузов?

Й о т а (показывает жестами, что Топузов исчез).

Т р а к т о р о в. Чудеса…

Старики в ужасе расходятся, ощупывая пространство перед собой руками.

Г е н а. У-у, мать вашу за ногу! А вдруг это не он, а в него вселилась душа того Топузова…

Ш и ш м а н. Чушь какая!

А н о м а л и я. Тсс!

Г е н а. Что ты все «тсыкаешь»?

А с п а р у х. Говорят, переселение душ есть.

Ш и ш м а н. Чепуха!

В е л и ч к а. Ты же сам сказал, что он… того…

Ш и ш м а н. Ну и что?

А н о м а л и я. А он не…

Т р а к т о р о в. Смерти нет! Душа человека переселяется в кого-то другого…

К ы н ч о. О!

Г е н а. Кынчо, ну пожалуйста!..

К ы н ч о. О!

А н о м а л и я. Господа, не надо!

А с п а р у х. Переселение душ есть.

Ш и ш м а н. В таком случае где же мой брат?

Й о т а (объясняет знаками, что никакого переселения душ нет).

А н о м а л и я. Йота говорит, что никакого переселения душ нет.

А с п а р у х. Тогда объясните мне такой реализм: сколько раз — и не во сне, а наяву — сижу я, Шишман, в нашей с тобой комнате и чувствую, что вовсе я не в нашей с тобой комнате…

Т р а к т о р о в. Материалистами стали, не верим в указания…

А н о м а л и я. Тсс!

Ш и ш м а н. Рассказывай, Аспарух, рассказывай!

А с п а р у х. Так вот, значит, не сплю, сижу в комнате, а чувствую, что вовсе я не в комнате, а за рулем автофургона — знаете, которые на международных перевозках? Везу свиные окорока, вокруг — одни львы и дикари. Торможу, начинаю бриться электробритвой. Потом отрезаю кус сала, кидаю львам. А они не едят. Брать берут, но отдают дикарям. Те закапывают свинину в землю, я и добриться не успел, гляжу — дерево выросло, сплошь свиными окороками увешано. Подхожу к нему, а дикарь мне кукиш под нос сует, в точности как наш брат болгарин. Ну, львы, дикари, дерево, кукиш — этому я не удивляюсь, одного взять в толк не могу — с чего это я каждые пять минут бреюсь? Наверно, вселилась в меня душа какого-нибудь немца. Это я рассуждаю так, пока передо мной видения, а как приду в нормальное состояние, оглядываю комнату и думаю: с какой это стати попал я вдруг на международные перевозки? Не иначе как работал я на них бог весть сколько тысяч лет назад, еще когда на земле жили одни дикари. Больше эти международные перевозки ничем не объяснишь.

Ш и ш м а н. Международные перевозки всего лет двадцать как появились. Не мог ты на них работать тыщу лет назад. От нервов у тебя это. Больно нервный народ стал!

А с п а р у х. Нервы у меня есть, спорить не буду. Вот у тебя их, Шишман, нету. Поэтому ты и не замечаешь того, что реализм считает нереальным.

Ш и ш м а н. Реализм-то есть, а переселения душ нету.

Г е н а. Да почему же нет, мать вашу за ногу!

К ы н ч о.

О призрак мой![2]

Т о п у з о в (появляется в дверях).

Иди за мной!

К ы н ч о.

Иду!

Т о п у з о в.

Уж близок час мой,

Когда в мучительный и серный пламень

Вернуться должен я.

К ы н ч о.

О бедный призрак!

Т о п у з о в.

Нет, не жалей меня, но всей душой

Внимай мне.

К ы н ч о.

Говори: я буду слушать.

Т о п у з о в.

И должен отомстить, когда услышишь.

К ы н ч о.

Что?

Т о п у з о в.

Я дух, я твой отец,

Приговоренный по ночам скитаться,

А днем томиться посреди огня.

К ы н ч о.

О боже!

Т о п у з о в.

Отомсти за гнусное его убийство.

(Уходит в свою комнату.)

К ы н ч о. Видели?

Ш и ш м а н. Ты про что?

К ы н ч о. Явился.

Т р а к т о р о в. Кто?

К ы н ч о. Призрак.

А н о м а л и я. Никто сейчас сюда не являлся.

Й о т а (тоже объясняет, что никто не являлся).

Т р а к т о р о в. Завязал бы, Кынчо… Пьянка никого еще до добра не доводила.

К ы н ч о. Неужели вы его не видели?

Т р а к т о р о в. Да не было тут никого, кроме своих.

Г е н а. Будь я проклята, мать вашу за ногу, если переселения душ нету!..

Скрип двери. Входит  Т о п у з о в.

Т о п у з о в. Никакого переселения душ не существует. Существует смерть, одинаковая для всех и разная для каждого в отдельности. (Подходит к Величке.) У вас пуговички не хватает. Я сразу обратил внимание, как вошел. (Протягивает ей пуговицу.) Вот, пришейте. Я совершенно бескорыстно.

В е л и ч к а (взглянув на пуговицу). Она самая!

Т о п у з о в. Потрясающая тишина! Я будто заново родился. Все бури и штормы позади, товарищ Топузов! Наконец-то и ты сможешь отдохнуть. (К Кынчо.) Очень рад, что мы с вами в одной комнате. Покойной ночи!

Топузов возвращается к себе. Старики стоят, точно загипнотизированные. Кынчо не решается последовать за своим новым соседом. Старики пожимают плечами.

Г е н а. Не к добру мы с тобой, Кынчо, сотворили эту штуку со скелетом. Прими таблеточку элениума. (Дает ему таблетку.)

А н о м а л и я. И две седуксена.

Т р а к т о р о в. И валерьяночки!

А с п а р у х (протягивая Кынчо бутылку). Хлебни-ка лучше водочки… И не раскисай!

Г е н а. Покойной ночи, Кынчо!

Все тихонько расходятся по комнатам. Кынчо глотает таблетки, осушает одним духом бутылку, идет к себе, но тут же возвращается. Слышны негромкие, отдаленные звуки барабана. Кынчо прижимается к стене.

Барабан звучит все более четко. Это ритмы Африки. Вместе с ними в комнату врывается  А л о и с. Все быстрее удары барабана, все более бурным становится танец. Обнаженная Алоис танцует перед оцепеневшим Кынчо. Мало-помалу африканский ритм сменяется болгарским народным танцем хоро́. И медленно, тяжело и жутко вливается в комнату призрачная вереница танцующих хоро́ стариков и старух в ночных одеяниях. Впереди — Топузов. Кынчо выбегает на середину комнаты. Цепочка белых призраков смыкается в круг. Потом размыкается. Кынчо распростерт на полу. Белые призраки выстраиваются над ним, подобно хору в античной трагедии.

Т о п у з о в. Помни: человек сам запутывается в ту сеть, что плетет, и запутывает вместе с собой других!

Хор повторяет его слова. Топузов вместе с хором удаляется.

Кынчо приподымается, протирает глаза.

Затемнение. Потом снова светлеет.

Утро следующего дня. Поют птички.

Входят  А н о м а л и я  и  В е л и ч к а.

А н о м а л и я. Скажешь ты мне или нет?

В е л и ч к а. Я тебе уже сказала.

А н о м а л и я. Теперь-то какой смысл скрывать?

В е л и ч к а. Каждый день спрашиваешь. Если бы я… я бы сказала.

А н о м а л и я. Зачем ты меня мучаешь, Величка?

В е л и ч к а. Это ты меня мучаешь.

А н о м а л и я. Вот видишь, обе мучаемся. А скажешь — обеим станет легче.

В е л и ч к а. Я же сказала… Что тебе еще надо?

А н о м а л и я. Если не скажешь, я скажу Аспаруху!

Уходит к себе. Величка всхлипывает. Входит  Т о п у з о в, держа в руке портативный магнитофон.

Т о п у з о в. Почему вы плачете?

В е л и ч к а. Я не плачу.

Т о п у з о в. Кто-то обидел?

В е л и ч к а. Никто меня не обижал. А что?

Т о п у з о в. Товарищ Топузов не просто интересуется… Он помогает. (Показывает на дверь Аномалии.) Она?

В е л и ч к а. Она.

Т о п у з о в. А в чем суть дела?

В е л и ч к а. Покоя не дает…

Т о п у з о в. Может, объясните почему?

В е л и ч к а. Я у них в прислугах жила… Десять лет.

Т о п у з о в. В домработницах. В этом нет ничего плохого. Зарабатывали себе на жизнь. И что же?

В е л и ч к а. Сколько лет прошло — и каждый день пристает: «Скажи да скажи!» А что сказать? Все уже сказала.

Т о п у з о в. Что именно?

В е л и ч к а. Неудобно мне…

Т о п у з о в. Перед кем? Перед товарищем Топузовым?!

В е л и ч к а. Каждый день спрашивает… Даже ночью.

Т о п у з о в. О чем?

В е л и ч к а. Пока я у них жила… было у меня что с ее мужем или не было?

Т о п у з о в. А у тебя не было. Правильно?

В е л и ч к а. Правильно. Говорю — не верит. Скажи, говорит, ради моего спокойствия.

Т о п у з о в. Если ради спокойствия, скажи, что было.

В е л и ч к а. Но ведь не было!

Т о п у з о в. Неважно. Важно успокоить человека.

В е л и ч к а. Ужасная женщина. У нее взгляд убийственный. Мужа своего взглядом прикончила.

Т о п у з о в. Как это — взглядом?

В е л и ч к а. Он печенью мучился. Перед тем как ему помереть, у нее десять дней про одно про это разговор. Ухватила меня за руку, подвела к нему, спрашивает: «Было у тебя с ней?» Утром однажды говорит ему: «Тебе стыдно мне в глаза взглянуть!» Он глаза поднял, она как глянет, из него и дух вон…

Входит  А л о и с  с лекарствами на подносике.

А л о и с. Товарищ Топузов, прошу вас! Лекарства…

Т о п у з о в. Спасибо, у меня свои. Сын присылает из ФРГ. Он у меня там торговый представитель. (Смотрит на ее коротенькую юбку.) Вам не холодно?

А л о и с. У нас на острове Мадагаскаре вообще ходят раздетые. Горячая кровь…

Т о п у з о в. В Болгарии ветры…

А л о и с. Я люблю Болгарию.

Т о п у з о в. Бабушка Величка тоже любит Болгарию.

Алоис улыбается, уходит.

В е л и ч к а. Славная девушка. Выучилась тут на докторшу, теперь практику проходит у доктора Стояновой. С утра до ночи, бедняжка, в беготне. А все равно улыбается.

Т о п у з о в. Людоедка.

В е л и ч к а. Что вы такое говорите, товарищ Топузов! Славная очень девушка.

Т о п у з о в. Я, конечно, не утверждаю. Может, людоедка, может, нет…

В е л и ч к а. Товарищ Топузов, Аспарух меня любит…

Топузов взглядывает на нее так, что Величка не в состоянии понять, есть в его взгляде упрек или нет.

Величка уходит. Топузов погружается в чтение газеты. Похоже, А н о м а л и я  только того и ждала. Осторожно входит.

А н о м а л и я. Ливанская трагедия?

Т о п у з о в. Синайский полуостров.

А н о м а л и я. Будет война, товарищ Топузов?

Т о п у з о в. Нет! Если мы возьмем дело мира в свои руки и будем отстаивать его до конца.

А н о м а л и я. Кынчо, наш артист, говорит, в Америке перепись населения проводят… Выясняют, значит, сколько народу лишнего.

Т о п у з о в. Перепись населения проводится совсем с иной целью.

А н о м а л и я. А вообще-то нам живется прекрасно, только вот… Аспарух и Величка, они…

Т о п у з о в. Вы насчет моральных устоев?

А н о м а л и я. Вообще-то моральные устои у нас на высоте…

Слышатся звуки кавала — народного музыкального инструмента, похожего на свирель.

Т о п у з о в. Кто это играет?

А н о м а л и я. Шишман. Он из простых… Устроил у себя в комнате «уголок болгарского народного быта» и играет на кавале — народные песни в основном.

Т о п у з о в. Народные можно.

А н о м а л и я. Кто такой товарищ Топузов, интересуются. Кем работал? А я им говорю: какое это имеет значение? Здесь мы все равны! Полная гармония!

Т о п у з о в. Номенклатура… Товарищ Топузов — номенклатурный работник. В распоряжении…

А н о м а л и я. Я так и сказала: распоряжался… И любопытство тут ни к чему. Вы читайте, читайте, не буду вам мешать.

Аномалия уходит, входит  К ы н ч о.

Т о п у з о в. Все артисты поздно встают.

К ы н ч о. Башка просто разламывается.

Т о п у з о в (протягивая ему таблетку). Держи. Фээргешная. Сын прислал. В свое время я…

К ы н ч о. «В свое время»… В свое время я какие роли играл! А потом развелось всякой бездари, склока пошла, кто заслуживает звания, кто нет…

Т о п у з о в. Ты-то заслуженный?

К ы н ч о. Нет.

Т о п у з о в. Ясно. Народный.

К ы н ч о. Народного секретарь парторганизации получил. На мою долю не досталось. А знаете, Аномалия — она из бывших…

Вбегает разгоряченный  Т р а к т о р о в. За ним — Ш и ш м а н  и  А с п а р у х.

Т р а к т о р о в. Что за народ! В автобус хоть не садись. Чуть кого нечаянно заденешь, весь автобус начинает выяснять, что и почему. Убьют кого — все будут молчать. А плечом заденешь — такой поднимается крик… Но зато похороны были что надо. Погода отличная, уйма народу пришло поразмяться. Вот зимой умирать нехорошо — является человек пять самое большее. (Увидев Топузова, представляется.) Почтовый работник, фамилия Тракторов. Мой папаша, было время, привез в село первый трактор. И значит, в честь машины…

Т о п у з о в. Звучная фамилия. Для той эпохи прогрессивная.

Т р а к т о р о в. Замечательные получились похороны… Дорогой дядя Кольо, говорю, работники почты-телеграфа никогда, говорю, не забудут…

А л о и с  проходит по комнате, несет подносик с лекарствами.

Ш и ш м а н. Алоис Хуана Перес-и-Перальта!

А с п а р у х. Что передавали? Какая сегодня погода, Алоис?

А л о и с. Преобладающая. (Улыбается.)

А с п а р у х. Алоис теперь уже все-все понимает.

Ш и ш м а н. А когда нас кто-нибудь не понимал?

Алоис подает лекарства сначала Топузову, потом остальным.

Т о п у з о в. Благодарю вас, мне не надо, пусть товарищам больше останется.

Алоис раздает лекарства, к Кынчо она подходит последнему.

К ы н ч о. А можно две?

А л о и с. Можно.

К ы н ч о. Душенька ты моя! Ох, случится в нашей богадельне какая-нибудь скверность.

А л о и с. Не поняла.

К ы н ч о.

Я перенесся на крылах любви,

Ей не преграда каменные стены,

Любовь на все дерзает, что возможно…[3]

Снова улыбнувшись, Алоис уходит.

Ш и ш м а н. А Кынчо два пакетика дали. Почему, как думаете?

К ы н ч о. Эх, брат, через мои руки столько артисточек прошло… Но тут другой коленкор… Черненькая. С такой закрутить — все сдохнут от зависти.

Т о п у з о в. А вам никогда не приходило в голову, что она, возможно, людоедка?

К ы н ч о. Да ладно вам!

Ш и ш м а н. Не у каждого голова доросла до того, чтобы такое приходило в голову.

Т о п у з о в. Правильно. Например, людоеды еще не доросли до вопроса «Быть или не быть?». Они говорят: «Мне быть, а тебе не быть».

Ш и ш м а н. А вот и культурные люди говорят: кто пляшет и поет, тому зло на ум нейдет. Людоеды же перед тем, как сожрать человека, поют и пляшут. Это что же значит? Что они ему добра желают?

Т о п у з о в. В доме престарелых не стоит прибегать к парадоксам. Мы люди немолодые, а парадокс — вещь внезапная, опасная…

Т р а к т о р о в. Знаете, товарищ Топузов, какие есть люди на свете! Перемывают мне косточки за то, что я на похороны езжу. Мол, кто любит похороны, тот жестокий человек. Это я-то жестокий! Если я жестокий, почему же всегда меня просят речь произнести над могилой? Потому что умею утешить. Вот я и думаю: набралось у меня десятка три надгробных речей, которые я произносил людям в утешение. Можно ведь, в конце-то концов, напечатать у нас «Избранные надгробные речи Ивана Тракторова» и использовать их для траурных церемоний в зависимости от того, кого хоронят. Сколько бумаги исписано про шпионов и сыщиков! Про разводы и некультурность молодежи! Я смотрю, писатели даже половой акт взялись описывать…

Ш и ш м а н. Это на Западе, наши поскромнее. Они еще только про миграцию писать собираются.

Т р а к т о р о в. Денег я не прошу.

Ш и ш м а н. А вот это, Тракторов, ты зря. Любой скажет: «Ежели задаром отдает, значит, товар у него завалящий». Слыхал ты, чтоб, скажем, написал человек книжку и отдал ее задаром? Да такую книжку никто и в руки не возьмет.

К ы н ч о. Книги пишутся из любви к живому человеку. За такую любовь надо платить, потому что, если живому человеку не заплатить, никогда он другого живого человека любить не будет.

Ш и ш м а н. А мертвого любят бесплатно.

А с п а р у х. Я читал, что обязательно надо раз в неделю ходить на кладбище, очищает душу.

Ш и ш м а н. А никто не ходит. В субботу и воскресенье за город едут, на природу. Постелят на траву одеяло, консервов поедят и кричат: «Йе-йе-йе-йе, йе-йе-йе-йе!»

Т р а к т о р о в. От «тру-ля-ля» душа чище не станет.

К ы н ч о. И здоровья, по-моему, тоже не прибавится.

Ш и ш м а н. Потому что ненормально это. Я сорок лет пас скотину в горах, ни разу «тру-ля-ля» не крикнул. Стыдоба… Меня бы за сумасшедшего приняли.

К ы н ч о. А ведь сумасшедший — это больной человек.

Ш и ш м а н. Нервный народ стал. Вчера ходил я в Дряново. В скверике возле бани ромашка растет. Я сосчитал… Четыре ромашки в траве и триста семьдесят шесть пластмассовых ложечек. Нервный стал народ!

Т о п у з о в. Когда оторвешься от своего корня — трудно.

К ы н ч о. Шишману-то ничего, он себе соорудил уголок народного быта.

Т р а к т о р о в. А у кого такого уголка нет, тем худо.

Т о п у з о в. Не тяжело тебе мимо родного дома проходить?

Ш и ш м а н. Тебе было бы тяжело, если б ты там автомобильную покрышку увидел?

Т о п у з о в. Автомобильную покрышку?

Ш и ш м а н. Ну четыре покрышки… Отец, говорит, мы за эту развалюху четыре импортных покрышки возьмем. Ровно столько за нее и дали — шесть сотенных… Еще у меня три улья было, так и на запаску хватило. Дом бухгалтер один купил. Дядя, говорит, Шишман… Я бы ему тоже сказал, да чего уж…

К ы н ч о. А бог с ним, с домом! Важно иметь хорошую компанию.

Т р а к т о р о в. И покой.

Т о п у з о в. Примите. (Протягивает им таблетки.) Мне сын присылает из ФРГ. Он у меня торговый представитель, доцент.

К ы н ч о. У нас в театре артист был, Кисимов, так он говорил: доцент — это звучит несерьезно.

В комнату неслышно входят  ж е н щ и н ы.

Г е н а (шепотом подает команду). Три-четыре.

В с е (скандируют). Помогите, товарищ Топузов, погибаем!

Пауза.

Топузов обводит их недоумевающим взглядом.

Г е н а. Ты, говорит, мыльную воду пьешь? Нет, говорю. И овцы, говорит, тоже не пьют. Проваливай отсюда, а то как палкой огрею…

Т о п у з о в. Не понял.

Г е н а. Воды у нас нету, товарищ Топузов. Всю воду в соседнее село отводят, для телят, там у них телятник… Я стою у колонки стираю, а чабан здешний подогнал овец и сказал то самое, что я вам сейчас пересказала.

В е л и ч к а. И канализацию у нас прорвало. Течет под ограду, на шоссе. Дизентерия может…

Й о т а (что-то объясняет жестами).

А н о м а л и я. Йота хочет сказать, что надо у входа вкрутить лампочку. Снаружи темно, и мы тут как на рентгене.

Г е н а. Заведующая при кухне трех поросят держит. Вонища невыносимая. Я официанткой в ресторане работала — и то не помню такого, чтобы мы поросят откармливали…

К ы н ч о. И телевизор не работает. Мы за два года девяносто шесть телеспектаклей пропустили.

Й о т а (делает руками какие-то боксерские движения).

А н о м а л и я (Йоте). Не «тренирует», Йота, а «третирует»… (Топузову.) Йота хочет сказать, что здешний завхоз Шабан нас третирует. Физически.

Т о п у з о в. Как это может быть?

А н о м а л и я. А вот так. Я, говорит, цыган, нацменьшинство, имею привилегии.

Г е н а. Три-четыре!

В с е (скандируют). Помогите, товарищ Топузов! Погибаем!

Топузов поднимается, идет к двери. Все смотрят ему вслед. Затемнение.

В темноте слышен шум, топот. Радостные возгласы: «Идет! Несет! Ура!»

Свет зажигается. Ш а б а н  вносит починенный телевизор. Следом входит  Т о п у з о в  с магнитофоном в руке.

К ы н ч о (встает перед экраном). Быть или не быть?

Ш а б а н. Отойди ты со своим Гамлетом! Шушига старая!

К ы н ч о. Ничтожество!

Ш а б а н (поднимает Кынчо, насильно сажает на стул). Сиди тут, покуда не съездил по пьяной твоей роже!

Т о п у з о в. Так не положено, Шабан!

Ш а б а н. А чего он глотку дерет? Нарушает!

Т о п у з о в. Нужно иметь подход, вежливость, проявлять внимание.

Ш а б а н. Потому что я нацменьшинство, да? Эх, товарищ Топузов!

Телевизор заработал, звучит музыка.

А с п а р у х. Звук есть.

В е л и ч к а. Музыка!

Г е н а. Зато изображение пропало.

А с п а р у х. Шабан, изображение где?

Ш а б а н. В мастерской.

Т о п у з о в (Шабану). Ты сказал в мастерской, что ты от товарища Топузова?

Ш а б а н. Сказал.

Т о п у з о в. А они?

Ш а б а н. Спросили: какой еще Топузов?

Т о п у з о в. И ты не смог им объяснить?

Ш а б а н. Нет.

Т о п у з о в. Завтра поедешь и скажешь: товарищ Топузов недоволен.

Ш а б а н. А если они опять спросят, какой еще Топузов?

Т о п у з о в. Второй раз не спросят.

За дверью звенит колокольчик.

Ш а б а н. Марш в столовую!

А н о м а л и я. Шабан, вы…

Ш а б а н. «Вы»… Нас что — двое Шабанов? Нет, не двое… С вас и одного хватит! Мотаются тут, как прангулы, туда-сюда! Давай, катись!

Все, кроме Велички, Аспаруха и Топузова, уходят.

А с п а р у х. Ну, Величка, очень тебя прошу! После ужина и объявим.

В е л и ч к а. Совестно мне… Товарищ Топузов смотрит…

Аспарух с Величкой уходят. В дверях появляется  З а в е д у ю щ а я.

З а в е д у ю щ а я. Товарищ Топузов? А я думала, вы в комнате. Пойду, думаю, взгляну, не случилось ли чего. Весь день сегодня кручусь.. Продукты завезли поздно. Трубу прорвало. Тут у нас прекрасно, вы привыкнете, поправитесь… Прошу в столовую!

Т о п у з о в (направляясь ей навстречу). Товарищ заведующая, очень любезно с вашей стороны… (Предлагает ей стул.) Присядьте.

Заведующая садится.

(Вынимает записную книжку.) Есть у вас записная книжка?

З а в е д у ю щ а я. Нет.

Т о п у з о в (достает из кармана вторую записную книжку). Держите! Сегодня чудесный день!.. Пишите: визитные карточки. Второе: теннисный корт. Третье. Пишите, пишите, я все потом объясню. Третье: противоатомная защита… Так. Записали?

З а в е д у ю щ а я. Ничего не понимаю.

Т о п у з о в. Молоды еще. Представьте на минутку, кто-нибудь из руководящих товарищей заглянет сюда и скажет: «У вас тут проживает товарищ Топузов, а вы его не используете!»

З а в е д у ю щ а я. Визитные карточки… для…

Т о п у з о в. Я привык правильно ставить вопросы. Можно поставить вопрос так: может ли быть чувство национальной гордости у народа, у которого никогда не было визитных карточек? Теперь вы и сами легко ответите. Визитная карточка заменяет человеку все, чего у него нет… Когда я готовил доклад для ЮНЕСКО…

З а в е д у ю щ а я (улыбаясь). Теннисный корт… Да у нас тут одни старики. Он никому не нужен.

Т о п у з о в. Вот ваша логика: не нужен! А вы поставьте вопрос иначе: если он не нужен, почему у товарища Топузова возникла мысль, что он нужен?

З а в е д у ю щ а я. Ну…

Т о п у з о в. Вот видите? Не может быть ненужным то, что далеко не последней голове кажется нужным.

З а в е д у ю щ а я. Но корт… Ей-богу, нет никакой необходимости…

Т о п у з о в. Тогда поставьте вопрос так: необходимости нет, а западная пресса есть?

З а в е д у ю щ а я. Есть.

Т о п у з о в. Следовательно… Минутку! (Включает магнитофон. Звучит запись трех последних реплик.) Японский! Сын из ФРГ прислал… Вот что я заметил. Вы отвечаете правильно лишь в тех случаях, когда правильно задан вопрос.

Заведующая, заглянув в записную книжку, снова улыбается.

Вам что-то показалось смешным?

З а в е д у ю щ а я. Гражданская оборона…

Т о п у з о в. Да, вы правильно записали.

З а в е д у ю щ а я. Никто у нас этим не занимается. Нету смысла.

Т о п у з о в. У нас, говорите?

З а в е д у ю щ а я. Я не верю, что будет война.

Т о п у з о в. А во что вы верите?

З а в е д у ю щ а я. Как — во что? В человеческий разум.

Т о п у з о в. В настоящий момент человеческий разум может быть помрачен. Поставьте вопрос так: верите ли вы в то, что человеческий разум может быть помрачен? Вот вы уже и не знаете, что ответить.

З а в е д у ю щ а я. Я не верю в войну, потому что у меня сын, ему десять лет…

Т о п у з о в. Здоровый мальчик?

З а в е д у ю щ а я. Не очень. Совсем маленьким перенес воспаление легких. Нужен санаторий. А я одна, мужа нет… С путевками трудно.

Т о п у з о в (встает, протягивает ей руку). Теперь уже не будет трудно…

З а в е д у ю щ а я. Очень трудная жизнь, товарищ Топузов!

Т о п у з о в. Жизнь? Жизнь есть жизнь.

З а в е д у ю щ а я. Я читала одну статью. Там двое американцев пишут, что нас запрограммировала другая цивилизация и, как только она закончит свой эксперимент, жизнь на Земле тоже закончится.

Т о п у з о в. В таком случае нас создала не цивилизация, а варвары.

З а в е д у ю щ а я. Почему? Люди ведь заражают животных, чтобы найти способы исцелять человека. Это же не считается варварством. А они, возможно, создали нас для того, чтобы исцелять себя. Мы для них как белые мыши… Или кролики, например.

Т о п у з о в. В настоящий момент вообще трудно определить, кто сильнее — волк или заяц, то есть тот, кто программирует, или тот, кого программируют. Не случайно есть поговорка: «Пришел час зайцу волка…» Впрочем, в доме престарелых неудобно…

З а в е д у ю щ а я. Товарищ Топузов, а почему такие статьи всегда американцы пишут?

Т о п у з о в. Наше дело работать! В этом весь смысл. Вперед!

Топузов уходит в свою комнату. Заведующая, постояв минутку в недоумении, уходит тоже.

Входят  А н о м а л и я  и  В е л и ч к а.

А н о м а л и я. Зачем ты меня мучаешь, Величка?

В е л и ч к а. Это ты меня мучаешь.

А н о м а л и я. Вот видишь, обе мучаемся. А если скажешь — обеим станет легче.

В е л и ч к а. Я же сказала. Что ты еще от меня хочешь?

А н о м а л и я. Эх, Величка, Величка…

Уходит. Входит  А с п а р у х.

А с п а р у х. Величка, очень тебя прошу…

В е л и ч к а. Неудобно… В нашем-то возрасте… Что люди скажут?

А с п а р у х. Другие женятся, мы же ничего про них не говорим? Полюбили — и женятся. Кто в двадцать лет, а кто в шестьдесят. Сын у меня обеспеченный. Образование имеет.

В е л и ч к а. Страшно…

Входит  Ш а б а н, показывает яблоко.

Ш а б а н. Это что?

В е л и ч к а. Яблоко.

Ш а б а н. Яблоко на яблоне, а это фрукт. Так и в накладных обозначено… Третье блюдо. Де-серт. Фрук-ты. А что у тебя под матрасом?

А с п а р у х (выхватывает у него яблоко). Ты зачем под матрасами шаришь? Старые люди под матрасами деньги прячут… Деньги, говорю! Где они?

На шум входят все обитатели дома.

Ш а б а н. Ты-то что лезешь? Ты тут при чем? Я ей говорю… Ладно, первый раз прощается. Сам понимаешь, обязанность моя такая, приглядывать, проверять…

А с п а р у х (протягивает ему яблоко). Ешь!

Ш а б а н. Будем считать, что ничего не было. (Хочет уйти.)

А с п а р у х. Здесь! Здесь ешь, при всех! Давай-давай, не то хуже будет. К заведующей сведу! Ешь!

Входит  Т о п у з о в.

Ш а б а н. Товарищ Топузов, Аспарух оскорбляет меня при подчиненных!

Т о п у з о в. Величка, попроси заведующую опустить эти письма в городе. (Вручает Величке два конверта и уходит.)

В е л и ч к а. Уж не написал ли чего про нас?

Входит  А н о м а л и я, подходит к Величке.

А н о м а л и я (читает адреса на конвертах). Министру здравоохранения… Министру обороны…

По комнате проходит  А л о и с. За ней по пятам  К ы н ч о.

К ы н ч о. Ох, случится в нашей богадельне какая-нибудь скверность.

А н о м а л и я. Кынчо, господин Топузов письма написал министрам.

К ы н ч о. Топузов — он…

А н о м а л и я. По-вашему, кто?

К ы н ч о. Никто и ничто!

В дверях появляется  Т о п у з о в.

Т о п у з о в. Люди должны свободно выражать свое мнение.

А н о м а л и я. Кынчо — большой талант!

Топузов снова уходит к себе.

Й о т а (объясняет жестами, что Топузов большой человек «с таким вот большущим сердцем»).

Т р а к т о р о в. Топузов, Йота, может, и большой человек, но сердца таких размеров не бывает. Ты говори, да не заговаривайся.

Г е н а. Мать вашу за ногу. Знаешь, Аномалия, гляжу я на него и думаю… А Величка где?

А н о м а л и я. Министров понесла заведующей.

Й о т а (объясняет, что не министров, а письма министрам).

А н о м а л и я. Ты что, Йота, не веришь?

Т р а к т о р о в. Она говорит, не министров понесла, а письма министрам.

А н о м а л и я. Естественно, как это она министров понесет?

Г е н а. Ты так сказала.

А н о м а л и я. Господи, зачем изображать людей идиотами!

Г е н а (помолчав). Мать вашу за ногу. Этот человек…

А н о м а л и я. Тсс! Не надо под его дверью. Вдруг товарищ Топузов отдыхает, думает…

Все тихонько расходятся. Затемнение. Старики скандируют: «То-пу-зов! То-пу-зов!» …На сцене светлеет. Старики сидят на стульях. Входит  Т о п у з о в, жестом приказывает: «Тише!»

Т о п у з о в. Дорогие товарищи! Товарищ Топузов — не солнце, чтобы светить всюду и везде. Тем не менее, как вы сами видите, наша жизнь катастрофически движется вперед. Еще вчера вы были просто-напросто обитателями дома престарелых, но с сегодняшнего дня вы должны стать личностями, коллективом личностей. Все вы слышали о том, как Ньютону на голову упало яблоко и он додумался до земного тяготения. Мы, романтики, отрицаем эгоистическое общество одиночек. Яблоко должно падать на весь коллектив, и весь коллектив должен додумываться.

Ш и ш м а н. У меня вопрос.

Т о п у з о в. Говори, Шишман!

Ш и ш м а н. А если яблоко упадет не на весь коллектив?

Т о п у з о в. Товарищи, вопросы, конечно, задавать можно. Лично я вопросов не боюсь. Итак, речь идет о коллективе личностей. А что такое личность? К чему сводится этот вопрос? К сознательности… Вот вы, госпожа Аномалия, и ты, Величка, знаете ли вы Аввакума Захова?[4]

А н о м а л и я. Я с ним не знакома.

Т о п у з о в. Знаменитый болгарский разведчик. (Протягивает ей книгу.) Прочтите с Величкой! Это про Аввакума Захова. Она на многое раскроет вам глаза, а главное — научит отличать шпионов от наших разведчиков.

К ы н ч о. Я ее читал.

Т о п у з о в. Я знаю, Кынчо. Теперь возьмем, например, Шишмана. Он у себя в комнате оборудовал уголок болгарского народного быта. Прекрасная инициатива! Но почему для себя одного? Разве, кроме тебя, тут болгар нету?

Т р а к т о р о в. Мы все болгары.

Т о п у з о в. Совершенно верно! Разве плохо будет, Шишман, если ты перенесешь кое-какие экспонаты сюда, в общую комнату, как наглядную агитацию для всего коллектива? Можно, скажем, повесить на стену кремневое ружье — чтоб напоминало о славном прошлом болгарского народа. В углу поставить колесо от телеги. И душу трогает, и служит символом — колесо истории, так сказать. Рядом с ружьем можно повесить твою старую косу, Шишман, — как напоминание не только о былых лугах и пастбищах, но и об экономическом кризисе на Западе. Все это должно сделаться общим достоянием. Я бы даже выразился так: вся Болгария должна стать уголком болгарского народного быта.

Аплодисменты.

Ш и ш м а н. У меня вопрос.

Т о п у з о в. Говори, Шишман!

Ш и ш м а н. Разумно ли превращать Болгарию в уголок народного быта?

Т о п у з о в. И разумно и необходимо.

Ш и ш м а н. А не приберет ее тогда к рукам «Балкантурист»?

Т о п у з о в. Товарищи! «Балкантурист» принадлежит всем нам!

К ы н ч о. Но мы-то ему не принадлежим. (Отпивает из бутылки.)

Т о п у з о в. Не понимаю, товарищи, откуда у Кынчо эта неоправданная смелость… Как известно, он сам нуждается в товарищеской помощи… Это большой наш артист… который заслуживает высокого звания заслуженного и даже расперезаслуженного!

Г е н а. Мать вашу за ногу. Кынчо, перестань ты водку пить! Послушай, какие интересные вещи говорит товарищ Топузов.

Т о п у з о в. Вот Гена интуитивно затронула главную его проблему.

Г е н а. Не трогала я его проблему, товарищ Топузов.

Т о п у з о в. Ты не совсем поняла… Я имею в виду, что Кынчо слишком много пьет.

А н о м а л и я. Пьешь, Кынчо, пьешь.

В е л и ч к а. Тебе добра желают…

К ы н ч о. Значит, вы тоже, как тот тип… Двадцать лет ходит за мной, покоя не дает. Вчера в автобусе опять — стоит за спиной и бубнит: «Пока я, — говорит, — директор, не видать тебе звания!» Я ему так врезал по физиономии, что весь автобус обмер.

Т р а к т о р о в. Зря ты, Кынчо, вчера человека ударил.

А с п а р у х. Пастух он оказался, из соседнего села.

К ы н ч о. Как знать. Завтра его могут назначить директором театра.

Т о п у з о в. Вполне возможно. Люди растут, выдвигаются.

К ы н ч о. Не они выдвигаются, а их выдвигают. Потому я и воюю.

Т о п у з о в. Соки, Кынчо, соки…

К ы н ч о. Какие еще соки?

Т о п у з о в. Безалкогольные.

К ы н ч о. Кому?

Т о п у з о в. Тебе.

К ы н ч о. А-а, чтоб не воевал? Чтобы тот тип ходил за мной и говорил: «Взялся за ум наконец?» Был, дескать, дурак дураком, а как начал соки пить — поумнел. Так, что ли? И потом покажут меня по телевидению в рекламе: «Пейте фруктовые соки!» А на Гамлета возьмут другого!

Г е н а. Мать вашу за ногу, дался тебе этот Гамлет!

Т о п у з о в. Правильно, Гена! Фрукты здесь в изобилии. Поэтому я обращаюсь к тебе. Ты могла бы ежедневно выжимать для него соки.

В е л и ч к а. Сок — тоже питье, Кынчо.

Г е н а. Кынчо, я берусь выжимать тебе соки!

К ы н ч о. Ох, произойдет в доме престарелых какая-то скверность.

Т о п у з о в. Товарищи, вы вправе сказать, что у бабушки Йоты тоже своя трагедия. Столько лет, как онемела. Лишилась самого драгоценного человеческого дара — дара речи.

Ш и ш м а н. У меня вопрос. Почему товарищ Топузов считает, что в доме престарелых речь — самый драгоценный дар?

Т о п у з о в. Разве ты сам не в состоянии ответить на этот вопрос, Шишман?

Ш и ш м а н. В состоянии.

Т о п у з о в. Зачем же тогда спрашиваешь?

Ш и ш м а н. А затем, что у меня не такой ответ, как у тебя.

Т о п у з о в. Тогда правильно делаешь, что не отвечаешь. Два разных ответа на один и тот же вопрос могут подорвать наше единство… Йота, дорогая наша бабушка Йота! Ты должна жить такой же полноценной жизнью, как и все мы. Давайте же вернем ей полноценную жизнь. Пусть она, например, заведет переписку с космонавтом, заживет его жизнью. А?

А н о м а л и я. Какие по радио трогательные письма передавали — от юных пионеров!

Ш и ш м а н. У меня вопрос!

Т о п у з о в. Сам на него и ответь, Шишман! На перебивай меня.

Ш и ш м а н. Не могу я ответить. Зачем Йоте впадать в состояние невесомости?

Т о п у з о в. А кто должен впадать? Дом престарелых? Скажи, Йота, ты согласна?.. Видишь, Шишман?

А н о м а л и я. Товарищ Топузов, а нельзя здесь на потолке нарисовать ангелов? В натуральную величину.

Т о п у з о в. Нельзя, потому что неизвестно, какая у них натуральная величина, и нас могут обвинить в искажении объективной действительности… А ты-то чего улыбаешься, Тракторов? Ты-то по крайней мере человек скромный.

Т р а к т о р о в. Как чего? Радуюсь.

Т о п у з о в. Это другое дело. А то есть ехидные люди, которые так улыбаются, что не поймешь, радуются они или насмехаются.

А с п а р у х (себе под нос). Я, например.

Т о п у з о в. А ты, Аспарух, чем займешься?

А с п а р у х. Я бы мог по столярной части. Клетки сколотить, к примеру.

Т о п у з о в. Клетка — это тюрьма.

Г е н а. Да и птиц уже не стало.

Т о п у з о в. А почему? Потому что нету гнезд. Не клетки — гнезда нужны.

А с п а р у х. Сделаем гнезда.

Т о п у з о в. И тогда птицы снова прилетят сюда.

Т р а к т о р о в. Один я остался без всякого дела.

Т о п у з о в. Я что-то устал, Тракторов… но дело я тебе подыщу. Благородное и гуманное. В начале осени организуем встречу с нашими близкими, детьми, сестрами, братьями… Устроим концерт самодеятельности. Литературно-музыкальную программу организуем… А сейчас перейдем к нашей основной задаче. Входи, Шабан!

Появляется  Ш а б а н. Он в противогазе, нагружен огнетушителем, лопатой, киркой, фонарем, ведром.

Визг. Затемнение. В темноте что-то падает. Свет зажигается. На сцене никого, кроме  Й о т ы. Она в противогазе. Входит  Ш а б а н.

Ш а б а н. Где противогаз взяла?

Й о т а (объясняет: «Отсюда, из шкафа…»).

Входит  Т о п у з о в.

Ш а б а н. Ты зачем казенное имущество трогаешь, а? Ведьма старая! Я за него перед товарищем Топузовым отвечаю! Тебе это известно? Убью на месте! (Бьет ее по щеке.)

Йота падает, лежит на полу не шевелясь.

(В испуге склоняется к ней, потом, выпрямившись, замечает Топузова.) Пришиб я ее…

Топузов склоняется над старухой, щупает пульс.

Ш а б а н. Что ж теперь будет, товарищ Топузов?

Топузов молчит.

Товарищ Топузов, ведь я из-за вас!

Топузов бросает на него суровый взгляд.

Давайте скажем, что она сама упала.

Топузов молчит.

Товарищ Топузов, я нацменьшинство!

Йота медленно приподымается.

Й о т а. За что ты меня, Шабан?

Топузов и Шабан отшатываются в изумлении: она заговорила!

За что ты меня ударил? (Сама не может поверить тому, что к ней вернулся дар речи.) За что ты меня ударил?

Ш а б а н. Тсс!

Т о п у з о в. Заговорила!

Й о т а. Заговорила, верно? Я заговорила! Заговорила!.. Товарищ Топузов, вы ведь слышите меня?

Т о п у з о в. Слышу, Йота!

Й о т а. Я заговорила!.. Спасибо, Шабан!.. Шабан, братец ты мой, спасибо тебе великое!

Ш а б а н. Тсс!

Й о т а. Я заговорила! Спасибо, брат.

Ш а б а н. Тсс!

Й о т а (кричит). Соседи! Люди! Я заговорила! Слышите?

Один за другим вбегают обитатели дома, ошеломленно смотрят на Йоту.

Й о т а. Вы слышите? Я говорю! Ведь вы меня слышите? Шишман, ты меня слышишь? Я тебе говорю! Аномалия, Величка! Все здесь? Тракторов, ты не ругайся… Я заговорила! Мне хочется говорить… Люди! Ведь столько лет… Журналисты, футболисты, оптимисты, карьеристы — все говорили. Одна я молчала. Копила в себе боль, копила слова, только произнести не могла. Сколько я золота скопила за эти годы!

Т р а к т о р о в. Какого еще золота?

Й о т а. Молчание, Тракторов, и есть золото. Все знают, а ты нет. Не заговори я, так бы никогда не узнал. Скажи спасибо, что я заговорила. Не согласен? А ты поспорь со мной, поспорь. Миновало то времечко, когда со мной можно было спорить! Руки прочь от Ливана! Свободу народам Африки! Дорогу большой химии! Все на защиту окружающей среды!

К ы н ч о. Остановись на минуту!

Й о т а. Попробуй останови меня! Я сама остановиться не могу, а ты меня остановишь? Как же! Сейчас даже овцы чуть заблеют в горах, пастух им сразу: «Чем недовольны? Вас на демонстрацию мод поведут, в отеле «Хилтон» поселят!» Экология, симпозиумы… Реки по земле текут черные, как в «Божественной комедии» Данте Алигьери. У нас, мол, Миссисипи и Амазонки нету! Можно подумать, что Искыр и Марица есть! Ни одной речечки чистой не осталось! А за чистоту нравов боремся! Где мы эти нравы отмывать-то будем, а? В Искыре? Да там такая вонища, скотина не выдерживает, а тем более нравы… Но зато… искусство, Театральный институт, «Травиата», ансамбль камерной музыки… Да? Искусство, дескать, облагораживает. «Облагораживает»! Тьфу! Я и в молодые-то годы еле это слово выговаривала… Обворовали мы страну, вот что! Чья это страна, а? Не соседская ведь, собственная! Кто мы есть — клептоманы или борцы за мир? Худо мне, люди добрые, я-то ведь не «Балкантурист», у меня «уголок народного быта» в сердце, не в корчме. Поэтому буду говорить и говорить, пока все пробки не перегорят.

Пробки перегорают. На сцене темно.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Декорация та же, что и в первом действии, только сейчас в комнате появился «уголок народного быта». На почетном месте — кремневое ружье, коса и тележное колесо. Как и в финале первого действия, все обитатели дома на сцене. Й о т а  продолжает свою речь.

Й о т а. Карьеристы! На каждом шагу, на каждом углу! За столом и под столом! Ползут и ползут, как улитки, лезут по веткам дерева государственного. Государство для них басни сочиняет, чтоб перевоспитать, а они ползут да про себя усмехаются, и пахнет после них всякой мерзостью. Заберется такая улитка на самую макушку — и, откуда ни возьмись, у нее крылья орлиные, раскинет она их и летит над учреждением. Помню, к нам в село орел прилетал, крылья огромнющие, так он бросался на тучи, чтобы беду отвести, хлеба от града спасти. А теперь над учреждением вьется орел-стервятник, учреждение дрожит как заяц, уши навострило, морковку грызет. И ведь не за жизнь свою дрожит, за морковку только… Выстроилось душ двадцать охотников, идут по полю кукурузному строем, как крестоносцы, сами лают — собаки уже осипли лаять зря, — а учреждение знай морковку грызет, у батареи греется, кроссворды решает и думает: «Пуля нас не возьмет, лишь бы под сокращение не попасть…» Нашего округа это не касается, говорит один округ и на соседний поглядывает, а соседний в затылке чешет и по телевизору многосерийный фильм смотрит выпуск за выпуском — так бы, кажется, и запустила в них чем потяжелее… Кто виноват, товарищ пароход? Докеры, отвечает пароход «Дерзкий», они меня не загрузили. Товарищи докеры, почему не загрузили пароход «Дерзкий»? Потому что завод груз не прислал. Товарищ завод, почему груз не прислал? Потому что другой завод детали не прислал. Товарищ другой завод, почему не прислал детали? Потому что пароходство не прислало пароход «Дерзкий». Товарищ пароход, почему не взяли детали? Потому что докеры их не погрузили… Товарищи докеры-ы-ы… От плановости не продохнешь. Но зато… Искусство, Театральный институт, «Травиата», ансамбль камерной музыки… Да? Искусство, дескать, облагораживает… Обворовали мы страну! Чья это страна-то?.. Чье государство?

Зашатавшись, падает на руки Шишмана и Аспаруха. Общее смятение.

Г е н а. Позовите доктора!

Т р а к т о р о в. Доктор Стоянова! Алоис Хуана Перес-и-Перальта!

Ш и ш м а н. Воды ей дайте.

В е л и ч к а. Расстегните кофту.

А н о м а л и я. Побрызгайте на нее водой, но не трогайте!

Входят  А л о и с  и  З а в е д у ю щ а я. За ними  Ш а б а н.

З а в е д у ю щ а я. Что с ней?

Т р а к т о р о в. Выдохлась… Трое суток говорила без перерыву.

Алоис щупает Йоте пульс.

А л о и с. Пульс есть.

Т о п у з о в. Отнесите ее в кабинет врача. Без паники, товарищи! Прошу разойтись! Шабан, поднимай тело!

Затемнение. Потом свет снова зажигается. Старики и старухи построены для коллективного приветствия. На всех одинаковые халаты. Т о п у з о в  стоит впереди, почти на авансцене, как режиссер или дирижер. Рядом, за столом, Ш а б а н. Топузов вскидывает руки, давая знак начинать. Шабан включает магнитофон. Музыка.

А н о м а л и я. Дорогие…

В е л и ч к а. Наши…

Г е н а. Дети!

В с е. Добро пожаловать!

Й о т а (хриплым голосом. Горло у нее перевязано). Давно ждали мы этой встречи…

Т о п у з о в (знаком прерывает ее). Минутку, Йота! Неясно, чего мы ждали. Аспарух, возьмешь эту реплику себе, а Йота скажет следующую. Сначала! (Подает знак.)

А н о м а л и я. Дорогие…

В е л и ч к а. Наши…

Г е н а. Дети!

В с е. Добро пожаловать!

А с п а р у х. Давно ждали мы этой встречи…

Й о т а (хрипло). С неописуемым терпением и любовью…

Т о п у з о в. А теперь непонятно, с каким терпением. Пусть это скажет Тракторов, а Йота что-нибудь другое. Сначала!

А н о м а л и я. Дорогие…

В е л и ч к а. Наши…

Г е н а. Дети!

В с е. Добро пожаловать!

А с п а р у х. Давно ждали мы этой встречи…

Т р а к т о р о в. С неописуемым терпением и любовью.

Ш и ш м а н. Так же, как ждали ее вы.

В с е. Добро пожаловать!

К ы н ч о. Живется нам хорошо.

В е л и ч к а. Нас кормят.

А н о м а л и я. У нас есть телевизор…

Т р а к т о р о в. Теннисный корт…

А с п а р у х. Визитные карточки…

Г е н а. Гражданская оборона…

Й о т а. Уголок болгарского народного быта…

Топузов делает ей знак остановиться.

Ш а б а н. Ни черта про уголок не слышно. (Топузову.) Она это нарочно… Эх, кабы можно было ей вмазать…

Т о п у з о в (отводит его в сторону). Насилие здесь неуместно, Шабан! Шишман, будь добр, скажи про уголок так, чтобы до всех дошло. Возьми эту реплику себе, Йота скажет следующую. Давайте! (Дает знак начинать.)

А н о м а л и я. Дорогие…

В е л и ч к а. Наши…

Г е н а. Дети!

В с е. Добро пожаловать!

А с п а р у х. Давно мы ждем этой встречи…

Т р а к т о р о в. С неописуемым терпением и любовью…

Ш и ш м а н. Так же, как ждали ее вы.

В с е. Добро пожаловать!

К ы н ч о. Живется нам хорошо.

В е л и ч к а. Нас кормят.

А н о м а л и я. У нас есть телевизор…

Г е н а. Теннисный корт…

А с п а р у х. Визитные карточки…

К ы н ч о. Гражданская оборона…

Ш и ш м а н. Уголок болгарского народного быта…

В с е. Добро пожаловать!

Т о п у з о в. Молодец, Йота, вот теперь прекрасно!

Кынчо выходит вперед, читает монолог Гамлета.

К ы н ч о.

О рать небес! Земля! И что еще

Прибавить? Ад? — Тьфу, нет! — Стой, сердце, стой.

И не дряхлейте, мышцы, но меня

Несите твердо. — Помнить о тебе?

Да, бедный дух, пока гнездится память

В несчастном этом шаре.

Ш а б а н. Товарищ Топузов…

Т о п у з о в. Спокойно, Шабан, это Гамлет.

Ш а б а н. А я думал — Кынчо.

Т о п у з о в. Конечно, Кынчо, но в роли Гамлета.

Ш а б а н. Я решил, это у него с фруктового сока…

Т о п у з о в. При чем тут сок? Он репетирует. (Кынчо.) Все прекрасно, и чувство есть, только надо больше подчеркнуть смысл… (Протягивает ему листок.) Попробуй, я тут внес кое-какие поправки…

К ы н ч о.

Ах, я с таблицы памяти моей

Все суетные записи сотру,

Все книжные слова, все отпечатки,

Что молодость и опыт сберегли.

И в книге мозга моего пребудет

Лишь твой завет, не смешанный ни с чем,

Что можно жить с улыбкой и с улыбкой

Быть подлецом; по крайней мере — в Дании.

Руки прочь от Ливана! Свободу народам Африки!

Дорогу большой химии! Все на защиту окружающей среды!

Т о п у з о в (со слезами на глазах). Ну, Кынчо, до слез довел! Сколько гражданственности! Ты избавил Гамлета от вредного раздвоения, которое вот уже три-четыре столетия не дает покоя критикам. Если б Шекспир был жив, он бы сказал: «Больше мне сказать нечего». Репетиция окончена.

Старики разбредаются по своим комнатам.

Ш а б а н (Топузову, тихо). Товарищ Топузов, а Кынчо те слова с насмешкой говорил…

Т о п у з о в. Я это заметил, Шабан, заметил…

Ш а б а н. Товарищ Топузов, я уже полгода никого пальцем не тронул.

Т о п у з о в. Это большое достижение. Ты поосторожнее…

Ш а б а н. Пойду корт полью. (Уходит.)

Топузов включает магнитофон. Маршевая музыка. Мгновенно один за другим появляются обитатели дома. Первой проходит по сцене  В е л и ч к а, в руке у нее плакат «Добро пожаловать!». А н о м а л и я  читает на ходу книжку про Аввакума Захова.

А н о м а л и я. Зачем ты меня мучаешь, Величка?

В е л и ч к а. Не мешай! Я задание выполняю.

Г е н а (в руках у нее графин и пишущая машинка). Кынчо, Кынчо!

К ы н ч о (идет ей навстречу). Я здесь!

Г е н а. На, пей. (Подает ему графин с фруктовым соком.)

К ы н ч о. Спасибо, Гена. Один мой друг говорил: «Нет ничего лучше фруктового сока… на другое утро». (Уходит.)

А с п а р у х (вносит большое птичье гнездо). Вчера укрепил под карнизом два ласточкиных гнезда. А это — на дымовую трубу, для аистов. Какие бывают аисты на свете! Клюв как рожок для обуви… (Уходит.)

Ш а б а н (уходя). Пойду корт полью.

З а в е д у ю щ а я (входит с банкой масляной краски и кистью в руках). В доме такое оживление, товарищ Топузов. Что происходит?

Й о т а. Пойду докончу письмо космонавту. (Уходит.)

З а в е д у ю щ а я. Хочется мне, товарищ Топузов, написать над входом…

Т о п у з о в. Пишите, пишите, это можно…

Заведующая уходит. Гена ставит пишущую машинку на стол. Вбегает  Ш а б а н  с дамским лифчиком в руке.

Ш а б а н. Чьи это принадлежности? Чьи принадлежности, я спрашиваю!

Старики и старухи испуганно выглядывают из дверей.

Г е н а. Мои!

Ш а б а н. Вот, товарищ Топузов, на корте нашел, на теннисной сетке сохло.

Т о п у з о в. Нехорошо, Гена, дорогое спортивное сооружение…

Г е н а. Я же не знала, что сетка — не для этого…

Т о п у з о в. Ничего, ничего. Откуда ты можешь знать? Раньше теннисные корты были только у богачей, аристократов. Надо корты беречь. Могут гости приехать, посмотрят и скажут: «Интересно!»

Ш а б а н. Вообще-то многие смотрят, товарищ Топузов. Удивляются даже.

Т о п у з о в. Пусть удивляются. Нам незачем скрывать свои достижения. (Шабану.) Поливаешь?

Ш а б а н. Утром и вечером, товарищ Топузов. Очень я к этому корту душой прикипел. Вчера во сне шланг видел — толстенный такой шланг, пять дюймов, и струя из него бьет! До того я разволновался во сне, проснулся — весь мокрый. «Почему не разбудила? — жене говорю. — Я на корт опаздываю!» Автобус уже ушел, пешком пришлось добираться.

Г е н а. Прошу вас, товарищ Топузов! (Протягивает ему визитную карточку.)

Т о п у з о в. Что это?

Г е н а. Моя визитная карточка. Прошу вечером на домашнее варенье. И вы тоже приходите. (Раздает всем визитные карточки.)

Й о т а (шарит в кармане блузы). Куда я дела свои?

Т о п у з о в. На что они тебе?

Й о т а. Я тоже хочу дать Гене визитную карточку.

Т о п у з о в. Это лишнее. Приглашает ведь Гена.

Й о т а. Хорошо… Я тебе завтра дам, Гена!

Т о п у з о в. Гена, зайди ко мне на минутку, уточним кое-что насчет завтрашних занятий. (Уводит Гену к себе.)

Остальные направляются к своим комнатам.

Й о т а. Шабан, подожди секундочку! (Знаками просит Аномалию и Величку уйти. Когда те уходят, протягивает Шабану бумажку в десять левов.) Давно собираюсь, Шабан… Возьми!

Ш а б а н. За что ты мае десятку суешь?

Й о т а. В благодарность. За то, что ударил. Я же от этого заговорила! Рубаху себе новую купишь…

Ш а б а н. Да ты что? Чтоб потом говорили, что я взятки беру?

Й о т а. Какие взятки за оплеуху? Бери, бери! (Сует деньги ему в руку.)

Шабан идет к двери.

Постой-ка, Шабан, постой! (Достает из кармана листок бумаги.) Это знаешь что? Заметка. Сама сочинила, благодарность тебе выражаю. Хочу в газету послать.

Ш а б а н (встревоженно). Бабушка, бабушка, поди сюда! (Возвращает ей десятку.) На, бери мою десятку, только заметку не посылай. Про нацменьшинство и так пишут больше, чем надо… Бери, бери. Купишь себе от меня тапочки и косынку! (Засовывает ей деньги в карман кофты.) Давай сюда заметку!

Й о т а. Ну, если ты против… Только пусть заметка у меня останется. По вечерам перечитываю — и на душе приятно, сплю спокойно.

Ш а б а н. Никому больше не читай!

Й о т а. Это как же? Ведь все свои…

Ш а б а н (в сторону, как в классической пьесе). И дернуло же меня облагородиться! (Уходит.)

Слышатся соловьиные трели. Входят  Г е н а  и  Т о п у з о в. Гена подражает соловью, Йота завороженно слушает.

Й о т а. Ты просто артистка, Гена! Как это у тебя получается?

Г е н а. Воздух, чувство — вот и все!.. Товарищ Топузов в восторге от моего номера!

Й о т а. Еще разочек! Пожалуйста!

Г е н а. Курица, петух и цыпленок. (Подражает курице, петуху и цыпленку.)

Й о т а. Ой, у меня же письмо космонавту не дописано!.. (Уходит.)

Вбегает  Т р а к т о р о в, бросается к Топузову и Гене.

Т р а к т о р о в. Обидно мне, товарищ Топузов!

Т о п у з о в. Что случилось?

Т р а к т о р о в. Все при деле. Шишман вон какой уголок оборудовал. Гена, я смотрю, каждый день соки выжимает, поет по-птичьему, «мать вашу за ногу» от нее уже не услышишь, даже наоборот, «с полным нашим удовольствием» говорит. Йота уже полписьма космонавту написала, Аномалия с Величкой вполне могут в разведчики поступать, Аспарух соломинки подбирает, гнезда вьет не хуже ласточки, Кынчо вовсю стихи читает. Все что-нибудь делают… Один я — ничего!

Т о п у з о в. Я же сказал. Тебе достанется самое благородное дело.

Т р а к т о р о в. За благородное дело я могу всю кровь, по капле…

Т о п у з о в. Кровь, говоришь?

Т р а к т о р о в. Кровь.

Т о п у з о в. Нам могут сказать: «Столько сделали хорошего, а вот донора среди нас нету!»

Т р а к т о р о в. Зачем же? Я себя чувствую хорошо. Мне крови не надо.

Т о п у з о в. Зато другому надо.

Т р а к т о р о в. Вы хотите сказать…

Т о п у з о в. Дело это добровольное. Подумай. Не к спеху. Сейчас ты пока еще в шоке.

Т р а к т о р о в. Схожу на теннисный корт. Я когда на него гляжу — спокойнее думаю…

Тракторов уходит. В комнату чуть ли не вбегает  А н о м а л и я  и  В е л и ч к а.

А н о м а л и я. Товарищ Топузов, вы были правы! Раньше мы не замечали, но, как прочли про Аввакума Захова, уже почти уверены. Она людоедка!

В е л и ч к а. Я, товарищ Топузов, еще не так чтоб совсем уверена… Славная девушка!

Т о п у з о в. Излишняя подозрительность нам не нужна… Все хорошо в меру… Само собой, не обязательно она людоедка. Алоис Хуана Перес-и-Перальта… У некоторых людоедов есть обычай: съедят человека — и присваивают его имя.

Г е н а. Выходит, Алоис с полным нашим удовольствием могла съесть и Хуана, и Переса, и Перальту?

А н о м а л и я. А если она еще и Кынчо съест, ее будут звать Алоис Хуана Перес Перальта и Кынчо?

В е л и ч к а. Не такая она…

Т о п у з о в. Само собой, возможно, что и не такая…

Входит  А л о и с.

А л о и с. Товарищ Топузов, все почему-то отказываются принимать лекарства.

Т о п у з о в. Работа — вот лучшее лекарство, Алоис! Вперед!

Топузов включает магнитофон, звучит марш. Алоис, маршируя, уходит. Входит запыхавшаяся  З а в е д у ю щ а я.

З а в е д у ю щ а я. Товарищ Топузов, из министерства здравоохранения ответили. Место в санатории выделено! Вот путевка. Подпись, печать… Как я вам благодарна, товарищ Топузов! Уж всякую надежду потеряла, а ведь надежда — это для человека опора.

Т о п у з о в. Это раньше надежда была опорой, теперь добрый дядюшка — опора для надежды.

З а в е д у ю щ а я. Вы такой остроумный, товарищ Топузов. (Уходит.)

В е л и ч к а. Хорошая женщина, добрая… У нее сейчас от радости все пробки перегорят.

Г е н а (взглянув на пробки). Не перегорают больше пробки, товарищ Топузов.

Т о п у з о в. Пошли, Гена, уточним кое-что насчет завтрашних дел.

Уходят.

А н о м а л и я. Зачем ты меня мучаешь, Величка?

В е л и ч к а. Это ты меня мучаешь.

А н о м а л и я. Вот видишь, обе мучаемся. А скажешь — обеим станет легче.

В е л и ч к а. Я же сказала… Что тебе еще надо?

Ш а б а н  подслушивает их разговор.

А н о м а л и я. И не грех тебе? Я тебя кормила-поила… Не только места в приюте, у тебя и могилки бы не было… Ну говори же!

В е л и ч к а. Не кричи. Совестно…

А н о м а л и я. Буду кричать! Весь дом созову! У меня уже нервы не выдерживают! Слышишь? В последний раз спрашиваю: было у тебя с ним или не было? Говори.

В е л и ч к а. Было.

А н о м а л и я (бросается к ней, обнимает, целует). Спасибо! Спасибо тебе! Наконец-то! Упал камень с души! Больше уж я не чувствую себя перед ним виноватой!

Обе торопливо уходят. Шабан стучится к Топузову. Раз, другой. Наконец Топузов открывает. Шабан заглядывает в приотворенную дверь.

Т о п у з о в. Что тебе, Шабан?

Ш а б а н. Вы не опасайтесь, товарищ Топузов… Я все понимаю…

Т о п у з о в (строго). Что ты понимаешь?

Ш а б а н. Товарищ Топузов, Величка призналась, что было у нее… До чего ж хорошо, товарищ Топузов.

Т о п у з о в. Что хорошо?

Ш а б а н. Что вы к нам приехали. Раньше я как скотина жил безмозглая. Бывало, съездишь кому из них, а потом самому противно. А сейчас просто не жизнь — малина.

Т о п у з о в. Почему?

Ш а б а н. Раньше Кынчо сказанет что-нибудь этакое, я ему тут же вмажу. А теперь он сказанет, а я все вам перескажу. И сразу на душе легчает. В прежнее время меня, товарищ Топузов, за человека не считали. Темный я был, нацменьшинство. А теперь я доносчик. А доносчики — они уже не меньшинство. Спасибо вам большое, товарищ Топузов, за перевоспитание!

Т о п у з о в. За воспитание… Перевоспитание — это когда воспитанного воспитываешь вторично.

Ш а б а н. Вторично мне не надо.

Т о п у з о в. Будь добр, объясни, что значит «пранзела»?

Ш а б а н. Ничего не значит, товарищ Топузов.

Т о п у з о в. А «чмарь»?

Ш а б а н. То же самое, что «шушига», — ничего не значит. Я эти слова для страху придумал. Помню, помоложе когда был, прочел раз в газете: «Трансатлантические координаты» — и обмер со страху. Я раньше говорил им: «Дрыхнете, как сурки!» — а им хоть бы что… Потому что знают, что такое сурок. А теперь как скажу: «Дрыхнете, точно прангулы!» — их страх берет, и они встают, когда положено.

Т о п у з о в. Далеко пойдешь, Шабан… (Озадаченно качает головой.) Прангулы… Чмарь… Шушига… (Уходит к себе.)

Входит  Й о т а.

Й о т а. Шабан! (Протягивает ему десятку.) Очень тебя прошу, не ломайся. Возьми, купи себе рубаху! (Сует ему деньги в карман.)

Ш а б а н. Заметку свою никому не читала?

Й о т а. Нет! Но дописала и сегодня пошлю. (Идет к двери.)

Ш а б а н. Бабушка Йота, постой, поди-ка сюда… Вот оно дело какое… держи… возьми мою десятку. (Протягивает ей деньги.) А заметку отдай мне. Если вправду хочешь меня уважить за то, что я тебя вылечил, возьми! Я человек скромный, напишут про меня в газете — краснеть буду. А так будем мы с женой по вечерам читать твою заметочку, слезы лить да тебя поминать! (Кладет ей деньги в карман.) Давай заметку!

Й о т а. Хорошо, сынок. Будь по-твоему! (Протягивает ему листок.) Дай бог здоровья товарищу Топузову, новая у нас жизнь пошла. (Уходит.)

Ш а б а н (поспешно разворачивает листок, принимается по слогам разбирать написанное). «Товарищ космонавт, пишет вам Йота Станкова, родом из села Старый Прогресс, бывшая телефонистка, в настоящее время пенсионерка. С детства мечтала иметь кор-рес-пон-денцию с космонавтом…» Вот сумасшедшая старуха! Что она мне сунула? При чем тут космонавт? Да нет, не сумасшедшая, раз десятку взяла… Ах, чмарь проклятая! Раньше бы я ей… К чертовой матери это вежливое обращение! Жить надо, как природа велит, естественно! Скажет кто с улыбочкой: «Очень я тебя уважаю, товарищ Шабан!», а ты ему за это вмажешь — и всем все понятно. А теперь я, видите ли, тоже обязан сказать: «И я тебя уважаю», а потом ворочаюсь с боку на бок ночь напролет и голову ломаю: «С чего это он мне так сказал?» Еще загнешься не хуже Гамлета, а наутро обязательно кто-нибудь скажет: «Да я только вчера видел Шабана, здоров был и свеж как огурчик». К чертовой матери! От этого все инфаркты и пошли — не от затрещин, а от вежливого обращения! (Уходит.)

Из комнаты Топузова, кокетливо охорашиваясь, выходит  Г е н а. Нарочно задерживается на пороге. Мимо проходит  А н о м а л и я. Гена преграждает ей дорогу.

Г е н а. Интересно очень, да?

А н о м а л и я. Ты про что?

Г е н а. Про что! Спрашивай, спрашивай, не увертывайся.

А н о м а л и я. Я не увертываюсь, а прохожу мимо.

Г е н а. Мать вашу за ногу! Чуть только кто немножко возвысится — все сразу же проходят мимо с полным нашим удовольствием.

А н о м а л и я. Я достаточно деликатна… Не понимаю, откуда всем уже известно?

Г е н а (радостно). Неужели всем? Что за народ!

А н о м а л и я. Замолви за меня словечко товарищу Топузову… Она, скажи, из бывших, но порвала окончательно и бесповоротно и теперь полностью «за»… На нее, скажи, даже больше можно положиться, потому что осознает свою вину.

Входит  Т о п у з о в. Аномалия с виноватым видом исчезает.

Т о п у з о в. На чем мы остановились?

Г е н а. На падении доллара.

Топузов садится за пишущую машинку.

(Диктует.) «Согласно официальным данным, курс доллара за последние восемнадцать месяцев упал на одиннадцать процентов по отношению к японской иене…» (Кладет голову Топузову на плечо.)

По комнате проходит  Т р а к т о р о в.

Т р а к т о р о в. Извините… (Уходит.)

Т о п у з о в. Зачем ты, Гена?.. Я же сказал, нужно соблюдать осторожность. Наша связь потрясает основы. Если о ней узнают, я перестану быть «самим товарищем Топузовым». А ты станешь обыкновенной, рядовой Геной. Хочется тебе быть рядовой?

Г е н а. Ни за что на свете!

Т о п у з о в. Ты кому-нибудь говорила?

Г е н а. Что я, ненормальная?

Топузов садится за машинку.

По официальным данным, курс доллара за последние восемнадцать месяцев… (Снова опускает голову Топузову на плечо.)

По комнате проходит  А н о м а л и я.

А н о м а л и я. Прошу прощения! (Уходит.)

В е л и ч к а (появляясь на пороге своей комнаты). Извините!

Т о п у з о в. Постой, Величка! Я понимаю, тебе неловко… Это ваше личное с Аспарухом дело…

В е л и ч к а. Мы ничего худого не делали, товарищ Топузов.

Т о п у з о в. А я ничего и не говорю. Но мы — коллектив. У тебя дочь, зять, внучка… Что скажут другие? А вдруг и Гена захочет последовать твоему примеру? Ты бы такое допустила, Гена?

Г е н а. Никогда в жизни!

Т о п у з о в. Для нас выше всего интересы этого дома, который дал нам приют в нашем несчастье. И мы обязаны это несчастье сохранить как пример и передать тем, кто придет после нас… Не плачь! Я знаю, ты меня поняла…

Величка уходит к себе. Входят  Ш и ш м а н  и  А с п а р у х.

Ш и ш м а н (делая вид, будто не замечает Топузова и Гены). Да нет же, Аспарух! Она официанткой работала и выкинула номер с одним посетителем…

А с п а р у х. Чаевые содрала?

Ш и ш м а н. В загс повела. А он вроде большим начальником был по внешней торговле. Потом жизнь сыграла с ним еще одну шутку. Я и думаю: жизнь — очень она сильная, наверняка у нее кто-то есть за спиной.

Г е н а. Не напускай туману, Шишман! Ну, работала я официанткой, что особенного?

Ш и ш м а н. А-а, Гена? Я и не заметил… прости. В автобусе сейчас человек один рассказывал эту историю.

Г е н а. Туману напускаешь. Остряк. А остряки — они, бывает, того… у них, бывает, не все дома. Так что не стоит обращать внимание. Жизнь, говорит, оттого сильная, что у нее за спиной кто-то есть! А боишься спросить — кто?

А с п а р у х. Кто?

Г е н а. Смерть. Жизнь потому сильная, что у нее смерть за спиной. Иди-ка ты лучше мастери гнезда!

Ш и ш м а н. Замечаю я, Гена, умная ты женщина.

Г е н а. Книжки читала… про жизнь. А ты только книгу жизни читал. Вот и разница. Я и сыну образование дала! Он у меня эксперт. Кто такой эксперт, знаешь?

Ш и ш м а н. Не знаю…

Г е н а. Эксперт — это кто заключение дает… Жуткое дело! Покажут, например, подсудимому параллелепипед и спрашивают: «Это что?» Он говорит: «Кирпич». Спрашивают эксперта, он говорит «Параллелепипед!» И тогда подсудимого за решетку, поскольку дает неправильные показания.

Ш и ш м а н. Фаворитка!

Г е н а. Я этого слова не знаю, но тебя-то с полным нашим удовольствием знаю. И ты поосторожией напускай туману! (Уходит в слезах.)

Т о п у з о в. Давно за тобой наблюдаю, Шишман. Не принимаешь ты участия в нашей жизни. Посмеиваешься… Знаю я, чего ты хочешь. Ты брата своего Кунчо забыть не хочешь. А чтоб я свою жену забыл, да? Мы с тобой оба за ту жуткую историю заплатили. И теперь в расчете! Ты о другом помни: дом этот выстроил я. Он мой. Так что ты живешь у меня в доме. (Уходит.)

Ш и ш м а н. С панталыку сбивает… Одного уразуметь не могу: кто он есть?

А с п а р у х. Как это «кто»? Ты же его с коих пор знаешь!

Ш и ш м а н. А вдруг это не он? Когда мой брат повесился, тот от дома этого отказался. И этому было объяснение… А вот этому человеку объяснения нету…

А с п а р у х. Почему так получается?

Появляется  Т о п у з о в.

Т о п у з о в. Я объясню тебе, Аспарух.

А с п а р у х (Шишману). Ты гляди, как он появляется. Я так появляться не могу.

Т о п у з о в. Каждый человек задает вопросы — либо другому человеку, либо себе самому. Вот ты сейчас спросил Шишмана: «Почему так получается?» Однако это не вопрос, потому что на него нельзя ответить. Вопрос следует задавать так, чтобы на него был ответ, причем правильный. Например, я спрашиваю тебя: «За что ты любишь товарища Топузова?»

Ш и ш м а н. Да он, может, вовсе тебя и не любит.

Т о п у з о в. А это не ответ на вопрос. Я же не спрашиваю, любит ли он меня, я спрашиваю: за что любит. Таким образом, вопрос задан правильно. И следовательно, ответ тоже будет правильный. Приведу пример неправильного вопроса: «Считаешь ли ты, что Аспарух должен жить в одной комнате, а товарищ Топузов в трехкомнатной квартире?» Как поставить этот вопрос правильно? А вот как: «Почему товарищу Топузову полагается трехкомнатная квартира?» Ответ: «Трехкомнатная квартира полагается товарищу Топузову потому, что…» — и далее излагаются причины.

Ш и ш м а н. А если трехкомнатная Аспаруху полагается, как тогда поставить вопрос?

Т о п у з о в. Вот как: «Почему Аспаруху не полагается трехкомнатная квартира?» Ответ: «Не полагается потому, что…» — и перечисляются причины. Учитесь правильно мыслить. (Уходит.)

А с п а р у х. С панталыку сбивает…

Ш и ш м а н. Величка идет… Я пошел! (Уходит.)

Входит  В е л и ч к а  с небольшим узлом в руках.

А с п а р у х. Величка!

В е л и ч к а. Не могу я больше. Без тебя не могу и с тобой тоже… Грех… Люди шушукаются. И товарищ Топузов сказал, что надо держаться за свое несчастье, иначе получается нарушение морали…

А с п а р у х. Я этому Топузову… (Озирается.) Из-за таких, как он, народ и стал нервный. Мораль будет мне читать. А сам с Геной…

В е л и ч к а. Гена — дело другое. Если вправду любишь — не удерживай. Я черным ходом… (Идет к двери.)

А с п а р у х. Величка!

В е л и ч к а. Ты почему без фуфайки? Иди надень. Прощай! (Подходит к двери, возвращается.)

А с п а р у х. Ты что?

В е л и ч к а. Вдруг поняла, что некуда мне идти…

А с п а р у х. Величка…

Во время их разговора в комнату тихонько, на цыпочках, входят все обитатели дома, З а в е д у ю щ а я  и  А л о и с  с подносиком для лекарств. На подносике письмо. Алоис подает его Величке.

Й о т а. Величка, тебе письмо!

З а в е д у ю щ а я. Первое письмо с того дня, как открылся наш дом…

В е л и ч к а (дрожащими пальцами распечатывает конверт и протягивает письмо Алоис). Алоис, прочти мне, будь добра!

А л о и с (читает). «Дорогая мама, сегодня наконец выдалась свободная минутка, и я решила написать тебе письмецо. У нас все хорошо. А ты как?» (Прослезившись, передает письмо Аномалии.)

А н о м а л и я (читает). «Октавиан работает, как и раньше, директором аграрно-промышленного комплекса. На работе его очень уважают и, наверно, повысят в должности. Даниела уже в первом классе, отличница. Занимается французским и музыкой, играет на скрипке. Вчера решила уравнение Лоренца с одной ошибкой, но учительница сказала, что для Лоренца и это хорошо…» (Растроганная, передает письмо Йоте.)

Й о т а (читает). «Она вообще у нас очень умная девочка. Мы записали ее в балетную школу и в кружок «Умелые руки», она там нарисовала проект Эйфелевой башни так хорошо, что руководительница сказала, что его можно использовать для птицефермы».

Т р а к т о р о в (отбирает у нее письмо, читает). «Каждый день вяжет для тебя кофту с длинным рукавом, чтобы, говорит, бабушка зимой не мерзла. Но Октавиан вечером незаметно распускает, чтоб не слишком быстро довязала, то есть чтобы подольше обучалась вязанию…»

Ш и ш м а н (в свою очередь отбирает письмо и читает). «Что ни день спрашивает, когда же бабушка вернется с ярмарки, она ведь знает, что ты три года назад поехала на ярмарку в Бяла-Слатину, и мы ей каждый день говорим, что ты не приехала, потому что опоздала на поезд. А вчера приходит она из школы и говорит: «Неправда, что бабушка на поезд опоздала, у нас в селе поездов нету…» (Передает письмо Аспаруху.)

А с п а р у х. «Все ожидаем, когда нам дадут квартиру побольше, и тогда ты приедешь, хочется, чтоб и Даниела послушала бабушкины сказки, а то Лоренц Лоренцом, но без бабушкиных сказок…»

З а в е д у ю щ а я (читает). «Шлем тебе самые сердечные приветы, береги себя, ешь хорошенько. Каждый вечер вспоминаем тебя и очень, очень скучаем. Целуем тебя. Твоя дочь Василка».

Тишина. Молчание. Медленно гаснет свет. В темноте раздается взрыв, воет сирена, звучит апокалипсическая музыка, видны космические вспышки.

Г о л о с а.

В убежище!

Помогите!

Спасайся, кто может!

Ложись по направлению взрывной волны!

Огнетушители!

Противогаз!

Дом сейчас рухнет!

Где мой противогаз?

Товарищи, соблюдайте спокойствие!

Ложись!

Свет зажигается.

Т о п у з о в. Достаточно! Что, испугались? Ничего страшного нет. Плохо только, что вы усвоили материал неверно и бессистемно. Тревога была учебная.

Входят  З а в е д у ю щ а я  и  А л о и с.

В е л и ч к а. Зачем вы нас пугаете, товарищ Топузов?

А н о м а л и я. Предупредили бы, что учебная…

А с п а р у х. У меня ботинок пропал.

Г е н а (сняв противогаз). Вот твой ботинок! (Показывает на свою ногу.) Пока я во время тревоги сидела в подвале, кто-то мне на ногу ботинок натягивал…

А с п а р у х. Это я… Думал, я на свою… (Надевает ботинок.)

Г е н а. А мой где?

А с п а р у х. Я не брал.

Г е н а. Где мой туфель?

А с п а р у х. Я почем знаю?

Йота всхлипывает.

Т о п у з о в. Что с тобой? Почему ты плачешь?

Йота объясняет жестами, что опять потеряла речь.

А л о и с. Бабушка Йота опять онемела! (Уводит ее.)

Г е н а. Товарищ Топузов, меня так и трясет от страха.

А н о м а л и я. А будет война, товарищ Топузов?

В е л и ч к а. Товарищ Топузов, зачем вы нас пугаете?

Ш и ш м а н. Товарищи! Среди нас завелся идиот!

Т о п у з о в. Что, что?

Ш и ш м а н. Слышите, отзывается?

Т о п у з о в. Где Кынчо и Тракторов? Я хочу дать отпор при всех!

Ш а б а н. Где Тракторов, неизвестно, а Кынчо сейчас распаяют.

Т о п у з о в. Как распаяют?

Ш а б а н. Он в трубе теплопровода бутылку прятал. Сварщики не заметили и запаяли его. Теперь вот распаивают. С минуты на минуту вытащат.

Ш и ш м а н. Все слышали, что среди нас есть идиот?

Г е н а. Нету здесь идиотов, Шишман!

Т о п у з о в. Ты кто такой, а?

Ш и ш м а н. Шишман, прототип из эпохи миграции. Получаю от народа пятьдесят левов пенсии и тем горжусь. А ты чем гордишься?

Т о п у з о в. Слушай, Шишманов!

Ш и ш м а н. Я не Шишманов, а просто Шишман. В чиновниках не ходил, поэтому можешь без фамилии.

Ш а б а н (Топузову). Врезать ему, а?

Т о п у з о в. А вы почему молчите, товарищи? Товарищ заведующая!

З а в е д у ю щ а я. Нехорошо, дядя Шишман!

Ш и ш м а н (швыряет свои визитные карточки Топузову в лицо). На, забирай свои дурацкие карточки!

Т о п у з о в. Это в благодарность? За все, что я для вас сделал?

Ш и ш м а н. У нас тут из-за тебя не дом престарелых, а сумасшедший дом стал!

Г е н а. Шишман, что ты мелешь, мать вашу за ногу!

Т о п у з о в. Товарищи! У него невроз… Среди нас идиотов нет…

Ш и ш м а н. А ты? Говори, кто ты на самом деле, самозванец!

Т о п у з о в. Я самозванец?! Я?!

Ш и ш м а н. Ты. Тебя разве кто-нибудь выбирал?

Т о п у з о в. Так, значит, я самозванец… Эх, товарищи, товарищи! Молчите… Как вам мало нужно, чтобы… (Вытирает слезы.) Хорошо… Я уйду… Я не жалею о том, что думал и трудился для вас… Прощайте! (Направляется к двери.)

А н о м а л и я (бросается за ним). Нет! Товарищ Топузов!

Г е н а. Мы его не отпустим!

З а в е д у ю щ а я. Не надо, товарищ Топузов, это недоразумение.

А с п а р у х. Не прогоняй его, Шишман. Несчастный ведь человек.

Т о п у з о в. Я не несчастный, я гордый! Пустите меня!

А н о м а л и я. Ни за что на свете!

Г е н а. Товарищ Топузов, я лично прошу вас! От своего имени!

А с п а р у х. Шишман, пусть останется! Грех это!

Т о п у з о в. Оставьте, товарищи! Либо я, либо он!

Ш и ш м а н. Ты!

Т о п у з о в. Прощайте!

З а в е д у ю щ а я. Товарищи, никто никуда не уедет! Это для меня катастрофа!

Ш и ш м а н. Товарищ заведующая, поимейте гордость!

З а в е д у ю щ а я. Гордость? Я заведующая, меня поставили руководить, вы от меня зависите… Мне так много дали в жизни, так что гордость у меня есть. Не уезжайте, товарищ Топузов! А то меня снимут как несправившуюся!

Входят  К ы н ч о  и маленький  С т а р и ч о к  с чемоданом в руке. Они поддерживают с двух сторон  Т р а к т о р о в а.

Ш а б а н. Кынчо распаяли!

Общее удивление, испуг, перешептывание.

К ы н ч о. Меня-то распаяли, а вот Тракторов… Спасибо деду, новенький он, только сейчас с автобуса, помог мне…

А с п а р у х. А что с Тракторовым?

Заведующая и Алоис бросаются к нему.

З а в е д у ю щ а я. Где ты его нашел?

К ы н ч о. Упал в нужнике.

З а в е д у ю щ а я (Тракторову). Что с тобой? Сердце?

Т р а к т о р о в. Не сердце! (С гордостью.) Я кровь отдал!

З а в е д у ю щ а я. Какую еще кровь?

Т р а к т о р о в. Донор я!

З а в е д у ю щ а я. Без разрешения? Кому ты ее отдал?

Т р а к т о р о в. В город ездил…

Ш и ш м а н. Кто тебя на это подбил?

Пауза.

Г е н а (показывает на Топузова). Он!

Т о п у з о в. Эх, Гена, хорошая из тебя вышла предательница!

Г е н а. Я не предательница! Просто проговорилась.

Т о п у з о в. Проговориться в неподходящий момент и есть предательство.

Пауза.

Ш и ш м а н. Говорил я вам, что тут есть идиот! Но скоро его не будет! (Бросается к стене, где висит кремневое ружье.)

Топузов, опередив его, вооружается косой.

Т о п у з о в. Назад!

Ш и ш м а н. Верни Тракторову эти триста граммов крови, не то я всю твою кровь выпущу!

Т о п у з о в. Слышите, товарищи? Из-за каких-то трехсот граммов крови! Что же вы молчите?

А н о м а л и я. Мы потрясены.

Все снимают с себя форменные халаты, швыряют на стол.

Т о п у з о в. Вы потрясены, а он, значит, герой. Так?

Ш и ш м а н. Ну за это уже мало убить! (Хватается за ружье.) Ты кого героем называешь? За что? За то, что я все это время улыбочки перед тобой строил? Шут я гороховый, а не герой!

Т о п у з о в. Из-за трехсот граммов крови! Подумаешь, жертвы… Хитренькие какие! Почему это вы жертвы? Потому что поверили мне? Да ведь я убедил вас! А если вы добрые и хорошие, почему дали себя убедить?

Ш и ш м а н. Сейчас я тебе отвечу! (Спускает курок.)

Выстрел. Но Топузов остается на ногах.

Т о п у з о в. Большое дело пулей не убьешь, Шишман. Оставь эту реликвию в уголке народного быта. Пулей принципы не пробьешь! А мой принцип такой: когда виселица построена, то, даже если на ней никто не висит, надо ее сохранить, иначе вопрос повиснет в воздухе. А висящий вопрос пострашнее висящего человека. И помни: наступит час расплаты! Мы рассчитаемся!

Ш и ш м а н. С кем это ты рассчитаться хочешь? С домом престарелых? Мы-то при чем?

А н о м а л и я. У нас ничего общего…

Т о п у з о в. Старость у нас общая.

Ш и ш м а н. И старость у нас тоже не общая. Я не старый. Это ты устарел.

Т о п у з о в. Кого же ты собираешься убить? Старого романтика. Ну хорошо… Я прошу прощения.

К ы н ч о. А нам не надо прощения. Нам месть нужна!

Т о п у з о в. Значит, и не прощаете и прощения не просите. Вам месть подавай! (Кынчо.) А если бы тебя не распаяли, как бы ты отомстил за себя? Если бы горячая вода понесла тебя по трубам, как торпеду, пока бы ты не застрял где-нибудь в радиаторе? Вот уж тогда бы ты прославился на весь мир — первый актер, погибший в радиаторе парового отопления. И я бы просто лопнул от зависти. Да? Ладно, давайте убивайте, ликвидируйте меня! Но сначала одно вам скажу: ликвидированный человек становится потом героем. Ликвидируйте меня, ликвидируйте!

А с п а р у х. Шишман, а ведь и вправду могут объявить героем… Может, лучше не рисковать?

Ш и ш м а н. Товарищи, я сбит с панталыку!

Алоис начинает слегка пританцовывать возле Топузова.

Т о п у з о в. Почему? Почему меня? Я ведь кожа да кости!

Г е н а. Что с вами, товарищ Топузов?

Т о п у з о в. Людоедка…

А н о м а л и я. Нет здесь никаких людоедок. Это Алоис.

Т о п у з о в. А зачем она танцует?

Т р а к т о р о в. Не танцует она, просто стоит тут, с нами.

К ы н ч о. Пришел срок призраку увидеть призраки.

Т о п у з о в. Товарищи, я такой же, как вы… Я люблю вас… Не верите? Как мне вас убедить, что я как вы? Чудо сотворить, что ли? Вот скажу, что сейчас будет землетрясение, и, если оно действительно будет, тогда поверите?

Дом неожиданно начинает трястись. Качается из стороны в сторону большой абажур. Слышен гул. Падают вещи. Кынчо рухнул на стул. Землетрясение.

А н о м а л и я. Землетрясение!

Г е н а. И вправду трясет, мать вашу за ногу!

К ы н ч о. Что происходит? Товарищи, что вы толкаетесь?

А с п а р у х. Землетрясение, Кынчо!

А н о м а л и я. Все на улицу! Это конец!

Все убегают. В доме остается один Топузов. Землетрясение прекращается. Входит  Ш а б а н.

Ш а б а н. Товарищ Топузов, а вы почему здесь? Ведь землетрясение!

Т о п у з о в. Никакого землетрясения не было, Шабан…

Ш а б а н. Было, товарищ Топузов. Я его на корте почувствовал.

Т о п у з о в. Тебе померещилось, Шабан… Не было. Землетрясения редко бывают. Померещилось, сынок, померещилось.

Все один за другим возвращаются. Смотрят на Топузова. Шабан — то на Топузова, то на остальных.

А н о м а л и я. Товарищ Топузов, а вы так здесь и оставались?

Т о п у з о в. А что?

В е л и ч к а. Да ведь землетрясение…

Т о п у з о в. Не было никакого землетрясения. Верно, Шабан?

Шабан неопределенно мотнул головой.

В е л и ч к а. Очень сильно трясло.

Т о п у з о в. Вам показалось. Потому что я сказал «землетрясение».

Г е н а. Я тоже считаю… Вроде бы не все качалось…

Т о п у з о в. Должно быть, порыв ветра.

Ш а б а н. Ага, это ветер… Был ветер, это точно…

Все снова облачаются в форменные халаты, обступают Топузова. Входит  З а в е д у ю щ а я.

З а в е д у ю щ а я. К нам гости!

Шабан включает магнитофон. Вое поворачиваются лицом к двери. Входит  Г е ч о.

Г е ч о. Отец!

Ш и ш м а н. Сынок!

Обнимаются. Входит  А л о и с.

Г е ч о. Сильно оно тут чувствовалось?

Ш и ш м а н. Что чувствовалось?

Г е ч о. Землетрясение. Автобус так тряхнуло!..

Ш и ш м а н. Не знаю, сынок. Было оно или не было, это уж как ты скажешь…

Г е ч о. Было, отец, но кончилось. Все мы целы и невредимы.

Ш и ш м а н. Целы и невредимы… А ты разве один? Больше никого в автобусе не было?

Г е ч о. Нет, я один. Как у вас тут с питанием?

Ш и ш м а н. Хорошо с питанием. Ты как?

Г е ч о. Я — хорошо… Значит, кормят хорошо?

Ш и ш м а н. Хорошо, хорошо… Знаешь, сынок, я так и думал: не может такого быть, чтобы мой Гечо не приехал. Внучек-то как?

Г е ч о. Хорошо. Значит, питание хорошее?

Ш и ш м а н. Хорошее.

Т о п у з о в. Дети! Дорогие наши дети! Добро пожаловать! Рассаживайтесь, занимайте места! Мы так рады вам. Вот сюда… Прошу… (Усаживает Гечо. Обращается к остальным, воображаемым гостям.) Садитесь, садитесь, стульев всем хватит…

К ы н ч о. Этот опять выкрутится!

По одну сторону сцены рассаживаются старики и старушки, по другую — Алоис, Заведующая, Шабан. Посередине, на почетном месте, — Гечо.

Т о п у з о в. Дорогие наши дети! Гордость наша и радость! Добро пожаловать! Давно ждали мы этой встречи, с неописуемым терпением и любовью — так же, как ждали ее вы. Живется нам хорошо. Нас тут кормят. У нас есть телевизор, теннисный корт, визитные карточки, уголок болгарского народного быта, все у нас есть. Мы живем прекрасно, дорогие дети! А вы как? Будьте тихими и послушными, не возражайте, думайте о своих детях, как мы думаем о вас. Вы — смысл нашей стариковской жизни. Ради вас переносили мы трудности, обиды и лишения, ради вас иногда казались непорядочными… (Гечо.) Вы должны гордиться своим отцом! Я многому от него научился! (Обнимает Шишмана.) Спасибо, Шишман, брат ты мой!

К ы н ч о. Этот всегда выкрутится!

А с п а р у х. Потрясающий тип!

Т о п у з о в. Как хорошо, правда, Шишман?

Ш и ш м а н. Правда, правда…

Т о п у з о в. А теперь, дорогие дети, начинаем в вашу честь концерт художественной самодеятельности. Сейчас бабушка Гена с помощью подражания птичьим голосам перенесет вас назад, в прекрасную пору детства. Это, дети мои, настоящее подражание, как в жизни!

Гена смущенно выходит вперед, начинает свой номер. Топузов приближается к ней, но вдруг, качнувшись, выпускает из рук палку.

А л о и с. Товарищ Топузов, что с вами?

Т о п у з о в. Не плачь, Алоис! Ты не людоедка! Человек превратил человека в пластмассовую ложечку, чтоб наспех поесть и второпях выкинуть! Расскажи об этом молодежи на острове Мадагаскар!

А н о м а л и я (подходит к Топузову). Вы не плачьте, товарищ Топузов! Смотрите, как все чудесно! (Заглядывает ему в глаза.)

Топузов хватается за сердце и падает.

Пауза.

В е л и ч к а. Аномалия убила его взглядом.

А н о м а л и я. Товарищи, я успокоить его хотела, утешить… Товарищи, клянусь вам, я просто хотела успокоить…

Ш и ш м а н. Конечно, Аномалия, конечно!

Алоис наклоняется над Топузовым.

Пауза.

А с п а р у х. Тихо-то как, Шишман…

Ш и ш м а н. Топузов угомонился.

К ы н ч о. Случилась все-таки скверность в нашей богадельне, Алоис Хуана Перес-и-Перальта!

Т р а к т о р о в. Как же мы теперь… без него-то?

А с п а р у х. Дом престарелых потерял смысл…

Г е н а. Это я виновата. Я предала его.

А н о м а л и я. Товарищи, что нам делать?

М а л е н ь к и й  с т а р и ч о к (Величке). У вас тут пуговички не хватает. Я сразу обратил внимание, как вошел. (Протягивает ей пуговицу.) Вот, пришейте!

Все отшатываются от него.

Я это совершенно бескорыстно.

В е л и ч к а. Как вас зовут?

М а л е н ь к и й  с т а р и ч о к. Стоичко… А фамилия — Топузов. Какая потрясающая тишина. У меня такое чувство, будто я второй раз родился. Покойной ночи!

А н о м а л и я (вздымая глаза к потолку). О боже!

А с п а р у х. Не смотри на пробки!

Свет гаснет. В темноте слышны голоса.

А н о м а л и я. Зажгите спичку!

Т р а к т о р о в. Нет у меня спичек.

А с п а р у х. На, держи!

Т р а к т о р о в. Где?

А с п а р у х. У меня в руке.

Т р а к т о р о в. А рука где?

А с п а р у х. Вот она!

Т р а к т о р о в. Не вижу! Чиркни спичкой, что ты коробок трясешь?

А с п а р у х. Держи!

Т р а к т о р о в. Держу.

Слышится чирканье спички о коробок.

А с п а р у х. Головка с другой стороны!

Т р а к т о р о в. Нет у нее головки.

К ы н ч о. Другую возьми.

Т р а к т о р о в (чиркает). И у другой нету!

А с п а р у х. Возьми третью.

Т р а к т о р о в. И третья такая же… И эта тоже…

А с п а р у х. Дай сюда спички!

Т р а к т о р о в. Кончились!

А н о м а л и я. Господи, я сойду с ума!

Т р а к т о р о в. Нашел! Готово!

Свет зажигается. Одновременно начинает звучать «Свадебный марш» Мендельсона. На переднем плане  А с п а р у х  и  В е л и ч к а  в длинной фате. Конец фаты держит  А л о и с. Все выстроены в две шеренги. Продолжает звучать музыка Мендельсона. Все выходят еще ближе к авансцене. Из глубины сцены выступает  Т р а к т о р о в  и произносит в честь «молодоженов» речь.

Т р а к т о р о в. Дорогие скорбящие!.. Ох, простите… Дорогие новобрачные! Товарищи! Смерти нет! Жизнь выше смерти! Вот, опять стали перегорать пробки — значит, жизнь снова возвращается. Жизнь тем и хороша, что она с перебоями… В эту торжественную минуту я хочу пожелать покойным… то есть, простите, новобрачным… Извините, товарищи! Всю жизнь произносил одни только надгробные речи — привычка, будь она неладна! Жизнь сильнее всего… Дорогой Аспарух! Сколько птичьих гнезд ты укрепил под карнизом… Может быть, в них никогда и не будут выводить птенцов. Но есть в этом что-то символическое… Ты свил гнездо для себя. В нем найдут приют две немолодые ласточки. Вы с Величкой не полетите в теплые страны, потому что крылья у вас не молодые. Но люди будут глядеть на вас, удивляться и говорить: «Ого!» А разве это мало, когда люди говорят: «Ого! Гляди-ка!» Потому что, когда женятся молодые, никто не говорит: «Гляди-ка!» Когда я раньше ночью на телеграфе выстукивал точки и тире, мне чудилось, что я посылаю сигналы в небо. Они взлетали над почтой, неслись в другие почтовые отделения, а вовсе не на небо. Но я глядел и думал: «Ты, Тракторов, не Тракторов сейчас, а Коперник». А когда думаешь так, не умираешь. Почем знать, может, Коперник в свое время смотрел на звезды и думал при этом: «Не Коперник ты сейчас, а Тракторов!» И поэтому Коперник жив и сегодня. Звезды — это глаза тех стариков, которых уже нет с нами. Вон те две звездочки, думалось мне, глаза моего покойного отца, рядом — глаза деда… А вот те — прадеда… дальше — прапрадеда… А еще дальше — пра-пра-прадеда… и так до миллиарда. Дорогой мой сын, говорил я своему сыну, гордись своим отцом, ведь он вычислил твой род по звездам, и когда-нибудь, когда меня не будет, на небе станет двумя звездочками больше… Миллиард и еще две звезды… Дорогие дети! Взглядывайте на небо и вспоминайте нас! Вы ведь будете нас вспоминать, верно? И придете к нам… Непременно придете, потому что мы — это будущее. Не молодые — нет! Ведь будущее молодости — старость. То есть мы! А ну, Гена, спой! Пой, пой! Начинай!

(Гена подражает птичьим голосам.)

Слышите? Видите? Из ее уст выпархивают птицы! Вот видели? Выпорхнул самец. Слышите, как хорохорится?.. А это самочка… Завлекает его. А вот и птенцы… Глупенькие… Через миллиард лет эти птицы долетят до неба и тоже превратятся в звезды. Надо только терпеливо смотреть ввысь.

Все смотрят ввысь.

Занавес.

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака.

2

Здесь и далее «Гамлет» цитируется в переводе М. Лозинского.

3

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

4

Герой популярных детективных романов болгарского писателя Андрея Гуляшки.

Content

«Красное и коричневое» и другие пьесы

О ДРАМАТУРГИИ ИВАНА РАДОЕВА

Красное и коричневое

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мир тесен

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Бензоколонка

Моцарт

Людоедка

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Примечания